Ирина Касаткина

Встретимся у Амура, или Поцелуй судьбы

Часть 1. Ступени юности

Глава 1. Рождение проблемы

Возмущенное чириканье и стук крошечных клювиков в оконное стекло выдернули Настю из сладких объятий Морфея. Она высунула нос из-под одеяла, и его кончик тут же закоченел: в комнате стоял собачий холод, батареи еле грели. Выбираться из теплой постели в этот ледник было просто преступлением перед собственной личностью. Но куда деваться – жизнь заставляла.

Настины внутренние часы показывали, что можно пока не торопиться: сегодня первого урока не будет, биологичка заболела. Поваляюсь еще немножко, решила девочка, птахи пусть подождут, не баре. Нет, как на улице плюс, так батареи жарят – не прикоснешься, а как мороз, так они еле теплые. Совести нет у этих коммунальщиков – за что им только «зряплату» дают.

Но настойчивый писк и стук в окно не прекращались. Проклиная мысленно все птичье племя, Настя стащила со спинки стула свитер. Натянув его под одеялом, подождала, пока свитер согреется, – и только тогда рискнула выбраться наружу. Градусник за окном показывал минус двадцать. Настя представила тщедушные птичьи тельца на лютом морозе, спасти которые могла только еда, и, устыдившись, заторопилась на кухню. Нащипав от батона полную горсть крошек, ловко высыпала их в форточку, – крошки аккуратно легли на прикрепленную снаружи дощечку. Обрадованные пернатые дружно накинулись на угощение.

Среди мелькающих головок Настя снова заметила яркую шапочку незнакомой птички, – худышка уже несколько дней подряд прилетала к окну в компании зобастых воробьев. Подсыпав еще крошек, Настя целую минуту любовалась ее желто-синим нарядом, – осмелевшие птахи не улетали, хотя Настин нос плотно прилип к оконному стеклу. Наверно, синица, думала девочка, – холодрыга загнала и их в город. Недавно сорока сидела на балконе, а сегодня опять эта пичуга. Кажется, они сало любят. Сала у нее не было, поэтому она мелко-мелко порезала кусочек любительской колбасы. Но пернатые от такого угощения обиженно отказались. Дружно вспорхнув, они расселись на ближней ветке и принялись по-птичьи браниться.

– Настасья, прекрати кормить птиц, они мне все окно загадили, – послышалась снизу.

– Алевтина Петровна, закройте окно, простудитесь! – весело крикнула Настя в форточку. – С утра ругаться вредно: весь день не задастся.

– Я те поговорю, поговорю! – обозлилась соседка. – Больно умная стала! Вот заставлю стекла отмывать от помета, тогда узнаешь!

– Да как он на ваши окна попадает, он же вниз падает, а не в бок, – парировала Настя, закрывая форточку. И сейчас же перс Федор принялся остервенело драть дверь, требуя свою порцию внимания.

– Что ж это такое! – возмутилась девочка. – Всех обслужи, – а когда собой заниматься? Сама поесть не успею.

– Пр-равильно! – промурчал Федор, торопливо лакая молоко. – Приручила – кор-рми!

– Лопай и помалкивай, а то больше ничего не получишь. – Настя почистила Федору сосиску, подошла к зеркалу и внимательно посмотрела на свое отражение. Отражение было так себе: не выспавшаяся физиономия и патлы дыбом.

Ох, и видик, огорчилась девочка, пытаясь расчесать непослушную шевелюру. Просто взрыв на макаронной фабрике. А чего это я нынче в миноре?

Она покопалась в себе и тотчас вспомнила: сегодня же министерская контрольная по физике. Памятуя о прошлогоднем провале девятиклассников на выпускных экзаменах, органы образования решили заранее подстраховаться, устроив проверку знаний перед новогодними каникулами. Мол, лучше пусть все лодыри получат пары в первом полугодии, чем краснеть летом. Может, хоть во втором за ум возьмутся.

– А чего, собственно, я нервничаю? – спросила себя Настя. – В задачах вроде соображаю – по четвертной отлично. Даже если напишу на четверку, Лизавета все равно пятак в полугодии поставит, – она меня любит. А хуже не напишу в любом случае – уж если я не решу, то кто из наших решит?

И чтобы окончательно успокоиться, она села в кресло, закрыла глаза и принялась внушать себе, что с контрольной справится, обязательно справится, не может быть, чтоб не справилась. Так она сидела и балдела, забыв о времени, пока прыгнувший на колени Федор не вернул ее к действительности. Бросив взгляд на часы, Настя пришла в ужас: до звонка оставалось двадцать минут. Какой уж тут завтрак! Торопливо одевшись, она схватила сумку с книгами и вылетела за порог. Уже спускаясь по лестнице, вспомнила, что забыла калькулятор. Считать в столбик – пиши пропало, и половины не успеешь решить. Пришлось возвращаться.

Вернулась, пути не будет, обреченно думала девочка, засовывая калькулятор в сумку. Ох, как есть охота, а некогда. И с урчащим животом понеслась на автобус, – ее престижная английская школа находилась за три остановки от дома.

Когда она, запыхавшись, влетела в класс, представители министерства были уже там. Они неодобрительно посмотрели на припозднившуюся ученицу, но ничего не сказали. Настя упала на свое место и сразу почуяла, как из портфеля соседа Митьки вкусно пахнет бутербродом с копченой колбасой.

– Дмитрий, дай кусочек, – попросила она, глотая слюнки. – Пока всех зверей накормила, сама поесть не успела.

– Поможешь решить, дам, – пообещал Митька.

– Нет, я сейчас хочу, у меня кишки марш играют. До перемены не доживу, помру. – И пригнувшись, принялась энергично жевать.

– Снегирева, нельзя без фокусов! – рассердилась учительница. – Сядь, как следует, и уймись! Мало того, что опоздала, так еще продолжаешь выделываться.

– Елизавета Карповна, я не выделываюсь, у меня ручка закатилась.

Едва не подавившись, Настя проглотила кусок бутерброда и выпрямилась. Оказывается, пока она насыщалась, ей на стол положили лист с заданием и бумагу для ответа. Вздохнув, девочка принялась читать условие первой задачи.

Эту решу, – довольно подумала она, – здесь всего два действия. Зря я так нервничала. Немного успокоившись, она стала читать другие задания. И сразу убедилась, что предчувствия ее почти никогда не обманывают, – в том смысле, что если хорошие иногда и не сбываются, то плохие исполняются всегда. Вчитываясь в условия остальных задач, Настя вдруг осознала, что не только не имеет представления, как к ним подступиться, но даже не понимает, о чем вообще речь.

«Маятник отклонили на некоторый угол и отпустили». Понятно: он станет колебаться. «Какая энергия в какую превращается?» А вот это непонятно. Что значит: какая энергия? А какая она бывает? И вообще, что такое энергия? О чем речь? Она знает, что человек энергичный успевает сделать больше, чем мямля. Но какое это имеет отношение к маятнику? Спросить Лизавету что ли? Настя подняла руку.

Подошедшая физичка долго вчитывалась в условие задачи, потом, вздохнула и развела руками. – Поймите, они не умеют решать задачи на превращения энергии при колебаниях, – обратилась она к комиссии. – Ведь в программе девятого класса этого нет, а в восьмом мы проскочили законы сохранения по верхам, без задач.

– Программа не перечень всех вопросов курса, – возразила представительница министерства. – Как вы могли объяснять этот материал, не рассмотрев превращения механической энергии? Это же основа основ теории колебаний.

– Но ведь даже в учебнике Перышкина об этом ни слова. Колебания идут сразу за законами Ньютона. Ни понятия механической работы, ни энергии там нет.

– Не может быть, – не поверила инспекторша. Но, перелистав протянутый учебник, убедилась в правоте учительницы. – Ну, допустим, здесь нет этого материала, – не сдавалась она. – Тогда сошлитесь на другие учебники, где подобные задания есть.

– Дети не обязаны иметь несколько учебников по одному предмету, – парировала Елизавета. – И вообще, наша школа с английским уклоном. Перышкин рекомендован Министерством образования. Вы тоже должны интересоваться содержанием учебников, прежде чем составлять свои задания.

Класс с интересом следил за их полемикой. Появилась слабая надежда, что контрольную отменят.

– Мы подбирали задачи, руководствуясь Программой, – упорно гнула свое инспекторша. – А там эта тема есть.

– Но мы решаем упражнения из учебника. К более сложным задачам я собиралась обратиться в будущем году.

– Вот поэтому ваши учащиеся и не справляются с простейшими заданиями, – что говорит о низком уровне их знаний. И ваш английский здесь не при чем. А насчет старших классов: там они к механическим колебаниям уже не вернутся, сразу начнут с электромагнитных. Когда же они научатся решать эти задачи? Вы подумайте: как ваши выпускники будут поступать в технические вузы, если вдруг надумают? Ведь не все пойдут в филологи. Вы обязаны дать им необходимый объем знаний, а не ссылаться на профиль вашей школы. – Продолжайте работать, – обратилась она к классу, – вас это не касается.

Еще как касается, сердито подумала Настя. Вы между собой договориться не можете, а нам пары да трояки получать. Погорела моя пятерка.

Она представила себе дневник с тройкой по физике, огорчение родителей – и от обиды чуть не заплакала. Ведь так старалась, вызубрила этого несчастного Перышкина едва ли не наизусть, – и на тебе.

– Настька, реши мне хоть одну, – толкнул ее Митька. – А то я ни фига не врубаюсь.

– Отстань, – огрызнулась Настя. – Без тебя тошно.

– Ага, как сожрать мой бутерброд, так не тошно, а как помочь товарищу, так «отстань». Тогда гони его обратно.

– Подождешь, он еще не переварился.

– Дура! – окончательно обиделся Митька и отодвинулся на край стола. – Можешь больше ничего не просить, фиг получишь.

Но Настя уже не слушала его. Быстро решив первую задачу, она принялась размышлять над остальными. Однако новые термины были так непонятны, что на ум ничего не приходило. Она долго вчитывалась в условия заданий, безуспешно пытаясь вспомнить подходящие формулы, пока у нее окончательно не разболелась голова. Все, погорела, обреченно решила девочка. Поняв, что надеяться больше не на что, она сдала работу и, сославшись на головную боль, попросила разрешения выйти. Ей разрешили.

Настя пошла в буфет, выпила стакан компота. Голова болела нестерпимо, и даже слегка поташнивало. Не хватает еще расклеиться в конце полугодия, тогда и другие предметы поплывут, уныло подумала она. Но сегодня определенно остальные уроки не высижу. И решительно направилась к врачу.

– Настюха, ты куда? – Вопль на весь коридор остановил Настю у лестницы на первый этаж. Ее догоняла Наташка Белоконева – верная подруга и соседка по лестничной клетке.

– К врачу хочу. Башка трещит нет сил.

– Что это с тобой? Ты такая бледная.

– Не знаю. Наверно из-за этой дурацкой контрольной расстроилась. Учила-учила, и все насмарку. Теперь поплыли мои пятаки. Еще чего доброго заставят Лизавету вкатать трояк в полугодие, – вот будет номер.

– Да не бери ты в голову! Нашла из-за чего расстраиваться. Весь класс ничего не решил, – одна ты, что ли. Ты хоть одну задачу сделала, а я вообще ни одной.

– Что, так и сдала пустой лист?

– Так и сдала. А что мне оставалось? Я в этих колебаниях ни бум-бум. Да ладно, всему классу пары не поставят. Директриса такой хай поднимет! Она ведь бывший депутат – в Законодательном сидела. Побоятся.

– Понимаешь, Натка, мне дико обидно. Они там между собой никак не договорятся, чему нас учить, а мы отдуваемся. Конечно, тебе что: у тебя и по алгебре трояк выходит, и по химии. А мне так хотелось закончить это полугодие на отлично.

– Не, не понимаю. Какая разница: отлично, не отлично? Может, боишься, что предки ругаться будут?

– Да при чем здесь предки? Понимаешь, хочу все пятерки. Хо-чу! Бзик у меня такой.

– Не, у тебя, определенно, не все дома. Так ты, значит, уходишь? Не будешь на алгебре?

– Наверно, не буду. Попробую отпроситься.

– Тогда хоть тетрадку оставь. У меня половина примеров не сошлись с ответом. У тебя все сошлись?

– Все. Бери, только не посей. И Митьке не давай, он на меня злой. Еще намалюет что-нибудь, как в прошлый раз.

Добрая врачиха даже температуру мерить не стала, только пощупала лоб и выписала справку, посоветовав хорошенько выспаться.

Со сложным чувством огорчения и облегчения Настя вышла из школы. На улице ледяной ветер сразу принялся сечь ей лицо снежным крошевом, заставив согнуться в три погибели и прикрыть нос рукавичкой. На северном полюсе живем, сердито подумала девочка, теперь это называется юг. В Москве и то теплее.

По дороге домой она старательно обходила неровные ледяные ухабы, подозрительно припорошенные снегом, но все же пару раз едва не растянулась. Дома тупо побродила по комнатам, потом, вспомнив, что утром не завтракала, налила тарелку супа. Но едва поднесла ложку ко рту, как ее снова затошнило. Кажется, заболеваю, испугалась Настя, надо срочно лечиться. Она включила обогреватель, раздавила таблетку седальгина, запила чашкой горячего чая и легла на диван, укрывшись с головой пледом. И сразу провалилась в сон.

Разбудил ее Федор. Прыгнув на подушку, он бесцеремонно улегся ей на голову. – Убери хвост с лица! – сердито потребовала девочка. Федор обиженно мазнул пушистым концом ей по губам, спрыгнул на пол и ушел за диван.

Настя прислушалась к себе. Голова уже не болела, но настроение оставалось препаршивым. И главное, непонятно, как жить дальше. Хоть бы папа быстрее пришел, уныло подумала она. И сейчас же услышала звук отворяемой двери.

– Котенок, ты почему не в школе? – Румяный с мороза отец быстро вошел в комнату и склонился над ней. – Что стряслось?

– Голова разболелась, и врачиха отпустила. А сейчас поспала, и вроде полегчало. Вы не голодные?

– Да, перекусить не мешало бы, а то у меня сегодня еще собрание, а у мамы ученики. Через час надо бежать.

– Тогда я обед разогрею, пока вы руки моете. Когда будет готово, позову.

– Давай дочка, поухаживай за нами, а то я что-то приустал. Подряд две лекции очень утомительно.

Настины родители работали в педагогическом университете – отец заведовал кафедрой физики, а мать преподавала английский. Настя обожала своих родителей, особенно отца. Он у них с мамой был кумиром. Настин отец и вправду был хорош собой: высокий сероглазый блондин, красивый, умный и слегка ироничный. Человеком он был добрым и покладистым, легко прощал студентам все их неуды и прогулы, за что они его дружно любили, – особенно, студентки, которые в этом девичьем вузе составляли большинство.

Настина мама представляла собой полную противоположность отцу, – как внешне, так и внутренне. Это была невысокая стройная армяночка, темноглазая и черноволосая, с ершистым и задиристым характером. Она могла поднять шум из-за пустяка, гоняла Настю за невымытую посуду и пыталась воспитывать кота. Но когда мать чересчур уж расходилась, отец сажал ее себе на колени и принимался поглаживать по спинке, приговаривая: – Все, все, Галчонок, успокойся. – И целовал за ушком. Тогда она моментально выпускала пар, переходя к бурным объятиям и поцелуям, во время которых Настя все пыталась подлезть им под руки, чтобы получить свою порцию нежности.

Внешне Настя не походила ни на одного из родителей, хотя отдельные их черты в ней угадывались. От отца она унаследовала славянский тип лица с круглым подбородком и прямым коротким носом, от матери – большие глаза, затененные густыми ресницами. Правда, их цвет был не темно-карий, как у мамы, и не серо-голубой, как у отца, – к голубоватому отцовскому добавилось немного маминого шоколадного, впрочем, недостаточного, чтобы его надежно затемнить, – из-за чего Настины глаза приобрели необычный сиреневатый оттенок. Волосы у нее были по-матерински густыми, но если у той они падали на плечи красивыми черными волнами, то у Насти требовали постоянного расчесывания и приглаживания – в противном случае норовили встать дыбом. И цвет их был не черным, как у мамы, и не светлым, как у папы, а темно-русым с отдельными золотистыми прядями. Серо-буро-малиновый, как говаривал отец.

Характер Насти являл собой пример единства и борьбы противоположностей. В ней сложным образом сочетались мягкость и доброта отца с упрямым и взрывным характером матери. Она могла долго и упорно добиваться своего, даже скандалить, если ей противоречили, – а добившись, вдруг резко меняла мнение, легко соглашаясь с противной стороной. Приступы непонятной ей самой хандры внезапно сменялись взрывами веселья, – и тогда она принималась беспричинно смеяться и кружить по комнате, обняв кого-нибудь из родителей или в их отсутствие спинку стула. Особенно это стало заметно к пятнадцати годам. Отец в ответ на подобные вывихи успокаивал мать – мол, чего ты хочешь, возраст у нее такой. Перерастет. Перемелется – мука будет.

Помимо любви к пятеркам Настя увлекалась приготовлением всяких вкусностей, из-за чего родитель в шутку убеждал дочь, что ей надо идти в пищевой институт или, в крайнем случае, в кулинарный техникум, – такой талант пропадает! С чем мать категорически не соглашалась, принимая его слова всерьез. – Отличнице и в кулинарный – это позор! – с пафосом восклицала она. – Только через мой труп!

Настя слушала эти разговоры, посмеиваясь. С будущей специальностью она еще не определилась. То ей хотелось на мехмат в университет, то в Политехнический, а то и о медицинском подумывала. Но в одном она была уверена: пойдет, куда захочет сама, и никто на свете ей не помешает. Захочет в кулинарный – пойдет в кулинарный, захочет в мед – пойдет в мед. Впереди еще два года школы – успеет определиться.

Накануне вечером Настя сварила любимый овощной суп с грибами и нажарила тоненьких-тоненьких блинчиков. Мясной фарш у нее уже был – осталось только завернуть его в блины и обжарить. Все это она проворно проделала, пока родители раздевались, мыли руки и обменивались нежностями.

– Готово! – подала она голос. – Наливать?

– Наливай! – скомандовал отец. – Мы с сокровищем вдвоем кушать Настин суп идем.

Держа супругу на руках, он зашел на кухню и ловко оседлал табуретку, умудрившись посадить мать себе на колени.

– Любовь! – одобрительно заметила Настя. – Не урони сокровище в суп.

– Никогда! – заверил отец, пододвигая к себе тарелку.

– Правда, Олег, пусти меня! – запротестовала мать, заметив, что тот собирается кормить ее с ложечки. – Опять насажаешь пятен себе и мне на брюки. Так почему ты не в школе? – обратилась она к дочери. – Что с твоей головой?

– Я сегодня на министерской контрольной поплыла, – хмуро ответила Настя.

– Как поплыла? У тебя же три дня назад кончилось.

– Да при чем здесь это! – рассердилась дочь. – Я полугодовую завалила. Из пяти задач решила только одну. Пара обеспечена, в лучшем случае трояк.

– Телевизор надо меньше смотреть по вечерам. Вечно он у тебя включен, вот голова и не отдыхает.

– Да при чем здесь телевизор? Дали задачи, которых мы в глаза не видели. Даже Лизавета возмутилась. Какие-то виды энергии – в Перышкине об этом ни слова.

– Тащи учебник, – распорядился отец. – Как можно давать такую контрольную? О чем они там думают – в министерстве?

Быстро перелистав книгу, он набрал номер приемной министерства образования.

– Владислав Савельевич на месте? Соедините меня с ним, пожалуйста.

– Кто спрашивает? – вежливо поинтересовалась секретарша.

– Скажите, Снегирев из педвуза.

– Привет, дружище! – услышал отец голос замминистра. – Какие проблемы?

– Влад, сегодня у моей Настасьи ваши проводили контрольную по физике. Дали задачи по материалу, о котором они слыхом не слыхали. Из пяти задач она только с одной справилась. А ведь ты ее знаешь, – она голову не поднимает от учебников.

– Ну и сколько ей поставить?

– Да при чем здесь оценка? Я вообще не понимаю, – как такое может быть? Что, ваши не знают школьной программы? Представляешь самочувствие ребят: никто в классе ничего не решил. Моя чуть не заболела от расстройства.

– Олег, ну что ты меня грузишь по пустякам! Ну, может, мои и напортачили. Но и учителя тоже хороши. Дали им волю, – одни одно преподают, другие другое, а Москва с нас спрашивает. Ладно, не будем мы нигде учитывать эти оценки, успокой дочку. Но сам сделай вывод, какие у нее будут знания, если оставишь ее доучиваться в английской.

– Так что, забирать ее оттуда? А куда?

– Советую в лицей при Политехе. С ее умом и тягой к точным наукам только туда – там эти предметы на высоте.

– А поступит она? Там же конкурс, говорят, бешеный.

– Ну, по физике ты и сам ее можешь подготовить. Программу я тебе достану, – они ее не скрывают. А по математике и русскому найми репетиторов. Могу помочь. На вступительных попытаюсь ее подстраховать, но гарантию не даю. Там с этим делом строго.

– А потянет она, если поступит?

– Потянет, девка у тебя умная. Помнишь, как она меня срезала: «Что будет, дядя Владик, с автомобилем, если сила тяги двигателя станет равна силе сопротивления?». – «Остановится, – говорю. – А что еще может быть?» – «А вот и нет! – отвечает. – Будет двигаться с прежней скоростью. Законов Ньютона не знаете, дядя Владик». – Во дала!

– Ладно, ты программы достань, а с преподавателями я сам разберусь. Спасибо за совет – я твой должник.

– Пустяки, чего там. Ну, бывай. Достану – позвоню.

– Значит так, котенок. – Голос отца посерьезнел. – Влад предлагает забрать тебя после девятого из вашей школы. Советует поступать в лицей при Политехническом институте. Очень серьезное учебное заведение – нагрузки там ой-е-ей! Но и знания у тебя будут не в пример нынешним. Как на это смотришь?

– Ой, мне жалко английский бросать. Забуду быстро, – там же его, наверно, мало дают. Выходит, учила-учила – и все напрасно?

– Ну почему напрасно? Английским ты и сама можешь заниматься. Английский не проблема, нужно будет – выучишь. А вот точные науки – это действительно проблема, в вашей школе ты с ними пролетишь. Самостоятельно тебе их не поднять.

– Ладно, я подумаю.

– Только недолго думай. Влад обещал скоро достать программу к их экзаменам. И сразу надо начинать готовиться, времени у тебя не так много. Там вступительные в июне – остается только пять месяцев, чтобы заткнуть все дыры в твоих знаниях.

– Но ведь с математикой у меня вроде неплохо, одни пятерки в этой четверти.

– Кто теперь знает: плохо или неплохо. Может, ваши пятерки на самом деле трояки по их меркам.

– Ну, ты и скажешь – трояки. Что я, совсем ничего не знаю? Не такая уж я тупая.

– Ты-то не тупая, да база у тебя слабовата. Ладно, не будем гадать. Получим программы, разберемся.

Пообедав, родители заторопились на работу. После их ухода Настя собралась мыть посуду, но у нее почему-то все стало валиться из рук. Тогда она села на табурет и задумалось. Настя представила, что больше не будет ходить в свою ласковую школу, где училась с первого класса, – и школа вдруг показалась ей такой милой и такой брошенной, будто она собралась предать хорошего человека, которому многим обязана. Даже соседа Митьку стало жалко, – как он будет без нее? Никто не подскажет, не выручит в трудную минуту. И бутерброд его она слопала задаром. А может, ну их – эти точные науки? Ну не будет она знать физику с математикой – и без них можно прожить. Можно на филфак пойти или на тот же иностранный.

Так она долго сидела, убеждая себя, что не стоит расстраиваться, что все можно оставить, как есть, и никакого лицея ей не надо, – как вдруг поняла: выбор сделан и нечего себя обманывать. С детством пора расставаться, а впереди у нее трудный и не очень ясный путь. Но она пойдет по этому пути, потому что так надо, – в противном случае будет жалеть всю жизнь, что смалодушничала. А, поняв, сразу успокоилась и стала строить планы на ближайшее будущее.

С драмкружком придется завязать, – решила она – и телик убавить. Вечерние гульки и посиделки у Натки свести к минимуму. Что еще? Все детективы побоку, читать только необходимое. И заниматься, заниматься, заниматься.

– Ну, надумала? – спросил вечером отец. – Что решила?

– Буду поступать в лицей.

– Ты в школе особенно не распространяйся, – посоветовала мать, – а то вдруг пролетишь, потом позору не оберешься.

– Я поступлю.

– Ну, ты не будь так уверена, – там знаешь какой конкурс! Пролететь можно только так.

– Я поступлю!

– Значит, надо с завтрашнего дня садиться за учебники как следует. Схожу сам в Министерство за программами, – решил отец, – а то Влад будет тянуть резину, пока времени не останется. И надо бы тебе репетиторов нанять.

– Не надо мне никаких репетиторов. Принеси программы, и все. Сама буду заниматься, не маленькая. Лучше узнай, по каким учебникам там учатся и где их можно достать.

– А не много ты на себя берешь? Репетитор тебе даст знания, которые ты сама можешь не получить, – просто не догадаешься, что надо знать, а что не надо. И проверить себя самой очень сложно – ты же не знаешь, о чем тебя могут спросить. А репетитор, особенно оттуда, знает.

– А вы представляете, во что он вам обойдется? Особенно оттуда. У нас в классе Таня Юдина занимается с репетитором по химии – в медицинский колледж готовится. Так она говорит: за каждое занятие три сотни вынь да положь.

– Ну, это не твоя проблема.

– Нет моя! Ты себе новый костюм никак не купишь – заведующий кафедрой, называется! Ходишь на свои заседания в старом свитере, как бомж. Нет, пап, давай я сама буду готовиться, а перед экзаменами попроси кого-нибудь меня проверить, – это тебе дешевле обойдется. И потом, разве мой отец не физик? Сам меня будешь проверять – ты же у себя на вступительных председатель комиссии.

– Ладно, убедила. Буду тебя проверять по кускам. Как пройдешь тему, скажешь. А ваши сегодняшние оценки ни на что влиять не будут, – Влад обещал. Просто попугали вас, чтоб за ум взялись, и все.

Вечером заявилась Наташка.

– Насть, я сегодня четвертак по алгебре отхватила, – спасибо твоей тетрадке. Только успела передрать, как меня вызвали к доске и именно на этот пример. Представляешь, как повезло. Я почти все решила, только в конце немножко запуталась. А так Светлана могла бы и пятак поставить. Но мне и четверки хватит, может, теперь в полугодии на один трояк будет меньше.

– Так еще полугодовая контрольная впереди.

– А ты пересядь ко мне, – может, чем поможешь или дашь содрать. Мне теперь так неохота трояк по алгебре иметь, – твое влияние!

– Так ты же с Новиковым сидишь. Он сам ни за что от тебя не отсядет – жить без тебя не может. Знаешь, какой скандал закатит.

– Да ну его, надоел. Давай на последнюю парту сядем, она сейчас свободна. Парфенов заболел.

– Ага, заболел, как же! Просто не рискнул идти на министерскую. А завтра явится и погонит нас.

– Не погонит, я с ним договорюсь. Давай?

– Ладно, я все равно с Митькой поругалась. Но ты, если хочешь получше оценки, берись и за домашние задания. Я тебе сто раз предлагала: давай вместе уроки делать. Уже давно училась бы нормально.

– Да не доходило до меня как-то. Лень было. А сегодня… после этой контрольной, знаешь, даже страшно стало. Надо же куда-то после школы поступать, а у меня в голове ноль без палочки.

– Слава богу, дошло! Как Никита терпит твои пары да трояки, не представляю.

Никита был Наташкиным братом – старше ее на два года. Он оканчивал в этом году лицей при Политехническом институте – тот самый, куда собралась Настя. Причем оканчивал весьма успешно: шел на медаль. Никита был умным и собранным юношей, всегда знавшим, чего хочет от жизни. С раннего детства он осознанно ставил перед собой цель и сосредоточенно шел к ней, не размениваясь на мелочи. Сейчас перед ним стояла задача поступить в Политех на самый престижный факультет приборостроения и информатики. Но поскольку конкурс там превышал все мыслимые пределы, Никита поставил перед собой ближнюю цель: получить медаль, чтобы сдавать только один экзамен, – и можно было не сомневаться, что он ее получит. Наташкины родители очень гордились своим, таким сознательным, сыном, из-за чего их еще больше огорчала Наташкина безалаберность.

Никита пытался воспитывать несознательную младшую сестренку, но это у него получалось плохо. Когда дело доходило до подзатыльника, поскольку остальные воспитательные меры были исчерпаны, а за уроки сестра так и не садилась, Наташка пускала в ход свое главное оружие: умение подлизаться. Им она владела в совершенстве и могла обезоружить любое лицо мужского пола. Наташка строила глазки, вешалась брату на шею и принималась нежно мурлыкать: «Никитусик-лапусик, любименький мой братик! Ну не надо, не сердись!». И у Никиты просто рука не поднималась на это небесное создание с ясными глазками и золотистыми завитками на висках. Чистый ангел – если не заглядывать в ее тетрадки.

– У Никиты нет оружия против моих чар, – гордо ответила Наташка. – Не будь он моим братцем, я б его соблазнила – только так. Но поскольку родственников не соблазняют, поручаю это тебе.

– Мне теперь не до этого, – вздохнула Настя.

– Это почему?

– Понимаешь, Натка, я приняла решение: поступаю после девятого в лицей при Политехе.

– Вот это номер! – Наташка от возмущения даже побледнела. – А как же я? Что я без тебя буду делать? И потом, стоило столько лет зубрить английский, чтобы разом все бросить?

– С английским мама будет помогать. А насчет тебя – будешь заниматься, сама справишься. А не будешь, так и я не помогу. В общем, я поняла: мое призвание точные науки, без них я отупею. Иду в лицей, решено.

– Не-ет! – закричала подруга. – Я не согласна! Я не хочу без тебя оставаться в этом дурацком классе! Так, хоть на тебя глядя, я что-то учила, а тогда вообще перестану. Настюха, не уходи. Подруга ты мне или нет?

– Нет, Наташа, не уговаривай. И родители мои так же считают. В нашей школе хорошо учиться малышне, а в старших классах стоит оставаться только гуманитариям.

– Тогда и я с тобой.

– Но ты же там не потянешь. Там знаешь сколько одной только математики! Ты же ее не любишь.

– А мне по барабану что английский, что математика. Я хочу с тобой, и все! Настя, не бросай меня. И Никита там учился – будет помогать. Кстати, все его тетрадки за десятый класс целы, – он же знаешь, какой аккуратист. А как он рад будет, что ты туда же идешь. Может, и я, глядя на тебя, за ум возьмусь.

– Ну, смотри, потом не ной. С завтрашнего дня садимся за математику и физику. И диктант – через день. Кстати, надо Никиту расспросить, как он вступительные сдавал.

– Конечно, спросим. Скажу тебе по секрету: по-моему, он к тебе неравнодушен.

– С чего ты взяла? Никита – ко мне? Бред! Мы же с ним сто лет знаем друг друга. Он вообще во мне ничего не видит, кроме того, что я твоя подруга. Я для него среднего рода.

– Видит-видит! Еще как видит! Последнее время, когда о тебе разговор заходит, так он сразу такой тихий делается. Глазки опустит и примолкнет, – а это верный признак, что дело нечисто, уж мне ли не знать своего братца.

– Натка, не сочиняй! Ладно, ступай к себе, а то я уже спать хочу. И хорошо подумай насчет лицея, чтобы потом не идти на попятную. Спокойной ночи!

Глава 2. Встреча у подъезда

Как Настя и предполагала, прогульщик Парфенов, обнаружив, что его любимая задняя парта занята Снегиревой и Белоконевой, начал было качать права. Но подлиза Наташка таким умильным голоском попросила его: – Костенька, ну будь человеком, дай нам с подругой здесь посидеть, у нас личные проблемы. Ты же мужчина, должен понимать. – И так ласково погладила по крутому плечу, что Парфенов тут же растаял. Неизвестно, что он себе вообразил, но, только пробасив «ладно, сидите, чего уж там», забрал свою сумку и перебрался к Сереже Новикову. Чем поверг того в глубокое изумление, быстро перешедшее в бурное негодование. Но поскольку, кроме негодования, хилый Новиков противопоставить накачанному Парфенову ничего не мог, то так же быстро увял и только весь урок крутил головой, обиженно поглядывая на Наташку.

– Снегирева, а чего это ты на «камчатку» перебралась? – поинтересовалась математичка Светлана Михайловна. – Решила с алгеброй завязать? На тех широтах ты многого не достигнешь.

«Ей овладело беспокойство, охота к перемене мест», – злобно продекламировал очкарик Митька, оставшийся в одиночестве. Нет, такой подлости от человека, которого постоянно подкармливал, он не ожидал. О, женщина, имя тебе – вероломство!

– От перемены мест слагаемых сумма не изменяется, – миролюбиво отозвалась Настя. – Просто Наташа попросила посидеть с ней: ей хочется подтянуть математику. Чтобы я в трудную минуту помогала. Все будет в порядке, Светлана Михайловна, мы не будем болтать. Только по делу.

– Ну-ну поживем, увидим, – с сомнением протянула учительница.

– Как там наши контрольные? – поинтересовался класс.

– С математикой более-менее, а вот с физикой позор один.

– Но мы же такие задачи не решали! – возмутилась Настя. – Сама Елизавета Карповна сказала.

– Да, что было, то было, – подтвердила математичка. – Комиссия тоже получила внушение. Но и вы сильно не радуйтесь, – кое-что должны были решить. Но ведь не решили! И у Елизаветы Карповны из-за вас теперь неприятности.

Класс притих. Лизавету они любили. Она была незлобива и всегда могла понять человека: отпустить с урока, когда очень надо, или не поставить пару даже отъявленному лодырю, если у того были проблемы с родителями. И вот теперь из-за их лени хороший человек должен страдать.

– Мы подтянемся, честное слово! – пообещали девочки. – Вот увидите, Светлана Михайловна, мы теперь возьмемся за физику. Просто нам столько задают по английскому – больше ни на что времени не остается. Скажите Елизавете Карповне, что мы исправимся. Мы очень за нее переживаем, да, ребята?

Мужская часть класса согласно поддакнула.

– Ну, будем надеяться, – вздохнула учительница. – Но вы не забывайте: английский английским, а к выпускному по математике надо готовиться всерьез. Экзамен этот обязательный для всех, а кто не сдаст, может и справочку получить вместо аттестата за девятый класс. Никого не хочу пугать, но такая вероятность существует.

Учительница, конечно, сгущала краски. Сама она прекрасно понимала, что такое в их школе никогда не случится: директриса не допустит. Все получат свои аттестаты, иначе и быть не может. Но пусть лентяи поволнуются, может, хоть от страха за ум возьмутся. И для острастки она вызвала к доске Парфенова. Класс погрузился в решение очередного уравнения.

Какое все-таки у Светланы ангельское терпение, думала Настя, наблюдая за страданиями Кости Парфенова, заблудившегося в вычитании дробей. Нет, мне в учителя нельзя: я бы его точно убила. Боже, да он не знает таблицы умножения!

– Парфенов, сколько будет семью восемь? – ласково спросила учительница.

– Сорок восемь, – почесал в затылке Костя. – Ой, нет! Пятьдесят восемь.

Класс грохнул.

– Чего вы ржете? – обиделся Парфенов. – Ну, забыл человек. Нет бы подсказать. Сильно умные, да? Митяй, еще раз хихикнешь, в лоб дам.

– Парфенов, не забывайся! – прикрикнула математичка. – Не знать таблицу умножения в девятом классе – позор! Докатился!

– Да на фиг она нужна, есть же калькулятор. Ну, тупой я, тупой, – неужели вы до сих пор этого не поняли, Светлана Михална? Можно я сяду?

– Садись. Что после девятого думаешь делать?

– А, не знаю! Пусть батя думает, – это его забота. Да вы не волнуйтесь, я в десятый не пойду. Надоела мне учеба до чертиков.

– Кто же добьет это несчастное уравнение? – обратилась учительница к классу. – Снегирева, не выручишь?

– Не, не хочу, – отказалась Настя. – Я лучше подруге буду объяснять, а то она тоже напутала: списывала с доски.

– Придется самой, – обреченно вздохнула учительница и встала.

– Ты будешь думать? – сердито прошептала Настя, глядя, как Наташка торопливо зачеркивает написанное. – А еще в лицей собралась! Как можно такой бред списывать?

– Что же ты раньше молчала? Сама решаешь, а меня бросила. А если я не знаю как дальше.

– Спросить не могла? Ладно, смотри.

И Настя шепотом принялась объяснять подруге решение. Но Наташку хватило ненадолго. Вскоре Настя заметила, что та ее не слушает, а только делает вид: глаза Наташки мечтательно затуманились, а физиономия приняла отрешенное выражение.

– Наталья! – толкнула Настя подругу. – Ты где витаешь? Спустись на землю.

– Настя, ну почему ты такая правильная? Неужели тебе не надоело? – тихонько заныла лентяйка Наташка. – Ну не люблю я эти уравнения, хоть убей!

– А тебе их не надо любить, ты же замуж за них не собираешься. Их надо не любить, а решать. Или решай, или о лицее забудь.

– Ладно, не злись. На новогоднюю дискотеку что наденешь?

– Не знаю. Не думала еще. Не морочь голову, решай, говорю! После уроков Настя задержалась в школьной библиотеке, – надо было сдать книги, которые питавшая к ней слабость библиотекарша выдала ей на дом из читального зала, правда, только на один день. Наташка не стала ее дожидаться, – куда-то унеслась. Когда Настя вышла во двор, из их класса там уже никого не было, – только мальчишки расстреливали снежками девочек, выходивших из школьного здания.

– Настюха два уха! – радостно заорал Витька Семенов из седьмого «А», запуская в нее снежком. Он почему-то вечно цеплялся к Насте, стоило ей появиться в его поле зрения. Вот и сейчас удачно пущенный снежок попал ей за воротник, – пришлось расстегивать пальто и вытряхивать снег, пока не растаял.

– А у тебя их что, три? – огрызнулась Настя. – Делать нечего, что ли? Чего пристаешь?

– Да он к тебе неравнодушен, неужели не ясно? – Выскочившая из дверей Наташка насмешливо посмотрела на Витьку.

– Ду-ура! – заорал Витька и покраснел, как морковка. – Две дуры!

– Точно, неравнодушен! – загоготала Наташка. – Ишь, уши загорелись!

– Ладно, Наталья, не смущай ребенка, – миролюбиво отозвалась Настя, отряхиваясь. – Он еще малый для этих дел.

– Сама ты! Да пошли вы! – Витька швырнул снежок в забор и, круто повернувшись, побрел прочь.

– Похоже, я угадала, – подмигнула подруга. – Ну и как он тебе?

– Я не занимаюсь совращением малолетних. И вообще, ты способна о чем-нибудь думать, кроме мальчишек?

– А о чем думать: об уроках, что ли? Вот еще!

– Да хотя бы и об уроках. Ты придешь ко мне сегодня? Я хочу начать с физики – папа нужные учебники достал. Для физматшкол – с углубленным изучением.

– Насть, давай после каникул начнем, а? Куча времени впереди – ну куда спешить? Неужели не жалко новогодние праздники отравить физикой?

– Нет, Наташа, ты как хочешь, а я с сегодняшнего дня начинаю готовиться.

– Ладно, тогда и я с тобой. Только давай у меня. И Никита в случае чего поможет, он же все это учил. Кстати, он должен быть дома: говорил, что у них кто-то из учителей заболел и их отпустят пораньше.

– У тебя так у тебя – мне без разницы. Только без трепотни, хорошо?

– Хорошо-хорошо! Как пообедаешь, приходи. Я в магазин за молоком. Пока! – И она убежала.

Зайдя во двор, Настя увидела возле своего подъезда пацана с рогаткой, – тот целился в птиц, порхавших у ее кормушки. – Ты что, гад, делаешь? – бросилась к нему девочка. Но было поздно: к ее ногам упал желто-синий комочек, еще недавно бывший прелестной птичкой, которой она так любовалась сегодняшним утром.

– Гад, ты же ее убил, убил! – Вырвав у маленького негодника рогатку, девочка разломала на ее мелкие кусочки, затем наклонилась и бережно подняла птичку. Глазки у той были прикрыты голубоватой пленочкой, но птичка еще дышала.

– Отдай, она моя! Я за ней все утро гонялся, – заревел пацан, размазывая сопли по щекам.

– Я тебе отдам! А ну, пошел с нашего двора! Еще раз увижу, уши оборву! – пообещала Настя.

– Сама получишь! – ревел тот, отбежав на всякий случай подальше. – Я братану скажу, он из тебя мартышку сделает! Отдай лучше!

– Кто тут маленьких обижает? – Насмешливый голос заставил Настю обернуться. Позади нее стоял незнакомый высокий парень и с интересом разглядывал ее.

– Забери у нее! – заныл пацан. – Это я подстрелил, а она не отдает. Скажи ей!

– Кажется, еще живая. – Почему-то почувствовав доверие к незнакомцу, Настя показала ему птичку. – Может, очухается?

– Живая, – подтвердил парень. – А ты зачем птиц бьешь? – неодобрительно обернулся он к мальчишке. – Они тоже жить хотят. А если тебя камнем по башке?

Поняв, что поддержки не дождаться, тот, тихо матерясь, побрел прочь.

– Вы в этом подъезде живете? – спросил парень.

– В этом, – кивнула Настя, – а вы к кому?

– Да здесь мой одноклассник обитает, – обещал тетрадку дать. Меня в их класс недавно перевели. Никита Белоконев – может, знаете такого?

– Конечно! – почему-то обрадовалась Настя, – это мой сосед. Мы на одной лестничной клетке живем. Пойдемте, покажу. Только вот не знаю, что с птичкой делать. У меня кот персидский, он ее сразу придушит.

Будто услышав ее слова, та вдруг открыла глазки, пискнула и вспорхнула с Настиной перчатки. Задрав голову, девочка увидела, как пичуга взлетела на ветку, затем перепорхнула на соседнее дерево и скрылась из виду.

– Вот и сняла она с вас заботу, – засмеялся юноша. – Вероятно, он ее только оглушил. Н у, показывайте. Заодно, может, познакомимся? Меня Вадимом зовут. А вас?

– Настя, – представилась девочка и почему-то смутилась. Впервые в жизни она почувствовала недовольство своим именем. Рядом с таким высокоинтеллигентным именем «Вадим» ее собственное показалось ей слишком простецким. Вадим – как красиво звучит! И как подходит к его хозяину с умным тонким лицом и яркими карими, такими внимательными глазами. А она просто Настя. Настя – здрассьте! Родители тоже – не могли ничего покрасивее придумать.

– Замечательное имя! – искренне восхитился молодой человек. – Настоящее русское. Анастасия – царская дочь!

– Вам, правда, нравится? – У Насти отлегло от сердца. Значит, можно жить и с ее именем. Нет, какой он умный! Сразу видно, что лицеист – не то, что некоторые дундуки-старшеклассники из ее школы. Насте не раз приходилось слышать их разговоры между собой в раздевалке. Сплошные междометия вперемежку с матом – и никаких умных мыслей.

– Никита здесь живет, – показала она на дверь Белоконевых. – Звоните, он дома.

– Вадим! – обрадовался Никита. – Заходи! Настенька, познакомься, это мой новый друг. Может, тоже зайдешь, чайку попьем.

– Спасибо, мы уже познакомились. Я попозже приду. Мы с Наташей будем сегодня у вас заниматься: решили в ваш лицей поступать после девятого. Как думаешь, поступим?

– Ты без сомнения, а вот Наталья – под большим вопросом. Если только очень постарается.

– Дашь нам свои тетрадки?

– Конечно, хоть все. Ну, ты меня обрадовала. Жаль, что вместе учиться не придется: вы поступаете, а мы оканчиваем. Приходи, только поскорее.

Друг Никиты, улыбаясь, слушал их разговор. Но даже его молчание показалось Насте умным и многозначительным. Только уж очень внимательный взгляд юноши почему-то окончательно смутил ее. Чувствуя себя не в своей тарелке, Настя быстро попрощалась и скрылась за дверью. Не успела она переодеться, как залился звонок. Он дребезжал непрерывно, пока Настя натягивала свитер и шла к двери. Заглянув в глазок, она обнаружила за дверью Наташку.

– Настюха, там у Никиты та-акой парень! – Глаза Наташки азартно горели. – Полный отпад! Пойдем, познакомлю. Только не вздумай его кадрить, – он мой.

– Да я его уже видела, – успокоила ее Настя. – Я ж его к вам привела, он спрашивал, где Никита живет. Классный парень! Но ты не очень влюбляйся, не то тебе в голову ничего лезть не будет. Давай сначала поступим.

– Ага, мы поступим, а он станет студентом. Там его быстро студентки захапают. Нет, надо его сейчас брать в оборот.

– Наталья, немедленно прекрати! – возмутилась Настя. – Что значит, в оборот?

– Ну… глазки ему строить, говорить намеками. Чтоб свиданку назначил. И все такое.

– Ты вот что. Раз так, то мотай к себе и не пудри мне мозги. Уроков полно – надо поесть и заниматься. Все, катись!

Наташка от возмущения потеряла дар речи. Но ногу в щель успела просунуть, знала, что подруга не решится прищемить ее дверью.

– Да я пошутила! – завопила она. – Пойдем к нам, я тебя покормлю. Мамахен такой плов наварила, – тарелку проглотишь. Ну, Настюха, ну не упрямься. Я ж без тебя ничего не решу, ты же знаешь.

И Настя сдалась.

На кухне у Наташки хозяйничали два друга, поджидая девчат. Добрый Никита поставил перед Настей полную тарелку янтарного плова, и у нее сразу потекли слюнки. Она и не заметила, как тарелка опустела. Запив плов компотом, Настя поволокла подругу заниматься. Та немного поупиралась, вожделенно поглядывая на дверь, за которой слышались голоса ребят, – но Настиной настойчивости ничего противопоставить не смогла. Вздохнув, она села за стол и раскрыла учебник. Процесс, наконец, пошел.

– Сначала сделаем, что на завтра, а потом начнем повторять физику, – распорядилась Настя. – Папа обещал достать программу лицея, а пока ее нет, начнем с самого начала, с седьмого класса.

– А может, лучше с того, что сейчас проходим? – робко спросила Наташка. – А то вдвое больше учить. Ведь этот материал тоже, наверно, входит в их программу. Давай лучше учить наперед – еще не пройденное. По учебнику. Что мы сами не разберемся, что ли? А будет непонятно, Никиту спросим. Или отца твоего. Зато на уроках Лизавета только рот откроет, а мы уже все знаем.

– А что, это мысль! – сразу согласилась Настя. – Пройдем все до конца, а потом повторять станем. И программа тогда уже у нас будет – будем знать, что надо, а что не надо. Молодец, Наталья, почаще бы тебе такие умные мысли в голову приходили.

За решением задач они не заметили, как голоса ребят стихли. Выглянув из комнаты, Наташка обнаружила, что в квартире пусто, – друзья ушли на консультацию.

– Ну вот, смылись! – расстроилась она. – Когда я его теперь увижу? А все из-за тебя – заниматься, заниматься! Такой парень – сон! Я, может, о нем всю жизнь мечтала.

– А о Димке Рокотове кто мечтал? Помнишь, как ты в прошлом году за ним бегала, пока он тебя на эту дуру Иноземцеву не сменял? А о Котьке Крылове? А кто по Оленину из пятьдесят второй сох – я что ли? Ты вспомни, вспомни! Ах, Нинка Абрамова вчера видела Сашу Оленина на Броде! И неслась посмотреть на Нинку, которая видела красавчика Оленина, когда тот со своей цацей по Броду шатался. Забыла?

– Ну что поделать, если я такая влюбчивая? Понимаешь, мне без ребят жить неинтересно. Как вообще можно не обращать на них внимания, не представляю. Вот скажи: как тебе это удается?

– А чего на них обращать внимание? – они же все идиоты! Или тупые, или вообще… будто недавно с дерева слезли. Ты посмотри в школе на их туалет. Он всегда настежь – оттуда такая вонища! Дома, небось, дверь закрывают, а здесь не считают нужным. И как только не совестно!

– Ну почему все? Большинство, конечно, дикари, но ведь не все. Неужели Никита идиот? Или Вадим? Скажи, тебе хоть капельку мой братец нравится? Ну, хоть чуточку?

– Натка, да ты что? Это же твой брат! Я ж его с горшкового возраста знаю. Помнишь, как твоя мама его посылала, чтоб нас домой загнал. Как он нас брал под мышки и волок. Влюбиться в Никиту – это почти кровосмешение. Нет, я на такое не способна.

– Похоже, ты вообще не способна – ни в кого. Тебе скоро шестнадцать, а ты еще ни разу не влюблялась. Ледышка ты – вот кто! Поэтому тебе меня не понять.

– Не знаю, может, ты и права. Честно: я не представляю, что ты в них находишь? О чем можно два часа болтать с тем же Крыловым? Он же дуб дубом! Типичный двоечник.

– Ну и что, что двоечник? Если парень нравится, можно вообще ни о чем не говорить. Просто так ходить рядом, и то, знаешь, какой кайф! А когда он целует! Это вообще полный улет.

– Смотри, доцелуешься – потом плакать будешь. Эй, Наташка, ты еще… не того? Или уже… того?

– Да ты что! Я девушка честная. Только после свадьбы. Да и тогда… – Наташка понизила голос и покраснела, – я себе не представляю, как можно… при чужом парне… трусы снять. Нет, я ни за что не смогу. Только под пистолетом. А ты представляешь?

– Я никогда! – подумав, твердо сказала Настя. – Тут же сбегу, как только он ко мне полезет. Или по морде дам. Хотя, с другой стороны – ведь что-то же в этом есть? Раз люди это делают. Только я не представляю, как они потом друг другу в глаза смотрят? Я бы сквозь землю провалилась. Ой, Наташка, какие мы идиотки! Послушал бы кто о чем болтаем. Сразу решил бы: у девок крыша поехала.

– Мы же только разговариваем. А другие – делают. Я как подумаю: иначе бы людей вообще не было. Ужас! Нет, если бы я была Богом, люди размножались бы, как растения: сначала цветы, потом плоды, а в них детки. И красиво, и… не стыдно.

– Ладно, хватит чушь пороть. Повторим формулы, что сегодня выписали, а потом будем друг друга проверять. Ты меня по ним гонять будешь, а я тебя. И так каждый день.

Вечером, ознакомившись программой к вступительным экзаменам, Настя еще более утвердилась в решении учить с опережением. Вопросы в ее начале оказались очень легкими, поэтому их можно было оставить на потом. А вот конец – тут предстояло потрудиться.

Наталья на программу никак не отреагировала. Ей что начало, что конец, представлялись сплошным темным лесом, через который им предстояло брести остаток зимы и всю долгожданную весну – самое любимое Наташкино время года. Но делать нечего: взялась за гуж, теперь вези.

На следующий день, выполнив домашние задания, они открыли учебник по физике и с трепетом заглянули в незнакомый параграф. Настя читала, а Наташка кивала. Кивала, где понятно и где непонятно, лишь бы подруга не останавливалась, – чтобы побыстрее покончить с физикой и заняться чем-нибудь более приятным. Но этот номер у нее не прошел. В конце параграфа имелись проверочные вопросы, на которых Наталья моментально поплыла. Пришлось выслушивать все сначала. Но теперь Настя стала ее спрашивать едва ли не после каждого предложения, так что Наталья волей-неволей вынуждена была вникать в прочитанное. И в итоге все поняла, – даже сама удивилась, насколько легким оказался этот новый для них параграф.

С математикой было потруднее. Там все последующее цеплялось за предыдущее, где у Наташки были сплошные прорехи. В конце концов, разозлившись, Настя заставила ее вызубрить все суммы и разности квадратов и кубов, после чего дела пошли веселее. Обнаружив, что она кое-что может решить и сама, Наталья даже возгордилась. И с увлечением набросилась на очередную систему уравнений, периодически обращаясь за помощью к Насте, когда заходила в тупик.

Они прозанимались до темноты. Вернувшиеся с работы Наташкины родители не поверили своим глазам: их дочь – сама! – умоляла подругу решить еще парочку примеров. А Никита от изумления просто рот открыл.

Будущее показало, насколько они оказались правы в решении учить с опережением. Скоро на уроках математики и физики подругам стало нечего делать. Самые трудные места им разжевывал Олег Владимирович – да так, что даже Наталья все воспринимала с лету.

Да, учиться дома оказалось намного приятнее, чем в школе. Тихо, никто не мешает, не галдит под ухом. Устали – можно на диване поваляться, потрепаться, кофейку попить, а потом снова за книгу. Хорошо!

Математичка вначале не очень поверила Наташкиным успехам: решила, что та все передирает у Снегиревой, а сама не понимает ни бельмеса. Но, вызвав Белоконеву пару раз к доске, убедилась, насколько была неправа. Наталья довольно быстро и без подсказки решила непростую задачу и в доказательство своего усердия предъявила тетрадь, где все задания были выполнены наперед. У Светланы даже глаза на лоб полезли от удивления.

– Нет, Снегирева, если ты не пойдешь в педагоги, это будет просто государственным преступлением! – заявила она. – Чтоб так научить эту лентяйку, надо иметь талант Песталоцци. Как тебе это удалось?

– Да я сама! – задрала нос Наташка. – Я же собралась в… ой! Ты мне палец отдавила, – завопила она, двинув Настю локтем. – Не чувствуешь, куда копыто ставишь?

– Заткнись! – прошипела Настя. – Я же тебя предупредила: о лицее ни слова. Сначала поступи, потом хвастайся. Пусть думают, что ты просто за ум взялась – тебе же лучше.

– Ну, прости, я забыла. Все, больше никому. Настя, а как быть с полугодовой? Жалко после двух пятерок пару или трояк получить. Там же прошлый материал, а я в нем ни бум-бум.

– Ладно, помогу. Светлана теперь поверит, что ты сама.

Так и случилось. Правда, часть контрольной Наталья решила сама: сказались ежедневные занятия алгеброй, а часть ей подсказала Настя. И когда Наташка принесла домой дневник с четверками по физике и математике за полугодие, даже Никита ее зауважал. А родители расщедрились и дали денег на новые джинсы с заклепками по всей попе и вдоль штанин. Правда, когда Наташка объявила, что пойдет в них на новогоднюю дискотеку, Настя запротестовала.

– На кого ты будешь похожа? – принялась уговаривать она подругу. – Кто на Новый год свитер и джинсы надевает? У тебя что, понарядней ничего нет?

– А я хочу! – не согласилась Натка. – Ты посмотри, какие джинсы клевые. С блестками! Не то, что твое бархатное платье, – в таких только бабки сорокалетние ходят. А если еще и бусы нацепишь, я с тебя их просто сдеру, так и знай.

– Но у меня больше ничего нет! – возмутилась Настя. – Если будешь издеваться, я вообще не пойду, иди сама.

– Скажи предкам, пусть раскошелятся. Что у них денег нет дочке новый прикид купить? Как-никак, папик твой кафедрой заведует, вступительные принимает. И мать репетирует. В жизни не поверю, что у них бабок нет.

– Да они на машину сто лет собирают, никак не соберут. Только насобирают, они дорожают, еще соберут, – опять дорожают. Сами черти в чем ходят. Нет, без обновки обойдусь. Знаешь, лучше я туда не пойду.

– Я тебе не пойду! К нам же такие классные ребята придут. Из казачьей гимназии и из лицея. И Никита обещал. Может, и Вадим засветится. Неужели тебе не хочется с ним потанцевать?

– Так ведь ты сама его решила захапать. Уступаешь, что ли?

– Ради того, чтобы ты пошла, – чего не сделаешь для подруги. Ладно, уступаю, – бери его на этот вечер себе, только не бросай меня одну. Настя, а ты померь мое сиреневое, – помнишь, с люрексом на плечах. Оно тебе должно подойти.

Надев длинное платье подруги и затянув на спине змейку, Настя преобразилась. Даже какая-то томность во взгляде появилась – как у фотомодели. Да, умеет Наташка выбирать себе наряды.

– Ой, Настюха, как оно тебе идет! – завопила та. – Точно твой размер. Какая ты в нем тоненькая! А я уже не влезаю: раскабанела. Надо срочно худеть.

– А давай я куплю его у тебя, – предложила Настя. – Раз оно тебе мало. У меня немного подарочных денег осталось. Буду отдавать по частям – согласна?

– Да ты что – не надо денег! Я его уже носила-носила. Если мамахен не будет возражать, бери насовсем. Ой, ты посмотри в окно – какой снежок сыплет! И ветер перестал. Пойдем, погуляем, а? В парк. Может, там кто из наших будет. А потом позанимаемся.

– Ладно, пошли.

В парке было тихо и бело. Снег плотно окутал деревья и кусты, превратив их старый парк в царство Снежной королевы. От этой пушистой красоты Настю охватило какое-то елочное настроение. Она подняла голову и в восторге замерла: с туманной высоты мерно и торжественно опускались одна за другой крупные снежинки. Они заполнили собой пространство, и все кружили, кружили, плавно сменяя друг друга, – будто под аккорды неслышной музыки исполняли ритуальный танец: вальс Зимы.

– Ка-ак красиво! – протянула Наташка, хрустя сосулькой. – Просто, снежный бал. Представляешь, мы могли бы просидеть дома и не увидеть эту красоту. Давай Снегурку сделаем?

– Давай!

Они слепили небольшие шарики и принялись катать их по нетронутому снегу. Он хорошо лепился, и скоро снежки превратились в большие шары. Водрузив их друг на друга, подруги скатали еще один поменьше – голову снежной бабы. Рот и нос смастерили из сухих веточек, а вместо глаз вдавили два камешка. Баба получилась пышная и улыбчивая. Напялив ей на голову пестрый кулек, вытащенный Наташкой из урны, девочки полюбовались на свое творение, потом помахали бабе на прощание и неспешно прошлись по центральной аллее к выходу. Народу в парке было много, но никого из знакомых они так и не встретили.

Надышавшись кислорода и разрумянившись, подруги повернули домой. У самого двора их обстреляла снежками местная малышня, но без особого ущерба. Дома Настя угостила Федора сметаной, затем, очистив от снега птичью кормушку, снова насыпала крошек. И густо налетевшие воробьи отблагодарили ее радостным чириканьем.

Глава 3. Переживания приятные и не очень

Новогодняя дискотека удалась на славу. Грохот школьного джаза был слышен за несколько кварталов. Глаза ослепляли непрестанное мигание разноцветных лампочек и бешеное метание по стенам зайчиков от покрытых зеркальными осколками шаров. В центре зала возвышалась красавица-елка, от ее верхушки тянулись во все стороны нарядные гирлянды. Было жарко и сильно пахло хвоей.

Окунувшись в толпу раскрасневшихся и орущих ребят, Настя почувствовала, как на нее тоже накатывает прилив безудержного веселья. Она любила это состояние, когда все проблемы разом испарялись, и хотелось только хохотать и кружиться, забыв обо всем на свете. Схватив за руку Наташку, Настя потянула ее к елке, где они вместе со всеми стали прыгать, хлопать над головой руками и вопить во все горло. Кто-то сразу наступил ей на ногу, кто-то толкнул в спину. Оглянувшись, она увидела Витьку Семенова в остроконечном колпаке и с длинным буратиновым носом.

– Витюха три уха! – радостно заорала Настя и состроила ему рожу.

– Четыре! – подхватила Наташка. – И один хвост.

Витька показал им кулак и исчез среди танцующих. А к ним сквозь толпу пробился Сережа Новиков. С видом заговорщика он оттащил Наташку к стене и стал ей что-то быстро говорить, время от времени загадочно поглядывая на Настю.

– Настюха, с тобой один парень хочет познакомиться, – сообщила Наташка, когда он отчалил. – Серегин приятель. Ты ему жутко понравилась.

– А кто он? – поинтересовалась Настя.

– Серега говорит, из казачьей гимназии. Он там учится, в десятом. Их здесь сегодня много. И Никиту я видела. А Вадим не пришел – так жалко! Ну, говори: согласна познакомиться? Что ему сказать?

– Ой, не знаю. Неудобно как-то.

– Почему? Познакомься, Насть, а? А то так и помрешь, даже на свидание ни сходив ни разу.

– А где он?

– Тут я, – сказала маска носорога, топтавшегося рядом. – Пойдем попрыгаем.

– Как хоть тебя зовут? – спросила Настя, испытывая незнакомое смущение. – Да сними ты эту дурацкую маску, дай на себя взглянуть.

– Борисом меня звать, – ответил носорог. – А маску сниму, если согласишься со мной встречаться.

– А вдруг у тебя один глаз? Как у Циклопа. И вместо носа пятачок, – засмеялась девочка. – Я соглашусь, не глядя, а потом что? Нет, давай показывайся, а то не соглашусь.

– Ладно, смотри.

Парень снял маску, под которой обнаружилась довольно симпатичная физиономия, правда, очень красная – то ли от жары, то ли от смущения.

– Ну как, нравлюсь? – Он покраснел еще больше и зачем-то разлохматил волосы.

– Вообще-то ничего. – Настя выжидающе посмотрела на парня, но он только морщил лоб и молчал. Подождав немного и убедившись, что новый знакомый собирается и дальше играть в молчанку, Настя заскучала. Она оглянулась в поисках подруги, но той и след простыл.

Вдруг Настя заметила Никиту, возвышавшегося над толпой низкорослых девятиклассников. Лавируя между танцующими, он направлялся к ней.

– Привет, соседка! Ты чего не танцуешь?

– Так ты же не приглашаешь.

– Именно это я и собираюсь сделать. Разрешите?

Отвернувшись от Бориса, продолжавшего топтаться на месте, Настя положила руку на плечо Никите, и он внезапно так ее закружил, что у нее перехватило дыхание. Был момент, когда она просто плыла по воздуху. Лицо Никиты оказалось близко-близко. Он неотрывно смотрел ей в глаза, и от его взгляда, такого ласкового и восхищенного, Насте сделалось не по себе. И тут на счастье музыка кончилась. Никита отвел ее на прежнее место и галантно поцеловал руку. От этого Настя смутилась еще больше и почувствовала жгучее желание исчезнуть.

– Извини, Никита, я сейчас, – пробормотала она, ринувшись к двери. Похоже, Наташка права: Никита определенно ведет себя странно. Интересно, как он отреагировал на ее неожиданное бегство. Наверно, решил, что ей куда-то приспичило.

От этой мысли Насте совсем расхотелось возвращаться, и она направилась в раздевалку.

Выйдя из школьного здания, Настя прокатилась по ледяной дорожке, раскатанной малышней до ворот, и направилась домой. На полпути она вдруг услышала позади оклик: «Эй!». Настя почувствовала, что окликают именно ее, но только ускорила шаг.

– Ты что, глухая? – Догнавший ее Борис взял под руку. – Зову, зову, а ты будто не слышишь. Почему ушла? Из-за того парня? Если хочешь, мы с ним разберемся.

– Я на «эй» не отзываюсь, у меня имя есть. – Настя сердито высвободила руку. – А этот парень мой сосед, брат подруги.

– Ну, прости, я же не знал. Ты куда сейчас?

– Домой.

– А чего так рано? Давай погуляем. Хочешь, пойдем в кино. Или в кафе – у меня бабки есть.

– Заработал?

– А тебе какая разница?

– Большая. Одно дело, когда сам заработал, а другое – когда у родителей выпросил.

– Интересно, где я заработаю? Я же пока учусь. Что-то ты слишком принципиальная, – я таких не люблю. Мне другие девушки нравятся – навроде твоей подруги.

– Так за чем дело стало? Флаг в руки и дуй назад. – Настя ускорила шаг.

– Нет, погоди. Ну не злись, я же просто так сказал. Ты мне нравишься больше. Давай гулять?

– А мы что делаем?

– Я не в том смысле… Ну что ты, не понимаешь? Типа, любовь крутить.

«Боже, какой идиот! – подумала Настя. – Даром, что хорошенький».

– Боря, иди обратно, – устало сказала она. – Мне тоже другие ребята нравятся. Не такие, как ты.

– Чем же это я тебя не устраиваю? – надулся он. – Всех устраиваю, а тебя нет.

– Вот и гуляй с теми, кого устраиваешь.

Они уже дошли до Настиного дома. Настя собралась войти в подъезд, но парень преградил ей дорогу.

– Ну, куда ты спешишь? Давай постоим.

– Пропусти, я замерзла. И вообще, чего тебе от меня надо?

– А ты не знаешь? – Борис вдруг обнял ее. – Иди ко мне, я тебя согрею.

– Пусти, дурак! – У Насти от злости навернулись слезы. Она уперлась руками ему в грудь, но Борис вдруг резко прижал ее к себе, и Настя почувствовала на своих губах его мокрые губы. В нос ударил запах перегара. Боже, да он еще и пьяный! Ее даже передернуло от отвращения. Девочка быстро присела и, выскользнув из кольца его рук, сильно оттолкнула от себя. От неожиданности он поскользнулся и повалился на спину, больно ударившись затылком о порог.

– Ты что творишь! – Держась рукой за голову, парень попытался подняться, но снова поскользнулся и растянулся во весь рост. Мысленно поблагодарив дворничиху, что та опять не посыпала порог песком, Настя понеслась по лестнице к себе на этаж. На ее отчаянный звонок открыл отец.

– Что случилось? За тобой гонятся? – Он с тревогой посмотрел на раскрасневшуюся дочь, вышел на лестничную площадку и глянул вниз.

– Ничего не случилось.

Настя разделась, прошла в свою комнату и выглянула в окно. Борис стоял во дворе, глядя вверх. Быстро задернув штору, она отошла. – С первым поцелуем тебя! – горько усмехнулась Настя, вспомнила ощущение его губ на своих губах, и ее снова передернуло от отвращения. Фу, как противно! Зайдя в ванную, она принялась отплевываться. Затем вымыла губы с мылом и ожесточенно растерла их полотенцем.

– Котенок, с тобой все в порядке? – Тревожный голос отца заставил ее поспешно повесить полотенце на место.

– Все в порядке, пап. Я мою руки.

Она немного постояла, выжидая, когда отец уйдет, затем, вернувшись в комнату, снова подошла к окну. Во дворе уже никого не было. Зазвонил телефон. Настя подняла трубку.

– Настенька, ты почему так рано ушла? – В голосе Никиты сквозила тревога. – Мы с Натальей тебя искали-искали. Что-нибудь случилось?

– У меня живот заболел, – ляпнула Настя первое, что пришло в голову, и тут же мысленно выругала себя. Вот идиотка – не могла ничего умнее придумать. Теперь он точно будет считать, что ей приспичило в туалет.

– Съела что-нибудь? А сейчас как?

– Нормально, Никита. Спасибо за беспокойство. – И не ожидая ответа, положила трубку. Она вдруг почувствовала себя бесконечно уставшей. Нет, все эти любовные приключения ее совсем не привлекают. Может, Натке они и нравятся, но только не ей, Насте. За сегодняшний вечер она сыта ими по горло – надолго хватит.

Телефон зазвонил снова. Не буду брать, решила Настя. Но он трезвонил, не переставая. Скрепя сердце, она снова подняла трубку. Оказалось, опять Никита.

– Настенька, может, лекарство какое нужно? Или врача?

И что на него нашло? – раздраженно подумала Настя. А может, Наташка права и Никита действительно спятил: решил в нее влюбиться? Только этого ей не хватало – для полноты впечатлений.

– Не нужно никакого лекарства, – раздраженно отрезала она. – И вообще, Никита, чего это ты вдруг обо мне так печешься?

– Ну… просто по-соседски, – фальшивым голосом произнес Никита, – а что, нельзя?

– Н у, если только по-соседски. А то мне твоя сестричка кое-что нашептала. Вроде как ты ко мне неровно дышишь. Это что – серьезно?

– Немного есть. А ты против?

– Никита, да ты что? Мы же с тобой как брат и сестра, – сто лет друг друга знаем. Помнишь, как ты меня под мышкой таскал? Я и то помню.

– Но ведь я не брат. И потом – когда это было. Ты стала такая… совсем другая. Такая красивая! Наверно, ты права – влюбился.

– О нет! Никита, пожалуйста, не надо! Мы же с тобой так хорошо дружили, вспомни. Давай и дальше оставаться друзьями?

– Значит, ты мне даешь от ворот поворот? Другой есть?

– Да никого у меня нет, с чего ты взял? Просто мне это не нужно, пойми. Может, я еще не доросла? Давай будем, как раньше, а?

– Хорошо, забудь. Но подружке твоей! За ее длинный язык… Попомнит она у меня!

– Ой, только не трогай ее! А то она не будет со мной делиться. Никита, может, я потом? Может, я еще в тебя влюблюсь. Не сердись, ладно?

– Ладно, раз ты просишь. Новый год дома будешь встречать?

– Конечно, как всегда. А ты?

– Честно, я думал… вместе. Что ты, может, к нам придешь. Я бы Вадима позвал. А теперь, наверно, с ребятами соберемся у кого-нибудь. Заниматься когда начнете?

– Лично я – со второго, н у, может, с третьего января. А когда твоя сестренка соберется с духом, не знаю. Кстати, где она?

– Да я потерял ее потом из виду. Наверно, шляется с каким-нибудь очередным бойфрендом.

– Ладно, когда придет, пусть позвонит мне.

– Хорошо, передам.

Положив трубку, Настя некоторое время посидела на диване, бесцельно созерцая стену, потом пошла на кухню. Чувствуя на себе внимательный взгляд отца, с независимым видом разогрела блинчик, полила его сметаной и попыталась съесть. Но это получилось плохо – блинчик не лез в горло. Поэтому она долго смотрела в тарелку, ковыряя вилкой, и никак не могла приступить к еде.

Ей очень хотелось выговориться, поделиться с кем-нибудь своими переживаниями, поплакаться в жилетку. Но с кем? С папой? – да ни за что на свете! Рассказать об этом противном поцелуе – у нее язык не повернется. Еще неизвестно как он отреагирует, – не дай бог, пойдет выяснять с Борисом отношения. А маме вообще ни о чем нельзя заикаться: она ее из дому перестанет выпускать. Остается Наташка, больше не с кем.

Подруга позвонила в двенадцатом часу ночи и взволнованным шепотом заявила, что Настя ей срочно нужна. Прямо сейчас и немедленно. Пришлось отпрашиваться у родителей. Отец выразительно посмотрел на часы, но промолчал, зато Галчонок расшумелась: мол, приличные люди в это время спать ложатся, а не по хаткам шляются.

– Но, мам, ведь уже каникулы, завтра в школу не идти, – возразила Настя. – Я же не куда-нибудь, а к соседям. Понимаешь, Наташе надо срочно мне что-то рассказать.

– Воображаю! – желчно воскликнула мать. Но Настя не услышала продолжения: она уже звонила в соседскую дверь. Открывшая Наташка схватила подругу за руку и, приложив палец к губам, потащила на кухню.

– Ш-ш-ш! – зашипела она. – Предки уже легли. Ой, Настюха, что со мной было! До сих пор не верю, что уцелела. Вот влипла, так влипла.

– Ну, выкладывай.

– Понимаешь, там, на дискотеке, один парень сразу стал ко мне клеиться. Показалось, такой классный! Усики такие и взгляд, – аж до пупа пробирает. Тоже из казачьей гимназии, только он уже в одиннадцатом. В общем, пошла я с ним. Ты же смылась с этим своим… как его? Борисом. И Никита куда-то делся.

– Ну, пошла – и дальше что?

– Ой, что было! Он оказался таким идиотом! Сначала стал уговаривать пойти к нему домой: мол, там хорошая компашка собирается, и диски крутые есть. А когда я отказалась, – сказала, что поздно и родители будут ругаться… Так он, представляешь, говорит, давай будем… это… Ой, я не могу вслух произнести!

– Это самое?

– Да, только еще хуже. Мол, пойдем, тут есть одно место… Я ему говорю: – «Ты что, дурак? За кого ты меня принимаешь?» А он: – «Зря я что ли с тобой время теряю? Кончай ломаться!». Ужас! И давай пальто на мне расстегивать…

– Допрыгалась! Как же ты от него избавилась?

– Просто повезло. Наши мимо шли с дискотеки. Я сразу заорала: мол, подождите, я с вами. И он отстал. Только заругался вслед. Ой, как я домой неслась! На полусогнутых. До сих пор все внутри трясется.

– Так тебе и надо! Будешь знать! – Настя хотела добавить, что не надо черт знает с кем связываться, но, вспомнив о своем приключении, прикусила язык. Однако чуткая подруга сразу заметила ее заминку.

– А ты чего примолкла? Давай выкладывай. Борис с тобой ушел? Как у вас с ним? А Никита куда делся? Я видела, как ты с ним танцевала.

И Настя все рассказала. И про противный поцелуй, и про разговор с Никитой. И про его обещание разобраться с болтливой сестренкой. Но Наташка только отмахнулась.

– Вот напугал! Ничего он мне не сделает. Сам просил поговорить с тобой. Настя, скажи честно, мой братец тебе совсем-совсем не нравится?

– Натка, и ты туда же! Да не об этом сейчас надо думать! Тебе что, мало сегодняшнего приключения? Скажи спасибо, что легко отделались. Давай договоримся: до поступления в лицей больше никаких романов. Иначе я отказываюсь с тобой время терять.

– Хорошо, не буду. Только ты Никите ничего не говори, ладно? А то он меня убьет. И тебе, значит, тоже не повезло с этим Борисом. Вот козел! Они что – все такие, эти казаки? Неужели у них там нет нормальных ребят?

– Откуда мне знать? Но ты хоть поняла, что пора остепениться?

– Все, берусь за ум! – клятвенно заверила Наташка. – И вообще, руководи мной, а то пропаду.

– Тогда так. Завтра и первого отдыхаем, а со второго садимся заниматься. Каждый день по три часа, и так – все каникулы.

Весь следующий день Настя с мамой готовились к встрече Нового года. Елку они нарядили накануне, поэтому главной задачей был праздничный стол. Они испекли любимый фруктовый торт, зажарили гуся с яблоками и сделали три салата: оливье, креветочный и свекольный с орехами. А еще обожаемую отцом селедку под шубой. После чего мать отправилась по магазинам, а Настя принялась за уборку и мытье посуды, которую они измазали во множестве. Папочка, конечно, с утра сбежал на свою кафедру, чтобы потом прийти на все готовенькое. Правда, пообещал, что шампанское и напитки за ним.

К середине дня Настя так умаялась, что с удовольствием приняла предложение матери немного поспать перед новогодней ночью, – и убрюкалась аж до вечера. А в десять часов к ним напросилась Наталья – ее родители ушли встречать Новый год к какому-то нужному начальству. Никита с Вадимом тоже куда-то сбежали, и она осталась в одиночестве.

Едва уселись за праздничный стол, как в дверь позвонили: это явились Наташкин братец с приятелем. Они почему-то решили, что одинокая Наталья приготовит им праздничный ужин, – как будто она могла догадаться, что их компания развалится за час до Нового года. Пришли домой, а ее нет. Хорошо, что догадались позвонить к соседям. Друзей, конечно, тоже пригласили за стол, положили на тарелки всякой вкуснятины и предложили не стесняться. А они и не думали – сразу стали уписывать все подряд за обе щеки, девочки не успевали им подкладывать. Пробили куранты, все закричали: «С Новым годом!» – и стали целоваться. От Никиты Настя сумела увернуться, а от Вадима нет, он успел-таки смачно чмокнуть ее в щеку. И это оказалось совсем не противно, скорее наоборот, – Настя даже удивилась.

В общем, новогодняя ночь удалась. Они просидели до трех часов, после чего Настины родители заявили, что хотят спать, и предложили молодежи перебраться в квартиру Белоконевых, – что они с удовольствием и сделали. Плясали под телевизор, потом пили чай, потом снова танцевали, – угомонились, когда стало рассветать. Настя с Наташкой разложили диван и уснули на нем одетыми, а Вадим с Никитой улеглись в его комнате на софе. Утром после завтрака разбежались по домам, условившись вечером пойти в кино.

Добравшись, наконец, до родного дивана, Настя упала на него и стала приводить в порядок свои чувства. Чувства были разнообразными, сложными и не очень понятными. Никита весь вечер вел себя идеально, ничем не выдавая себя, – как будто и не было разговора, оставившего в Настиной душе неприятный осадок. А Вадим был сама галантность. Но как ни старалась Наташка, как ни распускала перед ним хвост, на все ее ухищрения с его стороны не последовало никакой реакции. К подружкам он относился одинаково любезно, танцевал с обеими по очереди и все время рассказывал анекдоты – вполне приличные, но очень смешные. И при этом придавал своей физиономии несвойственное ей туповатое выражение, от чего становилось еще смешнее. В итоге они так нахохотались, что больше уже не могли, – только вытирали слезы, держась за животы, и умоляли о пощаде.

И все же в душе Насти поселилось беспокойство – не столько неприятное, сколько непонятное. Она стала перебирать в памяти события вчерашнего вечера, и в какой-то момент ее сердце екнуло. Ей вспомнилось лицо Вадима, на которое засмотрелась во время его очередной хохмы. Он не смотрел в ее сторону, но она шестым чувством поняла: все, что он говорит и делает, адресовано, в первую очередь, ей. Тогда она отмахнулась от этой мысли, но сейчас почему-то взволновалась. Она снова представила его взгляд из-под темных ресниц – как будто вскользь, как будто мимо. Почему этот мимолетный взгляд так запал ей в душу? Что-то было в этом юношеском лице, смуглом и тонком, – в уголках губ, в прищуре глаз, что-то тревожащее, что заставляло ее снова и снова мысленно вглядываться в него. И представляя себе его образ, возрождая в памяти милые черты, она вдруг почувствовала, что ее затягивает как в воронку – в какое-то новое пространство, куда и хочется, и страшновато. Она и не знала, что имя этому процессу – взросление.

Нет, решила Настя, тряхнув головой, не буду больше думать о нем. Сегодня сходим в кино – и на этом все. Ребятам надо в институт готовиться, а нам в лицей.

От этой мысли сразу стало легче. Незнакомое чувство, так встревожившее ее, свернулось калачиком и примостилось где-то на самом донышке души. Будущее наполнилось планами предстоящих действий и ожидаемых результатов, отчего к ней вернулось прежнее состояние покоя и уверенности.

Глава 4. Поездка в Питер и кое-что другое

А четвертого января они всем классом укатили на экскурсию в Санкт-Петербург. Укатили экспромтом: директрисе внезапно предложили наградить этой поездкой лучший класс школы, – вероятно, у кого-то она в последний момент сорвалась. И та почему-то выбрала их девятый «А». В общем, им крупно повезло.

Город произвел на Настю неизгладимое впечатление. Сказать, что она была потрясена, – значит, ничего не сказать. Питер ее буквально околдовал, заворожил, влюбил в себя с первого взгляда. Она бродила по его площадям, по Невскому и испытывала почти физическую боль от окружающей красоты. Ей не хотелось ни в театры, ни в музеи, ей хотелось только одного: ходить по этому городу до изнеможения, впитывать в себя его воздух, и чтоб никто не мешал, не отвлекал ее от созерцания. В ней возникло странное чувство: будто она все это уже видела, – словно она жила здесь когда-то давным-давно и город еще тогда стал ее частью. А теперь приехала и сразу узнала.

И она дала себе слово, что когда-нибудь вернется сюда навсегда. Впервые в жизни ей не хотелось домой к папе и маме.

А по возвращении она стала бредить Петербургом. Она развесила на стенах его репродукции и часами, молча, созерцала их, испытывая тянущую тоску. «Но возвращался я домой, в простор меж небом и Невой…» – слова этой песни так соответствовали ее душевному состоянию, что она снова и снова включала магнитофон, пока мать не начинала кричать: – Ну все, хватит! Смени пластинку!

И когда она узнала от Никиты, что Вадим родом из Петербурга, то даже не удивилась. Конечно, этот юноша мог родиться только там. Ведь он был так схож со своим городом интеллигентностью и какой-то возвышенной одухотворенностью. Оказалось, что отца Вадима, офицера внутренних войск, перевели на Кавказ, и семья переехала с ним.

Вот почему Вадим такой задумчивый и немногословный, думала Настя. Наверно, он тоскует по своему городу, наверно, Питер живет в нем, как во мне. Ведь Вадим вырос там, видел его каждый день – как же ему, наверно, здесь тяжко. И ее собственный городок с его узкими улочками и разбитыми тротуарами впервые стал казаться Насте скучным и убогим.

Она согласилась заниматься постоянно у Натальи – ведь туда часто приходил Вадим. Он относился к подругам с приветливой сдержанностью, охотно помогал в учебе, шутил и смешил забавными историями из лицейской жизни, ничем не выказывая ни к одной особого расположения. Наташка отчаянно ревновала Никитиного приятеля к подруге, а Настя помалкивала, избегая даже его взгляда. И только изредка позволяла себе тихонько любоваться милым профилем, слабо надеясь, что он этого не замечает.

Вообще-то говоря, в профиле не было ничего особенного: нос с небольшой горбинкой, глаза ничем не выдающиеся – обыкновенные, карие. В ее представлении образ красивого мужчины, вынесенный из детских сказок, выглядел совсем иначе. Но что-то в чертах его лица, в их соединении было такое, что с первой встречи врезалось ей в сердце, затронув в нем какие-то потаенные струны. И теперь, стоило ей услышать его голос или даже узнать, что он вот-вот должен прийти, они натягивались, вызывая в душе непонятно-радостную тревогу. Шестое чувство ей подсказывало, что, несмотря на ее напускное безразличие, он о чем-то догадывается, – и потому чувствовала себя при нем не в своей тарелке, разговор не поддерживала, а, закончив занятия, сразу уходила.

Умом Настя понимала, что ее поведение неестественно, но ничего с собой поделать не могла. Она и раньше была не особенно разговорчива, а теперь вообще замкнулась, стремясь почаще уединяться в своей комнате.

Первым ее состояние заметил отец. – Котенок, все хорошо? – спросил он однажды, заглянув к ней. Настя сидела на диване в своей любимой позе: поджав ноги и откинув голову на спинку. Она была настолько погружена в свои мысли, что не сразу сообразила, о чем ее спрашивают. Но, почувствовав его заботу, вдруг поняла: ей самой хочется поговорить с папой. Поговорить откровенно, как в детстве, – когда она забиралась к нему на колени, прижималась к широкой груди, вдыхая родной запах, и изливала все свои горести и проблемы этому самому близкому и любимому человеку. И вместе с тем она чувствовала, что о Вадиме не сможет сказать даже ему, – настолько это было трудно. Но может поделиться своим чувством к городу, который врезался ей в душу и ассоциировался с этим юношей.

– Папа, я влюблена, – помедлив, ответила она. – И это очень серьезно. Никогда не думала, что могу так сильно влюбиться.

– Что ж. – Отец погладил ее по головке, как маленькую. – Тебе уже шестнадцатый год – это естественно. И кто же он? Я его знаю?

– Его знают все, и он прекрасен. Он стоит на Неве. Он город. Папа, это мой город. Вот, никогда не жила в нем, а все равно он мой. Папа, я решила: через два года окончу лицей и поеду поступать в вуз только туда. Вы меня отпустите?

– Конечно, дочка. Будешь относиться к учебе серьезно, получишь хорошие знания, – почему нет? Любой питерский вуз даст тебе блестящее образование, безусловно, лучшее, чем здесь.

– А мама? Думаешь, она отпустит меня одну.

– Ну, мы ее уговорим. Неужели вдвоем не убедим? Ты, главное, веди себя соответственно. Чтобы она к тому времени видела, что ты уже достаточно взрослая, что тебе можно доверять. Тогда она не будет за тебя беспокоиться. А я думал, у тебя молодой человек появился.

– Нет, не появился. Теперь ты знаешь, чего я хочу больше всего на свете. Поэтому… буду учиться изо всех сил. Буду бить на медаль, вот увидишь.

– Только не перетрудись, – это тоже ни к чему. Жизни надо радоваться каждый день, особенно в твои годы. Юность – лучшее время, ею надо насладиться в полной мере, чтобы потом было чего вспомнить. Я очень хочу, чтобы ты была счастлива, девочка моя.

– Я знаю. Спасибо тебе. Ты лучший папа на свете.

Она прислонилась к его плечу – самому надежному плечу в мире, а он обнял ее и притянул к себе. Так они долго сидели, прижавшись друг к другу, пока в комнату не заглянула Галчонок.

– Чего это вы сидите в темноте? Случилось что?

– Ничего не случилось, – как можно убедительнее ответила Настя, – просто мы с папой соскучились друг по другу.

– А по мне?

– И по тебе тоже. Иди, пообнимаемся.

Они занялись этим полезным делом, – а с кресла одобрительно глядел на них большими янтарными глазами любимый кот Федор.

Глава 5. Борис

Каникулы кончились. За ними потянулась длинная третья четверть, заполненная школьной текучкой и ежедневными дополнительными занятиями, отнимавшими почти все свободное время. Но девочки уже втянулись в этот процесс и потому не особенно им тяготились. А Наталья от переполнявшего ее чувства ответственности даже похудела. Она уже стала стабильной четверочницей, чем страшно гордилась, свысока поглядывая на прежних приятелей, – те погрязли в трояках и давно смирились с этим.

В один прекрасный день, когда после окончания уроков дежурная Настя подметала в классе обычный мусор: в основном выплюнутые жвачки и скатанные бумажные шарики, которыми обстреливали друг друга скучавшие на уроках мальчишки, – в класс влетела взволнованная Наташка.

– Настюха, там во дворе этот… как его? Борис! – выпалила она. – По-моему, он тебя поджидает.

– Какой Борис? – Настя давно забыла о приключении на новогодней дискотеке.

– Ну, этот… из казачьей гимназии. Стоит с Новиковым и о чем-то треплется. Точно по твою душу явился.

– О нет! – Настя мгновенно вспомнила запах перегара и омерзительный поцелуй. – Нет, Натка, я не хочу его видеть. Чего он приперся?

– Мне откуда знать? Наверно, по тебе соскучился.

– А может, просто к Сережке приходил? По делу. Сбегай, посмотри, может, уже ушел.

– Нет, на месте. Стоит и смотрит на двери. Что делать будешь?

– Не знаю. Буду сидеть, пока не уйдет.

– А если он вздумает сюда подняться? Слушай, давай сбежим через окно на первом этаже. Там в малышовых классах окна на улицу выходят, – прыгать невысоко.

– А они не заперты?

– Не, не заперты. Я вчера слышала, как завучиха ругалась, что малышня окна на перемене пораскрывала. Чтобы, значит, заболеть и пропускать уроки. Пойдем, пока он сюда не явился.

Убедившись, что этот тип и впрямь стоит под школьной дверью и явно не собирается уходить, – от его вида Настю даже передернуло, – девочки спустились в раздевалку, оделись, поминутно с опаской поглядывая на двери, затем проскользнули на первый этаж к первоклашкам. Окна у них действительно были не заперты. Настя взобралась на подоконник и глянула вниз. Оказалось, прыгать довольно высоко, но делать нечего, – прыгнула. Правда, на ногах не удержалась, – больно ударилась пятой точкой об асфальт. Наташка бросила ей сумку с книгами, а сама прошествовала через двор.

– Ты Снегиря не видела? – преградил ей дорогу Новиков.

– Нет, она давно ушла. – Находчивая Наташка, старалась не глядеть на его приятеля, подозрительно уставившегося на нее.

– Как ушла? Она же дежурная.

– Она меня попросила, – спешила куда-то. А тебе зачем?

– Не твое дело. Смотри, если соврала!

– Ой, как я испугалась! Пойди, убедись сам, если не веришь. – И Наташка, задрав нос, прошествовала мимо.

Домой девочки добрались без приключений. Но было ясно, что приключения впереди, – определенно «этот тип» явится снова.

И точно, – на следующий день он опять нарисовался в школьном дворе за пятнадцать минут до звонка, – отпросившаяся с урока Наташка обнаружила его на прежнем месте. Пришлось удирать тем же путем. Но уходить каждый день через окно – не лучший способ избавиться от нежелательной встречи. Надо было принимать кардинальные меры.

– Новиков, а чего это твой казачок под нашей школой каждый день торчит? – поинтересовалась Настя, когда ей все это надоело. – Что он здесь забыл?

– Тебя поджидает, – невозмутимо ответил тот. – А ты почему от него прячешься? Боишься, что ли?

– Вот еще! Боялась я всяких! Чего ему надо?

– Нравишься ты ему. Все время клянчит, чтоб я ему свидание с тобой устроил.

– Да он же идиот! Пьяный был, да еще и приставать начал.

– Настя, ты не права. Он неплохой парень. Знаешь, какой заводной. А выпил для понту, – он же на дискотеку трезвым пришел. Это его наши угостили. А как треснулся затылком, – помнишь, ты его толкнула, – сразу протрезвел. Он уже две недели просит, чтоб я его с тобой свел. Поговори с ним сама, он же тебя не съест. Не нравится – так и скажи. Но чтоб он это от тебя самой услышал.

– Ладно, убедил.

На следующий день, выйдя из школы, Настя сразу направилась к Борису. Он увидел ее и просиял: – Ну, наконец-то! Давай сумку понесу. Ох ты, какая тяжелая.

– Там словарь толстый, – пояснила Настя. – Англо-русский и русско-английский в одной книге. И задачник Сканави.

– А это кто?

– Ты что, не знаешь? Это же хрестоматия по математике. Лучше нет.

Они уже вышли из школьного двора и направились к Настиному дому. Наташка на всякий случай следовала в отдалении.

– Настя, давай встречаться, – просительно протянул Борис. – Не дуйся за тот вечер, ладно? Выпивший я был – для храбрости. Потому и вел себя, как дурак.

– А мы разве не встретились? – засмеялась Настя. – Будешь торчать каждый день под школой, – встречи обеспечены.

– Нет, я не о том. Ну что ты, не понимаешь? Я гулять с тобой хочу.

– Боря, мне не до гуляний, – серьезно сказала Настя. – Я очень занята. И вообще, если честно, ты мне не нравишься.

– Почему? Чем я так уж плох? Может, у тебя кто другой есть?

– Во-первых, это не твое дело. Во-вторых, мне с тобой не интересно. Просто не о чем говорить.

– Не понимаю. Как это – не о чем?

– Ну, хорошо, объясню. Вот скажи: что ты любишь делать? Чем занимаешься в свободное время?

– Телик смотрю. Или с пацанами тусуюсь. На дискотеки ходим. Ну, выпиваем иногда. Но это так, от скуки.

– А книги? Про что ты любишь читать?

– Детективы всякие. У ребят иногда беру, – у нас дома книг мало. Да я книги – не очень. Зачем, есть же телик.

– Но, Боря, в телевизоре показывают, что придумали другие. Тебе думать не надо, – смотришь готовенькое. А когда читаешь, представляешь себе героев, какие они, – ты же их не видишь. Это же в сто раз интереснее! Например, каким ты представляешь Пьера Безухова?

– Кого?

– Ты «Войну и мир» читал?

– Не, пытался, но не смог. Такая муть!

– Ну, у меня нет слов! О чем тогда разговаривать? Ты же темный непроходимо. Нет, у нас с тобой ничего не получится.

– Погоди, что ты так сразу: «не получится, не получится!». Давай просто встречаться. Как это? Во, дружить. А то – дай мне чего почитать. Что сама любишь. Только не «Войну и мир».

– Боря, я же сказала: мне некогда. У меня уроков тьма. Да еще дополнительно занимаюсь.

– Дополнительно? А зачем?

– Надо. Какой ты любопытный! Ну, все, прощай. Мне домой пора.

– А можно, я тебя хоть иногда провожать буду? После школы.

– Зачем тебе время терять? Ну, провожай, если хочется. Только это зря.

– Тогда, может, завтра принесешь что-нибудь интересное? Из твоих книг. У тебя, наверно, много книг? Кто твои родители?

– Они в педвузе работают. Преподаватели. Да, у нас большая библиотека.

– Вот почему ты такая умная. Не, мы простые. Мать дома сидит – у меня еще младшая сеструха есть. А отец бизнесом занимается – крутится помаленьку.

– Так что же тебе принести? Детектив?

– Не, не надо, ну их. Ты дай что-нибудь серьезное. Только, чтоб не нудно было.

– Хочешь про путешествия? Ты Конецкого читал?

– Не, не слыхал даже. Но про путешествия я люблю.

– Я дам тебе его «Ледовые брызги». Он капитаном был. Много плавал, а потом повести написал. Очень интересно. Читаешь и как будто с ним плаваешь.

– Тогда я завтра снова приду, хорошо? Сколько у тебя будет уроков?

– Как сегодня. Приходи, я книгу захвачу. Только никому не давай – это папина любимая. Еще порвут.

– Не бойся, не дам. Оберну, чтобы не запачкать.

– Ладно, договорились. Ну, пока. Только, пожалуйста, без поцелуев.

– Да не буду я, – мы же просто дружим. Какая ты недотрога!

Он немного задержал ее ладошку, потом отпустил и, отвернувшись, быстро пошел прочь. Выходя со двора, не выдержал – обернулся, но Настя уже вошла в подъезд.

Наташка, спрятавшись за дерево, дождалась, когда Борис ушел, потом поднялась к Насте.

– Ну, рассказывай, – нетерпеливо потребовала она. – О чем ты с ним так долго трепалась? Я думала, ты его сразу отошьешь.

– Да я пыталась, – призналась Настя. – Но не получилось. Он, знаешь, такой приставучий. Предложил просто дружить.

– А ты что?

– Сказала, что мне не до этого, что очень занята. А он: «Можно тебя хоть иногда провожать из школы, ты же все равно домой идешь». Книгу у меня попросил.

– А ты?

– Пообещала. Завтра дам. Понимаешь, неудобно как-то. Он так просил – по-хорошему. Да пусть читает, мне не жалко.

– Думаешь, ему книга нужна? Просто ищет предлог. А он тебе совсем никак? Он ведь хорошенький, очень даже.

– Да, симпатичный – пока молчит. Но стоит открыть рот… Полная темнота, даже поговорить не о чем. Представляешь, он «Войну и мир» не читал.

– Да кто ее читал? Если честно: я тоже не одолела, – призналась Наташка. – Так, кусками еще кое-где… а чтоб всю, у меня силы воли не хватило. Там местами такая муть!

– Во-во, он тоже сказал «муть». Вы, Натка, с ним два сапога пара. Надо его на тебя натравить.

– Не, он мне не нужен. Я хочу Вадима! – гордо объявила Наташка. – Хочу и получу! Ой, как он мне нравится! Только посмотрит, – у меня просто коленки подгибаются. Все равно я его соблазню, вот увидишь.

От этих наглых слов Настя просто онемела. Вот бесстыжая! И ведь соблазнит, у нее ума хватит. Вон она какая хорошенькая. Глазки голубенькие, волосики на висках кудрявенькие, золотистые – чистый ангелочек. А под локонами рожки торчат. И впервые в жизни она почувствовала к подруге острую неприязнь.

– Ты же мне его уступила! Первое слово дороже второго.

– А я хозяйка своего слова! Хочу – дам, хочу – назад возьму. Зачем он тебе – ты же не способна влюбиться. А я уже. По уши!

– А, по-моему, с твоей стороны это напрасный труд! Ты ему не пара – он слишком для тебя умный.

– А я что, по-твоему, – дура? Вот, значит, какого ты обо мне мнения? Ну, спасибо!

Наташка надулась и отвернулась. А Настя, молча, собрала книги, и, не попрощавшись, ушла. Дома она забилась в угол дивана и уставилась в одну точку, пытаясь собраться с мыслями. И чего я, собственно, взбеленилась? – думала она. Ну, нашла себе Наташка новый предмет, ну и что? Раньше ведь она, Настя, на это не реагировала. Сколько у Наташки их было – этих предметов. Но Вадим!

Вадим! Вот в чем дело. Наташка не должна его касаться, это… это нельзя. Он не такой – он необыкновенный. Чище чистого! Лучше лучшего! С ним так не годится. Но как это объяснить другим – той же Наташке? Еще смеяться начнет. Или ляпнет что-нибудь Никите. А тот – Вадиму. Что он подумает про нее, Настю? Сразу решит: влюбилась. Тогда хоть сквозь землю провались.

Так что же делать? Идти к Наташке мириться? Ой, как противно! Хотя, – а почему нет? Надо притвориться, что раскаиваюсь. Конечно, больно наблюдать, как она перед Вадимом вертит хвостом, но надо терпеть. Все равно у нее ничего не выйдет: он не из таких. Зато подруга не наговорит глупостей своему братцу.

И только Настя собралась поднять трубку, как Наташка позвонила сама.

– Настюха, до меня только дошло: мы же из-за парня поссорились! – изумленно заорала она. – Нет, ты представляешь? Выходит, какие-то брюки дороже нашей дружбы? Да никогда! Гори он синим пламенем – этот Вадим. Бери его себе с ручками-ножками и со всем остальным – ты мне дороже. Прости, я же не знала, что ты в него тоже втрескалась.

– Ничего я не втрескалась! – запротестовала Настя. – Просто нашло на меня, сама не знаю что. Знаешь, ну их, этих ребят, от них одни неприятности. Давай забудем все, и приходи ко мне, будем заниматься.

Глава 6. Подружки и «княжна Джаваха»

А нудная третья четверть с ее длинными неделями и редкими праздниками все тянулась и тянулась, – и не было ей ни конца, ни края. Больше всего Настя налегала на математику. Даже старательная Ирочка Соколова, переведенная к ним два года назад из школы с математическим уклоном, за ней не поспевала. Вначале Ирочка преуспевала в учебе: сказывалась сильная база ее прежней школы. Но потом, почувствовав, что здесь можно не переутомляться: пятерки сами плывут в руки, – Ирочка расслабилась и быстро скатилась с передовых позиций. Лишь нахватав четверок и даже трояков, она забеспокоилась и стала набиваться к Насте в подруги. Но Настя не забыла, как, обратившись однажды к Ирочке с каким-то пустяковым вопросом, получила полный отлуп. – Ишь чего захотела: чужим умом жить! – отрезала Ирочка, презрительно поджав полные губки. – Свой надо иметь!

С тех пор Настя на все Ирочкины поползновения никак не реагировала.

Наталья Ирочку ненавидела смертельно. Та однажды ее страшно унизила перед самым красивым мальчиком в их городе и его окрестностях. Мальчика звали Саша Оленин, и по нему умирали все – или почти все – ученицы их английской школы, а также расположенных поблизости немецкой, французской и даже музыкальной.

Ах, какой это был красивый мальчик! Появившись однажды в их школе на одной из дискотек, он произвел настоящий фурор: все школьницы сбежались полюбоваться его льняными локонами, фарфоровым личиком и умопомрачительными глазами цвета голубой эмали. А он с равнодушным видом обозрел их компанию, выискивая себе подходящую пару, и выискал-таки: остановился на Дианке Бермант, – которую Наташка называла не иначе как «крыса заморская» за ее экстравагантные наряды и вечное стремление хоть чем-нибудь да выделиться.

Всю дискотеку Саша клеился к Дианке, а та, закатывая глаза, млела от счастья. И когда он пошел ее провожать, за ними в отдалении плелась целая толпа умиравших от зависти девчат, среди которых была и Настина подруга.

Вообще-то Дианка была довольно хорошенькая с ее восточным типом лица, немного великоватым, но безупречно прямым носом и большими, слегка навыкате глазами. Пока она молчала, вполне могла понравиться. Но стоило Дианке открыть рот, как любому становилось ясно: перед ним набитая дура. Это довольно быстро понял и Саша – уже по дороге к Дианкиному дому. Поэтому, когда она, не дождавшись предложения встретиться, попросила о свидании сама, то получила вежливый отказ.

Для Наташки Оленин был хрустальной мечтой. Она смаковала, как шоколадки, все случайные встречи с ним и взахлеб расписывала Насте их мельчайшие подробности: во что Саша был одет, с кем шел, как на нее, Наташку, посмотрел, и тому подобную чушь. Потом ей приспичило достать Сашину фотографию. И как раз в это время Ирочку Соколову перевели из школы, где она училась вместе с Сашей, в их класс. Наталья откуда-то об этом прознала и стала настойчиво подлизываться к Ирочке с целью выпросить у нее вожделенное фото. Но Ирочка мгновенно просекла, что тут дело нечисто, и с мнимым сочувствием предложила Наташке не ходить вокруг до около, а прямо сказать, чего ей надо. «Ты скажи, ты скажи, че те надо, че те надо? Может, дам, может, дам, че ты хошь» – лисьим голоском пропела она строчку из затертого шлягера. Наивная Наталья, не долго думая, и ляпнула: чего. Поверила в Ирочкину искренность. А на следующий день девчата, вывалившись из школы, неожиданно обнаружили во дворе Сашу, поджидавшего кого-то. Как вскоре выяснилось, именно эту стерву Ирочку. Задрав нос, она подозвала Наташку и громогласно объявила:

– Саша, вот эта дурочка из нашего класса умоляет подарить ей твое фото. Но я же не могу без твоего разрешения.

Наташка оцепенела. Как она потом признавалась, больше всего ей хотелось тут же вцепиться в Ирочкину рожу. Только присутствие Саши не позволило ей выполнить это жгучее желание.

Но самыми потрясающими были его ответные действия: он с улыбкой полез в нагрудный карман, достал из него снимок размером 3х4 и протянул Наташке. Однако бдительная Ирочка перехватила карточку и со словами «перебьется, ишь, чего захотела!» сунула к себе в сумку. А потом, по-хозяйски взяв Сашу под руку, прошествовала мимо Натальи, стоявшей как оплеванная. А Саша только сочувственно развел руками.

Стало ясно, что красавец Оленин полностью у Ирочки под каблуком. И потому Наталья с этой минуты его просто запрезирала. До такой степени, что когда на следующий день он неожиданно окликнул ее: «Эй, Белолоконова, постой!» – она только презрительно сморщила нос и гордо показала спину. Но Саша догнал ее и преградил дорогу:

– Да ладно тебе, Белолоконова. Не дуйся. На, возьми.

И достал из кармана большую цветную открытку со своей физиономией. За такую любая из его поклонниц отдала бы полжизни. Однако закусившая удила Наталья только процедила: «Я не Белолоконова, я Белоконева. А это барахло можешь отдать своей крысе – мне и даром не нужно». И аккуратно обойдя его, прошествовала дальше. Но Ирочке ее подлость запомнила и только ждала подходящего случая, чтобы достойно отомстить.

Надо сказать, Ирочку не любила не только Наташка: из-за своего заносчивого характера Соколова умудрилась испортить отношения с доброй половиной класса. Но казалось, не замечала этого, наоборот, чем хуже относились к ней одноклассницы, тем выше задирала нос.

Особенно обожала Ирочка созерцать собственную физиономию. Редкую перемену она не вертелась в раздевалке перед большим зеркалом, накручивая на палец каштановые локоны и самодовольно мурлыкая. Даже самый умный и интеллигентный мальчик школы Саша Давыдов однажды выразился в ее адрес так: «Красивая. Но глупая».

Точнее и не скажешь.

Правда, последнее время физиономия Ирочки сильно озаботилась. По слухам, ей стало крепко доставаться от родителей за низкие оценки и гульки допоздна. Мать пообещала потребовать у Сашиных родителей, чтобы их сын оставил ее дочь в покое. Эта угроза так подействовала на Ирочку, что она прямо-таки набросилась на учебу. А поскольку для преуспевания в математике своих мозгов у нее не хватало, она судорожно стала искать, у кого бы их позаимствовать. И снова уперлась в Снегиреву: просто в их классе больше не к кому было обратиться, большинство само плавало в этом предмете. Ведь в английскую школу стремятся, как правило, гуманитарии, которых не привлекают точные науки. Почему-то никто до сих пор не додумался сделать английскую школу с математическим уклоном.

Однако Снегирева на Ирочкины поползновения никак не реагировала. На переменках ходила только с Белоконевой, да и на уроках, включая физкультуру, они не расставались ни на минуту, – короче, у Ирочки не было никакой возможности стать к Насте поближе. Тогда терпеливая Ирочка решила подождать подходящего случая. И дождалась-таки.

Дело в том, что Настя была жуткой книгочейкой. Без книг она просто не могла нормально существовать. И повинна в том была Галчонок: это она привила Насте ненормальную любовь к чтению. С самого рождения Настя видела свою маму только с книгой. Даже когда та кормила дочку грудью, умудрялась читать. И за столом, – сколько муж с ней ни бился, так и не смог отучить от этой вредной привычки. В результате подросшая Настя переняла ее полностью: за обед без книги не садилась. На возмущение отца дочь отвечала, что иначе она не чувствует вкуса еды.

А сидение с книгой в туалете? «Кончай читать, выходи!» – нетерпеливые возгласы родителя ежедневно звучали в их квартире, относясь в равной мере как к матери, так и к дочери.

Впрочем, папочка в этом деле тоже недалеко ушел, только вместо книг он глотал за едой газеты. И при этом активно комментировал читаемое, правда, без всякого внимания со стороны слушательниц, поскольку каждая была погружена в свое чтиво.

Однажды мать рассказала Насте о своей любимой книге, прочитанной в детстве. Книга называлась «Княжна Джаваха» – ее написала дореволюционная писательница Лидия Чарская. В советское время эта книга почему-то была запрещена, хотя, по словам Галчонка, ничего запретного там не было, одна сентиментальная любовь. Правда, в ней описывалась жизнь и нравы дворянства, – но ведь и Пушкин был из той среды, и Лермонтов, и Лев Толстой. Мать с таким восторгом отзывалась об этом романе, что прочитать его стало заветной Настиной мечтой. И когда на уроке литературы зашел разговор о писателях дореволюционной поры, Настя спросила учительницу, слышала ли та о Чарской. Литераторша ответила, что, конечно, слышала и даже пыталась отыскать ее книги в библиотеках, но не нашла.

– Я так мечтаю прочесть «Княжну Джаваху», – призналась Настя, – думала, вы посоветуете, где ее достать.

– Нет, – вздохнула учительница, – боюсь, твоей мечте не осуществиться. По крайней мере, в библиотеках нашего города ее точно нет, – да и в магазинах тоже. И на книжном рынке она мне ни разу не попадалась.

Ирочка с чувством тайной радости слушала их диалог. «Княжна Джаваха» стояла у нее дома на полке. Ее родители пренебрежительно отзывались об этом романе, доставшемся им еще от прабабушки, – считали, что там одна сплошная сентиментальщина и никаких продуктивных мыслей. Как будто любовь и верность сами по себе ничего не значат. Ирочка не соглашалась с их оценкой категорически, но спорить с родителями было себе дороже: никогда нельзя было предугадать их реакцию. В пылу спора они могли выбросить книгу на помойку.

На переменке Ирочка едва удержалась от желания сказать Насте, что поможет ее мечте осуществиться. Она решила отнести «Княжну Джаваху» ей домой – так надежнее. Ирочка представила, как Настя открывает дверь и видит исполнение своей мечты. И, конечно, тут же предлагает Ирочке свою дружбу и помощь.

Надо сказать, Ирочкин план осуществился, – но не сразу. Едва не сорвался – и все из-за этой вредины Белоконевой. Когда Снегирева открыла на Ирочкин звонок дверь, то сразу насторожилась и весьма недружелюбно спросила, чего той надо. И тогда Ирочка торжественно протянула ей книгу. Настя прочла название, и ее лицо сразу подобрело. Но тут из-за спины Насти выглянула ехидная физиономия ее подружки, и едва все не испортила.

Кого я вижу! – завопила Белоконева. – Сама Соколова пожаловала. И за что нам такая честь?

– Я не к тебе, а к Насте, – с достоинством среагировала Ирочка. – Книгу ей достала, думаешь, это было просто?

– А кто тебя просил? – Наталья с трудом удерживалась от желания наговорить этой стерве кучу гадостей: слишком свежо было воспоминание об Ирочкиной подлости.

– Спасибо, Ира, – сдержанно поблагодарила Настя Ирочку. – Действительно, тебе не стоило утруждаться. Я, может, сама где-нибудь достала бы ее.

– Нигде бы ты ее не достала, – возразила Ирочка, – эта книга редкость. Читай, она тебе понравится. Я сама ее проглотила за вечер.

– Настюха, да она к тебе подлизывается! – не унималась Наташка. – Не бери, и пусть катится! Я тебе десять таких достану.

– Перестань, Наташа! – оборвала ее Настя. – Ира, еще раз спасибо. Я прочитаю и завтра же отдам. Да ты заходи, – чего мы разговариваем через порог, как дикари.

– Ах, так! Ты еще и приглашаешь эту гадину! Тогда можешь сама с ней целоваться – ты мне больше не подруга! – возмутилась Наташка. – Все, я ухожу!

– Не уходи, Белоконева, – вдруг миролюбиво попросила Ирочка. – Ты права, я действительно бываю гадиной, – когда при мне покушаются на Сашу. Я так его люблю! – до смерти.

Произнеся эти слова, Ирочка, сама того не ведая, попала в точку: Наталья моментально помягчела. Любовь для нее была главным оправданием любых поступков, – влюбленному она могла простить все.

– Ладно, чего там, – сочувственно протянула она. – Конечно, такой парень! Я так тебя понимаю. Ну, расскажи, как у вас с ним?

– Сложно, – вздохнула Ирочка. – За ним же бегают все, кому не лень – кто тут устоит? Но он все равно потом ко мне возвращается. А я без него совершенно не могу. Если пару недель не увижу – все! – хоть на стенку лезь.

– Как же ты будешь жить, если он в другую влюбится? – сочувственно спросила Настя. Они уже прошли в комнату и удобно растянулись на разложенном диване.

– Не влюбится, – не очень уверенно ответила Ирочка. – Он тоже не может долго без меня, сам говорил.

– Так у вас уже давно? Уже целовались? – Глаза Наташки возбужденно загорелись.

– Если б только целовались! – вздохнула Ирочка. Она перевернулась на спину и уставилась в потолок. А Наташка и Настя, раскрыв рты, уставились на нее.

– Что… все было? Не врешь?! – У Наташки даже дух захватило. Еще бы! Такая возможность обсудить столь животрепещущую тему да еще с самим участником процесса.

– Конечно! А то стал бы он со мной так долго ходить. Другие нашлись бы – на все согласные. Только вы никому, ладно?

– Да не бойся, что ты! Разве можно про такое. Никому и никогда! Ну, расскажи, как это было? В первый раз.

– Как было? Ну… он сказал, что хочет. Сказал, давай. Нет, я не могу. – Ирочка перевернулась на живот и уткнулась лицом в диванную подушку. – Вот когда с тобой такое случится, я посмотрю, как ты будешь рассказывать. Язык не повернется.

– Ну, в двух словах! – взмолилась Наташка. – Как это вообще… твое впечатление? Да не тушуйся ты – тут же все свои. Нам ведь тоже это предстоит.

– Впечатление? Нет слов! – призналась Ирочка. – Как будто прыгаешь в пропасть. Ой, девочки… это… это тако-ое впечатление!

– А больно… в первый раз?

– Еще как! И кроваво. А как страшно! Все, больше не спрашивайте, не могу. Сами попробуете – тогда узнаете. Только умоляю, не проболтайтесь. Родители и так трупами ложатся, чтобы нас разбить, – и его, и мои.

– Я могила! – поклялась Наташка. – А Настя тем более. Да, подруга?

– Конечно, – подтвердила Настя. – А как вы с ним планируете дальше?

– Ты в смысле учебы? После школы – в институт. Мои настаивают, чтобы я шла в медицинский, а Саша, наверно, в Политех. Мне край нужна медаль, родители все мозги проели. Маман каждую неделю классной звонит. Настя, ты не поможешь? У меня геометрия не идет. Да и с неравенствами проблемы.

– А ты делай с нами уроки, – охотно согласилась Настя. – Хочешь, хоть сейчас. А чего Саша тебе не поможет? Он же в математической учится.

– Да у него самого с математикой нелады – сплошные трояки. Мы как-то пытались вместе уроки делать, – ничего не вышло. У него одно на уме… Да и я… когда с ним, уже ничего не соображаю.

– А почему ты из вашей школы ушла? Там же, говорят, знания дают на уровне.

– Знаешь, как там трудно учиться, – насупилась Ирочка. – Гоняют по-страшному. Чуть что – сразу трояк. У вас в сто раз легче.

– А я слышала, у тебя там какая-то история приключилась. – Наташка хитро взглянула на Ирочку. – Из-за Саши, да?

– Да есть там одна. – Лицо Ирочки потемнело. – Сука! Всю жизнь мне отравила. Саша из-за нее меня чуть не бросил. Ну, ничего, когда-нибудь ей аукнется. За все! Не надо, Наташа, об этом. Не хочу даже вспоминать.

– Ладно, не будем. Ну что, за уроки? – поднялась Настя. – Давайте стол раздвинем, а то тут места мало.

И они погрузились в математику. Ирочка занималась упорно и с видимым желанием. Она быстрее Натальи схватывала новый материал, стараясь разобраться в нем до тонкостей. Ее пробелы в знаниях были значительно меньше, чем у Настиной подружки. А главное, она сразу подмечала непонятные места и умела четко сформулировать вопрос – в отличие от Натальи, которая зачастую сама не могла объяснить, чего не понимает. Основной бедой Ирочки было полное отсутствие фантазии, из-за чего она, как ни старалась, не могла решать сложные задачи. Ведь для их решения надо уметь представить ход нескольких действий наперед: если сделаешь такое-то действие, то получится то-то, а если решать таким путем, то придешь к такому-то результату. Вот этого Ирочка не умела совершенно.

– Ну, скажи, – допытывалась она у Насти, – почему ты берешь эту формулу? Откуда ты знаешь, что она пригодится, ведь в условии ничего о радиусе не сказано?

– Но ведь для решения нужен объем цилиндра, иначе ты не найдешь его массу, – терпеливо объясняла Настя. – А без радиуса не найдешь площадь основания.

– А зачем нужен объем? – не понимала Ирочка. – О нем тоже ничего не говорится.

– Но, Ира, надо же знать главные формулы! – начинала раздражаться Настя. – Без этого ничего не решишь. Скажи, как найти массу через объем?

– Не знаю, – честно признавалась Ирочка.

– А как объем связать радиусом?

– Тоже не знаю.

– Вот видишь! Какие задачи, если ты не знаешь элементарных вещей? Наталья давно все это выучила, потому и решает лучше тебя.

– Да я не знаю, какие формулы надо учить, а какие не надо, – вздыхала Ирочка. – Вон их сколько, – разве все упомнишь? Ты бы выписала, какие надо, а я бы вызубрила. Я выучу быстро – у меня память хорошая.

– Я-то выпишу, мне нетрудно. Но их мало выучить, – надо решать, решать и решать. Попроси, чтобы тебе купили задачник Сканави с решениями, и сиди над ним каждый день, пока у тебя мозги не заработают. А пока возьми мой. Мы с Натальей все это уже прорешали – мы ведь вперед ушли.

– Какие вы умницы! – восхищалась Ирочка. – Я бы ни за что так не смогла. Даже не додумалась бы наперед решать! А чего вы так стараетесь?

– Надо.

– Секрет что ли? Ну ладно, не хотите, не говорите, а то я могу и проболтаться. Настя, можно я завтра приду? Хочешь, еще чего-нибудь принесу. Правда, мать не разрешает раздавать книги, но для тебя стащу.

– Не надо, у нас тоже много книг. Мама все время новые покупает. Это Чарскую она не могла достать. Приходи, когда хочешь.

– Давайте дружить втроем, – предложила Ирочка, прощаясь. – Будем вместе уроки делать и везде ходить. Вы мне так нравитесь! Я не подлизываюсь, правда, нравитесь, давно уже.

– А как же Саша?

– Ну, Саша… Саша – это другое. Да он не каждый день со мной встречается – раз в неделю всего. А остальное время я все больше одна.

– А где вы с ним… это? – полюбопытствовала Наташка. – У тебя или у него?

– Наталья, прекрати! – оборвала Настя подругу. – Совесть надо иметь.

– Да нет, ничего. Ей же интересно, я понимаю, – вздохнула Ирочка. – У меня. Мои же до вечера на работе.

– А его родители что – не работают?

– Нет, тоже на работе. Но к нему в любой момент могут припереться полезные ископаемые.

– Кто-кто?

– Дед с бабкой, Саша так их называет Они, хоть и старые, но такие въедливые: все им надо знать: куда да с кем. Правда, Сашу они обожают, – всегда притаскивают что-нибудь вкусненькое, и денег, сколько ни попросит, дают. Хотя он много не просит – пенсия у них маленькая.

– И вы это… каждый раз, когда встречаетесь?

– Наталья, прекрати! – Насте остро захотелось дать Наташке пинка.

– Ну что здесь такого, спросить нельзя? – заныла подруга. – Если тебе неинтересно, не слушай.

– Каждый раз, – призналась Ирочка. – Понимаете, если уж начали, назад не повернешь. Но вы с этим делом не спешите, не советую. Потому что потом совсем другое отношение.

– Что, хуже стал к тебе? После этого? Вот гад!

– Нет, не хуже. Но иначе, это точно.

– Как иначе?

– Ну, это – как тайна. Пока не знаешь, один интерес. А когда узнаешь, совсем другой. Иногда прибежит, давай-давай… и убежит. И все.

– Вот оно что! – Наташка помрачнела и задумалась.

– Нет, вы не думайте, он хороший. Просто… наверно, они все такие. Ну, я пойду, а то уже поздно.

Она ушла. Наталья, видя, что Настя не склонна обсуждать услышанное, тоже пошла к себе. А Настя включила настольную лампу и погрузилась в «Княжну Джаваху».

Она прочла ее довольно быстро. И даже удивилась, почему эта книга произвела на ее умненькую и начитанную маму такое сильное впечатление. Простенький сюжет, довольно слезливая история и никаких особенных литературных изысков. В общем, не Лев Толстой. Когда она поделилась этой мыслью с Галчонком, та сразу же согласилась:

– Понимаешь, этот роман я прочла еще лет в двенадцать. Тогда он меня, конечно, поразил. Он ведь резко отличался от всего, что нам рекомендовали: от книг Шолохова и романов Горького. Для меня это был какой-то новый мир. Теперь-то я понимаю, что эта книга не классика, но она мне все равно мила, – как память о детстве.

– Понимаю, – задумчиво отозвалась Настя. – Мам, а у нас есть «Сага о Форсайтах»? Ася Смирнова так восхищалась этим романом. Ты его читала?

– Конечно! Это такая книга… такая! Кусок души! Как я тебе завидую, что она у тебя впереди. Но я смогла ее одолеть где-то лет в двадцать. До этого столько о ней слышала, но как ни пыталась начать, – не могла. Не доходило. А когда созрела, взяла однажды в руки и уже не смогла оторваться, пока все четыре тома не проглотила. Однако боюсь, тебе еще рановато за нее браться, подрасти чуть-чуть.

– Ладно. Но она у нас есть?

– Да, должна стоять в книжном шкафу, где-то в заднем ряду на верхней полке. Там четыре тома. А сейчас прочти лучше «Мастера и Маргариту» Булгакова, очень советую. Эта книга в твоем духе.

– О, я ее давно проглотила.

– И как она тебе?

– Чудо! Местами наизусть помню. А герои – просто вижу живыми. Воланд – это восторг! Вот ведь сатана, а неотразим. Море обаяния! Действительно, без тени нет света – как он прав! А Мастер! А Бегемот! Ой, какой он гений – этот Булгаков. Но я читала, что он в жизни был не очень счастлив.

– Да, ему досталось. И за эту книгу тоже: сочли, что проповедует поповщину. Сам Шолохов его клеймил. Жил Булгаков трудно и рано умер, а сколько мог бы еще написать, – настоящий талант был. Но в России таланты во все времена редко доживали до старости. Вот и сейчас – если ты не имеешь связей и имени, да еще не столичный житель, на одном таланте далеко не уедешь. Бедность и неустроенность любой талант губят.

– Мам, завтра родительское собрание. Классная просила всех быть. Пойдешь?

– Не, не пойду. Что там делать? Опять слушать, как тебя хвалить будут? Мне уже неудобно: вечно Костю ругают, а Настю хвалят, будто не о чем больше говорить. «Поделитесь, как вам удалась такую умницу воспитать?» А как я тебя воспитывала? Да никак, – какая уродилась, такая и воспиталась. Вон, твоя Наталья – ее сколько ни воспитывай один ветер в голове.

– Нет, мама, ты не права. Наташа в последнее время очень изменилась, это все учителя говорят. Она же хочет со мной в лицей поступать – старается изо всех сил.

– Не знаю, не знаю. Свежо предание, да верится с трудом. Лучше бы она оставалась в своей школе. А то начнет в лицее себя показывать, а тебе краснеть за нее.

– Мама, как ты можешь так говорить? Мы же с Наткой с ясельного возраста дружим. Буду ей помогать. Зато не так страшно будет вначале – среди чужих.

– Ладно-ладно, вы сначала поступите.

Глава 7. Гололед

Зима, предчувствуя скорый конец, совсем разлютовалась. Весь февраль ветер дул, не утихая, – даже при небольшом морозе на улицу было носа не высунуть. Особенным кошмаром для горожан стал гололед. Ветер выметал не успевавший нападать снег, и все улицы города блестели, как отполированные. Ладно бы лед был ровный – так нет же, сплошные бугры и рытвины, чуть не так ногу поставишь, и растянулся. «Вечерка» каждый день перечисляла, сколько горожан попало в больницу с переломами рук и ног – их количество росло в геометрической прогрессии.

В один из последних февральских дней вдруг резко потеплело – до плюс пяти. Тепло продержалось пару дней, и улицы потекли. Однако толстый слой льда не успел полностью растаять, – и едва намерзшиеся за зиму горожане воспрянули духом, как под утро грянул мороз. Да такой, что все улицы и даже ступеньки у подъездов снова моментально покрылись скользкой-прескользкой коркой льда.

Спешившие к первому уроку подружки, выскочив из подъезда, не успели сделать и пары шагов, как, взмахнув руками, дружно повалились на спину, и так прокатились несколько метров, пока не въехали в куст. Чертыхаясь, они попытались подняться, – но не тут-то было. Вышло только на четвереньки: едва они принимали вертикальное положение, как тут же падали. Наконец, цепляясь друг за дружку, они кое-как поднялись, но на большее не решились: было ясно, что малейшее движение приведет к потере равновесия и новым ушибам. Так они стояли, обнявшись, и пытались сообразить, что предпринять, пока из подъезда не вышла дворничиха.

– Тетя Лиза, вы бы хоть возле дома посыпали, – обозленно крикнула Наташка, потирая ушибленную коленку. – Шагу нельзя ступить.

– А что толку? – отозвалась дворничиха. – Я же всю улицу не посыплю. Шли бы вы домой, пока ничего себе не поломали.

Она постояла минуту, раздумывая, потом махнула рукой и скрылась в подъезде.

– Настя, ты как хочешь, а я сегодня в школу не пойду, – решительно заявила Наташка. – Мне еще жить не надоело. И тебе не советую.

Она встала на четвереньки и медленно поползла к дому. Настя, следуя ее примеру, села на пятую точку и, отталкиваясь руками, тоже заскользила к подъезду.

– Это что за фигурное катание? – Веселый голос заставил Настю поднять голову. Над ней склонился неведомо откуда взявшийся Вадим.

– Вот, – растерянно пробормотала Настя, краснея от смущения, – все время падаем. Бугры такие скользкие. Уже два раза растянулись.

– Не надевайте сапожки на каблуках в гололед. Цепляйтесь-ка за меня.

Поддерживаемые его сильными руками девочки с трудом поднялись.

– А ты сколько раз шлепнулся? – поинтересовалась Наталья.

– А меня гололед не берет, – засмеялся Вадим. – Площадь опоры широкая: сорок пятый растоптанный. Где твой братец?

– В лицее должен быть. А что, его там нет? – забеспокоилась подруга. – Он рано ушел.

– Нет, не появлялся. Вот я и отпросился узнать, куда Никита подевался. Звоню-звоню к вам, – никто трубку не берет.

– Значит, с ним что-то случилось. – Наталья встревожилась не на шутку. – Пойдемте, позвоним в «Скорую», может, он уже в больнице.

Еще на лестничной площадке они услышали, как трезвонят телефоны в их квартирах. Настя кинулась к себе.

– Настенька, ты еще не ушла? – В голосе отца сквозила тревога. – Сиди дома, никуда не выходи. В городе такое творится!

– Пап, мы с Наткой только вышли из дому и сразу шлепнулись. Двигаться совершенно невозможно. Нам Вадим помог, Никитин друг, иначе пришлось бы возвращаться в подъезд на четвереньках. А Никита еще утром в лицей ушел, но не дошел. Сейчас будем искать его.

– Немудрено, такого гололеда я не припомню. Ну, будем надеяться, что ничего страшного не случилось. А ты позвони в школу. Скажи, что не придешь, родители не пустили.

– Ладно, скажу. А как вы с мамой?

– Мы задержимся до вечера. Пообедаем в буфете. Синоптики обещают днем потепление, может, подтает. В крайнем случае, такси вызовем.

– Пап, если еще позвонишь, и меня не будет, не волнуйся, значит, я у Белоконевых. Господи, хоть бы с Никитой обошлось!

– В случае чего, звони мне, я у себя в кабинете.

Положив трубку, Настя пошла к подруге. Наталья с убитым видом сообщила, что родители уже все знают: им на работу позвонила классная руководительница Никиты. У них в лицее такое правило: если кто отсутствует на уроке, немедленно ставить в известность родителей.

Ничего себе строгости, подумала Настя. Вот бы и у нас так было, – а то наши прогульщики совсем обнаглели. Хотят, с литературы смываются, хотят – с английского. Знают, что им за это ничего не будет.

– Все, девочки, давайте звонить в милицию. Больше ничего не остается, – предложил Вадим.

– А, может, в «Скорую»? – робко спросила Настя. – Или по больницам?

При этих словах с трудом сдерживавшая себя Наташка, наконец, разревелась. И тут загремел телефон. Наталья схватила трубку.

– Это я! – услышала она голос своего братца. – Я в милиции. Еле упросил дать позвонить. Тут страшная авария, и всех свидетелей забрали. Но уже скоро отпустят, – я тогда в лицей.

– Марш домой! – закричала Наташка. – Никакого лицея! Мы тут умираем от страха. Я сейчас маме буду звонить, что ты нашелся. Вечно влипаешь во всякие истории. Свидетель какой выискался!

– Наталья, да ты что? Тут такой ужас! Грузовик занесло на остановку, а там толпа… Все, трубку отбирают. Ладно, еду домой – ждите.

Впервые за этот час они, наконец, перевели дух.

– Пойду к себе, позвоню папе, что Никита нашелся. – Настя направилась к двери. Присутствие Вадима волновало и одновременно сковывало ее. Выскальзывая в коридор, она бросила на него быстрый взгляд, и он тут же его поймал.

Жаркая волна захлестнула Настю. Опустив пылающее лицо, она выскочила из Наташкиной квартиры, отчетливо понимая, насколько глупо выглядит со стороны.

– Настя, не уходи! – крикнула ей вслед Наташка. – Давай дождемся Никиту. Чего-нибудь вкусненького приготовим, – он там, наверно, страху натерпелся, голодный, как волк, придет.

– У меня сало в холодильнике есть, – задержалась в дверях Настя. – Давай сжарим яичницу с салом: Никита ее любит. Помнишь, как он ее навернул, – из четырех яиц. Я сейчас принесу. А яйца у тебя есть?

– Есть, только пять штук.

– Ничего, я еще принесу, мама много купила.

Очутившись в своей квартире, Настя упала на диван и стала приводить в порядок растрепанные чувства. Странный ожог души, испытанный только что, испугал и озадачил ее.

– Что со мной? – спрашивала она себя. – Почему это так сильно? А вдруг – любовь?

Она представила себе лицо Вадима, его ответный взгляд – и снова невидимое пламя опалило ее, заставив вздрогнуть.

– Любовь, – подтвердил солнечный луч, заглянувший в окно. – Любовь, – улыбнулся синий просвет неба между облаками. – Ты влюблена.

Влюблена! – с пронзительной ясностью поняла Настя. Что же делать?

В дверь позвонили. На пороге стоял Вадим.

– Настенька, мы вас ждем-ждем. Наташа уже беспокоиться начала. Вы в порядке?

Господи, она же совсем забыла, зачем вернулась. А зачем? Да, яйца! И, кажется, еще что-то. Сало!

– Иду, – как можно спокойнее отозвалась Настя, хотя внутри у нее все дрожало. – Завозилась тут. Сейчас принесу.

– Может, помочь?

– Не надо, я сейчас.

– Настенька, а давайте на «ты». А то слишком официально получается. Вы же с Никитой на «ты». Может, попробуем?

– Давайте, – улыбнулась Настя. – Только, боюсь, с непривычки будет трудновато.

Она отрезала кусок сала и половину буханки «Бородинского», положила в кулек пяток яиц и, стараясь не смотреть на своего гостя, позвонила Наталье.

– Масло у тебя есть?

– Есть, – отозвалась та. – Чего ты там ковыряешься? У меня сковорода уже раскалилась.

– Прикрути, я иду.

Они поджарили большую яичницу с салом, посыпали ее зеленым луком и сделали бутерброды из черного хлеба с маслом, сыром и колбасой. И тут объявился Никита.

– Ой, мамочки, как вкусно пахнет! – счастливо завопил он. – У меня слюнки текут!

– Мой руки! – сурово приказала Наташка. – Искатель приключений.

– Что же там стряслось? – спросил друга Вадим, раскладывая яичницу по тарелкам.

– Грузовик пошел на обгон, и его занесло. Прямо на автобусную остановку. А там люди. Ну и… можете себе представить. Кровавая каша. Такой крик стоял – у меня до сих пор в ушах звенит.

– Что, и погибшие есть?

– А то! Двоих сразу: женщину и пацана. И куча раненых.

– А водитель?

– Живой, только стеклом порезался. «Скорая» увезла с остальными. А меня в милиции допросили, что видел, как было. Правда, пришлось долго ждать. Сказали, что если понадоблюсь, еще вызовут. А вы почему не в школе?

Наташка рассказала, как они катались на пятых точках по катку, в который превратился их двор. И как их спас Вадим.

– В общем, у вас сегодня внеплановый выходной, – подытожил Никита. – И чем вы собираетесь его заполнить?

– Сейчас посуду помоем и будем заниматься, – распорядилась Наташка. – У тебя или у меня? – обратилась она к Насте.

– Давай у меня. – Настя изо всех сил старалась не смотреть на Никитиного друга, но ее взгляд то и дело натыкался на его глаза, глядевшие на нее с немым вопросом.

– Нет, вы посмотрите, какой сознательной стала моя непутевая сестренка! – восхитился Никита. – Настя, ты заслуживаешь награды за воспитание подрастающего поколения. Но, может, все-таки останетесь? Мы вам поможем, если где непонятно.

– Правда, девочки, не уходите, – поддержал его Вадим. – Мы без вас будем скучать. Вы занимайтесь, а мы посуду помоем.

– Это пожалуйста, – согласилась Наташка. – Это по справедливости: мы готовили, а вы моете. Ладно, остаемся.

Настя подумав, что ее необоснованный отказ может показаться подозрительным, согласилась. Под упорным взглядом Никитиного друга она окончательно смутилась и уронила вилку. Молодые люди с готовностью кинулись ее поднимать и одновременно крепко стукнулись лбами под столом. Отпрянув, Никита вдобавок треснулся затылком о ножку стола. Наташка захихикала.

Настя встала, незаметно показала подруге кулак и молча направилась в соседнюю комнату. Наташка, продолжая хихикать, поплелась следом. Там Настя отвесила подруге звучный тумак, после чего они немного поборолись и, наконец, сели за уроки. Но мысль о том, что Вадим так близко, сильно мешала Насте сосредоточиться. Из-за этого она сделала две ошибки, – ответ никак не сходился. Наконец, Наталья разозлилась.

– Ты или решай, или мечтай! – раздраженно заявила она. – Вечно на меня ворчишь, а сама?

– У меня голова болит, – не придумала ничего лучшего Настя, чтобы отвязаться. – Знаешь, я лучше, домой пойду. – И не глядя на надувшуюся подругу, собрала книги. Дома легла на диван и стала заново разбираться в своих чувствах.

Главное, размышляла она, чтобы никто не догадался, что я влюбилась по-настоящему. Боже упаси проговориться Наташке. Она, конечно, поклянется, что будет молчать, как акула, и тут же проболтается Никите. Может, и не тут же, но не утерпит, – это точно. А он – Вадиму. Тогда хоть сквозь землю провались.

Она представила себе развитие событий: Наташка шепчет своему братцу потрясающую новость, тот – другу, друг… о, нет! Что он подумает про нее, Настю? Скажет, вот идиотка! Или что похуже. Нет, ни за что на свете… никто никогда не должен догадаться, что с ней происходит. Молчать, терпеть и по возможности не смотреть в его сторону. Может, само пройдет.

Хорошо Наташке, размышляла она. Как влюбится, сразу начинает вертеть перед парнем хвостом и хоть бы хны – совсем не боится, что тот догадается. Наоборот, даже жаждет этого. Почему же ей, Насте, так страшно? А может, пусть? Ну, догадается – и что здесь такого? Все влюбляются. Может, дать ему понять?

Она представила себе этот процесс: многозначительный взгляд, особую улыбку, вздох – и на нее нахлынула волна страха и восторга. А вдруг он ей ответит взаимностью? Как Борис. И тоже захочет ее поцеловать. Вот он протягивает к ней руки… прижимает к себе… его губы касаются ее губ…

Диван будто выскользнул из-под нее, и она ухнула куда-то в бездну. В ушах шумело, сердце стремилось выскочить из своей клетки, тело свела странная судорога. Потрясение было столь велико, что она долго приходила в себя.

«Ого! – испуганно подумала Настя. – Я ведь только представила. А если бы на самом деле? Может, я какая-то не такая? Наташка, наверно, уже сто раз целовалась, и хоть бы что. У кого бы спросить совета?»

Спросить совета было не у кого. Мама? Да ни за что на свете! Такое поднимется! Вообразит себе чего и близко нет. Папа? Но ведь он мужчина, он такого никогда не испытывал. Он не поймет. Да и что он посоветует? Скажет, держи себя в руках, ты девушка, тебе надо быть скромной. Может, с Соколовой – она уже все испытала. Может, она объяснит, что с ней, Настей, происходит, – и посоветует, как себя вести дальше.

А вдруг растреплется всему классу? Наверняка, растреплется. Нет, Ирочке нельзя.

Вадим! Вадим, что со мной? Вадим, почему ты все время перед глазами? И все время хочется тебя увидеть. А когда ты рядом, я как скованная. Почему так?

Что ты делаешь сейчас, Вадим? О чем думаешь? И что будет с нами дальше?

А предмет ее переживаний сидел с другом на кухне и вел беседу, – как вы думаете, о чем? Да все о том же. Потому что та же проблема их волновала больше всего на свете. Что поделаешь, такой у них был возраст.

– Похоже, мы с тобой тянемся к одному и тому же цветку, – ревниво сказал Никита, исподлобья глядя на друга. – Но учти: я давно на нее смотрю. Может, не будешь путаться под ногами?

– Мы друзья или мне показалось? – помолчав, спросил Вадим.

– Скажем так: приятели.

– А думал, друзья. Выходит, ошибался?

– Ты не увиливай. При чем здесь друзья? Я тебе ясно сказал: Настя мне нравится. Понял?

– Понял. Мне тоже.

– Так, – расстроился Никита. – И что теперь? Драться будем?

– Зачем драться? Мы что – неандертальцы? Кого она выберет, тот с ней и будет. И потом – она же еще девочка. Давай подождем. Обещаю со своей стороны ничего не предпринимать. Но если она сама… знай, я ей отвечу.

– А может, разойдемся по-хорошему? Ты исчезнешь, и все. Не будешь перед ней маячить.

– Нет.

– Ладно, ты прав: она еще школьница. Хотя… теперь такие школьницы! Больше нас с тобой знают.

– Не надо, Никита. Наш брат тоже хорош. Вон недавно пацаны девочку за гараж затащили и юбку ей задрали. Она стоит, плачет, а они… рассматривают. Хорошо, успел двоим дать по морде. Так они еще и угрожать начали: мол, какое мне дело, чего вмешиваюсь. В общем, так. Если хочешь, – могу к тебе больше не приходить. Хотя, если честно, – очень жаль.

– Нет, давай оставим все, как есть. По правде говоря, ты мне тоже… нужен. Жаль, что так получается. Ладно, забудем. А насчет тех пацанов, – их можно понять. Им же интересно. Хорошо у кого младшие сестры есть. Я все успел увидеть, пока Наташка росла. Как ее пеленали и сам трусы менял, когда заиграется. Она меня совершенно не стесняется.

– А Настя?

– Ну, Настя. Настя – другое дело. Она у нас принцесса.

– Хорошая девочка! – вздохнул Вадим.

– Очень! – грустно согласился Никита.

Глава 8. Туманы

– Настюха, ура! Дождались, дождались! Наконец-то! – Наташкин вопль по телефону заставил Настю продрать глаза и взглянуть на часы. Боже, еще только шесть утра! Как охота спать! И чего эта ненормальная дождалась?

– Чего ты дождалась? – зевая, спросила она.

– Как чего? Весны! Сегодня же первое марта – ты что, забыла?

– Натка, я тебя убью! Ты соображаешь, который час?

– Да какая разница?! Как ты можешь дрыхать, когда весна на дворе?

– Какая весна – минус восемь! Посмотри в окно – темень, хоть глаз выколи. Еще минимум час поспать можно.

– Ну и дрыхни, соня несчастная! А я музыку включу, – буду рассвет встречать. Первый весенний!

И Наташка бросила трубку. А Настя выключила свет, укрылась с головой одеялом и попыталась заснуть. Но сон пропал. Она полежала с закрытыми глазами, потом встала, снова зажгла свет и подошла к зеркалу. Из зеркала на нее смотрело худенькое взъерошенное существо: еще не девушка, но уже не девочка, – так, серединка на половинку.

«Никакой фигуры! – огорченно думала Настя, придирчиво рассматривая свое отражение, – скелет в ночной сорочке и патлы дыбом. И ты еще мечтаешь ему понравиться».

Она прислушалась, не встали ли родители, потом скинула сорочку, и голенькая, поминутно оглядываясь, снова подошла к зеркалу. Увиденное огорчило ее еще больше. Ключицы торчат, коленки худые, грудь нулевого размера и никаких бедер. То ли дело Наташка: плечики покатые, ключиц почти не видно и кофточка на груди так красиво оттопыривается.

– Почему я такая? – мысленно спрашивала она, пытливо вглядываясь в свое отражение. – Отчего мне стало трудно жить? Я должна стать женщиной, родить детей. Но откуда это все возьмется? Из ничего?

«… а потом их тела слились…» – внезапно всплыла в памяти фраза из недавно прочитанного романа. Господи, неужели… и с ней так будет? А вдруг… Вадим? Нет-нет, это невозможно. Значит – не Вадим? Другой? О нет, ни за что на свете!

Вот если бы кто меня сейчас увидел, подумала она, заливаясь краской, точно решил бы, что девка сбрендила. На неприличной почве.

– Настя, ты что, не слышишь? Возьми трубку! – Голос матери заставил Настю опрометью кинуться к кровати и нырнуть под одеяло. Еще не хватало, чтобы та застала ее в таком виде.

– Сейчас возьму, – сонным голосом отозвалась она. – Дай проснуться.

– А чего у тебя свет горит, если ты спишь?

– Да так – хотела вставать, а потом решила еще поваляться. Настя схватила трубку. Ну, она сейчас Наташке покажет!

– Ты уймешься, уродина! – тихо зарычала она. – Уже родителей разбудила. Еще раз позвонишь – убью!

– Настенька, с весною вас! – услышала она, холодея, голос Вадима. – Извините, что так рано, но уж очень не терпелось вас поздравить. Не знал, что вы еще спите.

– Ой, Вадим, простите! – залепетала Настя, пылая от смущения. – Я думала, это Натка, она мне уже звонила. Думала, снова она.

– Да мы уже все друг другу позвонили. Она и сказала мне, что вы проснулись. Еще раз, извините. У вас сегодня много уроков?

– Нет, всего четыре: алгебра, две литературы и химия. А что?

– Пойдемте вечером во Дворец культуры строителей? Там сегодня молодежная дискотека – весну отмечают.

– А кто еще? – спросила Настя, замирая от счастья. Неужели она с Вадимом – вдвоем?

– Никита с Наташей. Это его идея. У него там знакомый контрабас – он его и пригласил.

– А билеты?

– Сказал, проведет четверых бесплатно. Пойдешь? Завтра воскресенье – можно вечерок отдохнуть.

– Ладно, я спрошу у родителей. Если разрешат, пойду.

– А что, могут не разрешить?

– Да нет, это я так, для проформы. Раз Никита с Наташей идут, конечно, разрешат.

– Тогда до вечера? Зайду часиков в пять – ты будешь готова?

– Да, конечно.

И он отключился. А Настя, счастливо улыбаясь, стала заново переживать их разговор. Какое замечательное утро! Он позвонил – и так рано! Значит, ему не терпелось ее услышать. Как он обращается к ней: то на «вы», то на «ты». Какой у него голос – ласковый, глубокий и такой… проникновенный. Проникает прямо в сердце. Ни у кого из знакомых ребят нет такого голоса.

Сегодня вечером я его снова увижу, радостно думала она. И, наверно, буду с ним танцевать. Хоть бы ничего не помешало. Надо маме сейчас сказать, а то вдруг они задержатся на работе и будут волноваться, что меня нет.

Родители без слов отпустили ее, только попросили возвращаться не очень поздно и чтоб не одна. Уроки пролетели как один миг, а химичка даже умудрилась поставить ей на одном уроке сразу две пятерки – вот такой замечательный выдался день. Солнышко временами проглядывало из-за туч, температура к полудню поднялась до плюс десяти, и лед на асфальте быстро растаял. Народ сразу расстегнул пальто и поснимал шапки, а улицы заполнили толпы гуляющих горожан. В общем, первый весенний денек удался.

Весь день Настя летала, как на крыльях, в предвкушении встречи. Но перед самым вечером эта выдра Наташка умудрилась напрочь испортить ей настроение.

– Ну да! – ни с того, ни с сего вдруг заявила она. – Они, значит, оба будут за тобой увиваться, а я с боку припека? Меня это не устраивает.

– И что ты предлагаешь? – насторожилась Настя.

– Ты танцуй с Никитой, а я буду с Вадимом.

– А если Вадим меня пригласит?

– А ты ему откажи. Скажи, Никите обещала.

– Я что, все танцы ему обещала? С какой стати? Сама можешь танцевать со своим братцем.

– А какой мне интерес? Он мне и дома надоел. Нет уж, возьми его на этот вечер себе.

– Ах, так! В таком случае, я никуда не иду.

Настя представила себя танцующей весь вечер с Наташкиным братом, и у нее начисто пропала охота идти на эту дискотеку. Действительно, чего она там не видела? Натку в паре с Вадимом? Вот удовольствие! Лучше позанимаюсь, решила она, до экзаменов чуть больше четырех месяцев осталось. А когда повторять?

– Ладно, так и быть, давай танцевать с Вадимом по очереди, – пошла на попятную Наташка. – Просто, я не хочу, пока ты с ним танцуешь, стенку подпирать. Вдруг меня никто не пригласит. А Никита со мной сам не захочет: найдет себе какую-нибудь мымру.

– Нет, Наташа, я не пойду, – твердо сказала Настя. – Я уже расхотела. Буду заниматься – до экзаменов осталось всего ничего. Иди сама, и танцуй, с кем хочешь.

– Какая ты, Настя, гадина! – закричала Наташка и вдруг бурно разревелась. – Все должно быть только по-твоему! Только тебе должно быть хорошо! Знай, если не пойдешь, ты мне больше не подруга! Лучше с Соколовой буду дружить.

– Вот и правильно. Дружи с Соколовой, а меня оставь в покое. Вы с ней очень друг другу подходите.

При этих словах Настин голос предательски дрогнул: она почувствовала, что еще немного и тоже расплачется. С трудом сдерживаясь, Настя выскочила из Наташкиной квартиры и заперлась у себя, твердо решив не открывать дверь и не отвечать ни на какие звонки.

Сначала было тихо – но недолго. Когда затрезвонил звонок, Настя зажмурилась и зажала ладошками уши. Но это не помогло. Он звонил, звонил и звонил, не переставая, – потом вдруг смолк, и Настя услышала звук отпираемой двери. Только тогда до нее дошло, что это трезвонили родители: наверно, у них руки были заняты книгами или покупками.

И точно – выскочив в прихожую, она увидела своих папу и маму, державших в одной руке по набитому книгами портфелю, а в другой – по ручке от огромного кулька с чем-то тяжелым. Учуяв волнующий запах, в коридор вышел Федор и требовательно заорал. Родители дружно поставили портфели под вешалку, выругали дочь, что та им не открыла, и потащили кулек на кухню.

– Что там? – спросила Настя, втягивая носом запах сырости. – Посмотрите на Федора: сейчас в обморок грохнется.

– Толстолоб. – И отец вывалил в раковину здоровенную рыбину. Рыбина шевелила широким хвостом и вопросительно смотрела на Настю.

– Где вы ее взяли?

– Купили, где ж еще. Только из института вышли, – машина подъехала с живой рыбой. Ну, мы и разорились.

– И что с ней делать?

– Почистить и пожарить. Доверяем это тебе. Да, кстати – ты что, не идешь никуда? А говорила?

– Передумала. Но чистить я ее не буду. Как ее чистить? – она же совсем живая. Я не живодер, меня совесть замучает.

– Ладно, запусти ее в ванну. Вечером придем, и мама почистит. Почистишь, Галчонок?

– Попробую, – неуверенно отозвалась мать. – Но если она будет так же вилять хвостом и смотреть мне в глаза, я тоже не смогу.

– Да вы что, обалдели? – возмутился отец. – В том то и ценность, что она живая. Кто же ест дохлую рыбу? Ладно, тащи ее в ванну и налей побольше воды. Вернемся, разберемся.

И они быстренько умотали. А Настя наполнила ванну водой и запустила туда толстолобика. Пока она его тащила, рыбина не шевелилась, – Настя с облегчением подумала, что та уснула. Но у края ванны толстолобик дернулся и резво плюхнулся в воду, окатив девочку целым снопом брызг. В ванне рыбина походила кругами, обживаясь, потом поднялась к поверхности и пошевелила губами, словно хотела что-то сказать. Федор, опираясь передними лапами о край ванны, с интересом следил за ней.

Может, она есть хочет, подумала девочка. Дать ей крошек, что ли? И только она нацелилась пойти на кухню, как в дверь снова зазвонили.

– Настенька, откройте, это я, – прозвучал самый прекрасный голос на свете. – Открой, пожалуйста!

Настя, конечно, открыла, – как не открыть собственному счастью?

– Настенька, что случилось? – огорченно спросил Вадим. – Наташа сказала, что ты не идешь. Вы что, поссорились?

– Понимаешь, Вадим… – начала Настя, лихорадочно придумывая, что бы такое соврать поприличнее, – но тут из ванны послышался истошный вопль Федора. Настя метнулась туда, Вадим за ней.

Картина, представшая перед ними, заставила скорчиться от хохота. Федор с выпученными от ужаса глазами стоял на задних лапах и ожесточенно скреб передними по скользкому краю ванны, безуспешно пытаясь выскочить из нее, – а рыбина, пристроившись сзади, меланхолично жевала кончик его хвоста.

Вытащив мокрого и несчастного Федора, Настя замотала его в полотенце и отнесла в кресло. Затем пересадила рыбу в таз – та, свернувшись калачиком, еле поместилась в нем, – и поменяла воду. Снова опустив в ванну толстолоба, она покрошила булку, и они стали наблюдать за его действиями. Толстолоб, переплывая от одной крошки к другой, быстренько слопал все угощение и остановился у края ванны, просительно повиливая хвостом.

– Не наелся, – констатировал Вадим. – Надо дать ему что-нибудь посущественнее. Каких-нибудь насекомых.

– Мух сейчас нет, – улыбнулась Настя, – тараканов мы вывели. Может, колбасы?

– Попробуй.

Колбасу рыбина съела с не меньшим аппетитом, закусила ее кусочками вареного мяса и сосиски. После чего опустилась на дно ванны и замерла.

– Теперь спать пошел. И что вы с ним собираетесь делать?

– Понятия не имею.

– Ну ладно. Настенька, одевайся быстрее – времени до начала всего ничего.

– Вадим, я не пойду.

– Но почему? Ведь утром ты согласилась. Что случилось?

– Настроение пропало.

– Из-за чего? Из-за подруги? У нее вообще глаза на мокром месте. Вы что, поссорились?

Ну, как ему объяснить? Ведь не скажешь: тебя не поделили. До чего же он красивый, просто, Олег Меньшиков, только еще красивее.

Хочу пойти, вдруг поняла Настя. Пусть эта выдра как хочет, а я пойду. Иначе буду весь вечер жалеть.

– Ладно, уговорил, – обрадовала она Вадима и пошла в другую комнату переодеваться. Открыв шифоньер, Настя остановилась в нерешительности. Что надеть? Наташкино платье? Что-то не хочется. Старое бархатное? Но оно такое допотопное! А если что-нибудь из маминых нарядов?

Она порылась в материнском гардеробе и неожиданно наткнулась на платье невиданной красоты. Бледно-голубое из стрейча, поблескивающее разноцветными искорками. На груди вырез в виде трех длинных капель, и от плеча вдоль всего рукава тоже красивые разрезы. Ох, и платье! И где мать такое оторвала?

Торопливо натянув находку, она подошла к зеркалу. Почти впору, только в плечах и на бедрах чуть-чуть широковато. Но с тонким серебристым пояском почти незаметно, как будто так и надо.

Однако к платью нужна соответствующая обувь. А лапа у дочки уже побольше маминой. Что же делать? Надеть старые лодочки? Нет, к такому платью они, пожалуй, не подойдут.

Она открыла нижний ящик с обувью матери и сразу обнаружила новые серые туфли с серебряной пряжкой. И каблучок – просто загляденье! Но налезут ли?

Туфли налезли, правда, с трудом. Ну, ничего, до Дворца она дойдет в сапогах, а там потерпит. Подойдя к зеркалу, Настя попыталась с помощью маминой косметики сделать себе макияж. Но из этого ничего хорошего не вышло: лицо стало грубым и излишне взрослым. Нет, ей положительно нельзя краситься.

Она старательно стерла следы косметики, спрятала туфли в сумку и вышла в прихожую.

– Ох, ты! – восхищенно воскликнул Вадим, глядя на нее во все глаза.

– Нравится? – смущенно спросила Настя.

– Нет слов. Супер! Ты ослепительна. Мы зайдем за Белоконевыми?

– А они идут?

– Собирались. Правда, Наташа сначала тоже заупрямилась, но потом согласилась. Так какая кошка между вами пробежала, если не секрет?

– Секрет! – отрезала Настя. – Ты звони им, а я внизу подожду.

По дороге во Дворец подруги старательно не смотрели друг на друга и помалкивали. Молодые люди сначала безуспешно пытались их рассмешить, но потом тоже примолкли, – так, молча, и дошагали до Дворца. И только в гардеробе, когда Вадим снял с Насти пальто, Наташка не удержалась.

– Ничего себе! – изумленно воскликнула она, вытаращив глаза на Настин наряд. – А прибеднялась: денег у предков нет. Небось, пол-автомобиля стоит.

– Не знаю, – честно призналась Настя, – это мамино. Я стащила у нее из шкафа. Давай помиримся, а то перед ребятами неудобно.

– Давай, – сразу согласилась Наташка. – Отойдем к зеркалу. Хочешь, новость скажу.

– Ну?

– Ты давно видела своего Бориса?

– Да уже пару недель назад. Только он такой же мой, как и твой.

– Новиков сказал, что Бориса забрали в милицию. Он мне позвонил, когда ты ушла. Думал, ты у меня, у вас никто не брал трубку.

– Да ты что! А за что?

– Они с пацанами гуляли в Студенческом парке, а там у девчонки цепочку сняли. Ну, она сразу в крик, и милиция всех загребла. И вроде, она на Бориса указала и на еще одного парня. Теперь их судить будут.

– Какой ужас! А Борис что?

– Он, конечно, отказывается. Только, кто ж ему поверит. Говорят, его папаше втихую предложили: двадцать тысяч – и никакого суда.

– Кто предложил? Может, это провокация?

– Не знаю. Менты, наверно. Сережка говорит, что вообще это все подстроено. Знают, что у его папаши деньги водятся. Борис у них уже два дня сидит, но пока упирается, не признается.

– Наташа, ты соображаешь, что говоришь? Милиция – как можно?

– Ну да, ты еще веришь в сказки про доброго дядю Степу. Только в жизни все иначе.

– Не мог Борис это сделать, – уверенно сказала Настя. – Насколько я успела его узнать, не мог. Вот ужас! Чем же ему помочь? Может, в милицию сходить, заступиться? Сказать, что он человек порядочный, что мы его знаем.

– Ага, только тебя там не хватало! Не вздумай встревать – тебе же еще и достанется. Зря я тебе сказала.

– Я с папой посоветуюсь, может, он чем поможет. Все-таки у него связи.

– Ох, Настя, не вмешивай ты в это дело родителей. Забудь! Пошли, ребята ждут.

Но настроение Насти резко упало. И дело было не только в Борисе. Этот парень ей не нравился, и его длительное отсутствие она восприняла с большим облегчением. Подумала, что он все понял и решил оставить ее в покое. А оказывается вот в чем дело.

Насте стало жутко. Жившая в ней безмятежная уверенность, что справедливость всегда торжествует, рухнула в одночасье. Выходит, человека можно обвинить в чем угодно, если это кому-то выгодно. Даже невиновного. И ничего не докажешь. Боже, в каком страшном мире она живет. И люди, которых она считала всесильными, даже такие, как ее отец, ничего с этим поделать не могут. Наоборот, сами могут нарваться на неприятности. Конечно, ведь их вмешательство может повредить чьим-то меркантильным интересам.

Бедный Борис! Как ему, наверно, там плохо и страшно. И не на кого надеяться. Ведь если даже его отец не может помочь, – иначе бы парень уже был на свободе, – то кто же может?

А она еще была с ним такой недоброй. Презирала его. А собственно – за что? За то, что нравилась ему, что он этого не скрывал. Но ведь он не виноват, что любил ее, – как умел. Разве за это презирают? Ведь она тоже любит, правда, другого. Но могла бы хоть попытаться понять Бориса, посочувствовать ему.

А вдруг это он сорвал цепочку? Ведь она его почти не знает. А если это правда?

– Настенька, что-то случилось? – Тревожный голос Вадима оторвал ее от тягостных размышлений. Рассказать ему или не стоит? Интересно, как он отнесется к чужой беде?

Едва подумав об этом, Настя уже поняла, как. Конечно, не останется равнодушным. Тем более что Борис ее знакомый. Потому что – Настя вдруг ясно почувствовала, – она тоже нравится Вадиму. От этой мысли состояние безнадежности сразу испарилось. У нее есть Вадим, он всегда ее защитит, не допустит, чтобы с ней случилась беда. И когда-нибудь они будут вместе.

Она взглянула ему в лицо, и горячая волна счастья хлынула ей в душу. Какой он красивый! Вроде бы в отдельности все обыкновенное: лоб, брови, глаза, губы… Но собранное воедино – нет прекраснее. Этот взгляд – внимательный и такой… острый, как укол в сердце. Его рука на ее талии, а в другой ее ладонь. И эта улыбка – сочувственная и все понимающая.

Наталья куда-то исчезла, и они остались вдвоем. На какое-то время мысли о Борисе покинули ее. Она наслаждалась музыкой, близостью Вадима, самим танцем – таким плавным и нежным. Танго. О, танго! – ты танец моей любви.

Краешком глаза она заметила Никиту, танцевавшего с незнакомой высокой девушкой. Он улыбнулся Насте, но его улыбка была какой-то невеселой. А может, ей показалось? Оркестр заиграл быстрее, пары разделились, и каждый стал танцевать, кто во что горазд. Настя залюбовалась ловкими красивыми движениями Вадима, тоже задвигалась в такт музыке – и вдруг почувствовала острую боль в пятке. Жавшие туфли, наконец, дали о себе знать.

Она отошла за колонну, стянула туфельку и потрогала кожу над пяткой. Мокро – и как больно! Водянка. Да такая здоровенная! Она попыталась натянуть туфельку и едва не вскрикнула от боли. Так и осталась стоять на одной ножке под сочувственным взглядом Вадима.

– Не могу надеть, пятку растерла, – жалобно сказала она и чуть не заплакала. Что теперь делать? Идти в раздевалку босиком или прыгать на одной ножке? Вот опозорилась!

– Давай номерок, я принесу сапоги, – распорядился Вадим. – Ничего страшного, пойдем, прогуляемся.

– Что случилось? – подошел к ним Никита. – Ногу растерла? Как тебя угораздило?

– У мамы туфли стянула, – призналась Настя, – а они жмут.

– Ну и лапы у вас с Натальей. Кстати, ты ее не видела?

– Она танцевала с каким-то рыжим парнем. Но это было еще в начале дискотеки. А больше не видела.

– Опять кого-то подцепила. Ведь договорились идти домой вместе. Ох, допрыгается моя сестренка!

– Извини, Никита, но мы тоже уходим. – Вадим прямо посмотрел другу в глаза. – Танцевать Настя больше не может. Пойдем потихоньку домой.

– Да, конечно. Я немного задержусь, одну девушку хочу проводить. Здесь недалеко. Знать бы только, где Наталья. Ладно, пока.

И он ушел. А Настя с трудом натянула сапоги и, прихрамывая, направилась в гардероб.

Выйдя на улицу, они остановились от неожиданности: на город опустился густой-густой туман. Свет фонарей с трудом пробивался сквозь его плотную пелену, на расстоянии нескольких метров уже ничего не было видно. Размытые силуэты прохожих двигались, как в замедленной съемке, и автомобили непрерывно гудели, предупреждая друг друга.

– Как же мы домой дойдем? – растерялась Настя. – Ничего не видно.

– Сориентируемся, – успокоил ее Вадим. – Держись за меня, старого туриста. Так что у вас опять приключилось, если не секрет? Чем тебя подруга снова расстроила?

И Настя рассказала про знакомство с Борисом, про их встречи и его арест. Только о поцелуе умолчала.

– Он тебе нравится? – помедлив, спросил Вадим.

– Нет, совсем нет. Но мне его очень жаль. Понимаешь, Борис простой парень, может, не очень умный, но не подлец, это точно. Не мог он так поступить. Очень хочу ему помочь, но как, не представляю.

– Настенька, а ты на сто процентов уверена в его невиновности? Насколько я понял, ты и виделась с ним всего несколько раз. С кем он дружит, как проводит свободное время? А если ты в нем ошибаешься? Может, пусть лучше в этой истории разберутся те, кому положено? Тем более, что у тебя к нему ничего нет.

– Наверно, ты прав, – согласилась Настя. – Но у меня такое чувство, будто он ждет от меня помощи. Ведь не зря Сережа с Натальей поделился – знал, что она мне расскажет. Может, Борис его просил об этом?

– Но что ты можешь сделать?

– Не знаю. Может, для начала с папой поговорить? Он ведь заведует кафедрой, – у него всякие студенты учатся. Может, у кого есть родители из милиции.

– Что ж, попробуй. Хотя я бы не советовал. Думаю, у твоего отца своих проблем хватает – у кого их нынче нет. Ладно, был бы этот парень вам близким человеком.

– Но ведь должен же кто-то за него заступиться? Нельзя же так! А если со мной беда случится и все отвернутся – каково мне будет? Ты только представь.

– Нет, не надо, не пугай меня. С тобой ничего плохого не должно случиться. Но я прошу: если тебя что-то тревожит, делись со мной. Хочу, чтобы ты считала меня своим другом, настоящим другом, хорошо?

– Хорошо, – улыбнулась Настя, – спасибо тебе. Ты такой добрый.

За разговором они незаметно добрались до Настиного двора. Туман стал еще гуще, – свет фонаря почти не пробивал его. Они остановились у ее подъезда и постояли некоторое время молча.

Он решает, можно ли меня поцеловать, вдруг поняла Настя, еще подумает, что я только этого и жду. Надо прощаться. Но как не хочется!

– Я пойду, – нерешительно сказала она, – поздно уже.

– Как нога? Болит? – участливо спросил он.

– Да я как-то притерпелась. Но немного печет.

– Обязательно помажь «Спасателем». У вас есть?

– А что это?

– Мазь такая – сразу боль снимает. И заживет намного быстрее.

– Впервые слышу.

– Давай я в аптеку сбегаю, куплю. Она меня не раз в походах выручала.

– Ой, мне неудобно тебя утруждать.

– Ничего, я быстро.

Он проводил ее до двери и убежал. Дома никого не было. Настя зажгла свет и разулась. Нога выглядела угрожающе: огромный пузырь и краснота вокруг. Она протерла водянку одеколоном и осторожно проколола иголкой. Из отверстия вытекла желтоватая жидкость, и стало легче. Вскоре прибежал Вадим. Настя помазала болячку белой, пахнущей травами мазью, и боль сразу утихла.

– Уже не болит! – изумилась она. – Просто, чудо! Давай, я тебе деньги заплачу, мазь, наверно, дорогая.

– Никаких денег, – отказался Вадим. – Ну, как там рыба?

– Ой, я о ней совсем забыла! – И Настя кинулась в ванну. Рыбина неподвижно стояла на дне. Но едва зажегся свет, она поднялась к поверхности и открыла рот, явно ожидая подачки. Настя опустила в ванну палец, рыбина поплыла к нему, коснулась губами и, недовольно шевеля хвостом, отплыла. Под брюхом у нее висела длинная черная цепочка. Вскоре она оторвалась и медленно опустилась на дно.

– Опять проголодалась. – Настя покрошила хлеба и немного вареного мяса, – все это толстолобик с аппетитом съел.

– Во прожорливый! – Вадим потрясенно смотрел на рыбу. – Наверно, неделю не ел. Надо у него воду поменять, – вон сколько грязи на дне.

Во время этой процедуры в дверь позвонили. Настя пересаживала рыбину в таз, поэтому пошел открывать Вадим. Настя слабо надеялась, что звонит Наташка или, в крайнем случае, ее братец, но за дверью оказались родители. По затянувшемуся молчанию она поняла, что они изумленно разглядывают гостя. Плюхнув толстолоба в таз, Настя выскочила в прихожую.

– Папа, мама, познакомьтесь, это Вадим, Никитин друг, – затараторила она, покраснев до ушей. – Он мне помогает пересаживать толстолоба.

– Куда пересаживать? – поинтересовался отец. – И зачем?

– Он столько съел: и мяса, и хлеба – ужас сколько! А теперь на дне ванны – ну, сам понимаешь. Вот мы и решили поменять воду.

– Понятно. Что ж, приглашай своего гостя с нами поужинать. Вы, как я понимаю, с вечеринки. Кстати, я вспомнил: этот молодой человек встречал с нами Новый год. А где Наташа с Никитой?

– Мы их потеряли. – Настя покраснела снова. – Я ногу растерла, и Вадим помог мне дойти до дому.

– Чем это ты растерла? И кто тебе разрешил надевать мое новое платье? – сердито спросила мать. – Я за него еще даже не заплатила. Боже, да оно все мокрое!

– Так рыба. Мы же ее пересаживали.

– Нельзя было переодеться? Все платье забрызгала, – теперь стирать придется.

– Извините, мне пора домой, – заторопился Вадим. – До свидания!

– Куда же вы? А поужинать? Да прекрати ты со своим платьем! – сердито прервал жену отец. – Не уходите, оставайтесь.

– Нет, нет, спасибо, мне пора! – И Вадим быстренько ретировался.

– Чего ты к ней прицепилась? Постеснялась бы при молодом человеке! – напустился отец на Галчонка. – Платье пожалела, а дочь позорить не жалко?

– Подумаешь, молодой человек! Рано ей еще кавалеров заводить – пусть сначала школу окончит. Берет без разрешения мои вещи, а ты потакаешь. Если хочешь знать, это платье я взяла у нашей лаборантки, еще сама не мерила. А твоя доченька уже успела его выгваздать.

Не желая больше слушать перебранку родителей, Настя переоделась и пошла в ванную. Толстолоб смирно сидел в тазу, свернувшись калачиком. Вода не покрывала его спину, но он терпел.

– Бедненький! – пожалела его Настя. – Сейчас я тебе свежей водички налью, страдалец ты мой.

Зашедший в ванную отец заметил:

– Все равно ему в этой воде не выжить: она же хлорированная. Давай его почистим и пожарим. Так охота рыбки жареной.

– Только через мой труп! – отрезала Настя. – Интересно, ты сам ему будешь брюхо вспарывать или меня заставишь? Ты погляди: он же смотрит на нас человеческими глазами.

– Спусти воду, и он уснет.

– Нет! Он не уснет, он задохнется.

– Так что, он теперь здесь навсегда поселится? А купаться где?

– Буду его в таз пересаживать. А потом обратно.

– И долго это будет продолжаться? Может, его сразу отправить в реку, коли так?

– Там вода ледяная, а он уже привык к теплой. Может простудиться. У него начнется воспаление легких.

– У рыбы нет легких, у нее жабры. Чему вас в школе учат?

– Ну, воспаление жабр. Или жабер? Нет уж, пусть живет здесь, пока не потеплеет. Нечего было такого живого приносить. А теперь терпите. Через месяц выпущу его в Дон.

Галчонок с интересом слушала их диалог. По выражению ее лица было видно, что она уже простила дочь и одобряет ее решение. – Что с Федором? – спросила она. – Почему он из-под дивана не вылезает?

– Пытался поймать толстолоба лапой и свалился в ванну. Так толстолоб ему чуть хвост не отъел. Он так орал! Наверно, никак в себя не придет.

Во время их разговора рыбина стояла у края ванны, будто прислушиваясь. Заметив, что Настя опустила ладонь в воду, она подплыла и взяла в рот Настин мизинец.

– Щекотно! – засмеялась девочка. – Он снова есть хочет.

– Нет, вы обе, определенно, чокнутые. Кому расскажешь, со смеху помрут. Ну, шут с вами, делайте, что хотите. – Махнув рукой, отец направился на кухню. – Мы сегодня будем ужинать или нет?

– Сейчас толстолоба покормлю, и будем. Мам, достань яйца и ветчину. И муку – я омлет сделаю.

После ужина отец заглянул в комнату дочери. Та сидела на диване с книгой и усиленно пыталась делать вид, что увлечена чтением.

– Переверни книгу, – хмыкнул отец, – она у тебя вверх ногами. Значит, этого красивого юношу зовут Питером?

– Нет, – улыбнулась Настя. – Но он у меня с ним ассоциируется. Вадим родом из Питера и очень на него похож.

– И что у тебя с ним?

– Ничего. Просто друзья. Он из Никитиного класса.

– Это я уже слышал. Значит, просто друзья? – Отец испытующе глянул на дочь. – А может, не просто? Ну-ка посмотри мне в глаза.

– Ну, он мне нравится, – покраснела Настя. – А что?

– Нет, ничего. Похоже, здесь симпатия взаимная. Что ж, пятнадцать лет – возраст первой любви. Только ты не теряй голову, – а то у вас, нынешних акселератов, все слишком быстро происходит.

– Папа!

– Ладно, ладно, не тушуйся. Как там с физикой?

– А ничего хорошего: скачем галопом по Европам. Уже электричество заканчиваем, а задач толком не решали.

– Не страшно, вы к этому материалу еще вернетесь в десятом классе. Ты, главное, готовь программу лицея: решай побольше задач по механике, у них на вступительных проверяют, в основном, этот раздел. Но зато задачи дают довольно трудные. Ты хоть в них разбираешься?

– Да вроде, разбираюсь. Мы с Наташей уже почти всего Рымкевича прорешали. Лизавета сначала делала на нас квадратные глаза, а потом махнула рукой, – учите, что хотите. Даже не спрашивает. Говорит, чего вас спрашивать, – вы и так все знаете.

– Ну, хорошо, дочка, отдыхай, не буду больше тебе докучать.

Он вышел. Но едва Настя собралась стелить постель, как позвонил Никита. Тревожным голосом он сообщил, что Наталья домой до сих пор не явилась и неизвестно, где ее искать. И что он уже получил нагоняй от родителей. А когда возразил, что не обязан быть надзирателем этой вертихвостке, они пообещали оторвать ему голову, если с ней что-нибудь случиться.

– Настя, пойдем, поищем ее, – робко попросил Никита. – Может, она где поблизости отирается. Дома невмоготу – меня предки уже задолбали. Пусть только явится – я ей такое устрою!

Насте очень хотелось сослаться на больную ногу, но совесть не позволила. Все-таки родная подруга – а вдруг с ней действительно что-то стряслось? Испросив у родителей согласие, она похромала одеваться.

Ищи ветра в поле, подумала Настя, когда они с Никитой вышли со двора. На темных улицах было пустынно. Туман немного рассеялся, но все равно контуры редких прохожих едва угадывались. Они постояли, размышляя, куда идти, потом пошли направо. С таким же успехом могли пойти налево – вероятность удачи была одинакова. Пройдя два квартала и так никого и не встретив, повернули назад. Часы показали половину двенадцатого. Они снова остановились у ворот и долго стояли, ощущая в душе нарастающую тревогу.

Позади послышались торопливые шаги. Оглянувшись, они разглядели в мутной тьме Вадима, спешившего к ним. Оказалось, он позвонил Никите и, узнав о пропаже Наташки, решил присоединиться к друзьям.

– Может, в милицию сходим? – предложил Вадим. – Сообщат по рации нарядам, пусть они тоже поищут.

– Если до часу не явится, сходим, – хмуро отозвался Никита.

– А давайте сейчас позвоним. И в милицию, и в «Скорую». – Настя с жалостью глядела на мертвенно бледное лицо Наташкиного брата.

– Не, я домой не пойду, – отказался Никита. – Там меня мать живьем сожрет. Давайте еще подождем с полчаса, а тогда в милицию.

И они снова погрузились в тревожное ожидание, временами поглядывая на светившийся циферблат Никитиных часов. Минут через пятнадцать послышался шум машины. Вынырнувший из темноты милицейский уазик остановился возле их двора – из открывшейся двери выскочила зареванная Наташка в сопровождении пожилого милиционера.

В общем, история с ней приключилась ожидаемая – почти как на новогодней дискотеке. Очередной кавалер показался ей вполне положительным, и она позволила ему себя проводить. Но по выходе из Дворца к ним присоединились двое его приятелей, и они все вместе стали настойчиво звать Наташку в гости, – а когда она заартачилась, просто взяли под руки и поволокли к машине. Хорошо, что у нее хватило ума заорать. Ее вопль привлек внимание проходившего мимо патруля, и всю компанию забрали в отделение. Там их допросили, записали адреса, после чего отвезли Наталью домой. Что стало с теми парнями, ей неведомо.

Никита поблагодарил милиционера, сделав попытку сунуть ему купюру, но тот вежливо отказался и укатил. Едва машина скрылась в тумане, Наташкин братец схватил сестру за плечи и принялся ожесточенно трясти, приговаривая: – Еще раз… еще раз… такое устроишь… своими руками придушу! Чтоб уже больше никого не мучила!

– Да-а, а кто меня бросил? – вопила Наташка, размазывая слезы. – Эти смылись, а ты пошел свою дылду провожать! А я что – одна должна была возвращаться, да-а-а?

– Марш домой! – прорычал Никита и с размаху дал ей под задницу Наташка взвизгнула и понеслась к подъезду, приговаривая: – Все маме скажу: и как ты меня бросил, и что дерешься! – Мрачный Никита, не попрощавшись, пошагал следом.

Вадим с Настей молча глядели им вслед. Правота Наташки была очевидна, как и их общая вина, оставалось только благодарить Бога, что все закончилось благополучно. Когда брат с сестрой скрылись в подъезде, Вадим обнял Настю и притянул к себе. От неожиданности она онемела, неловко ткнувшись носом в его куртку.

– Обещай мне беречь себя, – глухим голосом произнес он. – Если с тобой случится беда, мне будет очень больно. Обещаешь?

Не поднимая глаз, она кивнула и, вывернувшись из его объятий, побежала через двор. Но у подъезда не выдержала, оглянулась. Он стоял, ссутулившись, на прежнем месте. Насте мучительно захотелось вернуться и еще раз прижаться к его куртке, – но, устыдившись, она стремительно нырнула в полумрак подъезда и понеслась к себе.

После этого случая Наташку вообще перестали выпускать по вечерам из дому. На ее возмущенные вопли Никита молча показывал внушительный кулак. Но однажды во время очередной истерики не выдержал и выдал:

– Ну, скажи, скажи, почему к тебе вечно цепляется всякая мразь? Почему к Насте и к другим порядочным девчонкам такие не пристают, а к тебе моментально?

– Откуда я знаю! – ревела Наташка.

– А я скажу: потому что ты так себя ведешь! Все эти твои ужимки, дурацкое кокетничанье и хихиканье умному парню до лампочки, а всяким подонкам, – то, что надо. Сама напрашиваешься! Сиди дома и носа не смей высовывать, пока не поумнеешь.

С горя Наталья еще усерднее налегла на учебу. Тройки по математике совсем исчезли из ее дневника, да и с русским наладилось. Благодаря частым диктантам она почти перестала делать ошибки. Но зато другие предметы были в сплошном пролете – на них ее усердие не распространялось.

– Ты что, совсем спятила? – возмутилась Настя, когда подруга схватила третью пару по химии. – Скоро конец четверти, а у тебя с химией полный провал. И по истории ни одной оценки, даже рефераты не пишешь.

– Так ведь их в лицей не сдавать, – беззаботно ответила Наташка. – Трояки во всех случаях в аттестат поставят, а больше мне не надо.

– А в лицее как будешь химию учить? Там ее по вузовскому учебнику изучают, а ты в основах ни бум-бум.

– Да, а если я не поступлю? Буду зубрить, как дура, эту химию, а она мне потом не понадобится.

– Натка, нет, ты невозможная! Можно подумать, что ты учишься ради оценок или лицея, а не ради того, чтобы просто знать. Неужели тебе ни капельки не интересно?

– На химии ни капельки! Более занудного предмета я не знаю. Не буду ее учить ни за какие коврижки. Мне и трояка хватит. А история – это вообще полный бред. Сегодня нам одно внушают, завтра другое. А послезавтра еще чего-нибудь придумают. Три учебника – и во всех история разная. Разве это наука?

– Ну тебя в болото! – рассердилась Настя. – Делай, что хочешь, только потом не обижайся. Как ты к предмету относишься, так и он будет к тебе, – по третьему закону Ньютона.

В общем, полностью убедить эту лентяйку Насте не удалось, но все же их разговор не прошел даром: Наталья слегка напряглась и стала уделять внимание остальным предметам. Тем более, что мартовская погода этому способствовала: практически весь месяц то дождь, то снег, а под конец и вовсе начались пыльные бури при минусовой температуре, – носа не высунешь на улицу.

– Будет, наконец, весна в этом году или нет? – тоскливо ныла Наташка, вглядываясь в хмурое небо. – Весь март ни одного солнечного денечка – ну сколько можно? Хочу на травку.

– Придет апрель, будет тебе и травка, и солнышко. А пока зубри: до экзаменов меньше трех месяцев.

Настя пару раз спросила Сережу Новикова о судьбе Бориса, но тому ничего не было известно. С отцом она на эту тему так и не поговорила, не решилась. Сначала совесть ее немного мучила, потом собственные заботы и проблемы оттеснили мысли о парне на второй план.

Однако через пару недель, выйдя из школы, Настя внезапно увидела Бориса, поджидающего ее на привычном месте.

– Выпустили? – облегченно спросила она.

– Отец бабки заплатил, и отпустили, – мрачно ответил он.

– Кому заплатил?

– Да той девке. Чтоб написала заяву, что обозналась.

– И она взяла?

– А то! Ей только того и надо было. А из гимназии меня поперли.

– Как поперли? Ты же ни в чем не виноват.

– А кому это надо? Как только меня взяли, на следующий же день вывесили приказ. Чтобы, значит, не нести ответственность.

– Но ведь тебя отпустили. Требуй, чтоб восстановили.

– Отказали. Отец ходил к начальству – сказали, что мое место уже занято. Там у нас есть воскресная школа для желающих – как только кого отчисляют, сразу его место занимает один из них. Да я и сам обратно уже не хочу. Будут на меня косо глядеть да пальцем показывать.

– И что теперь будешь делать?

– Не знаю. Пока буду отцу помогать, – он торгует на вещевом рынке. Перекантуюсь до армии, а там посмотрю. Девятилетка у меня есть – может, потом пойду в вечернюю школу. Если дальше учиться захочется. А ты как?

– Да все по-прежнему. Учусь, в основном.

– Парень у тебя не появился?

– В твоем понимании – нет, я ни с кем не гуляю. Но скажу тебе по секрету: мне очень нравится один человек.

– А ты ему?

– Кажется, тоже.

– А кто он?

– Это секрет. Не спрашивай, все равно больше ничего не скажу.

– Значит, у меня никаких шансов?

– Ты же это знал с самого начала. Борис, не обижайся, пожалуйста. Ты хороший, но мы с тобой разные люди. Давай остаемся друзьями?

– Ладно. Что думаешь делать после девятого?

– Будем с Наташей поступать в лицей при Политехе. Трудно, но мы попытаемся. Там ее брат учится.

– Ого, куда вы замахнулись! Тогда действительно тебе не до гулянок. Но мне можно хоть иногда тебя видеть?

– Конечно, о чем речь! Приходи, когда захочешь. Много времени я тебе уделять не смогу, но иногда пообщаться – почему нет? Может, чем тебе помогу или ты мне.

Он проводил ее до дома, печально постоял несколько минут, повздыхал и, наконец, ушел. Потом еще пару раз навестил, а затем совсем пропал. Много времени спустя Настя встретила его в парке, – он шел, держа под руку симпатичную полненькую девушку, и выглядел вполне довольным жизнью. Мысленно порадовавшись за Бориса, Настя незаметно свернула в боковую аллею.

Перед самыми каникулами Никита огорошил подружек сообщением, что в лицей уже подано заявлений – выше крыши. Там же всего пятьдесят мест. Уже три человека на место, – а что будет в июне? – Вы когда собираетесь подавать? – сердито спросил он. – Чего тянете кота за хвост? Всего делов: пойти да записаться. Особого приглашения ждете?

– А куда спешить? – отмахнулась Настя. – Там заявления принимают до середины июня. Успеем еще. Подадим на каникулах.

– Ну-ну, тяните. Дождетесь, что прием прекратят или еще чего придумают.

И как в лужу глядел. Явившись в приемную лицея, подружки с ужасом прочли, что при конкурсе более пяти человек на место к экзаменам допустят только абитуриентов с аттестатами без троек. К Наташкиному ужасу, конечно, ведь Насте светили только пятерки, тогда как ее подруге грозили целых четыре трояка.

– А я тебе что говорила? – выговаривала ей Настя. – Трояк по истории – это вообще маразм! Ты что, даты не в состоянии запомнить? А химия? Скажи спасибо, что химичка тебя пожалела по доброте душевной. А то могла бы и пару в четверти вкатать – при твоих знаниях.

– Это ты виновата! – ныла подруга. – Ты меня плохо заставляла. Меня не уговаривать надо, а действовать силой.

– Силой – это как? Лупить, что ли?

– И лупить! А что? Если я иначе не понимаю. Бери ремень и лупи, разрешаю.

– Больше ничего не придумала? Кому больше надо – тебе или мне?

– А тебе не надо? Ты что, не хочешь, чтоб я поступила? Тогда так и скажи. Подруга называется!

– Я тебе сто раз говорила: берись за химию, – ты здорово слушала? Завтра же иди на консультацию, – химичка двоечникам на десять утра назначила. Виляй перед ней хвостом, стелись половичком, но чтоб она позволила тебе по частям пересдать хвосты. И зубри, зубри, зубри!

– А история? А география? А физкультура? Разве все исправишь?

– Исправишь, если захочешь! Будешь делать все задания и не пропускать уроки, – историк и Ксения тебе четверки поставят, они люди покладистые. А физкультуру не надо прогуливать, и все. В лицее вообще пропускать занятия нельзя: там пару раз сбежишь – и на педсовет. А еще раз прогуляешь – и привет.

– Господи, прямо казарма какая-то! Насть, может, не надо туда, а? Ни разу не косануть – я так не смогу.

– Тогда нечего и соваться. Оставайся в школе и не морочь мне голову.

– Не, я без тебя не хочу. Надо распустить слух, что лицей плохой, чтобы больше заявлений не подавали. Тогда, может, допустят и с трояками.

– Натка, нет, ты невозможная! Только тебе такое могло взбрести в голову.

– Ну, хорошо, хорошо, я их исправлю. Ну, исправлю, я же сказала, чего ты на меня уставилась?

– Посмотрим. Легко сказать, да трудно сделать.

Глава 9. Встреча в автобусе

Но вот, наконец, и весенние каникулы. Правда, радости мало: то дождь, то снег, то льет, то сыплет. Теперь это называется весна.

Наконец, на третий день каникул выглянуло солнышко. И природа сразу повеселела: лужи заблестели, воробьи зачирикали, асфальт стал быстро подсыхать и почки на жерделах из коричневых бугорков превратились в темно-розовые шарики, готовые вот-вот лопнуть и выпустить на свет жемчужные лепестки.

Наталья с утра унеслась на ярмарку присмотреть себе ботинки, сапоги уже были не по сезону. Настя не захотела с ней идти. Весенняя обувка у нее была прошлогодняя, поэтому она решила посмотреть свое любимое «Дог-шоу». Но только уселась перед телевизором, как затрезвонил телефон. Подруга решительно потребовала, чтобы Настя немедленно приехала на рынок: сама она ну никак не может ни на чем остановиться. Насте очень хотелось послать ее подальше, но совесть не позволила, – пришлось одеваться и тащиться на ярмарку.

Там было народу – не протолкнуться. Настя еле отыскала возле обувных рядов Наташку, – та примеряла уже десятую пару. Пожилая кореянка терпеливо доставала из коробок все новые и новые ботинки, стараясь угодить привередливой покупательнице. Когда Настя пробилась сквозь толпу, Наталья вертелась у стоящего на земле зеркала, разглядывая свои ноги в остроносых полуботинках на немыслимой шпильке: не каблук, а просто гвоздь со шляпкой.

– Настя, как они тебе? – важно спросила Наташка, задрав ногу, чтобы продемонстрировать обновку. В этот момент у нее подвернулась вторая нога, и она, хватая руками воздух, загудела прямо на расставленные коробки, – те дружно рассыпались по мокрому тротуару.

– Нисего, нисего… – торопливо заговорила кореянка, помогая ей подняться. – Сицяс уберу.

– Сними их сейчас же, пока каблук не сломала, – зашипела Настя. – Ты же в них двух шагов не сделаешь. Смотри, уже вымазала в грязь.

Красная Наталья с натугой стянула ботинки. – Такие классные! – огорченно проныла она. – Под мои джинсы так бы смотрелись.

– Идем отсюда, – потянула ее за руку Настя, – пока тебя не заставили платить за испачканную обувь. Смотри, сколько коробок помяла своим задом.

Наталья нехотя последовала за ней. Они дважды обошли обувные ряды, пока Наташка не остановила выбор на симпатичных полусапожках с невысоким устойчивым каблучком. Настя одобрительно кивнула, и подруга, немного покрутив носом, все же расплатилась с улыбчивым корейцем. Тому хорошенькая покупательница так понравилась, что он на прощание подарил ей коробочку с обувным кремом.

– Господи, когда же я буду сама денежки зарабатывать? – мечтательно стонала Наташка по дороге к автобусной остановке. – Чтоб покупать, чего хочется. Представляешь, иду я вся в шикарном прикиде, и вдруг возле меня останавливается хорошенькая иномарочка и из нее выходит Он!

– А тебе не кажется, что иномарочки внезапно останавливаются возле девиц легкого поведения? – съязвила Настя. – И на какие такие заработки ты собираешься шикарно прикидываться? Может, сначала определишься с профессией?

– Ну тебя, Настя! Вечно ты настроение испортишь. Помечтать нельзя, что ли? Может, я на такую работу устроюсь, где платят в валюте? В какой-нибудь крутой банк.

– Чтобы платили хорошо, надо учиться хорошо. И работать много.

– Нет, с тобой ни о чем невозможно разговаривать! У тебя одно на уме: учиться, учиться, учиться! Прямо как дедушка Ленин. Некоторые и без учебы прекрасно устраиваются. Вон Лешка с третьего подъезда – в казино приткнулся. Уже на «Ауди» раскатывает. А учился – мать без конца в школу вызывали. Помнишь, как она его лупила прямо во дворе?

– Ну и что? Тебе нужны такие деньги? Да пусть бы мне хоть миллион платили, я бы ни за что туда не пошла. Не зря говорится: если с головой беда, в казино ступай тогда.

– Потому что ты несовременная! Так и помрешь какой-нибудь инженершей или учительницей. А я хочу хорошо жить. Богато.

– Хорошо и богато – не одно и то же. Ладно, давай кончать этот разговор, а то опять поругаемся. Вон наш автобус подходит, бежим.

В обратный автобус народ набился под завязку – подруги еле протиснулись к кабине водителя, где было не так тесно. У окна на месте для пассажиров с детьми развалился долговязый парень, а рядом пыталась примоститься толстая тетка с двумя большими кошелками. Колени парня были широко расставлены, из-за чего тетка все время сползала с сиденья. Наконец, она не выдержала.

– Молодой человек, вы бы сели поаккуратнее, – раздраженно сказала тетка, – больше половины сиденья занимаете.

Тот не шелохнулся, продолжая глядеть в окно. Тетка ожесточенно заерзала, стараясь усесться поудобнее, но парень расставил колени еще шире.

Народ с возмущением наблюдал эту сцену. Первой не выдержала Наталья.

– Я вот все думаю: почему мужчины всегда сидят с растопыренными коленками? – громко обратилась она к окружающим. – Женщины сидят аккуратно, коленочки вместе, а мужской пол расставляет их аж под углом сто двадцать градусов.

– Так им мужское достоинство мешает, – насмешливо отозвалась дама в шляпе. – Как плохим танцорам.

– Точно! – заржал парень. – Мое достоинство требует много места.

Сидевший напротив пацан лет семи услужливо захихикал.

– Хамство никогда не было признаком ума. – Настя осуждающе посмотрела на парня. В этот момент пацан оглянулся, и девочка вспомнила: это он стрелял в птиц.

Пацан тоже узнал ее. – Толян, это она, – тихо сказал он, с ненавистью глядя на Настю. – Помнишь, рогатку разломала, что ты мне сделал?

Парень уперся в Настю тяжелым взглядом, от которого ей стало не по себе. Тут в разговор вмешался пожилой мужчина в военной форме. – Ну-ка, встань! – потребовал он, обращаясь к парню. – Женщины стоят, а ты развалился, – совести у тебя нет!

Парень смерил его презрительным взглядом и снова уставился в окно. Пассажиры возмущенно загудели.

– Остановите автобус! – обратился военный к водителю. – Тут одного наглеца надо высадить.

Автобус остановился. Молча встав, парень направился к открывшимся дверям, пацан последовал за ним. Уже в дверях парень оглянулся, и Настя снова почувствовала на себе его тяжелый взгляд. Потом двери закрылись, и автобус покатил дальше.

– Чего он на тебя вызверился? – обеспокоилась Наталья. – Ты его знаешь?

– Самого нет, а тот мальчишка у меня под окном птиц стрелял. Еще зимой. Когда я с Вадимом познакомилась, помнишь? Я тогда его рогатку разломала и пообещала уши надрать, если еще раз в нашем дворе увижу. А он мне братом пригрозил. Надо же, – сколько времени прошла, а не забыл. Маленький, а какой злопамятный.

– Выходит, он знает, где ты живешь? Смотри, будь осторожнее: мне не понравилось, как этот тип на тебя смотрел. Еще устроит какую-нибудь пакость.

– Да ну, боялась я всяких.

Дома уже на лестничной площадке Настя почуяла сладкий запах ванили. Бабушка приехала, обрадовалась она. Бабушка Зара, мама Галчонка, пекла потрясающие плюшки и ватрушки, от аромата которых у любого слюнки текли, а уж у Насти и подавно.

– Зарочка приехала, ура! – завопила она, повисая на шее бабушки. – Ка-ак хорошо! Ты надолго?

– На пару деньков, если не прогоните. Хочу Федора забрать: мыши замучили. Может, хоть от запаха кота поубавятся. Ах ты, моя красавица, да как же ты выросла, Настюшечка-душечка! Небось, кавалеры проходу не дают.

– Зара Вартановна, да разве вы способны мышонка прибить, вы их во двор выпускаете, признайтесь, – пошутил отец.

– Нет, я их в поле выношу – не рядом с двором. Пусть бегают, им тоже жить хочется.

Бабушка Зара физически не могла поднять руку на живое существо. Она жалела всех, включая мух и комаров. Доходило до анекдота. Однажды отец застукал ее на кухне за странным занятием: открыв настежь форточку, она что-то выбросила из сжатого кулачка. Оказалось, таракана.

– Почему вы не раздавили его? – возмутился отец. – Хотите, чтоб обратно приполз?

– Как можно, ему же будет больно! – всплеснула руками бабушка. – Представь, если бы тебя раздавили. Как бы твои косточки захрустели?

– Я не таракан! И не ползаю по чужим тарелкам. Сравнили!

– Он не виноват, – его Бог таким сделал. Он тоже любит свою спинку. Потому и убегает, сломя голову. Думаешь, не понимает, что его хотят прибить?

После этих разговоров отец молча крутил пальцем у виска и уходил из кухни. С бабушкой Зарой спорить было невозможно: на любое возражение у нее всегда был готов контраргумент. А в трудных случаях она просто апеллировала к Всевышнему, который почему-то всегда оказывался на ее стороне.

По окончании церемонии объятий внучка потащила бабушку в ванную. Увидев толстолоба, немедленно выставившего из воды рот, та пришла в восторг:

– Ой, какая прелесть! Она кушать хочет. А как ее зовут?

– Ее зовут Рыба. А папа на нее все время покушается. Ба, что с ней делать? Она все ест и такая неприхотливая: даже вода с хлоркой ей нипочем. Может, в дедушкин пруд?

– Конечно! Можно еще и ее приятелей запустить – сейчас прудовую рыбу везде продают. Артурчик обещал за мной приехать, тогда и заберу ее с Федором, пусть поплавает на воле. Ну, а ты как? С мальчиками уже целовалась?

– Мама, у вас одно на уме! – возмутилась Галчонок. – Ей об учебе надо думать: в самый трудный лицей поступать собралась.

– Ай, зачем ей лицей? Такую красавицу и без лицея возьмут. Шестнадцатый год – как же без мальчиков? Я в ее годы твоего старшего брата под сердцем носила.

– Мама, прекратите ваши глупости! Сейчас другое время. Пусть сначала высшее образование получит, а потом о кавалерах думает.

– Так ей сколько тогда будет? Старой девой будет. Кто ее тогда возьмет? Внучка, глупая у тебя мать, не слушай ее. Меня слушай.

– Все, закончили! – скомандовал отец, заходя в ванную. – Больше не о чем спорить? Давайте обедать, уже терпения нет.

– Ну, поделись с бабушкой, есть у тебя мальчик? Кого любишь? – снова принялась приставать к внучке Зарочка, когда они вечером уединились в комнате.

– Нет у меня никого, – отнекивалась Настя. Но та не отставала.

– Ай, как нет! Зачем неправду говоришь? С родной бабушкой поделиться не хочешь. Я же не твоя мать – она всегда скрытной была. Не бойся, я ей ничего не скажу.

– Да не боюсь я. Ба, давай я на раскладушке лягу? Люблю спать на раскладушке – как будто летом на балконе. А ты на моем диване. Положено: гостю место.

– Ладно, стели. Что, ни разу на свидании не была? Неужели никакой мальчик не нравится? Это плохо.

– Почему плохо?

– В твои годы надо, чтоб мальчики нравились. Ты наполовину армяночка, в тебе южная кровь течет. Если никто не нравится, надо к доктору.

– Да все у меня в порядке. Ладно, скажу: нравится один. Только он на три года старше.

– Это хорошо, что старше. Так и надо. А ты ему?

– Не знаю. Иногда вроде нравлюсь, а иногда… Все каникулы прошли, а всего два раза виделись. Он друг Никиты, вместе лицей оканчивают, куда я буду поступать. Его Вадимом зовут.

– А фамилия?

– Не знаю.

– Не знаешь? Нравится, а фамилию не знаешь? А вдруг он какой-нибудь нерусский?

– Ба, а я кто? А ты? Какая разница: русский, нерусский? Помнишь, как в мультике про поросенка: главное не кто ты, а какой ты.

– Ну, все-таки… Ты в России живешь – лучше, чтобы русский.

– Да у меня с ним ничего нет! Просто нравится – и все. Один раз показалось, что он ко мне тоже что-то испытывает, – когда он меня в клуб пригласил перед каникулами. А потом – ничего.

– Тогда он глупый. Такая девочка! Если старше на три года, значит, ему восемнадцать уже. Уже женщина нужна – на что ему девочка? Забудь его – другого найди.

– Ба, как ты можешь! Неправда, никого у него нет. Он в институт готовится, занимается много. И потом – как это: «найди другого»? Если один человек нравится, то никто другой уже не нужен. Это ведь от меня не зависит.

– Молодая ты еще, глупая. Ладно, давай баиньки. Завтра побольше о нем расскажи. Так, значит, ты еще с ним не целовалась? Правду скажи.

– Ба, да ты что? Конечно, нет! Я же тебе сказала: ничего нет. Нравится – и все. И вообще, мне в лицей надо готовиться. Вот поступлю, тогда буду влюбляться.

– Бедняжка! Даже любить ей некогда. Самое лучшее – и все потом, потом. Ну, спи, голубка моя. Дай, я тебя в щечку поцелую.

Глава 10. Чужая беда

Первый школьный день после каникул прошел под знаком любви и дружбы. Перед лицом скорой разлуки, и возможно навсегда, девятиклассники погрустнели и сделались подчеркнуто внимательными друг к другу. Слухи о том, что Снегирева с Белоконевой намылились в лицей при Политехе, все-таки просочились, но особенного ажиотажа не вызвали, поскольку добрая половина девятиклассников тоже навострила лыжи – кто куда. Только завучиха, встречая Настю в коридоре, грустно качала головой да математичка Светлана недвусмысленно дала подругам понять, что категорически не согласна с их предательством. Просто взяла и вкатала Насте подряд две четверки – ни за что. А Наталье вообще влепила трояк за пустяковую ошибку. Но подружки даже не стали выяснять с ней отношения: ясно же, что Светлана так поступила с горя. Как же, ее самая большая надежда и опора уходит, да еще и подругу с собой уводит, – когда та, наконец, поладила с алгеброй и выбилась в хорошистки. Выходит, трудилась-трудилась, возилась с ними едва ли не с начальной школы – и все напрасно, пожинать плоды на выпуске будет кто-то другой.

Возвращаясь из школы, Настя стала свидетельницей конфликта, уже давно расколовшего их двор на жалельщиков бродячих псов и их ненавистников. Возле мусорного бака, грустно понурясь и став от этого еще миниатюрней, топталась бабушка Зара, а на нее наседала дворничиха, грозно размахивая метлой.

– Еще раз увижу, что псов приваживаешь, прямо этой метлой огрею! – орала дворничиха. – А семейку оштрафую! Не смей больше их кормить! Всю песочницу загадили!

– Но, как же не кормить? – жалобно лепетала Зарочка. – Они так нуждаются! Вон как животики присохли. Ты же кошек не гоняешь, а они тоже – в песочек.

Три разнокалиберных пса за мусорными баками молча ожидали окончания разборки.

– Не твое армянское дело! У себя дома распоряжайся! От кошек польза! Уйдут кошки – придут крысы. А псы мало что гадят, так еще на людей бросаются. Вон давеча малыша целая стая чуть не порвала. Чтоб я больше этой кормежки не видела, последний раз предупреждаю!

Сокрушенно качая головой, Зарочка направилась к подъезду. Псы, не солоно хлебавши, гуськом побрели со двора.

– Ба, не расстраивайся, – догнала ее Настя. – Ты собирай косточки или что там еще, а я буду в школьном дворе собачек подкармливать. Там их все жалеют – они добрые и никого не трогают. И сторожиха не ругается, они ведь ночью двор охраняют. Знаешь, какой лай поднимают, если бомжи или хулиганье забредут. Ты складывай в кулек, а я буду забирать. А захочешь сама покормить, пойдем вместе.

Сбегав на улицу, она положила под дерево бабушкино угощение: размоченные в бульоне корочки хлеба с костями. И сейчас же прятавшиеся за углом собаки потянулись к еде.

– У тебя или у меня сегодня обедаем? – позвонила Наталья. Они давно уже перешли на совместную кормежку, дабы зря не терять время на готовку: за едой можно было обсудить самые животрепещущие вопросы, чтобы потом уже ни на что не отвлекаться.

– Давай у тебя. – Настя втайне надеялась что-нибудь узнать о Вадиме: может, объявится или хотя бы позвонит Никите. Ей очень хотелось спросить о нем, но она терпела, не хотела лишний раз привлекать Наташкино внимание. Ведь та такая ушлая: моментально просечет, что к чему, а потом Никите натреплется о Настином повышенном интересе.

За все каникулы Настя так и не увидела Вадима – если не считать той дискотеки. Сначала ждала, что он зайдет или хотя бы позвонит, – но время шло, а ничего не происходило. И Настя крепко загрустила. Ведь тогда, после памятного объятия и его слов, полных заботы и участия, она была почти уверена, что небезразлична ему. И вдруг все – полное молчание. Но в глубине души она продолжала надеяться, и каждый день втайне чего-то ждала.

Сидя у Натальи в комнате, Настя напряженно прислушивалась к звукам за стеной. Вот хлопнула дверь: это пришел Никита. Зазвонил телефон, потом умолк и послышался голос Наткиного братца:

– Вы не знаете, почему Туманов опять не был в лицее? Я звоню, звоню, у них никто не отвечает.

Туманов? У Насти екнуло в груди. Это, наверно, он. Это наверняка его фамилия, ведь она ему так подходит. Туманов – туманный, как его город, как его душа. Вадим Туманов – о, как прекрасно это сочетание! Вадим, я хочу тебя увидеть! Почему ты пропал?

И будто услышав ее мольбу, в комнату заглянул Никита.

– Представляете, девочки, какая у Вадима беда: с Дениской совсем плохо. Уже неделю жарит под сорок, и никакие антибиотики не помогают. Отец у них снова в командировке, а они с матерью по очереди дежурят в больнице. Такой славный пацан, вот жалко!

– А кто это? – осторожно спросила Настя. – Дениска? Младший брат Вадима.

– У Вадима есть брат?

– Ну да, а ты что – не знала? Десять лет хлопцу. Такой умный, из шахматной секции, бывало, не вытащишь, и вдруг месяц назад как сглазили. Только сядет за уроки – сразу «не могу, голова болит». Вадим однажды хотел дать ему по шее, чтоб не придурялся, а он голову в плечи втянул и так жалобно попросил «не бей меня, мне плохо». – И вырвал. Его к врачам. Взяли кровь, а там – ужас! Положили в больницу, обследовали: красная волчанка системная. В общем, конец света.

– А что это?

– Типа рака соединительной ткани. Неизлечимо.

– Как? Он что, умрет?

– Да, говорят, долго не протянет. Нет, врачи пытаются спасти, – кровь ему переливают. Недавно за дикие бабки какое-то суперновое лекарство достали. Сказали, организм молодой, может, справится. Но надежды мало. Их мать прямо с лица спала, плачет и плачет. И Вадим – просто посерел. Уже неделю в лицее не был.

– А давайте сходим к нему в больницу? – встрепенулась Наташка. – Фруктов отнесем или еще чего. Может, поможем чем. А ты, Никита, тоже мог бы иногда подежурить, все-таки он тебе друг. Хоть поспит. Пойдемте сейчас?

– Но я даже не знаю в какой он больнице.

– Так узнай! Звони подряд во все приемные, – в конце концов, попадешь, куда надо. Не так уж их много.

Больницу, где лежал Дениска, они нашли быстро, – помогла его классная руководительница. Их сразу впустили в палату, только попросили долго не утомлять больного, – мальчик очень слаб. Вадим сидел возле постели дремавшего брата. При взгляде на него у Насти заныло сердце, таким усталым и осунувшимся было его лицо.

– Вот, Настенька, какая у нас беда, – сказал он, глядя на нее покрасневшими от недосыпа глазами. – Не знаю, как справимся.

– Говори, что надо, – вмешалась Наташка. – Что купить, приготовить? Мы апельсины принесли и шоколад.

– Спасибо, но он почти не ест. Насильно заталкиваем. Мне самому ничего в горло не лезет. Только спать дико хочется. Он всю ночь метался, а сейчас вроде задремал. Может, полегчало.

– Вадим, а вы поспите, – предложила Настя. – Я посижу с ним, а вы идите, прилягте где-нибудь. А потом меня Наташа сменит. Вы только скажите, что надо делать.

– Вот спасибо! – обрадовался Вадим. – Я на свободной койке лягу. Немного посплю, а то совсем отупел, – ничего не соображаю. А Наташе не надо, мама скоро придет. Ты ничего не делай, просто посиди. Если он проснется, дай ему попить из этой баночки. Он только компот пьет или воду. Ох, ребята, какое великое вам спасибо! Вы даже не представляете, как я вам рад. А то такая безнадега, – хоть сам ложись да помирай.

– Мы теперь будем каждый день приходить и по очереди дежурить, – распорядилась Наталья. – А ты, Никита, приноси Вадиму задания и помогай, чтоб он совсем не отстал. Что же ты молчал до сих пор? – напустилась она на Вадима. – Мы же друзья! Не в пустыне живешь.

– Да как-то в голову не пришло. Растерялись мы с мамой. Она за работу страшно переживает: вдруг уволят, как тогда жить?

– А ваш отец знает?

– Нет, он звонил неделю назад, но мы ему ничего не сказали, думали, обойдется. А Дениске все хуже и хуже. Мама побоялась отцу говорить. Он же на задании – расстроится, еще и с ним что-нибудь приключится. Но теперь придется сказать.

Вадим лег и сразу отключился. Наташка подмигнула Насте, и они с Никитой на цыпочках вышли. Настя осталась наедине со спящими братьями.

Как они не похожи, думала она. Никогда не скажешь, что братья. Дениска беленький, кожица бледная, прозрачная, лоб высокий, выпуклый. А Вадим смуглый, чернявый и лоб у него совсем другой формы. Но какой красивый! Вот он спит, а я смотрю на него и не могу насмотреться. Я люблю его, да, люблю. И, кажется, он это понимает.

Она почувствовала на себе чей-то взгляд и резко обернулась. Широко раскрыв серые глаза, на нее смотрел Дениска. Настя приложила палец к губам и показала на Вадима.

– Пусть поспит, – прошептала она, – он только что прилег. Тебе дать чего-нибудь? Хочешь компоту?

– Ты Настя? – тихо спросил мальчик. – Мне Вадим про тебя рассказывал.

– Настя, – подтвердила она. – А что он рассказывал?

– Что ты ему нравишься. У него твоя фотокарточка есть, он мне показывал.

Будто горячей волной обдало Настю. Она украдкой быстро взглянула на Вадима – вдруг он слышит. Но тот, уткнувшись носом в подушку, крепко спал.

– Ты его любишь? – Недетский испытующий взгляд мальчика, казалось, проникал прямо в душу. Не имело смысла перед ним притворяться. Вздохнув, она молча кивнула.

Он отвернулся и долго глядел в окно. Потом спросил:

– Я умру?

– Ты что! – шепотом воскликнула Настя. – Даже и не думай об этом! Тебя обязательно вылечат.

– Я умру, – утвердительно произнес Дениска. – Я это чувствую, я знаю.

– Тебе больно?

– Нет, мне никак.

– Как это – никак?

– Я будто падаю. Падаю, падаю. Внутри так пусто. Не знаю, как сказать. Пусто и холодно. А когда поем, сразу так тяжело. Хочется все вырвать.

– Все равно надо кушать, иначе точно умрешь. Может, тебе апельсин почистить? Или шоколадку?

– Разбуди Вадима.

– Не надо. Пусть поспит.

– Я писать хочу.

Настя растерялась. Вот так ситуация. И что теперь делать? Может, правда, разбудить Вадима? Но он так сладко посапывал, что ей стало его жаль. Ведь только что заснул.

– Я медсестру позову. – И она выскочила из палаты. В больничном коридоре было пусто. Она заглянула в одну палату, в другую, – везде были только больные. Наконец, в конце коридора Настя обнаружила кабинет, где сидели несколько человек в белых халатах.

– Там мальчик хочет по-маленькому, – смущенно сказала она.

– Так дайте ему утку, – раздраженно ответили ей. – Что вы с пустяками приходите?

Настя вернулась в палату. Денис выжидающе смотрел на нее.

– Давай, я дам тебе утку, – предложила она, плохо представляя себе, что это такое. – Где она?

– Под кроватью.

Нагнувшись, Настя достала белый продолговатый сосуд и растеряно посмотрела на него. Что дальше?

– Сунь под простыню, – предложил мальчик. – Я попробую сам.

Он повозился под простынкой, пытаясь пристроить судно, но у него не получилось.

– Не могу больше терпеть. Больно! – Он едва не заплакал. – Разбуди Вадима.

Глядя на это бледное личико с глубокими тенями под глазами, Настя почувствовала, как ее затапливает бесконечная жалость к беспомощному малышу.

– Не надо. – Она решительно отдернула простыню. – Я тебе помогу.

Настя увидела впалый живот, худенькие ножки и то, что отличало его пол от ее, что она видела раньше только на картинке в учебнике. Взяв маленький пенис двумя пальцами, она пристроила его к горловине судна. Дениска напрягся, и Настя увидела, как по эмалированной поверхности потекла мутная струйка.

– Это все? – растерянно спросила она. – Так мало? Ты же говорил, что уже не можешь терпеть.

– Больше не получается. Хочу еще, но не могу. Там в коридоре справа туалет, вылей. И сполосни.

Когда Настя вернулась, Вадим сидел на кровати, протирая руками глаза. Увидев в ее руках судно, упрекнул брата:

– Что же ты меня не разбудил?

– Я ей говорил, а она не захотела, – жалобно ответил мальчик и вдруг тоненько заплакал.

– Дениска, не надо, не плачь! – Настя наклонилась к мальчику и поцеловала его. А тот, с усилием приподнявшись, обхватил ее за шею и тесно-тесно прижался.

– Ты придешь еще? – горячо зашептал он. – Скажи, придешь?

– Конечно, приду, завтра же приду. Что тебе принести?

– Не знаю. Принеси, что хочешь. Только приходи, – обещаешь? И бессильно упал на подушку. Вадим молча наблюдал за ними.

– Первый раз вижу, чтоб он незнакомого человека обнял, – сказал он, провожая ее до дверей больницы. – Всегда чужих дичился.

– Что врачи говорят?

– Плохо. Нет, какое-то время они его потянут. Завтра снова кровь перельют. Только это все… – Он безнадежно махнул рукой. – Тает, как свечка. Маму жалко. А когда отец узнает, то вообще… Он же на него молится. Как мы будем без Дениски, не представляю.

Тут лицо его дрогнуло, и он, быстро пожав ей руку, скрылся за больничной дверью.

Настя немного постояла, с трудом пытаясь сообразить, куда ей теперь. Мир вдруг гнетуще переменился: стал тусклым и безрадостным, даже небо потемнело. А ведь еще утром все было другим. Она дурачилась с Наташкой, сидела на уроках, мечтала о Вадиме и даже не подозревала, что на свете есть такое страдание. Это чужое страдание, связанное с юношей, которого она любила, внезапно заслонило весь мир, сделав ее собственные проблемы просто микроскопическими. И вдруг она поняла, что никогда больше не будет прежней беззаботной девочкой, – сострадание резко сделало ее старше.

Наконец она сообразила, куда ей надо, и медленно побрела домой.

– Где ты пропадала? – Возмущенный тон матери диссонансом прозвучал в Настином мире, полном скорби и печали. – Наталья давно дома, а ты все где-то бродишь.

– Погоди на нее кричать, видишь, она не в себе, – остановил отец жену. Он близко подошел к дочке и заглянул ей в глаза. – Что случилось, котенок?

– О, папа! – Настя уткнулась в родную грудь и с облегчением заплакала. – Папочка, как мне его жалко!

– Кого? Ну-ка успокойся и расскажи все по порядку.

И Настя рассказала о маленьком мальчике, которому не суждено стать большим.

– И что теперь? Ты решила сделаться сиделкой? А как же лицей? – Возмущенный тон матери так не соответствовал душевному состоянию Насти, что она даже растерялась. Как мама может? У людей такое горе, а она – о лицее.

– Это мои друзья! – твердо сказала она. – И мы будем помогать Вадиму. Будем дежурить поочередно, чтоб он мог поспать и делать уроки.

– У него что, родителей нет?

– Отец в командировке на Кавказе, а мама работает. Она не может быть в больнице круглосуточно, – ее тогда уволят и им будет не на что жить.

– Это их проблемы! Кстати, как фамилия этого Вадима?

– Туманов. А что?

– Я так и знала! Определенно, евреи! Только они так умеют устраиваться за чужой счет.

– Галина, что ты мелешь! – рассерженно закричал отец. – Ты сама кто, забыла? Националистка какая выискалась!

– Ничего не хочу знать! – Мать гневно топнула ногой. – Тебе надо, чтоб она тоже заболела? А если это вирусная инфекция? Я сама читала: природа волчанки до сих пор не установлена. Пусть сиделку нанимают!

– У них денег нет на сиделку! – сквозь слезы выкрикнула Настя. – Там одни лекарства знаешь, сколько стоят! Я все равно буду ходить, я Дениске обещала! Он же меня ждать будет!

– Ладно, дочка, не плачь, что-нибудь придумаем. Мы с мамой сейчас пойдем, прогуляемся и все обсудим. А ты обедай и садись за уроки. – Отец поднялся и вышел в прихожую, рассерженная Галчонок последовала за ним.

После их ухода Настя немного успокоилась. Она надеялась, что мать вернется уже с другим настроением. Так бывало не раз. Отец никогда не допускал ссор при дочери. В минуту, когда скандал начинал разгораться, родители уходили из дому и выясняли отношения за его стенами, возвращаясь уже умиротворенными.

Вернулись они нескоро. Едва взглянув на мать, Настя сразу поняла, что на этот раз взаимопонимание достигнуто не было.

– Значит так, Настенька, – устало сказал отец. – В чем-то мама права: это не дело ежедневно бегать в больницу и тем более делаться сиделкой. Этим должны заниматься взрослые. Тебе надо готовиться к экзаменам. Друзей, конечно, бросать в беде негоже, но всему надо знать меру.

– Папа, я все равно завтра пойду. Я обещала.

– Никуда ты не пойдешь! – снова взорвалась мать. – Иначе я сама поговорю с этим Вадимом и его матерью. Нечего на чужом горбу выезжать!

– Мама, что ты говоришь! – закричала в отчаянии Настя. – Никто ни на ком не выезжает, мы с Наташей сами так решили. Если ты это сделаешь, я тебе никогда – слышишь? – никогда не прощу!

– Все, прекратили! – скомандовал отец. – Завтра сам пойду с тобой и разберусь на месте: что можно сделать и чем помочь. А сейчас успокойся и садись за уроки.

Настя ушла в свою комнату и попыталась взять себя в руки. Угроза матери ошеломила ее. Но, понимая, что слезами горю не поможешь, она начала лихорадочно искать выход. И вскоре поняла, что предложение отца вполне разумно. Папа не способен никого обидеть и обязательно попытается помочь, думала она, он ведь такой добрый! И он знает, что Вадим мне нравится, он на моей стороне. Но мама! Никогда не думала, что она может быть такой… такой жестокой. Как же мне теперь жить с этим, как к ней относиться?

Будто услышав ее мысли, в комнату вошел отец.

– Котенок, ты не должна обижаться на маму, – сказал он, садясь рядом. – Это она от страха за тебя наговорила такое. Действительно, никто не знает, откуда эта болезнь берется. Вдруг ее и впрямь приносит вирус? А она смертельна.

– Но ведь тогда и Вадим заболел бы, и его мама. И врачи, – горячо возразила дочь. – Нас бы туда не пустили.

– Медицина далеко не все знает. А вдруг одни люди подвержены этой болезни, а другие нет. Ведь такое может быть?

– Папа, я должна пойти! Пойми, он будет меня ждать. И Вадим – ему же тоже надо заниматься, в институт готовиться. Если мы не поможем, то кто? Ну как вам объяснить?

– Ладно, ладно, не горячись. Пойдем вместе и посмотрим, что можно сделать. А на маму зла не держи, все-таки она твоя мама. Она, конечно, не права, но ты должна попытаться ее понять и простить.

– Но как она могла? При чем здесь еврей, не еврей? Это мерзко!

– Согласен. Но я попробую тебе объяснить. Это у нее с детства. Так получилось, что в классе, где училась мама, все ребята были русские, она одна – армянка. И нашлись глупые мальчишки, которые ее стали обзывать «армяшкой» и дразнить. Еще в младших классах. А там дети бывают такими жестокими. Она немала слез пролила из-за этого, и с тех пор у нее на всю жизнь остался комплекс неполноценности.

Настя попыталась возразить, что не замечала за своей мамой никаких комплексов, но вдруг вспомнила вопрос бабушки, русский ли Вадим. И ее озабоченный вид при этом. Значит, бабушка помнила о маминых злоключениях, значит, это правда. Конечно, если б ее, Настю, стали дразнить или обзывать, она бы тоже переживала, да еще как. Но сколько она помнила, с ней в школе всегда носились. А мальчишки так просто стелились, не знали, как угодить. Бедная мамочка!

– Ты все же расскажи: что у тебя с этим юношей? – сочувственно продолжил отец. – Может, я тебе помогу, посоветую.

– Ты ей насоветуешь! – влетела в комнату мать, вероятно, она подслушивала под дверью. – Ты понимаешь, что он намного старше ее? Ты это понимаешь?

– Понимаю. Очень хорошо понимаю. Но зачем кричать?

– А если понимаешь, так чего ты тут рассусоливаешь? Отправляйся на свою кафедру, я сама ей кое-что объясню!

Когда за отцом звучно захлопнулась дверь, мать, глядя дочери прямо в глаза, резко спросила:

– Ты уже с ним целовалась?

– Это что: допрос? – возмутилась Настя.

– Потому что ты моя дочь! И я не хочу, чтобы с тобой что-нибудь стряслось раньше времени.

– Мама, как ты можешь! Ничего такого и близко нет! Мы просто друзья – и все.

– Только не рассказывай мне сказки! Тебе скоро шестнадцать – самый опасный возраст! А этот парень намного старше, – что это за дружба? Что у вас может быть общего?

– Просто он друг Никиты, учится с ним в одном классе. А Наташа моя подруга.

– Только не пудри мне мозги! Как будто у Никиты мало друзей. Но ты за них что-то не больно печешься, только за этого Вадима.

– Ну, хорошо, он мне нравится.

– Так я и знала! Нравится! Ты с ним целовалась? Говори правду!

– Нет.

– Не ври мне! Ты знаешь, что когда парень целует девушку, у него все хозяйство поднимается? И о чем он думает при этом, и какие у него возникают желания. Тебе это надо?

– Какое хозяйство? – растерялась Настя.

– То самое! Которое в брюках!

Какой ужас! Настя вытаращила на мать глаза. Что она говорит? И тут же подумала: а вдруг это правда? А вдруг, действительно, когда он ее обнимал… а сам в это время… о чем думал? Что чувствовал? Кошмар!!! Да чтоб она теперь! Да никогда! Да ни за что! Обнимать и думать… о таком! Да ни в жизнь! Интересно, Наташка об этом знает?

Прочитав мысли, написанные у дочери на лбу, Галчонок слегка успокоилась. Она, конечно, понимала, что перегнула палку, но ничуть не жалела. Ничего, пусть знает, – может, глупостей не наделает раньше времени. Оставив дочь в полном смятении, мать поднялась и ушла на кухню.

Настя долго сидела, уставившись в темное окно. Информация, прозвучавшая из уст матери, поразила до самых глубин ее чистую девичью душу. Вот ужас! Значит, и Никита такой? А папа? Он же тоже мужчина. А она-то… постоянно к нему лизаться лезет. Хотя нет, что она – совсем с ума сошла? Папа нет, папа исключение. И потом – она же его дочь.

Как же теперь жить с этим? Как вести себя с ребятами? И зачем только мама сказала… такое? Теперь при встрече с Вадимом или Никитой она постоянно будет думать: а вдруг у них… это на уме? Фу, как противно!

И светлая радость, рождавшаяся в ее душе при мысли о милом юноше, бесследно исчезла, – осталось только темное и нечистое.

Надо за уроки садиться. Но как не хочется! Ничего не хочется. Жить не хочется! Лягу-ка я спать, подумала она, может, завтра соберусь с мыслями – как жить дальше.

Не буду больше с ним встречаться, решила она. Буду держаться от них всех подальше. Буду только учиться, окончу лицей и уеду в Питер. Буду там жить, и мне никто не будет нужен. Раз у них на уме такие гадости.

Она разобрала постель и легла. Заглянувшая к ней через час Галчонок с удивлением обнаружила дочь спящей, хотя часы показывали только восемь вечера.

Глава 11. Нападение

Утром отец предложил дочери зайти после уроков к нему в институт, чтобы вместе отправиться в больницу. Закрыв за родителями дверь, Настя побрела на кухню. Есть не хотелось совершенно и вообще не хотелось ничего, но надо было собираться в школу. Она поставила на огонь молоко, насыпала туда геркулеса и только тогда вспомнила, что еще не умывалась. Во время чистки зубов почуяла из кухни горьковатый запах: ее каша сгорела. Сунув почерневшую кастрюлю в раковину, она сжевала холодную сосиску, запила водой и направилась одеваться, но в коридоре наступила на лапу Федору, крутившемуся рядом в ожидании кормежки, – тот взвыл и больно вцепился в ногу. Она метнулась на кухню за йодом и едва не растянулась: там плескалось целое озеро: кастрюля с кашей загородила отверстие для слива, вода из раковины хлынула на пол, залила кухню и потекла в коридор.

Настя взяла тряпку, но воды было так много, что стало ясно: вытереть все она не успеет, опоздает на урок. Тогда она бросила тряпку на пол, села на табуретку и заплакала.

Поплакав, она продолжила уборку, иначе вода могла протечь к низовым соседям, тогда неприятностей не оберешься. Пойду на второй урок, решила Настя, потом все объясню математичке, она меня пожалеет. От этой мысли она слегка успокоилась, решив взять себя в руки, ведь все равно надо как-то жить дальше.

Когда она вышла со двора, до начала второго урока оставалась уйма времени. Пойду пешком, решила Настя, может, по пути придумаю, как вести себя с Вадимом и другими ребятами.

Завернув за угол, она услышала оклик: – Эй, девушка, можно вас на минутку? – Настя оглянулась. Из открытой двери «Москвича» выглядывал парень, энергично махая ей рукой. Она подошла поближе.

– Девушка, не подскажете, как проехать в медицинский институт, – попросил парень. – А то мы блуждаем-блуждаем и все никак до места не доберемся.

Настя начала было объяснять дорогу, но он прервал ее. – Может, покажете по атласу? Мы так быстрее сориентируемся.

Настя наклонилась к протянутой карте – как вдруг какая-то сила подхватила ее и буквально втолкнула на заднее сиденье машины. Следом ввалился здоровенный тип, притиснув ее к парню с картой. «Москвич» рванул с места и стал быстро набирать скорость.

– Выпустите меня! – отчаянно закричала Настя. – Чего вам надо?

– Скоро поймешь, – зловеще процедил парень за рулем и оглянулся. Настя, холодея, узнала в нем типа из автобуса, которого они с Наташкой так ядовито высмеяли перед пассажирами. – Ну что, наложила в штаны? Будешь знать, какое у меня достоинство.

Настя на миг оцепенела. Нет, это мне снится, подумала она. Этого не может быть. Ведь я только что шла по тротуару. Всего минуту назад. И вдруг в этой страшной машине. Что же делать?

Лихорадочно ища спасения, она с надеждой взглянула в окно. Мимо шли люди, старушка на тротуаре торговала семечками, женщина с девочкой вышли из магазина и приготовились переходить дорогу.

– Выпустите меня! – снова закричала она. – Я на уроки опаздываю.

– Заткнись, – прошипел парень справа. – Сиди и не рыпайся, а то печень проткну. – И Настя почувствовала, как что-то острое больно уперлось ей в бок.

«Папа! – с отчаянием подумала она. – Папочка, спаси меня!» Но папа был далеко и ничем не мог ей помочь. Никто на свете мне не поможет, вдруг поняла Настя. Надо самой. Иначе…

Она представила, что хотят с ней сделать эти ублюдки, – и чувство дикой ненависти захлестнуло ее. Страх куда-то исчез, а взамен появилось жгучее желание вцепиться насильникам в морды, расцарапать до крови. Но где ей было с ними справиться. Их трое, и они безусловно сильнее. Но все равно она не дастся. Умрет, но не дастся!

Тем временем машина вынеслась на площадь, в ее центре возвышалась фигура гаишника. Он повернул голову в сторону легковушки, пошедшей на обгон грузовика, и шагнул ей навстречу.

Сейчас! – вдруг решила Настя. И взвившись, она коршуном бросилась на парня за рулем, ладонями закрыла ему глаза, с силой надавив на них пальцами. Потерявшая управление машина, вильнув, понеслась прямо на милиционера. Настя увидела его нарастающую фигуру, лицо с открытым ртом, потом ее пронзила нестерпимая боль в боку, бок загорелся огнем, она отчаянно закричала – и с облегчением провалилась в спасительное небытие.

Сначала ее долго-долго не было, совсем не было. Нигде. Потом она вдруг обнаружила себя в каком-то запредельном мире. Его бесконечное пространство было пронизано острыми решетками, между которыми она все продиралась и продиралась, обдирая бока, – и не было этой муке ни конца, ни края. Высокий протяжный звук не давал ей сосредоточиться, сообразить, кто она и где обретается. Внезапно появилось осознание, что кто-то решает ее судьбу, потом ей было велено вернуться, и она со страшной скоростью понеслась назад. И пока летела, вспомнила все. Сначала вспомнила, что она человек, девочка, потом свой дом, папу и маму, потом страшную машину, пудовую боль в боку и темноту. Но едва она с облегчением поняла, что спасена, как боль сделалась невыносимой. – Бо-о-о! – чуть слышно простонала она, но ее услышали. Вдруг стало легко-легко, и все исчезло.

Когда сознание вернулось вновь, боли уже не было. Настя открыла глаза. Сквозь молодую листву за окном пробивались солнечные лучи и оглушительно чирикали воробьи. Она перевела взгляд на чье-то близкое лицо и долго пыталась понять, кто это. Она видела брови, глаза, губы, но они все время расплывались, делаясь то резче, то мутнее, и все никак не могли собраться воедино. Устав, она снова закрыла глаза и почувствовала неодолимое желание спать.

Проснувшись, Настя опять увидела знакомые черты, но теперь они соединились в озабоченное лицо женщины в белом халате. Лицо облегченно вздохнуло и улыбнулось.

– Проснулась, детка? Как себя чувствуешь? Можешь говорить?

Настя попыталась ответить. Губы разжались, но пересохший язык занимал во рту слишком много места. – Пи… – с трудом выдавила она и обессилела.

– Тебе утку?

– Воды.

Женщина поднесла к губам чайную ложечку. Настя жадно выпила прохладную влагу. Язык принял нормальные размеры, и стало легче дышать.

– Еще.

– Может, соку?

– Воды.

Женщина дала ей еще ложечку и встала: – Пойду, позову твоих родителей. Ты пока в реанимации, но самое страшное уже позади. Тебя прооперировали. Сюда посторонним нельзя, но им разрешили в порядке исключения, уж очень просили.

Вот небо. Облако. Вот мама, – думала Настя, вглядываясь в измученное лицо Галчонка. Мысли рождались коротенькими, быстро уплывая. – Я живая. Я в больнице. Мне не больно.

– Доченька, как ты? – Мать опустилась на колени у кровати и заплакала.

– Ну-ну, хватит. Главное, жива. – Отец поднял мать с колен. – Не расстраивай ее.

Пошла медсестра.

– Повидались? Теперь уходите, а то у меня будут неприятности. Через пару дней переведем ее в палату, тогда можете даже ночевать.

Глава 12. В больнице

Соседкой по палате, куда поместили Настю после реанимации, оказалась пожилая женщина, перенесшая операцию на желудке. Она любила поговорить и надолго занимала внимание Настиной мамы, остававшейся теперь на ночь. Для Насти это было большим облегчением. Ей не хотелось отвечать на нескончаемые вопросы матери и о чем-либо спрашивать ее саму. Она часами лежала молча, делая вид, что дремлет, и открывала глаза только когда предстояли процедуры. Она чувствовала, что ей предстоит узнать что-то страшное и потому пыталась оттянуть неизбежное, пока у нее не появятся силы справиться с новостями. А больше всего ей хотелось, чтобы ничего этого не было вообще: пусть бы вернулось утро, когда она беспечно вышла со двора и направилась к школе, – и чтобы никто ее не окликал, и не заталкивал в страшный автомобиль.

Первые дни к ней никого не пускали. Настя была этому только рада. На вопросы матери, хочет ли она повидать своих друзей, рвущихся ее проведать, она отрицательно качала головой. Такое безразличие пугало Галчонка, но врачи посоветовали ей не настаивать, подождать, пока дочь не придет в себя, ведь она пережила такое потрясение.

Через пару дней после перевода в общую палату Насте сообщили, что с ней хочет побеседовать следователь. Настя приготовилась увидеть строгого мужчину с пронзительным взглядом, но в палату вошла симпатичная женщина средних лет в форме, на которую был наброшен белый халат. Приветливо поздоровавшись, она попросила Настину соседку ненадолго покинуть их. Галчонка в это время тоже не было, ей зачем-то приспичило на кафедру. Настя осталась со следователем одна.

– Расскажи мне, девочка, все, – ласково обратилась к ней женщина. – Не бойся, эти люди никогда больше не причинят тебе зла.

– Я не боюсь. – Настя внезапно почувствовала доверие к собеседнице. – Я все расскажу, с самого начала.

И она рассказала. Про сломанную рогатку и происшествие в автобусе, из-за которого ее хотели похитить три жутких типа, – и что в одном из них она узнала брата пацана, подстрелившего птичку. Следователь внимательно слушала и время от времени что-то записывала.

– К вам никто из них не обращался? – спросила она, когда Настя закончила. – Кто-нибудь из родных этих ребят или знакомых. Ни о чем не просили?

– Нет, – покачала головой Настя.

– А к твоим родителям? Они тебе ничего не говорили?

– Нет.

– Если обратятся, не вступайте с ними ни в какие переговоры и сразу дайте мне знать. Я оставлю на тумбочке свой телефон.

– Они что – на свободе? Я думала, их поймали. Они убежали?

– Нет, конечно, я имею в виду только их родственников. Те парни, что сидели с тобой на заднем сиденьи, задержаны.

– А тот, что за рулем?

– Ты не знаешь? – Следователь как-то странно посмотрела на Настю. – Он убит. Он сбил сотрудника ГАИ и пытался уехать, а когда патрульная машина преградила дорогу, выскочил с пистолетом в руке. Позже выяснилось, что это игрушка, но с виду – полная копия боевого оружия. Патруль, конечно, открыл огонь на поражение. Признано, что применение оружия было оправдано, – кто ж знал, что у него игрушка.

– Убит? – Услышанное потрясло Настю до глубины души. Она почему-то вспомнила русый чуб парня и его руки на руле. Мертв, – из-за чего? Из-за какой-то обиды, желания отомстить. Да, он хотел похитить ее, может быть, изнасиловать, насладиться ее унижением, но все это в пределах жизни. Он, конечно, негодяй, но живой, был живой. А теперь он в могиле. За его глупое желание что-то доказать другим – только доказать! – его убили.

– Кто его родители? – спросила она, немного придя в себя.

– Как ни странно, вполне порядочные люди, оба строители. Сейчас они, конечно, в трансе. Парень даже прав не имел. Но неоднократно раскатывал с дружками на отцовской машине в поисках приключений. Сам учился в техникуме, и отзывы оттуда – хоть орден давай. А вот друзья у него оба бездельники, нигде не работают и не учатся, еле девятилетку окончили.

– Их посадят?

– Обязательно. Тем более, что они уже состояли на учете в милиции за хулиганство. Но погибший, Резник его фамилия, Анатолий Резник, ими верховодил. Он же хлюпик по сравнению с ними, а они во всем ему подчинялись, просто, смотрели в рот. Вообразил себя суперменом. Сейчас родители арестованных пытаются их выгородить, адвокатов наняли. Тот, что тебя пырнул, утверждает, что ты сама напоролась на нож, когда машина резко тормознула. Мол, они тебя лишь попугать хотели. Только экспертиза это отрицает. Им уже по восемнадцать, не отвертятся. Будут деньги сулить или угрожать, не поддавайтесь и ничего не бойтесь. А чуть что, сразу мне звоните, хорошо?

Настя молча кивнула. Следователь сложила бумаги и попрощалась, пообещав навестить ее еще раз. После ее ухода соседка вернулась в палату.

– Ну? О чем вы говорили? – полюбопытствовала она.

– Он погиб. Его застрелили, – с трудом вымолвила Настя и заплакала.

– Кто? Один из этих бандитов? И тебе его жалко? Да я бы их всех – к стенке, будь моя воля! Нашла из-за кого плакать. Он бы тебя уж точно не пожалел.

– Но ведь я живая.

– Скажи врачам спасибо! Еще немного, и истекла бы кровью. Тебе ножом печень пропороли, мерзавцы эти.

А вдруг, действительно, я сама напоролась, подумала Настя. Машина так резко затормозила. Меня могло бросить на лезвие, а оно было такое острое. А теперь им дадут лет по десять. Или даже по двадцать. И что их ждет в тюрьме? Говорят, оттуда выходят законченными бандитами. А вдруг они потом захотят меня найти, чтобы отомстить. Тогда точно убьют.

А этот Анатолий из-за меня – в земле. Наверно, если б он знал, чем это кончится, никогда б на такое не решился.

А я? Зачем только я нагрубила ему в автобусе? Нет, все равно пацан мог узнать меня, даже если бы промолчала. Зачем только мы сели в этот автобус? Хотя, мальчишка знал мой двор, мог и на улице показать меня брату.

Зачем только я прицепилась к мальчишке тогда во дворе, сломала его рогатку? Но иначе я не спасла бы ту птичку, и других он мог подстрелить. Как все одно цепляется за другое. И где то начало, изменив которое, можно было бы избежать всего этого?

Ее размышления прервала вернувшаяся мать. – Ты чего такая? – сразу прицепилась она к Насте. – Опять что-то стряслось?

– К ней следователь приходила, – сообщила соседка. – Представляете, ваша дочка жалеет этих идиотов. Узнала, что их главаря застрелили, и даже заплакала.

– Я же просила без меня ее не расспрашивать, – расстроилась Галчонок. – Теперь опять будет молчать часами, пока совсем не свихнется. Там твои друзья внизу. Все трое. И Вадим этот. Позвать?

– Только Наташу, – нехотя согласилась Настя. Вадим, подумала она. Нет, не хочу. Дениска. Она вспомнила, что планировала с отцом навестить мальчика – и вдруг поняла, что беду этой семьи чувствует уже не так остро. Своя боль заслонила, пересилила чужую.

Глядя на оживленное лицо подруги, Настя от души позавидовала ей. До чего же хорошо им жилось раньше. Самая большая проблема – случайный трояк. И она вдруг почувствовала себя намного старше подруги, настолько старше, что их прежние радости и печали показались ей полной ерундой.

– Ты почему ребят к себе не пускаешь? – напустилась на нее Наташка. – Вадим так хотел тебя видеть! Ты что на него в обиде? Да – как ты себя чувствуешь?

– Терпимо. Какие обиды, с чего ты взяла? Как его брат?

– Выписали Дениску. Сказали, какое-то время ему будет лучше. Но недолго, так прямо и сказали. Станет хуже, тогда уже все, конец. А сейчас он даже есть стал, сам просит. Может, выкарабкается. Ты-то как? Больно?

– Я же сказала: терпимо. Что в школе? Как у тебя с историей – исправила?

– С историей неважно. По-моему, он не хочет ставить мне четверку. Я уже и руку поднимаю, а он будто не замечает. Просила дать доклад, так он всем дал, а мне нет. Даже Соколовой дал и Митьке. Представляешь?

– Здорово он на тебя разозлился. Интересно, за что?

– Да я сдуру ляпнула, что история не наука, а флюгер. Раньше на Ленина и Сталина молились, а теперь они чуть ли не враги. Так он прямо взвился. А недавно я сбежала с последнего урока, вот он теперь меня в упор не видит. Прямо не знаю что делать. Точно, хочет вкатать трояк.

– А ты подойди к нему после уроков, извинись. Скажи, что была не права. И зубри историю изо всех сил.

– Да чего там не права – еще как права! Знаешь, как противно извиняться ни за что. Хотя придется, все-таки с урока я сорвалась.

– А как с химией?

– С химией порядок. Никита меня проверяет. Уже все тройки исправила. Насть, ты, правда, не хочешь видеть Вадима? Он тебе что – уже не нравится?

– Мне они все не нравятся, – мрачно ответила Настя, глядя в сторону. Ну как ей объяснить? Не расскажешь же о том разговоре с матерью: про поцелуи и «хозяйство». Интересно все же, как бы Наташка на это отреагировала. После, может, и расскажу, подумала Настя, но не сейчас.

– Ты знаешь, того парня убили, – сменила она тему.

– Конечно, знаю. Так ему и надо. Ишь, за пистолет схватился – совсем без мозгов.

– Но ведь пистолет был ненастоящий.

– А у него что, на лбу это было написано? Откуда ментам знать: настоящий, ненастоящий. Он гаишника покалечил машиной, да еще за оружие схватился. Псих ненормальный.

– Но ведь он совсем мальчишка. Следователь сказала, что ему только стукнуло восемнадцать. Те двое старше его и уцелели, хотя именно один из них меня пырнул.

– Нет, у тебя точно не все дома! – возмутилась Наташка. – Ты хоть понимаешь, что они могли с тобой сделать? Не вздумай их жалеть! Так что мне сказать Вадиму?

– Говори, что хочешь. Ничего у нас с ним не было и не будет.

– Ладно. Выходит, я ошибалась. У тебя лицо временами бывало такое счастливое – когда ты на него смотрела. А, может, ты и права – тебе сейчас, действительно, не до этого. Поправляться надо и к экзаменам готовиться. Н у, побегу, а то они, наверно, заждались.

В последующие дни Настя быстро пошла на поправку. Наталья приходила к ней почти каждый день, приносила уроки и рассказывала о новостях. Одноклассники и учителя передавали Насте привет и желали скорейшего выздоровления. Просили не волноваться за пропущенное, обещали, что помогут догнать, может, даже от экзаменов освободят. Следователь еще раз навестила ее, сказала, что оба парня во всем признались, но всю вину свалили на своего погибшего дружка, – мол, это его инициатива, потому что у него на Настю был зуб.

В общем, все складывалось более-менее благополучно, поэтому Настя изо всех сил старалась не показывать, как ей плохо. Она побывала на краю вечной тьмы, и часть этой тьмы осталась в ней. Раньше я считала, что мир делится на мужчин и женщин, богатых и бедных, размышляла Настя, а теперь знаю, что он делится на тех, кого хотели убить, и кого не хотели. Из всех знакомых только меня хотели убить. Но ведь хорошего человека не убивают. Значит, я плохая? В нашей семье стреляли только в прадедушку, но то была война. Я хуже всех, вот в чем дело. Из-за меня погиб человек. Как бы узнать, что они думали обо мне, эти ребята, как бы понять? Как же сильно они меня ненавидели! Чем я вызвала такую ненависть?

Так она терзала себя, оставаясь одна. Только ежедневные занятия спасали ее от окончательного погружения в отчаяние. Она цеплялась за них, как за соломинку, видя в будущем поступлении какой-то выход, просвет во мраке, царившем в ее бедной душе. Даже возможная встреча с теми парнями не столько пугала ее, сколько мысли о предстоящих расспросах в школе. Ей страшно не хотелось возвращаться в класс, встречаться с ребятами, выслушивать слова сочувствия. По мере приближения дня выписки она лихорадочно искала способ избежать этого и, наконец, нашла.

– Папа, я не хочу возвращаться в школу, – решительно заявила она перед выпиской. – Всего один месяц остался. Поговори с директором, может, мне разрешат сдать все экстерном?

– Конечно, котенок, – сразу согласился отец, с жалостью глядя на исхудавшее личико дочки. – Действительно, тебе не мешает еще посидеть дома. Там у вас на переменах такое творится – вдруг толкнут или ударят в бок. Конечно, так и сделаем. А я тебе подарок приготовил – угадай какой.

– Не знаю – зачем подарок? Я не заслужила.

– Еще как заслужила! – И отец вынул из портфеля серебристый сотовый телефон, о таком Настя не смела и мечтать. – Я и маме купил, и себе. Будем теперь всегда на связи. Как чуть что, сразу созваниваемся. И чтоб ты его не забывала класть в сумку, слышишь?

– А деньги откуда? Он же страшно дорогой. Автомобильные потратил?

– Да бог с ним, с автомобилем. Зато теперь буду всегда знать, где ты и как.

Да разве те парни дали бы мне позвонить, молча подумала Настя, но ничего отцу не сказала. Он достал инструкцию и положил на одеяло.

– Почитаешь потом. Спросишь, что не поймешь.

– Пап, ты же так мечтал о машине. Все деньги потратил?

– Нет, конечно, я же самые простые модели купил. Деньги остались. Скажу тебе по секрету, доцент Сосновский покупает по случаю «опель», а мне обещал свою «копейку», недорого. На днях решится. У нее, конечно, стаж приличный, но, говорит, на ходу. Хочу маме сюрприз сделать, а то она тоже решила, что с машиной покончено. В общем, если поступишь в лицей, исполню свою мечту: повезу вас в кругосветное путешествие: море, Москва, Муром, Питер.

– Папочка, неужели получится? С тобой, на машине – такое счастье! Хоть бы ничего не помешало.

– Ну вот, уже улыбаешься. Слава богу! Как с домашними заданиями – справляешься?

– Вполне. Мне так стали нравиться точные науки. Еще бы компьютер. Понимаю, конечно, что это слишком… но, может, когда-нибудь потом?

– Будет и компьютер, потерпи. Наши лаборанты наловчились их по частям собирать, недорого получается. Обещали мне к осени сделать.

– Ой, папочка, правда? Как хорошо! Знаешь, я, наверно, тоже стану педагогом. Как ты. В Питере же есть педвуз?

– Конечно, и превосходный. На какой же факультет ты планируешь поступать?

– Хочу стать преподавателем математики, физики и информатики.

– Что ж, разумное желание. Специалисты широкого профиля всегда нужны. Даже если и не станешь педагогом, все равно работу найдешь.

– Нет, я решила стать педагогом. Как мои родители. Не так уж мало вы получаете, жить можно.

– Но ты не забывай, мы же в вузе работаем. Да мама еще и с учениками подрабатывает. А вдруг тебе в школе придется начинать? Там нынче ой как непросто! Заработки мизерные, а требования к учителю и со стороны органов образования и родителей очень большие. А детки! В школе сейчас работать не приведи бог.

– А я, может, сразу в аспирантуру пойду. Защищусь, как ты, тогда меня и в вуз возьмут.

– Ага, размечталась. Думаешь, это так просто? У тебя к тому времени семья появится, может, малыш народится, а семейной женщине написать диссертацию очень трудно. Твоя мама, как ни пыталась, ничего не вышло.

– Я замуж не выйду, я уже решила. Ни за что! Никогда! А ребенка можно будет потом, когда всего достигну, усыновить. Или удочерить.

– Котенок, что ты несешь? Почему это ты замуж не выйдешь, какая чепуха! Этот твой Вадим – вы что, поссорились? Он ведь тебе нравился, сама говорила.

– Никто мне из них не нужен. Нравился и разонравился. И не напоминай мне о нем. Мне они все противны.

– Так. Видно крепко он тебя обидел. Может, все-таки расскажешь, что произошло. Это из-за того, что ты его братишку не навестила? Но ведь ты не виновата.

– Папа, никто меня не обижал. И все, хватит об этом!

– Ну, ничего. Это ты под впечатлением – из-за тех бандитов. Время пройдет, и ты изменишь свое мнение. Не все молодые люди негодяи, среди них встречаются и вполне достойные.

– Папа, ты не понимаешь! Мне никто из них вообще никогда не будет нужен, даже думать о них противно. Оставь эту тему, прошу тебя!

– Ладно, не горячись. Крепко же тебя зацепило. Ну не буду, не буду. Все образуется. Побегу, а то у меня через час зачет.

Он поцеловал ее и ушел. А Настя устало опустилась на подушку и закрыла глаза. Неужели и папа… был таким же, когда встречался с мамой? – думала она. Нет, конечно, он самый чистый, самый лучший человек в мире. Интересно, как они с мамой начали встречаться, как у них все произошло. Ведь я как-то появилась на свет. Прекрати! – приказала она себе, – больше не о чем думать? Лучше займись алгеброй.

И она достала из тумбочки задачник.

Глава 13. Выпускные и вступительные

Ее выписали перед майскими праздниками. После больничной атмосферы звуки и запахи весны показались Насте особенно сладостными. Весь их двор был усыпан жемчужными лепестками жердел, зацветал жасмин, на большом кусте белой сирени уже обозначились зеленоватые шишечки, обещавшие через пару недель превратиться в многолепестковые гроздья, источавшие дивный аромат. Выйдя из машины, Настя долго любовалась потешным зрелищем: огромная стая воробьев истошно орала, наблюдая за поединком двух пернатых соперников – те, перелетая с ветки на ветку, остервенело клевали друг друга. Интересно, чего они не поделили, думала девочка, неужели такие страсти из-за какой-нибудь воробьихи? А остальная компания как переживает. Наверно, кричат, чтобы прекратили, или, может, наоборот, подзуживают. До чего похоже на людей.

Почувствовав на себе взгляд, обернулась, и у нее заколотилось сердце: возле подъезда стоял Вадим, молча глядя на нее. Опустив голову, она прошла мимо, лишь кивнув в знак приветствия, и поспешила на свой этаж.

Родители ушли на работу, а Федор все еще гостил у бабушки Зары. Настя заглянула в холодильник, – там было полно продуктов, даже любимая красная икра имелась, но есть не хотелось совершенно. А чего мне хочется, спросила она себя. Хотелось плакать. Ну что ж, плакать, так плакать. Но едва она взяла носовой платок, как плакать расхотелось. Надо чем-нибудь заняться, подумала девочка и тут же поняла, что заниматься не хочется ничем. Совершенно. Тогда она легла на диван и уставилась в потолок.

Так она лежала, может, час, а может, два. От этого занятия ее отвлек длинный звонок в дверь. И чего людям дома не сидится? – раздраженно подумала Настя и поплелась открывать. А открыв, сразу пожалела об этом: на лестничной площадке и на самой лестнице, толпился, похоже, весь ее класс.

– Настюха, с выздоровлением! Как ты? Когда придешь? – радостно загалдели ребята. Настя посторонилась, пропуская гостей, и одноклассники сразу заполнили всю квартиру. На столе выросла гора из цветов и фруктов. Испытывая сложное чувство благодарности и досады, Настя предложила всем садиться на что придется. Но, видимо, это у нее получилось плохо – потоптавшись и вежливо поинтересовавшись ее самочувствием, одноклассники гуськом потянулись к выходу. В квартире осталась одна Наталья.

– И долго ты будешь изображать умирающего лебедя? – злым голосом спросила Наташка. – На тебя просто смотреть противно. Ну, случилось, случилось, – так что теперь, помирать? Сколько можно?

– Если противно, не смотри, – равнодушно отозвалась Настя.

– Ах, так! Уже, значит, не нужна? Может, мне вообще уйти?

– Если хочешь, уходи.

– А если не хочу? Вот не уйду – и все! Настя, что с тобой? Нельзя же на весь свет злиться. Вадим так ждал, когда тебя выпишут, – и мы все тоже.

– Наташа, я не злюсь. Просто… мне плохо, очень плохо. Может, я еще не поправилась. Ничего не хочу – только чтоб меня никто не трогал.

– А как же лицей? Ты что, уже не хочешь поступать? А уроки?

– Не знаю. Вообще-то хочу, но… не знаю.

– Понимаю. Просто не хочешь, чтоб я мешала. Конечно, одной легче заниматься. А я, дура, ждала тебя, сама не садилась за новые параграфы. Ладно, как-нибудь перебьюсь. Сяду к Митьке на первую парту – можешь сидеть в гордом одиночестве.

– Сиди с кем хочешь, я в школу не вернусь.

– Как не вернешься? А экзамены?

– Сдам экстерном. У меня еще бок побаливает, – соврала Настя. – Можешь уроки мне больше не носить, у меня есть программы по всем предметам.

– Настя, за что ты на меня сердишься? Что я тебе сделала? Мы ведь так дружили! Неужели нашей дружбе конец?

– Наташа, прости меня. У тебя есть Никита и Вадим, они тебе помогут. Ты теперь и без меня справишься, если захочешь. А я – оставь меня! – И она, наконец, с облегчением заплакала.

Наталья молча развернулась и хлопнула дверью. А Настя, завалившись на диван, вдоволь наплакалась и незаметно уснула.

Через день наступило Первое мая – ее любимый праздник. Засветло явились гости: бабушка Зара и дедушка Артур. Привезли баллон меду и мешок картошки, знали, что детки за зиму все подъели. Увидев исхудавшую и бледную, как свечка, любимицу, Зарочка пустила слезу и заявила Галчонку, что она всегда знала: им нельзя доверять ребенка. От любимой внучки остались кожа да кости – где у них глаза? И решительно потребовала отпустить Настю с ними. Раз она в школу больше не пойдет, то и нечего ей в городе пыль глотать. Родители не протестовали, а Настя даже обрадовалась: ведь ей так хотелось куда-нибудь уехать, чтоб никого из знакомых не видеть и не слышать. Все сели за стол, позавтракали, выпили сладкого домашнего вина, потом Настя собрала вещи, забралась с бабушкой в их старенькую машину, дедушка сел за руль – и они с облегчением укатили из города, который не уберег их любимую детку от такой беды.

В большом дедушкином доме было тихо и пахло ванилью. Федор, увидев Настю, сразу заорал и полез по ней, как по дереву, цепляясь за одежду, – дедушка еле отодрал его от внучки. А кот все выгибался у него в руках, продолжая орать и тянуться к своей любимице. Пудель Франт, дедушкин воспитанник, едва Настя ступила за порог, принялся ходить вокруг нее кругами, совсем не реагируя на Федора, ревниво кричавшего «псы!» и яростно плевавшегося. Время от времени Франт останавливался и потешно шаркал задней лапой. Уделив каждому внимание: Федора потискала и поцеловала в нос, а Франта почесала за ухом и потрясла вежливо поданную лапу, – Настя побежала к пруду. Толстолоб сразу приплыл на зов. Он совсем раздобрел, бока стали отливать темным серебром, а толстые губы моментально высунулись из воды в ожидании подачки.

– Бабушка, он меня помнит, помнит! – радостно закричала Настя. – Да он ко всем приплывает, – отозвался дедушка, – привык, что его все пичкают. Как подойду к берегу, так он тут как тут. Разжирел, только на сковородку. Да ведь рука не поднимается: он же умный, собака. В глаза смотрит, как человек. Вот, поди ж ты, – рыба, а понимает, как к себе расположить. – И дедушка сыпанул в воду большую горсть корма. Толстолоб резво принялся подбирать угощение, а рядом засновали его приятели – разнообразная рыбья молодь, запущенная дедушкой в пруд.

– Дедуль, неужели ты их будешь жарить? – засмеялась Настя. – Они же у тебя почти ручные. Не жалко?

– Приятеля твоего пощажу, а остальных чего ж не пожарить в охотку. А иначе у них тут перенаселение обозначится, весь пруд испортят. Ступай в дом, бабушка зовет: она твой любимый торт испекла, медовый со сливками и орехами.

– Да я еще не проголодалась.

– Ничего, это не еда, а так, – перекусишь да домашним молочком запьешь. А я тем временем гамак повешу.

Лежа в гамаке, Настя залюбовалась синими просветами неба между белорозовыми цветами, густо усыпавшими яблоневые ветки, – и вдруг почувствовала, как душевная боль потихоньку начинает ее отпускать. Впервые за много дней она вдруг озаботилась предстоящими экзаменами. Чего я без толку лежу, подумала девочка, в гамаке можно качаться и с книгой. И вернулась в дом за учебником.

– Ой, да что ж ты и в праздник не даешь покоя своей бедной головке! – запричитала бабушка Зара. – Только приехала и опять за учебники. Отдохни, завтра позанимаешься.

– Нет, ба, мне сейчас захотелось, – возразила внучка. – Не люблю я без дела валяться, у меня тогда мозги закисают.

– Так возьми почитай чего-нибудь, журналы полистай, вон их сколько на подоконнике. Там кроссвордов полно, ты же любишь их разгадывать.

– Не хочу журналы, уравнения те же кроссворды.

Она прожила в поселке все майские праздники. Ей очень нравилось их армянское село с добротными домами, где даже встречные собаки вели себя дружелюбно. Село было богатым: почти в каждом дворе имелся автомобиль, а то и два. Населяли его работящие приветливые люди, всегда здоровавшиеся при встрече. Многие знали Настиных родных и потому часто приглашали в гости, а пригласив, вели себя тактично, угощали вкусными армянскими блюдами и ни о чем не расспрашивали. За эти недели Настя поправилась душой и телом и совсем забыла про свой бок. Она успешно одолела программу по математике и чувствовала себя вполне подготовленной к предстоящим испытаниям. С физикой дела тоже шли неплохо, а диктанта Настя не боялась совсем: ее грамотность была безупречной. Видимо, здесь сыграла роль любовь к ежедневному чтению, без которого она просто не могла нормально жить.

Но стоило вернуться в город, как тягостные мысли вновь овладели ею. Она старалась поменьше выходить из дому, даже в магазин заставляла себя идти с трудом. Нет, ее не страшила встреча с теми бандитами: она знала, что их осудили на длительные сроки, – ее страшили воспоминания. Но выходить из дому все равно приходилось: нужно было показываться врачам. Несколько раз Настя встречалась на лестнице с Наташей и Никитой. Она вежливо здоровалась, стараясь не смотреть на друзей, а те, кивнув, пропускали ее и долго глядели вслед.

Галчонок не очень переживала из-за душевного состояния дочери, считая его перед предстоящими испытаниями вполне нормальным, но отец никак не мог с этим смириться. Его девочка, прежде такая живая и общительная, вдруг превратилась угрюмое существо, дичившееся всех. Конечно, ей пришлось пережить такое потрясение – но ведь, в конце концов, все наладилось. Сколько же можно прятаться и отказываться от общения с друзьями?

– Котенок, давай, наконец, поговорим откровенно, – решительно заявил он, зайдя к ней под вечер. Дочь сидела за столом с выключенной настольной лампой, глядя в темное окно. Услышав звук отворяемой двери, она включила свет и повернулась к отцу, всем видом демонстрируя нетерпеливое желание, чтоб ее оставили в покое. Но тот упрямо сел на диван и похлопал рядом с собой ладонью. Когда Настя пересела, он обнял ее за плечи, притянув к себе, как всегда делал в такие минуты. Но против ожидания дочь не положила голову на его плечо, а наоборот, резко вырвалась и стремительно пересела обратно.

– Что такое? – возмутился отец. – Что я тебе сделал? Дочь продолжала молчать, глядя на него исподлобья.

– Галина, иди сюда! – закричал отец. – Почему родная дочь шарахается от меня, как от прокаженного? Обнять ее уже нельзя.

– И нечего ее обнимать! – резко отозвалась мать, заходя в комнату. – Она уже большая, и ей это неприятно.

– Ах, вон откуда ветер дует! И что ты такого наговорила, что ей родной отец стал неприятен?

– Что нужно, то и наговорила. Чтоб она держалась от вас всех подальше. Еще успеет наобниматься, пусть сначала поумнеет.

– Да ты посмотри, что с ней творится! Ни друзей, ни подруг у нее не осталось. Все молчком да молчком.

– Ничего, пусть лучше к экзаменам готовится. Шел бы ты отсюда, не мешал ей.

– Да она целый час сидела в темноте, какие занятия? Ты мать, хоть поинтересуйся, что у нее на душе.

– Папа, все в порядке, просто я задумалась, – прервала их перепалку Настя. – Над задачей. И действительно, шли бы вы оба из моей комнаты, не мешали.

Рассерженный отец поднялся и вышел, Галчонок последовала за ним. Настя осталась одна, и ей снова стало хорошо. Она уже привыкла к одиночеству и совсем не тяготилось им. Книги заменили ей людей, став ей настоящими друзьями. Перед ними не нужно было притворяться, оправдываться, – с ними можно было оставаться самой собой. Они уводили ее в иной мир – к чужим судьбам, которые порой оказывались еще труднее, чем ее собственная. Их герои по-разному реагировали на свои несчастья – некоторые ломались, сдаваясь обстоятельствам, другие, наоборот, боролись, – и Насте порой казалось, что только они понимают ее. «Сагу о Форсайтах» она проглотила за три вечера и по уши влюбилась в Ирэн. Она только не понимала, зачем та снова вышла замуж, если ей хватало денег, оставленных старым Форсайтом. Жила бы себе и жила в свое удовольствие, – так ведь нет, опять влипла. Зачем? Ведь мужчины так ужасны! Сомса Настя возненавидела всей душой. Правда, в одном она с ним соглашалась: что прекраснее всего природа, а в людях мало хорошего. Себя она отождествляла с Джун, так и не вышедшей замуж и посвятившей свою жизнь служению искусству.

Я тоже не выйду замуж, размышляла Настя, ни за что не выйду. Богатой мне не быть – и не надо. Буду учить детей, они лучше всех. Уеду в Питер, и, может быть, как-нибудь там устроюсь. Хоть дворником, ведь, говорят, дворникам дают жилье. Сначала окончу институт, потом поработаю дворником, чтобы получить квартиру, а затем попытаюсь устроиться в школу.

Но сколько ни избегала Настя встреч с одноклассниками, на консультацию в школу идти пришлось – там разъясняли правила поведения на экзаменах и требования к оформлению работ. Экзамены в этом году проводились вне школьных стен – в Центре тестирования при университете. На консультации Настя изо всех сил старалась держаться с одноклассниками приветливо, всем улыбалась и кивала, – но ребята все равно почувствовали ее отчуждение и потому не стали приставать с досужими разговорами и расспросами. Наталья демонстративно села за первую парту к Митьке, поэтому Настя сидела одна. Ей очень хотелось по окончании быстренько уйти, но ее задержала учительница.

– Ну, как ты, Снегирева? – сочувственно спросила Светлана. – Как самочувствие?

– Спасибо, все нормально, – сдержанно ответила девочка. – Можно, я пойду домой готовиться?

– А как ты сама считаешь, справишься? – не отставала учительница. – Может, тебе что-нибудь объяснить?

– Нет, не надо. Мне все понятно. Я по задачнику Сканави все прорешала, и папа еще мне хорошие учебники принес.

– Ну, покажи, как ты решишь вот такое уравнение.

Задание было непростым, но Насте подобные уже встречались, и потому она справилась с ним быстро. Убедившись, что девочка выбрала для решения самый простой и верный способ, Светлана отпустила ее, пожелав ни пуха, ни пера.

Настя с облегчением покинула школьное здание. Ребята уже разошлись. Она поискала взглядом окна своего класса, пытаясь пробудить в себе хотя бы намек на ностальгию, но ничего не почувствовала. Я тут училась, подумала она, а теперь буду учиться в другом месте. Меня уже ничто здесь не держит, и ничего не жаль. И чего я, глупая, так переживала из-за этой школы?

Но на сердце у нее лежал камень. Свалившееся на нее несчастье пригасило огонек, согревавший ее все юные годы, покрыв его толстым слоем пепла, из-за чего окружающий мир стал серым и безрадостным. Она отвергла любовь – светоч жизни, особенно необходимый в юности, и теперь брела в темноте, самая не понимая этого.

Опустив голову, никого не замечая, она шла домой. Мир вокруг сиял всеми красками июня: оглушительно тренькали синицы на ветках орехового дерева, накрывшего пышной кроной почти половину их двора, благоухал жасмин, блестели на солнце листья ее любимой шелковицы, чьи ветки они с Наташкой так радостно объедали в прежние годы. Парень из соседнего подъезда ринулся было к ней с приветствием, но, взглянув на ее потухшее лицо, споткнулся и не решился окликнуть.

Дома, как всегда, никого не было. Родители, между которыми пробежала черная кошка, порознь ушли на работу. Настя заглянула в холодильник и долго стояла, пытаясь понять, зачем она его открыла. Наконец сообразила, что на полках пусто и следовало бы приготовить что-нибудь съестное. Но что? Макарон не хочется, пельмени делать долго. Можно сварить сосиски, но их уже ели утром. Куплю окорочка, решила она, и пожарю, а на закуску сделаю салат, – сколько можно держать родителей впроголодь. И, взяв сумку, отправилась за продуктами.

На обратном пути в подъезде она встретилась с Натальей. Сдержанно поздоровавшись, Настя обогнула подругу и стала подниматься по лестнице, но та неожиданно схватила ее за руку.

– Нет, я так больше не могу! – закричала Наташка. – Настя, ну, пожалуйста, перестань! Я так по тебе скучаю! Давай будем как раньше?

– Как раньше? – задумчиво переспросила Настя. – Как раньше уже никогда не будет. Так чего ты хочешь?

– Хочу, чтоб ты перестала быть, как стеклянная. Чтоб ожила.

– Я и так живу. Наташа, завтра экзамен. Ты уже подготовилась? Я, например, собираюсь еще раз повторить геометрию.

– Плевать на экзамен! Как-нибудь напишу. Насть, ну пойдем ко мне, потреплемся.

– О чем? Опять о мальчишках? Мне это уже не интересно и интересовать больше не будет.

– Как это «не будет»? Ты что, бабка сорокалетняя? И почему только о них? Мало что ли других тем? Ну, поспрашивай меня по математике, хоть формулы проверь, – знаю или не знаю. А вдруг я завтра напишу на пару.

– Папа сказал, если за год тройка, то в аттестат двойку не поставят, не переживай.

– Почему тройка? Светлана мне четыре за год поставила. Я годовую почти на пятак написала, только в чертеже напутала.

– Вот видишь. Прости, Наташа, но я пойду. Пусти меня.

– Не пущу! Ну, пойдем, ко мне! Пожалуйста! – не отставала Наташка. – Или к тебе – как хочешь. Настя, ну не уходи!

И Настя нехотя согласилась. Впустила Наталью к себе, положила на сковородку окорочка и, прикрутив огонь, занялась с подругой алгеброй. Оказалось, что та довольно неплохо подкована: несложные примеры Наташка решала с лету. Правда, в синусах и косинусах путалась, как всегда. В этом месте у нее был безнадежный заскок еще с прежних времен, – сколько Настя с ней ни билась, запомнить тригонометрические функции Наташка так и не смогла. И что обидно: определения она декламировала без запинки, но как только дело доходило до конкретного треугольника, неизбежно ошибалась. Оставалось надеяться, что ей повезет: угадает ответ или такие примеры не попадутся.

– Все! Мне надоело, – наконец, заявила Наташка. – Как напишу, так напишу. Гори оно все синим пламенем! Давай лучше поболтаем, мы же столько не общались. Как ты жила все это время?

– Да никак, – призналась Настя. К удивлению она вдруг тоже захотела пооткровенничать с подругой. – Знаешь, как в поезде: все проносится мимо, а я сижу и смотрю в окошко.

– Да, здорово тебя прихватило, – посочувствовала подруга. – Но знаешь, так убиваться из-за этих козлов правда не стоит. Наши на тебя даже сначала обиделись. А потом, когда поняли, что с тобой что-то не так, жалеть стали. Но не знали, как к тебе подступиться, – ты же как стенкой от всех отгородилась.

– Дело не только в этом. Просто мне все стало противно, особенно мужчины. Видеть их не могу, всех вместе и каждого в отдельности.

– Тю, да ты что! За что – на всех? Нет, Настя, тебе точно надо к доктору.

– Может, и надо. Ладно, давай о чем-нибудь другом поговорим. Как ты насчет лицея, не передумала?

– Знаешь, когда ты так стала ко мне относиться, я засомневалась. Я же из-за тебя туда собралась – сам по себе мне этот лицей до лампочки. Думала, чего мне там делать, если ты от меня отвернулась? Но потом Никита с Вадимом уговорили не отступать. Мол, все равно образование надо получать, так лучше настоящее, фундаментальное.

Вадим. Нет, при этом имени прежняя радость не шелохнулась в Настиной душе – но и недавнего отторжения тоже не вызвало. Будто далекий колокольчик напомнил о себе тихим звоном. И Наталья, внимательно следившая за выражением ее лица, вдруг притихла.

Они недолго помолчали. Потом Настя решилась:

– Как его брат?

– Плохо. Их отец приехал. Ему отпуск дали на месяц. Но только… врачи говорят, столько не понадобится, все кончится раньше. Дениска давно уже без сознания. Все бредит: «Колеса! Колеса!» Колеса ему мерещатся, будто наезжают на него. В общем, полный мрак.

Дениска. И перед Настей всплыл образ худенького мальчика с ввалившимися глазами. Почему-то вспомнилось, как она подавала ему судно и как он беспомощно заплакал. Она обещала его навестить – и не навестила. Несчастье, постигшее ее, перевесило чужую беду. Даже сейчас она воспринимала мир как-то отстраненно. У одних все хорошо, у других плохо. Так бывает, и с этим ничего не поделаешь. Потом она вспомнила, как смотрела на спящего Вадима, как любила его. Она покопалась в себе, но никакого отзвука не нашла. Ужасные слова матери грубо разрушили очарование его образа, надолго оставив в душе дочери пустоту и отвращение.

– Как у Иры дела? – спросила она, чтобы о чем-нибудь спросить. Все-таки Соколова дала ей почитать редкую книгу, значит, надо испытывать к ней чувство благодарности, умом Настя это понимала. Хотя, если честно, ничего не испытывала.

– Цветет и пахнет. Уж не знаю, как там ее предки постарались, но только ей светят в аттестате все пятаки. Представляешь: Соколова – круглая отличница. Со смеху помрешь.

– Она что – тоже куда-нибудь переходит?

– Не-ет, что ты! Зачем? Ей и здесь хорошо. Раз родители нашли общий язык с директрисой, теперь будут тянуть ее на медаль, вот посмотришь.

– А как у тебя? Троек в аттестате не будет?

– Не должно. Если, конечно, не схвачу на экзаменах. Знаешь, говорят, в наш лицей уже конкурс – ужас! Весь город туда прется. А берут всего пятьдесят человек. Вдруг не поступим, что тогда делать?

– Я поступлю. У меня нет другого выхода.

– А я?

Настя пожала плечами. Что тут скажешь? Хочешь поступить, выбрось все из головы и не отрывайся от учебников. Но Наташка обиделась.

– Молчишь? Ну, конечно, у тебя же папа завкафедрой. Небось, и блат у него там имеется.

– Наташа, я сама все сдам. При чем тут папа? Хочешь поссориться?

– Ну, хорошо, ты сдашь. А я? Что мне делать, если не наберу нужных баллов?

– Вернешься в школу. Вот Светлана будет рада.

– Ни за что! Ведь все будут знать, что провалилась. Настя, спроси Олега Владимировича, может, правда, он там кого-нибудь знает, может, поможет чем? Хотя бы репетиторами. Попроси отца, умоляю.

– Наташа, ты представляешь, сколько стоят репетиторы?

– Плевать. Мамахен согласна платить сколько угодно, лишь бы приняли.

– Ладно, я поговорю. Но только в лицее у него никого нет, это точно. В министерстве есть. Я почему знаю: они нам предлагали репетиторов из лицея, но я отказалась.

– Вот видишь! Только попроси побыстрее, а то времени мало остается. Сегодня же поговори, хорошо?

– Хорошо. Но ничего не обещаю. Ты же знаешь моего отца: он никогда за меня не просил, сама барахталась. Может не захотеть связываться.

– А ты хорошенько попроси, скажи, что хочешь, чтоб мы были вместе, все-таки вдвоем не так страшно среди чужих. Постарайся уговорить. А откажет, что ж, тогда ничего не поделаешь, придется самой. Но ведь попытка не пытка?

Когда Настя вечером обратилась к отцу с Наташкиной просьбой, тот вначале нахмурился:

– Тебе самой поступить бы. И вообще, это не в моих правилах.

– Правильно! – вмешалась Галчонок. – Пусть ее мамаша идет в лицей и сама просит за свою доченьку. И репетиторов сама находит.

– Но ведь мы подруги, – робко запротестовала Настя. – Разве мы не должны друг другу помогать?

– Это не та помощь. Эта помощь на грани криминала. А мне в моем положении такими делами заниматься негоже. Хотя, конечно, попросить, чтобы Наташу проконсультировал кто-нибудь оттуда, я могу, правда, не напрямую. Через третье лицо.

– Зачем ты связываешься? – закричала мать. – Делать тебе нечего! А если потом за свою дочь придется просить?

– За меня не придется, – твердо сказала Настя, – можешь не беспокоиться.

– Ладно, Галина, я сам разберусь, что мне следует делать, а чего не следует. Скажи Наташе, что попытаюсь ей помочь, но ничего не гарантирую. Поэтому пусть, в первую очередь, надеется только на себя.

– Спасибо, папа, – поблагодарила Настя. Она чувствовала недовольство родителей друг другом, но не сделала ни малейшей попытки их помирить, – ей было достаточно отцовского обещания. Черствая корка, покрывавшая ее душу, позволяла не реагировать на такие мелочи, как их ссора.

Экзамен девятиклассники сдавали в Центре тестирования при университете. Там их посадили так, чтобы соседи были из разных школ, да еще и предупредили, что за разговоры будут отбирать работу. Поэтому у Насти не было никакой возможности помочь подруге, та сидела на три ряда выше.

Задание Насте досталось очень легкое, даже задачи повышенной трудности показались простыми. Быстро справившись с ними, она попыталась заглянуть в работу соседа и тут же получила замечание от экзаменатора. Решив больше не искушать судьбу, она сдала работу и вышла из аудитории. В коридоре Настя подошла к окну, чтобы дождаться кого-нибудь из своих: может, кому попался ее вариант.

Минут через десять из аудитории выскользнула Наталья и, многозначительно взглянув на подругу, направилась в туалет. Настя последовала за ней. Там дежурила студентка-церберша, всем видом показавшая, что никаких переговоров она не допустит. Тем не менее Настя заняла соседнюю кабинку, справедливо полагая, что подруге срочно нужна помощь. И точно – из-под перегородки, разделявшей кабинки, высунулись пальцы, сжимавшие смятую бумажку. Развернув ее, Настя увидела рисунок: прямоугольный треугольник с обозначенными углами и большой вопросительный знак. Стало ясно, что эта балда опять забыла, когда нужно применять синус, а когда косинус. Быстро написав требуемое, Настя сунула клочок в подставленные пальцы и покинула кабинку. Церберша подозрительно посмотрела на нее, но ничего не сказала. В коридоре Настя дождалась выхода благодарно улыбнувшейся ей Наташки, показала ее спине кулак и отправилась домой.

Следующим экзаменом было изложение. Настя и здесь не подкачала. Она удачно обошла все подводные камни, и потому, сдавая работу, была уверена в ней на сто процентов. Наталья, писавшая с другой группой, тоже поклялась, что у нее все верно, но Настя ей, конечно, не поверила и оказалась права: подруга опять понаставила уйму ненужных запятых – на всякий случай. По математике Наташка получила четверку, чем страшно возгордилась, ведь большинство учеников их английской школы заработали по этому предмету трояки, а несколько лодырей, включая и Костю Парфенова, математику позорно провалили. Но поскольку добрые учителя поставили им за год тройки, то и аттестаты лентяи получили без неудов, чему были несказанно рады. Ирочка Соколова завалила «красный» аттестат, схватив на математике четверку. Несколько дней она ходила зареванная – в наказание ее перестали выпускать по вечерам из дому. Родители Ирочки требовали от нее только отличной учебы, чтобы одиннадцатый она окончила с золотой медалью: в дальнейшем планировалось «поступить» ее в медицинский институт, где медалисты сдавали одну химию.

В знак протеста Ирочка объявила голодовку и целых полтора дня сидела на одной воде. Но ее мамашу это ничуть не обеспокоило – она сама практиковала подобный способ похудения.

Третьим экзаменом подруги выбрали физику, поскольку знали ее лучше остальных предметов. Сидя на диване, они гоняли друг друга по формулам, когда вдруг в дверь отчаянно зазвонили. Настя пошла открывать. За дверью стояла осунувшаяся, похожая на привидение Ирочка. Не говоря ни слова, она влетела в комнату, упала на диван и отчаянно зарыдала. На попытки подружек узнать, что стряслось, Ирочка только мотала головой, продолжая заливаться слезами.

Настя принесла из кухни стакан воды, но Ирочка оттолкнула ее руку. Тогда Настя грозно объявила, что немедленно выльет воду Ирочке на голову, если та не прекратит истерику. Это возымело действие, и Ирочка на миг остановилась.

– Ну? – строго спросила Настя. – Выкладывай, что стряслось.

– Он опять! – страдальчески простонала Ирочка и попыталась снова зарыдать, но, бросив взгляд на стакан, удержалась. – Опять бегает за этой грузинской сучкой! Как я ее ненавижу! Ну почему ей все, почему?

– Какой сучкой? Ира, о чем ты?

– Девка одна. Из ее прежней школы, – пояснила Наталья, сблизившаяся с Ирочкой за время Настиной болезни. – Вроде бы стоит ей пальцем поманить любого парня, тот сразу бежит за ней, как собачка. Только по-моему, Ира, ты все преувеличиваешь. С чего ты взяла, что он тебя бросил?

– Уже две недели… не приходил! А вчера! – Ирочка закрыла лицо ладонями, и между ее пальцами опять заструились слезы. – Ой, Настя, прости, я не могу! Видела, как он с ней стоял. А на меня… как на пустое место. Даже отвернулся!

– Ира, да плюнь ты на него! – возмутилась Настя. – Чтоб из-за парня так убиваться, – я вообще этого не понимаю.

– Не понимаешь, так и молчи! – вдруг огрызнулась Наташка. – Может, тебе этого вообще не дано понять. Ира, но если он с ней только стоял, так, может, там ничего нет. Может, он просто занят или предки не пускают? Ведь экзамены.

– Нет! – замотала головой Ирочка. – Я видела, как он на нее смотрел. Как на богиню. Еще ладно, если б он ей был нужен. Так ведь нет, ей никто не нужен.

– Что, такая красавица? – полюбопытствовала Настя.

– Не знаю. По мне – так хуже крокодила. Девочки, что мне делать? Как его вернуть? У меня из рук все валится, и ничего в голову не лезет.

– Ну, давай я с ним поговорю, – храбро предложила Наташка. – Скажу, что ты заболела. Если любит, сразу прибежит.

– А если не прибежит?

– Значит, не любит. Тогда Настя права, – плюнь на него и размажь. На что он такой сдался?

– Девочки, да я не могу без него, просто погибаю! Сижу – и вдруг он! Вот он, рядом… вижу его. Руки протяну – а ничего нет. Господи, как мне больно!

Настя неприязненно смотрела на плачущую Ирочку. Нет, этого она совсем не понимала. Чтобы так страдать, – из-за чего? Может, из-за того, что у них все было… и Ирочке снова хочется? Неужели это ей так нужно? Но она не решилась произнести это вслух – не хотела обижать несчастную Ирочку. И еще ей вдруг захотелось, чтобы та поскорее ушла. Потому что – Настя остро почувствовала – Ирочка ей стала неприятна. Неприятны ее страдание и она сама со своими слезами и стенаниями. Никогда, никого! – думала Настя. Из-за них я не пролью ни слезинки. Ведь все они так отвратительны! – с их гадкими желаниями и поступками.

Почувствовав Настино отчуждение, Ирочка встала. – Пойду, – сказала она, вытирая слезы, – извините меня. Вы занимаетесь, а тут я приперлась со своими проблемами.

– Пойдем, я тебя провожу, – поднялась следом Наташка. – Держись, Иришка, мы его сделаем. Прибежит, как миленький. Раз он этой девке не нужен, то никуда не денется. Как приспичит, так и прибежит.

Они ушли. Настя подошла к окну и стала смотреть во двор. Она видела, как вышли из подъезда Наталья с Ирочкой. Наташка что-то говорила, размахивая руками, а Ирочка понуро кивала. Настя долго стояла, бездумно наблюдая за уходящей в небо блестящей точкой с длинным белым хвостом, – это с близкого аэродрома очередной самолет взял курс на Москву. Наконец она коротко вздохнула и снова взялась за физику.

Но все, в конце концов, проходит, и хорошее, и плохое. Прошли и выпускные экзамены. Отгремел выпускной бал, и бывшие одноклассники разбежались по гимназиям и лицеям – кто куда. Кто побогаче – в престижные медицинский и экономический колледжи, кто победнее – в гимназии и лицеи при технических вузах. А умники рванули в самые трудные лицеи при университете и Политехе за настоящими знаниями. По словам Ирочки в их классе осталось меньше половины ребят.

В аттестатах Насти и Ирочки сияли одни пятерки. Как Соколовой удалось добиться такого результата, оставалось только гадать, – если учесть, что на протяжении второго полугодия она нахватала массу трояков. Но догадливая Наташка резонно предположила, что, наверно, не зря Ирочкины родители наведывались в школу практически еженедельно весь последний месяц. Ей самой историк влепил таки трояк, как Наталья его ни умоляла, но зато по физике она добилась отличной оценки, чем страшно гордилась. И очень надеялась, что в лицее ее допустят к экзаменам, невзирая на одну тройку в аттестате. Так, в конце концов, и случилось: приемная комиссия смилостивилась и стала принимать аттестаты с трояками – лишь по физике и математике требовались хорошие оценки.

Забежав после выпускного бала в лицей за расписанием консультаций, подружки с восторгом прочли объявление, что обладатели отличных аттестатов будут приниматься в лицей без экзаменов. Правда, им придется пройти собеседование по математике – но это, конечно, много проще.

– И чего я, балда, не была отличницей с самого начала, – горевала Наташка, – сейчас бы одно собеседование прошла – и привет. А то париться еще неделю на этих вступительных. Эх, вернуться бы в первый класс или хотя бы в третий, я бы так жала на учебу, аж за ушами трещало бы. Ведь смогла бы, как считаешь?

– Конечно, – поддержала ее Настя, – вон как ты рванула в этом полугодии. Ну, ничего, поступишь, будешь учить, как следует, и тоже, глядишь, выбьешься в отличницы. Если меньше будешь о всяких глупостях думать да на свиданки шляться к разным олухам.

– Но ведь без этого скучно. Разве нельзя и влюбиться, и учиться? – не согласилась Наташка. – А может, он тоже будет умным и будет мне помогать. Во всяком случае, в дурака я уже ни за что не влюблюсь. Но там, в лицее дураков, наверно, и не будет, там же конкурс. Одни умные поступят. Ох, Настя, а вдруг я провалюсь? Что тогда делать? Обратно в нашу школу я не вернусь ни за какие коврижки.

– Ладно, не будем гадать. Иди, учи, а вечером папа тебя погоняет по алгебре.

На собеседование по математике Настя шла без страха – была уверена в своих знаниях. Но когда в коридоре института она очутилась в толпе незнакомых отличников и прислушалась к их разговорам, ей сделалось не по себе.

– Ты уже с тензорами разобрался? – спрашивал веснушчатый парень лохматого очкарика. – Не, я сейчас функциями Лагранжа увлекся, – солидно отвечал тот.

«Мамочки, я об этом и понятия не имею! – с ужасом подумала Настя. – Вот сейчас опозорюсь! Но ведь в школьной программе этого нет. А вдруг я что-нибудь пропустила?»

– Ты из какой школы? – обратился к ней очкарик. – Из математической? Что-то мне твое лицо знакомо. Может, на олимпиаде встречались?

– Нет, я из сорок седьмой, – ответила Настя, окончательно стушевавшись.

– Из англи-и-йской? – разочарованно протянул он. – Да, нелегко тебе придется. Если, конечно, поступишь. У вас ведь там пятерки только так ставят – ни за что.

Оскорбившись за родное учебное заведение, Настя приготовилась дать нахалу отпор, но в этот момент дверь отворилась и прозвучала ее фамилия. Сердце екнуло и упало куда-то в пятки. Сразу забыв об очкарике, она бочком протиснулась в класс и остановилась в нерешительности.

– Ну что же вы? Смелее! Проходите, садитесь. – Миловидная сероглазая женщина указала ей на стул рядом с собой. – Не надо бояться, все будет в порядке. Как у вас с математикой?

– Думаю, неплохо. – Настя вдруг почувствовала к ней доверие и даже симпатию. – Я люблю этот предмет.

– Даже так? Замечательно! – обрадовалась экзаменатор. – Вы из какой школы?

– Из сорок седьмой – Настя сразу упала духом. Вот и она сейчас скажет: – А-а, из английской! Н у, тогда с вами все ясно.

– Это где углубленно изучают английский? Что ж, хорошая школа. И на информатике вам будет полегче, там ведь много английских слов. У нас учились некоторые ваши выпускники и неплохо учились. Правда, им поначалу пришлось нелегко: все-таки у нас математики побольше, чем в вашей школе. Но если будете стараться, обязательно справитесь. Какой раздел вам более интересен: алгебра, геометрия, тригонометрия?

– Да я как-то ничего не выделяла, готовилась по всем разделам. Люблю решать алгебраические уравнения. И задачки по стереометрии.

– Тогда попробуйте справиться вот с этой системой уравнений.

Настя хотела попросить разрешения отсесть, чтобы успокоиться и подумать, но, вглядевшись в задание, вдруг сообразила, что размышлять особенно не над чем: достаточно сложить левые и правые части равенств и, выполнив приведение подобных членов, решить квадратное уравнение. Она сказала об этом женщине, и та согласно закивала.

– Верно, верно. Ладно, можете не продолжать – я вижу, вы, действительно, неплохо подготовлены. Сами занимались или с репетиторами?

– Сама. А где было трудно, папа помогал. Правда, все больше по физике, он ведь физик.

– Ваш отец педагог?

– Да, он заведует кафедрой общей физики в педуниверситете.

– А, помню, помню, встречалась с ним на совещаниях. Очень приятно, что его дочь будет у нас учиться. А что вы знаете вне школьной программы?

– Честно говоря, ничего, – упавшим голосом призналась Настя. Ну вот, попалась. – Я не знала, что надо. Если бы знала, обязательно что-нибудь подготовила бы.

– Ничего, не страшно. Советую вам посещать наши кружки, там вы узнаете много интересного. Н у, что ж, поздравляю, вы приняты. Можете обрадовать родителей. Да, вот еще что. На первом же занятии в сентябре мы проводим проверку остаточных знаний. Поэтому недели за две до сентября непременно все повторите. Вы свободны.

Настя поблагодарила ее и уже у двери, набравшись храбрости, спросила:

– Скажите, а вы у нас будете преподавать?

– Да, я буду вести математику, так что непременно встретимся. Меня зовут Ольга Дмитриевна Туржанская, я профессор кафедры высшей математики нашего института. Передавайте привет вашему папе, он меня наверняка помнит.

Выйдя из института, Настя увидела Наташку и Ирочку в толпе взволнованных абитуриентов. Наталья тоже заметила ее и, высоко подпрыгивая, заорала: – Ну как? Сдала? Сдала? – Но Настя не успела ответить, ее поглотила толпа ребят, кинувшихся с вопросами: что спрашивали, кому сдавала, что получила. Они долго не отпускали ее, пока на пороге не появился очередной отмучившийся и не отвлек на себя внимание. Только тогда Настя смогла соединиться с подругами – и они, с трудом продравшись сквозь толпу, покинули институтский двор.

– Страшно было? – спросила Наталья.

– Ничуть. Экзаменатор такая славная. Почти не спрашивала, одну систему уравнений только попросила решить и ту даже не дослушала. Ты знаешь, она профессор этого института и будет у нас вести математику.

– Как ее фамилия? – насторожилась Ирочка.

– Туржанская. А зовут Ольга Дмитриевна. Ты ее знаешь?

– Еще бы мне ее не знать. – Ирочка потемнела лицом. – Это же мамаша той рыжей твари, за которой Саша ухлестывал. Сколько я из-за нее слез пролила! Ох, Настя, моли Бога, чтоб и на твоем пути она не встала.

– Это о чем я должна молить Бога? Что она может мне сделать? – удивилась Настя.

– Вот влюбишься, тогда узнаешь. Увидит твой парень ее – и все, конец. Побежит за ней хвостиком, как все.

– Я никогда не влюблюсь. Мне они до лампочки.

– Не зарекайся. И почему это они тебе до лампочки? Неужели никак не успокоишься из-за тех бандитов? Не все же такие.

– Бандиты здесь не при чем. Просто я про них знаю такое! – про всех парней. Отвратительное!

– Господи, что? Что можно такого про них знать, чтобы всех на свете ненавидеть? Не представляю. Может, поделишься?

– Может, и поделюсь. Когда-нибудь потом. А сейчас кончаем этот разговор. Наталья, ты намерена сегодня заниматься? Пользуйся мной, пока я здесь.

– Что значит: здесь? – всполошилась Наташка. – А куда ты можешь деться?

– Папа, наконец, купил «Жигуленка». Сейчас осваивает. Права недавно получил. Обещает в августе нас с мамой повезти в «кругосветное путешествие»: сначала на море, а потом через Москву до Питера и обратно. А на июль он меня отвезет к бабушке. Как я хочу скорее вырваться из этого города и чтоб все ехать, ехать, и ни о чем не думать. Скорее бы!

– Ну, конечно, тебе бы только вырваться! А я? Что будет со мной?

– Вот я и говорю: давай заниматься. Пока я здесь.

– А когда вы отчаливаете?

– Через неделю. Когда он машину отладит и все подготовит к дороге. Математику и физику ты уже сдашь к тому времени, а диктант сама напишешь.

– А вдруг мне баллов не хватит? Я так надеялась, что твой папаша поможет в случае чего.

– Наташа, имей совесть. Ты что, моего отца не знаешь? Не будет он никакими блатными делами заниматься. Сама все сдашь. Сиди и учи. А ты, Ира, не отвлекай ее. Поступит, тогда нагуляетесь.

Ирочка надулась и, не попрощавшись, ушла. А Наталья нехотя направилась домой. Но не прошло и получаса, как она позвонила Насте, убиравшей квартиру.

– Насть, у меня ответ не сходится. Вроде, все делаю верно, а он не сходится и не сходится. Уже шарики за ролики заезжают. Ты не посмотришь, где ошибка?

– А Никита? Его попросить не можешь? Я что, должна бросить тряпку и тащиться к тебе? Только полкухни помыла.

– Я его просила-просила. А он только посмотрел в тетрадку и покрутил пальцем у виска. Говорит, сама думай.

– Ладно, сейчас приду.

Взглянув на Наташкино решение, Настя разозлилась.

– Я сто раз тебе твердила: выучи тригонометрические функции! Ты же их мне прошлый раз отвечала. Что, уже все из головы повылетало?

– Почему повылетало? Я их знаю. Синус – это отношение противолежащего катета к гипотенузе, косинус – прилежащего.

– Ну! Тебе здесь нужна гипотенуза. Почему же ты умножаешь катет на синус?

– А что: надо делить?

– Наташа, ты что: дура?

– Почему «что»? – послышалось из кухни. – Это слово здесь лишнее. Ей не в десятый класс нужно, а в третий.

– Вы только издеваться можете! – взвилась Наташка, запустив в стенку тетрадкой. – Уроды несчастные! Нельзя объяснить по-человечески?

– Когда, окончив девять классов, человек не может найти знаменатель дроби, объяснять бесполезно! – язвительно отозвался Никита. – Сидела бы в своей английской, не позорилась.

– Все, хватит! – Настя подняла тетрадь. – Извини, Наташа, ты, наверно, просто устала. Напиши: два равно шесть разделить на икс. Ну, пиши, не дуйся. Написала? Теперь найди отсюда икс.

– Будет три. Шесть разделить на два. Ты что, действительно принимаешь меня за идиотку?

– Почему же ты, когда находишь стоящую в знаменателе гипотенузу, умножаешь катет, – делимое! – на синус? Синус же пойдет в знаменатель – как двойка в этом примере.

– Ой, правда! А я мучаюсь-мучаюсь, – а оказывается, вот где ошибка! Господи, как просто! Понимаешь, когда я подставляю числа, то не путаюсь, а когда функции – все! Тут у меня заскок. Наверно, я, действительно, балда.

– Просто, тебе надо не торопиться, когда решаешь. Раз ты в этом плаваешь, делай постепенно. А не можешь сообразить, переходи к числовым примерам, как сейчас.

– Настя, я боюсь! Шесть человек на место – разве тут поступишь? Счастливая, ты уже зачислена. А я, наверно, провалюсь.

– Не провалишься. Думаешь, все так занимаются, как ты? Вряд ли. Сосредоточишься, не будешь спешить, – и все обойдется, вот увидишь.

Так и случилось. Правда, Наташка уверяла, что ей просто попался легкий вариант, потому и решила почти все задания, только самую трудную задачу не довела до конца. Но Настя заверила ее, что сыграли свою роль их ежедневные сидения над задачами по три часа – а то и более. В общем, Наталья по количеству полученных баллов вошла в призовую десятку. Когда она увидела в этой десятке свою фамилию, то завопила от счастья и кинулась обнимать подругу, едва не свалив ее с ног. Потом потащила Настю в кафе-мороженое, где они на радостях до отвала наелись крем-брюле.

Глава 14. Дениска

Но радость не любит длиться долго. И часто ей на смену приходит большая печаль, иногда очень большая. Когда подружки вернулись домой, увидели Наташкиного брата, понуро стоявшего посреди двора.

– Что? – закричала Наташка, едва взглянув на его лицо.

– Дениска! – И Никита потерянно развел руками.

– Когда?

– Час назад. Позвонили из больницы. Завтра хоронят. Пойдете?

– Конечно, – кивнула Наташка и посмотрела на Настю. – Ты пойдешь?

Настя ответила не сразу: до нее с трудом дошел смысл услышанного. Она, конечно, знала, что Дениска болен, что может умереть. Но ведь все умрут – когда-нибудь, в отдаленном будущем. А он только что, всего час назад. Когда они с Наташкой объедались мороженым, он умирал. Эта смерть, с которой она столкнулась второй раз в жизни, смерть юного существа много моложе ее самой, так больно резанула по сердцу, что она долго не могла понять, о чем спрашивает подруга. Просто стояла и смотрела на нее расширенными глазами. Наташке пришлось дважды повторить свой вопрос.

– Пойду, – наконец тихо ответила она против своей воли. Она никогда не видела мертвого человека и очень этого боялась. Но какое-то шестое чувство потребовало от нее решения, которому противилось все ее существо. Она остро почувствовала свою непоправимую вину перед умершим мальчиком. Он ждал от нее участия, но так и не дождался. А теперь он ушел навсегда, и всякие мольбы о прощении потеряли смысл.

Куда он ушел? Где он теперь? И как это может быть: был человек – и нет его? Ведь она сидела с ним рядом, разговаривала, прикасалась к его телу. Он двигался, смотрел на нее, о чем-то просил. Был! Весь опыт ее недолгой жизни подсказывал, что ничто не исчезает бесследно. И вот человек исчез, совсем исчез. Осталось только его тело, которое завтра зароют в землю, потому что оно теперь никому не нужно.

А вдруг он что-нибудь чувствует? Ведь никто этого не может знать точно. А вдруг он придет в себя – там, в гробу? Будет звать маму или Вадима, но его никто не услышит. Она представила себя в глубокой черной яме – как она, задыхаясь, будет царапать крышку гроба, придавленную двухметровым слоем земли. Небо стремительно опрокинулось, и она молча грохнулась на землю, как подкошенная.

Сознание нехотя возвращалось к ней. Сначала она почувствовала острую боль в затылке, потом, приоткрыв глаза, увидела склонившиеся над ней лица Никиты и плачущей Наташки. Себя Настя обнаружила лежащей на асфальте, ее голова покоилась на скатанном Никитином пиджаке.

– Очнулась? – Наташка, вытерла слезы. – Ну, ты нас и напугала! Встать можешь?

С помощью Никиты Настя попыталась подняться – с трудом, но это ей удалось. Правда, асфальт продолжал покачиваться и двор медленно плыл по кругу, – пришлось некоторое время подержаться за Никиту.

– Все нормально, – ответила она, отряхиваясь. – Вы только маме не говорите, а то она меня опять к врачу потащит.

– Я считаю, Настенька, тебе не следует туда ходить, – сочувственно сказал Никита. – Видно, ты еще очень слаба. Вдруг тебе снова станет плохо?

– Действительно, не ходи, – поддержала его Наташка. – Думаю, Вадим не обидится, ведь все знают, что с тобой приключилось. И потом ты им… – она вдруг замолчала. Но Настя поняла: Наталья хотела сказать, что она Тумановым никто, чужой человек, но побоялась ее обидеть.

А ведь, действительно, никто. Неужели никто? И Вадиму никто, и его родителям. И умершему Дениске. Нет, это не так. Настя вдруг почувствовала себя причастной к горю этой семьи – и все сомнения разом покинули ее. Она пойдет на кладбище и будет рядом с ними в их самые страшные минуты. Она примет их горе в свою душу, простится с Дениской – и тогда, может быть, его душа там, где она теперь обретается, простит ее.

Настя опасалась, что родители не пустят ее на похороны, но мать, немного подумав, согласилась. Может, дочка отвлечется от своих переживаний и переключится на чужие? О, если бы она знала, какая тяжесть ляжет на душу дочери, ни за что не пустила бы ее на кладбище.

Первое потрясение постигло Настю, когда она увидела Дениску в гробу: так сильно смерть изменила облик мальчика. Его личико усохло, скорбно сжатые губки посинели, а на лице читалась печать глубокого страдания. Перед ней лежал маленький измученный старичок.

Какие муки он испытал! – думала Настя, глядя с ужасом на существо в гробу. Неужели все так страдают перед смертью? Неужели это ждет и меня? Может, лучше было умереть тогда, в больнице, когда я ничего не чувствовала, – чем жить в ожидании такого?

Вдруг она услышала жуткий звук: смесь стона и воя. Похолодев, Настя взглянула в ту сторону. Грузный мужчина, с криком обхватив маленький гроб руками, мешал ребятам в камуфляже опускать его. Они попытались поднять мужчину, но он еще крепче вцепился в гроб. – Не-ет! Не хочу-у! Не да-а-м! – Его голос был полон такой муки, что у Насти потемнело в глазах. В ушах появился знакомый нарастающий звон, предшествующий обмороку. Чтобы не упасть, она прислонилась к дереву и глубоко задышала.

– Тебе опять плохо? – встревожилась Наташка. – Давай, я провожу тебя в машину.

– Не надо, – отказалась Настя, – мне уже лучше. Это его отец?

– Да. А мать вон, в черном, рядом с Вадимом. Представляешь, ни слезинки не проронила.

– Наверно, уже все выплакала.

– Нет. Вадим сказал, что после смерти Дениски она ни разу не заплакала. Их отец на нее кричал: мол, она виновата, что не уберегла сына. Что должна была вызвать его, как только узнала диагноз. Он бы в столицу обратился, всех поднял бы на ноги. А она, знаешь, что ответила? Ужас!

– Что?

– Что Дениске там лучше.

– Как?! Так и сказала?

– Да. Мне Никита рассказал. Вроде бы, когда Дениска уже умирал, уже клиническая смерть наступила, она у врачей в ногах валялась, все просила, чтобы вернули его, чтоб еще хоть раз открыл глазки. Они и вернули, оживили, – сейчас, знаешь какая медицина. Мертвого, если надо, поднимет. Раз вернули, два вернули. А на третий раз он открыл глаза и сказал: «Мамочка, отпусти меня. Там так хорошо!»

И она разрешила врачам отключить аппаратуру. И рассказала об этом отцу. Но он ей не верит, – говорит, что она, наверно, просто устала с Дениской возиться. У них в семье сейчас такая напряженка. Вадим не может дома находиться – почти все время у нас.

Настя потрясенно слушала ее. Что значит: там хорошо? А что – там что-то есть? Неужели Дениска что-то видел? Или ощущал? А может, он просто устал мучиться? Наверно, ему уже не хотелось приходить в себя и снова страдать, вот и показалось, что там хорошо. А вдруг, действительно, там, по ту сторону жизни, есть другое существование? Вот бы узнать поточнее. Но как?

И при мысли о возможной жизни после смерти она вдруг почувствовала странное облегчение. Как было бы хорошо, если б это было правдой. Наверно, если бы люди знали это точно, думала она, они не хватались бы так жадно за блага теперешней жизни. Ведь многие стремятся побольше ухватить, потому что смертны. Им хочется насладиться всем сейчас, пока это возможно. Но когда бы они знали точно, что если не повезло в этой жизни, то может повезти в следующей, они бы не рвались так за богатством, властью, успехом.

Религия! А что религия? Она требует верить в загробную жизнь бездоказательно. Но современный человек хочет иметь научные доказательства, факты. А их по-настоящему нет. Надо с папой поговорить об этом, ведь он физик. Физика – наука о природе, о бытие. Наверно, он тоже размышлял над этими вопросами. Надо выбрать удобный момент и все с ним обсудить.

Поминки Настя высидеть не смогла. Ей показалось диким: как люди могут есть и пить, после того, что сделали? Опустили в яму маленького Дениску, оставили там одного, а теперь едят и разговаривают, как будто ничего не случилось. Кто-то даже смеется. Правда, Денискиного папы за столом нет. Наверно, не смог этого вынести, уехал.

Ей самой кусок не лез в горло. А Наталья – ничего, съела с удовольствием рис с изюмом и теперь поглощала куриный суп. Да и остальные участники похорон не страдали отсутствием аппетита.

– Ты кушай, деточка, кушай, – обратилась к ней незнакомая полная женщина, – супчик вкусный, и кутья удалась. Да, не думала я, что буду за Пашиного сыночка так скоро обедать. Что ж, на все воля Божия. Видать, так у него на роду было написано. – И она перекрестилась.

– Вы думаете, это Бог захотел, чтоб Дениска умер? – неприязненно спросила Настя. – Но зачем? Разве это не жестоко – так мучить невинного малыша, а затем умертвить? Зачем это Богу? Он же всеблагий.

– А ты не осуждай Всевышнего! Не тебе его судить. Смирись. Пути Господни неисповедимы. Теперь Пашин сынок будет у него ангелом небесным. Может, и за нас словечко замолвит.

Не верю, – мрачно подумала Настя. Поковыряла рис и, почувствовав полное отвращение к еде, отложила ложку. Встала, вышла из кафе и пошла, сама не зная куда. Увидела в сквере скамейку, с облегчением села и закрыла глаза.

Кто-то подошел и сел рядом. Открыв глаза, она увидела Вадима, понуро глядевшего себе под ноги. Некоторое время они молчали. Потом Настя сказала:

– Прости меня. За твоего брата. Я обещала его навестить и не пришла. Прости, если можешь.

– Ничего. С тобой ведь такое случилось. Он ждал тебя тогда весь день, а вечером ему сказали, что на тебя напали бандиты. И он потом уже не ждал. Спасибо, что пришла его проводить. Честно говоря, не ожидал.

Они снова помолчали. Потом Вадим осторожно спросил:

– Скажи, Настенька, я тебя чем-нибудь обидел?

– Нет, что ты. Чем ты мог меня обидеть?

– Тогда почему ты ко мне так резко изменилась? Ведь раньше было по-другому. По крайней мере, мне так казалось.

Настя молчала. Не дождавшись ответа, он продолжил:

– Наташа говорит, что ты возненавидела всех мужчин. Неужели это правда?

– Извини, Вадим. – Настя встала. – Я на автобус.

– Зачем на автобус? Посиди немного, скоро всех развезут по домам.

– Нет, не хочу. Я побегу. Пока.

И она прямо через газон побежала к остановке. Уже из окна автобуса увидела, что Вадим стоит и потерянно смотрит ей вслед. Когда автобус тронулся, он повернулся и медленно побрел в кафе.

Возвращаясь с кладбища, Настя с тоской готовилась к предстоящим расспросам: как прошли похороны, много ли было народу, что подавали на поминках? – отвечать на которые было выше ее сил. Но этого не случилось. Галчонок только спросила: – Есть будешь? – Спросила для проформы, ведь дочь только что вернулась с поминок. Но к ее удивлению та охотно умяла котлету с пюре и запила чаем, – правда, все молчком.

– Папа дома? – спросила дочь насытившись.

– Нет, он со Святославом машину осваивает, – с утра раскатывает по городу, даже обедать не приходил. Я уже беспокоюсь.

– Позвони ему на мобильник.

– Заряжается. Вечно забывает с вечера зарядить. Хоть бы ты ему напоминала, а то когда-нибудь приспичит, а связи не будет.

Подержанную красную «копейку» отец пригнал неделю назад – к полному восторгу своих дам. Все в этой машине им понравилось: и яркий коралловый цвет – на трассе издалека заметен – и просторный салон с красивыми чехлами «под леопарда», муженек сам выбирал, и даже разноцветная оплетка на руле. Галчонок немедленно записалась на водительские курсы и каждый день тренировалась с инструктором. Завтра ей предстояло сдавать экзамен на права. Правила она вызубрила от корки до корки, а вот с практикой, особенно на улицах с оживленным движением, дело обстояло не очень. И повинен в этом был инструктор, чей Эзопов язык мать совершенно не понимала. – Поворачивай вон за той синей будкой! – командовал инструктор во время очередной тренировки. Галчонок, напрягая зрение, лихорадочно высматривала синюю будку, но ничего похожего не видела. Тогда она поворачивала возле темно-зеленого строения, после чего инструктор с силой нажимал на запасной тормоз и разражался ругательствами:

– Я где велел повернуть?

– Но здесь нет синей будки! – оправдывалась Галчонок.

– А это что? – И инструктор указал на удалявшийся голубой фургон. – Тормози! Прижимайся к бордюру.

Галчонок выворачивала руль, и машина передним колесом запрыгивала на тротуар.

– Что ты сделала?

– Прижалась к бордюру.

– К мужу так прижимайся, а не к бордюру! Дурдом, когда баба за рулем!

И вот такое во время каждой поездки. Поэтому учить Галчонка согласился отцовский приятель Святослав. Святослав был классным водителем, помешанным на автомобилях. Он пришел в неописуемый восторг, когда отец сообщил ему о своем приобретении. – Ты взял, взял! – вопил Святослав, размахивая руками. – Класс! Теперь на рыбалку семьями, и не вздумай увиливать.

Правда, Святослав тоже с трудом сохранял присутствие духа, когда за рулем сидела Галчонок. Рядом с ней за неимением второго тормоза он то и дело с силой давил ногой на коврик, – но воспитание и природная интеллигентность не позволяли ему выразить вслух переполнявшие его эмоции, и потому он только поминутно вздыхал и хватался за сердце.

Отец вначале попытался воспротивиться водительским амбициям жены, но Галчонок резонно заявила, что, во-первых, по справедливости, у нее с ним на машину равные права, поскольку большую часть ее стоимости покрыли ее репетиторские деньги. А во-вторых, в дороге с ним всякое может случиться. Напьется, заболеет или просто устанет, – как тогда быть? Кто-то же должен довести машину хотя бы до ближайшего населенного пункта. Насчет «напьется» супруг презрительно хмыкнул, но против ее доводов ничего противопоставить не смог. Настя тоже робко заикнулась о вождении, но папочка замахал на нее руками и категорически заявил: – Только после восемнадцати! – Правда, пообещал, что где-нибудь на пустой дороге вдали от населенных пунктов и постов гаишников он, может быть, когда-нибудь покажет, что и как надо делать, – а пока зубри знаки и правила.

Вернувшийся с работы отец тоже не стал докучать дочери расспросами, только спросил: – Есть желание пообщаться? – Видимо, что-то прочел в ее глазах. Дождавшись, когда Галчонок отправится на кухню мыть посуду, Настя рассказала ему о странной просьбе Дениски – не оживлять его, потому что «там хорошо».

– Папа, неужели он, умирая, что-то видел? – допытывалась она. – Ведь после смерти человек превращается в прах. У него же нет глаз, нет органов чувств. Может, Дениске показывала видения умирающая подкорка головного мозга?

Отец помолчал, потом задумчиво изрек:

– Не знаю. И никто не знает. Никто в целом мире не сможет ответить на твой вопрос однозначно. Но церковь утверждает, что, кроме тела, состоящего из молекул и атомов, у человека есть душа: что-то вроде сгустка информации, накопленной на протяжении жизни. Вот она-то и остается после смерти. Может, она каким-то иным способом видит то, что не дано живущим?

– Папа, когда я была без сознания, ничего не видела. Меня просто не было. Это как маленькая смерть. Где же была моя душа?

– Настя, ты задаешь вопросы, над которыми человечество бьется тысячелетиями. Скажу честно: я материалист. Я не верю в загробную жизнь и прочие чудеса. Но, во-первых, я не всегда прав. Во-вторых, понимаю, что есть неведомые области бытия, о которых нам, может быть, вообще не дано знать. Дело в том, что наш мозг и знания ограничены, у них есть рамки, за которые не вырваться.

– А как ты думаешь, люди смогут когда-нибудь узнать об этом точно?

– Тоже не знаю. Конечно, процесс познания бесконечен. Мы не можем даже представить, что будут знать люди через тысячелетия. Вот подумай: могли бы люди, жившие тысячу лет назад, помыслить о полетах в космос, телевидении, компьютерах? Им такое даже в голову не могло прийти. Вот и нам невозможно представить, что будут знать наши потомки. Может, и в потусторонний мир проникнут. Хотя, с другой стороны, не зря ведь его называют потусторонним. Значит, пока ты по эту сторону, ты не можешь знать, что по т у, а когда будешь там, сюда уже не проникнешь и свои знания не передашь. Все это очень сложно.

И еще. Представь таракана в телевизоре. Он ползает по деталям, ощущает их тепло, шероховатости, может, даже воспринимает электромагнитные поля. Но может ли он понять, где находится? Нет, конечно. Так и мы, – может, есть вокруг нас что-то, чего мы никогда не распознаем в силу ограниченности наших возможностей.

– Но ведь мы не тараканы, – запротестовала дочь. – У тараканов нет мозгов, нет второй сигнальной системы. Они не могут мыслить, а мы можем. Папа, а ведь Дениска уже там. Уже все знает, – если там, конечно, что-то есть. Знаешь, когда я думаю, что он не исчез совсем, что он где-то в другом мире, мне как-то легче становится. И не так страшно думать о смерти.

– А ты поменьше думай о ней. Ты ведь не можешь ничего изменить. Расстраивайся, не расстраивайся, все останется, как есть. А раз так, то и переживать бесполезно. Забудь об этом, и все. Ты думай, что через пару дней уезжаешь на целый месяц, а сама, похоже, еще и не собиралась.

– Пап, а давай не будем спешить. Ну что два-три дня изменят? Я хочу дождаться Наткиного поступления, а то буду переживать, как там она.

– Да мы и так задержимся, у меня еще на работе нерешенные вопросы остались.

На следующий день Наталья сдавала вступительный по физике. Количество абитуриентов наполовину уменьшилось: завалившие математику на физику не явились. Но все равно, конкурс оставался высоким: около трех человек на место. Наташка молилась, чтоб ей не попалась задача на наклонную плоскость, где требовалось применять тригонометрию, – и она ей, конечно, попалась. Но бесконечная зубрежка синусов с косинусами не прошла даром, – с самым трудным заданием подруга справилась. Зато засыпалась на том, что полегче, – сосредоточившись на задачах, пренебрегла теорией. И влипла. На простенький вопрос «за что вы платите при поездке на такси: за путь, скорость, время или перемещение?», она беспечно выбрала ответ «за перемещение». И даже попыталась спорить с Настей, когда та ткнула ее носом в ошибку.

– Чему равно твое перемещение, когда ты, выехав из дому и покатавшись по городу, вернешься на такси обратно? – ядовито спросила Настя подругу.

– Нулю, – подумав, ответила Наталья.

– Правильно. А платить придется?

– Конечно. Ой, я балда! – наконец, сообразила подруга. – Настя, ну почему мне это в голову не пришло? Я думала, раз перемещаюсь, значит, за перемещение.

– Потому что надо теорию учить! И знать, что такое путь, а что такое перемещение. А ты, небось, даже не различаешь их.

– Если честно, нет, – призналась подруга. – Если бы кто предупредил, что мне это попадется. Ведь невозможно знать все.

– Возможно! Если очень захочешь. Не все, конечно, а то, что надо.

– Настя, как я тебе завидую, что ты такая целеустремленная! А я так не могу. Наверно, и еще где-нибудь напутала, теперь и в других ответах сомневаюсь. Неужели не поступлю?

– Ну, погоди, еще не все потеряно. Все-таки ты трудную задачу решила, а за нее много баллов дают. Может, проскочишь. Ты, главное, теперь на диктанте не поплыви. Думай, что пишешь.

– Да, тебе легко говорить! Если бы было изложение. Там хоть можно слова выбирать, какие хочешь. А диктант – что диктуют, то и пиши.

– Ну, давай, я тебе подиктую – из нового сборника. Посмотрим, сколько ошибок сделаешь.

– Ладно, диктуй.

Будущее показало, что Наташка боялась не зря: ее общий балл оказался полупроходным. Часть абитуриентов с такими баллами зачислили, но кое-кто остался за бортом.

Сказать, что Наталья переживала, значит, ничего не сказать. Ночью перед зачислением она не сомкнула глаз и вся изревелась. Едва ли не на коленях Наташка умоляла Настю, чтобы Олег Владимирович попросил за нее. Тот вначале категорически отказывался – но потом под Настиным напором сдался и обратился к Владу. Влад вник в ситуацию и позвонил в приемную комиссию лицея. Там сообщили, что фамилия Белоконевой в списках значится: помог высокий балл по математике.

Когда Настя известила об этом подругу, Наташка принялась визжать и прыгать, как сумасшедшая. И допрыгалась до того, что низовой сосед дядя Петя застучал по трубе водяного отопления, – так он всегда делал, когда его беспокоили. То, что трубы могут из-за этого потечь, его волновало значительно меньше.

Вечером Наташкина мамаша притащила Снегиревым в знак благодарности огромного гуся.

– Да вы что, Белла Викторовна! – возмутился отец. – Я же ничего такого не сделал, только узнал. Сейчас же заберите его обратно.

– Не заберу! – уперлась та. – Вы беспокоились, звонили. И Настя столько ей помогала. Мы у вас по гроб жизни в долгу.

– А давайте его зажарим и вместе съедим, – миролюбиво предложила Галчонок. – И по рюмочке! Отметим их поступление.

Все с этим радостно согласились и тут же разбежались по своим делам, поэтому заниматься гусем пришлось, конечно, Насте. Она его помыла, посолила-поперчила, намазала сметаной, натолкала внутрь яблок и поставила в духовку. Вскоре по квартире разлился непередаваемо сладостный аромат жаркого. Он проник на лестничную клетку и достиг Наташкиного носа. Немедленно примчавшись, та принялась слезно умолять Настю отрезать кусочек, иначе она вымрет, как мамонт. Но Настя дала ей бутерброд с колбасой и прогнала прочь, заявив, что гусь еще не созрел.

Через непродолжительное время Насте показалось, что за дверью кто-то скребется. Заглянув в глазок, она увидела принюхивающуюся к дверной щели Наташку. Подруга тоже почувствовала Настино присутствие и принялась жалобно скулить, умоляя открыть. Ворвавшись, она вихрем пронеслась на кухню и едва не с головой влезла в духовку. Гусь к тому времени уже зарумянился, покрывшись хрустящей корочкой, – короче, достиг нужной кондиции. Пришлось отрезать ей крылышко, в которое она тут же вцепилась с довольным урчанием. А вечером от гуся остались лишь горстка косточек да теплые воспоминания.

Глава 15. Дорога к морю

Месяц в гостях у бабушки пролетел незаметно. Настя отдыхала, отсыпалась, объедалась клубникой и черешней – этим летом ягоды уродились в изобилии, – и читала запоем все, чем была богата местная библиотека. С удовольствием помогала бабушке Заре в огороде: полола, окучивала картофельные кусты и объявила настоящую войну колорадским жукам, покушавшимся на их будущее пюре. Не обошлось без происшествий. С детства Настя любила, взобравшись повыше на дерево, растянутся на толстой ветке и оттуда любоваться видом на поселок и окрестности. Вот и на этот раз – она залезла на старую яблоню и долго глядела на проплывающие облака, пока не задремала. Да ка-ак загудела с верхотуры – прямо на грядки. К счастью, обошлось без серьезных травм: ее задержали спружинившие нижние ветки, – отделалась синяками да поцарапанной физиономией.

Весь месяц Настя мечтала о путешествии с папой и мамой на автомобиле. К концу июля она уже с нетерпением ждала приезда отца. Последние дни перед отъездом семейство Снегиревых пребывало в крайнем волнении, постоянно переходившем в ожесточенные споры – в основном из-за багажа. Каждый считал, что именно его вещи необходимы в дороге, а остальные просто дурью маются, набирая всякую ерунду, без которой вполне можно обойтись. Обычно уступчивый папочка, невзирая на яростные возражения женской половины, упорно намеревался взгромоздить на крышу машины складную лестницу.

– На что она тебе сдалась? – возмущалась Галчонок.

– А вдруг мне понадобится залезть на дерево? – доказывал он. – Например, если за мной в лесу погонится медведь.

– Ты что, от него с лестницей будешь убегать?

– А вдруг мне захочется шишек набрать? Кедровых. Или яблок нарвать.

– Кедры в Сибири растут. Не выдумывай! А яблоки в чужих садах. Хочешь нарваться на неприятности? Оставь лестницу дома!

– Да, а ты зачем столько нарядов набрала? Кому ты их собираешься демонстрировать? Зайцам?

– Но мы же заедем в Москву. И в Муром к твоему брату. Может, в театр сходим или в гости. И на море вечерком – в кафе или на концерт.

– В Москву на машине? И не мечтай! Там знаешь какое движение. Возьми что-нибудь одно, – зачем столько тряпок?

– Это не тряпки! Тебе достаточно одного костюма, а мне нет, я женщина.

Во время этих дебатов Настя старалась держаться в сторонке, чтобы, не дай бог, переключить внимание на себя, ведь и она была грешна: набрала с десяток обожаемых детективов, чтение которых все откладывала из-за экзаменов. Но попытки их припрятать не помогли – перед самым отъездом отец бдительно перерыл ее вещи и почти все выбросил. – Глазам тоже нужен отдых, – заявил он дочери, – ты и так последние месяцы от книг не отрывалась.

– Я без книг не могу! – возмущалась Настя. – Что я буду делать на море?

– Загорать. Купаться. Гулять.

– Лежать на пляже и не читать? Да я со скуки помру! Почему вам можно брать, что хотите, а мне нет? Это нечестно!

– Потому что командую парадом я! Ладно, можешь взять журналы с кроссвордами.

– Не хочу журналы, хочу Акунина! И такое с утра и до вечера.

– Когда мы, наконец, тронемся? – тоскливо вопрошала Галчонок. – Уже не верится, что этот момент настанет.

– Первым с вами тронусь я! – И отец гневно крутил пальцем у виска. – Кто скажет, что я забыл взять?

– Деньги, – пыталась угадать Настя.

– В бумажнике.

– Паспорт и права.

– В бардачке.

– Аптечку.

– Положил.

– Голову! – язвила Галчонок.

– На плечах. Ладно, хватит. Поели? Тогда присядем на дорожку – и в путь.

Наташка перед отъездом так и не зашла к Насте – не могла смириться, что та уезжает, да еще на машине. Хотя через неделю сама отправлялась с родителями на море. Но ей эта поездка ничем не улыбалась. Быть все время под наблюдением мамаши – такая тоска! То ли дело путешествие на автомобиле, пусть даже с предками, – но зато сколько впечатлений! И море, и лес, и Питер. И потому она смертельно завидовала подруге.

Выезжая со двора, путешественники неожиданно увидели у ворот всю четверку друзей: Наташку с Ирочкой, Никиту и Вадима. Те, как по команде, повернули головы в сторону машины и замахали руками. Отец, конечно, остановился, и Насте пришлось пройти через обряд прощальных объятий, напутствий и поцелуев. Правда, целовали в основном девчата, а мужская половина только потрясла руку и пожелала счастливого пути. Потом они долго махали им вслед, пока машина не скрылась из виду.

Но вот миновали пост ГАИ на выезде из города, где большое панно пожелало им счастливого пути, вывернули на трассу и покатили на юг.

Семейство Снегиревых впервые отправилось на колесах в столь длительное и чреватое приключениями путешествие, и потому все немного трусили. Первую пару часов они в основном молчали, напряженно вглядываясь в дорогу, – старались не отвлекать внимание водителя. Но потом мать осмелела и все чаще стала давать указания:

– Обгоняй! Не обгоняй! Чего ты так несешься? Чего ты так плетешься? Не тяни резину, перестраивайся. Куда прешь, там же встречная!

Наконец, терпение отца лопнуло.

– Еще одно слово, и я поворачиваю обратно, – прорычал он. – Мне на дорогу смотреть или тебя слушать?

– А что, ты не можешь делать и то, и другое?

Резко крутанув руль, отец съехал на обочину и остановился.

– Значит так, Галина! – свирепо заявил он. – Пока я за рулем, сиди и помалкивай. Иначе я распсихуюсь и попаду в аварию. Ты этого добиваешься?

– Нет, конечно! Но, пойми, я ведь тоже переживаю, – принялась оправдываться Галчонок. – Особенно, когда ты идешь на обгон, а там встречная.

– Переживай молча! Набери в рот пепси-колы и глотай, прежде чем захочешь высказаться.

– Больше ничего не придумал! – обиделась мать. – Хочешь, чтобы я подавилась?

– Мы сегодня поедем или вы до вечера будете препираться? – не выдержала Настя. – Мама, если ты так переживаешь, садись на мое место, а я сяду рядом с папой.

– Правильно, – поддержал ее отец. – У Настасьи выдержки побольше.

Надувшаяся Галчонок перебралась на заднее сиденье. Машина съехала с обочины и покатила дальше.

Сидя рядом с отцом, Настя убедилась, что мать переживала не зря: новоиспеченный водитель вел машину довольно нервно. Сначала решал приступить к обгону, потом, выскочив в левый ряд, передумывал и возвращался обратно, потом снова выскакивал. И все норовил ехать за сто.

– Пап, ты же мне внушал: правила дело святое, – не выдержала, наконец, и Настя. – А сам зачем нарушаешь?

– Высажу! – коротко пообещал отец.

– И все-таки я скажу, – упрямо продолжила дочь. – Мы что – куда-нибудь торопимся? Зачем ты так гонишь? Из-за этого все в напряжении, и никакого удовольствия. Вместо того чтобы наслаждаться путешествием, мы с мамой нервничаем и тебя дергаем. Почему нельзя ехать с разрешенной скоростью?

– Потому что меня все обгоняют. А меня это задевает. И еще, мне интересно, на что способна машина.

– А может, люди куда торопятся: на совещание или кто у них болен? – вмешалась Галчонок. – И как понять: на что способна машина? Хочешь узнать, когда она начнет разваливаться? Не забывай, кроме своей, ты еще за две жизни отвечаешь. Пусти лучше меня за руль.

– Только не на трассе. И вообще, лучше бы вы обе помалкивали, – обозлился отец, уворачиваясь от «Волги», пошедшей на обгон. Но скорость немного сбавил. Это позволило сбросить напряжение и подробнее рассматривать проносившиеся мимо пейзажи. На дороге то и дело возникали маленькие миражи: казалось, что впереди лужица, а подъедешь – сухой асфальт. Правда, картины за окном были однообразными: деревеньки, степь с лесополосой или редкими деревьями, поселки, снова равнина, потом опять деревеньки. Пейзаж оживляли сидевшие вдоль обочины торговцы с горами арбузов и дынь.

– Может, купим? – с надеждой спросила Галчонок, скучавшая на заднем сиденьи. – Здесь, наверно, дешевле, чем в городе.

– Дальше будет еще дешевле, – Отцу не хотелось останавливаться. – Я намереваюсь засветло доехать хотя бы до Кореновска. А с такой скоростью будем ночевать в чистом поле.

– Ну и что? – храбро отозвалась дочь. – Съедем с трассы и заночуем в какой-нибудь рощице. Очень романтично.

– Чтобы нарваться на местных бандитов? – не согласилась мать. – Увидят одинокую машину и решат, что у нас куча денег, раз собрались на юг. Нет уж, лучше в гостинице.

– Ага, можно подумать, что у тебя их действительно, куча. Будем ночевать на стоянке для водителей или, в крайнем случае, в мотеле, где подешевле. – Отец свернул на боковую дорогу, остановив машину возле лесополосы. – Вам никуда не надо? А то уже три часа едем без остановки. Мальчики налево, девочки направо.

Когда они снова выбрались на трассу, оказались в хвосте большой колонны грузовиков с зерном. Из-под брезента, покрывавшего кузов замыкающей машины, то и дело сыпалась труха, падая им на переднее стекло. Чтобы не глотать пыль, пришлось ехать еще медленнее. Отец нетерпеливо вытягивал шею, то и дело подавая машину влево, чтобы выбрать момент, когда можно будет пойти на обгон, но непрерывно проносившиеся встречные не давали закончить маневр. Наконец, ему показалось, что дорога свободна, и он выскочил на встречную полосу. И тут, словно из-под земли ему навстречу вынырнул «Москвич». Оказалось, впереди спуск, но знака отец не заметил из-за непрерывных попыток начать обгон. А самого спуска совсем не было видно: дорога сливалась в сплошную полосу.

«Все! – подумала Настя, закрыв от страха глаза. – Сейчас врежемся».

В последнее мгновение отец сумел вывернуть руль еще левее, и они затормозили на обочине встречной полосы, едва не свалившись в кювет. Колонна ушла далеко вперед, и некоторое время дорога была пуста.

– Н у, все, все, успокойся. – Галчонок погладила по плечу отца, судорожно вцепившегося в руль. – Быстренько выворачивай на свою полосу, пока никого нет. Давайте подъедем вон к тому пруду и пообедаем. Заодно и передохнем.

Отец выкрутил руль вправо, и они снова съехали с трассы, свернув на второстепенную дорогу, покрытую гравием. Она привела их к небольшой рощице на берегу пруда, поросшего камышами. Там стояла белая «десятка», рядом с ней юноша и девушка пытались развести костер. Отец принялся раскочегаривать мангал, а Галчонок с дочерью стали нанизывать на шампуры куски мяса, накануне замаринованного в большой кастрюле.

– Жарим все, – распорядилась Галчонок. – Что не осилим сейчас, съедим позже. Олег, ты что, язык проглотил? Хватит переживать, ведь обошлось.

– У меня до сих пор все внутри дрожит, – признался отец. – Ты пойми, если б это была иномарка, нас бы уже не было. Ведь лобовое столкновение! У них же скорости, знаешь, какие.

– Значит, впредь обгоняй только на пустой встречной. И смотри на знаки, не зевай. А ты, Настя, тоже подсказывай. Дублируй на всякий случай. И еще мне кажется, ты рано выскакиваешь на встречную. Мне инструктор талдычил, что выезжать надо, только когда подберешься прямо к заду обгоняемой машины. И обязательно при обгоне на всякий случай гуднуть, да погромче, чтобы водитель услышал.

Тем временем шашлык начал подавать признаки жизни: по поляне разлился аппетитный аромат. Молодая пара, плюнув на неподдающийся костер, разложила на салфетке хлеб, нарезанную колбасу с помидорами и приготовилась закусывать. И тут их ноздрей достиг шашлычный запах. Дружно встав по стойке смирно, они повернули головы в сторону его источника. Вожделение, написанное на их симпатичных лицах, было столь велико, что отец тоже встал и широким жестом пригласил незнакомцев к столу. Те радостно устремились к ним и, упав на траву, нетерпеливо уставились на шампуры. Вдруг молодому человеку пришла в голову какая-то мысль. Он вопросительно глянул на спутницу, та одобрительно кивнула, и юноша бегом бросился к своему авто. Достав из багажника бутылку с яркой наклейкой и минералку, он вернулся.

– От нашего стола вашему столу. – Налив вино в пластиковые стаканы, молодой человек протянул их дамам. – Давайте знакомиться. Мы, молодожены Валя и Юра, совершаем свадебное путешествие на юга. Сами из Подмосковья. Там есть такой городок Фрязино, может, слыхали?

– Не довелось, – Отец отрицательно покачал головой. – А мы местные. Вот недавно приобрели колеса и решили обновить. Едем в том же направлении. У вас какая-то определенная цель или просто море?

– Хотим прокатиться до Адлера. У нас палатка, – где захотим, там и остановимся. А вы, наверно, по путевке?

– Нет, мы тоже дикари. Правда, планируем доехать только до Джубги. Далеко забираться нам не с руки: еще собираемся прокатиться до Питера. С недельку покупаемся и рванем на север.

– О, куда вы нацелились! Длительное путешествие. А давайте вместе до моря добираться? Все веселее. И выручим друг друга, если что. Вас как зовут?

– Олег Владимирович. А это моя супруга, Галина Артуровна, и дочь Анастасия. Вот и познакомились. Да вы не стесняйтесь, берите еще, мяса много. Дочка мариновала – она у нас мастерица. Ну как, вкусно?

– Супер! – воскликнул молодой супруг, облизывая пальцы. – Гипер! Мясо такое нежное! А лучок – м-м-м! Учись, – заметил он жене. – Будешь такой на море делать.

– Вместе будем, – уточнила та. – Мой папа говорил, что готовить шашлык привилегия мужчин. Я буду мариновать, а ты нанизывать и жарить. Научите меня? – обратилась она к Насте.

Та молча кивнула. Эта пара понравилась ей, и вместе с тем их статус ее очень стеснял. Молодожены – только что после свадьбы. Мысли о том, чем они занимаются по ночам, сами полезли в голову. Ехать с ними вместе, останавливаться на ночевку – как неловко. Она старалась не смотреть на них, чтобы не выдать себя, но мать мгновенно прочла ее мысли.

– Думаю, совместная поездка у нас вряд ли удобна, – заметила она. – Вам, может, захочется остановиться в одном месте, нам в другом. Да и одинаковую скорость держать трудно. Не стоит связывать друг друга. Давайте обменяемся номерами мобильников и при желании снова встретимся. А ты, Настя, напиши рецепт маринада Валечке, и где-нибудь на море она нас угостит. Идет?

Все с этим согласились, а Настя облегченно вздохнула. Куда приятней ехать самим и ни от кого не зависеть. И она полезла в сумку за блокнотом.

После обеда молодожены укатили, а папочка прилег вздремнуть и продрых почти два часа. Мать погрузилась в чтение очередного романа, а Настя села на бревно, лежавшее у пруда, и принялась созерцать водную гладь. Невысокое солнце подсвечивало воду у берега, в ней сновали тысячи серебристых рыбешек. Время от времени вода будто вскипала, и из нее выпрыгивала крупная рыбина, с шумом плюхаясь обратно. Вдруг к Насте смело подбежал небольшой коричневый зверек с головой кошки и длинным крысиным хвостом. Он остановился возле ее ноги и с любопытством задрал потешную мордочку. Еще цапнет, с опаской подумала Настя. – Кыш, кыш! – попыталась она прогнать зверька, но тот не двинулся с места. Сломав длинную камышину, Настя легонько толкнула ею пришельца. Зверек отпрыгнул и, нырнув в воду, резво поплыл вдоль берега. Из камышей выплыли еще двое таких же – один побольше, другой совсем маленький. Они подплыли друг к другу, о чем-то посовещались и скрылись в камышах. Только тогда Настя вспомнила кто это, – конечно, ондатры, она же их видела на картинке в «Мире животных». Наверно, семейство – папа, мама и ондатренок. Хорошо им здесь живется: рыбы много и никто не обижает. Как тут тихо! Так бы сидеть и сидеть, смотреть, как садится солнце и по воде тянется золотая дорожка. И никуда не двигаться. Уговорить что ли родителей здесь заночевать? Ведь так красиво! И трасса недалеко, не очень страшно. Вон еще машины стоят, и рыбаки сидят на берегу с удочками.

– Настя, твой мобильник жужжит, – крикнула ей мать. – Он у тебя в сумке.

Кто это? – удивилась Настя. Может, Натка? – Слушаю вас. – Она, поднеся сотовый к уху. – Алло! Говорите, вас не слышно.

Мобильник молчал. – Кто это? Алло? – повторила она, но ответа так и не услышала.

– Кому ты давала свой номер? – встревожилась мать.

– Никому. Только Наташе.

– Посмотри, чей высветился. – Проснувшийся отец нажал нужную кнопку. Номер был незнаком.

– Сохрани его, – посоветовал он. – Вернемся домой, выясним, чей.

– А давайте здесь останемся до утра, – предложила Настя. – Мне тут нравится. Можно порыбачить, тут рыбы тьма. Уху сварим.

– Нет-нет, – не согласился отец. – Мы и половины пути не проехали. Доедем до Кореновска – там недорогой кемпинг, мне наши на кафедре говорили. Собирайтесь быстренько, и поехали.

Отец снова выбрался на трассу, заверив своих дам, что хорошо отдохнул и будет предельно осторожен. И действительно, хотя он теперь шел на обгон только при абсолютно пустой встречной полосе, ему удавалось держать скорость в основном под девяносто. Они резво мчались в южном направлении, дисциплинированно обращая внимание на все встречные знаки. Настя старательно вглядывалась в указатели, объявляя их, но таинственный звонок все не выходил у нее из головы.

Кто ж это звонил? – гадала она. Наташка? Но почему не ответила? Может, связь плохая? Нет, это, наверно, Вадим. Наверно, она дала ему мой номер. Да, скорее всего, он.

Зачем он звонил? Почему не отозвался? А может, ему просто захотелось услышать мой голос, как мне когда-то?

Она вспомнила, как ей мучительно хотелось его увидеть или хотя бы услышать – тогда, в той жизни. И как она любила его. Куда все это ушло?

А может, она, Настя, ошибается, и все-таки это была Наташка? Звонила и не дозвонилась. Да, вероятнее всего она. Наверно, ей тоже купили мобильник – или попросила у кого-нибудь. Может, у того же Вадима, Наташка говорила, что ему отец привез. – Да чего я гадаю? – одернула она себя, – приеду и разберусь. Едва знак сужения дороги не пропустила.

И тут снова заиграл мобильник – Настя чуть не подскочила от неожиданности. Но теперь это звонил отцовский. Держа левую руку на руле, он полез правой в бардачок и принялся там шарить. Автомобиль резко вильнул.

– Держи руль, я сама достану. – Настя вынула телефон и передала отцу.

– Слушаю. – Он приложил мобильник к уху – Чей сын? А сколько у него баллов по ЕГЭ? Ох, черт! Ну, не знаю, сам решай. Ах, ты не можешь! А я тоже не могу, я в отпуске. Ты меня замещаешь? Вот и принимай решение. Боишься, собери кафедру. Все, я отключаюсь.

– Что, уже соскучились на кафедре? – недовольно спросила Галчонок. – Дня не могут без тебя прожить. Прямо, как дети малые.

– Там сейчас самый разгар приема абитуры. Мы же в этом году не проводим экзамена по математике, – принимаем сертификаты с результатами ЕГЭ. Какое счастье, что меня ректор отпустил. Вот пусть сами поварятся, а то вечно на меня все шишки.

– А кто звонил?

– Доцент Чернов. Я его вместо себя оставил. Могу я, наконец, отгулять свои два месяца впервые за десять лет? А то все годы отпуск по кускам и то не весь: месяц в августе да неделю в январе.

– А чего ему надо?

– Да, понимаешь, суют к нам на инженерно-педагогический факультет сынка одного богатенького бизнесмена. А папаша вовремя не подсуетился, и сынок на ЕГЭ по математике еле-еле на трояк набрал баллов. Видимо никто не помог остолопу. А нынче у нас на этот факультет почему-то приличный конкурс, и у многих высокие баллы в сертификатах. Раньше туда постоянно недобор был, а в этом году заявлений выше крыши. Да еще на олимпиаде набрали – там есть очень толковые ребята. Короче, пролетает этот сынок по всем статьям. А начальство требует взять.

– Пусть берут на коммерческих условиях.

– Не престижно. Да и там конкурс приличный. В общем, Чернов увяз по уши. Ничего, пусть сам решает. А то потом на меня же и будут все валить – когда этот олух загудит на первой же сессии.

– Ха, на сессии! На сессии папа ему оплатит экзамены. Думаешь, ваши не берут? Я даже знаю, кто.

– Галина, у тебя есть доказательства? Нет? Тогда держи язык за зубами. Господи, когда, наконец, вступительные отменят и будут принимать только сертификаты? Вот золотое будет время. А то все откладывают, откладывают, переносят из года в год. И чтоб на сессиях экзаменовал только компьютер. Я обеими руками за.

– Папа, а почему автомобильный институт не принимает сертификаты ЕГЭ? – вмешалась Настя. – Почти все вузы города принимают, а этот нет.

– Я сам задал этот вопрос их проректору. И он, знаешь, что ответил? Деньги нужны. Главный корпус ремонта требует, а лаборатории оснащения. И у преподавателей в кармане не густо.

– Так прямо и сказал? В смысле – деньги за вступительные?

– Открытым текстом. А чего ему бояться? И кого? У их ректора все схвачено. Пока в приказном порядке не заставят принимать сертификаты, они будут упираться до последнего, вот посмотришь. И в медицинском на самом непрестижном факультете – санитарно-гигиеническом – сертификаты принимают, а на лечебном нет. Это порядок?

– Да разве только в нашем городе такое творится? – вмешалась Галчонок. – В Москве самые популярные вузы тоже отказываются принимать результаты ЕГЭ. В том числе и МГУ. Ссылаются, что не доверяют баллам в сертификатах. Мол, на местах выпускники списывают. А сами? У нашей заведующей кафедрой племянница-москвичка поступила на журналистику. Занималась за бешеные бабки с преподавателями оттуда, вот и поступила. Они там озолотились на вступительных, потому и отказываются. И иногородних брать не хотят, хотя те зачастую лучше москвичей сдают. Приезжим ведь нужны места в общежитиях. А эти места сдают торгашам за приличные бабки.

– Какие страшные вещи вы говорите, – не выдержала Настя. – Папа, почему такое возможно?

– Потому что мы живем в эпоху первоначального накопления капитала, – ответила за отца Галчонок, – когда деньги решают все.

– Ну, не все, – не согласился отец, – и не везде. Вон, в Политехническом с этим покончили. Да и у нас не все такие, твой муж, например.

– Да ты вообще музейная редкость. Тебе, небось, никто и не предлагал, признайся.

– Точно, – засмеялся отец. – Я б, может, и не отказался, так ведь не предлагают.

– Потому что знают, что бесполезно. У тебя же на физиономии написано «не беру!»

За этими интересными разговорами они незаметно подъехали к Кореновску. К тому времени уже совсем стемнело. Без труда отыскали маленькую гостиницу с весьма приличными ценами за простенький номер с удобствами в коридоре. Но они так устали, что без слов заплатили. Быстренько перекусили, поставили мобильники на зарядку и с наслаждением провалились в сон.

На следующий день сбылась Настина давняя мечта – увидеть, как начинаются горы. Ведь когда ее возили к морю на поезде, они начинались ночью, и сколько она ни всматривалась в черные окна, – специально просыпалась! – ничего, кроме проносившихся мимо огней, не видела. Она полагала, что горы вырастут вдали – в чистом поле. Будут они ехать-ехать по равнине, и вдруг на горизонте они и покажутся. Но оказалось совсем не так. Обочина дороги вдруг стала подниматься, становиться все выше и выше, – и вот уже не видно неба, а за окном крутые склоны, поросшие кустарником, оплетенным ползучими растениями.

– Подъезжаем к перевалу, – объявил отец. – Как проедем поворот на Горячий Ключ, так и будем на вершине. А потом все вниз и вниз.

– А море скоро?

– Уже скоро. Когда спустимся, въедем в Джубгу там и море. Но я не хочу в Джубге задерживаться – в ней останавливаются все, кто едет к морю ненадолго. За Джубгой есть небольшой поселок, там и остановимся. Народу поменьше, а пляж чудесный – чистый песок. И кемпинг неподалеку, в сосновом лесу. Там у Станислава директор знакомый, к нему и обратимся. Станислав ему рыбки передал, а мы бутылку коньяку. Может, он и пристроит нас где-нибудь незадорого.

Глава 16. На море

Настя с нетерпением ждала, когда горы, наконец, разомкнут свои объятия и выпустят их к морю. И дождалась. Спуск кончился, горы разошлись, и путешественники выскочили на равнину. Они быстро пересекли Джубгу и вскоре подъехали к намеченному поселку. Солнце было уже в зените, все вокруг сияло под его слепящими лучами, и ноздри путешественников, наконец, ощутили запахи моря.

– Поедемте к морю, – умоляюще попросила Настя. – Ну хоть на минутку.

– Сначала найдем кемпинг, устроимся, а потом можно и на море, – возразил отец. – А то директор уйдет, и будем тогда до завтра кукарекать. Сейчас обед – он должен быть на месте.

– Олег, ну, пожалуйста! – поддержала дочь Галчонок. – Мы только поглядим на море. Столько ехали, – а теперь, когда, наконец, добрались, искать какой-то кемпинг. Мы хотим к морю. Прямо сейчас и немедленно.

И папочка сдался. Они спросили дорогу у загорелой девушки в шляпе, и вскоре слепящая синь, простираясь от края до края горизонта, открылась их глазам.

– Моречко! – завопила Настя. Она выскочила из машины, жадно вдыхая соленый воздух. Давно забытая радость распирала ей грудь. Она сбросила кроссовки и понеслась к воде по горячему песку. Он обжигал ступни, но она не обращала на это внимание. Вот и берег, песок стал влажным, прохладным, и волны уже лижут ей пятки. Милое море, здравствуй!

Закатив джинсы, она побежала по воде вдоль берега, вбирая глазами распахнутую ширь. Ей вдруг стало легко-легко – так легко, что казалось: взмахни она руками и полетит. Море, как заботливый лекарь, незаметно размягчило жесткий покров, сковывавший ее исстрадавшуюся за последние месяцы душу, и на нее, обнаженную, целительным бальзамом легла окружающая красота. Она заглушила боль, и через какие-то мгновения Настя вдруг почувствовала себя прежней девочкой, верившей в будущее и жаждавшей счастья, – какой она была до страшных событий, что так сильно ранили ее.

Наконец, вдоволь надышавшись и наглотавшись морского ветра, она опомнилась и оглянулась. Родители у машины молча смотрели на нее. Она радостно засмеялась и запрыгала на месте, призывно махая обеими руками. Отец, держа в руках ботинки и подпрыгивая по-кенгуриному на раскаленном песке, устремился к ней, Галчонок последовала за ним. Они обнялись, закружились – и наконец, не удержавшись, дружно свалились в воду.

Мокрые и счастливые, они выбрались на берег и побрели к машине, стряхивая на ходу песок. Сели, отец включил двигатель, тот заработал и… они не сдвинулись с места. Колеса, разметывая песок во все стороны, стали погружаться все глубже и глубже – и, наконец, окончательно застряли.

Выбравшись из машины, они растерянно уставились на колеса – те плотно сидели в песке. Было ясно, что дальнейшие попытки завести двигатель только усугубят положение. Отец достал из багажника лопату, прокопал довольно широкую колею, уплотнил песок и попробовал тронуться с места. Сначала ему это удалось, но не надолго. Проехав с метр, машина снова застряла. Усиленные попытки матери с дочерью подталкивать ее сзади ни к чему не привели – машина села еще глубже, чем прежде.

– Что дальше? – удрученно спросил отец. Его спутницы только пожали плечами. Было ясно, что без посторонней помощи им не выбраться. Вскоре машину окружили загорелые пляжники. С их помощью снова сделали несколько попыток сдвинуть ее – и тоже безрезультатно.

– Хана! – безнадежно махнул рукой высокий дядька в синих плавках. – Надо звать Якова, больше ничего не остается. Готовьте денежки.

И он ненадолго отлучился. Вернулся дядька в сопровождении пожилого мрачного мужчины, волочившего на веревке широкие полосы из черной резины.

– Копай! – распорядился мужчина. Когда уставший отец снова прокопал колею, тот подсунул две полосы под передние колеса, а остальные постелил перед машиной одну за другой, образовав недлинные дорожки.

– Теперь резко трогай, – скомандовал мужчина. – И ехай, не останавливаясь. А вы пихайте сзади, – обратился он к окружающим. – Ну, чего ждешь? Давай! – И он махнул рукой.

Двигатель взревел, машина, подталкиваемая добровольными помощниками, выскочила на плотный грунт и остановилась. Счастливый отец, облегченно вытирая пот со лба, полез за бумажником, а Галчонок достала из багажника корзину с яблоками и оделила ими радостно приплясывающих помощников. Потом семейство захватило с собой загорелого до черноты парня, – он взялся им указывать дорогу, – и они, наконец, покатили к кемпингу.

Кемпинг располагался в чудесном месте. Представьте себе красноствольные сосны вперемежку с высоченными елями, а между ними очаровательные финские домики с крытыми верандами. Правда, удобства находились во дворе, но тоже вполне цивилизованные. Плюс неплохая кормежка, о чем им поведал попутчик, живший здесь уже неделю. И все относительно недорого по сравнению с ценами на всем побережье. А до моря пятнадцать минут ходу по сосновому лесу. В общем, мечта дикаря.

Директор оказался на месте. Он с пониманием отнесся к их просьбе и благосклонно принял презенты. К счастью, свободные места имелись, – видимо, о существовании этого райского местечка знало немного народу. Им достался домик на две семьи. И каково же было их изумление, когда обнаружилось, что соседями в этом милом домике являются – кто бы вы думали? – да те самые молодожены, которых они угощали шашлыками на берегу пруда. Все обрадовались новой встрече, а Валечка объявила, что теперь они с мужем приглашают все Настино семейство в кафе. Здесь неподалеку есть отличное кафе, в которое они с Юрчиком уже хаживали – и тамошние шашлыки пришлись им очень по вкусу. Пусть соседи разгружаются, устраиваются, а потом все вместе отправятся пировать.

Сидя на веранде в ожидании родителей, Настя невольно подслушала разговор, явно не предназначавшийся для ее ушей.

– Перегородка такая тонкая, – говорила мать, – одна фанера. А они молодожены. Каково Насте будет слушать их стоны? Может, попросимся в другой домик?

– И как мы это объясним? – спросил отец. – Ребятам, да и тому же директору.

– Можно сказать, что хотим куда-нибудь подальше от центра, где потише. Тут репродуктор рядом на сосне, я видела.

– А где гарантия, что там не окажется такая же пара? И потом, они наверняка здесь долго не пробудут, – они же планировали прокатиться до Адлера. Давай их аккуратно спросим. А пока Настасья может поспать на веранде, пусть радуется. Правда, ночью может быть прохладно, но одеяло довольно теплое, думаю, не замерзнет.

– Ладно, посмотрим, – согласилась Галчонок, – может, они, действительно, завтра-послезавтра укатят.

Почему стоны? – удивилась про себя Настя. Когда в кино занимаются сексом, никто не стонет. Наоборот, оба такие довольные. Это что ли больно? Соколова говорила – очень. Неужели каждый раз? Я думала, только в первый. Ничего не понимаю.

Интересно, а мои папа с мамой? – И она впервые посмотрела на родителей с этой точки зрения. Что-то я никогда не слышала никаких стонов из их спальни. Наверно, они уже старые, им ведь обоим за сорок. Наверно, в их возрасте это уже не нужно. Но ведь люди женятся и за пятьдесят. Вон дядя Вася – он недавно стал жить у Алевтины. А ему уж точно за пятьдесят. Эх, спросить бы у Иры. Вернемся, непременно спрошу, решила она.

Шашлык, действительно, оказался вкусным, правда, порции были маловаты, хотелось еще. За разговором мамочка осторожно выяснила, что молодожены уезжают уже завтра с утра пораньше, чтобы по холодку доехать до Лазаревской. Выразив деланное огорчение, Галчонок озаботилась будущими соседями. Молодожен Юра сообщил, что на их место поселяется семейная пара с пацаненком лет пяти, – он узнал об этом от директора.

– Теперь на море, – категорически заявила Настя, когда с шашлыками было покончено. – Если вы не хотите, пойду одна.

– Кто тебя одну пустит, – хмыкнул папочка. – Хватит с нас приключений. Идем все вместе, только я плавки возьму. Да и вы, как я понимаю, не в купальниках.

– Я в купальнике, – хором сказали мама с дочкой и сейчас же схватились за черные волосы Галчонка. – Загадываем желание. Настя, ты первая, я за тобой.

– Когда ж это вы успели? – удивился отец. Настя тем временем лихорадочно придумывала, чего бы загадать. Почему-то ничего путного в голову не приходило. Внезапно возник в памяти образ Вадима, но она отогнала его. Действительно, чего ей хочется? Вроде, все и так есть. Загадаю, чтоб окончить лицей с медалью, как Никита, решила она. Чтобы без проблем поступить в питерский институт.

– Ну, надумала? – Галчонку надоело ждать. – Отпусти, наконец, мои волосы. – И она мечтательно подняла глаза к небу. – Эх, я сейчас загадаю такое, такое!

– Не говори, а то не исполнится, – предупредила Настя под общий смех.

– Кончайте, суеверные вы мои, – поднялся отец. – Размечтались! А кто по морю умирал? Уже расхотелось?

– Никогда! – Настя выскочила из-за стола, опрокинув стул. – Мы с мамой пойдем потихоньку, а ты нас догоняй. В крайнем случае, подождем тебя возле раздевалки.

Молодожены показали им дорогу и отправились по своим делам. А мама с дочкой радостно зашагали по тропинке между соснами, с наслаждением вдыхая запахи хвои и близкого моря. Но вот, наконец, и пляж, волны, налетающие на мокрый песок и с легким шипением уползающие назад, оставляя пенный след. Сброшены надоевшие майка и джинсы, и Настя без оглядки устремилась в морскую стихию.

Плавала она неплохо, но до Галчонка ей было далеко. Для Насти навсегда осталось загадкой, как мать, выросшая в небольшом пригородном поселке, сумела стать такой великолепной пловчихой. Правда, она еще школьницей посещала какое-то время бассейн, ездила ради этого в город, – но ведь это было так давно.

– Не плыви за мной, волна сильная, – крикнула Галчонок, проплывая мимо. – Будь у берега, я скоро.

И она скрылась за бурунами. Под налетевшим неведомо откуда ветром волны, действительно, расходились не на шутку. Но за мать Настя не беспокоилась, беспокоиться вскоре пришлось за себя. Чувствуя, что начинает замерзать, она направилась к берегу, но сильная волна сбила ее с ног и потащила назад. Наглотавшись соленой воды, Настя вынырнула и только встала на ноги, как ее снова накрыло с головой. Море решительно не хотело ее отпускать.

Настя немного испугалась. Мать была далеко, а поблизости никого не наблюдалось, – волнение выгнало всех на берег. Девочка вдруг почувствовала, что ей самой из воды не выбраться, силенок не хватит. И что обидно: спасительный песочек вот же, рядом. Но море не отпускает, тянет назад, стоит только подняться.

Все равно не утону, рассердилась девочка, еще чего не хватало! – Не даешь встать, – обратилась она мысленно к морю, – буду двигаться ползком.

Она встала на четвереньки и, цепляясь пальцами за песок, поползла к берегу, замирая, когда волна накрывала ее. И выбралась. С сильно бьющимся сердцем Настя отбежала подальше от гнавшихся за ней волн и упала на расстеленное полотенце.

– Напугалась? – посочувствовал подошедший отец. – Я уж собрался идти на помощь. А мама где?

– Уплыла. – Настя безнадежно махнула рукой. – Ты же знаешь, ее никакая волна не остановит. Только ты не заходи в воду, умоляю. Подожди, может, море утихомирится.

– Надвигается шторм, всем выйти из воды! Надвигается шторм! – Голос из рупора сквозил тревогой. – Всем немедленно выйти из воды! Гражданка в красном купальнике, плывите к берегу. Помощь нужна?

Но Галчонок только махнула рукой. Налетающая на берег волна плавно вынесла ее и с шумом отхлынула. А мамочка спокойно отошла от воды, подняла полотенце и принялась вытираться.

– Ну, вы прямо русалка! – восхитился сидевший неподалеку мужчина. – Наверно, выросли на море?

– Она сухопутная мыша, – ревниво отозвался отец. – Похоже, не повезло нам сегодня с купанием. Непонятно только, откуда шторм? На небе ни облачка.

– А вон, видите? – И мужчина показал на легкую тучку у горизонта. – Через час тут такое начнется! Недавно смерч из моря вышел в устье речки, так машины на берегу превратились в подводные лодки. Жертвы были.

– Да, со стихией лучше не связываться, – согласился отец. – Пойдемте, девочки, погуляем по поселку, познакомимся с местными достопримечательностями. Сегодня море что-то негостеприимное.

– А позагорать? – возмутилась мать. Но, видя, что папа с дочкой уже оделись, махнув рукой, направилась к раздевалке.

Вернувшись с прогулки, Снегиревы обнаружили на двери записку от молодоженов, – те решили отчалить досрочно и желали соседям счастливого отдыха. И в тот же вечер освободившуюся половину заняли новые соседи: та самая семейная пара с пацаненком. Его родители были примерно такого же возраста, что и родители Насти, – обоим уже за сорок. Они сообщили, что сами из Питера и что у них есть взрослый сын, постарше Насти. А завести еще одного решились, как сами выразились, «под занавес», когда вдруг страстно захотелось маленького. Ведь своего первенца они родили, будучи еще студентами. Трехмесячным крошкой отвезли к бабушке с дедушкой, и даже не видели, как сын встал на ножки, – были заняты сдачей очередной сессии.

Малыш у них получился прелестный: круглая головка на тонкой шейке, распахнутые глазищи, вздернутый любопытный носик – и неуемная страсть к исследованию окружающего мира. Слово «нельзя» было его личным врагом. А еще он был страстным игроком во что угодно – и в свободное от проказ время постоянно занимался поисками партнера. В первый же вечер он буквально убил Галчонка, предложив той поиграть. Дело в том, что мать чрезвычайно гордилась своей моложавостью, – она, действительно, выглядела намного моложе своих лет и тщательно за этим следила. Утром на трассе ее спросили «девушка, вам сколько яблок взвесить?». Днем на пляже ее окликнули «женщина, это не ваше полотенце?» А вечером этот маленький негодник, потянув ее за подол, бесцеремонно изрек «бабушка, пойдем поиграем». От таких ужасных слов Галчонок едва не зарыдала. Пришлось Насте срочно предложить Славику себя и целый час ломать голову над составлением верблюда из кубиков «лего».

На следующий день море расходилось еще сильнее. Огорченные Снегиревы просидели все утро на пляже, ни разу даже не окунувшись. Когда Галчонок сунулась было в воду, ей на весь пляж пообещали, что спасать ее в эти волны никто не полезет, а если сама выплывет, то еще и оштрафуют. И она повернула назад.

Сидели, загорали. Взрослые играли в «кинга», Настя глотала Акунина, а малыш под грибком что-то мастерил из песка. Любители этой карточной игры знают, что она требует длительного расписывания и сложных вычислений. Этим занималась мама Славика, у которой в пляжной сумке нашлись тетрадь с ручкой. Выигранные очки никак не сходились с проигранными, из-за чего партнеры постоянно спорили. Настя тоже увлеклась злоключениями Фандорина, поэтому они не сразу заметили, что под грибком пусто. Обнаружив отсутствие малыша, сначала не очень обеспокоились, – решили, что он где-нибудь поблизости заигрался с другими ребятишками. Но поиски на ближних и дальних участках пляжа с опросом отдыхающих, не видел ли кто мальчика в белой панамке и красных трусиках, не принесли положительного результата. Славик исчез.

Все запаниковали. Отец мальчика принялся бесцельно метаться по пляжу, громко выкрикивая имя сына, а у матери от ужаса пропал голос, – она только безмолвно разевала рот и тянула руки к морю. Настя первая сообразила позвать спасателей. Те сначала ни в какую не хотели лезть в чудовищные волны, обвиняя во всем родителей: мол, проиграли парня в карты, а теперь кто-то должен рисковать из-за них жизнью. Но когда отец мальчика, зарычав, пообещал их убить на месте, спасатели нехотя полезли в воду. К ним присоединились отец Славика, Олег Владимирович и Галчонок, а также несколько добровольцев из числа пляжников. Настя осталась с матерью Славика, продолжавшей безмолвно раскачиваться.

Искали, конечно, вблизи берега, – для поисков на глубине требовались водолазы, которых надо было вызывать из Сочи. Искали долго, но безрезультатно.

– Ну не надо паниковать, – уговаривал пожилой спасатель обезумевших от горя родителей Славика. – Сынок ваш скорее всего отошел далеко и заблудился. Сейчас поднимем на ноги милицию, опросим всех, – может, кто видел похожего ребенка. Найдется, я уверен.

Его слова не внесли успокоения в души людей. Все понимали, что, если Славик зашел в воду, и его захлестнула волна, то он уже утонул. Прошел час, другой. Пляж опустел. Родители Славика в отчаянии сидели на песке, не в силах даже встать. К ним подошел милиционер, о чем-то спросил и ушел.

Снегиревы сначала тоже метались вместе со всеми по пляжу, потом Галчонок вернулась к родителям мальчика на случай, если придется звать врача. А Настя с отцом долго ходили по ближайшим улицам, расспрашивая всех встречных о малыше.

Небо быстро темнело. По всему было видно, что приближается гроза. У Насти от страха сильно сдавило грудь, даже дышать стало трудно. Как же они теперь будут жить, родители Славика? – билась в голове только одна мысль. Каждый день вставать, ходить, что-то делать – как? Наверно, легче умереть.

Устав от бесцельной ходьбы, они повернули обратно. У обоих не выходила из головы мысль – как жить дальше? Самым простым было уехать, ведь толку от их помощи все равно мало: поисками мальчика теперь должны были заняться те, кому положено. Но как оставить родителей Славика? И какая радость от дальнейшей поездки? Уж лучше сразу домой. Все эти мысли вертелись в голове у Насти, когда она вдруг увидела чудо неземной красоты, выпорхнувшее из-за угла. На чуде было розовое платье, украшенное розовыми блестками. На голове чуда красовался огромный розовый бант, а на стройных маленьких ножках – розовые лаковые туфельки. На вид чуду было лет шесть, у него были ярко-голубые глаза, розовые губки и золотые локоны до плеч. И оно держало за руку маленького мальчика в белой панамке и красных трусиках.

– Славик! – закричала Настя, бросившись к малышу. Она схватила его в охапку, крепко прижала к себе и обессиленно опустилась на траву. – Папа, беги, скажи, что Славик нашелся, у меня ноги не идут. Мы потихоньку следом.

– Ты кто? – спросила она девочку, поднимаясь. – Где ты его нашла.

– Я Алиса, – важно ответила та. – Мне понравился ваш мальчик. Он красивый, поэтому я пригласила его в гости. Он ел инжир и виноград.

– Она взяла меня за руку, и я пошел за ней, как безвольный, – сообщил Славик. – А где мама?

– На пляже. Тебя милиция ищет. Ох, и влетит тебе сейчас! Разве можно так пугать маму и папу? Они думали, что ты утонул.

– Не влетит. Мама обрадуется, что я нашелся, вот увидишь. Вон она бежит.

– Сыночка! Славик! Маленький мой! – Мать Славика смеялась и плакала одновременно. – Нашелся! Настенька, спасибо, спасибо! По гроб жизни буду помнить!

– Видишь, я же говорил, что она радоваться будет, а не ругаться, – удовлетворенно сказал Славик. – Потому что она меня любит. А ругают, когда не любят.

– Эх, не мой ты сын! – Пожилой спасатель хмуро смотрел на мальчика. – Я бы тебе задницу так настрогал, надолго запомнил бы, как уходить без спросу.

– Очень хорошо, что не твой, – насупился Славик. – Маленьких бить нельзя. Папа говорит, что они от этого вырастают безынициативными.

– Ох, какие он слова знает! Надо же, и произносит без запинки. Видать, сильно умный. А если бы твоя мама умерла от страха? – Пожилая женщина погрозила ему пальцем. – Ты бы видел, как ей было плохо. А если бы у нее сердце не выдержало? Лежала бы сейчас мертвая на берегу.

Славик в упор посмотрел на нее, подумал и громко заревел.

– Ну, кажется, дошло, – одобрил его спасатель. – Больше не будешь так делать?

– Не-е-ет! – ревел Славик. – Если не будет ску-у-учно.

Все засмеялись и с облегчением разошлись. Снегиревы с соседями направились в свой кемпинг. Алиса пошла следом, – ей хотелось посмотреть, где живет ее новый знакомый.

– Ты сама-то не заблудишься? – обеспокоилась Галчонок. – А то опять будет переполох.

– Я же здесь живу. – Девочка гордо посмотрела на нее. – Я даже в горах не заблужусь. А можно мне приходить поиграть со Славиком? Я его полюбила.

– Приходи, только никуда больше не уводи. Обещаешь?

– Обещаю. Только к себе домой буду водить. А больше никуда. Он же еще не все у нас попробовал. Еще ежевику не попробовал. И кизил.

– Девочка, тебе же сказали, без мамы нельзя! – не выдержала Галчонок. – Шла бы ты к себе домой, пока он снова не потерялся.

– Ты плохая! – Славик сердито ткнул в нее пальцем. – А Алиса хорошая. Я тоже ее полюбил. И буду к ней ходить.

К Настиному удивлению его родители на этот диалог никак не реагировали. По дороге малыш перебрался на руки к отцу, а мама все гладила сыночка по спинке и время от времени счастливо целовала в разные места. Только сказала:

– Если бы ты утонул, я бы умерла тоже. Мне без тебя никак. После этих слов сынок снова заревел. Правда, ненадолго. Поплакав, он изрек:

– Если буду уходить, подумаю о тебе и вернусь.

– Я знаю, что надо делать, – вмешалась Настя. – Нужно купить вам сотовые телефоны. Славик знает цифры и быстро научится. Я могу ему показать, как им пользоваться.

– Да он его сразу потеряет, – засомневался отец мальчика. – Или кто отберет.

– Не потеряю, – уверенно заявил Славик, – и никому не дам. Я его привяжу на резиночку и спрячу в штанишки.

– А правда, давай купим! – взмолилась мать Славика, – один ему, один нам. Все будет спокойнее.

– Но у нас денег на обратную дорогу не останется.

– А давай займем у Вадьки. Он недавно какую-то операцию на фирме провернул, так ему шеф премию выписал, он сам хвастался.

– Кто это, Вадька? – неожиданно даже для себя спросила Настя. Сердце у нее почему-то замерло. Они ведь тоже из Питера. Хотя, что она себе вообразила, – мало ли в Петербурге Вадимов. И уж он никак не может быть тем Вадимом.

– Это наш старшой, – пояснила мать мальчика. – Он уж как два года в строительной фирме. Как институт закончил, так его сразу и взяли.

– Ладно, идем на переговорный, позвоним ему, – согласился отец. – Он сейчас наверняка на работе.

– А вы попробуйте по нашему сотовому, – расщедрилась Галчонок, – зачем вам куда-то тащиться, вот-вот гроза начнется. Звоните, вдруг получится.

– Ой, да нам неудобно. Это же, наверно, дорого.

– Пустяки, звоните.

К всеобщему восторгу, родители Славика сразу дозвонились до сына. Вкратце объяснив ситуацию, попросили выслать денег до востребования. Получив согласие, принялись горячо благодарить Снегиревых и настойчиво приглашать в гости, – они уже знали, что конечной целью тех был Питер.

– Непременно заезжайте к нам, – все повторяла мать Славика, – непременно! А Настенька, как приедет поступать в институт, может у нас остановиться, у нас квартира большая, места хватит. Наш дом в самом центре, возле Невского. Мы ей комнату выделим.

– Да ей еще два года учиться, – засмеялась Галчонок. – Еще, может, передумает от родителей уезжать за тридевять земель.

– Никогда не передумаю! – Дочь упрямо мотнула головой. – Питер и только Питер! После лицея только туда.

– Правильно! – поддержала ее мама Славика. – Мы тебя за нашего Вадьку выдадим, и будет у нас дочка. Всю жизнь я мечтала о дочке, а то в доме одни мужики.

– А может, ваш Вадька к тому времени уже женится. Что ж ему два года одному гулять?

– Не женится. Он как вашу красавицу увидит, так больше ни на кого смотреть не захочет, я его вкус знаю.

– А может, он мне не понравится? – засмеялась Настя. – И вообще, я замуж не хочу выходить.

– Сейчас не хочешь – потом захочешь. Зато станешь настоящей ленинградкой. Ой, петербуржкой. Или как? Вот «москвичкой», «ленинградкой» – легко сказать, а «петерб-рр…» и не произнесешь. Может, петроградкой?

– Жительницей Петербурга, – улыбнулась Настя. – Это моя самая большая мечта. Только… надо же влюбиться, чтобы замуж. А я по-моему уже не смогу.

– Что ж так? Такая молодая, а уже в любви разочаровалась? – Мать Славика удивленно посмотрела на нее. – Когда ж ты успела?

– Люди с тобой шутят, а ты сразу всерьез, – поспешно вставил отец. – Еще столько разного произойдет, пока лицей закончишь, чего загадывать. Как сложится, так сложится.

– Я хочу к Алисе, – заявил Славик, которому надоел этот неинтересный разговор. – Хочу красненьких ягодок. И кота.

– А кушать? Мы сейчас пойдем в столовую.

– Он у меня покушает, – заявила Алиса тоном, не допускающим возражений. – Мама соус вкусный сварила. И котлетки. Я и Настю приглашаю. А вас не приглашаю, потому что вас много.

– Как тебя родители одну отпускают, такую розовую? – удивленно спросила Галчонок. – А вдруг украдут?

– Меня не украдут. Мой папа самый главный шашлычник, его все знают. А бабушка деток принимает, она акушерка.

– А мама твоя кем работает?

– Мама работает папиной женой. И моей мамой. Она русская, а папа грузин. Поэтому я полукровка, так говорит дядя Вазген. Ну, идемте, а то я тоже кушать хочу.

И взяв за руки Настю и Славика, она потянула их за собой. К Настиному удивлению родители не стали возражать, – и с их молчаливого согласия они со Славиком отправились к Алисе в гости. Правда, оглянувшись, обнаружили, что взрослые следуют в отдалении, – видимо, все же решили проводить их до места.

Мама Алисы, милая светловолосая женщина, радушно приняла гостей и сразу пригласила их в садовую беседку, где уже был накрыт стол. И чего только не было на том столе! Столько вкусных вещей сразу Насте никогда не доводилось видеть. Котлетки, фаршированные помидорчики, маринованные огурчики, баклажаны, запеченные с сыром, грибочки. А на закуску целое блюдо спелого инжира, тающего во рту. Она остро пожалела родителей, вынужденных обедать в невкусной и дорогой столовой. Сидя в беседке под свисающими виноградными кистями рядом с прелестными ребятишками, Настя почувствовала себя почти счастливой.

Потом они пошли осматривать дом. Алиса показала им свою комнату с видом на море. Там стояла разноцветная детская мебель, на стенах висели картины, от которых трудно было оторвать взгляд. Вот красавица Мальвина прижимает к себе Буратино, а тот, вытянув руку с золотым ключиком, показывает, что сейчас не до нежностей, а надо срочно куда-то бежать. Вот царевна обняла за шею улыбчивого Серого волка, а тот, свесив язык, мчит ее к прекрасному замку, сияющему в просвете между деревьями. А вот крылатые кони уносят сани со Снежной королевой и Каем в небо, а Герда из окошка тянет к ним руки, умоляя вернуться. На широком подоконнике стояла клетка с большим белым попугаем. При виде незнакомцев попугай, приподняв хохолок, потешно завопил «Что происходит? Что происходит?» И принялся шумно хлопать крыльями. Но маленькая хозяйка накрыла клетку большим клетчатым платком, и птица успокоилась.

Вдруг Алиса задернула тяжелые портьеры на окнах, и комната погрузилась в полную темноту. Потом включила яркую люстру и сразу выключила. И на глазах изумленной Насти потолок превратился в купол звездного неба. Иллюзия была полной: звездочки покрупнее казались близкими, помельче – отдаленными, они тихо мерцали, а между ними мелькали маленькие разноцветные кометы с яркими хвостами.

В общем, это была не комната, а Страна чудес.

– Я под звездочками сплю, – важно сказала Алиса, раздвигая шторы. – Смотрю-смотрю на них, и не скучно засыпать. Мы со Славиком будем строить дом – мне папа подарил такой конструктор со стенами и крышей. И с мебелью. А ты, если хочешь, посмотри на полке. Там много разных книжек и журналов.

Настя полистала журналы, потом спустилась в сад и долго ходила по дорожкам, любуясь красотой, созданной человеческими руками на крохотном клочке земли. Как сильно надо любить жизнь, думала она, и какой обладать фантазией, чтобы придумать все эти цветочные композиции, водопады, фонтанчики с лягушками и гномами. Как хорошо Алисе здесь расти, какой счастливой она выглядит. Конечно, вся эта роскошь стоит огромных денег, и не у всех папы главные шашлычники. Но пусть хоть кому-то будет хорошо, может, рядом с ними и другим станет теплее, как нам сегодня.

Они пробыли в гостях дотемна. Зашедшие за ними родители узрели идиллическую картину: Славик с Алисой, обнявшись, блаженствовали в гамаке, а Настя на скамеечке читала им сказку. Мальчик никак не желал уходить, все просился остаться у Алисы, бурно его поддерживавшей, – ему тоже хотелось поспать под звездным потолком. Но родители на это раз не пошли у него на поводу. Сказали, что соскучились и что завтра он с Алисой наиграется досыта. И сын без скандала подчинился.

На следующий день ветер не утих, и море раскачалось еще сильнее. Славик весь день провел у Алисы, а Настя с родителями все же отправились на пляж – Галчонок надеялась, что, может, хоть ненадолго наступит затишье и можно будет поплавать. Но ее надеждам не суждено было сбыться. Огромные волны с грохотом ударялись о берег, налетая до середины пляжа, – редкие отдыхающие загорали на значительном удалении от воды. В полдень скучавшая под грибком Настя стала свидетельницей грозного природного явления: зарождения смерча. Из низкой тучи вырос опрокинутый черный конус и стал быстро удлиняться, а ему навстречу из воды поднялся конус поменьше – вскоре они соединились, образовав извивающийся столб. Он стал быстро приближаться к берегу. Особо впечатлительные пляжники с визгом кинулись прочь.

– Без паники! – объявили из динамика. – Смерч не выйдет из воды, это может случиться только в устье реки. Отдыхайте спокойно, но в воду никому не заходить.

Из туч опустились еще два смерча поменьше, и вся тройка стала перемещаться в сторону Туапсе. Кажется, там есть речка, подумала Настя, не дай Бог сейчас оказаться рядом с ней. Вот страху натерпишься.

И ей впервые захотелось уехать.

– Настя, у тебя сотовый опять верещит! – крикнула мать. – Это Наталья.

– Настюха, привет! – услышала Настя радостный голос подруги. – А я в Сочи. Ой, как здорово, что я тебе дозвонилась! Как ты?

– Да ничего, – отозвалась Настя, – море вот только. Ни искупаться, ни поплавать. Сейчас целых три смерча наблюдаем.

– Мы тоже их видим. Как я по тебе соскучилась! Здесь такая тоска! Мамахен меня ни на шаг не отпускает. Куда пошла да зачем пошла? Скорее бы уж это море закончилось. Спасибо, что хоть мобильник купили, хоть тебя услышала. Счастливый Никита, он там дома один, – что хочет, то и делает. Представляешь, уже студент. И Вадим поступил.

– Наташа, ты мне не звонила? А то кто-то мне звонил, когда мы к морю ехали. Какой-то незнакомый номер.

– Это, наверно, Вадим. Он у меня твой номер спрашивал. Наверняка он. Ему отец мобильник привез.

– А чего он не отозвался?

– Наверно, не решился. Ты же с ним так себя повела. Позвони ему, он так будет рад.

– Нет, не буду.

– Ну что тебе, трудно? Ему сейчас так хреново. Отец уехал, а мать – ему кажется, что у нее крыша поехала. Заговаривается. Одна радость, что поступил.

– Наташа, ну что я ему скажу? Что сочувствую, уже говорила. А что еще? О чем говорить, не знаю.

– Ну, как хочешь. Вы долго пробудете на море?

– Если погода не утихомирится, то, может, завтра-послезавтра уедем. Что тут делать?

– А мне, представляешь, еще две недели здесь торчать. Такая тоска! Уж лучше бы дома осталась. Но мать меня разве оставит. И братец, гад, тоже заявил, что ни за что со мной не останется. Ну, я ему припомню! Как я к тебе хочу, ты не представляешь! Да разве маман отпустит.

– А ты попросись. Мои возражать не будут.

– Так вы же до Сочи ехать не собираетесь. А сама она меня ни за что к вам не повезет и одну не пустит. Нет, об этом можно и не мечтать. Ну, пока, я тебе потом еще позвоню.

И она отключилась. А Настя еще долго держала мобильник в руке, улыбаясь, сама не зная, чему.

– Что она тебе наговорила? – поинтересовалась Галчонок. – Как там Никита – поступил?

– Поступил. И Вадим тоже. Пап, может, мы съездим в Сочи, заберем ее. А то она там от скуки помирает.

– Нет, дочка, в Сочи я не поеду. Там такие серпантины. Не рискну. Да и денег у нас в обрез.

– Если завтра ветер не угомонится, уезжаем, – заявила мать. – Мне это надоело. Поехали на север.

На том и порешили. А ночью разразилась давно назревавшая гроза. Да такая, какой Насте еще не доводилось видеть и слышать. Среди ночи ее разбудил чудовищный раскат грома, затем ослепительно полыхнула молния. Было слышно, как заплакал в соседней комнате Славик. Молнии непрерывно озаряли комнату, и раскаты следовали один за другим несколько часов подряд. Потом упал сплошной стеной ливень и шумел до самого утра. А утром разом все кончилось: ветер стих, дождь прекратился, облака ушли за горы и во всю засияло солнце, миллиардами своих собратьев отражаясь в каплях воды на листьях и траве. И море утихло.

И тогда Галчонок, что называется, дорвалась. Опасаясь, что эта благодать ненадолго, она весь день не вылезала из воды. Даже отказалась от кафе, заявив, что ей достаточно хачапури и фруктов, которые носили по пляжу загорелые до черноты продавцы. В итоге ее кожа стала красной, как помидор, и даже слегка облезла.

А ночью у нее поднялась температура, и вся спина покрылась волдырями. Несчастная Галчонок лежала на животе и плакала от боли и обиды. Как же: из трех дней она только один раз накупалась вдоволь, – и вот, пожалуйста, сгорела. Она так стонала, что отец собрался вызвать «Скорую». Но Галчонок резко воспротивилась этому, самокритично заявив, что не дело из-за всяких идиоток гонять людей среди ночи. И тут Настя вспомнила про мазь, подаренную Вадимом, – она ее предусмотрительно захватила на всякий случай. И вот этот случай настал. Она помазала не очень сопротивлявшейся матери самый воспаленный участок спины, и боль утихла.

– Не болит! – изумилась Галчонок. – Мажь всю.

Через полчаса жар спал, а еще через час все крепко спали. Утром Галчонок встала, как ни в чем не бывало, и объявила, что снова отправляется на море. Но отец, молча, сняв с веревки купальники, кинул их в чемодан и заявил, что с него моря достаточно. У них осталось на все про все меньше двух недель, – а ведь надо еще доехать до Питера и вернуться к началу занятий, да при этом посетить всех родственников. А от тех тоже сразу не уедешь, надо побыть в гостях хоть пару дней, иначе обиды не оберешься. Поэтому завтракаем, укладываемся и в путь.

– Ну, хоть на полчасика! – одновременно взмолились мама с дочкой. – Клянемся не загорать, только окунемся!

– Знаю я ваши полчасика! Галина как уплывет, ее по всему морю не сыщешь. Собирайтесь! – И сердитый отец отправился за машиной.

– Настя, хватай купальники и тикаем! – скомандовала мать.

– А завтракать? Я есть хочу.

– На море перекусим.

– А ты представляешь, как он разозлится?

– Ну, разозлится, ну и что? Позлится и перестанет. Зато еще хоть окунемся. Иначе я буду страдать всю дорогу.

– А твоя спина?

– Плевать! Уже почти прошла. Бежим, а то он, кажется, уже едет.

Они, крадучись, выбрались из домика, и, прячась за деревьями, удрали. На пляже мгновенно переоделись, и, бросив одежду рядом с родителями Славика, ринулись в море.

Вдоволь наплававшись и нанырявшись, мама с дочкой повернули к берегу, стараясь не думать о том, что их ждет. По их подсчетам, они провели в воде те самые полчасика, что и обещали папочке. Уже выходя на берег, услышали оглушительный детский рев – на весь пляж. Ревел Славик. Ревел так безутешно и самозабвенно, что просто невозможно было пройти мимо и оставить его в таком великом горе. Оказалось, что отправляясь с Алисой ловить крабиков, он закопал свою новую машинку в песок, чтобы ее никто не утянул. И забыл, где. И вот теперь требовал перерыть весь пляж, но непременно ее найти. Никакие обещания купить ему две таких же положительного результата не дали – ему была нужна только та, любимая.

В поиски пропавшего сокровища включился весь пляж. Даже отец, полный негодования на своих дам, не смог удержаться и тоже принялся копать песок извлеченной из багажника лопатой. Правда, при этом приговаривал, что этот дурдом ему до смерти надоел и лучше бы он взял путевку в Домбай. Искали долго, но безуспешно.

Эти поиски временно отвлекли грозу от наших купальщиц, – правда, ненадолго. Когда оравшего Славика родители спешно унесли с пляжа, так и не попрощавшись как следует с соседями, отец грозно заявил, что дает им на все сборы десять минут. В противном случае, уезжает сам, а они пусть добираются домой на поезде. Испугавшись такой угрозы, дамы спешно покидали свои манатки в чемодан – и семейство, наконец, тронулось в обратный путь.

Глава 17. Поездка в Москву

– Как поедем? – осторожно спросила Настя. – Может, по какому-нибудь другому маршруту? Так интереснее. А домой будем заезжать?

– Обязательно, – отозвался отец, сосредоточенно глядя на дорогу. – Денег мало осталось, боюсь, не хватит. Придется занять. Как думаешь, Галина, твои дадут?

– Дадут, – Мать не засомневалась ни на секунду в щедрости своих родителей. – Они сами предлагали. И Настасье на подарок ко дню рождения, и нам на дорогу. Зря я отказалась, думала, своих хватит.

– Едем старым маршрутом, – решил отец. – Он нам уже знаком, а времени в обрез. Да и бензин дико дорогой, – не разгуляешься.

Обратная дорога показалась на удивление короткой. Доехали быстро и без приключений. Обрадованные дедушка с бабушкой надавали им в дорогу всяких вкусных вещей и все горевали, что не смогут отпраздновать шестнадцатилетие любимой внучки, наступавшее через неделю, – когда наши путешественники планировали быть уже в Муроме у родственников отца. Заехав домой, убедились, что там все в порядке, и с легким сердцем пустились в дальнейший путь.

Теперь отец был предельно внимателен, да и Настя, натренировавшись, следила за знаками. И все-таки они опять чуть не влипли – сразу за Новочеркасском. Когда проскочили мимо этого небольшого городка, перед путешественниками открылась обманчиво ровная до самого горизонта пустая трасса, – и они весело понеслись по ней со скоростью сто километров в час. Догнали неспешно кативший «Москвич», и только отец собрался перестраиваться для обгона, как словно из-под земли вынырнула черная «Волга» – вихрем просвистев мимо.

– Господи, откуда она взялась? – Перепуганный отец лихорадочно вывернул руль, возвращаясь на свою полосу. И тут же начался крутой спуск в глубокую ложбину, – а ведь наверху ничто не предвещало ее появления.

– Настя, ты видела знак? – Руки отца, вцепившиеся в руль, побелели от напряжения.

– Нет, пап, – призналась дочь. – Наверно, прозевала.

– Я тоже не заметил. Неужели его не было?

– Был какой-то знак, но я не вглядывалась, – вмешалась мать. – Мы слишком быстро проскочили. Езжай помедленнее, ты видишь, какая трасса. Не дорога, а стиральная доска: вверх-вниз, вверх-вниз. У меня до сих пор все поджилки трясутся.

Отец внял ее словам и существенно сбросил скорость. Теперь они ехали, не превышая восьмидесяти. Трасса, действительно, преподносила сюрприз за сюрпризом. Встречные машины то и дело выскакивали из-под земли, – вершины холмов в перспективе совершенно сливались, создавая полное впечатление ровной трассы. Далеко не все водители встречных легковушек были дисциплинированными – некоторые шли на обгон почти у вершины холма, внезапно появляясь на чужой полосе, из-за чего отцу дважды пришлось резко уходить на обочину.

– Ну, козел! – не выдержав, выругался он, когда очередной лихач выскочил у него прямо перед носом. – Каким же надо быть кретином, чтобы так ездить. Смерти не боится, что ли? И как только таким права дают?

– Да кто там их дает! – Галчонок сидела, как на иголках. – Говорят, нынче права можно купить только так. Были бы денежки. Олег, умоляю, езжай помедленнее. Ты видишь, что на трассе творится – как на центральной улице в час пик. Того и гляди вляпаемся.

Дорога, действительно, теперь была забита машинами. Наши путешественники нудно тянулись за целой колонной легковушек, возглавлял которую неторопливый комбайн, загородивший своим широким плугом почти половину дороги. Его водитель невозмутимо сидел в своей высокой кабине, совершенно не реагируя на километровый хвост у него за спиной.

– Ему же тоже надо ехать, – Настя тихонько погладила кипевшего папу по рукаву. – Ну что ты так нервничаешь? Все не могут быть классными водителями. Тебе бы радоваться, что некоторые ездят хуже тебя. Разве хорошо, если б ты ездил хуже всех?

– Ты бы помолчала, – сквозь зубы процедил отец, – не зуди под ухом. Лучше за знаками следи.

И он резко крутанул руль, уходя от пошедшего на обгон «Москвича», своим боком едва не снесшего их левую дверцу. Они выскочили на обочину и – их «Жигуленок» резко качнуло вправо. Высокие стебли травы, обманчиво возвышавшиеся над обочиной, оказывается, росли на склоне кювета. Правое переднее колесо машины едва не повисло в воздухе.

– Все на левый борт, – резко скомандовал отец. – И не шевелиться. Иначе кувыркнемся.

Галчонок прижалась к левой двери, а Настя – к папочке, и они замерли. Машина снова встала горизонтально. Но было ясно, что это равновесие неустойчиво, – стоит шевельнуться, и они пойдут кувыркаться под откос.

Проносившиеся мимо машины сочувственно гудели, но никто не пытался им помочь. Когда отец осторожно открыл со своей стороны дверцу и попытался выглянуть, машина угрожающе качнулась. Мама с дочкой дружно завизжали.

Помощь пришла неожиданно, когда они почти отчаялись. Внезапно возле них остановилась свадебная «Волга», украшенная шарами и лентами с нарядным пупсом на капоте. Из нее выскочили жених с невестой и их друзья. Они споро прицепили тросом «Жигуленка» к своей машине и оттащили незадачливых путешественников подальше от опасного места. А потом быстро попрыгали в свою машину и укатили, даже не оглянувшись на прощание.

– Спасены и на этот раз, – констатировал отец. – Слава богу, свет не без добрых людей. Интересно, как долго нам будет везти.

– Везет тем, кто умеет везти, – мрачно отозвалась мать. – Следи за дорогой. Эта колымага, кажется, сворачивает. Сейчас все понесутся, как угорелые.

Действительно, комбайн, свернув вправо, съехал на грунтовую дорогу, тянувшуюся к лесополосе. Легковушки обрадованно понеслись по освободившемуся шоссе, и дорога стала свободнее. Отец немного прибавил скорость, но дисциплинированно не превышал разрешенные девяносто. Его дамы скучающе разглядывали однообразный пейзаж: в основном пахотные поля, расчерченные тянувшимися к горизонту лесополосами. Время от времени мимо них со свистом проносились иномарки, их пассажиры насмешливо поглядывали на неторопливо плетущуюся по пустому шоссе «копейку». Но наученный горьким опытом отец на это уже не реагировал.

– Тише едешь, дальше будешь, – мудро изрек он, проводив взглядом очередной «Мерседес», битком набитый людьми. – Не спеши, а то успеешь.

И оказался страшно прав.

Примерно через полчаса далеко впереди что-то блеснуло, – и сразу над дорогой поднялся густой столб черного дыма. Жуткое зрелище, вскоре открывшееся глазам, надолго врезалось им в память.

Прямо посреди шоссе пылал знакомый «Мерседес». В пламени, ярко освещавшем его салон, корчились темные силуэты. Нестерпимый жар охватил наших путешественников, едва они попытались приблизиться на десяток метров. Отец инстинктивно нажал на тормоз.

– Олег, ты куда? – завопила Галчонок, видя, что тот намеривается открыть дверцу. – Мы сейчас загоримся! Сдавай назад!

– Там же люди, люди! – кричал отец, пытаясь освободиться от вцепившейся в его пиджак жены. – Может, они еще живы!

– Папочка, горячо! – взмолилась Настя. – Мы сейчас сами вспыхнем! Не надо!

Отец, наконец, опомнился. Действительно, корпус их «Жигулей» угрожающе нагрелся.

– Открывайте двери и выходите! – велел он. – И отбегайте подальше. Я попробую сдать назад. – И, стараясь не смотреть на костер, взялся за ручник.

Из остановившихся автомобилей выскочили люди и тоже с ужасом глядели на происходящее. Было ясно, что никакой огнетушитель не в состоянии справиться с таким пламенем. Причина трагедии возвышалась прямо над горевшей легковушкой – встречный трактор, непонятно как оказавшийся на чужой полосе. Его кабина была пуста: виновник происшествия, молодой парень, сидел на обочине, обхватив голову руками, и тихо скулил.

Наконец, вдали показалась машина ГАИ с мигалкой. Объехав по широкой дуге горящий «Мерседес», милиционеры проверили у всех документы, переписали номера свидетелей, забрали с собой тракториста и уехали, сообщив, что пришлют пожарных. В полном молчании все расселись по машинам и разъехались, стараясь не смотреть в сторону догоравшей иномарки.

Остальную часть пути Снегиревы почти не разговаривали. Потрясение было столь велико, что любые слова казались кощунственными. В салоне еще долго ощущался запах гари, и в горле першило. Давно прошло время обеда, но о еде никто и не вспоминал.

К Воронежу подъехали затемно. Увидели знак кемпинга, свернули с трассы и, недолго проехав по лесной дороге, с облегчением направились к деревянным домикам, обещавшим желанный отдых. Ужинать никто не захотел – попили чаю и улеглись. И долго лежали молча, мысленно переживая увиденное.

«Какая ужасная смерть, какие муки испытали эти люди!» – думала Настя, с содроганием вспоминая корчившиеся в пламени силуэты. Она помнила, как совсем недавно коснулась пальцем днища раскаленного утюга, – хотела проверить, достаточно ли он нагрелся. А поплевать на палец поленилась. И как руку пронзила нестерпимая боль. Потом ей вспомнилась та боль – от ножа, заставившая ее провалиться в небытие. Правда, испытывала она ее недолго, но какая это была мука!

Хорошо, если они сразу потеряли сознание, как я тогда, думала она, сострадая. А если все, всю боль – в полной мере? Вот ужас!

И она даже застонала.

– Что с тобой? – встрепенулись оба родителя. – Где болит?

– Да нет, ничего, – отозвалась Настя. – Просто представила себе тех несчастных. Как им было больно. Даже у самой заболело.

– А ты не представляй! – раздраженно прикрикнула мать. – Не принимай на себя чужую боль, пока сама не свихнулась. В мире каждую секунду происходят трагедии, так что, за всех переживать? Никаких нервов не хватит.

– Может, дальше не поедем? – помолчав, спросила Настя. – Как теперь радоваться жизни – после такого? Всю дорогу буду об этом думать, мысли ведь не прогонишь.

– А ты не думай. – Теперь из темноты послышался голос отца. – Чужая беда – конечно, беда, но все-таки она чужая – не надо погружаться в нее целиком. Раз не можешь помочь. У тебя в жизни тоже будут беды, вот тогда и страдай в полной мере. Мы едем дальше. Завтра нас ждут новые приключения, они заслонят старые. Жизнь – зебра полосатая, было плохое, будет и хорошее, его и жди.

Глава 18. Московские впечатления

– В Москву не заезжаем, – напомнил отец, когда они на следующий день приблизились к столице. – Ставим машину на стоянку за Кольцевой – и на метро.

– С вещами по Москве? – негодующе воскликнула Галчонок. – Может, по Кольцевой потихоньку доберемся до Рублевского шоссе? А там до Лариски рукой подать.

Лариска Волкова была закадычной подружкой матери – они вместе учились с первого класса в школе и окончили один и тот же институт. Потом Лариска выскочила замуж за москвича, стала Семеновой и переехала в столицу, но подруги постоянно перезванивались и почти каждый год ездили друг к другу в гости. Лариска была прехорошенькой синеглазой шатенкой, смуглой и румяной. Мимо нее ни один мужчина не мог пройти равнодушно. Галчонок вначале даже ревновала к ней своего благоверного, пока не убедилась, что Олег на Ларискино кокетничанье никак не реагирует. Но это было еще до Ларискиного замужества. На пятом курсе Лариске удалось влюбить в себя до потери сознания капитана милиции, с которым она познакомилась на отдыхе в Сочи. Капитан там же предложил ей руку и сердце и сразу после выпускного бала увез в столицу, где проживал в двухкомнатной квартире вместе со старенькой мамой. Мама вскоре тихо умерла, зато родилась дочь Катька – копия Лариски и такая же вертихвостка. Чуть ли не с первого класса ей постоянно звонили мальчики, которыми она вертела, как хотела. Лариска частенько жаловалась Галчонку на дочь и все спрашивала совета как ее воспитывать, чтобы она росла такой же серьезной, как Настя.

– Драть! – убежденно восклицал Ларискин муж, слушая эти разговоры. – Драть каждое утро вместо гимнастики, пока не поумнеет. А ты ей только задницу лижешь да во всем потакаешь. Девке всего тринадцать, а одевается – позор один! Пузо голое, юбка по самое не могу. Всю зиму без шапки ходит – это в московские-то морозы! Сопли текут, кашляет, как чахоточная, но фасон важнее.

– Дери! – легко соглашалась Лариска. – Дери, я посмотрю, как это у тебя получится. А то только указывать можешь. Вон Галина свою никогда пальцем не трогала, а какую умницу вырастила.

– Ты не Галина, да и я не Олег, – вздыхал муж. – Они же педагоги. А мы с тобой кто? Ты же в школу идти не захотела, в гостинице приткнулась. А я только жуликов ловлю.

Несмотря на подобные перепалки, Ларискина семья была дружной и гостеприимной. Ларискиному мужу очень нравился Олег своей рассудительностью, обширными знаниями обо всем на свете и покладистым характером. А сама Лариска в мужа Галчонка была тайно влюблена – еще со студенческих лет. Правда, влюблена платонически, поскольку женатые мужики становились для нее среднего рода. Как-то Олег признался Галчонку, что Лариска единственная из ее подруг, которая не стремилась с ним переспать. Остальные вскоре после знакомства принимались делать недвусмысленные намеки – иные весьма настойчиво. – Мне сначала даже было обидно, – смеялся Олег, – все твои на меня сходу западали, а она одна нет.

Ларискино семейство всегда радовалось приезду Снегиревых, освобождало им комнату, а Катька перебиралась спать на диван в просторную кухню. В этот раз Галчонок заранее позвонила Семеновым, что собирается всем семейством в гости. Только не сказала, что они едут на машине, хотела сделать подруге сюрприз. И вот теперь из-за трусости супруга им придется тащиться через всю Москву с чемоданами в руках.

Но вот и Кольцевая. Покрутившись по автомобильной развязке, они остановились возле заправки на Варшавском шоссе. Папочка вступил в переговоры с заправщиком – разбитным парнем с плутовато-приветливой физиономией, а Галчонок принялась звонить по сотовому москвичам. И сразу попала на Анатолия – Ларискиного мужа.

– Чего Олег выдумывает! – загудел в трубку теперь уже полковник Семенов. – Стойте на месте, никуда не дергайтесь, я сам за вами приеду. Таскаться с узлами по метро – только ему могло такое взбрести в голову. Поставим вашу машину в гараж, а я свою оставлю на работе – у меня теперь служебная.

Через полчаса Анатолий за рулем «Жигуленка» бойко гнал по московским улицам в Рублево, где неподалеку от метро «Молодежная» находилась его «свечка». После шумных объятий и поцелуев оба семейства очутились за длинным кухонным столом, и проголодавшиеся Снегиревы жадно набросились на Ларискину солянку. По окончании трапезы Анатолий повел Олега в гараж обсудить наболевшие водительские проблемы. Поскольку оба изрядно приняли на грудь, было решено сегодня никуда больше не выезжать. Галчонок с Лариской уединились на кухне, где за мытьем посуды принялись обсуждать события последних месяцев, а Катька, выпросив у отца деньжат «на мороженое», предложила Насте прогуляться по городу. Настя не стала возражать, и они направились к метро.

– Давай прошвырнемся по Арбату, там так прикольно. Музыканты разные и торгаши всякие прибамбасы толкают, – предложила Катька. – Кстати, у тебя бабло есть?

– Ты о деньгах? – неуверенно уточнила Настя. – Есть немного.

– Сколько?

– Пятьдесят рублей, – доложила Настя, порывшись в сумочке.

– Тю! Разве ж это деньги? С ними там делать нечего.

– А зачем больше? На метро хватит, да и на мороженое, думаю, тоже.

– Не, не хватит. Только на метро. У нас приличное мороженое за такие бабки не купишь.

– Ну и не надо. Я его не очень-то люблю, – покривила душой Настя. – Мы же недолго. Пройдемся туда и обратно – и назад.

– Стоит ради этого в такую даль забираться. Я думала, в кафешке посидим, потреплемся. Ладно, у меня немного есть, – Катька посчитала деньги в кошельке. – Сотен пять. На двоих по-скромному хватит.

– Пятьсот рублей? – поразилась Настя. – Ничего себе! У нас на эти деньги можно обожраться. И часто тебе столько перепадает?

– А я с меньшей суммой из дому не выхожу. В Москве без этого делать нечего.

– Тебе что – родители каждый день столько дают? Богато живете.

– Ну почему каждый день? Я ведь не ежедневно на Арбат мотаюсь. И трачу не все сразу. Но без бабок из дому не выхожу. Папик снабжает.

– И что, дает без вопросов. И не ругается?

– Наоборот! Как увидит, что я на гулянку намылилась, обязательно спросит «Деньги есть? Сотовый взяла?»

– Здорово! – Настя даже позавидовала Катьке. – Сколько же он зарабатывает?

– Прилично. Да еще при всяких проверках ему отстегивают. Но пятьсот – разве это деньги? У ребят из компашки, где я тусуюсь, и побольше водится.

– Отстегивают – это как? Взятки дают?

– Ну чего ты прицепилась? Взятки, не взятки, откуда мне знать. Знаю только, что мне он никогда не отказывает. Сколько попрошу, столько и дает. Правда, я много не прошу. Зачем? Мне и так предки все покупают. А у вас в семье что – не так?

– Не, у нас не так, – призналась Настя. – Иногда родители даже до зарплаты не дотягивают, занимают у соседей.

– Так много тратят? А на что?

– Да какое там тратят! Только на самое необходимое. Не знаю, почему так получается. Наверно, зарплата у них маленькая. Правда, мама с учениками подрабатывает. Но их мало, особенно в последнее время. Конкурс в пед не очень.

– Но ведь отец у тебя кафедрой заведует. Чего он не подрабатывает? На приемных мог бы озолотиться. У моей подружки, Таньки Рубцовой, помнишь, ко мне приходила, толстая такая, мать в институте преподает. Каждый год сидит на вступительных. Так у нее тех болванчиков завались. И с каждого – по тыще долларов. Представляешь, сколько за сезон огребает.

– Мой отец – да ты что! Если в институте пронюхают, сразу попрут. Он ведь на виду. Он и маме постоянно твердит, чтобы бросила репетировать: мол, наедет налоговая, без штанов останемся.

– Да, вам не позавидуешь. Ну ладно, давай на выход. Сейчас наша остановка.

На Арбате, как всегда, было многолюдно. Группы экскурсантов, приезжий люд и просто зеваки толпились у многочисленных лотков с разными поделками, глазели на картины и слушали самодеятельных музыкантов.

– Купим по порции мороженого? – предложила Катька. – Что-то я приустала.

– Да мне неудобно за твой счет, – попыталась возразить Настя. – Здесь, наверно, все дорого.

– Ладно, я угощаю. А на метро ты меня провезешь, вот и будем квиты, – великодушно заявила Катерина. – Вон свободный столик, занимаем.

Когда официант поставил перед ними вазочки с мороженым, Настя открыла рот от изумления. Такой вкусноты ей еще не приходилось пробовать. Два огромных кремовых шара были украшены фруктами, взбитыми сливками, посыпаны шоколадной крошкой и еще чем-то очень соблазнительным. Хотелось немедленно вонзить в это великолепие ложечку и, зацепив кусочек побольше, отправить в рот – что она незамедлительно и сделала. Настя и не заметила, как вазочка опустела, опомнилась, только когда стала соскребать вкусные остатки со дна.

– Уже съела? – искренне удивилась она. – А было так много.

– Может, еще? – расщедрилась Катька. – У меня осталась сотня – на полпорции хватит.

– Ого, порция – двести рублей! – испугалась Настя. – Не надо, ты что! Идем отсюда, пока все не истратили, а то пешком придется назад тащиться.

– Да не боись, в случае чего отец за мной приедет, не пропадем. Давай, купим тебе чего-нибудь на память рублей за сто, какую-нибудь безделушку. Смотри, какая собачка хорошенькая.

– Нет, нет, нет! Поехали домой. – И схватив Катьку за руку, Настя потащила ее к метро.

– Ну, поделись, с кем ходишь, – спросила Катька, когда они, сидя в полупустом вагоне, возвращались обратно.

– Ни с кем. Нет у меня никого. – Настя насупилась. – На что они сдались!

– Как это – на что? Нет, ты, правда, какая-то – с прибабахом. Сама, вроде, симпотная, но рожа вечно постная, как на похоронах. Может, поэтому на тебя никто не западает. А у меня сейчас такой парень – супер! Хорошенький-прехорошенький. Десятый оканчивает. И в ансамбле нашем играет. Я с ним уже неделю хожу. Целуется – м-м-м! Наверно, я с ним первым состыкуюсь.

– Катя, ты соображаешь, что говоришь? Тебе сколько лет?

– Почти четырнадцать. А что тут такого? У нас полкласса уже трахались. Ты хоть знаешь, что означает настоящий поцелуй?

– Что?

– Это звонок на верхний этаж, чтоб открывали нижний, вот что. Он мне сразу предложил, но я пока не решила. Как думаешь, стоит?

– Ты что?! – заорала Настя на весь вагон. – С ума сошла? Ни в коем случае! Зачем тебе это надо?

– Ну как – зачем. Интересно же. И вообще, я не соглашусь, другую найдет. А ты что: еще целка? В твои годы?

– Катя, как ты можешь! Это же мерзость что ты несешь! Тебе самой не противно? Неужели ты не понимаешь, что он тебя просто не уважает. Раз предлагает такое, когда вы едва знакомы. Да если бы мне кто такое предложил, сразу бы дала по морде. Слышали бы твои родители.

– При чем здесь родители? Я же с тобой делюсь, – надулась Катька. – Не думала я, что ты такая, – ничего сказать нельзя. Одно слово – провинция.

Она отвернулась и демонстративно уставилась в окно. Настя тоже отодвинулась и стала смотреть в другую сторону. Молча доехали они до своей станции, так же молча дошагали до дому и разошлись по разным комнатам.

– Ну как тебе нынешняя Москва? – встретил Настю отец. – Что-то ты невеселая вернулась.

– Просто устала. И если честно: не понравилась. В метро бомжи, на Арбате толкотня, на улицах мусор. А цены – на миллионеров что ли рассчитаны?

– Так ведь московские зарплаты не чета нашим, – вмешалась Галчонок. – Вся страна на них вкалывает да еще и Лужков бюджетникам доплачивает, чего же не жить? У них учителя вдвое больше наших получают. И врачи.

– А давайте завтра уедем, – неожиданно предложила Настя. – Чего тут делать? В магазинах то же, что и у нас, только дороже. В музеях везде уже были. Лучше в Муроме подольше побудем, в лес походим. Или в Питере.

– Вот дожились! – изумилась мать. – В Москве нам уже нечего делать. Ты вспомни, как каждое лето в столицу рвалась. С весны канючила «хочу в Москву, хочу в Москву, когда в Москву поедем?»

– Так это когда было? Я тогда еще маленькая была, все было интересно. А сейчас: ну Кремль, ну Третьяковка – так ведь везде уже были.

– А действительно, раньше мы в Москву в основном за дефицитом мотались, – задумчиво согласился отец, – помнишь, как меня на конференцию послали и я тебя с собой потащил. В магазинах у нас было шаром покати, а здесь продукты имелись, да и барахло тоже.

– Помню, как же, – невесело отозвалась мать. – Помню, перед отъездом заскочила в «Арбатский», там кофе давали. Очередь длиннющую выстояла, и прямо передо мной он закончился. Стала умолять продавщицу хоть баночку продать, ведь наверняка у нее под прилавком припрятано, а я сейчас уезжаю. Так она губы поджала и цедит «и очень хорошо, скатертью дорога». Как я ее тогда возненавидела со всей Москвой в придачу.

– А где я была? – встряла Настя.

– А тебя еще на свете не было.

– Да, тогда все из Москвы тащили, особенно продукты. Даже загадка была – угадайте, кто такой: синий с красной полосой, весь пропахший колбасой. И отгадка: ростовский поезд «Тихий Дон».

– Неужели в магазинах продуктов не было? – Дочь недоверчиво уставилась на родителей. – А что вы ели?

– Что удавалось достать. Мама твоя с одной девицей занималась пару лет, а ее мать «Кооператором» заведовала, вот мы тогда пожили более-менее. И сосиски она нам доставала, и масло.

– А помнишь, как я чуть сознание не потеряла в очереди за окороком? В ГУМе на Красной площади. Ты пошел занять очередь в кассу, а я стою в толпе, духота – и вдруг у меня перед глазами все как поплывет! Ну, думаю, сейчас упаду людям под ноги. Еле выбралась. Прислонилась к колонне, а вокруг все кружится, кружится.

– Да, тебя потом в очередь еле впустили. Зато какой окорок был, помнишь? Со слезой. А аромат! Теперь такого не продают – не ветчина, а какая-то резина. Там, наверно, не мясо, а почти одна соя.

– А помнишь, как мы чуть на поезд не опоздали? Из-за нашей проректорши. – засмеялась Галчонок. – Она накупила в Москве продуктов: тридцать оклунков и все их пересчитывала да пересчитывала. Уже надо в вагон садиться, а она расставила свои котомки с авоськами вдоль вагона, и все никак не сосчитает. И тут как накатил на нас смех! Представляешь картину: доктор наук, проректор вуза, ученый с мировым именем – и прет из Москвы макароны, колбасу, сыр, конфеты, только тортов «Птичье молоко» шесть коробок. Два дня за ними стояла – вместо того чтобы сидеть на заседаниях. Мы как начали хохотать, никак не могли остановиться. Поезд отходит, а мы все ржем. Еле успели покидать все в тамбур, на ходу запрыгивали. Да, времена были.

– А сейчас что – хорошо? – тяжело вздохнул отец. – Все есть, зато денег нет. Не знаешь, что лучше: когда деньги есть, а купить нечего, или когда всего полно, а денег нет.

– Лучше последнее, – убежденно отозвалась Настя. – Деньги можно заработать, в конце концов. А вот когда купить нечего, тогда никакие деньги не помогут.

– Нет, тогда тоже все можно было достать, правда, втридорога. Только из-под полы. У кого деньги были, тоже не бедствовали. Ну, так что мы решили: завтра уезжаем?

– Давайте денек еще побудем, – не согласилась Галчонок. – А то хозяева обидятся. Побродим по центру, посмотрим, что там новенького понастроили, на Манеж заглянем.

– Только ничего не покупать. Денег в обрез.

Но, когда они на следующий день сообщили хозяевам, что собираются отчаливать, те возмущенно заявили, что раз гостям столица не нужна, то все едут к ним на дачу. Должен же хозяин новой дачей похвастаться. И оба семейства после завтрака погрузились в машины.

Катерина не захотела ехать с ними: она еще дулась на Настю, да и планы у нее были другие. Поэтому они с Настей как следует и не попрощались. Сказали друг другу «пока» и на том расстались.

Да, это была дача! Было на что посмотреть. Перед двухэтажным теремом с колоннами красовался причудливо изогнутый бассейн. За деревьями виднелось бревенчатое строение, в котором угадывалась сауна, обшитая изнутри золотистой древесиной какой-то немыслимо ценной породы. В тереме имелся обширный холл с камином, на второй этаж вела витая лестница, там была даже гостевая комната. И небезызвестные удобства на обоих этажах. Неплохо живет столичная милиция.

Продемонстрировав гостям все апартаменты, хозяин угостил их своими яблоками и смородиной размером с вишню. Затем разжег камин и пригласил всех располагаться поудобнее, чтобы чувствовать себя, как дома. Но, поскольку дома у гостей и близко ничего подобного не имелось, они вели себя скованно и больше помалкивали. Объяснив себе их неразговорчивость понятным потрясением от увиденного, Анатолий поинтересовался произведенным впечатлением.

– Камин зачем разжег? – насмешливо спросил Олег. – Вроде не холодно.

– А похвастаться! И удовольствие получить. Сам никак к нему не привыкну, все насмотреться не могу. Живой огонь – до сих пор не верится, что осилил все это. Зато теперь, как только Катька замуж выскочит, мы с Ларисой здесь обоснуемся, а квартиру дочке оставим, пусть сама хозяйничает. Вот такие планы.

– Это ж какую уйму деньжищ отвалил? Миллиона два, не меньше. Наследство получил или как?

– Все кредиты, кредиты, – вздохнул Анатолий, – десять лет теперь расплачиваться. Правда, кредит льготный: по блату один банк предоставил. Директор мой клиент.

– Это как? Крышуешь его, что ли?

– Да бандюки его доставали, а я отвадил. Так он мне и с материалами помог, и с деньгами. И строителей своих прислал.

– Выходит, крышуешь. А сам бандюков не боишься? У тебя же семья.

– Кто, я? Бандюков? Да я ж их поименно знаю. Не, у меня с ними консенсус. А продавцы сами бабки предлагают, знают же, какие у нас оклады.

– А если кто в прокуратуру заявит? Не боишься?

– Могут, конечно. Такая у нас ментов нынче жизнь: возьмешь – тюрьма, не возьмешь – расстрел. Крутись, как хочешь.

– А почему вы бандитов не переловите, если знаете поименно? – поинтересовалась Настя. – Они же людей грабят. Во всех газетах пишут. Продавцов ларьков и на рынках.

– Это сложный вопрос, Настенька. Так сразу и не ответишь. Ловим, конечно, помаленьку, но в основном всякую шушеру. А серьезные люди и покровителей имеют серьезных. Кроме того, продавцам зачастую все равно, кому отстегивать: бандюкам или родной милиции. Иногда бандюкам даже безопаснее.

– Почему? Что, милиция еще больше грабит?

– Настя, прекрати! – сердито оборвал ее отец. – Думай, что говоришь. Ладно, оставим эту тему. Давайте лучше по грибы, не против? Лес рядышком.

– Лес-то недалеко, да только грибников в нем больше, чем грибов. Спозаранку шастают. Потому, кроме поганок да мухоморов, в нашем лесу сейчас ничего не найти. За грибами надо подальше ехать, во Владимирскую область. Вот там наберете.

– Так мы же туда и направляемся – к родне в Муром. К «заповедным и дремучим страшным муромским лесам». Вот уж где я душу отведу – и на рыбалке, и на «грибалке», – мечтательно вздохнул Олег. – Вы не обижайтесь, но после шашлыков мы отчалим, чтобы к вечеру быть там. А то у нас в планах еще Питер, а времени уже в обрез.

Поев потрясающих Анатольиных шашлыков из молодой баранины, наши путешественники расцеловались с хлебосольными хозяевами, погрузились в машину и взяли курс на восток.

Глава 19. Муромский лес

Дорога теперь пролегала через лес, горячо любимый Настей и ее отцом. Только Галчонок была к лесу равнодушна и даже побаивалась его. А в грибах не разбиралась совсем. Зато Настя была настоящей «грибницей». Разбираться в грибах научила ее тетя Нина – жена отцовского брата, проживавшая с семьей в славном городе Муроме. В прежние приезды они с Настей пропадали в лесу с утра до вечера. Там ели, там и отдыхали, постелив одеяла прямо на мох. Настя вечно что-нибудь забывала на полянках: то зонтик, то кружку, то книжку. И поиски, как правило, ни к чему не приводили, лес все себе забирал.

– Значит, вернешься еще, примета такая, – смеялась тетка.

Сидя на заднем сиденьи, Настя мучительно размышляла об услышанном на даче. Выходит, дядя Толя тоже обирает продавцов. И вообще, живет нечестно. Конечно, иначе откуда у него такое богатство: и иномарка, и дача? И у Катьки деньги не переводятся. Неужели все, кто живет более-менее прилично, нарушают закон: берут взятки, обманывают? Наконец, не выдержав, она поделилась своими мыслями с родителями. Они долго молчали, потом отец изрек:

– Думаю, дочка, в нашей стране настоящее богатство честным путем приобрели единицы. А большинство толстосумов просто обманули и ограбили государство – тем или иным способом. Причем грабили с попустительства тех, кто стоял в то время у руля. Все началось с этой непонятной приватизации. Раздали людям ваучеры, наобещали с три короба, а вышел пшик. Но кое-кому, кто сумел воспользоваться всякими лазейками в законе, удалось хапнуть. Мы живем в очень сложное время первоначального накопления капитала. Но надеюсь, что в дальнейшем все уладится. Нашему поколению, конечно, придется смириться с этой жизнью. Но вы должно жить лучше, честнее, а уж ваши дети и внуки, уверен, выведут страну из кризиса.

– Свежо предание, да верится с трудом, – скептически отозвалась Галчонок. – Пока ученый получает меньше неуча, ничего хорошего страну не ждет. На вашей же кафедре мне Анисимова жаловалась, что она, кандидат наук, старший преподаватель, получает чистыми четыре с половиной тысячи. Это при полной ставке. А уборщица в соседнем офисе – пять. Так ее сынок смеется, мол, бросай, мать, эту работу, ступай в уборщицы. А взять нас с папой. Мы, работники вуза, папа доцент, живем беднее Белоконевых. Кто Наташина мама? Старшая медсестра в больнице. И у отца твоей подруги среднее образование, он в торговле работает. Но у них деньги всегда водятся, уж я-то знаю. Не раз занимать приходилось. Квалифицированный специалист должен зарабатывать больше неквалифицированного, как во всем мире, иначе страна превратится в банановую республику, никто учиться не захочет. Зачем? Чтобы потом работать за гроши? Уж лучше торговать. И мозги не напрягаешь, и живешь красиво.

– Мам, но неужели вы не можете ничего изменить? Почему бы вам не поднимать эти вопросы? В прессе, например. Обсуждать со студентами. Искать какие-то пути, а не надеяться на нас. Мы же ваши дети. Если вы не боретесь с безобразиями, то почему думаете, что мы станем? А может, мы еще хуже вас будем?

– Но, дочка, что лично мы можем сделать? Мы с папой? Только жить самим честно и быть честными со студентами. Да и то не всегда получается. Вот я, например, занимаюсь репетиторством, значит, уже нарушаю закон.

– Как? Разве это запрещено?

– Нет, конечно, но я вначале должна зарегистрироваться в налоговой инспекции и платить налоги с каждого ученика. И занимаюсь я в нашем университете, а за аренду помещения не плачу. Чтобы все было законно, нужно собрать кучу справок, и все равно ничего хорошего не выйдет. Кончится тем, что меня просто уволят, да и папе не поздоровится.

– А ты зарегистрируйся в налоговой и занимайся дома. Разве нельзя?

– Скоро так и придется, – мрачно отозвался отец, – ректор предупредил, чтобы прекратили эту практику. Узнает, что кто-то занимается репетиторством на работе, выгонит, да еще и накажет заведующего кафедрой.

– Я чувствовала, что к тому идет, – вздохнула Галчонок. – Да я бы зарегистрировалась в налоговой, но боюсь. Начнут ходить домой с проверками, станут вымогать. Не напрямую, конечно, но где гарантия, что кое-кто из них не связан с криминалом? Наверняка связан. Нет уж, лучше буду заниматься потихоньку и не высовываться.

– Так, может, лучше оставить это дело? Как-нибудь проживем на две ваши зарплаты.

– Не проживем. Уже пробовали. На еду и за квартиру хватит, а на одежду и прочее – уже нет. А если, не дай бог, кто заболеет, тогда вообще труба. На одних лекарствах разоришься. А врачи? Им же тоже надо платить.

– А разве у нас медицина не бесплатная? Есть же какие-то полисы. Разве по ним не обязаны лечить бесплатно?

– Знаешь, дочка, даром лечиться – лечиться даром. Залечат. Нет уж, когда речь идет о здоровье, денег жалеть нельзя. Так что, куда ни кинь – везде клин. Ты уж извини, что мы с мамой тебе такую горькую правду раскрыли. Но ты уже большая, должна кое-что понимать в этой жизни.

– Да, невесело. – Настя погрустнела и крепко задумалась. Она и представить себе не могла, что им так непросто в материальном плане, всегда считала, что денег у родителей если не много, то, по крайней мере, на жизнь хватает. А выходит, не очень-то и хватает. Может, не надо было им пускаться в такую дорогую поездку? Может, лучше было откладывать деньги на черный день – вдруг кто заболеет или еще что-то стрясется.

Но, когда она поделилась этим сомнением с родителями, отец запротестовал:

– Нет, мы же так мечтали об этой поездке. Когда еще удастся? Ничего, как-нибудь справимся. Вернемся, начнем понемногу откладывать. И потом – почему кто-то должен заболеть? Зачем предполагать худшее? Надо беречь здоровье и быть осмотрительными, тогда ничего не случится. Ты лучше глянь в окно, какие березки пошли – просто сказка. Давайте выйдем, прогуляемся?

Они свернули с трассы на просеку и скоро оказались в густом березовом лесу. Вышли из машины и замерли от восторга. Стройные стволы высоких берез в отдалении сливались в сплошной белый туман, сколько глаз ни всматривался, невозможно было заметить между ними промежуток. Никакой чужеродный ствол не разрезал эту молочную белизну, и казалось, ей нет ни конца, ни края.

– Грибами пахнет! – Настя потянула носом. – Ой, папочка, как хорошо! – И словно маленькая девочка принялась бегать между стволами, радостно подпрыгивая и повизгивая от восторга.

– Наверно, подберезовики здесь водятся. – Отец, посветлев лицом, смотрел на развеселившуюся дочку. – Может, насобираем на жаренку? Заодно и перекусим, полдень уже.

– А когда до места доберемся? – обеспокоилась Галчонок. – Собирались ведь засветло приехать. И твои муромчане будут волноваться, небось, нас к ужину ждут.

– Да мы недолго, часик всего. Ты готовь еду, а мы рядышком поищем, может, и правда, чего наберем. Пошли, котенок. – И папа с дочкой устремились в глубь леса.

Сейчас найду свой первый гриб, мечтала Настя. Какой он будет? Наверно, сыроежка, они чаще всего встречаются. А может, что получше? И она внимательно всматривалась в невысокую травку, окружающую мощные стволы берез. Вон что-то малиновое проглядывает под кустиком. Так и есть, розовая сыроежка. Да какая крупная, сахарная, без единой червоточинки. Жаль, нет корзинки: в кульке она может рассыпаться, ведь сыроежки такие хрупкие. Ну, ничего, мы ее все равно поджарим. А вон как будто картофелина у самого ствола. Ой, да это же гриб! Подберезовик, да какой хорошенький! Ножка стройная, белая в черных штришках, а шляпка куполом, тугая, коричневая, так бы ее и съела. Наберем, наберем на сковородку. А вот еще и еще – целая семейка подберезовиков, а рядом несколько сыроежек. Ого, кулек уже почти полон.

– Пап, я уже много насобирала, – подала она голос. – А у тебя как?

– Немного есть. Погоди-ка, а это что под елкой? Ого, котенок, вот так находка! Три белых, один другого краше. А вот их сыночек, не гриб, а игрушка. Иди, полюбуйся.

– Ой, пап, не срезай. Я сама хочу.

По его голосу Настя выбралась на небольшую полянку, где обнаружила своего папу, сидевшего на корточках под елкой. Присев рядом, она раздвинула еловые лапы и увидела тройку боровиков, выстроившихся по росту, как на параде, а неподалеку еще один поменьше. Дрожащими руками она поочередно открутила их от грибницы, как учила ее тетя Нина.

– Ты бери грибок нежно за ножку, – говаривала она племяннице, – и аккуратненько откручивай, откручивай его, тогда вся грибница в земле останется и не будет загнивать.

Правда, Настин отец никак не хотел следовать советам невестки и упрямо срезал грибы ножом.

Обследовав полянку, Настя к полному восторгу обнаружила еще один белый и с пяток сросшихся ножками янтарно-желтых лисичек. Ее кулек изрядно потяжелел.

– Давай пока остановимся да покушаем – мама, наверно, уже все приготовила. А потом еще с полчасика побегаем.

– Ой, мне отрываться не хочется. Хочется собирать и собирать. Ну ладно, пойдем, а она рассердится и заставит сразу ехать.

Они поели, потом отец решительно заявил:

– Или я уборюкаюсь на полчасика, или засну за рулем, – выбирайте, что вам больше нравится. Не могу, спать хочу. Видно кровь прилила к желудку.

– Когда ж мы доедем? – всплеснула руками мать. – Ночью?

– Да я вас за час домчу, – Отец растянулся на подстилке. – Там меньше сотни километров осталось.

– Ага, будешь гнать, пока вляпаешься.

Но отец уже не слышал ее: по блаженно застывшему лицу было видно, что он отключился. Обреченно вздохнув, Галчонок прикорнула рядом.

– Мам, можно я поброжу поблизости, может, еще чего насобираю?

– Только недалеко, а то еще заблудишься, ищи тебя потом.

И Галчонок закрыла глаза. А Настя отправилась на дальнейшие поиски, твердо решив найти еще хотя бы один белый. Но удача отвернулась от нее. Сколько девочка ни вглядывалась в траву и подножья деревьев, ничего не попадалось. Иногда казалось: вот он, гриб, но, наклонившись, она обнаруживала высохший лист, замаскировавшийся под шляпку боровика. Нашла всего две сыроежки, да и те трухлявые.

Незаметно она добрела до края березовой рощицы, плавно перешедшей в густой ельник. Здесь ей повезло больше: попалась россыпь лисичек, пяток сыроежек и две волнушки. Увлекшись поиском, Настя незаметно углубилась в лес, где росли высоченные ели, было темновато, а земля покрыта плотным ковром сгнивших иголок, сквозь которые никакой гриб пробиться не мог. Она повернула обратно, но как ни пыталась выбраться в знакомый березняк, это никак не удавалось: кругом росли одни елки, перемежавшиеся с невысокими соснами. Временами между ними показывался просвет, но, выбравшись на поляну, Настя обнаруживала совсем незнакомое место. Наконец, она поняла, что заблудилась.

Сначала она не очень испугалась, – принялась аукать, в надежде, что ее услышат. Но кругом стояла тишина, нарушаемая только посвистом птиц. Внезапно резко потемнело, и стало довольно прохладно. Настя принялась кричать изо всех сил, периодически останавливаясь и прислушиваясь, но безуспешно. Тогда она по-настоящему запаниковала.

А вдруг мама с папой пойдут меня искать и тоже заблудятся, с ужасом подумала она. Что я наделала! Бросят машину, а потом ее не найдут. Вот ужас! И ей отчаянно захотелось кинуться бегом, куда глаза глядят, только бы поскорее выбраться из этого мрачного леса. Но благоразумие взяло верх: она села на пенек и стала внимательно слушать тишину. И услышала: далеко-далеко призывно загудел автомобиль. Она встала и медленно пошла на его зов, временами останавливаясь, чтобы не сбиться с пути. А он все гудел и гудел, делаясь отчетливее, и вот, наконец, лес посветлел, пошли знакомые березы, звук стал совсем громким, березы расступились, открыв знакомую полянку с вопящей машиной и папой, давящим изо всех сил на сигнал.

– Напугалась? – Галчонок сердито посмотрела на взлохмаченную дочь, в волосах которой застряли сосновые иголки. – Будешь знать, как уходить одной в незнакомый лес. А если бы на тебя кабан напал? Их здесь немало водится. И собаки дикие, мы слышали лай с той стороны.

– Ладно, не пугай ее, она и так натерпелась страху. – Отец повынимал из волос дочки иголки и сочувственно погладил ее по голове. – Она больше не будет. Садитесь, поехали.

Они выбрались на трассу и покатили в направлении Владимира. Дорога была неширокая, но хорошая – ровный асфальт и веселые картинки за окном: то елки, то сосны, то смешанный лес, так и манящий под свои зеленые кроны. Но они больше не останавливались и, проскочив мимо областного центра, понеслись к желанному Мурому. Не прошло и двух часов, как добрались до места.

Глава 20. В Муроме

Муромские Снегиревы проживали в самом центре города. На втором этаже в двухкомнатной квартире панельной «хрущевки» обитал брат Настиного отца Юрий Владимирович с супругой, а прямо над ними в такой же квартире – их дочь Светлана с мужем и сыном, второклассником Мишкой. Старшая дочь Юрия Наталья жила в Петербурге – именно у нее и собирались остановиться наши путешественники по приезде в северную столицу.

Все семейство муромчан с нетерпением поджидало гостей, высматривая их с балкона. Когда долгожданный «Жигуленок» подкатил к подъезду, они дружно заорали, замахали руками и понеслись по лестнице навстречу прибывшим издалека родственникам. Снова начались объятия и поцелуи, затем перетаскивание наверх вещей и подарков. Главным и самым желанным гостинцем были десять килограммов баклажан, купленных Галчонком по дешевке на южной трассе. «Синенькие» были любимым лакомством муромчан еще с тех далеких времен, когда молодые южные Снегиревы впервые посетили Муром, привезя лиловые овощи, и Галчонок научила Нину делать из них «сотэ». Всю долгую зиму по большим праздникам муромчане наслаждались дивным кушаньем, накладывая его по ложечке на блюдечки, – и с тех пор «синенькие» стали для них самым желанным угощением. Зная это, Галчонок не поскупилась: баклажаны заняли почти весь багажник, вытеснив остальные вещи в салон машины.

– Мойте руки, и за обед. – Нина со Светланой принялись проворно расставлять тарелки. – Мы грибов нажарили, Юра с утра на рынок сбегал. Нынче грибы дешевы: год на них урожайный. – И хозяйка поставила на стол огромную сковороду, доверху наполненную жареной картошкой с грибами, посыпанными мелко порезанным зеленым луком. По комнате поплыл густой аромат грибного жаркого, от которого у проголодавшихся путешественников дружно заурчали животы.

– Ой, а мы тоже набрали грибов по дороге. – Настя высыпала на кухонный стол собранное в лесу богатство. – Давайте сейчас переберем и тоже пожарим?

– Не надо, оставь их на ужин, а то все остынет. Еще сосиски есть, а на десерт мы хворосту нажарили. Будем чай пить с медом.

К полному восторгу хозяев Галчонок открыла трехлитровую банку «синеньких» и вывалила содержимое в большую миску. Братцы хлопнули за встречу по стакану водочки, а женщины – по рюмке сладкого домашнего вина, и все дружно заработали ложками.

После трапезы мужчины направились на Оку, – там покачивалась на волнах новенькая лодка, купленная Юрием к приезду дорогих гостей. Должен же он был продемонстрировать любимому брату приобретение перед предстоящей рыбалкой. А Нина принялась показывать Галчонку с Настей свой «зимний садик»: два десятка разнокалиберных кактусов самых невероятных форм и размеров, украшавших все подоконники в обеих комнатах. Здесь были огромные алоэ с длинными темно-зелеными листьями и устрашающих размеров колючками и шары, покрытые серебристым пушком, некоторые кактусы напоминали бутоны роз, только цвет у них был светло-зеленым, а лепестки толстыми и мясистыми. Тетя с гордостью продемонстрировала ей грамоту, полученную на выставке диковинных растений, и газету, где отмечалось это событие.

Налюбовавшись колючими красавцами, они направились на кухню чистить грибы, привезенные гостями. Настя любила это занятие. Ей нравилось перебирать собранные грибы, обирать с них иголки и кусочки мха, срезать почерневшие места, вдыхая ни с чем не сравнимый грибной аромат, – и вспоминать лесные уголки, снова переживая радость находки. Вечером все с аппетитом уплели большую кастрюлю макарон с поджаренными на сливочном масле грибами.

За ужином состоялось бурное обсуждение планов на завтрашний день. Мнения разделились: половина спорщиков желала отправиться по грибы, а другая во главе с Юрием настаивала на рыбалке. Галчонок придерживалась нейтралитета: ей что рыбалка, что «грибалка» были одинаково до лампочки. Этим сомнительным удовольствиям она предпочитала чтение или прогулки по магазинам.

В конце концов, большинство с перевесом в Мишкин голос приняло сторону «грибалки». Вздохнув, Юрий смирился, только потребовал, чтобы послезавтрашний день был целиком посвящен Оке.

– Встаем рано, – распорядилась Нина, – поздняя пташка только глазки продирает, а ранняя носик уже очищает. Нужно часов в семь быть в лесу, а то после восьми местные грибники все подчистят.

Утром, еще затемно, все были на ногах. Наскоро перекусили бутербродами, попили чаю и погрузились в машину. Галчонок сонно пробормотала, что лучше займется готовкой, а пока еще поспит с часок, – и ее решили оставить в покое.

– Едем за Оку, – распорядился Юрий, – мы недавно открыли такое место – закачаешься. На электричке с сотрудниками ездили, а потом еще с полчаса пешком. Красота неописуемая. Чистый сосновый бор, а на земле серебристый мох. А воздух! Можно ложками есть. Грибов тогда набрали несколько корзин.

– А какие там грибы? – поинтересовалась Настя.

– Разные. В самом лесу в основном моховики, но и белые попадались. А в подлеске маслят видимо-невидимо.

Он открыл атлас и принялся объяснять дорогу. Путь оказался неблизким: около часа езды. Зато лес там был действительно сказочный: чистый, прозрачный, корабельные сосны до неба и пружинящий мох под ногами.

– Какой запах! – Выскочив из машины, Настя азартно втянула носом воздух, настоянный на сосновых опилках. – Век бы отсюда не уходила. Вот бы где жить.

– Тогда тебе надо в лесничие, – засмеялся Юрий, – приезжай, у нас есть такой техникум.

– Нет, я уже решила: буду учительницей. Хочу преподавать точные науки. А поступать поеду в Питер.

– Значит, жить будешь у Натальи. Квартира у нее теперь большая, комнату тебе выделит. Ее соседи свалили за бугор, а две их комнаты ей достались.

– Вот повезло! Как же ей это удалось? – изумился Настин отец.

– Удалось. Она же бухгалтер в ЖЭКе. Теперь у них на двоих с сыном четыре комнаты. Своего Петра она поперла: совсем спился. И выписать сумела.

– Где ж он теперь?

– Вроде подался на Колыму, на заработки. Давно от него нет вестей. Ну что, потопали?

– Я буду возле машины, далеко забираться не хочу, – заявила Настя, из памяти которой еще не выветрился страх, испытанный накануне. – Какая разница, где искать? И за машиной буду присматривать. А вы почаще аукайтесь, чтобы не так страшно было.

– Тогда я тебе ключи от машины оставлю, а ты чуть что гуди. – Отец протянул ей связку. – И если нас долго не будет, подавай периодически сигнал, чтобы мы далеко не разбредались. Как тут: звери встречаются?

– Да не слышно вроде. Но кабаны есть – это точно. Может, и волки водятся, только они летом людей не трогают. А вот дикие собаки, что с волками спариваются, – эти опасны. Но я что-то не слышал, чтоб они в наших лесах безобразничали, они где-то севернее. Лисы есть, зайцы и прочая мелочовка. Так что особенно бояться нечего. Но раз опасаетесь, давайте аукаться и далеко не разбредаться.

Разобрав корзины, взрослые углубились в лес. Мишка сначала потоптался возле Насти, но потом, передумав, побежал за дедом. А Настя побрела вдоль просеки, время от времени оглядываясь на машину.

Грибы стали попадаться сразу. Сосны-великаны стояли, как на параде, и пространство между ними хорошо просматривалось. Зоркая Настя издали замечала проглядывающие из-под белесого лишайника аппетитные головки маслят, россыпи лисичек под небольшой елочкой, яркие сыроежки. Вот валуй, который она сначала приняла за боровик, а вот еще сыроежка. А что там за деревьями желтеется? Похоже на одуванчики. Ого, целая поляна одуванчиков. Постой: откуда в августе одуванчики?

Приблизившись, Настя вгляделась в небольшую полянку между расступившимися соснами – и обомлела. Увиденная картина навсегда врезалась ей в память. Потом, в особенно грустные минуты жизни, она вспоминала ту полянку, и на душе становилось светлее.

Вся поляна была густо усеяна крупными моховиками – «желтенькими», как их здесь называли. Они стояли, плотно прижавшись друг к другу, налезая друг на друга крепенькими шляпками. Их было так много, что лишь местами проглядывала затянутая серебристым лишайником земля. Грибы были все, как один, без червоточин, примерно одного роста и размера. Лишь в редких промежутках между ними виднелись круглые головки подрастающей моховиковой малышни.

Открыв рот, Настя изумленно разглядывала этот грибной Клондайк. Наконец она опомнилась. Набрав в легкие побольше воздуху, девочка изо всех сил закричала: – Сюда-а-а! Ко мне-е-е! Скоре-е-е!

– Бе-е-гу-у! Держи-ись! – донесся недалекий голос отца. Вскоре послышался треск и быстрый топот. Перепуганный отец влетел на полянку.

– Ты чего орешь? Я думал, на тебя медведь напал.

– Папа, смотри! – показала Настя на полянку. – Чудо! Отец перевел взгляд, – и у него глаза полезли на лоб.

– Сюда-а-а! Нина-а, Юра-а! Скоре-е-й! – еще громче закричал он. Открыл дверцу машины и изо всех сил стал давить на сигнал. По лесу разнесся длинный автомобильный вопль.

– … и-и-им! – издалека донеслись голоса брата и его жены. Они с внуком примчались через несколько минут и потрясенно застыли, глядя на невиданное лесное богатство. Первым опомнился Мишка. Взвизгнув, он принялся высоко подпрыгивать, восторженно выкрикивая «Грибы! Грибы! Грибы!» И запыхавшись, повалился на мох.

– Я слыхала о таких грибных полянах, – призналась Нина, – родня из деревни рассказывала. Но не думала, что доведется увидеть. Сколько же их здесь? Наверно, все не соберем сегодня.

– Соберем, нас же много, – счастливо проговорила Настя. – Лишь бы в багажник поместились.

– Вряд ли. – Отец покачал головой. – Ну, ничего, багажник заполним и корзины, их можно на колени поставить. А что не поместится, потом дособираем.

– Погодите, давайте сфотографируемся. – Настя достала подаренную москвичами ко дню рождения «мыльницу». – Представляете картину: мы в окружении целой поляны грибов. Расскажешь, – не поверят. А у нас будет доказательство, что не выдумали.

Так они и поступили. Сфотографировались и приступили к сбору грибов. Сначала собирали в корзины, потом ссыпали в кучу. Собирали час, собирали два, а конца не было видно. Когда все выдохлись, освободилось чуть больше половины поляны. – Эх, косы нет, – сокрушалась Нина, – тут только косой косить.

– Может, хватит? – У Насти уже разламывалась поясница. – Давайте потом еще приедем. Ведь их еще почистить надо.

– Ладно. Заполняем багажник и смотрим, что осталось. – Отец вытащил из багажника запасное колесо и расстелил на дне клеенку. – Запаску пристроим между сиденьями, придется потесниться.

Когда заполнили багажник и все корзины, на поляне еще оставалась приличная куча моховиков. Наполнили полиэтиленовые кульки и захваченную Ниной авоську. Куча уменьшилась, но далеко не иссякла, да и на поляне осталась еще масса несобранных грибов. Было безумно жалко бросать все это богатство, но машина заполнилась под завязку.

– Потом еще приедем, – утешил всех отец, – никуда они не денутся. Поехали.

Чтобы обработать такое множество грибов, пришлось звать на помощь живших неподалеку двоюродных сестер Нины бабу Алю и бабу Валю. Старшая Алевтина, увидев рассыпанное по полу богатство, всплеснула руками и тут же заявила, что нужно немедленно отобрать самые крупные моховики, чтобы сегодня же их продать. Она же вызвалась быть продавщицей.

Наполнив отборными грибами корзины, отец отвез бабу Алю на базарную площадь, где началась бойкая торговля, – Юрий с Ниной еле успевали подносить быстро опорожнявшуюся тару. Настя с интересом наблюдала, как горожане расхватывают дары леса, – за небольшую кучку моховиков баба Аля, не стесняясь, просила полсотни, и горожане охотно ее отстегивали.

Все привезенные на продажу грибы разошлись за каких-то пару часов. Вырученных денег оказалось так много, что путешественникам хватило на бензин до самого дома. Треть выручки справедливо взяла себе Алевтина, да и Юрий с Ниной не остались внакладе.

Часть оставшихся грибов Нина высушила на аппарате, смастеренном ее хозяйственным мужем, а остальные замариновала. Тридцать трехлитровых баллонов и целый мешок сушеных грибов хозяйка вручила путешественникам в день отъезда, – их аппетитным ароматом Снегиревы наслаждались до самого дома.

А завтра у Насти наступал день рождения: ей исполнялось 16 лет. По этому поводу было решено устроить званый ужин, поэтому обе мамы от рыбалки отказались: им предстояло готовить праздничный стол. Мишка тоже не соблазнился речкой: отправился к другу гонять голубей, поэтому двум заядлым рыбакам составила компанию только Настя. И не пожалела.

Река Ока была поуже Настиного родного Дона – но до чего же красивы были ее берега. Березовые рощи сменялись чистыми полянками, окаймленными начавшими краснеть рябинками, затем наплывал сосновый бор, потом ельник, потом снова березняк. Плыли долго. Наконец подплыли к нависшему над темной водой дереву, за которым река делала крутой поворот, и здесь остановились.

– Неделю назад я тут таких лещей наловил! – Юрий достал удочки. – По два килограмма каждый. Икряных!

– И где ж они? – поинтересовался отец. – Неужто всех пожарили? А засолить?

– И пожарили, и засолили. Но в основном продал. Соседи, как увидели: продай да продай! Пришлось уступить. Да и деньги нужны были. Может, сегодня снова повезет, тогда и вам с собой дадим.

– Так они ж не успеют просолиться. Мы послезавтра отчалим. Дорога неблизкая, да еще и Питер впереди. А до начала учебного года всего ничего.

– А мы их посоленными упакуем. По приезде повесите на балконе, они и подсохнут.

– Вы сначала поймайте, – засмеялась Настя, – а потом решайте, жарить или солить.

– Поймаем, – заверил ее Юрий. – Такого не бывало, чтобы я пустым вернулся. Ты, племяшка, на что ловить будешь: на червя иль на распаренный горох?

– Только не на червя! – Настя с содроганием наблюдала, как толстый червяк уворачивается от нацелившегося на него жала крючка, зажатого в уверенных пальцах дяди. – Ой, дядя Юра, не надо, ему же больно!

– Тогда плывем домой. – Юрий сердито бросил червяка в воду. – Рыбалка отменяется, раз мы такие жалостливые. Серьезную рыбу у нас только на червя поймаешь.

– Нет, нет! – Настя поймала укоризненный взгляд отца. – Делайте, как надо, я не буду смотреть.

Дядя вручил ей удочку с насаженным на крючок горохом и закинул свою, где течение было быстрее:

– Ну, ловись рыбка большая-пребольшая, мелюзга нам не нужна.

– А сомы здесь водятся? – Настя с интересом всматривалась в темную воду. – Тут, наверно, глубоко.

– И сомы водятся, и налимы. А там, за поворотом на стремнинке и стерлядь ловится. Глубина здесь приличная.

– А можно я попробую сома поймать?

– Что ж, попробуй. Вон под ту корягу закидывай. Давай я тебе крючок побольше прицеплю и сам червей насажу.

– Нет, я хочу попробовать на кусочек полиэтилена. От кулька. Я читала в газете, что сомы полиэтилен любят. Вроде бы, у них в брюхе куски полиэтилена находят. Один дядька прямо с борта теплохода поймал.

– Ишь ты! Не, я о таком не слыхал. Ну, давай, экспериментируй, – может, что и получится. Дай-ка я тебе грузило потяжелее прикреплю, да глубину увеличу. Ну, с богом!

Братья устроились удить с носа, а Настя примостилась на корме. Нацепив на крючок кусок полиэтилена, она подвела его поближе к коряге, где вода была совсем черной, и стала ждать.

Ожидание затянулось надолго. Юрий с отцом то и дело вытаскивали из воды разнообразную рыбешку: в основном карпов да подлещиков, – а Настин поплавок застыл намертво.

– Настенька, давай я тебе насадку поменяю, брось ты свой полиэтилен, – убеждал ее дядя. – Ничего ты не поймаешь, только время зря потеряешь.

– А я никуда не спешу. – Настя упрямо не сводила глаз со своего поплавка. – Буду ждать. А вдруг клюнет.

– Ты хоть пошевели удочкой, – посоветовал отец. – Поводи ею, может там, на дне кто и обратит внимание на твой полиэтилен.

Настя стала медленно перемещать удилище к коряге – и вдруг почувствовала, что леска напряглась. Она потянула удочку вверх, но та не поддалась.

– Ну вот, послушалась тебя. Наверно, зацепилась за корягу. Что теперь делать?

– Не страшно, сейчас освободим. – Юрий передал удочку брату и принялся водить Настиным удилищем взад-вперед. Леска как будто поддалась, но потом вновь так резко напряглась, что он едва не выпустил удилище из рук.

– Это Он, – севшим от волнения голосом прошептал Юрий, с трудом удерживая сильно изогнувшееся удилище. – Он, хозяин!

– Кто? – тоже шепотом воскликнули Настя с отцом.

– Сом! Или налим. Эх, леску бы потолще – как бы эту не порвал. Ты, Олег, бери сачок, а я попробую его вытащить, тебе, племяшка, самой не справиться.

И он стал медленно поднимать удилище. Сначала оно с натугой поддалось, но потом снова резко дернулось вниз – Юрий даже схватил свободной рукой леску.

– Силен, бродяга, – заметил он, посасывая палец, – жалко будет, если упустим. Ну, Настасья, повезло тебе. Если добудем, это будет фурор.

Удилище с туго натянутой леской снова застыло, но глубина, на которой замерла рыбина, заметно уменьшилась. Немного передохнув, рыбак принялся осторожно подтягивать ее к лодке. Вот под водой показалось что-то темное и продолговатое – потом леску опять потянуло в глубину. Юрий дал слабину, выждал, затем продолжил свои маневры в надежде, что рыбина выдохнется и устанет. Так продолжалось с полчаса. Отец с дочкой, затаив дыхание, ожидали исхода.

– Опускай сачок! – вдруг страшным голосом закричал Юрий, приподняв удилище с вертикально натянутой леской. Из воды выглянула округлая темная голова с двумя усами по краям пасти. – Подводи под него, подводи! Давай, давай!

Он с натугой потянул вверх, и толстое туловище, похожее на небольшое бревно, плюхнулось в ловко подставленный сачок. Братья подняли его из воды и вывалили рыбину в лодку. Она некоторое время неподвижно лежала на боку, потом с силой ударила по дну широким хвостом, – да так, что лодка закачалась. Юрий, схватив весло, стукнул рыбину по голове. Настя ойкнула.

– Килограммов пять будет. – Довольный Юрий склонился над сомом. – Это тебе, Настя, подарок ко дню рождения от реки Оки. Вчера лес тебя одарил, а сегодня речка. Жареная сомятина – вкуснейший деликатес. Поплыли домой, порадуем семейство.

Во время праздничного застолья отец торжественно прочел стихотворение, сочиненное им совместно с Галчонком, – к полному восторгу гостей:

ДОЧЕНЬКЕ

Шестнадцать лет, – какое чудо!

Мятежной юности расцвет.

Как хорошо проснуться утром

В шестнадцать лет.

Еще не ведать власти страсти

И настоящих взрослых бед,

И ждать от жизни только счастья

В шестнадцать лет.

Здоровой будь, дочурка славная,

Живи на свете лет до ста,

Будь счастлива, ведь это главное.

Все остальное – суета.

Все бурно зааплодировали, а Настя кинулась целовать родителей, – она и не подозревала у них таких талантов. В этот момент ей позвонила по мобильнику Наталья. Поздравив подругу, Наташка загадочным тоном сообщила, что Настю в скором времени ждет большой сюрприз – правда, не сказала, какой.

– Замуж выходишь? – подколола ее Настя.

– Тю, да ты что? – засмеялась Наташка. – Сюрприз не мне, а тебе. Какое замуж – я на этом побережье просто засохла. Не с кем даже познакомиться, и маман хвостом ходит. На танцы в санаторий всего два раза сходила, так она и там дерево подпирала. Скорее бы домой, а то я здесь помру от скуки. А ты как?

– Отлично! Природа, рыбалка, грибы. Подарков мне надарили кучу, – а впереди Питер. Сегодня сома поймала здоровенного.

– Сома? Сама? Ух ты!

– Сама. Правда, вытаскивали его папа с его братом: я бы не справилась. Сейчас едим жареного. Вку-усный! Жирненький.

– Счастливая! Как бы мне хотелось быть с вами. Я так по тебе соскучилась!

– Ничего, уже недолго осталось. Через пару недель увидимся. Может, скажешь, что там за сюрприз? А то я теперь спать не буду.

– Не, не скажу, а то еще сорвется. Скоро сама увидишь. Ну, пока, до встречи.

И Наташка отключилась. А Настя долго еще размышляла о загадочном сюрпризе. Но поскольку никакие продуктивные мысли в голову не пришли, она решила махнуть на него рукой: скорее всего, подруга ее попросту разыграла.

На следующий день грибники вновь отправились на знакомую полянку: дособирать оставшиеся грибы, даже Галчонок соблазнилась. Место отыскали быстро. Но к их великому огорчению полянка оказалась пустой: ни одного грибочка, даже самого маленького. – Вот кому-то повезло, – расстроилась Нина, – все обобрали подчистую, даже наши срезанные унесли. Надо было сразу вернуться, у меня сердце чуяло.

– Ничего, едем в сосняки, – утешил ее супруг. – Там сейчас маслят полно.

Действительно, между молодыми сосенками росло много масленков, чьи шляпки издали так смахивали на белый гриб. А подойдешь, наклонишься и видишь лаковую головку с прилипшими к ней сосновыми иголками. Неспешно переходя от одного деревца к другому, Настя за короткое время насобирала две корзины крупных маслят, – все как на подбор чистенькие, без червоточин. Вдруг неподалеку послышались подозрительный треск и хрюканье. Настя испугалась. Приблизившись на цыпочках к Юрию, она шепотом сообщила ему о странных звуках. Тот остановился и прислушался. Хрюканье повторилось. Тогда дядя схватил Настю за руку и, приложив палец к губам, поспешно повел к машине. Подозвав остальных грибников, он приказал:

– Быстро садимся. Кабаны.

И они резво покатили прочь: встреча с клыкастыми зверюгами могла окончиться плачевно – разъяренный кабан зверь умный и безжалостный.

Вечером всем семейством чистили собранных маслят: у каждого грибка нужно было подцепить липкую пленку и снять со шляпки. В итоге пальцы почернели, пришлось их оттирать пемзой. Галчонок долго сокрушалась об испорченном маникюре. Но зато прощальный ужин с зажаренными в сметане маслятами сгладил все негативные впечатления этого дня.

Глава 21. Встреча в Эрмитаже

Назавтра едва рассвело, путешественники загрузили дары леса в багажник, тепло распрощались с родней и тронулись в новый путь. От подсоленной рыбы Галчонок категорически отказалась, заявив, что ее запах пропитает всю машину. Да и сама рыба может испортиться. Взамен Нина дала им корзину с жареной рыбой и пирожками, оставшимися от застолья.

– Предлагаю ехать до Москвы прежним путем, а потом через Тверскую область на Псков и оттуда уже держать путь к Питеру, – предложил отец, внимательно рассмотрев карту. – Так длиннее, зато дорога более экзотическая. Тут такие леса!

– Как скажешь, – легко согласились мама с дочкой. – Нам хоть прямо, хоть криво – все едино. Зато на Чудское озеро посмотрим. Поехали.

Обратная дорога до Москвы показалась на удивление короткой, – как и при возвращении с моря. Без приключений проскочили Тверскую область, миновали Псков и, свернув с главной трассы, взяли курс прямо на север. Вскоре с обеих сторон потянулся мрачный, как в страшных сказках, лес. Огромные замшелые ели покрывал снизу серый лишайник, из-за чего деревья казались засыпанными пеплом. День выдался пасмурный, ветви высоченных деревьев почти скрывали небо, поэтому ехали в полутьме. Трудно было представить себе более безобразную трассу: сплошные выбоины, – пришлось сбросить скорость до пяти километров в час, иначе машину начинало подбрасывать на кочках.

– Включи хотя бы ближний свет, – раздраженно сказала Галчонок. – Ну и дорогу выбрал, хуже не придумаешь. Наверно, здесь сто лет никто не ездил, до ночи будем телепаться. Того и гляди какие-нибудь разбойники нападут, и никто нас потом не найдет.

– Не каркай. – Отец сосредоточенно объезжал ямы. – Трасса такая, не я ж ее строил. – Но фары включил. И сейчас же из-за ближней ели в полосу света выскочил большой заяц. Прижав уши к спине и смешно забрасывая вперед задние лапы, он долго несся перед машиной. Отец длинно загудел, но заяц лишь прибавил прыти. Пришлось выключить свет, – только тогда ушастый отпрыгнул в сторону и исчез под еловыми лапами.

Временами лес расступался, и вдали показывалась длинная полоса воды – Чудское озеро. На его берегу виднелись редкие деревеньки с жутковатыми названиями Мга, Замогилье. Потом снова тянулся лес, становившийся все выше и мрачнее, а дорога – все темнее и хуже. И когда путешественники совсем пали духом от предстоящей ночевки в этой глуши, перед ними в свете фар внезапно возникло табло «Ленинградская область». Нищая Псковщина кончилась, и перед измученными многочасовой тряской скитальцами прямо посреди лесной чащи простерся великолепный асфальт. Воспрянув духом, они рванули за сто километров и так неслись почти до самого Питера.

В город прибыли под вечер. Повторив московский опыт, созвонились с Натальей, – та встретила их около ближайшего метро и сопроводила до дома. Все так вымотались, что решили разговоры оставить на завтра, только попили чаю и завалились спать.

Наконец-то я в Питере, счастливо думала Настя, засыпая. А когда-нибудь я приеду сюда насовсем. Все мне мило в этом городе: и серые дома, и сырой климат, которым меня, южанку, пугает мама, и прямые улицы, и просторные площади, – все-все! Мне не нужно ни денег, ни карьеры, только бы жить здесь, – пусть тихо и небогато, но здесь. Завтра я снова буду ходить по моему городу, увижу Невский, и Зимний, и Медного всадника – какое счастье!

– Сначала в Эрмитаж, – объявил отец по пробуждении. – И до обеда там. А потом кто куда хочет, будем держать связь по мобильнику. Ты, Настенька, как планируешь провести остаток дня?

– Не знаю, – пожала плечами дочь. – Не решила еще. Пойду, куда глаза глядят. Хочу просто побродить одна. Можете не беспокоиться, не заблужусь, дорогу я еще зимой запомнила.

– Ну ладно. Тогда поехали в музей. Только давайте там не теряться, чтобы потом пообедать вместе в каком-нибудь кафе.

Наталья ушла на работу, оставив им запасные ключи. Они быстро позавтракали и покатили на Дворцовую площадь. Вот и желанный Эрмитаж, сокровищница красоты и Настина голубая мечта. Поднимаясь по его роскошной лестнице, она старалась покрепче запомнить, впитать в себя висевшие на стенах шедевры, чтобы потом вспоминать, вспоминать и вспоминать. В прошлый приезд она специально отстала от шумной группы одноклассников: хотела почувствовать себя одной, отгородиться от окружающих, – как будто только она ходит по этим дивным залам, и господа, взирающие на нее с портретов, все эти дамы и вельможи, беседуют с ней на языке взглядов и улыбок, понятном только ей.

Вот и сейчас ей захотелось оторваться от родителей, непрерывно делившихся впечатлениями. Она снова жаждала почувствовать себя одинокой среди шумных толп, ведомых экскурсоводами, – чтобы не слышать никого, кроме голосов тех, чьи облики запечатлели для нее гениальные художники прошлого. Но, побоявшись вызвать недовольство отца, лишь слегка приотстала, стараясь не терять родителей из виду. Отец пару раз беспокойно обернулся, не обнаружив дочь рядом, но она поспешно помахала ему рукой, показывая, что вот она, никуда не делась, и он успокоился.

Неспешно обходя зал за залом, Настя копила в душе радость от предстоящей встречи с любимой скульптурой – мраморным Амуром. Тогда зимой она впервые обратила внимание на кудрявого малыша с крылышками и вернулась, чтобы еще раз полюбоваться на него. Приложив пухлый пальчик к губам, он лукаво смотрел на нее, будто намекая: «я все про тебя знаю, но не волнуйся – это останется только между нами». – Она тогда долго стояла возле этой скульптуры, пока прибежавшая Наташка не утащила ее к группе, давно перешедшей в другой зал. По приезде домой Настя повесила фотографию крылатого мальчугана напротив дивана. Наташка шутила, что это, по-видимому, первая и последняя Настина любовь.

Но вот и зал, где на высоком постаменте сидит ее мраморный любимец. Вот он – милый мальчик, ежедневно улыбавшийся ей со стены комнаты. Ой, а кто это стоит рядом с ним и смотрит на нее с такой же лукавой улыбкой? Мамочки, да это же Вадим!

Настя замерла. Сердце гулко заколотилось, и зазвенело в ушах. Сейчас грохнусь, подумала она, оглядываясь, к чему бы прислониться. Вадим – здесь, в этом зале? Но почему? А, понятно: Наташкин сюрприз, вот оно что. Настя знала, что в Питере живет родная тетка Вадима – сестра его матери. Вероятно, он приехал к ней на каникулы. Он видел в Настиной комнате портрет Амура и, конечно, догадался, что она захочет увидеть скульптуру снова. Да и Наташка, наверно, ему все уши прожужжала о Настиной первой любви. Он ждал ее здесь, рассчитав, когда она появится. Ну, конечно, Наташка же ей звонила – не далее, как вчера. Наверно, она ему и доложила о дне ее приезда. И все же – как сильно он хотел увидеться, раз поджидал ее здесь, может, не час и не два. И дождался.

Но, что же теперь делать? Подойти к нему? И что сказать? Ну, поздороваться – это понятно. А дальше?

А может, не подходить? Случайно встретились – ну и что? Можно просто кивнуть и пойти рассматривать картины дальше. Нет, неудобно: еще подумает, что она не хочет с ним разговаривать. Но надо на что-то решиться, нельзя же стоять столбом посреди зала. Уже люди оглядываются.

– Какая встреча! – раздался позади голос отца. Настя обернулась. Папочка, радостно распахнув руки, прямиком направлялся к Вадиму, за ним с улыбкой следовала мать. Насте ничего не оставалось, как присоединиться к родителям.

– Тоже увлекаетесь искусством? Вы, кажется, петербуржец? – Отец приветливо смотрел на юношу. – Вот, Настенька, тебе спутник для прогулок по городу. Давайте после музея вместе пообедаем, а потом вы ей покажете городские достопримечательности.

– А может, у молодого человека другие планы? Чего ты распоряжаешься чужим временем? – осторожно заметила Галчонок.

– Вовсе нет, – возразил Вадим, – я специально сюда пришел. Знал, что вы сегодня здесь будете, мне Наташа звонила. И что Настеньке захочется полюбоваться этой скульптурой: она же у нее на стенке висит. С удовольствием пообедаю с вами, а потом мы погуляем по городу. Да, Настенька? – Он вопросительно взглянул на нее. В этом взгляде были радость встречи и страх, что она откажет и желание подольше не расставаться, побыть вместе хотя бы сегодня.

Настя молча кивнула. Они еще походили по залам, потом повернули к выходу, задержавшись у ларька с репродукциями. Настя загляделась на большую красивую обложку с надписью «Эрмитаж». Заметив ее интерес, Вадим тут же купил книгу. – Это тебе на день рождения от меня подарок. Твой Амур тоже здесь.

– Спасибо! – Настя растерянно взглянула на улыбавшихся родителей. – Но она такая дорогая, не надо.

– Теперь уже обратно не возьмут. – Отец подмигнул Вадиму. – Где тут можно перекусить? У меня уже под ложечкой сосет.

– Здесь кафе на каждом шагу, – улыбнулся Вадим. – Идемте.

– Долго планируете пробыть в Питере? – поинтересовался отец за обедом. – Вас, кажется, можно поздравить: студентом стали. Когда у вас занятия начинаются?

– Первого сентября. Дня два-три побуду. – И он вопросительно взглянул на Настю, сосредоточенно уставившуюся в тарелку.

– Так у вас еще и билета нет? А на чем вы думаете возвращаться: на самолете или поездом?

– Пока не решил.

– А давайте с нами на машине. Зачем вам тратиться на билет? И нам будет веселее.

– Правда? – Вадим явно обрадовался неожиданному предложению. – А я вас не стесню?

– Конечно, нет, – вмешалась Галчонок. – Наоборот, может, поможете чем. Двое мужчин лучше, чем один.

– Я машину умею водить: отец с детства сажал за руль. У меня и права с собой. Я их всегда беру на всякий случай. – И Вадим достал из внутреннего кармана документ.

– Прекрасно! – обрадовался отец. – А то я дамам руль доверять опасаюсь, а сам иногда так устаю. Может, где и подмените.

Он предложил выехать уже завтра, но против этого восстала Настя. – Мне мало двух дней. – решительно заявила она. – Я всю зиму мечтала насмотреться на Питер досыта – а мы не успели приехать, как сразу уезжать. Давайте побудем хотя бы недельку.

– Какую недельку? Ты соображаешь, какое сегодня число? До начала занятий осталось всего ничего.

– Ну, подумаешь, опоздаю на пару дней. Скажу, что не могли выехать. Думаю, в лицее простят.

– Ну да, ты только о себе думаешь. Тебя, может, и простят, а нас с мамой нет. И студенту тоже не с руки пропускать начало занятий.

– Ну ладно, – сдалась Настя. – Через три дня, как раз успеем.

– Послезавтра и ни дня больше. Мало ли что в пути может случиться. Сегодня и завтра – это все.

На том и порешили. После обеда родители, захватив подаренный фолиант, укатили домой, а молодые люди направились на Невский повидаться с Медным всадником. Сначала Настя чувствовала себя немного скованно и потому все больше помалкивала. Зато Вадим тараторил без умолку. Рассказал, как они с Никитой сдавали вступительные экзамены: медалист Никита только одну математику, а ему пришлось испытать это удовольствие в полной мере. Экзамены у них проходили в форме ЕГЭ, и для большинства абитуриентов оказались довольно трудными.

– Если бы не Никита, я бы математику завалил, – откровенно признался Настин спутник. – Он здорово соображает в алгебре, мне до него далеко. Да и вообще дома у меня… Отец уехал, а мать… – Он горестно махнул рукой. – Сплошные слезы каждый день. Спасибо Белоконевым, без них я точно экзамены провалил бы.

– А где теперь твой отец? – Настя вспомнила грузного мужчину, упавшего на гроб. Потом ей припомнились родители Славика, когда они думали, что потеряли сына. Затем пришла в голову картина: Вадим, сидящий на кровати, и плачущий, еще живой, Дениска. Сердце сжалось от жалости, и скованность, которую она ощущала, ушла: сочувствие сломало барьер, отделявший от него.

– На Кавказе. Он в группе миротворцев, в Абхазии.

– Это не опасно?

– Конечно, не Чечня. Но тоже не курорт, там по обе стороны абхазы с грузинами ножи точат. В любую минуту может полыхнуть.

– И чего им мирно не живется? Мне родители рассказывали, как они молодыми ездили в Гагры, – там грузины с абхазцами жили рядом, и ничего. А потом ни с того, ни с сего война.

– Значит, были причины. Это нам казалось, что все тихо и мирно. А в них ненависть зрела подспудно. Союз развалился, и сразу прорвало.

– Как ты думаешь, они помирятся когда-нибудь?

– Кто знает? Если и помирятся, то нескоро. Там еще кровная месть подогревает. Если миротворцы уйдут, такая резня начнется. А ведь там и русских много живет. Нет, нельзя нам оттуда уходить, пока они не договорятся по-хорошему.

– Вадим, но ведь Абхазия входит в состав Грузии. А вдруг грузины потребуют убрать наши войска, ведь это их страна.

– Формально да. А по сути Абхазия, как и другие страны, борется за независимость. Но Грузия никогда не согласится. Все это очень сложно, Настенька.

– Но смотри: у нас Чечня тоже хочет отделиться, но к нам же миротворцев не вводят.

– Ну, ты сравнила. Россия не Грузия, кто ж их сюда пустит? Формально, конечно, ситуация схожая. Но суть разная. А вообще, политика дело тонкое, нам с тобой, людям непосвященным, разобраться в ней очень сложно. Смотри: Медный всадник. Как он тебе?

– По-моему, гениально. Петр действительно кумир. Поднять такую страну, – какую волю надо иметь. Великий человек! Теперешние люди по сравнению с ним кажутся такими мелкими.

– А ведь у него руки по локоть в крови. Одни стрелецкие казни чего стоят. Я читал, палач был еще тот.

– Но ведь он для блага страны старался. Иначе бы Россия долго еще оставалась темной и дикой.

– Сталин тоже для блага страны старался. А сколько народу угробил. Нет, если для правителя человеческая жизнь ничего не стоит, грош ему цена как правителю.

– Да, я с тобой согласна. Дороже жизни нет ничего. Но почему-то об этом так редко говорят. А я думаю: надо с детского сада внушать, что человеческая жизнь бесценна. Когда я стану учительницей, буду всем своим ученикам об этом твердить. А то у нас на переменках только и слышишь «убью, убью, голову оторву!» Не убивают, конечно, но как дерутся! То по голове лупят друг друга, то ногами.

– Настенька, как мне хотелось тебя увидеть, – внезапно сменил он тему. – Закрою глаза и представляю, как ты идешь и сумкой помахиваешь. Помнишь, как мы танцевали во Дворце строителей и как ты ногу растерла, а я тебе мазь принес?

– Помню, конечно. – Настя насторожилась. Не дай Бог, начнет сейчас объясняться. Так хорошо разговаривали, и на тебе.

– Твой «Спасатель» и сейчас с нами. Он так нас выручал, – торопливо заговорила она. – Когда мама обгорела на море, он ее просто спас.

– А как поживает толстолоб?

– Плавает у дедушки в пруду. Толстый стал, как бревно. Пруд большой, и рыбы там много, так что не скучает.

– Настенька, а ты не против, что я поеду с вами? Ты как-то странно молчала, когда мы говорили об этом с твоими родителями.

– Нет, конечно, почему я буду против? Только давай сразу договоримся, Вадим. Ты мне очень нравишься как человек, мне с тобой интересно. Но это – все, понимаешь? Больше ничего не нужно.

– Значит, ты против нашей дружбы?

– Нет, конечно! Я рада с тобой дружить. Но – только дружить. Ничего другого я не хочу, понимаешь?

– Понимаю. – Он грустно кивнул, глядя себе под ноги. – Ладно, будем просто дружить. Подожду, когда ты оттаешь.

– Зачем? Мама говорит, что у нас с тобой нет ничего общего, – что разный возраст и разные интересы.

– Понятно. Значит, дело в твоих родителях. Это они тебя настраивают против меня. А мне они показались такими приветливыми. Ведь отец твой сам предложил ехать вместе. Так может, не стоит?

– Нет, ты не понял. Они тебе, правда, обрадовались, я сама, честно говоря, удивилась. Как ты можешь не нравиться? И никто меня не настраивает. Просто – мне самой ничего такого не нужно. Давай больше не будем об этом. И все будет хорошо.

– Ладно. Наверно, ты еще не доросла до других отношений. Так куда тебе хотелось бы пойти?

– Пойдем к дедушке Крылову? Такая милая скульптура. А потом хочу на Петропавловскую крепость посмотреть.

– Пошли.

Они бродили по городу до вечера. Когда уставали, заходили в кафе или ели мороженое в парке, потом снова шли, куда глаза глядят. Пару раз Насте звонили родители. Когда у друзей окончательно загудели ноги, повернули домой. Вадим не отказался от вечернего чаепития, во время которого всех совершенно очаровал рассказами о студенческих проделках. Ушел он в двенадцатом часу, заверив обеспокоенных хозяев, что ему недалеко.

На следующее утро он примчался чуть свет: выглянув в окно, Настя обнаружила его сидящим на лавочке напротив подъезда. От завтрака Вадим попытался отказаться, но Галчонок спустилась во двор и решительно притащила упиравшегося гостя к столу. Настя молча изумлялась поведению матери: было очевидно, что та относится к Вадиму с полным доверием, охотно отпускает с ним дочь и без опаски оставляет наедине. Как будто и не было того памятного разговора о его возрасте и подозрительной дружбе. И еще кое о чем. За мытьем посуды дочь не удержалась от вопроса:

– Мам, тебе что, Вадим уже нравится?

– По-моему, очень славный молодой человек, – заявила та без тени смущения. – Воспитанный, образованный. И такой милый. Тебе вполне подходящая компания.

– А как же твои слова насчет его возраста и всего остального, помнишь?

– Ах! – отмахнулась та. – Ты слишком близко принимаешь все к сердцу. Мало ли что я в раздражении могу наговорить. И вообще, чему быть, того не миновать. Зато с ним ты, может, выберешься из своей скорлупы. На море вроде отошла, а сейчас снова стала, как старушка, – мы уже забыли твою улыбку. Иди, погуляй, я сама домою.

После завтрака Вадим хотел повести Настю в зоопарк к знакомому медведю, но у нее были другие планы. Ей хотелось сходить в какой-нибудь педвуз, познакомиться с требованиями и специальностями, которые он дает. Правда, Вадим резонно заметил, что нынче все очень быстро меняется: через два года, когда она окончит лицей, и экзамены могут быть другими, и специальности новые. Может, все же лучше в зоопарк? Но Настя заупрямилась, и ему пришлось смириться.

Однако посещение института ее разочаровало. Невзирая на близость учебного года в здании царило затишье. Вступительные экзамены на факультеты, интересовавшие Настю, оказались такими же, как и в их лицей: все те же математика, физика и диктант. В приемной комиссии ей тоже сказали, что два года срок долгий и по нынешним временам возможны любые перемены. Потом друзья отправились в зоопарк. Там, таская Настю от клетки к клетке, Вадим так ее умотал, что по окончании осмотра, она еле передвигала ноги. Поэтому, когда позвонившие родители предложили проведать семейство Славика, уже вернувшееся с моря, она отказалась, сославшись на усталость, только попросила передать им привет. Вадим проводил ее до дома и, выпросив согласие на вечернюю прогулку по Невскому, ретировался. А Настя соорудила огромный бутерброд с колбасой и облегченно завалилась с книгой на диван.

Глава 22. Дорога домой

Назавтра, едва рассвело, наши путешественники быстро собрались, заехали за Вадимом, высадили на выезде из города провожавшую их Наталью и взяли курс на юг. Планировали за день докатить до Воронежа, чтобы переночевать в уже знакомом кемпинге, и потому поехали самым оптимальным маршрутом – через Новгород. Дорога была отличной, и они домчались до намеченной цели засветло. Почти нигде не останавливались, даже перекусывали в машине, благо запаслись едой с лихвою. Вадим дважды подменял отца, – тот сначала доверял ему руль с некоторой опаской, но потом, убедившись, что молодой человек ведет машину аккуратно, успокоился.

Сначала Настю немного стесняло присутствие Вадима, особенно когда они останавливались «прогуляться за кустик». Но потом, видя почти родственное отношение к нему родителей, она перестала дичиться – тем более, что он не давал никакого повода для недовольства. Вел себя дружелюбно и был сама предупредительность.

Всю дорогу попутчик Снегиревых не давал им скучать. Особенно насмешила всех история с поисками в телевизоре говорящих человечков. Чтобы любознательный внучок не приставал с расспросами, откуда берутся на экране все эти дяденьки и тетеньки, бабушка насочиняла Вадиму, что это очень маленькие человечки прибегают по проводам из стенки в телевизор, когда вилку вставляют в розетку. Там они превращаются в больших людей на экране, а закончив выступление, снова становятся маленькими и убегают обратно.

После этих слов пятилетний Вадим потерял покой. Ему страшно захотелось увидеть этих человечков, и потому он постоянно пытался заглянуть во все отверстия работающего телевизора, – но его, конечно, отгоняли. Тогда, дождавшись, когда родители ушли на работу, а бабушка на кухню, он открыл папин секретер, достал отвертку и умудрился открутить у телевизора в двух местах винты, затем воткнул вилку в розетку и прильнул к темной щели. Ничего не увидев, он снова полез в секретер, достал фонарик и, направив луч в отверстие, прилип к нему. За этим занятием застала его бабушка. Вадима поставили в угол, строго наказав больше так не делать. Но он, конечно, не успокоился. Несколько дней терпел, являя собой пример послушания, а потом, уединившись, отвинтил теперь уже все винты и снял крышку. Рассмотрев внутренности телевизора и не обнаружив ничего интересного, он снова воткнул вилку в розетку и, чтобы вытолкать человечков из их щелей, сунул внутрь отвертку. Раздался страшный треск, полетели искры и противно запахло гарью. Перепуганный Вадим залез под кровать, где и нашла его прибежавшая на шум бабушка. Разгневанный отец пару раз прошелся ремнем по мягкому месту шалуна, чего обиженный сын долго не мог ему простить, пока раскаявшийся папа не объяснил ему на пальцах принцип работы телевизора.

Благодаря болтовне Вадима время и километры летели незаметно. Весело и без приключений они доехали до родного донского края. – Слава Богу, кажется, добрались, – облегченно вздохнул отец, когда миновали Миллерово, – еще пару часов и дома.

И, как говорится, прокололся. Точнее, не он, а колесо. Еще точнее – не прокололось, а просто отвалилось. На «стиральной доске» под Новочеркасском во время очередного подъема вдруг раздался короткий стук, и машину сильно тряхнуло. Выскочившие путешественники с ужасом увидели далеко внизу свое родное колесо, резво катившееся и уже начавшее вилять. Проносившиеся мимо попутки сопровождали его спуск сочувственным гудением.

Пока Вадим догонял колесо и доставлял обратно, пока огорченные мужчины пытались пристроить его на прежнее место, прошел час. Их усилия не увенчались успехом, поскольку какой-то там винт срезало начисто. Машина встала намертво, и помощи в чистом поле ждать было неоткуда. Приближался вечер, стал накрапывать дождь. Трасса на глазах пустела. И когда незадачливые путешественники совсем пали духом, Вадим позвонил по мобильнику отцу. Звонок достиг далекой Абхазии, отец продиктовал ему какой-то номер – и часа через полтора за ними приехали солдаты с офицером. Служивые быстро погрузили их легковушку в «Газель» и повезли в часть. Там, посадив всех в служебную «Волгу», развезли по домам, пообещав отцу, что его машину починят и пригонят, куда скажет. Так невесело, но и без особого ущерба, закончилось долгое путешествие семейства Снегиревых на собственном автомобиле.

Часть 2. Лицеисты

Глава 23. Первый лицейский день

И снова осень, и снова первое сентября. И снова в школу. Как и год назад, и два, и три. Пора вставать и собираться. Настя потянулась и села на кровати, протирая глаза.

Вдруг ее будто толкнули. В школу? Какая школа? Лицей! Они же с Наташкой идут сегодня в лицей. Первый раз в новый класс. Как там будет? Какие ребята, какие учителя? Как интересно! И страшновато. Надо побыстрее одеваться, но сначала позвонить Наташке, а то еще, чего доброго, проспит, с нее станется.

– Ну, чего? – сонным голосом отозвалась подруга. – Что ты так рано? Я еще не выспалась.

– Вставай, соня! – решительно потребовала Настя. – В лицей опоздаем.

– Ой, я и забыла! Ну, ладно, еще полчасика, – проныла Натка. – Вчера легла поздно: прикольный ужастик смотрела. Никак не проснусь.

– Уйду одна, – пригрозила Настя. – Это тебе не в нашу школу – когда можно было пешком дойти. В институт на автобусе минут двадцать – а если пробки?

– Ладно, встаю.

Но Настя не очень ей поверила и оказалась права. Когда она заскочила за подругой, та еще даже не завтракала – крутилась перед зеркалом. Наорав на Наташку, Настя сделала ей бутерброд с сыром и налила кофе. Пока та, давясь, проглатывала все это, Настя заглянула в ее сумку – знала по опыту, что там может отсутствовать половина нужных учебников. Убедившись, что все на месте, решила проверить авторучку – та, конечно, не писала. Мысленно порадовавшись, что накануне запасливо купила их несколько, Настя сбегала домой и бросила в Наташкину сумку сразу две.

– Запомни, выходить будем за час до начала занятий. За час, поняла? – твердила Настя по дороге в институт. – Не будешь готова, пеняй на себя. Я из-за тебя позориться не стану.

– Можно подумать, сама никогда не опаздывала.

– Опаздывала, – миролюбиво согласилась Настя, – но то была школа и мне сознательности не хватало. А теперь я поумнела, и в лицей опаздывать не буду.

В институт они прибыли за десять минут до звонка. У вертушки вежливый студент с повязкой на рукаве проверил полученные накануне пропуска и показал, где их десятый «А».

Технический лицей располагался на первом этаже огромного здания Политехнического института, занимая шесть аудиторий. На стенах коридора, кроме расписания занятий, имелась разнообразная полезная информация. Особенно впечатлили подруг огромные стенды с длинной лестницей, по которой поднимались забавные человечки. Количество ступенек равнялось числу учебных недель, а каждая ступенька обозначала отдельную тему.

– Это ж сколько надо выучить! – Наташка потрясенно смотрела на тянувшиеся вдоль всего коридора ступени. – Да мне в жизни столько не запомнить.

– Запомнишь, – успокоила ее Настя. – Зато хоть что-то будешь знать, все больше, чем в нашей школе. Папин знакомый из министерства говорил, что здешние трояки все равно, что наши пятерки.

– А зачем мне трояки? Я не хочу трояков. Хочу быть минимум хорошисткой.

– Хочешь, значит, будешь. Не боись, подруга, прорвемся.

Они сели за стол у окна и с интересом принялись разглядывать прибывающих одноклассников. Класс постепенно заполнялся. Наталья с удовольствием отметила, что девчат здесь явное меньшинство: из двадцати пяти человек всего шестеро.

– Богатый выбор, – со смешком шепнула она Насте. Та в ответ молча показала ей кулак. Тут в дверях появилась женщина в синем костюме с университетским значком и выжидающе посмотрела на ребят. Все встали. Женщина удовлетворенно кивнула, поздоровалась и предложила садиться.

– Меня зовут Екатерина Андреевна, – представилась она, – я ваш классный руководитель. Хотелось бы узнать о вас побольше, подружиться с вами. Давайте сегодня после уроков задержимся на час и поговорим по душам. Пусть каждый расскажет о себе: что он за человек, чем любит заниматься, куда собирается поступать после лицея. Какие у него таланты – или что-нибудь еще, что и другим будет интересно. А сейчас состоится проверочный диктант, затем контрольная по алгебре, а на последней паре – физкультура. Желаю всем показать хорошую грамотность и отличное знание математики.

Она вышла. А в класс вошла преподаватель русского языка и литературы профессор Татьяна Борисовна Вербова. Она обратила внимание ребят, что количество столов в классе равно числу учащихся, – чтобы каждый сидел за своим столом, и никто никому не мешал. Пришлось Насте пересаживаться за свободный стол позади Наташки к великому огорчению подруги.

Затем начался проверочный диктант. И сейчас же Наталья получила замечание за попытку оглянуться: ей приспичило спросить у Насти, как пишется слово «лаборатория». Унялась она только после того, как ей пригрозили отобрать работу. Диктант продолжался минут двадцать. По его окончании Татьяна Борисовна перемешала тетради и предложила дежурному снова их раздать. Но теперь каждый получил чужую работу и должен был найти в ней ошибки, подчеркнув их карандашом, а затем поставить отметку.

– Почувствуйте себя ненадолго педагогами, – предложила учительница, – а вдруг вам понравится эта профессия. Влиять на чужой ум, формировать его – это так увлекательно.

Класс с интересом погрузился в проверку чужих тетрадей. Насте досталась работа с нечитаемым почерком, принадлежащая какому-то Денису Степанову. Буквы «н», «и», «п» и некоторые другие он писал одинаково, да и остальные приходилось скорее угадывать, чем узнавать. Промучившись над его тетрадкой минут пять, Настя подняла руку.

– Не могу ничего разобрать, – огорченно сказала она подошедшей учительнице. – Кто у нас Степанов? – спросила профессор, вглядевшись в тетрадь. С задней парты поднялся длинный парень.

– А если у меня почерк такой. – Он неприязненно посмотрел на Настю. – Я же не виноват.

– Как же вы экзамен сдали? – удивилась Татьяна Борисовна. – У вас довольно высокий балл по русскому языку.

– Так я там старался, каждую букву выводил. От этого же зависело мое поступление.

– А теперь, значит, можно не стараться?

– Ну не могу я каждую букву выписывать, тогда очень медленно получается, я не поспеваю за всеми.

– Надо научиться. Иначе у нас с вами ничего не получится, я тоже такой почерк разбирать не стану. Придется вам сегодня после классного часа задержаться и еще раз написать диктант. Вы же не хотите начинать с двойки.

– Но ведь здесь главные предметы математика с физикой. Я думал, пусть по русскому будет тройка, мне хватит.

– Русский не менее важен, не забывайте, вам по окончании лицея сдавать Единый государственный экзамен по этому предмету. Закончили? – Татьяна Борисовна увидела, что большинство ребят положили карандаши. – Сейчас сделаем пятиминутный перерыв, а затем разберем ваши ошибки и выставим настоящие оценки.

– Ну и кто тебя за язык тянул? – подошел к Насте в коридоре Денис. – Не могла промолчать? Мне теперь после уроков опять париться.

– А что я по-твоему должна была делать? – Настя вдруг почувствовала себя правой. – Сидеть и в окно смотреть? Ты ведь исправлял чужие ошибки.

– Ничего я не исправлял. Очень надо. Пусть эта профессорша сама исправляет, ей за это деньги платят.

– А ты не пиши, как курица лапой! – вступилась за подругу Наташка. – Чего ты к ней привязался? Она бы промолчала, так ей еще и влетело бы, что ничего не заметила. Профессору виднее, как нас учить. Может, это такой педагогический прием.

– Да на фиг мне этот русский! Я сюда ради информатики поступил. Посмотрю, как вы будете плавать на физике с математикой, – вот будет потеха.

– Интересно, как ты собираешься заниматься информатикой без элементарной грамотности. А без английского вообще ничего не поймешь. И почему это мы будем плавать? Смотри, чтобы сам не поплыл.

Видя, что этих языкастых девчат не переспорить, Денис принялся с преувеличенным вниманием рассматривать стенд. А подруги вернулись в класс. Следом потянулись с перемены остальные ребята.

На следующем уроке состоялась контрольная по математике. Проводила ее уже знакомая Насте профессор Туржанская. Когда она вошла в класс, все притихли. Имя Туржанской было известно многим по легендам, ходившим между студентами. Насте запомнился огромный стенд на втором этаже с книгами, написанными преподавателями института, их львиную долю составляли труды Туржанской.

Так это ее дочь необыкновенная красавица, в которую влюбляются все с первого взгляда, думала Настя, вспоминая Ирочкины слова. Глядя на мать, такого не скажешь. Симпатичная, но ничего сверхъестественного. Может, у нее муж какой-нибудь супермен? Помню, Соколова называла двойную фамилию дочки, вторая какая-то грузинская. Интересно когда-нибудь взглянуть на эту дочку.

– Еще раз поздравляю вас с поступлением, – приветливо сказала Туржанская, – и желаю всем только хорошей и отличной учебы. Но, чтобы так и было, вам придется усвоить некоторые требования и правила. На занятиях каждый выполняет свое индивидуальное задание из нашего методического пособия. Сейчас вы расселись произвольно, но в следующий раз я укажу каждому место, менять которое можно будет только с моего разрешения. Принцип здесь простой: поближе сядут те, кто послабее, чтобы я могла наблюдать за их действиями и оперативно помогать, подальше – те, кто посильнее. На уроке прошу обращаться только ко мне, не отвлекая других своими проблемами. Даже если кончилась тетрадь или не пишет ручка, поднимайте руку. В первой четверти нам придется повторить математику едва ли с начальных классов и одновременно проходить новую программу. Поэтому очень много придется работать в классе и еще больше дома.

Сейчас вы напишете проверочную работу. Она покажет, в чем каждый силен, а в чем слаб. Это поможет мне выбрать тактику индивидуального обучения каждого из вас и подтянуть слабых до уровня сильных.

Она раздала книжки с надписью «Контрольные задания» и листы для ответа. Класс приступил к работе.

Первые две задачи показались Насте очень легкими, а вот с третьей пришлось повозиться. В конце концов, она с ней справилась, но ответ оказался чересчур громоздким, – в задачниках такие длинные ответы не встречались. Может, здесь специально так подобрано, подумала она, чтобы запутать. Интересно, как там Наталья? Она попыталась заглянуть через плечо сидевшей впереди подруги и тотчас поймала предупреждающий взгляд учительницы, он явно советовал ей не нарываться на замечание.

Да, порядочки, вздохнув, подумала девочка. Не то, что в нашей школе, – списывай за милую душу, все меньше двоек. А, может, так и надо? На ЕГЭ, говорят, теперь строгости ввели, – а ведь нам его сдавать. И она сосредоточилась на остальных заданиях.

На следующей паре была физкультура. Забежав в спортзал, Настя от неожиданности замерла: там стоял Вадим с незнакомой студенткой. Девушка влюбленно смотрела на Вадима, а он с улыбкой ей что-то говорил.

– Вот так встреча! – Вбежавшая следом Наташка насмешливо уставилась на парочку. – Приветик! Давно не виделись. Как поживаете?

– Здравствуйте, девочки! – поприветствовал их Вадим. – Как вам первый день? У вас что сейчас – физкультура?

– Нормально. – И Наташка незаметно толкнула проглотившую язык Настю. – Какой ты догадливый. А у вас тоже?

– Кто эти девочки? – удивленно спросила девушка. – Твои знакомые?

– Сестра Никиты Белоконева и ее подруга, они теперь в нашем лицее учатся.

– А, понятно. Ну, идем, Вадим, а то опоздаем на матанализ. Туржанская этого не любит, ты же знаешь.

И они поспешно ушли. Наташка скорчила им вслед рожу и показала язык. Потом сочувственно взглянула на Настю.

– Слыхала? Ты ему, оказывается, всего лишь подруга сестры Бе-локонева. А я тебе что говорила? Эта девка точно его уже заполучила. Небось, уже и трахаются. Видела, как она к нему липла? Все, Настя, ты ему больше не нужна.

– И не надо. – Настя взяла себя в руки. – Мне тоже никто из них не нужен, я тебе сто раз говорила.

Раздевалка спортзала заполнилась одноклассницами, и они стали переодеваться. Но неприятный осадок в душе у Насти остался. Почему я переживаю? – пыталась она разобраться в своем испорченном настроении. Мне больно. Но почему? Я же сама сказала Вадиму, что между нами ничего не будет. Что же ему, одному быть, что ли? Он мужчина, бабушка говорила, что ему уже женщина нужна. Все нормально.

Но отчего же мне так плохо? Наверно, потому что я обманулась. Я думала, что он меня любит, думала, что любовь – это навсегда. Что он всегда будет по мне страдать и ни на кого больше не посмотрит. А он после приезда ни разу даже не позвонил. И теперь – эта студентка. Хорошенькая, даже очень. И такая тоненькая. Как она поднимала к нему лицо – как к солнцу. Неужели он с ней… это? Вот ужас!

– Снегирева? Кто здесь Снегирева третий раз спрашиваю? – До Насти с трудом дошло, что называют ее фамилию. Она сделала шаг вперед. Преподаватель физкультуры внимательно посмотрел на нее. – Что с вами? Вы нездоровы?

Настя чуть привычно не ляпнула «живот болит», но во время спохватилась. Еще чего подумает – и остальные ребята тоже. – Нет, все в порядке, – ответила она. – Просто задумалась над заданием: у нас только что была контрольная.

– А теперь у вас физкультура, так что не отвлекайтесь. Если будут проблемы со здоровьем, предупреждайте перед началом урока. А сейчас – все по периметру зала быстрым шагом, переходящим по моей команде в бег. Вперед!

После уроков состоялся час знакомства. Открыв журнал, Екатерина Андреевна назвала первого по списку Андреева Павлика. С места поднялся щуплый мальчик, голос у него был детский и ростом он был ниже всех в классе. Когда он назвал свой возраст, ребята ахнули: ему и в самом деле было всего двенадцать лет.

– Как же ты оказался в десятом? – изумилась учительница. – Через классы прыгал?

– Да, – смущенно кивнул он. – Я сразу начал с третьего класса. Меня бабушка готовила к школе. Когда пришел поступать в первый класс, учителя проверили, что я знаю, и сразу определили в третий. А потом еще два раза перепрыгивал.

– И не страшно было среди старших ребят? Не обижали?

– Немного, но только вначале. А потом я стал вроде фишки, все бегали на меня смотреть. Я же всегда был первым в классе. И все у меня списывали. А мне нравиться учиться. Только никто в это не верил, думали, хочу выделиться.

– А какой предмет тебе наиболее интересен?

– Все. Мне все интересно.

– Надо же. Ну, ты просто уникум. А как сегодняшнюю проверку написал? Ошибок не наделал?

– Нет, я все правильно сделал. И диктант, и математику. Я точно знаю. Если и дальше будет так легко, я, может, еще через класс перепрыгну. Может, к лету сдам экзамены экстерном и поступлю в университет. Хочу в Москву, в Бауманку.

Одноклассники изумленно слушали этот диалог. Чтобы так глотать знания, да еще по всему спектру наук – это надо быть действительно вундеркиндом. И они уважением смотрели на мальчика.

Следующей по алфавиту была хорошенькая Танечка Беликова. Ее фамилия очень соответствовала внешности, – это была белокурая миниатюрная девочка ростом чуть выше Павлика. Она рассказала, что живет вдвоем с мамой, мама работает воспитательницей в детском саду и очень хорошо рисует. Мамины картины были даже на выставке в Москве, их там продали за большие деньги. На эти деньги мама купила дочке компьютер, и он очень помог ей при подготовке к экзаменам в лицей.

Третьей по списку была Наталья, – ее из-за низкого рейтинга посадили за первый стол прямо перед учителем. Чтобы не стоять спиной к классу, она смело вышла к доске и рассказала о своей семье, о брате Никите, окончившем в этом году их лицей с медалью, и о любимой, самой умной, храброй и красивой, в общем, самой замечательной подруге Насте Снегиревой. Вся мужская часть класса с интересом уставилась на эту подругу, а красная от смущения Настя сидела, не поднимая головы. Больше всего ей хотелось спрятаться под стол и оттуда показать Наташке большой кулак.

– Никита Белоконев был гордостью нашего лицея, – подтвердила классная руководительница. – Хочется надеяться, что и вы последуете его примеру, невзирая на первые неудачи. – После этих слов Наташка стушевалась и быстро вернулась на место.

Выступления остальных ребят показали, что в их классе собрались весьма незаурядные личности. Среди них был мастер спорта по шахматам Игорь Пономарев, уже знакомый нашим подружкам победитель городской олимпиады по информатике Денис Степанов, близняшки Толя и Оля Волковы, с первого класса посещавшие разные кружки во Дворце молодежи и буквально выросшие там. Внимание Насти привлек очень толстый и некрасивый парень по фамилии Козлов. У него было крупное лицо с низким лбом, над которым курчавились сероватого цвета волосы. Когда прозвучала его фамилия, все оглянулись, а кто-то даже хихикнул. Вот бедняга, подумала девочка, точно будут обзывать Козлом. В нашей школе его бы до смерти задразнили.

– Ну, а ты Леша, какими талантами блистаешь? – обратилась к толстяку Екатерина Андреевна.

– Никакими, – мрачно ответил парень.

– Он спортсмен, – съязвил Денис. – Тяжеловес. Класс засмеялся.

– А какие у тебя планы на будущее? – Классная неодобрительно взглянула на Дениса и покачала головой. – Куда будешь поступать по окончании лицея уже решил?

– В МГУ.

– Ничего себе! И на какой же факультет?

– Физико-математический.

– Серьезные у тебя планы. – Учительница уважительно посмотрела на немногословного Лешу. – От души желаю, чтобы они осуществились. А как будет с физкультурой? У тебя со здоровьем все в порядке? Извини, если не хочешь, не отвечай, обсудим этот вопрос позже.

– А я не скрываю, у меня диабет.

– Инсулинозависимый? Сахар уколами сбиваешь?

– Пока нет. Лечусь таблетками. Мне сейчас физические нагрузки противопоказаны. Поэтому буду налегать на умственные.

Диабет – это что-то с сахаром в крови, подумала Настя. Ему сладкого нельзя. Вот бедняга. Никогда не съесть шоколадку или пирожное – какая тоска. Наташка-сладкоежка извелась бы.

– Пойдем домой пешком, – предложила Наталья после уроков, – а то я что-то перевозбудилась от этих занятий. Столько всего сразу не переваришь. Да перестань ты кукситься! Сама же твердила, что он тебе до лампочки. Лучше скажи: как математику написала?

– В одном ответе не уверена, – нехотя призналась Настя. – Слишком сложный получился. А остальное вроде верно.

– А у меня, наверно, половина неправильно. За лето все позабывала.

– Я же тебя предупреждала: бери на море учебники. За три месяца все извилины от безделья заросли бурьяном.

– Ну да, на море – учебники. Мамахен решила бы, что я умом тронулась. Как думаешь, если пару получу, не выгонят?

– Сразу не выгонят. И почему пару? Если половину решила, может, тройку поставят.

– Жаль, что рядом сидеть не разрешают. Хоть что-нибудь подсказала бы.

– Не, здесь не получится. Сама будешь решать. Давай сядем вон на ту скамейку, и ты мне напишешь, что тебе попалось.

– Думаешь, я помню? У меня уже все из головы повылетало.

– Что, ни одного примера? Ну и память у тебя. Надо ее углублять. Я вот все помню, что попалось, – могу хоть сейчас написать.

– Да как ее углубишь? Наверно, я просто тупая – как Парфенов.

– Ничего ты не тупая, просто мало занималась – вот мозги и еще не заработали на полную мощь. Но не Парфенов же. Парфенов сюда в жизни не поступил бы. Учи побольше наизусть, и память станет глубже.

– Ладно. Давай вместе уроки делать, как раньше, хорошо?

– Давай. Знаешь, мне стало нравиться объяснять. Наверно, у меня все же есть учительский талант.

– Конечно, есть. Твои же предки педагоги. Не зря же говорят, что яблоко от яблони недалеко падает. А вот кем быть мне, не представляю. Никаких особых талантов у меня нет.

– Погоди, может, еще проявятся. Ты прислушивайся к себе: какие предметы больше по душе. В конце концов, поймешь, куда поступать.

– Насть, ты, правда, расстроилась из-за Вадима и той девки? Может, ты его еще любишь?

– Ничего подобного! Просто противно стало. Пойдем быстрее, а то я уже есть хочу.

К удивлению Насти, оба родителя среди рабочего дня были дома. Едва она вошла, как они выскочили в прихожую и выжидающе уставились на дочь.

– И что? – устало спросила она. – Чего вы так смотрите? Давно не виделись?

– Что-то ты не в настроении, – обиделся отец. – С контрольной не справилась?

– В одном ответе сомневаюсь. А остальное вроде верно. Все нормально, просто устала. И есть хочу, как зверь. Только сначала пять минут полежу, сил никаких нет.

Настя прошла в свою комнату, легла на диван и закрыла глаза. И сразу перед ней всплыла картина, увиденная в спортзале. Почему-то вспомнились глаза Вадима и его деланно равнодушный тон. Он растерялся, увидев меня, подумала Настя, да, растерялся. Потому и повел себя так. Но с этой студенткой у него, определенно, что-то есть. Интересно, позвонит ли он теперь когда-нибудь? Ведь тогда в Питере он искал меня, ждал. Нет, наверно, не позвонит. Ничего больше не будет, это все. Конечно, у него теперь новая жизнь и новая любовь. Наверно, это очень интересно: свидания, поцелуй и все такое. Ведь ему теперь все можно. Можно даже жениться. А у нее, Насти, ничего этого никогда не будет. Ну и пусть. Хватит думать о глупостях, одернула она себя. Завтра проверочная по физике, надо поесть и садиться за уроки.

Но даже шикарный обед, приготовленный родителями, не поднял ей настроения. Равнодушно сжевала она бутерброд с икрой, поковыряла отбивную, собственноручно поджаренную Галчонком, – и вдруг почувствовала, что есть расхотелось. Но чтобы родители окончательно не расстроились, заставила себя все съесть. Правда, мать это не провело. – Выкладывай, что стряслось, – заявила она, последовав за дочерью в комнату и с твердым видом усаживаясь на диван. – Только не притворяйся, что у тебя все прекрасно.

– Мама, я же сказала: была проблема с математикой. Иди к себе, мне надо физику готовить.

– Ну да, стала бы ты из-за одного примера так переживать.

– С чего ты взяла, что я переживаю?

– Посмотри на себя в зеркало.

– Знаешь, я сегодня видела Вадима с одной девушкой, – вдруг неожиданно для себя выпалила Настя. И даже сама удивилась, – чего это ей вздумалось? Никогда она не откровенничала с матерью на такие темы – ни до того ужасного разговора, ни после.

– Ну и что? – помедлив, спросила та. – Тебя это расстроило? Может, он просто учится с ней в одной группе.

– Нет, не просто. Это было заметно.

– Но ты же вроде сама к нему никаких особых чувств не питала. Не расстраивайся. У тебя еще таких Вадимов будет – вагон и маленькая тележка. А я все думаю: куда это он подевался? А у него, значит, новая любовь. Ну и Бог с ним. Вон Никита как в тебя влюблен, невооруженным глазом видно. И вообще дочка, еще только десятый класс. Не торопись, у тебя все впереди. Поступишь в серьезный вуз – там будет встреч выше крыши. А пока выбрось все это из головы и погрузись в учебу.

– Да, мам. Ладно, я буду заниматься, завтра трудный день.

Глава 24. Первая четверть

Остаток первой недели новоиспеченных лицеистов гоняли по всем предметам вдоль и поперек. Наталья по физике и математике получила трояки, из-за чего ее посадили за первый стол, удалив от подруги. Теперь позади нее сидела Танечка Беликова, которая Наталье активно не нравилась из-за своей привлекательной внешности. Наташка всегда не любила одноклассниц красивее ее самой, – ей больше нравилось, когда было наоборот. Сначала она обрадовалась, что девчат в их классе так мало, но, присмотревшись к ним, приуныла. Все тоненькие, все хорошенькие и, похоже, все умненькие, – вот невезуха!

Настя тоже не блеснула на математике, – получила слабую четверку, правда, с физикой справилась на «отлично». В результате она оказалась в среднем ряду и за средним столом. На переменке грустная Наташка принялась жаловаться на судьбу – мол, как теперь ей быть, если некому помочь в трудную минуту.

– Сама будешь думать, – сухо ответила опечаленная собственными проблемами Настя, – а не сможешь, спросишь Ольгу Дмитриевну. И давай, как в школе, разбирать новые темы сами, чтобы в классе все было понятно. Глядишь, и выбьемся в передовики.

– Давай, – уныло согласилась Наталья. – Похоже, кроме зубрежки, ничего хорошего здесь не светит. На уроках ни похохмить, ни потрепаться, – такая скукота! Помнишь, как у нас в классе было весело. А здесь – решай, решай, решай без остановки. Сидишь перед носом учителя, да еще одна – в сторону нельзя посмотреть, сразу замечание. Не знаю, надолго ли меня хватит.

– Тогда лучше сразу поворачивай обратно. – Настя понимала, что ответила искавшей сочувствия подруге излишне резко, но иначе как ее встряхнуть? Она знала, что назад Наташке ходу нет, – кто же захочет менять лучшее на худшее. Вкус к настоящей учебе та уже почувствовала, а хнычет исключительно из-за малодушия и остатков лени. Ей самой их класс понравился. Нет привычного гвалта, никто не пускает на уроке бумажных голубей и не ходит по классу без разрешения.

– Шум угнетает ум, – заметила им на первом же уроке Туржанская, – а когда язык работает, мозг отдыхает.

И Настя с этим была полностью согласна.

Преподаватель физики доцент Григорий Борисович Бондарь вначале Насте не очень понравился. Он был носат, лохмат, длиннорук и недостаточно выбрит. Из-за характерного сочетания начальных букв его имени, фамилии и отчества, а также диковатого вида, к нему давно и прочно приклеилось прозвище Гиббон. Он знал об этом и даже не обижался. Позже лицеисты узнали от студентов, что Гиббон бреется по два раза на день, но черная щетина через три часа вылезает вновь.

Зато преподавателем Гиббон оказался первоклассным. Он демократично разрешал лицеистам сидеть, где вздумается, выкрикивать с места, если в голову придет умная мысль, и даже заниматься посторонними делами, если очень надо, – лишь бы не мешать другим. Правда, никто этими вольностями не пользовался, наоборот, на его уроках все сидели с открытыми ртами, настолько было интересно. Объяснение нового материала он всегда начинал с экскурса в историю физики, рассказывая о великих ученых анекдоты и разные занимательные случаи. Он мог продемонстрировать физический опыт, используя любые подручные материалы.

– Девушки, пожертвуйте во имя науки резинку для волос. Временно, – на одном из первых уроков попросил Гиббон. Получив желаемое, продолжил: – Кто сообразит, под каким углом к полу нужно выстрелить мелом, чтобы он пролетел как можно дальше?

– Параллельно, – выкрикнул кто-то из ребят. Настя знала правильный ответ, но решила не высовываться.

– Стреляем. – Присев, физик запустил мел в указанном направлении. Упав, мел оставил на полу отметину.

– У кого еще будут предложения?

– Тридцать градусов, – предположила Таня Денисова. Учитель запустил мел примерно под этим углом – тот упал немного дальше.

– Других предложений не будет? – Физик, улыбаясь, посмотрел на класс. Насте стало обидно: еще решит, что они совсем темные. Она подняла руку.

– Угол атаки должен быть сорок пять градусов. Могу доказать.

– Что ж, докажите.

Настя вышла к доске. Она уже ругала себя: вдруг сейчас запутается. Но, взяв мел, успокоилась. Нужные формулы быстро всплыли в памяти, ведь она недавно решала подобную задачку. Выразив дальность полета мела через его начальную скорость и угол атаки, она доказала, что мел упадет дальше всего, если стрелять под углом, равным половине прямого. Затем запустила мел примерно под этим углом, – отметина на полу оказалась самой дальней.

– Ух, какая умничка! – восхитился физик. – Это где же так хорошо учат? Ты, наверно, из физматшколы?

– Нет, из сорок седьмой. – И Настя с вызовом посмотрела на Дениса. Наташка тоже обернулась и показала тому язык. Он в ответ скорчил рожу.

– Из английской? – удивился физик. – Ваши, помнится, знаниями не блистали.

– Так у нее отец кафедрой физики заведует. В педуниверситете, – выкрикнул Денис. – Я в классном журнале прочитал, там в конце написано про родителей.

– Ваш отец Олег Владимирович? – восхитился физик, посмотрев в журнал. – Это же мой преподаватель! Он у нас общую физику читал – замечательный лектор. Передавайте ему от меня привет и скажите, что для меня большая честь учить его дочь.

По совету учителя Настя купила учебные пособия издательств «АСТ» и «Феникс». Книги оказались дороговатыми, но отец без слов дал требуемую сумму: ему самому было интересно взглянуть на эти книги. Легкие задачи из школьного учебника Настя щелкала, как орешки, – ведь для их решения достаточно было выучить формулы и хотя бы слегка соображать в математике. А вот более сложные иногда доводили ее до слез: невозможно было даже догадаться, как к ним подступиться. И потому она с надеждой открыла новые пособия – может, хоть они научат.

Новые задачники превзошли все ее ожидания. Там разъясняли способы решения трудных задач по всем темам школьного курса. Весь вечер Настя просидела над ними. А когда на следующий день, прибежав из лицея, снова кинулась к книжной полке, их там не оказалось: к ее великой досаде папочка утащил книги на работу и вернул только вечером.

– Это суперучебники! – восклицал он, потрясая толстым томом. – По ним зайца можно научить. Всем выпускникам посоветовал их приобрести.

– Ну и как, побежали покупать? – скептически поинтересовалась Настя.

– Если бы, – вздохнул отец. – Во-первых, денег пожалеют, а во-вторых, мало кто из них собирается работать в школе: платят копейки, а энтузиастов нынче не сыщешь днем с огнем.

– Как? А кто детей будет учить?

– Ничего не поделаешь, у нас в Конституции записано, что каждый имеет право выбора профессии.

– Тогда пусть деньги вернут. Иначе это неправильно.

– Ты, дочка, рассуждаешь, конечно, здраво. Думаю, что к этому, в конце концов, придут, – действительно, тебя бесплатно учили, так будь добр отработать или верни потраченное. Но пока мало кто хочет работать в школе, особенно в селе, там с физиками вообще завал. Четверокурсниками дыры затыкаем.

– Если бы в тех селах действительно хотели учителей, так создали бы им условия, – вмешалась Галчонок. – Думаешь, тамошние царьки из администрации денег не имеют. Просто для школ жалеют, да для больниц. И родители – если учитель нужен, тоже могли бы озаботиться. А то все ждут от государства: пусть им школы обустроят да хороших учителей пришлют. Только снимать угол да жить на копейки толковые специалисты не поедут. Давали бы сразу квартиру с удобствами, да приплачивали из местных бюджетов, нашлись бы желающие.

– Тоже верно. Остается надеяться, что наверху, когда-нибудь опомнятся. Ну, как ты, котенок, не очень устаешь? Я смотрю, ты с утра до вечера за учебниками.

– Нет, мне нравится. А что еще делать? Конечно, задают много. Еще бы – например, физику мы проходим с самого начала, практически с седьмого класса, а ведь в школе задач на закон Архимеда мы вообще не решали. А там такие задачки! Но ведь надо еще за эту четверть пройти всю механику. А математика? Ольга Дмитриевна задает по два десятка примеров и задач – решайте, кто сколько может. Чем больше решишь, тем лучше оценка. Но ведь хочется решить все. Наташка вообще уже стонет.

– А как другие ребята?

– Ты знаешь, все стараются. Там у нас есть пацан, ему всего двенадцать, так он решает все. Недавно пример никто в классе не решил, один он решил. Представляешь? Нам по шестнадцать, а ему двенадцать, – и он на порядок умнее нас. Поэтому никому не хочется отставать, все тянутся.

– Значит, не жалеешь, что сюда перешла?

– Не-ет, что ты? Я здесь человеком себя почувствовала. Даже Наталья признает, что лицей – это настоящее. Ей, пожалуй, труднее всех, но пока держится.

Глава 25. Ангина

Их беседу прервал длинный звонок. Трезвон стоял, как на пожаре. Кинувшиеся к двери Снегиревы обнаружили за ней взволнованную Наташку. Глаза у нее горели.

– Настя, компьютер! Предки купили компьютер! Идем скорее! – вопила подруга, подпрыгивая от нетерпения. – Пока Никита не пришел. Идем же! – И схватив Настю за руку, потащила к себе.

Да, это была вещь! – Настя даже позавидовала. Но Наташка клятвенно пообещала, что учиться на нем они будут вместе. Ведь все равно она сама ничего не поймет.

– Давай включим, – возбужденно предложила Наташка. – Я знаю, как. Я уже втихую включала, здесь в инструкции все написано.

– А родители не будут ругаться? Все-таки он бешеные деньги стоит. Еще сломаем.

– Не, маман сказала, если не терпится, включай. Сломаешь, будешь сама чинить. А лучше Никиту дождись. Только я не хочу его дожидаться – он потом меня не подпустит, пока сам не наиграется.

– Ну, давай, включай.

Но едва на экране монитора появилась красочная заставка, как дверь распахнулась, и в комнату ворвался Наташкин братец, – да не один, а с Вадимом и двумя девицами, одна из которых была подружкам уже знакома, именно ее они видели тогда в раздевалке.

– А ну, брысь! – скомандовал Никита. – Кто разрешил включать компьютер? Сломаешь, убью!

– Мама разрешила! – возмутилась Наташка. – Он что – только твой? Нам обоим купили.

Но тот крутанул стул, сдернул с него Наталью и, словно мячик, кинул на диван. А сам уселся на ее место и прильнул к монитору. Его друзья дружно столпились рядом.

Наташка громко заревела. А Настя, потрясенная до глубины души хамством Никиты и равнодушием Вадима – тот даже не взглянул на нее, – молча кинулась к себе. Ей тоже очень хотелось плакать, но она стерпела, побоялась привлечь внимание родителей. Но они сразу поняли, что дочь вернулась расстроенной, и стали приставать, в чем дело. Пришлось рассказать.

– Чтоб я… когда-нибудь к этому компьютеру! Еще прикоснулась! Да ни в жизнь! – клялась Настя, вытирая слезы. – Никогда не думала, что Никита… такой! Как он мог! Перед этими… Как будто мы пыль! Да пусть подавится своим компьютером!

– И вся любовь, – посочувствовала Галчонок, с жалостью глядя на расстроенную дочь. – А как смотрел, как вздыхал! – что один, что другой. Да не огорчайся ты так, они того не стоят.

– Действительно, дочка, – поддержал ее отец, – не горюй. Будет и у тебя компьютер.

– Ты думаешь, она из-за компьютера расстроилась? Да из-за этих нахалов. Она же считала их джентльменами, а они обыкновенные жлобы. Из-за какого-то железа так девчат унизили перед своими красотками. И этот Вадим – в машине выглядел таким интеллигентом. Вот, Настя, он себя и проявил. И не жалей, зачем он тебе такой нужен.

– Это я ему не нужна. – Настя снова заплакала. – А он мне еще больше не нужен. А компьютер нужен, очень нужен. Пап, ты же говорил, что ваши лаборанты могут его собрать из каких-то частей? Пусть хоть самый простой.

– Купим новый, – твердо пообещал отец. – Возьму кредит и деньги в кассе взаимопомощи, слава Богу, у нас она еще действует. За год выплачу. Не горюй, котенок, будет у тебя компьютер.

И тут вновь затрезвонил дверной звонок. Явилась заплаканная Наталья. Села рядом с Настей и снова залилась слезами. Родители повздыхали и удалились, решив, что подружки наплачутся и полегчает. Все-таки дочь не одна, глупостей не наделает. А дела ждут.

А ведь и вправду после слез стало легче. Глубоко вздохнув напоследок, подруги умылись и принялись строить планы мести.

– С ними не разговариваем, – жестко сказала Наташка, – ни с одним, ни с другим. Смотрим, как на пустое место. Ты, Настя, с этим скотом, моим братцем, даже не здоровайся. Молча отворачивайся и уходи. Пусть знает, что у нас тоже есть гордость.

– Нет, здороваться надо, – не согласилась Настя. – Но только здороваться. А ты больше к его компьютеру не подходи. Мне папа купит новый, будем на нем учиться. Думаю, Никита скоро извиняться станет, вот посмотришь. Но ты подольше не поддавайся, пусть ему стыдно будет.

– Да я никогда ему не прощу! – Наташка гневно сверкнула глазами. – А в компьютер вирус запущу. Я знаю как, мне пацаны со двора рассказывали. Есть такие программы – зараженные вирусом. На дискетах. Я этому уроду отомщу по полной, будет знать, как меня позорить перед какими-то крысами.

– Нет, компьютер не надо – ты что! Он ведь не виноват, – запротестовала Настя. – Если они такие, так что же, и нам такими быть? Будем выше!

– Ладно, не буду. Действительно, железо это не при чем. Но этому гаду я все равно припомню, найду момент. Настя, давай теперь у тебя уроки делать? Всегда. Пусть почувствует, что нам его объяснения больше не нужны.

– Конечно. Тащи тетрадки, а я борщ разогрею.

Наталья сбегала к себе и вернулась совершенно разъяренная:

– Нет, ты представляешь? Сидят со своими девками у монитора, прижались друг к другу, как птенчики, только что не воркуют. Я собираю тетрадки, а этот гад таким елейным голоском спрашивает «Вы что, сегодня у нас заниматься не будете? Может, вам чего объяснить?» Как ни в чем не бывало!

– А ты?

– Знаешь, у меня от злости все из головы повылетало. Только дверью хлопнула, аж стекла зазвенели. Ну ничего, вернусь, я ему еще выскажу. И родителям наябедничаю, – мстительно добавила Наташка.

Уроки были сделаны, посуда вымыта, но Наталья не уходила: выжидала, когда уберутся Никитины гости. Выглядывала, выглядывала в окно, но все же их уход прозевала. Вернувшись к себе, она позвонила Насте:

– Представляешь, смылись. Все четверо. Только я собралась наговорить ему кучу гадостей – и девок ихних не постеснялась бы – прихожу, а в доме пусто. Весь пар даром вышел, так жаль. Ну ничего, пусть только вернется.

Но поругаться с братом всласть в этот вечер не пришлось: тот пришел домой за полночь, когда Наташка уже спала. Правда, родителям она наябедничала от души.

Вернувшись на следующий день из лицея, Настя обнаружила, что в доме нет хлеба. Пришлось тащиться в булочную. Спускаясь по лестнице, она носом к носу столкнулась с Никитой. Настя сделала шаг в сторону, но он шагнул в том же направлении и преградил ей дорогу.

– Так за что вы с Натальей на меня дуетесь? – невинным голосом осведомился Наташкин брат. – Что компьютер у вас отобрали? Но мы же недолго посидели, просто не терпелось опробовать. Могли потом сколько угодно играть.

– Ты на самом деле тупой или притворяешься? – Настя не собиралась с ним разговаривать, но не вытерпела. – Дело разве в компьютере?

– А в чем? Ну, подумаешь, пересадил твою подружку на диван, чтоб не мешала. Есть из-за чего злиться.

– Значит, не притворяешься, – констатировала Настя. – Пропусти меня. Когда поумнеешь, поймешь.

– Настя, чего ты с ним разговариваешь? – Разъяренная Наташка вылетела на лестничную площадку. – Мы же договорились – они теперь для нас пустое место. Пусть со своими уродками целуются. Тоже нашли красоток: одна корова, другая глиста. Это которая твоя – корова!

– По морде хочешь? – обернулся Никита. – Сейчас получишь! И угрожающе двинулся наверх. Но Настя успела загородить подругу.

– Только тронь! – выпалила она. – Я тебя за человека считать не буду. Поднять руку на женщину – это низко!

– Когда б она была женщиной, – процедил Никита, – а то стерва, каких поискать. Ладно, не бойся, не трону. И все же, может, объяснишь, что на вас нашло?

– Может, и объясню. Если сам не догадаешься. А заниматься мы будем теперь у меня, и в ваших объяснениях больше не нуждаемся. Тем более, что у вас теперь есть кому объяснять.

– Э, да ты, похоже, ревнуешь? – вдруг развеселился Никита. – С чего бы? И кого: меня или Вадима? Ты же нам обоим дала отставку. Так что ж нам теперь – прозябать в одиночестве?

От этих наглых слов Настя просто онемела. Не глядя на него, она ринулась вниз по лестнице, негодующая Наташка – за ней. Только за воротами двора подружки немного пришли в себя. С горя они отправились в парк, где до тошноты объелись мороженым.

А на следующий день у Насти начисто пропал голос. Боль в горле была, будто его порезали бритвой. Заглянув ей в рот, Галчонок ужаснулась: в воспаленных миндалинах угрожающе торчали гнойные пробки. Померив дочери температуру, она кинулась вызывать врача: градусник показал тридцать восемь.

– В лицей не пойду, – написала Настя забежавшей подруге, – скажешь, что я заболела. Как у тебя горло, не болит?

– Ни капельки, – с сожалением вздохнула Наташка, – даже жалко. Поболела бы с тобой за компанию, может, этому гаду стыдно стало бы. А то ведет себя, как ни в чем не бывало. Ладно, поправляйся, я после лицея забегу.

Она унеслась. А Настя, вздохнув, открыла алгебру. Где-то без четверти одиннадцать, когда по ее расчетам в лицее была перемена, зазвонил телефон. Подняв трубку, она с изумлением услышала голос Вадима:

– Настенька, говорят, у тебя ангина? О, я знаю, как это больно. Не отвечай. Наташа сказала, что у тебя голос пропал. У меня дома есть спрей, я тебе после уроков занесу. Сразу боль снимет. И температура спадет. Сможешь открыть дверь? Ладно, не отвечай, что-нибудь придумаем.

И он отключился. А Настя еще с полчаса приходила в себя. Она и представить себе не могла, что в ее душе поднимется такая буря. Радость, перемешанная с негодованием, переполняла ее, – и еще что-то, похожее на ожидание, предвкушение неизвестно чего. Наконец она взяла себя в руки и стала решать, как вести себя, если он и вправду заявится. Посоветоваться с Наташкой? Но если он придет раньше? Вдруг у них меньше занятий? Что же придумать?

Ничего путного на ум не приходило. Она попыталась разжечь в себе былую обиду, но та никак не хотела разжигаться. Тогда она представила лицо Вадима в раздевалке и его слова о том, кто они с Натальей такие. Обида сразу подняла голову и приготовилась к атаке. Ах, он озаботился ее здоровьем? Обойдемся! Взяв ручку, она написала нарочно неровным почерком «Мне ничего не надо. Извини, пригласить не могу, боюсь заразить».

Она сунет записку и закроет перед его носом дверь. Пусть знает! Настя так и не придумала, что он должен знать, но на душе стало легче. Все-таки он к ней неравнодушен. Ишь, сам встречается с этой тоненькой, а все равно думает о ней, Насте. Может, стоит проявить к нему расположение? Пусть показное. Улыбнуться пару раз, взять лекарство. Поблагодарить. Можно даже чмокнуть в щеку. Интересно, бросит он тогда эту студентку?

И она тут же почувствовала укол совести. Нет, с Вадимом так нельзя. Он перед ней ни в чем не виноват и эта девушка тоже. Интересно, как ее зовут и кто она вообще. Наверно, она его очень сильно любит. Отдать записку и больше о нем не думать, приказала она себе. И решительно взялась за учебник.

Однако будущее – вещь непредсказуемая, и вскоре Настя почувствовала это в полной мере. Ровно в два часа зазвенел квартирный звонок. Схватив записку, Настя побрела открывать дверь. Но за ней оказался не Вадим, а пожилой дядька в белом халате. Когда врач прослушивал ее легкие, в дверь снова зазвонили. Пока Настя натягивала майку, врач впустил Вадима, да не одного, а все с той же подружкой. Даже не спросив разрешения, они прошли в комнату, как ни в чем не бывало. Вадим показал врачу белую коробочку, тот прочел название и одобрительно закивал: – Да, да, это как раз то, что ей нужно. Прямо сейчас и побрызгаем. Открывайте рот, – обратился он к опешившей Насте и нажал на пульверизатор.

Едкие брызги, обжегшие горло, заставили Настю долго откашливаться и вытирать слезы. – Ничего, ничего, – посочувствовал Вадим. – Зато сейчас боль утихнет.

И, правда, глотать стало легче. Боль сделалась не такой сильной, и у Насти прорезался голос. – Спасибо, – просипела она, свирепо глядя на юношу, – сколько я должна? – Нисколько, – весело отозвался тот, – я им уже пользовался. Лечись, мне вряд ли скоро понадобится, а растворы сохраняются недолго, у них срок годности ограничен.

– Без денег не возьму. – Настя старалась не смотреть в сторону однокурсницы Вадима, смирно сидевшей на стуле. – Можешь забирать, мне мама новое купит.

– Но здесь еще срок годности не вышел, а лекарство довольно дорогое, – возразил врач, – зачем же зря деньги тратить?

– Не нужно мне от него ничего! – Настя едва сдерживалась, чтобы не заплакать. Поняв, что дело не в лекарстве, врач положил на стол рецепт и попрощался.

– Может, тебе поесть приготовить или чего купить? – предложил Вадим, закрыв за ним дверь. – Анечка готовит потрясающие омлеты. А я пока могу в аптеку сбегать.

«Анечка!» – с ненавистью подумала Настя. Значит, ее зовут Анечка. И она уже готовит ему омлеты. Они что, живут вместе? И она содрогнулась от новой незнакомой боли, внезапно резанувшей по сердцу. Господи, пусть они уйдут скорее, хоть можно будет вдоволь нареветься.

– Уходи, – прошептала она, с трудом сдерживая слезы. – Пожалуйста, уходите.

– Ну, извини, – пожал плечами Вадим. Видимо, он что-то прочел в ее глазах. – Я хотел, как лучше. Поправляйся.

– Поправляйтесь, – тоненьким голоском поддержала его Анечка, поднимаясь со стула. – До свидания!

Они удалились. А Настя повалилась на диван, всласть наплакалась и не заметила, как уснула, – видимо, подействовала выпитая таблетка.

Разбудила ее вернувшаяся из лицея Наталья. Пока подруга варила купленные в магазине пельмени, Настя рассказала про неожиданных гостей. – Идиот! Какой идиот! – гневно вскричала Наташка. – Нет, каким же надо быть кретином, чтобы припереться к тебе с этой девкой. Омлет она тебе приготовит! Да он просто извращенец какой-то! Ну, я ему выдам!

– Умоляю, не говори ему ничего! – Настя с удивлением обнаружила, что голос ее уже слушается. – Тогда он точно решит, что я ревную. Умоляю, ничего не говори, обещаешь?

– Да я просто не смогу смолчать! Конечно, ревнуешь, а что ты себе думаешь? Это нормально! Любая бы заревновала на твоем месте. Омлет она тебе приготовит, – да я просто презираю его после этого. Как у тебя температура, не упала?

– Кажется, упала. О, почти нормальная, – обрадовалась Настя, вынимая термометр. – И есть жутко хочется. Пойду завтра в лицей, чего зря валяться.

– Нет, ты все же пару деньков посиди дома, а то еще осложнение какое привяжется.

– Интересно, откуда Вадим узнал, что у меня ангина? – Настя испытующе посмотрела на подругу. – Ты Никите проболталась? Ты что, уже с ним помирилась?

– Куда ж я денусь с подводной лодки? – вздохнула Наташка. – Он на переменке заглянул в класс и сразу заметил, что тебя нет. Ну и прицепился: почему да что. Он же, знаешь, как репей, все равно своего добьется. Я его сначала послала подальше, так он мне пообещал книгу подарить, «Компьютер для чайников». Если скажу что с тобой. Я и купилась. Нам ведь нужна такая книжка, правда? Как мы сами научимся, если его спрашивать не будем.

– Будем ходить в кружок по информатике.

– Да, много ты на том кружке узнаешь. Нет, лучше самим. А когда твой отец обещал купить компьютер?

– Сказал, на этой неделе. Знаешь, ну их всех. Давай есть.

Поев, они принялись за уроки. И хотя Насте хотелось еще поговорить о Вадиме, она себе этого не позволила. Надо о нем перестать думать, перестать, перестать! – твердила она себе. А если сам будет лезть в голову, вспомнить Анечку. – Я запрещаю тебе думать о нем, – приказала она, сурово глядя в зеркало. – Как не стыдно! Гордости у тебя нет. Есть лицей, есть Наташка и новые друзья – этим и живи.

Глава 26. Проблемы, проблемы

Математика, физика, информатика, химия. А еще куча всяких гуманитарных дисциплин. Преподаватели буквально душат заданиями – и каждый считает свой предмет главным. Какие там пятерки, тут на трояки не скатиться бы на математике, думала Настя, а уж история с географией пусть меня простят, ну, не могу я все предметы знать по высшему разряду. И она свирепо вгрызалась в новые параграфы. Тем более что в недалеком будущем назревали зачеты по всем предметам, ведь они уже проучились целый месяц. Но незажившая царапина в ее душе все саднила и саднила, из-за чего она постоянно пребывала в минорном настроении. Наконец Наталье надоело созерцать ее кислую физиономию.

– Ты долго будешь ходить с постной рожей? – сердито спросила она Настю, когда они неспешно брели из лицея. – Опять хандра накатила? Ты, наконец, определись, чего хочешь: вернуть его или забыть. А то у тебя, как в поговорке: и хочется, и колется, и мама не велит. Хочешь вернуть, давай наметим план действий. Хочешь забыть, плюнь и разотри. Но перестань, наконец, кукситься, на тебя уже все внимание обращают.

– Ничего я не хочу, – уныло отозвалась Настя. – Только тоска какая-то темно-зеленая меня гложет. Знаешь, если честно, мне уже ничего не хочется, даже жить.

– Совсем хорошо! С чего это тебе жить надоело? Ума палата, сама красотка, любого парня только пальцем помани. Да стоит тебе пару раз улыбнуться Вадиму, прибежит, как миленький, – только эта девка его и видела.

– Наташа, ну зачем ты? Думаешь, я сама не понимаю? Все я понимаю. Но у меня последнее время такое чувство безнадеги. И всякие нехорошие мысли в голову лезут. Вот скажи: для чего ты живешь?

– Как для чего? Живу, и все. Мне нравится. А тебе что – нет? Мне тоже иногда нравится, но теперь как-то редко. Раньше я об этом не задумывалась. А сейчас, особенно после смерти Дениски, я все думаю: зачем? Зачем мы колотимся, чего-то добиваемся, если нас всех уже приговорили к высшей мере.

– Ты что, рехнулась? Кто приговорил?

– Бог! Если он, конечно, есть.

– Ну, ты даешь! – Наташка даже остановилась. – Настя, нет, тебе надо к врачу. Иначе ты точно сдвинешься.

– Ну и что это даст? Что, твой врач может что-то изменить? Ничего он не может. Сам, небось, думает об этом. А ты? Неужели никогда не задумывалась, что станешь старой, что умрешь? Может, даже мучиться перед этим будешь, – если от рака.

– Нет, мне это в голову не приходило. Если честно – я не верю, что умру. Вот не верю, и все. Мне кажется, я буду жить вечно. Ну, если не вечно, то долго-предолго. Так долго, что и думать об этом не стоит. И тебе советую выбросить эти мысли из головы. Посмотри вокруг: ведь все люди живут, и никто с ума не сходит, что когда-нибудь умрет. А старики? Будь по-твоему, они вообще должны трястись от страха, что им скоро конец. А твоя бабушка, наоборот, мне кажется очень даже жизнерадостной. И дедушка.

– Может, они просто делают вид? Или ведут себя, как страусы: не буду об этом думать, потому что не могу ничего изменить. Мне папа уже так советовал. Только, что делать, если думается? Я всегда считала, что человека надо наказывать только за дурные поступки. Нас ведь так с детства учили. Бог захотел, дал жизнь, захотел, взял. Только это неправильно, несправедливо. Я когда об этом думаю, у меня просто руки опускаются.

– И что ты собираешься делать?

– Не знаю.

– Бросишь учиться? А как же мечты о Петербурге?

– Нет, конечно, не брошу. Родителей жалко. Буду учиться потихоньку, куда деваться? Но все так противно. Только ты никому не говори, ладно? Просто я с тобой поделилась – ведь больше не с кем. А Вадим? – да, мне больно, что он с этой. Но все равно я в нем разочаровалась. Поэтому – ничего не надо. Наташа, обещаешь?

– Ладно, ладно, не переживай. Но все равно, я с тобой не согласна. Не знаю, как ответить, но не согласна. Пойдем к нам обедать – у нас макароны с мясом по-флотски. Вку-усные.

– Нет, не хочу. Пообедаешь, приходи, будем задачи решать, что Гиббон назадавал. Там их тьма.

Наталья ушла к себе, а Настя села за письменный стол и достала физику. Октябрь выдался дождливым, небо постоянно было хмурым и быстро темнело. Она включила настольную лампу, и сейчас же дремавший на диване Федор прыгнул на стол и улегся в освещенном круге. Хорошо животным, подумала Настя, глядя в его янтарные глазищи, они не думают, зачем живут, и не знают, что умрут. Живут в свое удовольствие – и все. И растения. А мы знаем. Эх, лучше бы не знать. Жить и жить, не думая об этом ужасе. Ладно, надо заниматься, все равно больше ничего не остается.

Она открыла тетрадь и стала записывать условие задачи. Федор, только этого и ждавший, принялся лупить когтистой лапой по буквам, стараясь поймать этих черненьких насекомых. Она шикнула на него, и кот, вывернувшись на спину, развалился по всему столу, – его усатая голова заняла больше половины страницы.

– Федор! – строго сказала Настя. – Совести у тебя нет. И так ничего в голову не лезет, а тут еще ты. – Она почесала кота за ухом, стащила на колени и углубилась в задание.

– Вы не забыли, что послезавтра День учителя? – спросила ее вечером Галчонок.

– Нет, мы еще вчера скинулись на цветы.

– А в старой школе? Неужели не поздравите Светлану Михайловну и других учителей? Они ведь столько для вас сделали.

– Да мы с Наташей как-то не подумали. И денег у меня больше нет.

– Можешь взять из буфета две коробки конфет, – мне студенты понадарили их с десяток. Зайдете в учительскую, угостите.

– А я торт куплю, – обрадовалась Наталья Настиному предложению. – Завтра всего две пары, сбегаем после уроков? Как я соскучилась по Светлане и всем нашим!

На следующий день была суббота, поэтому занятия в лицее закончились раньше обычного. Подружкам удалось уговорить Гиббона отпустить их с последнего часа – и, купив в супермаркете роскошный торт, они понеслись в родные пенаты. Там еще шли уроки. В учительской они обнаружили завуча Наталью Николаевну, проверявшую журналы. Подняв на бывших подопечных бархатные глаза, та всплеснула руками:

– Боже мой, девочки! Настенька, Наташенька! Как же я вам рада! Нам так вас не хватает! У вашего прежнего класса как будто душу вынули. Оказывается, вы там были стержнем, особенно ты, Настенька. Всегда можно было положиться, опереться. А теперь сплошной разброд. Ну, расскажите, как вы? Как живете, как учитесь?

– Учимся с переменным успехом, – призналась Настя. – Очень много задают по всем предметам Я уже не отличница, да и Наташа не блещет.

– Не жалеете?

– Нет, Наталья Николаевна, не жалеем. Трудно, но интересно. Зато на английском мы в передовиках.

– Что ж, рада за вас. Спасибо, что не забываете, что поздравили.

– А как наши?

– По-разному. Класс сильно уменьшился. Парфенов ушел, Новиков в казачью гимназию подался, Оля и Света Сверчковы – в технический лицей, Таня Юдина – в медицинский колледж. Многие поуходили. Звездочек, вроде тебя, Настенька, больше не осталось.

– Но у вас же Соколова, говорят, отличницей заделалась, – ехидно вставила Наташка.

– Ира Соколова очень старательная девочка, – сухо отозвалась завуч. – И пятерки она получает заслуженные. Напрасно ты, Наташа, иронизируешь.

– Да я ничего, Наталья Николаевна, я просто так сказала. Я знаю, что она старается, мы с ней иногда видимся. Она к Насте заходит, когда что непонятно, или просто так. Я ничего плохого не имела в виду.

– Ну, хорошо. До звонка десять минут. Не хотите со своими повидаться, там сейчас математика.

– Ой, хотим, хотим!

Увидев в дверях бывших одноклассниц, класс радостно завопил, а Митька запрыгал на стуле, как мячик. Математичка обернулась на шум, хотела призвать класс к порядку, но потом махнула рукой – она сама обрадовалась встрече со своими любимицами. Пришлось рассказать о лицее и ответить на кучу вопросов. Когда Настя показала Светлане тетрадь с теперешними задачами, та только вздохнула:

– Конечно, у вас же там шесть часов математики в неделю, а у меня только три. И контингент отборный, а не всех подряд берут, как у нас. Чего же не решать – с повышенной трудностью.

Вскоре прозвенел звонок. Бывшие одноклассники выстроились гуськом, чтобы обнять каждую из подружек и потрясти им руку. Затем ребята разбежались по домам, а Наталья Николаевна позвала девочек в учительскую пить чай с подаренными сладостями.

– Ты бы хотела вернуться? – спросила Настя подругу по выходе из школы. – Представляешь, насколько стало бы легче. Ты бы здесь теперь блистала похлеще Соколовой. Кстати, ее не было, не знаешь, почему?

– Ты что? Ни за что! – замахала руками Наташка. – Учиться в нашем лицее – это же так престижно. И студенты кругом, не то, что наши мальчишки. А Ирка вроде болеет. Настя, тебе из нашего класса кто-нибудь нравится?

– Ты в смысле мальчишек? Павлик нравится.

– Да ну тебя. Я серьезно.

– И я серьезно. С ним так интересно, и он ничего из себя не строит. Мы сегодня на переменке говорили – ты представить не можешь о чем: о сотворении мира. Он же свободно читает первоисточники на английском, лучше нас с тобой. И он вычитал в их журнале, что один австралийский ученый математическим путем доказал существование сверхразума. Вывел уравнение, из которого следует, что Вселенная могла быть сотворена только мыслящим существом. И за это получил Нобелевскую премию, представляешь?

– Ну доказал, ну и что? Многие и без того верят в Бога.

– Как ты не понимаешь? Это же гениальное открытие! Одно дело верить просто так, а другое – научное доказательство. У меня даже на душе легче стало. А то я все думала: ну зачем вся эта колготня, если я все равно когда-нибудь превращусь в пыль? А теперь думаю: может, каждая жизнь все же имеет смысл. Может, после смерти мы соединимся с этим сверхразумом, дополним его для какой-нибудь сверхцели.

– Слава Богу, что тебе полегчало. А то, я как вспомню твои бредни, – аж мороз по коже. Спасибо этому младенцу, только я о другом спрашивала.

– Да я понимаю, что у тебя на уме. Я же говорила, что в том смысле мне никто из них не нужен.

– А Вадим?

– Наташа, перестань. У него есть с кем встречаться.

– Думаешь, ему нужна эта Анька? Она сама на него вешается. Ладно, я тебе расскажу, мне Никита натрепался. Они же с Вадимом в своей группе первые парни на селе. Один черный, другой белый – два веселых гуся, все девки на них запали. А эта Анька за Вадимом просто хвостом ходит. Она сама с ним напросилась, когда услышала, что он тебя собрался проведать.

– Ну да – сама! А омлеты?

– И про омлеты сказал. Оказывается, у них был поход, – чтобы поближе друг с другом познакомиться, вот там она и готовила им омлет. Говорит: с шампиньонами и сверху посыпанный тертым сыром. Мол, вкуснота необыкновенная. Давай сами когда-нибудь такой сделаем?

– Зачем нам такой? Что, мы вкуснее не придумаем? А что еще Никита говорил?

– Говорил, что эта толстая, ее Светкой зовут, в него втрескалась. Вроде она у них из всех девчат самая умная и тоже золотая медалистка. Она ему недавно звонила на сотовый, куда-то звала, – я подслушала.

– А он?

– Быстренько собрался и умотал. У него с ней точно что-то есть. Наверно, все. Он, знаешь, как стал с ней ходить, резко изменился. Другой стал. Такой уверенный в себе, довольный, рожа масляная. Уже два раза приходил под утро. И родители, представляешь, ему ни слова. Я у него спрашиваю: ты мою подругу совсем разлюбил? А он, гад, знаешь, что ответил: «Настя – это одно, а Света – другое. Настя – девочка для души». А Света, – спрашиваю – для чего? А он: «много будешь знать, мало будешь спать». И нос мне пальцами защемил – так больно!

– Вот! Значит, и Вадим с этой Анечкой – так же. Они же все время вчетвером ходят. А ты еще спрашиваешь, кто мне нравится. Да они мне все глубоко отвратительны. Мне мама такое про них сказала – я после этого никогда ни с кем целоваться не буду.

– Что?!

– Да у меня язык не поворачивается повторить.

– Но у нее же повернулся. Ну, скажи, нас же никто не слышит. Может, мне это тоже надо знать.

– Ладно, слушай. – И Настя, понизив голос, озвучила услышанную из уст матери информацию про их «хозяйство».

Наташка от изумления открыла рот. Потом закрыла и долго молчала – переваривала новые сведения. Наконец, призналась:

– Знаешь, я догадывалась о чем-то таком. Когда с Котькой Крыловым целовалась, он все пытался своим низом ко мне прижаться. Я тогда подумала, может, он хочет меня покрепче обнять? А оно вот, значит, что. Теперь мне все понятно.

– И тебе не противно было с ним целоваться?

– Если честно, противно. Всю обслюнявил. Как вспомню – даже сейчас противно.

– А ты же говорила, что когда целуют, – кайф.

– Это когда я с Димкой Рокотовым целовалась. Он мне так нравился! Если бы он, гад, меня не бросил, я бы в него втрескалась по уши. Хорошо, что вовремя распознала, какой он бабник: он после меня с Иноземцевой путался, потом и ее бросил. Но целовался он классно. Знаешь, мне после твоих слов тоже не по себе стало. Мы о любви как о возвышенном думаем, а у них, выходит, одни низменные инстинкты. Да пошли они тогда все подальше.

– Может, мы чего-то не понимаем? Мы же не они. Может, они как-то иначе воспринимают любовь?

– Да я теперь вообще не влюблюсь! Теперь мне понятно, почему ты так себя повела. Жаль, ты мне этого раньше не сказала. Да и когда влюбляться? Столько задают, голову поднять некогда.

Отец сдержал слово, и в один прекрасный день, вернувшись из лицея, Настя обнаружила на своем столе новенький жемчужно-серый «Пентиум». Она тут же позвонила Наташке. Та немедленно примчалась, и подруги погрузилась в подаренную Никитой книгу. Там все было так разжевано – для «чайников» же! – что они довольно быстро разобрались в основных понятиях и терминах, тем более, что английские слова им были знакомы.

– Настя, я хочу в Интернет, просто умираю! – заявила Наташка, когда они более-менее освоились с компьютером. – Представляешь, перед нами будет целый мир! Столько знакомств!

– Я тоже хочу. – Настя вздохнула. – Но это дорого. А у папы долги. Нам теперь во всем надо экономить, пока не расплатимся за машину и компьютер.

– Так, может, на нашем попробуем? Никита с Вадимом уже вовсю там ныряют. Он мне уже не раз предлагал, но я без тебя не хочу.

– Они что – вдвоем этим занимаются или всей компанией? – осторожно осведомилась Настя.

– Чаще вчетвером, – призналась Наташка. – Эти девки к нему приходят, как к себе домой. Я попыталась вякнуть, так он пообещал меня в ванной утопить. И родителям нажаловался, что я лезу в его личную жизнь. Еще и от них втык получила. И чтоб я к нему не заходила, когда он не один. Представляешь? Совсем обнаглел. Но мы можем лазить по Интернету, когда его дома нет. Он по вечерам обычно смывается.

– Нет, ни за что! – выдохнула Настя. Настроение у нее резко испортилось. – Никогда я к вашему компьютеру не прикоснусь, я же слово дала. Но тебе совсем не обязательно мне следовать, это же твоя машина. Забирайся в Интернет сама, пусть тебя брат научит. Зато, когда у нас деньги появятся, мне будешь показывать.

– Наверно, ты все еще Вадима любишь, – констатировала Наташка, внимательно глядя ей в лицо. – Иначе не реагировала бы так остро. Кажется, я понимаю, в чем дело. Ты не хочешь его любить, но ничего не можешь с собой поделать. Это, знаешь, как рана, – бывает, затянулась, покрылась коркой, а под ней все болит и болит.

– Никого я не люблю! Я ему сама сказала, что между нами ничего такого быть не может. – Настя подошла к окну, с трудом сдерживая слезы.

– Нет, мне этого не понять. Зачем ты так сказала? Чего ты этим добилась? Он к тебе точно был неравнодушен, а ты сама все испортила. Ведь все могло быть по-другому. А теперь что ж, теперь он с этой Анькой. Она в него вцепилась намертво.

– Но ведь и она ему нравится, иначе между ними ничего бы не было. Ты думаешь: у них уже все было?

– Похоже, да. А чего ты хочешь? Они взрослые мужики, – кто откажется, если эти девки сами дают? Анька хоть из себя смазливая, а Светка, которая с Никитой – вообще уродина. Жирная, щеки толстые, нос картошкой. А одевается – деревня деревней. Да чего я тебе рассказываю, ты же сама ее видела.

– Может, она человек хороший? Любят же не только за внешность. Может, ему с ней хорошо?

– Ой, не надо! Дает она ему хорошо, вот и все. А любовью здесь и не пахнет.

– Наташа, ну почему ты такая циничная? Откуда ты можешь знать, что между ними? Это же ужас – так думать. У меня внутри все болит от твоих слов.

– А мне, думаешь, легко? Я, когда ее вижу, так бы и придушила! Но что я могу сделать? Только терпеть.

– Как мне хочется куда-нибудь уехать. – Настя грустно смотрела на серое небо. – Далеко-далеко, и чтоб никогда не возвращаться. Чтобы все забыть. Ведь мне всего шестнадцать, а я себе кажусь такой старой! И ничего хорошего впереди.

– Ты знаешь, я тоже от всего устала, – согласилась Наталья. – Учиться трудно, а радости так мало! Нам все твердят, что шестнадцать лет – самый прекрасный возраст. А что хорошего?

– Дождик пошел. – Настя отошла от окна. – Давай, куда-нибудь в субботу сходим? На какой-нибудь концерт или в театр, а то мы скоро совсем закиснем.

– А давай, в лицее предложим? Чтобы всем классом пойти. Помнишь, как мы в нашей школе ходили? Так было весело.

– Давай.

Екатерина Андреевна охотно поддержала инициативу подружек и предложила ребятам самим выбрать субботнее развлечение. Билеты на концерт известной московской певицы показались одноклассникам чересчур дорогими, поэтому решили пойти в филармонию на концерт местного барда Ларисы Локтевой. Тем более, что и цена билетов оказалась вполне приемлемой: всего полтинник.

Но концерт лицеистов разочаровал, хотя отдельные песни им понравились. Репертуар был в основном в стиле «ностальжи», рассчитанный на более взрослую аудиторию. Правда, певица собой была очень хороша – статная голубоглазая блондинка с высокой прической, в роскошном, вышитом золотом платье. И на гитаре она играла превосходно, и голос был приятный: серебристый, с легкой хрипотцой. Но все портили перемежавшиеся с песнями выступления местных поэтов, на слова которых исполнительница и сочиняла свои песни. Ладно бы стихи были хорошими, так ведь нет, отдельные вирши отдавали откровенным графоманством. Да и сами поэты выглядели не по-концертному: на сцену выходили в куртках и сапогах. Часть из них читала свои стихи по бумажке, часть путалась в словах.

– Неужели нельзя было вызубрить свои же стихи, – досадливо шипела Наташка во время выступления поэтессы, напрочь забывшей последнюю строчку, – нам за такое чтение точно пару влепили бы. А тут сцена, да еще люди деньги платили. Не концерт, а художественная самодеятельность.

Во время выступлений зрители переговаривались, некоторые вставали и уходили. После перерыва зал наполовину опустел. Подружки тоже сначала хотели незаметно улизнуть, но потом передумали: все-таки перед певицей неудобно, да и деньги уплачены. И досидели до конца.

– Как вам концерт? – спросила Екатерина Андреевна, когда они всей гурьбой неспешно возвращались из филармонии.

– Мура, – выпалил Денис. – Нудь и скукота. Знал бы, не пошел.

– Чего же ты сидел до конца? Тебя ведь никто не удерживал, – насмешливо спросила Наталья.

– А я знаю. – Павлик лукаво покосился в сторону Дениса. – Из-за одного человека. Я даже знаю какого.

– Какого? – одновременно воскликнули близняшки Волковы. Но тут в разговор вмешалась Екатерина Андреевна.

– Знаешь, и помалкивай, – строго заметила она Павлику. – Во-первых, может, ты ошибаешься. Во-вторых, даже если не ошибаешься, о таких вещах совсем не обязательно сообщать всему свету.

– А в-третьих, еще раз вякнешь, я тебя разложу по осям координат, – пообещал Денис. – Есть такая поговорка: многие знания – многие скорби. Будешь скорбеть потом всю жизнь.

– Да я пошутил! – Павлик, опасливо отошел от Степанова подальше. – Шуток не понимаешь, что ли?

– Так ведь в каждой шутке есть доля шутки, – хихикнула въедливая Наташка. – Интересно знать, кого наш вундеркинд имел в виду. А то я теперь спать не буду: вдруг меня? Павлик, ты мне потом шепни на ушко по секрету, ладно?

– Ну, все, оставили эту тему, – прервала ее Екатерина Андреевна. – Вернемся к концерту. Неужели никому песни не понравились?

– Мне понравились, – отозвалась Танечка Беликова. – Особенно песня про Пушкина. Кажется, называется «Дуэль». Там есть слова «лишь на мгновенье умер Пушкин, и лишь мгновенье жил Дантес» – здорово, правда? У меня даже мурашки пробежали по коже.

– Да, замечательная песня, – согласилась учительница. – Слова к ней написал хороший местный поэт Игорь Кудрявцев. Если хотите, я могу пригласить его в гости. Устроим чаепитие, а он нам свои стихи почитает.

– А, правда, давайте? – оживилась Наташка. – Мы с девочками испечем всякие плюшки-ватрушки. Может, кое-кто из наших тоже почитает свои стихи. Я знаю, что и среди нас есть поэты. Точнее, поэтесса.

– Кто? – хором воскликнули все.

– Пусть сама скажет.

– Она меня имеет в виду, – призналась Танечка. – Только никакая я не поэтесса. Так, сочиняю для себя. Я Наташе показала свои стихи и просила никому не говорить, а она меня выдала.

– А почему только Наташе? – удивились ребята. – И почему ты это скрываешь? Вдруг у тебя талант?

– Точно талант, – подтвердила Наташка. – Стихи такие прикольные, – мне особенно стих про Барбоса понравился. Он так и называется «Две Наташи и Барбос».

– Вот почему он тебе понравился, там еще и про Наташ, – засмеялись все. – Таня, прочти.

– Нет, я сейчас не готова, – отказалась девочка. Может, потом, когда соберусь с духом. А тетрадку могу дать почитать, если хотите.

– Мне дай, мне, – наперебой заговорили одноклассники.

– Ладно, завтра принесу. Будете читать по очереди. Потом скажете, что больше всего понравилось.

– А у тебя есть любимое стихотворение? – уважительно поинтересовалась Екатерина Андреевна.

– Есть.

– О чем оно?

– О душе.

– О чем, о чем? – изумился Денис.

– Я же сказала: о душе. О Боге.

– Нашла о чем писать. Больше ничего не придумала?

– Меня спросили, я ответила, – сухо отрезала Танечка. – До свидания! – И она свернула к остановочному павильону.

– Денис, нельзя быть таким неделикатным, – упрекнула Степанова Екатерина Андреевна. – Пойми: то, что тебе кажется пустяком, для других может быть очень важным, важнее всего на свете. Научись уважать чужое мнение, тогда и твое будут уважать. А тебе, Снегирева, понравилась какая-нибудь песня? – неожиданно обратилась она к Насте.

– Понравилась одна, – помолчав, призналась Настя. – Там есть слова «Мне день и ночь напомнят о тебе. Здесь все тобой наполнено до края» – просто за душу берут. У меня до сих пор звучат в ушах.

– Мне тоже эта песня понравилась, – поддержали ее девочки. – Все-таки хороший концерт, правда? Ну, были недостатки – эти поэты на сцене, да и затянуто слишком. Но все равно, хорошего больше. Давайте потом еще куда-нибудь сходим? В театр или можно в кино.

– Обязательно, – пообещала Екатерина Андреевна. – Ну что, расстаемся? До послезавтра, и всем удачи в выходной.

– И о ком тебе день и ночь напомнят? – пристала к подруге настырная Наташка, когда все разошлись. – Все о нем?

– Отстань! Ни о ком. Просто песня и все. – Настя с досадой отвернулась. Как ей нравится делать другим больно. Беликову выдала с ее стихами, а теперь за меня принялась. Могла бы помочь забыть о нем, не вспоминать. Так ведь нет, постоянно бередит душу.

После памятного посещения во время болезни Настя ни разу не встретилась с Вадимом. Она знала, что первокурсники учатся на самом верхнем этаже здания. Пока они спускались после звонка на первый этаж, лицеисты уже разбегались по домам. Только однажды Настя увидела, как Вадим с неизменной Анечкой шел через институтский двор. Анечка в чем-то его горячо убеждала, а он, не глядя на нее, молча кивал в ответ.

«Почему я не могу его забыть, как он забыл меня? – терзала себя Настя, понуро бредя по лужам. – Неужели я его по-прежнему люблю? Да, люблю, все вернулось. Но, если можно полюбить, значит, и разлюбить можно? Ведь он тоже меня любил, точно любил, раз звонил, искал встречи, ждал. А потом у него все прошло. Когда же пройдет и у меня? Интересно, было ему так же больно, как мне сейчас, когда я сказала, что мы можем быть только друзьями?»

Она вспомнила, как стояли они тогда у Невы и как погрустнел его взгляд, устремленный в темную воду. Он согласился со мной, подумала она, принял мои слова всерьез и решил покончить с этим. Клин вышибают клином – и этим клином стала для него Анечка.

А я? Зачем я ему такое ляпнула? Но что я могла тогда сказать? На меня так ужасно подействовали мамины слова про их «хозяйство». Я же действительно думала покончить с этим. Не знала, что будет так больно, – и чем дальше, тем больнее. А теперь все дурные мысли куда-то ушли, а любовь осталась. Как точно сказала Наташка: корка, а под ней незажившая рана.

А может, мне тоже клин вышибить клином? Вадим же смог. Может, и я смогу? Кого бы выбрать в качестве этого клина? Никиту? Вряд ли он так уж влюблен в эту Свету. Может, попробовать? Но получится ли у меня с ним?

Она представила себя в объятиях Наташкиного брата – и все в ней восстало, протестуя. Нет, нет, ни за что! Я не смогу его полюбить, никогда-никогда. А кого смогу? Может, кого-то из нашего класса? О нет, там такие отсутствуют.

И ведь даже не у кого спросить, как разлюбить человека, который тебя не любит. Наверно, никто в мире не ответит на этот вопрос. Надо справиться самой. Справиться с собой. Говорят, время лучший лекарь. Надо побольше думать об учебе, читать, что-то делать. Отвлекаться. Как там у Маяковского, вот: «до ночи рубить дрова». Ну, не дрова, так что-нибудь другое. Только чтобы не оставалось времени на эти терзания.

Чем бы заняться сейчас? Завтра воскресенье, родители где-то ходят. Уроки? Что-то неохота. Уберу-ка я квартиру, – решила она, – вымою полы, вытру мебель, пропылесосю ковер. И в своей комнате, и у родителей. Буду убирать до изнеможения, а потом бухнусь в постель.

Когда вечером вернулись родители, она уже заканчивала уборку. Пол блестел, зеркала сияли, а вычищенный «Ванишем» ковер поражал яркостью красок. Под восторженные родительские восклицания дочь, выкрутив тряпку, пошла в ванную отмываться. А проголодавшиеся папа с мамой устремились на кухню, откуда обалденно пахло жареными котлетами.

– Ма, ты же клялась, что после десяти ничего жевать не будешь, – крикнула из ванной дочь. – Забыла? А как же твоя талия?

– А она не жует, она целиком глотает, – отозвался папочка с набитым ртом. – Дочка, бросай свою математику, иди в повара. Ну почему у мамы котлеты никогда не бывают такими вкусными?

– Потому что я мясо два раза через мясорубку пропускаю. И луку надо побольше класть, не меньше двух головок, – а она не может, у нее ресницы текут. Вы смотрите, не слопайте все, оставьте на утро.

Утром позвонила Наташка:

– Насть, ты чего делаешь?

– Ем.

– А потом?

– Алгебру буду делать. Туржанская на неделю с полсотни примеров задала – я только половину решила. Ты почему не являешься? Договорились же делать уроки вместе, а ты все отлыниваешь да отлыниваешь. Смотри, четверть заканчивается – потом будешь пороть горячку.

– Да я с десяток уравнений сама решила. Которые полегче. Если честно, я ждала, когда ты все сделаешь, чтобы потом самые трудные у тебя передрать. Ладно, сейчас приду.

Они провозились пару часов с алгеброй, потом решали задачи по физике, потом занялись химией. В общем, убили на уроки полдня. Наконец Наташка взмолилась: – Все! Стреляйте меня, больше не могу. Ничего не соображаю – смотрю в книгу, вижу фигу. Настя, пойдем на воздух, подышим. Я тебе такое расскажу: ты упадешь.

– Там же дождь и, похоже, на весь день. Вон на небе ни просвета.

– Ну и что? Осень – он каждый день будет лить. Так что теперь, сидеть в четырех стенах? Возьмем зонты.

Они неспешно брели по пустой аллее под шелестящим дождем. Наташка загадочно молчала. Наконец Настя не вытерпела:

– Ну, давай, выкладывай. Что такого сногсшибательного ты хотела сообщить? Опять Никита что-нибудь отчубучил?

– Ты только не ругайся. В общем, я ему рассказала про ваш разговор с твоей матерью, – ну, что у них бывает, когда целуются. Спросила, правда ли это. У меня просто язык чесался спросить, я и не удержалась. Слушай, он так хохотал – я думала, штаны намочит. Просто катался по дивану. Ржал минут десять без остановки. И все спрашивал, неужели Галина Артуровна могла тебе такое сказать. А потом признался, что у них так бывает, мол, это нормальная мужская реакция, – но далеко не всегда. И все повторял «бедная Настя, бедная девочка, вот почему она от нас шарахается». А в конце сказал, что все это чепуха, и посоветовал выбросить из головы.

– Наташа, как ты могла! Как у тебя язык повернулся? Ну ладно, спросила бы, если очень хотелось, – но меня зачем приплела? А теперь он Вадиму расскажет, они же друзья. Как им теперь в глаза смотреть?

– Да пусть думает, что хочет. Тебе не все равно? Раз он с этой Анькой. Неужели не можешь выбросить его из головы?

– Уже выбросила. Но чтоб я с тобой еще чем-нибудь поделилась! Неужели не понимаешь, что выставила меня перед ними полной идиоткой? Не думала, что у тебя язык, как у Соколовой: все готова выболтать, даже чужие секреты.

И резко отвернувшись от подруги, Настя зашагала прочь. Но Наташка быстро ее догнала и принялась подлизываться:

– Насть, ну прости меня! Ну, конечно, я дура. Но честное слово, я не думала, что ты так расстроишься. Ну, хочешь, на колени перед тобой встану? – И она сделала вид, что опускается в лужу, – Настя еле успела ее подхватить.

– Ладно, идем домой. Теперь уже ничего не исправишь. До чего все глупо и противно. Наташа, не напоминай мне больше об этой истории. Иди к себе и не звони мне сегодня, я хочу побыть одна. И больше обо мне ни с Никитой, ни с кем другим не говори, очень тебя прошу. Пусть они забудут, что я есть.

Так между подругами пробежала черная кошка. Настя вела себя с Наташкой сухо и сдержанно, а та, поняв, что подруга обиделась по-настоящему, старалась не очень ей докучать.

Глава 27. Первое полугодие

Первая лицейская четверть закончилась. Ее результаты не порадовали лицеистов. Лишь у одного Павлика Андреева сияли пятерки по всем предметам. К радости Насти троек у нее не было, но и пятерок оказалось маловато, всего три: по физике, русскому и английскому. У Натальи по английскому да еще по физкультуре стояли четверки, а остальные – трояки. Слава Богу, обошлось без двоек, чему она была безмерно рада. А вот у их одноклассника Трофимова за четверть зияли целых две пары: по химии и английскому. Увлекшись информатикой, он совсем забросил эти предметы – и вот результат.

– Если бы к этим двойкам добавилась еще одна, Петю отчислили бы, – напомнила классная руководительница удрученным родителям Трофимова. – Вы ведь читали устав лицея. Почему же вовремя не спохватились? Я же не раз сообщала, что у мальчика провальная ситуация.

– Да у него в школе химии почти не было, – все время замещали другими предметами. А английский ему вообще не дается. Придется репетиторов нанимать.

– Это совсем не обязательно. У нас каждую неделю проводятся дополнительные занятия с отстающими, причем бесплатно. Есть еще и платные – по воскресеньям. Оплата небольшая, значительно меньше, чем у частных репетиторов. Но что-то я Петю там ни разу не видела.

– Сынок, что же ты нам об этом не сказал? – строго спросил Петю отец. – Все только жаловался: «не понимаю да не понимаю».

Сын, понурив голову, молчал. Одноклассники смотрели на него с сочувствием: ведь у многих с химией тоже были проблемы. На нее отводилось всего два часа в неделю, а программа была довольно сложная. Да и преподаватель, доцент университета, отличался повышенной требовательностью. Поэтому половина класса химию едва тянула на троечку.

– Почему так получается: наши дети в школе были хорошистами и отличниками, а здесь скатились к посредственным отметкам? – возмущались родители. – И ведь не отлынивают, сидят за уроками с утра до вечера.

– К сожалению, мы с этим сталкиваемся ежегодно, – развела руками Екатерина Андреевна. – Но не думайте, что вашим детям занижают оценки, они объективны. Доказательством тому служат результаты ЕГЭ – оценки, полученные нашими выпускниками на этих экзаменах, на сто процентов совпадают их годовыми. Все дело в низком качестве школьных знаний, особенно в области точных наук.

– Что же делать?

– Учиться! Дальше будет легче. И заметьте: все наши преподаватели дают возможность исправить четвертную оценку. На доске объявлений вывешено расписание консультаций во время каникул – приходите, занимайтесь дополнительно, исправляйте. Это полугодовую оценку исправить нельзя, а четвертную – пожалуйста.

Дорогие родители, я об одном вас прошу: вы только не ругайте детей и не наказывайте. Они не виноваты, что не умеют учиться настоящим образом – когда надо помнить весь объем пройденного материала. В школе зачастую как проверяют знания? Только по последней теме. Прошли неравенства – по ним зачет. Прошли логарифмы – по ним и только по ним контрольная. К изученному ранее уже не возвращаются. А у нас в каждую контрольную включают весь пройденный материал – и не только на математике.

– Да разве можно все упомнить? – вздохнула мама Тани Денисовой. – Головы же не хватит.

– Нужно! А иначе – как потом сдавать экзамены? Конечно, никто не требует, чтобы в памяти держали отдельные мелочи, но главные теоремы, законы и формулы нужно периодически повторять. Только тогда образуется фундамент знаний, опираясь на который можно подготовить толкового специалиста.

– Мне не совсем понятна система проверки знаний по математике, – поднялся с места отец троечника Вити Самойленко. – Мой сын привык, что на дом задают определенное домашнее задание, а на следующем уроке его проверяют. Так у нас в школе делали, и у Вити были только четверки и пятерки. А здесь зададут на неделю три десятка примеров и задач, а то и больше, и решай, сколько хочешь. А если не хочешь? Ведь не все такие сознательные. Спрашиваю: что на завтра задано? Ничего, отвечает. К следующему уроку – опять ничего. А когда подходит время зачета – ой, папа, нам столько поназадавали, я ничего не успею! Может быть, все же их проверять на каждом уроке? Они же еще дети, им сознательности не хватает.

Родители одобрительно зашумели. И тут к доске вышла профессор Туржанская.

– Понимаете, – сказала она, – очень скоро ваши дети станут студентами. И тогда их знания будут проверять всего раз в полугодие, на сессиях. А до этого они сами должны будут распределять что, когда и как учить в течение семестра. Поэтому мы уже сейчас подготовим их к этому. Тебе на неделю задали столько-то примеров и задач, раздели их количество по дням и решай постепенно. Это у Вити сознательности не хватает, а большинство ребят выполняет задание по частям к каждому уроку. Возьмем, например, Настю Снегиреву. У нее по математике пока четверка, она из английской школы и ей трудновато, но посмотрите, как она старается! На каждом уроке задает вопросы и решает даже больше, чем задано, по дополнительным пособиям.

Я учту вашу просьбу, поговорю с Витей и какое-то время стану проверять его тетрадь поурочно. Но и вы почаще его контролируйте. Думаю, мы вместе сумеем выработать у Вити привычку к систематическому труду, – это потом ему так пригодится!

– Слишком много задают по всем предметам, – пожаловалась мама Дениса Степанова, – у моего тоже в школе троек не было. А сейчас: и по русскому, и по литературе, и по истории. А с химией вообще полный завал.

– Да, вы правы, – согласилась классная. – Успевать на хорошо и отлично по всем предметам могут немногие. Но это и не обязательно. Двойку по химии, конечно, надо исправить и на грамотность обратить внимание. Но самое главное: уже сейчас определиться с будущей профессией и все силы бросить на соответствующие предметы. Наши выпускники поступают в любые вузы страны, причем не только в физико-математические или технические. Вон, в прошлом году семеро поступило в медицинский, трое выбрали профессию юриста. Мы даем глубокие знания по всем предметам, ведь недаром зовемся лицеем.

Каждый лицеист уже сейчас может выбрать, что ему нужнее, и этим предметам уделять больше внимания.

– А моя так мечтала о медали! – вздохнула мама Тани Беликовой. – Ведь тогда в институт сдавать всего один экзамен. В школе были одни пятерки, а здесь целых три тройки в четверти, какая уж тут медаль!

– Да, с медалями у нас сложно. Но все идет к тому, что с введением ЕГЭ привилегии медалистам отменят. Может, уже к вашему выпуску. Не горюйте о медали. Пусть Таня наберется знаний – это ценнее.

Вскоре ребят попросили покинуть собрание: учителя захотели поговорить с родителями без них.

– Наконец-то каникулы, – какое счастье! Завтра отосплюсь вволю и весь день буду валяться на диване, – мечтала Наташка, скользя по замерзшим лужицам. – Все выброшу из головы.

– Ага, а как потом будешь собирать? – съязвила Настя. – Зачем тогда учила?

– Но имею же я право отдохнуть? А ты что – и на каникулах собираешься заниматься?

– Я хочу исправить математику на пятерку. Схожу пару раз на консультацию, а потом попробую написать контрольную еще раз. Вдруг удастся?

– А я? Может, и мне попробовать что-нибудь пересдать?

– Решай сама. Только, если ты хочешь выбросить все из головы, – как тогда пересдавать?

– Ладно, не лови меня за язык. Ой, до чего же неохота снова заниматься! Нет, я пару дней побездельничаю, а потом посмотрю. Если появится желание, последую твоему примеру.

Желание у Наташки, конечно, так и не появилось. Тем более, что мать попросила ее помочь в больнице: там, в детском отделении заболели сразу три нянечки. Наталье пообещали заплатить за дежурство и сказали, что родители тоже в долгу не останутся, – она и согласилась. Наташка давно облизывалась на белую с меховой опушкой куртку, примеченную в одном бутике, – и вот теперь появилась возможность ее заполучить.

Настя сильно сомневалась, что у подруги хватит терпения возиться с больными малышами: их же надо и покормить, и на горшок усадить, и развлекать. Но к ее удивлению Наташке в больнице понравилось.

– Они такие славные! – взахлеб рассказывала она Насте. – И так их безумно жалко. Это взрослые могут потерпеть, когда больно, а они плачут. Я одну малышку полночи на руках носила. Пока ношу – дремлет, как положу – в крик. Видно, на руках ей не так больно. А когда уходила, они такой рев подняли – всей палатой. Настя, может, мне тоже в медицину податься? На детского врача? Маман спит и видит меня доктором. Она сама мечтала, но у нее не получилось: рано замуж выскочила.

– Туда же химию надо сдавать, а ты ее терпеть не можешь. И биологию, и физику. А у тебя по ним сплошные трояки.

– Просто я за них, как следует, не взялась. А если решу в мед, буду зубрить изо всех сил, аж за ушами трещать будет. Кстати, Ирка Соколова тоже туда собирается. Ей родители уже репетиторов наняли. Будет заниматься два года – весь десятый и одиннадцатый классы.

– Богатенькие! Представляешь, в какие деньги это им обойдется?

– Ну и что? Зато наверняка поступит, да еще если с медалью. Одну химию сдавать. Но мне о медали, конечно, можно и не мечтать. Нет, надо поговорить с родителями: если согласятся на репетиторов, буду туда готовиться. А ты? Уже решила, куда пойдешь после одиннадцатого?

– Я уже давно решила. Я же тебе говорила: буду поступать в Питере. В педуниверситет – хочу, как папа, преподавать физику и информатику, там есть такой факультет. Двоюродная сестра предлагает жить у нее, у них квартира большая.

– А я думала, это у тебя еще детство не выветрилось. Думала, поумнеешь – передумаешь. Значит, все же решила быть учительницей? Несчастная! Ты хоть представляешь, что тебя ждет? Учить этих оглоедов и вечно сидеть без денег.

– Наташа, быть детским врачом тоже не сахар, но тебе же нравится. Вот и мне педагогика нравится – ты же сама говорила, что у меня талант. А насчет денег – поживем, увидим. Может, к тому времени и учителям прибавят. Или диссертацию защищу – мне хочется еще и наукой заняться. Папа говорит, если на первом же курсе выбрать тему и работать над ней все пять лет, да еще и учиться на пятерки, могут потом предложить аспирантуру.

– Конечно, если защитишься, тогда другое дело. Знаешь, я думаю: может, мне в медицинский колледж перейти? Юдина говорила, что там в одиннадцатом дают основы медицины и преимущество при поступлении в мед.

– А туда можно поступить после десятого?

– Да, на освободившиеся места. Если кого-то отчислят. Там ежегодно отчисляют двух-трех человек из числа двоечников.

– Наташа, а может, не стоит бросать лицей? Все равно ты здесь больше знаний получишь, чем там, – по той же химии. Ты посмотри, как глубоко нам ее дают. В прошлом году семеро наших сразу в мед поступили, причем на лечебный факультет, где самый большой конкурс.

– Ладно, подумаю. Надо будет химией заняться, как следует. Все! С этой четверти буду на нее налегать. И на биологию. Как тебе моя новая куртка?

– Прелесть! Тебе так идет. Ты в ней просто Снегурочка – вся такая белая и пушистая.

– Точно! Я вчера иду мимо Дворца культуры, а там группа парней стоит. Увидели меня, и давай звать «Снегурочка, эй, Снегурочка! Иди к нам – повеселимся».

– Надеюсь, у тебя хватило ума не обращать внимания.

– Конечно! Я же теперь ученая. Хотя, честно говоря, уже хочется влюбиться. Но чтоб он был добрый, умный и хороший. Только где ж такого взять, – если нету.

– Это точно – негде, – согласилась Настя. – Наверно, таких больше не делают. Оставаться нам с тобой, подруга, в старых девах.

Они посмотрели друг на друга и почему-то дружно засмеялись.

На осенних каникулах Настя дважды пыталась повысить оценку по математике – и оба раза неудачно. Когда после второй неудачи она разревелась от огорчения, Ольга Дмитриевна принялась ее утешать:

– Девочка, не надо так переживать. Ты молодчина. Твоему упорству можно позавидовать. Просто я даю тебе примеры не совсем обычные, с изюминкой. Чтобы ты научилась мыслить нестандартно. Дело ведь не в оценке, – Бог с ней, с пятеркой. В конце концов, ты ее получишь. Главное – в твоем желании побольше узнать. Этим ты, да еще, пожалуй, Павлик, отличаетесь от остальных ребят вашего класса. Поэтому не горюй, ты еще будешь отличницей. Куда собираешься поступать после лицея?

– В педагогический – на математику и информатику. Хочу попытаться в Санкт-Петербурге.

– А почему там?

– Я люблю этот город, – смущенно призналась Настя. – Не знаю, получится ли, но очень хочу.

– Жить одной в чужом городе непросто. У тебя там есть родственники?

– Да, двоюродная сестра, – мы у нее гостили этим летом. Она не против, чтобы я у них жила.

– А, тогда другое дело. Но зачем в педагогический? Поступай сразу в университет. После него ты тоже сможешь работать педагогом, но знаний получишь значительно больше. Например, в педуниверситете тензорное исчисление не дают, а без него в серьезной науке делать нечего. Так, говоришь, ты любишь этот город?

– Да, – тихо сказала Настя. – Очень.

– Как я тебя понимаю! Я ведь оттуда родом.

– Правда? Зачем же вы уехали? Как вы могли?

– Из-за дочки. У нее слабые легкие – ей сырой климат противопоказан.

– Ольга Дмитриевна, как вы думаете: я смогу поступить в питерский университет? Там же, наверно, конкурс огромный.

– Будешь стараться, непременно поступишь. Советую тебе работать над пособиями для подготовки к ЕГЭ – их сейчас много выпустили.

– Спасибо вам! – поблагодарила ее Настя. – Вы не могли бы давать мне дополнительные задания – повышенной трудности. Чтобы я привыкала к сложным задачам.

– Не стоит, я и так вам много задаю. Будешь в одиннадцатом, тогда посмотрим. А пока посещай наш кружок.

– Знаете, у вас на первом курсе учится один студент – он тоже из Питера, – вдруг неожиданно для себя выпалила Настя. И смутилась.

– Это кто же?

– Его фамилия Туманов. Вадим Туманов.

– Не помню такого. У меня же несколько факультетов, всех студентов не упомнишь. – Туржанская внимательно посмотрела на Настю. – А почему ты о нем спросила?

– Просто, он тоже в Петербурге родился, как и вы. Он друг Никиты Белоконева, брата моей подруги. Они всегда вместе – наверно, и на лекциях вместе сидят. Никита беленький, а Вадим черненький.

– О, Белоконева я хорошо знаю – большой умница. Всегда первым поднимает руку. Ладно, обращу внимание на своего земляка, раз ты рекомендуешь. – И она подмигнула Насте. Та смутилась еще больше. – Ну, хорошо, девочка, отдыхай. – встала Туржанская. – Передавай привет Олегу Владимировичу и скажи, что я тобой довольна. Несмотря на четверку в четверти.

– Спасибо!

И зачем я ляпнула про Вадима? – ругала себя Настя, возвращаясь с консультации. Теперь она точно обратит на него внимание. Еще скажет, что я им интересовалась. Хотя нет – она не скажет. Она умная: все понимает. Как она мне нравится! Надо запомнить все ее педагогические приемы, может, пригодится, когда тоже стану педагогом.

Как и было обещано, короткая вторая четверть показалась лицеистам полегче предыдущей. Нет, задавали по-прежнему много, но, видимо, пришло второе дыхание – память стала острее, да и усердия прибавилось.

Наташкины родители дружно одобрили планы дочери посвятить себя медицине, но насчет репетиторов решили повременить, пусть пока сама барахтается. Если прилично закончит год, в одиннадцатом, так и быть, наймут ей учителей. А если нет, нечего деньгами швыряться.

Глава 28. Надпись на столе

Приближались новогодние праздники. Лицеисты вместе со студентами готовились к новогоднему маскараду. Их заранее предупредили, что без маскарадного костюма можно не приходить – все равно в зал не пустят.

Наташка решила стать Снежной королевой: сделать себе юбку из белого гипюра с блестками, а сверху надеть новую куртку, – та блестела, как елка.

– Ты же в ней запаришься, – отговаривала ее Настя. – Она же теплая, как печка, ты сама говорила. Потом выйдешь на улицу и простудишься.

– Ничего, я только вначале в ней побуду, а потом сниму. Выпрошу у матери кусок белого атласа, вышью его снежинками и будет у меня топик. А на голову куплю какую-нибудь корону, их сейчас во всех магазинах продают. И маску с блестками. А ты? Какой костюм наденешь, еще не придумала?

– Не знаю. Может, у мамы выпрошу то платье из стрейча, помнишь? Если даст. Хотя нет, Вадим с Никитой в нем меня уже видели, сразу узнают. А покупать ничего не буду, денег нет.

– Ладно, время еще есть, что-нибудь придумаем. Насть, ты на меня уже не сердишься за тот разговор, а?

– Не сержусь, успокойся. Только, пожалуйста, не упоминай обо мне при них.

– Да я не упоминаю. Ты знаешь, Вадим что-то последнее время один приходит, без этой своей. Может, разбежались? Хочешь, спрошу у Никиты?

– Не вздумай! Еще решит, что я тебя об этом просила.

– Насть, но если он сейчас один, может, тебе стоит им заняться? Улыбнуться, спросить о чем-нибудь. Дать знак, что он тебе небезразличен.

– Ты что! После того, как он с ней? Никогда в жизни! Буду все время думать, как он с ней целовался – и все остальное делал. Никогда ему этого не прощу.

– Ну и дура! И почему это ты должна его прощать? Он что – виноват перед тобой? Это ты виновата, – что сама его отшила. Еще тогда, в Питере. Он так тебя ждал! Не понимаю, как это можно – любить парня и сказать ему такое.

– Думаешь, я сама понимаю? Просто нашло на меня. Эти мамины слова – и вообще. Но все равно, если бы любил, никакая Анечка ему бы меня не заменила. Значит, не любил.

– Но ведь он ее бросил. Может, там ничего и не было? Может, так ходили?

– И ты в это веришь?

– Вообще-то, конечно, – похоже, что было. Ну и Бог с ним. Просто мне за тебя обидно.

– Наташа, ну не заводи ты эти разговоры. Я потом места себе не нахожу. Хочу забыть, а ты снова и снова. Больше не о чем говорить? Иди лучше к себе, я стиралку включу – все полотенца грязные.

Она ушла. Настя загрузила стиральную машину и пошла на кухню. Там вообще-то делать было нечего: посуда чистая, и еда наготовлена на два дня. Темнело, но включать свет не хотелось. Она подошла к окну и долго стояла, прислонившись лбом к холодному стеклу. Скучавший Федор принялся обтираться об ее ноги и призывно мурлыкать. Она взяла его на руки, пошла к себе и села в темноте на диван.

Зазвонил телефон. Женский голос попросил Галину Артуровну.

– Ее нет. Кто спрашивает и что передать? – заученно отозвалась Настя. Она сразу поняла, что звонят мамины ученики или их родители. Предложила перезвонить через час и повесила трубку.

В связи с категорическим запретом репетировать в стенах института мать теперь занималась с учениками дома. Дважды в неделю к ней приходили три студентки, и она на два часа закрывалась с ними в гостиной. Одна из них, Лариса Соловьева из Политеха, особенно нравилась Насте. Почему-то все звали ее Лялькой. Лялька была прехорошенькой казачкой: огненно-рыжей, с зелеными глазами и бело-розовым личиком – что называется кровь с молоком. Родители Ляльки, зажиточные ставропольские фермеры, снимали ей отдельную квартиру рядом институтом и в изобилии снабжали продуктами, которыми кормилась едва ли не вся Лялькина группа.

Ходить спокойно Лялька совершенно не умела – она летала. Никто не мог угнаться за ней. Однажды, направляясь к Галине Артуровне на очередное занятие, она догнала Настю, возвращавшуюся домой из лицея. Настя обрадовалась веселой попутчице и приготовилась поболтать по дороге о том, о сем. Но Лялька, пытаясь подстроиться под ее шаг, трижды споткнулась, пару раз подпрыгнула от нетерпения и, наконец, извинившись, что Настин темп ходьбы слишком черепаший, вихрем унеслась вперед – только ее и видели.

Невзирая на сельское происхождение, Лялька была весьма образованной и начитанной девицей. Она играла на гитаре и постоянно что-то напевала, – даже занимаясь, мурлыкала себе под нос. В группе ее называли не иначе как «соловей наш, соловей» – тем более, что Лялькина фамилия этому соответствовала. Гитару она таскала с собой везде. На этаже, где учились первокурсники, редкую перемену не слышался ее звон – послушать Ляльку собирались толпы поклонников. К новогоднему балу она готовила целый концерт с песнями и плясками.

Когда Настя поделилась с Лялькой своей маскарадной проблемой, та пообещала подумать, как помочь. И придумала.

– Мы тебя оденем казачком! – воскликнула она, подпрыгнув от восторга. – Вот такой будет казачок! Сапожки тридцать седьмого размера тебе подойдут?

– Подойдут, – кивнула Настя, вздохнув. По сравнению с Галчонком, носившей обувь тридцать пятого размера, собственная лапа казалась ей слишком великоватой.

– Тогда отлично. Вышитая рубаха под поясок, шаровары, нагайка. Там еще есть папаха с чубом, под нее спрячем волосы. И маску наденешь с бахромой. Никто не узнает.

– Ляль, а давай никому об этом не говорить, – попросила Настя. – Даже Наталье. Пусть это будет секрет. Костюм на бал принесешь ты, а я переоденусь где-нибудь в аудитории. И появлюсь в зале неузнанной. Вот будет прикольно! Буду изображать из себя кавалера – девчонок наших приглашать.

– Отлично! – воскликнула Лялька. – Я тебя танцу «Казачок» научу – спляшешь на балу. Там будет конкурс на лучший танец. Может, приз получишь. Приходи завтра после занятий в актовый зал – договорились?

– Куда это ты после уроков каждый раз смываешься? – ревниво поинтересовалась через неделю Наташка. – И о чем ты с рыжей Лялькой все время шепчешься?

– Да она про маму спрашивала, она же с ней занимается, – пряча глаза, наврала Настя. – Спрашивала, как ее поздравить на Новый год, что подарить.

– Врешь и не краснеешь. Так она и будет тебя об этом спрашивать. А то ее родители сами не сообразят. Что ты решила с костюмом?

– Не скажу, – уперлась Настя. – Это тайна. Мне интересно, узнает меня в нем кто-нибудь или нет.

– Подумаешь, тайна! Да я тебя узнаю, хоть в бабу Ягу оденься. Тайны у нее от меня завелись. Небось, эта девка тебе какого-нибудь парня сватает. Они же за ней табунами ходят.

– Наташа, у тебя одно в голове. Никаких парней.

– Да? А кто на твоем столе признание в любви нацарапал?

– Какое признание? Вчера стол был чистый.

– То вчера, а то сегодня. Целый урок просидела и не видела. Сбоку посмотри.

Настя кинулась в класс. И правда, на полированной поверхности стола красовалась надпись «Настя счастье». Буквы были неровные, но глубокие – вероятно вырезали ножом.

– Кто? – Настя гневно уставилась на ребят. – Какой кретин испортил мой стол? Узнаю, – убью!

Те со смехом принялись комментировать надпись. А Настя побежала жаловаться классной.

– Настенька, не переживай, – попыталась успокоить ее Екатерина Андреевна. – Мы попробуем залепить надпись опилками, закрасить и покрыть лаком.

– А если он снова вырежет? Надо выяснить, кто это сделал, и выдать ему, как следует.

– Не надо. Не заостряй этот вопрос. Может, кто-то, действительно, в тебя влюблен. Представь, как ему будет больно. Это, конечно, мальчишество, но чужие чувства надо уважать.

Из попыток замазать надпись ничего не вышло, – она стала менее заметна, но совсем не исчезла. Так и остался там навсегда чей-то крик души. Настя последовала совету Екатерины Андреевны и ничего не стала выяснять. Но однажды вездесущий Павлик, поглядел на надпись, потом насмешливо хмыкнул и покосился на Дениса. И тут она догадалась: это работа Степанова.

– Думаю, ты права, – согласилась с ней Екатерина Андреевна. – Но мы ничего Денису не скажем, он и так переживает. А тебе он как? Может, подружишься? Денис человек легкомысленный, но хороший.

– Спасибо, Екатерина Андреевна, что вы так заботитесь о нас, но только дружить персонально с ним я не буду. Ему ведь не дружба нужна. Я уже пыталась просто дружить с одним парнем, которому нравилась, и ничего хорошего из этого не вышло.

– Что ж, тебе виднее. Но ты все же его не обижай, хорошо? Выходки у него, конечно, глупые, но ведь ему еще нет пятнадцати. Ты не смотри на его рост, – он хоть и длинный, но совсем мальчишка.

– Как нет пятнадцати? Нам всем уже по шестнадцать, а ему только четырнадцать, что ли? Выходит, Степанов – это Павлик номер два?

– Да. Денис в школу с четырех лет пошел, – в два года знал все буквы, а в три свободно читал. Но только Денису до нашего Павлика далеко. Денис простодушный, а Павлик очень себе на уме.

– Он вам не нравится?

– Кто – Павлик? Нет, почему – нравится, конечно. Очень умный паренек, я бы сказала, необычайно умный, – вот только этот ум да на пользу бы людям. На добро. А то он любит чужие недостатки подмечать и посмеиваться над ними.

– Ну и класс у нас собрался – сплошные вундеркинды, – вздохнула Настя. – Только я с вами не согласна насчет Павлика. Он не просто способный, он любит до всего сам докапываться. Если его что-то интересует, горы книг перевернет, весь Интернет облазит, но докопается. И потому он не уважает дураков – говорит, ленивый ум страшнее пистолета.

– Это верно, но Степанова к дуракам причислить никак нельзя, несмотря на его детские выходки. В компьютерах он гений, да и математика ему легко дается. Вы все очень разные – у каждого свои достоинства и недостатки. И это, я считаю, хорошо. Если бы все были одинаково правильные – как это было бы ужасно!

– Да, я согласна – это было бы скучно. Если все очень умные, то и учиться ничему не надо. Только нам это не грозит – все учим, учим, а конца не видно. Подруга моя уже стонет.

– Увы, Наташа Белоконева среди вас слабое звено. Пожалуй, слабее всех в классе. Но девочка она очень славная, ведь не зря ты ее так любишь. Помогай ей, тяни за собой, – ваша дружба того стоит.

– Обязательно буду. Мы с ней дружим с рождения. В одном роддоме родились, в один день нас оттуда забирали, – даже фотография есть, там родители нас держат в одеяльцах.

– Замечательно! Ну, беги, девочка, а то я тебя задержала. Не обижайся, что в твои личные дела вроде как вмешиваюсь, ладно? Просто, мне очень хочется, чтобы вы все были счастливы.

– Что вы, Екатерина Андреевна, как на вас можно обижаться? Мы вас так любим! Все ребята говорят, как нам повезло с классным руководителем. Спасибо вам за все.

– Ну как, узнала, кто нацарапал эту глупость на твоем столе? – поинтересовалась через пару дней Наталья. – Кто тебя за счастье почитает?

– Узнала, – сдержанно ответила Настя.

– И кто же?

– Не скажу.

– Почему?

– Потому.

– Подумаешь, какие мы стали скрытные! – Наташка надулась. – Ничего у нее спросить нельзя. Костюм – секрет, кто нацарапал – секрет, о чем с рыжей Лялькой шепталась – секрет. Я для тебя уже что, – ноль без палочки?

– Это не только мои секреты, а чужие секреты я не выдаю. Кроме костюма, конечно. Но мне интересно, узнаешь ты меня в нем или нет.

– Ой, ой, ой! Неужели не узнаю? Да я с полвзгляда тебя раскушу, вот посмотришь.

– Спорим, не раскусишь?

– На что спорим?

– На три щелчка.

– Нужны мне твои щелчки, – фыркнула Наташка. – Нет уж, если узнаю, за тобой будет фант, – исполнишь мое желание. Выполнимое, конечно. За Луной на небе не пошлю.

– Ладно. Но только выполнимое. И чтоб без всяких глупостей – поцелуев, раздеваний и тому подобного. А то заставишь меня стоять полчаса на одной ножке, как тогда, помнишь?

– Ну что я по-твоему, совсем идиотка? Нормальное желание, не бойся. А если не узнаю – фант твой. Только тоже чтобы без глупостей.

– Договорились. – Настя развеселилась. Вот влипла Наташка! Настя сама себя не узнавала в Лялькином костюме. После того, как та пририсовала ей усы и бакенбарды, да еще намазала широченные брови, даже маска оказалась ненужной, – Настино лицо изменилось до неузнаваемости.

– Чтобы голос поменялся, засунь что-нибудь за щеку, – учила ее Лялька. – Сжуй четыре жвачки и скатай в шарик, – будешь слегка шепелявить, никто тебя и не узнает.

Но Настя решила, что лучше все же надеть маску – так вернее.

Глава 29. Зимние экзамены

А короткая вторая четверть летела на всех парусах, приближая полугодовые экзамены – весьма ответственное мероприятие. Ведь в уставе лицея черным по белому было написано: получивший в полугодии двойку и не исправивший ее на зимних каникулах, подлежит отчислению. А на его место объявляется конкурс. Поэтому уже вначале декабря все троечники стали испытывать сильный мандраж: вдруг не сдадут, тогда хоть домой не являйся.

Мандражировала и Наташка, особенно из-за математики. Да и сама Туржанская внушала ей ужас: каким-то внутренним чутьем та всегда и сразу определяла, где у Белоконевой прокол. А поскольку пробелов в Наташкиных знаниях имелось все еще немало, то и баллы она набирала частенько на грани – между парой и трояком.

Теперь Наталья ежедневно сидела после уроков у Насти. Сначала они выполняли домашнее задание, а потом подруга принималась мучить Настю просьбами угадать, чего она не знает. – Ну спроси меня что-нибудь, – ныла Наташка, – или дай задачку потруднее.

Настя давала. Наташка неизбежно застревала там, где требовалась особая сообразительность, – ведь сама просила потруднее, – и повторялась истерика «ой, я не сдам! ой, меня выгонят!»

– Наташа, но ведь на экзамене будут не только трудные задачи, – успокаивала ее Настя. – А с тройкой тебя не отчислят.

– Думаешь, сдам?

– Уверена. Реши еще раз пару задач для закрепления. Только не подглядывай в ответ.

Наташка принималась за только что вымученную задачу и опять делала ошибку, часто ту же самую, после чего истерика повторялась. Она давно уже выбросила из головы все посторонние мысли: о мальчиках, нарядах, даже о новогоднем маскараде не вспоминала, – страх остаться за бортом вытеснил все остальное. К концу полугодия Настя начала думать, что зря она потянула подругу в лицей, – Наташкина нервная система стала сдавать. Еще заболеет на нервной почве.

– Наташа, ну не переживай ты так, – уговаривала она подругу после очередной истерики. – Даже если отчислят, все равно не конец света. Вернешься в школу, проучишься там полгода, а потом поступишь в медколледж. Пусть Белла Викторовна попросит родителей Юдиной, чтоб они тебя порекомендовали ее репетиторам. Если договоритесь, позанимаешься с ними и поступишь. Думаю, в нашей школе ты теперь будешь круглой отличницей, – тебя за это в колледж с руками и ногами оторвут, вот увидишь.

– Думаешь? – с надеждой спрашивала Наташка. – Но мне так не хочется с тобой расставаться. Как я там буду одна?

– Наташа, кончай этот детский сад, мы уже взрослые люди. Нельзя всю жизнь ходить хвостиком друг за другом. Почему одна? Там Таня учится, да и я никуда не денусь, рядом живем.

После этого разговора подруга слегка успокоилась. Ей по-прежнему хотелось остаться в лицее, и потому она не ослабила усилий, но панический страх отступил. Она обсудила с матерью возможные варианты в случае провала и заручилась ее согласием на репетиторов из колледжа. Только братец ехидно заметил:

– Что, уже скисла? Кишка тонка оказалась? А я что говорил? Нечего было людям голову морочить. Учителя полгода на тебя нервы и время тратили, и все впустую.

Наташка зло посмотрела на Никиту и вдруг метко запустила в него толстым учебником – тот больно треснул брата по голове. А сама, нырнув под стол, выбралась с обратной стороны, и выскочила из квартиры. Пока разъяренный братец, изрыгая ругательства, возился с замком, она спряталась у Насти в шкаф. В ответ на гневный звонок Никиты Настя крикнула, что принимает ванну и знать ничего не знает. А вечером Наташка еще и нажаловалась родителям, что этот гад над ней издевался и гонялся, чтобы избить, за что Никите дополнительно влетело. А так ему и надо, пусть не дразнится.

Но вот и экзамены подступили – как вода к горлу утопающего, по словам Наташки. И задания у всех разные – даже с ответами свериться не с кем. Настя заранее приготовилась к сюрпризам, – но ей достались задачи, подобные которым они разбирали на консультации, условия только чуть-чуть отличались. Она радостно справилась с самой трудной частью С, а затем взялась за более легкие задания. Когда все было решено, до конца экзамена оставалось около часа. Настя осмотрелась – все погружены в свои задания. Она уперлась взглядом в затылок сидевшей впереди подруги, та почувствовала его и оглянулась. По ее выражению Настя поняла, что Наташка близка к панике. Чтобы ее хоть слегка приободрить, Настя подмигнула и показала большой палец: на их языке это означало «держи хвост пистолетом». Наталья печально улыбнулась и отвернулась.

– Вы закончили? – спросила наблюдавшая за их перемигиваниями Туржанская.

– Да, – кивнула Настя. – Можно сдавать?

– Не торопитесь? Может, еще раз проверите?

– Да я уже два раза проверила. Вроде все верно.

– Что ж, сдавайте. Оценки сообщу завтра. Результаты будут вывешены в коридоре на доске объявлений.

– Я тоже закончил, – поднял руку Денис и вышел из класса вслед за Настей. – Ты куда сейчас, домой? – спросил он. – Пойдем вместе?

– Нет, я Наташу дождусь, – отказалась Настя. – Очень переживаю за нее, вдруг не напишет. Слез будет!

– Да чего ты с ней возишься? Она же тупая, как сковородка.

– Ничего она не тупая, просто ей математика плохо дается. Но это еще не значит, что она плохая. Мы с ней дружим с детства. Она очень добрая. И хорошенькая, – неожиданно добавила Настя.

– Насчет «хорошенькая» я отчасти согласен. Хотя и здесь с тобою не сравнится. – И он вдруг покраснел.

– Денис, я знаю, что это ты испортил мой стол, – сказала Настя. – Я не сержусь, но больше так не делай, хорошо? И еще знай: ты славный, но я люблю другого.

– Он из нашего класса? – спросил потерянно мальчик.

– Нет, он не лицеист. У меня с ним ничего нет. Просто люблю, и все.

– А он тебя?

– Нет. У него другая. Но это ничего не значит. Надеюсь, ты не станешь трепаться? Но мне порукой ваша честь…

– Не сомневайся. – Он отвернулся и, сунув руки в карманы, медленно побрел по коридору.

– Денис, сумку забыл! – крикнула Настя, сочувственно глядя в его ссутулившуюся спину. – Да не переживай ты так, оно того не стоит.

Он вернулся, молча схватил сумку и побежал к выходу.

Ждать Натку пришлось долго. Большинство ребят, включая и отличника Павлика, сдали работы «под занавес». Наташка вышла вместе со всеми и обрадованно кинулась к подруге.

– Ну как? – Настя с облегчением смотрела на ее оживленное лицо. – Вижу, все в порядке. А паниковала!

– Почти все решила. Кроме вариантов С, конечно. Семьдесят не семьдесят, но баллов шестьдесят должна набрать. Ну не меньше пятидесяти, это уж точно. Теперь бы физику не завалить, а уж с русским и информатикой я справлюсь. Господи, неужели сдала? Даже не верится.

– Ладно, идем домой, у тебя с физикой тоже не ахти.

На следующее утро подруги примчались в институт чуть свет – пришлось ждать, когда вахтер откроет дверь. Опасались, что список с оценками еще не вывешен, но, подбежав к стенду, сразу увидели его. Настя получила пятерку, набрав все сто баллов, а Наташка – желанный трояк, у нее было их всего сорок восемь. Еще максимальные баллы набрал, разумеется, Павлик Андреев. Денис Степанов тоже не подкачал: заработал девяносто баллов, что тоже соответствовало пятерке. Были и две двойки: у Вити Самойленко и у азербайджанца Акпера Гаджиева, недавно переведенного в их класс из десятого «Б», там он постоянно дрался с одноклассниками.

– Ну как, довольны? – услышали подружки голос Ольги Дмитриевны и обернулись. – У тебя, Снегирева, работа просто замечательная. Да и ты, Белоконева, значительно выросла по сравнению с первой четвертью. Но, если хочешь оценки получше, тебе следует посещать консультации в течение зимних каникул.

– Да я не знаю, – замялась Наташка, – понимаете, Ольга Дмитриевна, я, может, на каникулах буду работать нянечкой в больнице. В детском отделении. Хочу после лицея в мединститут поступать, а туда математику не сдавать.

– Вот как! – Туржанская уважительно посмотрела на нее. – Что ж, причина веская. Значит, тебе нравится медицина? Но тогда надо химией заняться всерьез, а у тебя с ней, насколько я знаю, дела обстоят не очень.

– Она уже взялась, – вступилась за подругу Настя. – И четвертную по химии хорошо написала. Если бы не две двойки в начале четверти, ей бы четверку вывели, сам учитель сказал.

– Тогда другое дело, – улыбнулась Туржанская. – Ну, желаю вам обеим, чтоб ваши планы исполнились. И веселых каникул.

Она ушла. А подружки, прыгая через две ступеньки, побежали на третий этаж, где в кабинете физики их ждала очередная консультация.

Глава 30. Новогодний маскарад

Экзамены, экзамены, унылая пора! Окончились экзамены – Ура! Ура! Ура! А с ними и первое лицейское полугодие. Его конец был отмечен грандиозным новогодним маскарадом. Уже на подходе к институту глаз радовали украшенные разноцветными лампочками деревья. Музыка гремела на всех этажах, а по коридорам носились участники бала, прижимая к себе маскарадные костюмы: искали свободные аудитории, чтобы переодеться. Два рыцаря на входе в актовый зал грозно скрещивали копья перед халявщиками, пытавшимися прорваться без костюмов.

Настя подождала, пока Наташка сдаст в раздевалке сапоги и шапку, – остальной наряд, включая куртку в блестках, был уже на ней, – и проводила подругу в зал, чтобы разыскать там Ляльку и переодеться самой. Но в дверях рыцари грозно приказали подруге сдать верхнюю одежду: мол, в куртках на бал вход воспрещен.

– Но это часть моего костюма! – возмутилась Наташка. – Я Снежная королева!

– Ничего не знаем, – уперлась стража. – В верхней одежде пускать не велено.

Пришлось подчиниться. Когда Наталья в легком атласном топике, вышитом снежинками, снова появилась в дверях зала, рыцари даже присвистнули от восхищения.

– О, да это же наша Нежная королева! Ах, что за шейка, что за глазки! – плотоядно пропел высокий рыцарь, пытаясь погладить ее по плечику. Но обозленная Наталья ловко цапнула его за палец, тот аж взвыл и, гремя латами, ринулся к ней. Но где там! Наташка резво рванула в зал и быстро смешалась с толпой.

Убедившись, что подруга в безопасности, Настя побежала искать Соловьеву. Она нашла ее на втором этаже в физической аудитории. Лялька в костюме Весны вертелась перед большим зеркалом.

– Прибыла? Наконец-то! – обрадовалась она. – Твой костюм в лаборантской, переодевайся. Давай быстрее, а то меня внизу ждут. Как я выгляжу?

– Супер! – воскликнула Настя, любуясь зеленоглазой красавицей в роскошном сарафане, усыпанном цветами. – Ты просто сказка! Будешь королевой бала, вот увидишь. Но подожди, не уходи. Подержи дверь, пока я буду переодеваться. Вдруг кто войдет.

– Не могу, не могу, – заторопилась Лялька, – никто не войдет, не бойся. Найдешь меня под елкой.

И она умчалась. А Настя принялась лихорадочно стаскивать с себя одежду, поминутно оглядываясь. Но никто в лаборантскую так и не заглянул, и она смогла спокойно облачиться в свой костюм. Превратившись в усатого казачьего паренька, Настя спустилась в зал. Увидела группу одноклассников в маскарадных костюмах, – они шумно гадали, кто есть кто, и норовили стащить друг с друга маски. Сначала она немного волновалась: вдруг сразу узнают, но никто даже не посмотрел в ее сторону. Вертевшая головой Наталья лишь скользнула по ней взглядом и отвернулась. Настя несколько раз продефилировала мимо подруги, но та никак на это не реагировала. Тогда Насте стало скучно: из-за этой конспирации не с кем даже поболтать. Она протолкалась к елке, нашла под ней Ляльку и спросила, что ей делать дальше.

– Гуляй, – отмахнулась настраивавшая гитару Лялька. – Танцуй, флиртуй, развлекайся. Приударь за кем-нибудь, вон кругом сколько красоток. Когда будешь нужна, я сама тебя найду. Костя! Костя! – закричала она вальяжному Коту в сапогах, – быстро волоки Деда Мороза, пора начинать.

Прокричали всем залом три раза: «Дедушка Мороз, выходи!», и в дверях возник нарумяненный Дед Мороз с большущим мешком. Правда, мешок оказался набитым не подарками, там лежали свернутые в трубочку предсказания. Народ гурьбой ринулся к Деду. Тот, испугавшись напора толпы, резво потопал к елке, где его загородили Кот в сапогах и Людоед с выпиравшим изо рта клыком. Набежавшие опричники проворно построили всех в очередь, гуськом потянувшуюся к мешку. Настя тоже вытянула записку, в ней была только одна фраза «В этом году тебя ждет любовь на всю жизнь». Ничего себе предсказание, подумала она. А вдруг оно сбудется? Интересно, кто это будет. Вот если бы Вадим. А может, кто другой? Нет, вдруг поняла она, никто другой мне не нужен, только он. Но у него Анечка. Значит, ничего не будет, записка врет.

И настроение у нее резко упало. Народ, выстроившись в длинную «змею» азартно отплясывал ламбаду. Замыкавший ее гном потянул Настю за рукав, но она отошла к стене и решила дождаться окончания музыки, чтобы незаметно пробраться к двери. Здесь и нашла ее Лялька. Схватив упирающуюся Настю за руку, она поволокла ее в центр зала, где уже образовался круг. Лялька вытолкнула Настю в центр круга, оркестр заиграл «Казачок», и Насте волей-неволей пришлось подчиниться музыке. Лялька заплясала вокруг нее, помахивая платочком и азартно повизгивая. Настя, войдя во вкус, пустилась вприсядку, да так ловко, что кругом зааплодировали. Тут две матрешки не выдержали и с гиканьем тоже закружились рядом, за ними заплясала остальная публика. Скоро в круге стало тесно от танцующих. Когда музыка кончилась, опричники, подхватив Ляльку с Настей под руки, потащили под елку к Деду Морозу. Тот расцеловал приятельниц в обе щеки и вручил по подарку: большому кульку с шоколадками и мандаринами. Когда он приложился к Настиной щеке, она вдруг учуяла знакомый запах – этот дезодорант предпочитал Наташкин братец. Пригляделась внимательнее и поняла: точно он, Никита. Наверно, и Вадим где-то здесь. Она огляделась, – нет, не наблюдается. А что это за Принцесса на горошине топчется рядом с Никитой? О, да это же Анечка – и рост такой же, и локоны. Точно, она. Приглашу-ка ее на танго, решила Настя и, приблизившись к счастливой сопернице, просительно протянула руку. Та внимательно посмотрела на Настю, почему-то оглянулась и положила ей руки на плечи.

Во время танца Анечка все сбивалась с такта, не сводя с Насти блестевших в прорези маски глаз. – Я знаю, кто ты, – вдруг сказала она, останавливаясь. – Ты Снегирева, да? Я угадала? Почему ты меня пригласила?

Настя молчала. Честно говоря, она сама не знала почему.

– Где Вадим? – не унималась Анечка. – Ты с ним?

– Нет, – покачала головой Настя. – Я его не видела уже давно. А разве вы не вместе?

– Он меня бросил. – Анечка сняла маску и вытерла слезу на щеке. – Из-за тебя. Сказал, что ничего с собой не может поделать, все время о тебе думает. А я люблю его больше жизни! Если он не будет со мной, отравлюсь.

Настя ошарашенно молчала. Поняв ее молчание по-своему, Анечка продолжила:

– Ты можешь сказать честно, что у вас с ним было?

– Ничего.

– Совсем ничего?

– Совсем.

– А у нас ним было все! Понимаешь? Все! У меня задержка. Я от него беременна. И рожу. Тогда он никуда не денется: он ведь из порядочных. Все равно он будет мой, я не отступлюсь.

Стены зала поплыли по кругу, Настя услышала знакомый звон в ушах, потом все подернулось мраком, – и она отключилась.

Сознание нескоро вернулось к ней. Сначала она почувствовала на лице влагу: кто-то брызгал на нее водой и хлопал по щекам. Открыв глаза, Настя обнаружила себя лежащей на кушетке в небольшой комнате – над ней склонились Наталья с Никитой. Никита был в своем дедморозовом костюме, но уже без маски.

– Где я? – спросила Настя, поднимаясь. – Что случилось?

– Где, где! – Наташка облегченно выпрямилась. – В комнате вахтерши. Опять грохнулась – среди зала. Лежи уж. Вадим побежал звонить в «Скорую».

– Нет, нет, никакой «Скорой»! – Настя вскочила. – Все уже прошло. Я домой.

– Одну не пустим, – преградил ей путь Никита. – Вдруг по дороге снова свалишься? Мы с Наташей не можем тебя проводить, я ведь Деда играю, а она Снегурку. Сейчас Вадим вернется и проводит тебя.

– Не-е-ет! – закричала Настя и, оттолкнув его, кинулась к двери. – Ни за что! Я не хочу его видеть!

И вылетев за дверь, рванула в раздевалку. Больше всего она сейчас боялась встречи с Вадимом. Ей казалось, что тогда с ней случится что-то ужасное, – сама мысль о нем была невыносима. Наташка что-то кричала ей вслед, но Настя не слышала ее. Напялив прямо на костюм куртку, она помчалась домой. К счастью, родители отсутствовали. Настя разделась и, налив полную ванну горячей воды, забралась в нее. И только тогда стал оттаивать ледяной ком, в который превратилась ее душа после страшных Анечкиных слов. Всласть наревевшись, она, наконец, взяла себя в руки и стала решать, как жить дальше.

Непрерывно звонил телефон, но Настя не реагировала. Надо куда-нибудь деться, думала она, исчезнуть: уехать на каникулы к бабушке или еще куда подальше. Нет, далеко не уедешь, денег нет. К бабушке, только к бабушке. Прямо сейчас. На последний автобус как раз успею.

Она выбралась из ванны, быстро оделась и, написав родителям записку, понеслась на станцию.

– Боже мой, внученька! – ахнула бабушка Зара, когда Настя, запыхавшись, влетела в калитку. – Что случилось? Беда какая? У меня сердце чуяло. Что-то с Галочкой? Артурчик, иди скорей сюда!

– Ба, все в порядке, ничего не случилось. – Настя старалась говорить спокойно. – Просто мне захотелось встретить Новый год с вами. Могу я себе это позволить?

– Правду говоришь? А почему так поздно?

– Я после новогоднего вечера. Родителей предупредила и приехала. Хочу у вас пожить на новогодних каникулах.

И тут в очередной раз заголосил Настин сотовый. Пришлось ответить.

– Настя, что за фокусы? – Голос матери был полон тревоги и возмущения. – Уехала на ночь глядя, ничего не взяла, да еще не отвечаешь на звонки. Мы чуть с ума не сошли.

– Мама, но я же написала, куда уехала. Захотелось к бабушке. Я что: не имею права?

– А почему на звонки не отвечала?

– Не слышала. В автобусе было шумно. Еще вопросы будут? Я могу раздеться? Только что вошла.

– Когда вернешься?

– Когда каникулы кончатся. Мне в городе надоело.

– Ты что, и Новый год с нами не встретишь? Для чего мы елку наряжали? Ты же собиралась гуся жарить.

– А вы берите его и сами приезжайте. Встретим Новый год здесь.

– Ой, да, правда, пусть приезжают! Вот радость-то! – обрадовалась бабушка. – Жаль, елочки нет. А так все есть, угощения хватит. – Приезжайте, приезжайте! – закричала она, отняв у внучки трубку. – Артурчик что-нибудь придумает насчет елки.

– Сказали, подумают. Завтра перезвонят. – Она вернула Насте сотовый и засеменила на кухню, приговаривая: – Пойду, чайник поставлю. Вот радость-то! Я и не мечтала.

Телефон зазвонил снова. Теперь это была Наталья.

– Чего ты сбежала? – заорала она с ходу. – Ненормальная! Мы с Вадимом за тобой понеслись, – прибежали, а тебя и след простыл. Всем праздник испортила. Какая муха тебя укусила?

– Наташа, успокойся. Я же не заставляла вас за собой бегать. Веселились бы себе дальше. – Настя начала злиться. Почему она перед всеми должна отчитываться? Сначала родители, теперь подруга.

– Когда вернешься? Ребята хотели с нами Новый год встретить. Я думала, ты будешь рада.

– Встречайте без меня. Каникулы я проведу у бабушки. Все, пока.

И она отключилась. Как они все ее достали! Наташка тоже хороша: ничего не знает, а попрекает. Новый год с ними встречать, – это ж надо такое придумать! Вадим! – одна мысль о нем внушала Насте ужас. Кошмарные слова Анечки все еще звучали в ее ушах. Сбежать бы куда-нибудь на Северный полюс, чтоб никогда его не видеть и не слышать.

Видимо, что-то такое было в ее лице, что бабушка больше не стала докучать расспросами. Напоила внучку чаем с плюшками и постелила в верхней комнатке. Родители приехали на следующий день к вечеру – побоялись разлучаться с дочкой на Новый год, суеверные. Галчонок попыталась опять приставать к ней, но Настя так посмотрела на мать, что та отстала. Только посоветовала не очень зацикливаться на любовных огорчениях. – Налюбишься еще, – сказала мать, – даже надоест. Есть из-за чего расстраиваться. Он тебе еще никто, а уже столько переживаний.

Настя засопела, ушла в другую комнату и с горя включила телевизор. Там местный канал показывал новогодний концерт в Клубе строителей. Ведущая объявила, что сейчас ученица пятьдесят второй школы Марина Башкатова прочтет стихи собственного сочинения. На сцену вышла хорошенькая зеленоглазая девушка с каштановыми кудряшками. Воображаю, мрачно подумала Настя. Наверно, какая-нибудь муть, вроде стихов в «Вечернем городе» – сплошная графомания.

Она приготовилась переключить канал, но первые же услышанные строки снова привлекли ее внимание.

Поутру посмотрю из окна,

Подышу на искристые льдинки,

слегка покачиваясь, читала девушка. Хорошенькая, подумала Настя. Волосы красивые. И платье. Надо фасон запомнить, может, сошью себе когда-нибудь такое.

Вот Вселенная снова видна,

В белых пачках танцуют снежинки.

Точно, снежинки, будто балерины – согласилась Настя. Хорошие стихи. Надо дослушать.

Горожан новогодние сны

Вылетают тихонько из окон,

Слабый свет наплывает с востока

Отраженьем далекой весны.

Новый год начинает разбег.

Небеса потемнели – к ненастью.

Как торжественно падает снег!

Немного помолчав, она закончила дрогнувшим голосом:

Как мучительно хочется счастья.

Последняя строчка больно ударила Настю по сердцу. Как точно! – подумала она, именно мучительно. Знать бы только: в чем оно, счастье? Какая умница эта Марина. Пятьдесят вторая школа – это где раньше училась Соколова. Сильная школа, все говорят. Вот бы когда-нибудь познакомиться с этой поэтессой или хотя бы почитать ее стихи. Надо будет спросить Иру, может, они знакомы?

Первого января родители отчалили в город, и в доме наступила благодатная тишина – ею Настя упивалась все каникулы. Она очень подружилась с дедушкиным пуделем Франтом – большим собачьим интеллигентом, умевшим подавать любую из четырех лап. Они вместе гуляли по саду, ходили на базар и даже в библиотеку, куда Франта пускали без слов: знали, что он чистоплотен и попусту лаять не станет. – Ваш Франтик еще не человек, но уже не собака, – хвалила песика заведующая библиотекой. Франт в ответ благодарно вилял хвостом.

Глава 31. Наташкины страдания

Возвращаться в город очень не хотелось, но пришлось. Как и все хорошее, каникулы кончились, и снова потянулись учебные будни. Настя не стала рассказывать Наталье о разговоре с Анечкой и запретила ей вообще упоминать о происшествии на маскараде. Та попыхтела, но смирилась. Но ужасное Анечкино признание не выходило у Насти из головы. А если правда, у нее будет ребенок, замирая, думала она. Когда он родится: летом или осенью? Наверно, уже через пару месяцев станет заметно. Интересно, знает Вадим об этом? Неужели он и вправду ее бросил из-за меня? И как это можно: бросить, когда все было? Наверно, он к ней вернется, когда узнает о ребенке. Почему она тянет, не говорит ему? И как же это можно: обнимать одну, а любить другую? А я? Разве я смогу – с ним после всего? Да никогда! Буду все время думать, как у него было – с ней. Господи, до чего же больно!

Умная Наталья, хоть и не догадывалась, в чем дело, посоветовала брату и его другу оставить Настю на время в покое. У Анечки тоже хватило ума не болтать об их разговоре: понимала, что Вадим никогда ей не простил бы этого. Тем более, что насчет задержки она соврала: с ее организмом все было в порядке. Анечка знала, что у него с Настей по-прежнему ничего нет, и потому продолжала надеяться на возобновление отношений. На лекциях садилась рядом, просила помочь с трудными заданиями и даже проводить домой, если они дотемна задерживались в лаборатории. Он никогда не отказывал, – но и только. Их близкие отношения были весьма непродолжительными и давно закончились, но она продолжала его отчаянно любить, хотя и понимала, что таких же чувств он к ней никогда не испытывал. Пошел на близость от одиночества и по душевной доброте: видел, что она умирает по нему, и понадеялся, что у них все получится. Но не получилось – девочка с глазами фиалки взяла верх.

Январь и февраль пролетели – лицеисты и не заметили как. Наталья тянулась за Настей изо всех сил, но к концу третьей четверти стала выдыхаться, – скатилась на тройки по всем предметам и уже не пыталась их исправить. К тому времени класс резко разделился на тех, кто преуспевал в учебе и кто оказался в хвосте. В передовиках числились Павлик, уже освоивший программу даже одиннадцатого класса, Денис, давно выправивший свой почерк и писавший теперь почти каллиграфически, и Настя, отдававшая всю себя учебе.

В аутсайдерах оказались Наталья с Акпером. Им приходилось чаще других оставаться после занятий – исправлять оценки или доделывать работу, с которой не успели справиться на уроке. Поэтому они вскоре подружились. Акпер признался Наташке, что попал в лицей благодаря дяде – крупному бизнесмену. Он нанял племяннику самых лучших педагогов и нажал на нужные рычаги, поэтому Акперу удалось просочиться в лицеисты. Но с программой парень не справлялся и, если бы не родители, давно бросил бы надоевшую учебу.

Беленькая Наташка понравилась азербайджанскому пареньку с первого взгляда. Он постоянно оказывал ей знаки внимания: то сунет в сумку шоколадку, то положит на стол букет первых подснежников. Наталье это льстило – она благосклонно принимала презенты и позволяла себя провожать, хотя сама к нему никаких особых чувств не питала. Но Акпер считал, что раз девушка принимает подарки, значит, она согласна стать его возлюбленной, нужно только немножко подождать. Хотя бы до окончания этого года – и можно делать официальное предложение. Ей будет семнадцать – пора выходить замуж. Зачем дальше учиться? – он ее всем обеспечит. Отвезет к родителям, а сам окончит лицей и поступит в МГУ – дядя устроит. Он даже написал родным, что полюбил русскую и хотел бы на ней жениться. И послал фотографию, где Наталья стояла, обняв березку, – он сделал этот снимок, когда они выезжали всем классом на природу. Она там получилась такая прелестная, что у него всякий раз щемило сердце при взгляде на эту фотокарточку. И он надеялся, что его родители не останутся равнодушными к такой красавице. Так и случилось. Вся родня, без памяти любившая своего мальчика, прониклась пониманием к его чувствам и одобрила выбор.

Наталья, понятия не имевшая об этих планах, смотрела на ухаживания Акпера сквозь пальцы, тем более, что он никогда не пытался ее приобнять и не лез целоваться. Ей самой поочередно нравились сначала одноклассник Сережа Касаткин, потом лаборант Валера с кафедры физики, и, наконец, старшекурсник с пятого этажа, имени которого она не знала. Каждую перемену она бегала наверх полюбоваться его роскошной шевелюрой и греческим профилем. Правда, он ее в упор не замечал, но это Наталью не останавливало. – Я поняла, что любовь может и не быть взаимной, – пылко признавалась она Насте, – главное, испытывать это чувство, оно так греет!

– Но зачем ты Гаджиеву голову морочишь? Он же за тобой по пятам ходит. Если не нравится, скажи ему прямо.

– Да пусть ходит! Смотри, какую он мне прикольную заколку подарил: незабудки как настоящие.

– Наташа, это нечестно. Он ведь рассчитывает на взаимность.

– Да ладно! Все равно за мной больше никто не ухаживает, – так пусть хоть он. На безрыбье и рак рыба. Настя, похоже, за год у меня будут все трояки, кроме английского и физкультуры. Учу, учу, и все без толку. Как я от всего этого устала, ты не представляешь.

– Сочувствую.

– Знаешь, я, наверно, попробую после десятого перейти в мед-колледж. Закачу родителям скандал, пусть нанимают преподавателей, чтобы летом попытаться поступить. Попрошу Юдину дать мне телефоны, с кем она занималась. Вдруг получится?

– Ну и правильно. Раз решила стать врачом, туда тебе и дорога. Вечером Насте неожиданно позвонила Наташкина мама:

– Настенька, ты не могла бы к нам зайти? Хотим с тобой посоветоваться.

Надо же! – удивилась про себя Настя. – И какой я могу дать совет многомудрой Белле Викторовне? Даже интересно.

Но когда она вошла в Наташкину комнату, сразу догадалась, о чем пойдет речь. Родители подруги с расстроенными лицами сидели на диване, надутая Наталья – в кресле, а ее братец, скрестив руки на груди, с недовольным видом подпирал стенку.

– Вот, Настенька, – страдальчески произнесла Белла Викторовна, – Наташа объявила, что хочет бросить лицей. С таким трудом туда пробилась, а теперь решила уходить. Хоть ты вразуми ее.

– Но, Белла Викторовна, она же хочет стать врачом, – попробовала возразить Настя, – может быть, ей, действительно, лучше перейти в медицинский колледж? Там и биологию глубже дают, и химию. И основы медицины. Зачем ей столько математики, если она там не нужна?

– В мединституте высшую математику читают весь первый курс, – вмешался Никита. – И где гарантия, что она после этого медколледжа туда поступит? После нашего лицея все поступают, а в этом колледже знания дают – хуже некуда. Только используют девчат в качестве нянечек да санитарок. И никаких привилегий при поступлении.

– Неправда! – крикнула Наташка. – При равных баллах у них преимущество.

– Когда б ты набрала те баллы, – съязвил братец. – За год всю физику забудешь. И вообще никуда не поступишь. Просто тебе лень заниматься, вот и ищешь, где полегче.

– Заткнись! – заорала Наташка, покраснев от возмущения. – Тебя это вообще не касается! Не слушайте его, – повернулась она к родителям. – Ему лишь бы сказать мне гадость.

– Ну и дура! – Никита оторвался от стенки и вышел, хлопнув дверью. В комнате воцарилось молчание.

– Вам денег жалко, да? – Наташка пустила слезу. – Тогда так и скажите. Конечно, на машину этому козлу не жалко, а мне жалко.

– Дело не в деньгах, дочка, – мягко возразил Наташкин отец. – Нам для тебя ничего не жалко. Но, может, тебе все же следует продолжить образование в лицее, а на будущий год наймем репетиторов прямо из мединститута?

– Да не могу я больше в лицее, поймите! Одни трояки да пары – попробовали бы сами быть хуже всех. Ну, нет у меня математических способностей! А в нашем лицее все на одной математике держится. А дежурить в больнице мне нравится. Папа, мама, умоляю, наймите мне сейчас репетиторов из колледжа! Вот увидите, я поступлю. Землю буду рыть, а поступлю!

– А ты что скажешь, Настенька? – обратился Наташкин отец к Насте. – Ты такая разумная девочка, всегда была для дочки примером. Как поступить?

Как им поступить? Настя растерялась. Что тут можно сказать? Вроде каждый прав: и Никита, и Наталья, и ее родители. Разве может она, Настя, за них решить, что делать? А они смотрят на нее с такой надеждой, особенно Наташка.

– Послушайте Наташу, – вдруг решилась она. – Не надо ее мучить. Этот год ей дал очень много, да он еще и не кончился. Еще целую четверть учиться. В медколледже она навыки всякие приобретет: уколы делать, компрессы ставить. Таня говорит, там всему учат.

В это время зазвонил телефон. – Это тебя. – Белла Викторовна передала Насте трубку. – Твоя мама.

– Ты еще долго? – В голосе Галчонка звучало нетерпение. – Что там опять стряслось?

– Иди, иди, – кивнула ей Наташкина мама. – Мы теперь сами разберемся. Спасибо тебе.

– Слава Богу! – обрадовалась Галчонок, выслушав вернувшуюся дочь. – Наконец-то она оставит тебя в покое. Сколько можно ее тянуть – как бегемота из болота.

Настя и сама была рада уходу подруги. В последнее время совместные домашние занятия стали ее тяготить. Из-за Натальи приходилось сильно тормозить, объясняя по десять раз одно и то же. На это у Насти уходило много драгоценного времени, которое она могла бы потратить с большим толком на себя.

– Сказали, будут думать, – позвонила ей вечером Наташка. – По-моему, согласятся. Спасибо тебе, если бы не ты, точно отказали бы. Все из-за этого гада, моего братца. Представляешь, машину у них клянчит, а тут из-за меня дополнительные расходы. Машина ему нужна, – трахать свою корову на природе. Дома я ему мешаю.

– Наташа, перестань! – возмутилась Настя. – Знаешь, что не люблю эти разговоры. Ты давай, звони Юдиной. Куй железо, пока горячо.

– Уже нет нужды. Оказывается, директриса этого колледжа лежит у матери в больнице. Она с ней уже познакомилась. Думаю, не случайно эта директриса там оказалась, ведь моя маман такая ушлая. Небось, прознала про ее болячку и через знакомых посоветовала лечь к ним.

– Здорово! Ты давай, нажимай на родителей, чтобы поскорее начать заниматься с репетиторами.

– Да уж теперь нажму. Не сомневайся.

Через неделю к Наташке пришла репетитор по химии Серафима Владиславовна – модно одетая дама с золотыми кольцами на всех пальцах. Сначала она выпила чашечку кофе с пирожным и только потом приступила к занятиям. Побеседовав с Натальей, химичка удивленно отметила, что знания у девочки неплохие, только их надо приблизить к медицине. И посоветовала приобрести у нее учебник химии, изданный мединститутом. Она же порекомендовала им профессора биологии, подрабатывавшего в их колледже. И Наташка с увлечением набросилась на занятия.

Поскольку Белла Викторовна нашла общий язык с начальницей колледжа и даже подружилась с ней, в Наташкином поступлении теперь можно было не сомневаться. Один Никита ходил с недовольным видом – покупку машины из-за репетиторов надолго отодвинули, – чему Наташка тихо радовалась, но виду не показывала.

Теперь Настя частенько делала уроки одна. Наталья больше не стремилась зарабатывать на математике четверки, а с остальными предметами она справлялась и без помощи подруги. Репетиторы старались не зря есть свой хлеб, поэтому у Наташки почти не было свободного времени. И подруги стали постепенно отдаляться друг от друга. Тем более, что теперь после уроков провожал Наталью Акпер, – а Насте совсем не улыбалось быть там третьей лишней.

Глава 32. Разговор с Лялькой

Наконец, наступили долгожданные каникулы. Правда, весной еще не пахло. В этом году каникулы начались на неделю раньше обычного: органы образования решили подсократить длиннющую третью четверть, чтобы дать школьникам побольше отдохнуть. Но в середине марта в их области обычно свирепствовали пыльные бури, когда бешеный ветер приносил из близких степей снег, смешанный с землей. Даже небо темнело, а на зубах скрипел песок. Поэтому на улицу носа было не высунуть – и волей-неволей приходилось заниматься. Тем более, что учителя не поскупились на задания.

Выглядывая во двор, Настя ежедневно обнаруживала на лавочке Акпера, поджидавшего Наташку. Та выскакивала из подъезда, и они вместе куда-то отправлялись.

– Но он же не лезет ко мне, – оправдывалась Наташка в ответ на Настины упреки, – мы просто ходим в кино или в кафе. Если только попробует меня лапать, я его сразу направлю. А пока – ну пусть ходит, мне не жалко. Он мне всегда мороженое покупает или шоколадку.

По закону подлости каникулы кончились, когда, наконец, проглянуло солнышко и ветер утих. Газоны быстро зазеленели, почки на жерделах порозовели, а небо стало высоким и ослепительно синим. Наступила настоящая весна, когда отчаянно хочется гулять и влюбиться, – а надо рано вставать и учиться.

– Ну, на фиг мне эти производные! – стонала Наташка, открывая задачник по алгебре, – я, наверно, в том колледже буду круглой отличницей. Скорее бы этот год кончился. Только бы пару не отхватить на годовой по математике.

После уроков она опять уходила домой со своим провожатым. Настя устала упрекать подругу и махнула на нее рукой. В конце концов, это личное дело Наташки. Нравятся ей эти ухаживания – ну и пусть.

С Вадимом ни в лицее, ни где-нибудь еще Настя не пересекалась, и боль от мыслей о нем как-то притупилась. Встретив однажды на лестнице Никиту, она поразилась выражению его лица: обычно веселый и самодовольный Наташкин брат выглядел мрачным и подавленным. Не прыгал, как всегда, через две ступеньки, а угрюмо плелся по лестнице и только кивнул в ответ на Настино приветствие.

– Что это с ним? – встревоженно спросила она подругу. – Заболел, что ли? Ходит, плечи опущены, даже нос повис.

– Хо! – радостно воскликнула Наташка. – У него такой облом! От ворот поворот получил – от толстой Светки. Она выходит замуж. За односельчанина, представляешь? И предложила Никите быть свидетелем в загсе. Братца аж перекосило от такой новости. Ой, как я рада! Вот она его уела.

– Но он же ее не любил. Чего же так переживает?

– Конечно, не любил. Какая тут может быть любовь – с бородавкой на носу. Просто ему досадно, что она первая его бросила. Молодчина! Я ее даже зауважала после этого. А у тебя что новенького – в личном плане?

– Ничего. Нет у меня никаких личных планов, – ты же знаешь.

– Да знаю, знаю.

– А если знаешь, чего спрашиваешь? Чтобы позлить?

– Да нет – я просто так. Даже не знаю, о чем с тобой говорить. Что ни спросишь, ты или ругаешься, или обижаешься.

– А ты не говори, если не о чем.

Настя отвернулась от Наташки и подошла к окну. Та собрала учебники и молча ушла к себе. А Настя вернулась к столу и продолжила решение дифференциальных уравнений.

Около четырех часов прилетела Лялька – позаниматься с матерью английским. Ученики у Галчонка постоянно менялись, и только Лялька дважды в неделю неизменно появлялась у них в доме.

– Лялечка, ты же в вашей группе английский знаешь уже лучше всех, – убеждала ее Галчонок, – тебе что, денег не жалко? Не нужны тебе никакие дополнительные занятия.

Но Лялька упорно продолжала являться и аккуратно оплачивала все уроки – за что мать к ней особенно благоволила: приглашала к столу и не возражала, когда отец отвозил припозднившуюся девушку домой. Настя тоже подружилась с рыжеволосой певуньей – тем более, что та, в отличие от Наташки, никогда не лезла к ней в душу с досужими расспросами. Наоборот, Лялька сама рассказывала Насте о своих многочисленных ухажерах, которыми вертела, как хотела, – но близко к себе никого не подпускала.

– Неужели тебе никто из них не нравится? – допытывалась Настя. – Этот Володя Пономаренко из вашей группы – он в тебя ведь безумно влюблен, невооруженным глазом видно. А сам такой славный. И еще этот беленький, не знаю его фамилию, за тобой бегает. Он, кажется, с третьего курса. Красивый такой: сероглазый, с темными бровями.

– Они мне все нравятся, – смеялась Лялька. – Нравятся многие, а люблю одного.

– И кто же этот счастливец? Я его знаю?

– Нет. Ни ты, и никто другой. Его знаю только я.

– А он тебе отвечает взаимностью?

– Ему нельзя. Он женат.

– Женат? – поразилась Настя. – Ты что, с ума сошла? Как это можно: любить женатого?

– Еще как можно! Я его безумно люблю! Люблю каждую его клеточку, каждую морщиночку! Я дышу им! Засыпаю и просыпаюсь с его улыбкой – уже почти год. Только он об этом не знает и никогда не узнает. Поэтому все наши студенты мне до лампочки.

– Наверно, это кто-то из преподавателей?

– Не спрашивай, все равно не скажу. Под пыткой не скажу.

– Ляль, но ведь это бесперспективно. Ты же не собираешься разбивать его семью?

– Конечно, нет! Буду любить, и все. Пока любится. А там – как получится. Ладно, забудь, что я тебе наговорила. А то еще ляпнешь кому-нибудь, и пойдут слухи по институту.

– Нет, что ты! Я чужие тайны не выдаю.

– А ты сама? – Лялька внимательно посмотрела на нее. – Почему все время одна? Неужели никто не нравится? Я смотрю: ты все дома да дома. Ведь весна – самое время на свиданки бегать. Вон твоя подружка – я ее частенько с этим черномазым вижу. Он кто: грузин какой-нибудь или чеченец?

– Азербайджанец.

– И что у нее с ним: серьезно?

– Да нет – просто так ходит. От скуки. Пока никого получше не подцепит. Я ей говорю, что так нельзя, да разве она слушает.

– Азербайджанец? Сложная нация. Зря она с ним так – может и нарваться. Ты ее предупреди: они обиды не прощают. Ну, а у тебя кто на сердце – признайся. Я же с тобой поделилась.

– Я тоже люблю несвободного парня, – вдруг решилась на откровенность Настя. – Я ему раньше нравилась, – да и сейчас он вроде ко мне неравнодушен. Но одна студентка, кажется, ждет от него ребенка.

– Кажется или ждет?

– Точно не знаю. Но какая разница? Раз у них все было, значит, со мной у него уже ничего быть не может.

– Да почему? Мало ли что у кого было. Главное: что есть и что будет. У тебя был с ним секс?

– Да ты что! Конечно, нет! Вообще ничего не было. Даже не целовались. Один раз он хотел меня поцеловать, но я убежала. Это было еще год назад.

– Да. Сложная штука – любовь. Ужасно хочется взаимности – а нельзя. Но ты не падай духом: раз он пока свободен, может, его еще и заполучишь.

– А ребенок? Он, как узнает, точно на ней женится. Он такой совестливый.

– На каком она курсе?

– На первом. Факультет информатики.

– Что-то я не слышала, что там кто-то беременный. На третьем, знаю, есть две девчонки и на втором одна с пузом ходит. Такие слухи быстро распространяются. Хочешь, узнаю точно? Как ее фамилия?

– Не знаю. Знаю, что зовут Аня. Тоненькая такая, светленькая, с локонами до плеч.

– Все, я знаю, кто это. Анька Тенчурина. Она за Тумановым бегает. Так вот твоя зазноба: Вадька Туманов. Красивый парень – действительно, в такого влюбиться можно только так. Он с Белоконевым дружит, который был на маскараде Дедом Морозом.

– Это Наташкин брат. Они живут напротив нас.

– То-то я с ним пару раз у вас на лестнице встречалась. Но, насколько я знаю, у Туманова с Тенчуриной сейчас ничего нет. Может, ты преувеличиваешь?

– А беременность? Она мне сама сказала. На маскараде. Сказала, что у них все было.

– Она?! Тебе?! Такое сказала?! Вот идиотка! Да она наврала! Специально. Значит, у них не получилось – из-за тебя. Значит, он тебя любит. Радуйся!

– А если она и вправду беременная? Тогда все – он на ней все равно женится.

– Брехня все это! Если бы это была правда, он бы уже знал. Все бы знали. А они всегда врозь – на переменах и после занятий. Ладно, я про это аккуратно узнаю.

– Как?

– А у девок из их группы. Если на физкультуре отпрашивается, значит, у нее бывает течка. А у беременных месячных не бывает. Она вообще была бы от физкультуры освобождена. Завтра же узнаю.

– Только про меня ни слова. Обещаешь?

– Да о чем речь! Жди, завтра скажу.

Назавтра, разыскав на большой перемене Настю, Лялька сообщила, что Тенчурина все выдумала: на физкультуре она регулярно отпрашивается и живот у нее абсолютно плоский. – Может, у нее с Тумановым вообще ничего не было, – возбужденно тараторила Лялька, – а ты переживаешь. Давай я с ним поговорю?

– Не-е-ет! – завопила Настя на весь коридор. – Ни в коем случае! Слушай, Ляля, забудь. Умоляю! Я тебе ничего не говорила. Поклянись!

– Ладно, ладно! – торопливо кивнула Лялька, испуганно глядя на нее. – Да не переживай ты так. Я забуду, забуду, уже забыла.

И она убежала на свой этаж. А Настя, испытывая непонятное облегчение и другие сложные чувства, направилась в класс, где на предстоящем зачете по химии эти чувства оказались весьма некстати.

Глава 33. Классный час

В этот же день в их десятом «А» на классном часе – красе и гордости лицея – произошла кровавая драка с далеко идущими последствиями. А причиной драки стала тема классного часа: отношение лицеистов к религии.

Вначале ничто не предвещало такой развязки. Екатерина Андреевна кратко рассказала о разных религиях и попросила ребят высказаться, что они думают о вере. Выяснилось, что большинство из них считают себя атеистами.

– Бога нет! – безапелляционно заявил Денис. – И нет никакой загробной жизни. Все эти разговоры о райских садах выдумки. Могу доказать.

– Ну докажи, – повернулись к нему ребята.

– Чтобы там росли райские яблочки и всякие цветочки, нужна земля. А в ней жучки-червячки и корни тех же деревьев. Райские сады не могут цвести в пустоте.

– А может, в раю не сами деревья, а их души? Как души людей, – задумчиво предположила беленькая Танечка. – Одни только души, души. Всяких живых существ. И не сами предметы, а их образы.

– И души червяков с пауками? – Денис насмешливо повернулся к ней. – А образы могут сформироваться только в чьем-то мозгу. Бред все это.

– Люди верят в Бога тысячелетиями, – возразила Настя. – Среди них были великие мыслители. Неужели они глупее тебя?

– Это не аргумент! Ты говори по существу. Авторитетами давить легче всего.

– Бог есть, – веско сказал Павлик, вставая. – Он есть независимо от того, верят в него или нет. Это научно доказано, я читал.

– Написать все можно! – Ребята зашумели. – Ты тоже, вроде Снегиревой, давишь на авторитеты. А ты сам докажи. Вон сколько религий – и у всех боги разные.

– А что наш рассудительный Леша Козлов думает по этому поводу? – Екатерина Андреевна с интересом обратилась к толстяку, скучающе смотревшему в окно.

– Ничего не думаю, – отозвался Леша, не повернув головы. – Терпеть не могу бессмысленную трепнологию.

– Но почему же бессмысленную? Неужели ты никогда не задумывался над этим?

– Никогда. Есть Бог, нет Бога – и то, и другое недоказуемо. И нельзя проверить опытным путем. Поэтому все эти споры – пустая трата времени.

В этот момент заглянувшая в класс учительница вызвала Екатерину Андреевну на минуточку в коридор. Классная вышла, попросив ребят не очень шуметь, – но они даже не заметили ее ухода.

– Настоящий Всевышний не тот Бог, в которого все верят, – упрямо стоял на своем Павлик. – Это просто сверхразум, создавший мыслящие существа для каких-то высших целей.

– По-твоему выходит, Богу безразлично, какие мы: хорошие или плохие? Зачем же тогда душа, совесть, любовь? По-моему, ты богохульствуешь. – Танечка от волнения тоже встала. – Церковь учит совсем другому.

– Какая церковь? Католическая утверждает одно, православная – другое. А ислам? Все это выдумки людей, Козлов прав, – продолжал настаивать на своем Павлик.

– Мой папа тоже так думает, – поддержала его Настя. – Он ведь физик, кандидат наук. Очень много читал на эту тему. Так вот он говорит, что, пока мы живы, ответить однозначно на вопрос о Боге никогда не сможем. Но он считает, что после смерти, может быть, узнаем правду.

– Он на чем считает: на пальцах или на калькуляторе? – съязвил Денис.

– Ну и дурак! – повернулась к нему Наташка. – Настин отец известный ученый. А ты болван.

– Вот вы все спорите, обзываетесь, а убедить друг друга не можете. И никогда не сможете, – вдруг вмешался молчавший до этого Акпер. – Все религии ошибаются, – только одна верная. Это ислам! Кто его исповедует, тот и прав. А все остальные религии – не верные. И вы все – неверные. Не нужно ничего доказывать, нужно верить. Верить и молиться! И того Аллах наградит.

– Человеку дана голова, чтобы думать, а не поклоны бить по нескольку раз на день. – Денис презрительно усмехнулся. – Твой ислам такое же мракобесие, как и остальные религии.

– Не суди о том, чего не знаешь! – Близнецы Волковы тоже вскочили. – Сначала надо понять, в чем суть разных религий и в чем разногласия.

– А мне не нравится в исламе отношение к женщине, – заявила Танечка. – Я читала, что согласно исламу, если жена изменила мужу, ее надо забить камнями до смерти? Разве это не зверство? А если она полюбила другого?

– Женщина должна хранить семью. Она мать! – Акпер нахмурился и потемнел лицом.

– А мужчине можно изменять? Почему ему позволено иметь четырех жен, а женщине не позволено? Тогда пусть и она имеет четырех мужей.

– Мужчина и женщина не равны! Мужчина выше! Он глава семьи, добытчик! Если может содержать четырех жен, пусть имеет. А неверная жена – позор роду!

– Почему это мужчина выше? – возмутилась Настя. – В чем это ты выше меня? Может, умнее? По твоим оценкам этого не скажешь. И почему только мужчина добытчик? Сколько женщин зарабатывают больше мужей.

– Оценки ни при чем! И деньги. Мужчина изначально выше! Так говорит Коран! – Акпер возвысил голос, яростно сверкнув глазами. – Вы все слепцы! Вы едите свиней, пьете вино – и сами становитесь свиньями! Грязными свиньями! Вас всех резать надо!

– Это кто свинья? Я свинья? – рванулся к нему Денис. – Ах ты, мразь черномазая!

И он с размаху ударил Акпера кулаком по носу – кровь хлынула тому на белую рубашку, но Акпер даже не покачнулся. Что-то выкрикнув, он выхватил из кармана нож, но замахнуться, к счастью, не успел: Наташка, завизжав от ужаса, кинулась между ними. Акпер мгновенно замер, выронив нож, и тот торчком вонзился в паркет.

Тут в дверях появилась Екатерина Андреевна, еще не закончившая разговор с собеседницей. Пока она договаривала, Акпер выдернул нож, спрятав его в карман, а Денис успел вернуться на свое место.

– Что с тобой? – ахнула классная, увидев окровавленную рубашку Акпера. – Кто кричал? На минуту вас оставить нельзя.

– Кровь носом пошла, – не глядя на нее, произнес тот, – а Наташа испугалась и закричала. Можно мне выйти?

– Иди, конечно! Проводите его кто-нибудь к врачу.

– Не надо к врачу: кровь уже остановилась. Платок намочу. Куртку надену, – видно не будет. Я домой пойду, можно?

– Я его провожу, – вскочила Наташка.

Они ушли. Остальные лицеисты сидели тихо, не поднимая глаз.

– Кто-нибудь скажет правду, что здесь произошло? – Екатерина Андреевна испытующе оглядела на класс. Все молчали.

– Снегирева? – Классная посмотрела на Настю. – Может, ты расскажешь?

– Почему я? – сердито спросила Настя, поднимаясь.

– А почему не ты?

– Пусть Акпер рассказывает. Или кое-кто еще. А я не буду.

– Понятно. Ну, спасибо! А я-то считала, что вы мне доверяете. Выходит, ошибалась. Но не забывайте: я несу за вас ответственность, в том числе и уголовную. А проблема, загнанная вглубь, может обернуться очень тяжелыми последствиями. Конфликт, я вижу, произошел нешуточный. Подумайте: может, лучше поделиться со мной? Все свободны. Если надумаете, я в преподавательской.

Она вышла. Ребята тоже молча разошлись. Почему я должна за всех отдуваться, угрюмо размышляла Настя по дороге из лицея. Наверно, потому что она мне доверяет. И рассчитывала на мою откровенность. Но я же не ябеда. Хотя, конечно, если бы не Наташка, Акпер мог Дениса порезать. Вот был бы ужас. Екатерину Андреевну тогда, наверно, судили бы, а лицей могли закрыть.

От этой мысли у Насти даже ослабли коленки – она села на первую попавшуюся скамейку и погрузилась в дальнейшие размышления.

А ведь им ничто не мешает сцепиться еще раз, думала она. Акпер Дениса точно не простит. Не зря же его перевели к нам: говорят, он такой драчливый.

Что же делать? Может, вернуться и все рассказать Екатерине Андреевне? А вдруг она начнет выяснять у Акпера или Дениса, что произошло, а они откажутся? Скажут, ничего не было, а я все выдумала. Тогда все ребята от меня отвернутся. Как же поступить?

Посоветуюсь с папой, решила она. Сначала расспрошу Наташку, о чем она говорила с Акпером, когда они ушли. Может, убедила его не драться с Денисом? А вечером поговорю с папой.

От этой мысли сразу стало легче. Она поднялась со скамейки и, вернувшись домой, позвонила Наталье.

– Настя, я не знаю, что делать, – запричитала подруга в трубку. – Кошмар! Я тебе сейчас такое расскажу, ты обалдеешь! Я к тебе.

От ее рассказа Насте сделалось страшно.

– В общем, когда мы вышли из института, я стала убеждать Акпера не связываться с Денисом, – потрясенно говорила Наташка. – Мол, он дурак, моложе его на два года, не стоит драться с малолеткой и тому подобное. А он махнул рукой и говорит: «Не бойся, не трону. Не хочу лицея лишиться». Ну, я обрадовалась, конечно, стала его благодарить, а он говорит: «Давай, вечером в кино сходим?». Я отказалась, – говорю, у меня сегодня занятия с химичкой. А он: «Зачем занятия?» Я и ляпнула ему – про медколледж. Слушай, он даже остановился. Да как заорет: «Какой колледж, какой колледж, зачем тебе колледж? Ты летом выйдешь за меня замуж, – не нужен тебе колледж». Представляешь? Я чуть не упала. Говорю: «Ты что, спятил? С чего ты взял, что я пойду за тебя замуж? Мне еще учиться и учиться. Я хочу стать детским врачом. И вообще, я тебя не люблю».

А он как вызверится: «Как не любишь? Почему не любишь? Подарки брала? В кино ходила? Чтобы провожал, соглашалась? Зачем соглашалась?».

– Я ему: «Ну и что? Я же просто по дружбе. Да я тебе все верну, не беспокойся – мне ничего не нужно. И потом – я же крещеная. Я другой веры». А он: «Примешь ислам». А я: «Да никогда! И не мечтай! Выбрось эти мысли из головы. Мне вообще еще нет даже семнадцати, а у нас в стране только с восемнадцати можно жениться. Но даже и когда мне будет восемнадцать, я за тебя не выйду. Потому что не люблю».

Ох, Настя, ты бы видела его лицо. Его просто перекосило. Губы сжал, зубами скрипит. Ужас! И заявляет: «Это вопрос решенный. Мои родители согласны. Будешь жить у нас, пока я буду учиться в Москве. А потом тебя в Москву заберу». Я ему: «Ага, там тебя только и ждали. С твоими трояками да парами». А он: «Дядя купит мне студенческий билет. Это в вашем лицее все не как везде. А там будет по-другому. Короче: летом мы поженимся».

Я стою и не знаю, плакать или смеяться. Ведь он это несет на полном серьезе. А он: «Готовься!». Развернулся и ушел. И что мне теперь делать?

– Я тебе говорила? Говорила, чтобы ты прекратила с ним заигрывать? А ты меня слушала?

– Ну, говорила, говорила! Я же не знала, что он такой псих. Думала, ну погуляю с ним – дело великое. Тем более, что он никогда не лапал. Ты лучше скажи, что теперь будет?

– Откуда мне знать? Допрыгалась! Мороженым он ее кормил! Завтра же отдай ему все его цацки. И деньги. Поняла?

– А если он не возьмет? Точно не возьмет.

– А ты положи ему в сумку потихоньку. Когда он выйдет на переменке. И смывайся домой раньше него. И больше чтоб с ним никаких дел. Слышишь, никаких!

– Да уж! Какие там дела. Буду теперь ходить домой только с тобой. Лишь бы он отвязался.

Она ушла. А следом явилась Лялька. Матери дома не было, но она решила ее дождаться. Они с Настей на скорую руку приготовили салат, потушили капусту с колбасой и сели обедать. За едой взбудораженная Наташкиными новостями Настя не стерпела и рассказала все гостье.

– Он не отстанет, – сразу заявила Лялька. – Если вернуть его подношения, он еще больше рассвирепеет. Но все равно надо вернуть. И пусть Наташа расскажет все Никите. Или родителям. Иначе может быть худо.

– Они ее прибьют.

– И правильно сделают. Нечего связываться со всякими нацменами. Для них женщина не человек. Вещь. Их собственность – или чужая. Или шлюха.

– Но Наташка этого не знала же. Думала, можно просто дружить.

– Незнание не освобождает от ответственности. Настя, она должна все рассказать родителям. Пока не поздно. Пусть они поговорят с его родней. Извинятся за дочь, скажут, что еще молодая, глупая. С кем он живет?

– С кем-то из родственников. У него здесь есть какой-то богатенький дядя. Ляль, а может, обойдется? Может, он позлится и уймется?

– Вряд ли, – сказала Лялька, вставая: она услышала, как отворилась входная дверь. – Кажется, твоя мама пришла. Давай ее покормим, и я покажу ей перевод, что она задала прошлый раз. А ты подумай над моим советом.

Наталья категорически отказалась обращаться за помощью к родителям и Никите, справедливо полагая, что ей влетит в первую очередь. Она вняла совету Насти и, дождавшись, когда мрачный Акпер вышел на перерыве из класса, сунула ему в сумку сверток. Уроки прошли как обычно, только Степанов с Гаджиевым демонстративно отворачивались друг от друга. Может, действительно, обойдется, думала Настя, позлится и уймется. Они с Наташкой после уроков сбегали в библиотеку, затем покрутились по коридору, переписали экзаменационные вопросы по информатике и только тогда направились к выходу.

Но стоило им отойти недалеко от института, как перед ними словно из-под земли вырос Акпер с Наташкиным свертком в руке. Что-то гневно крикнув, он развернул сверток и швырнул содержимое ей в лицо.

– Дурак! – заорала Наташка, схватившись за глаз. – Идиот! Убирайся и не смей ко мне подходить! Козел вонючий! Теперь синяк под глазом будет.

– Шлюха! – прошипел Акпер. – Помнить будешь! – И резко повернувшись, пошел прочь. Уже отойдя на приличное расстояние, обернулся и, крикнув: «Долго будешь помнить Акпера!», убежал.

Девочки постояли, пока он не скрылся, потом сели на скамейку и долго сидели, приходя в себя. – Наташа, расскажи все родителям, – потребовала Настя. – Расскажи, умоляю. Если боишься, давай я расскажу.

– Нет. – Наташка покачала головой. – Ничего никому говорить не надо. Я думаю: это все. Он выпустил пар. Думаю, теперь он оставит меня в покое. Вот посмотришь. Идем домой.

Глава 34. Несчастье

Домой они дошли без приключений. А на следующий день Наташка пропала.

Случилось это так. Когда подруги возвращались из лицея, уже в своем дворе Наталья вспомнила, что забыла купить сахар, и метнулась в магазин за углом. Настя поднялась к себе. Через час она позвонила подруге, но никто трубку не поднял. Настя все звонила, звонила, отгоняя нарастающую тревогу, – но безуспешно.

Настя запаниковала. Прыгая через две ступеньки, она помчалась в магазин. Там, конечно, никого не было. Но продавщица охотно вспомнила, что да, она продала похожей девушке продукты где-то с час назад. А вот куда та после этого направилась, не заметила.

Выскочив из магазина, Настя пометалась по пустому переулку, потом понеслась домой. И во дворе столкнулась с Никитой. Сначала он отнесся к ее сбивчивому сообщению спокойно.

– Ну и чего ты паникуешь? Мало ли где может околачиваться эта вертихвостка. Небось, встретила своего азера и отправилась с ним в кино или еще куда-нибудь.

Пришлось Насте выложить все. Выслушав ее, он, наконец, встревожился.

– Где живет этот Акпер, знаешь?

– Нет. Давай позвоним в лицей. В журнале наверняка есть его адрес.

Но в лицее уже никого не оказалось. Тогда Никита догадался позвонить на кафедру высшей математики. К их счастью, профессор Туржанская была на месте. Когда он сообщил об исчезновении сестры, она взяла на проходной ключ от лицея, открыла преподавательскую и продиктовала им адрес Гаджиева, посоветовав не горячиться. А в случае чего самим никаких действий не предпринимать и обращаться в милицию.

Акпер жил в двухэтажном особняке за высоким забором. Они долго звонили и барабанили в железные ворота с надписью «во дворе злая собака», но в ответ слышали лишь мощный лай и рычание. Наконец послышались неспешные шаги. Ворота отворились, и пожилая, похожая на цыганку женщина неприветливо спросила, чего им надо. А в ответ на просьбу позвать Гаджиева сказала, что Акпера нет дома, и когда он вернется, не знает.

– Или пусть выйдет, или мы отправляемся писать заявление в милицию, – угрожающе пообещал Никита. Эти слова возымели действие: женщина, обернувшись, что-то сердито крикнула, и в дверях дома появился Акпер. Сунув руки в карманы, он неспешно продефилировал по узорчатой дорожке к воротам и, выйдя на улицу, молча остановился.

– Где сестра? – Мрачный Никита вперился взглядом в парня. – Лучше скажи по-хорошему.

Тот, не глядя на него, пожал плечами.

– Говори! – Никита поднес к носу Акпера мощный кулак. – Говори, гаденыш, не то по воротам размажу.

– Не знаю! – взвизгнул Акпер. – Не хочу ничего про нее знать! Я домой пошел. Не видел, куда она пошла. Она с ней пошла, – кивнул он на Настю. – У нее спрашивай.

Тут в воротах возник мужчина лет сорока, очень похожий на Акпера. – Что вам нужно от племянника? – Он смерил Никиту неприветливым взглядом. – Идите отсюда, пока я собаку не спустил. Сами ищите свою девчонку. Мальчик сразу после лицея домой пришел.

– Откуда вы знаете, что Наташа пропала? – взвился Никита. – Мы сами это только что узнали, еще никому не говорили.

Поняв, что проговорился, мужчина молча скрылся за воротами.

– А чего бы вы пришли? – закричал Акпер. – Вы ее ищете. Не знаю, где она. Уходите! – И юркнул следом. Из-под ворот высунулась огромная собачья морда и грозно оскалилась.

– Пойдем отсюда, – попятилась Настя. – Все равно они ничего не скажут. Пойдем, может, она уже дома.

Но дома Наташки не было. – Плохо, Никита. – У Насти от ужаса сел голос. – Звони родителям – больше ничего не остается.

Примчавшиеся Наташкины родители принялись лихорадочно обзванивать больницы и влиятельных знакомых. Ничего утешительного их звонки не принесли, – Наташки нигде не было. Под вечер, прихватив Натальиного крестного, капитана милиции, они отправились по уже знакомому адресу.

Но и повторный разговор ничего не дал – родня Акпера и он сам стояли на своем: они ничего не знают, мальчик пришел из лицея вовремя, ищите свою дочь сами. Хотите обыск, давайте ордер.

Ночью никто из Белоконевых не спал. Настя несколько раз проваливалась в сон, но тотчас же рука страха выдергивала ее оттуда. Впервые не выполнив домашнее задание ни по одному предмету, она отправилась в лицей с единственной целью: попытаться поговорить с Акпером по душам. Настя ни капли не сомневалась в его причастности к Наташкиному исчезновению: слишком свежи были в памяти обещание Акпера и выражение ненависти на его смуглом лице.

Но она опоздала – Никита успел перехватить Гаджиева на подходе к институту. Неизвестно что он ему наговорил, но только Акпер в лицее так и не появился, а Никиту прямо с лекции вызвали к ректору. Примчавшийся домой Акпер успел нажаловаться своему влиятельному дяде, тот позвонил знакомому в администрацию города, тот, в свою очередь, – в ректорат с просьбой повлиять на такого-то студента. Когда Никита явился к ректору, обнаружил там уже знакомого дядю, гневно вышагивавшего по кабинету.

– Если еще хоть слово скажешь мальчику, – пообещал тот, свирепо глядя на Никиту, – вылетишь из института. А будешь распространять про него небылицы, посажу.

– Белоконев, я вас не узнаю! – Ректор постучал пальцами по столу. – Вы были всегда таким выдержанным и благоразумным.

– Пусть скажут, где сестра! – закричал Никита. – Ее подруга слышала, как Гаджиев обещал ей отомстить! Они знают, знают!

– Обещать не значит сделать. Мало ли кто кому угрожает. У тебя ведь нет доказательств, что Гаджиев виноват. А раз нет – кто тебе дал право его обвинять? Девочку должна искать милиция. Иди и помни, что тебе сказано.

– Говорят, может, она сама сбежала из дому, – рассказывал крестный, стараясь не смотреть на почерневшую от горя Беллу Викторовну. – Раз она такая гуляка. Люди пропадают каждый день, и находят далеко не всех. Умоляю, не связывайтесь больше с родней этого парня, особенно ты, Никита. У них же денег горы, и все схвачено. Обещаю, мои ребята приложат все усилия, чтобы Наташу найти. А если эти окажутся причастны, мы с ними сами разберемся.

Наташу нашли под вечер. Из центральной городской больницы позвонили Белоконевым, что их дочь поступила в отделение травматологии. Ее обнаружили за городом на обочине дороги, без сознания, с мешком на голове. Она была зверски избита и изнасилована.

– Ничего, главное, жива, – все твердила дрожащими губами Белла Викторовна, осеняя себя крестным знаменем. – Главное, жива деточка моя.

Весь месяц она просидела у постели дочери. Первые дни Наталья непрерывно плакала, – успокаивалась только после укола. По ее словам она шла из магазина домой, в переулке никого не было. Как вдруг стало темно. Она закричала, и тогда ее ударили по голове чем-то тяжелым, – после чего она очнулась, не знает где. Насильников своих не видела, потому что мешок они с нее так и не сняли и между собой почти не говорили. Сначала она умоляла их отпустить и просила пить, потом потеряла сознание и уже ничего не чувствовала. Как ее нашли, не помнит. Пришла в себя уже в больнице.

Как только Наташа смогла адекватно воспринимать окружающее, с ней стала работать психолог – красивая женщина с необыкновенно мелодичным голосом, его хотелось слушать и слушать. Она рассказывала девочке о судьбах многих пациентов. У некоторых они оказались еще тяжелее: одни остались калеками на всю жизнь, другие потеряли близких. Но они сумели справиться со своей бедой и вернулись к нормальной жизни. И она, Наташа, справится – ведь кроме моральной травмы, пусть даже очень тяжелой, руки-ноги у нее целы и здоровье не подорвано. В мире много зла, и не всегда удается ему противостоять. Ей выпало жить в непростое время. Ничего не поделаешь, – времена и родину не выбирают. Бывало и похуже. Все-таки не война и не голод. Все пройдет, а впереди у нее долгая и возможно счастливая жизнь, которая во многом зависит и от нее самой.

И Наталья, в душе которой изначально было заложено отчаянное стремление к счастью, постепенно стала оживать. Они с мамой договорились никому не рассказывать, что с ней произошло, даже Никите, – сказали только, что она была избита и ограблена. И попросили одноклассников не навещать Наташу. Те отнеслись к этому с пониманием и только передали через Настю фрукты и сладости. Наташа решила после выписки из больницы уехать к родственникам в Воронеж и там сдать экзамены за десятый класс. Вернуться только осенью и сразу пойти учиться в медколледж, куда ее уже фактически зачислили: в этом заверила Беллу Викторовну его директриса.

Мучителей девочки так и не нашли. Да и как их было отыскать, когда не имелось ни малейших примет. В одном все были уверены: это месть Гаджиева и его родни. Но говорить об этом вслух ребятам категорически запретили: ведь ничего не было доказано и никому не хотелось новых трагедий.

Но вокруг Гаджиева постепенно сгустилась атмосфера ненависти. С ним никто не разговаривал, а учителя держались вежливо, но сухо. Наконец директор лицея решился на тяжелый разговор с дядей Акпера. Он объяснил тому, что будет лучше, если мальчик перейдет в другое учебное заведение – для его же блага. Во-первых, программу он не тянет и все идет к тому, что экзамены за десятый класс не сдаст и останется на второй год, чего в их лицее никогда не было. А если, не дожидаясь окончания учебного года, перевести его в школу с гуманитарным или экономическим уклоном, там он, может быть, этот год вытянет. Во-вторых, обстановка в классе не способствует его успешной учебе и вообще взрывоопасна.

И дядя сдался. Тем более, что сам Акпер его об этом попросил – после того, как на его столе регулярно стали появляться карандашные надписи типа «ублюдок черножопый, убирайся, пока цел». Он пытался их стирать, но они появлялись вновь и вновь. Екатерина Андреевна, к которой он бегал с жалобами, только разводила руками: а что она может сделать? Сказать, что так поступать нехорошо, – но ребята и сами это знают. Тем более, что им известны поступки и похуже. Нет, она никого не имеет в виду, – но факты ведь имели место.

После ухода Гаджиева в классе стало как будто светлее. И хотя одноклассники по-прежнему ходили с убитыми лицами, временами их стали озарять робкие улыбки. Они ни разу не собирались с памятного классного часа, когда разговор о религии едва не перешел в кровавую драку. Наконец, наступило время, когда лицеисты сами решили поговорить о случившемся.

– Екатерина Андреевна, а у нас еще будет классный час в этом году? – обратилась к классной Танечка Беликова. – Нам так хочется пообщаться, поговорить обо всем.

– Да когда хотите, – охотно отозвалась та, – хоть сегодня. Я тоже соскучилась по нашим разговорам.

– Высказывайтесь, у кого что на душе, – предложила ребятам Екатерина Андреевна, когда все собрались в классе после физкультуры, – только, чур, никого не обижать и выбирать выражения поделикатнее. И самим на правду не обижаться, – а принимать к сведению и делать выводы.

– Ужасно Наташу жалко, – вздохнула Танечка. – Давайте придумаем, чем бы ее порадовать. Может, Настя знает, чего ей хочется?

– Ей хочется, чтоб ее оставили в покое, – сухо отозвалась Настя. – Представь себя на ее месте.

– Почему ты так уверена? – зашумели остальные. – А может, ей нужна поддержка?

– Потому что со мной подобное случилось год назад. Только я тогда сумела за себя постоять. Но все равно, меня ножом пырнули. Я после этого долго никого не хотела видеть – кроме родителей, конечно. Поэтому я очень хорошо ее понимаю.

– Тебя? Ножом? – Потрясенный Денис даже вскочил. – Кто?

– Расскажи, расскажи! – хором закричали одноклассники.

– Как-нибудь в другой раз. – У Насти не было ни малейшего желания делиться страшными воспоминаниями. – Но я тогда в школу не вернулась, доучивалась дома. Думаю, и Наташа поступит так же. Поэтому давайте не будем ей докучать.

Ребята притихли и задумались. Наконец Екатерина Андреевна прервала молчание:

– Как вы считаете, кто виноват в несчастье с Наташей? И можно ли было его избежать?

– Конечно, Гаджиев, кто же еще. Это он все подстроил, мы уверены.

– Я тоже так думаю, – согласилась классная. – Но только ли он?

– Виноваты мы с Наташей, – потупив глаза, признала Настя. – Она не должна была гулять с ним. А я мало ее отговаривала. Хотя меня одна студентка предупреждала, что все это может плохо кончиться. Так и вышло.

– Да, Настя, ты виновата, – согласилась Екатерина Андреевна. – Надо было все рассказать мне. Я же просила. Почему ты мне не открылась?

– Думала, обойдется. И Наташа просила никому не рассказывать. Честно, Екатерина Андреевна, я хотела с вами поделиться, а потом передумала. Какая же я дура!

И, положив голову на руки, она горько заплакала.

– Чего ж теперь плакать, – слезами горю не поможешь. Давайте договоримся: если вас что-то беспокоит, если есть предчувствие беды, – не молчите. Знаю, вы не любите обращаться за помощью к взрослым, – но это неправильно. Поймите, у нас больше возможностей предотвратить несчастье.

– Надо Гаджиева отловить и отлупить, – мрачно предложил Денис. – Накрыть куртками и отдубасить – мы в лагере так темную делали всяким гадам. Потому что ему ничего не будет: дядя отмажет. Хотя все понимают: это он натворил. Чужими руками, конечно.

– Денис, нет! – Учительница умоляюще приложила руки к груди. – Никаких драк, хватит! Директора предупредили, если кто его хоть пальцем тронет, лицей закроют. Вы этого хотите?

– Так что – пусть ему сойдет с рук?

– Нет, конечно. Но вы не вмешивайтесь, прошу вас. Это дело взрослых.

– А я не согласна, что Наташа виновата, – тихо сказала Танечка. – Она же не знала, что с Гаджиевым нельзя дружить. Думала, он такой, как все. А он – не такой.

– Вот и нечего со всякими нацменами якшаться, – мрачно вставил Витя Самойленко. – Мало вам русских?

– При чем здесь нацмены? – У Насти от возмущения сразу высохли слезы. – Вот я, например, армянка. Так что – со мной тоже нельзя дружить?

– Ты армянка? – Витя изумленно уставился на нее. – Да ладно тебе! Если ты армянка, то я китаец.

– Потому что у меня папа русский – вот я и не похожа на армянку. Зато моя мама очень похожа. Ну так и что? С ней тоже нельзя дружить? Да она замечательная, ее все студенты обожают! Национальность здесь ни при чем. Можно подумать, что среди русских мало всяких подонков.

– Нет, все-таки у них есть свои особенности: у этих азербайджанцев и всяких грузин, – продолжал настаивать Витя. – Они нетерпимые и вспыльчивые: как чуть что, сразу начинают орать. И мстительные. Не зря же там кровная месть.

– Там же до сих пор средневековье, – поддержал его Денис. – Я читал: у них ты или хозяин, или раб, – никакого равноправия между людьми. А женщины – вообще существа второго сорта. Помните, что Гаджиев прошлый раз говорил?

– И тем не менее Настя права. – Екатерина Андреевна даже встала для убедительности. – Конечно, у каждого народа есть свои обычаи – не всегда приемлемые для других. Надо понимать: то, что хорошо для одних, для других плохо или непонятно, – так бывает, потому что все разные. Следует принимать хорошее у каждого народа и уважать его обычаи. А для этого надо их знать. Да, Гаджиев не такой, как вы, – и Наташина беда, что она этого не знала. Но это не значит, что все азербайджанские юноши способны на подлость, – я уверена, что среди них есть множество благородных людей. Что же касается Наташи, – я думаю, мы прислушаемся к Настиному совету и не будем тревожить девочку. А свое внимание и сочувствие можно выразить другим способом: передать через Настю цветы или что-нибудь вкусное. Или написать хорошие слова. А ты, Таня, могла бы записать для нее свои стихи – они ей так нравились, помнишь?

– Тань, ты напиши, а я на принтере напечатаю, мне папа недавно купил. Напиши побольше. А еще я предлагаю: пусть каждый скажет Наташе что-нибудь хорошее, а я на плеер запишу. – Денис даже раскраснелся от волнения. – А потом передадим через Настю, – пусть послушает. Может, ей будет приятно.

– Вот и ладно. – Классная посмотрела на часы. – Давайте прощаться. И больше доверяйте друг другу – в том числе и мне. И тогда все у нас будет хорошо.

– Знаешь, мне стало страшно жить, – призналась Танечка Насте, когда они вместе вышли из института. – Захожу в подъезд и все время оглядываюсь. И на улице от всех шарахаюсь. А ты не боишься? Ведь Гаджиев знает, что вы подруги. Вдруг захочет сделать и тебе какую-нибудь пакость.

– Волков бояться… – вздохнула Настя. – Нет, не думаю. Хотя, кто его знает? Но жить и все время дрожать – противно.

– Настя, как ты думаешь, они ее не тронули – эти подонки? Ну, ты понимаешь, в каком смысле?

– Нет, только побили. По крайней мере, так ее мать говорит.

– А ты Наташу не видела после больницы? Говорят, ее уже выписали.

– Нет, не видела.

– И она ни разу тебе не позвонила? Вы ведь так дружили.

– Нет.

– Если увидишь или позвонит, передай от меня привет.

– Хорошо, передам.

Они расстались. Но только Танечка завернула за угол, как Настю кто-то окликнул. Она оглянулась – и чуть не упала: под деревом стоял Акпер.

– Легок на помине. – Настя остановилась, пытаясь справиться с дрожью в коленках. – Что, решил теперь за меня взяться? Наташи тебе мало? А Беликова только что спрашивала, не боюсь ли я тебя. Так вот знай: не боюсь!

– Ты смелая, – кивнул он. – Но мне тебя не надо. Хочу узнать про Наташу. Как она?

– Ты еще смеешь спрашивать! – Настя задохнулась от негодования. – Ах ты гад! Подонок! Дай Бог, чтобы тебе когда-нибудь было так же плохо.

– Я не гад! Мне еще хуже. Я не хотел, чтоб ее насиловали.

– Ее?! – Значит, ее? Какой ужас!

И в бессильной ненависти она кинулась на него с кулаками. Но он легко перехватил ее руки, больно сжав запястья.

– А мне не плохо? – Его скуластое лицо исказила судорога. – Я любил ее больше жизни! А она меня – козлом вонючим! Я жить не хочу! Вот нож – убей меня! Спасибо скажу.

– Пусти! Еще чего – руки о тебя марать! Все равно твоих бандюг найдут. И тебе тоже достанется, – не сомневайся.

– Не найдут. Они далеко. Очень. И сильно наказаны, очень сильно.

– Зато ты близко! Все равно с тобой разберутся. Ее брат или его друзья. Вот посмотришь.

– Дядя сказал: если кто меня тронет, плохо будет всем. Он все может – его сам губернатор знает. Скажи ее брату, чтоб не делал этого. Мне себя не жалко. Не хочу, чтобы он тоже пострадал.

– Какой благородный выискался! Как только таких земля носит! Мы все тебя ненавидим, весь класс! Лучше уезжай из нашего города, пока цел.

– Ты не понимаешь! Никто не понимает! Я без нее жить не мог, дышать! А она – сердце мне разорвала! – Его губы посинели, он с трудом произносил слова, как будто его душили. – Но я не хотел, чтоб с ней такое сделали. Это все дядя. Я только пожаловался ему, что она со мной не хочет. А он сказал, что ее накажут. Я ушел от него. Сам себя накажу. Домой уеду. Брошусь со скалы – или как-нибудь еще. Прощай!

И он быстро зашагал прочь. Настя потрясенно смотрела ему вслед. Что-то в его голосе сразу заставило поверить страшному обещанию. Любовь? – думала она. Что же это за любовь? Какая темная сила толкает людей на такие ужасные поступки? Из-за любви сделать подлость, а потом лишить себя жизни?

Чего же я стою? – опомнилась она. Надо рассказать обо всем взрослым. Но кому? Екатерине Андреевне? Да, только ей. Маме нельзя – она так распереживается, что еще заберет меня из лицея. Бедная Наташенька, как же ей, наверно, плохо – после такого. Но об этом я не скажу никому. А сейчас – к Екатерине Андреевне.

– Умница! – выслушав Настю, похвалила ее классная. – Молодец, что рассказала. Мы примем меры, чтоб больше никто не пострадал. Будем надеяться, что Наташенька найдет в себе силы вернуться к нормальной жизни, – она ведь такая жизнелюбка. Ничего, девочка, все постепенно образуется. В жизни плохое всегда сменяется хорошим. Раз плохое позади, значит, хорошее впереди.

Глава 35. Перемены

Несчастье с дочерью сильно отразилось на семье Белоконевых. Наташа теперь выходила из дому редко и только с братом или родителями. Насте всего один раз удалось увидеть ее из окна. Прежде всегда нарядная и подтянутая Белла Викторовна как-то сразу поблекла, превратившись в сутулую пожилую женщину, переставшую следить за собой. Никита выглядел мрачно, при встрече с Настей торопливо кивал и проходил мимо.

Пару раз, возвращаясь из лицея, Настя видела незнакомых людей, звонивших в дверь Белоконевых. А однажды вечером Галчонок сообщила, что Наташкины родители продали свою квартиру и купили в другом районе. Вскоре они съехали.

Накануне отъезда поздно вечером Наташа сама пришла к Насте – попрощаться. Когда Настя открыла на звонок дверь, у нее заныло сердце: такой поникшей и потерянной она никогда подругу не видела. – Наташенька! – только и сказала она, протянув к ней руки. – Бедняжка моя!

– Ты знаешь? – Наташа резко отстранилась. – Откуда?

– Акпер.

– Он тебе сказал?

– Да.

– Вот сволочь! Ему мало, что он со мной сделал, так еще и растрепался. У, мразь поганая!

– Он сказал, что не виноват, что это все его дядя. Он ему только пожаловался, что ты отказала. А дядя решил тебя наказать и нанял этих бандитов. Вроде бы с ними уже расправились. Это было ужасно, да?

– Еще хуже! Ой, Настя! Ой, Настя, я этого никогда не забуду! Ой, как мне плохо! Я лежу… вся мокрая… а они надо мной измываются. Ой, Настя, как я хочу умереть!

Тут ее ноги подломились, и Наташа упала на пол, свернувшись калачиком. Настя кинулась к ней и крепко обняла.

– Наташенька! – Теперь они плакали вместе. – Наташенька, солнышко мое! Знай, я тебя люблю, люблю еще больше и всегда буду любить, – что бы ни случилось.

– Я знаю. – Наташа вытерла слезы, глубоко вздохнула и села, обхватив колени. – Я запишу тебе мой новый телефон, только ты его никому не давай, хорошо? И сотовый мне поменяли. Пожалуйста, никому не говори, что тебе этот гад сказал. Считай, что он все наврал. Мне там, в больнице сделали операцию, – я теперь такая, как прежде. Буду стараться все забыть, как будто ничего не было. Может, получится.

– И правильно! Забудь и не вспоминай.

– Что он тебе еще наговорил?

– Что любит тебя, что не хотел этого. А еще – что сбежал от дяди и едет к себе домой. Хочет там броситься со скалы. Нож мне давал, чтобы я его убила.

– Вот сволочь! Да это все слова! И правильно – пусть бросается. Пусть сдохнет, – так ему и надо!

– Наташа, а может, он не так уж виноват? Он ведь в этом участия не принимал. Только пожаловался, и все.

– Откуда это известно? Я ведь их не видела. Любит он! Если бы любил, не допустил бы такого. Ух, как я его ненавижу! Ладно, пойду, пока меня не хватились.

Она ушла. А Настя долго еще сидела на полу – все пыталась унять разрывающую душу жалость. Потом пошла на кухню, напилась валерьянки и завалилась спать.

На следующий день в квартиру Белоконевых наведались новые хозяева: молодая пара с родителями. Походили по комнатам, покрутили носом и громогласно заявили, что это старье их не устраивает, и они будут делать евроремонт: снесут перегородку межу кухней и гостиной, а также стенку между другой комнатой и лоджией. Все окна заменят на пластик, паркет сдерут и сделают «теплые полы», как нынче модно. А также навесные потолки. И поменяют всю сантехнику. Въедут, когда все будет готово.

А еще через день в доме начался нескончаемый кошмар. Прибывшие строители принялись дробить стены, – да так, что звенели все стекла и дребезжала мебель в квартирах. Грохот стоял невообразимый. Лестничная клетка, да и сама лестница, скоро оказались заваленными кусками стен – жильцы вынуждены были продираться между ними по узкому проходу, рискуя сломать каблуки или пораниться. Живший под несчастной квартирой Герой Советского Союза попытался выразить рабочим свое возмущение – на что их мастер, похлопав старика по плечу, позавидовал его тонкому слуху в столь преклонном возрасте и посоветовал затыкать уши ватой.

Целый месяц жильцы терпели эту вакханалию, полагая, что конец все же когда-нибудь наступит. Но он все не наступал и не наступал – и потому они начали потихоньку сатанеть. А когда веселые рабочие, уходя, забыли закрыть кран над забитой штукатуркой раковиной, и вода, не найдя законного слива, протекла до первого этажа, где совсем недавно был произведен дорогущий ремонт, дом взорвался. Явившихся на следующий день виновников потопа приперли к стенке и потребовали адрес хозяев. Те клялись и божились, что его не знают, – мол, хозяин сам к ним наведывается, а служит где-то в страховой компании. Но дотошный герой раздобыл-таки адрес в домоуправлении и даже номер телефона, после чего хозяин квартиры незамедлительно примчался и вместо того чтобы повиниться и расплатиться с пострадавшими, принялся орать, что больших жлобов ему встречать не приходилось.

За такое хамство жильцы дружно подали на новоселов в суд – даже сердобольная Галчонок подписалась под заявлением. Потрясенные молодожены заявили, что жить с такими подлыми соседями не намерены, и тут же выставили еще не отремонтированную квартиру на продажу. А в течение этого процесса умудрились развестись, переругавшись из-за необходимости оплачивать соседям моральный и материальный ущерб. Купившие многострадальную квартиру новые жильцы наспех завершили недоделки, оставив прежнюю сантехнику, – и дом, наконец, вздохнул с облегчением.

Все эти передряги мало трогали Настю. Она приноровилась после занятий, пообедав в институтской столовой, уходить в читальный зал и там заниматься до вечера, когда рабочие завершали свою разгромную деятельность, – и только тогда возвращалась домой. Их семейство теперь мало общалось между собой: отец пропадал на своей кафедре, Галчонок тоже была занята работой и учениками, – ни на что другое у них не оставалось ни сил, ни времени. Это вполне устраивало Настю. Из-за пережитых событий она совсем замкнулась и отстранилась от всего, что не касалось учебы и предстоящих экзаменов.

Однажды, увлекшись в читальном зале составлением конспекта к семинару по истории, Настя не заметила, как за ее стол кто-то сел. Подняла голову, только почувствовав на себе упорный взгляд. Подперев рукой подбородок, на нее смотрела Анечка.

– Ну что – добилась своего? – В голосе Анечки звучала неприкрытая ненависть. – Разбила нас? И сама не гам, и другой не дам. Теперь он с Валькой Титровой ходит. А на тебя плевал с высокой колокольни.

– Не понимаю, о чем ты. – Настя положила ручку. – Никого я не разбивала. Я его сто лет не видела и не разговаривала – еще с Нового года.

– А кто ему натрепался, что я беременная? Только ты и знала. Я больше никому не говорила.

«Соловьева, – подумала Настя – больше некому. А ведь обещала не болтать. Вот трепло!»

– Только не я, – быстро сказала она. – И вообще, – почему я должна перед тобой оправдываться? Пусть он ходит, с кем хочет, – мне это безразлично. Не мешай, я к семинару готовлюсь.

– Врешь! Ну, ничего, когда-нибудь и тебе аукнется. За все мои слезы. Вспомнишь тогда меня.

Она резко встала, грубо толкнув стол, – его край сильно ударил в грудь не успевшую уклониться Настю.

– Что, больно? – Анечка торжествующе улыбнулась. – А как мне было больно! И все из-за тебя, подлой! – Схватив сумку, она выскочила из читального зала, громко хлопнув дверью, – студенты за столами подняли головы и удивленно посмотрели ей вслед.

Настя собрала книги и тоже ушла. Настроение заниматься пропало у нее напрочь. Она медленно брела по улице, пытаясь собраться с мыслями. Она не знала, как ей жить дальше – и зачем. Наташки рядом не было и некому было поплакаться в жилетку о новой жгучей боли и обиде.

Теперь он ходит с Валькой Титровой. Ходит, – какое многозначное слово. Ходит, сидит, лежит – все одно и то же. Настя видела однажды Вадима рядом с кудрявой девушкой в джинсовом костюме – за спинами у обоих были рюкзаки, видимо спешили в туристский клуб. Значит, теперь у него новая любовь. Любвеобильный! Анечка считает, что он бросил ее из-за нее, Насти. Интересно, как можно любить сразу двоих? Может, у мужчин это получается? У них же психика совсем другая. Но как же мне тяжело, просто невыносимо.

Домой идти не хотелось. Она пошла в парк, спустилась в нижний ярус и долго бесцельно ходила по усыпанным гравием дорожкам. Мимо шли люди, парочки обнимались на скамейках, играли дети. Никому до нее не было никакого дела. И в тот момент особенно остро ощутила Настя свое одиночество.

Только родители, думала она, – только им я нужна, да еще бабушке с дедушкой. И все. У меня нет никого, кто бы по мне скучал, любил меня. Наверно, потому, что и мне никто не нужен. Кроме одного. Но у него опять другая. Может, надо было еще тогда, в Питере, согласиться с ним встречаться, не отталкивать? Интересно, как далеко зашли бы сейчас наши отношения?

Едва подумав об этом, она сразу поняла: очень далеко, дальше некуда. Он не стал бы так долго просто встречаться – захотел бы всего. Нет, она правильно поступила – она и сейчас еще не готова к этому. Именно потому она и потеряла его навсегда – единственного человека, который был ей нужен. Эх, быть бы постарше.

Так она бродила, потеряв счет времени, пока не обнаружила, что уже темно. Семинар – спохватилась она, – библиотека закрылась, а я и половины не законспектировала. Ну и Бог с ним, может, не спросят. А вот физикой надо сегодня еще позаниматься – послезавтра пробный ЕГЭ.

И она поспешила домой.

Глава 36. Пробный экзамен

Пробный экзамен по физике проводился в огромной аудитории автодорожного института. Десятиклассников, пожелавших его сдавать, посадили по одному за стол и предупредили, что делать замечания никому не будут, – при малейшем нарушении дисциплины проводят за дверь. Насте очень хотелось набрать побольше баллов, чтобы получить заветную пятерку и освободиться от переводного экзамена по физике в лицее. Переводной должен был состояться в первых числах июня – для тех, кто завалит сегодняшний пробный или вообще не явится на него. Поэтому она дала себе слово не оглядываться и не отвечать ни на какие вопросы соседей. И правильно сделала: через несколько минут после раздачи заданий появились и первые выгнанные. Какой-то парень попросил у соседки калькулятор, та, обернувшись, дала – и тут же оба были удалены из аудитории, невзирая на слезы и мольбы. После этого воцарилась гробовая тишина: никому не хотелось стать следующей жертвой.

Так прошло два часа. Строгие преподаватели бдительно следили за ребятами, не позволяя даже залезть в карман, – вдруг там шпаргалка или мобильник. Но минут за двадцать до окончания экзамена в аудиторию неспешно вошел представительный мужчина в сером костюме, внимательно осмотрел аудиторию, что-то сказал экзаменаторам, те согласно кивнули, – после чего мужчина поднялся на самый верх амфитеатра и передал сидящим там ребятам какие-то листы. А затем спокойно вышел.

И мнение о честности экзаменаторов рухнуло в момент. Насте стало так противно, что появилось желание плюнуть на этот экзамен, сдать работу и уйти. Но она пересилила его, справедливо посчитав, что сделает хуже только себе.

В аудитории поднялся шум, ребята принялись оборачиваться друг к другу и переговариваться, уже не обращая внимания на преподавателей. Те попытались призвать их к порядку, но, поняв бесполезность своих усилий, не стали обострять обстановку, – быстренько собрали работы и удалились.

Этот инцидент получил широкую огласку. Родители одного из учеников оказались корреспондентами местной газеты и моментально отреагировали на происшедшее разгромной статьей. Но органы образования результаты экзамена аннулировать не стали, – все-таки он был пробным. Поэтому учителя десятиклассников сами решали, что кому ставить за год.

Оценки, полученные Настиными одноклассниками на этом экзамене, полностью совпали с лицейскими, а кое у кого оказались даже выше, – поэтому физик вывел годовые результаты в соответствии с ними. Таким образом, экзамен по физике одноклассники сдали досрочно, чему были несказанно рады. Настя получила ожидаемую пятерку, – это привело папочку в неописуемый восторг. Он похвастался успехами дочери у себя на кафедре – кафедра тоже восхитилась и скинулась на огромный торт, торжественно съеденный семейством Снегиревых в два приема.

В конце мая лицеисты сдали последний экзамен, и широкие лицейские двери выпустили теперь уже одиннадцатиклассников в последнее лето их детства.

Остался всего год, думала Настя, возвращаясь с собрания, где им вручили дневники с итоговыми оценками. Всего один год, и сбудется моя мечта: я уеду в Питер, поступлю в университет и постараюсь забыть обо всем, что меня так мучило. Надо только поднапрячься в одиннадцатом, чтобы тоже окончить на все пятерки, – обеспечить себе медаль, и тогда придется сдавать одну математику, а математику я уже не боюсь.

Впервые в жизни она не радовалась лету, представлявшемуся ей огромной пустой дырой, которую совершенно нечем было заполнить. Денег на путешествие, подобное прошлогоднему, у родителей не было, – они продолжали выплачивать кредиты, и конца этому в скором времени не предвиделось. Наталья не появлялась и не звонила – ее не было в городе, она уехала к родне в Воронеж.

Глава 37. Последнее школьное лето

Весь июнь Настя проскучала у бабушки. Она пыталась, как обычно, копаться в огороде – сажала цветы, объедалась клубникой и крыжовником, сражалась с колорадскими жуками. Но, если прежде эти занятия доставляли ей удовольствие, то теперь они почему-то не вызывали никаких эмоций, – ее душа продолжала томиться непонятной, но привычной тоской. Чтобы хоть немного приглушить ее, она убедила себя заняться высшей математикой, – набрала в библиотеке учебников за вузовский курс, даже влезла в тензорное исчисление, но и это не помогло. Во-первых, она там ничего не поняла, во-вторых, если честно, не очень и хотелось. Самое ужасное: она сама не могла понять, чего ей хочется. Настя очень хорошо сознавала, что ей грех жаловаться на жизнь: она умница и отличница, у нее замечательные родители, отменное здоровье и приятная внешность. У других и половины этого нет. Но тогда – откуда эта вселенская хандра? Ведь ей семнадцатый год, все говорят, что это лучший возраст. Ей бы радоваться жизни – а радости нет.

По утрам, вглядываясь в большое зеркало на старом бабушкином шифоньере. Настя не переставала поражаться, как изменилось за этот год ее тело. Неужели это ее бедра – ведь они всегда были такими узкими, когда они успели так округлиться? А руки? А грудь? – это вообще что-то невообразимое! Уже второй размер лифчика тесноват – а год назад был нулевой. Вообще-то фигура ничего, только кому это надо?

Лежа в гамаке под старой яблоней, Настя предавалась унылым размышлениям, когда ее ушей достиг звонок мобильника. Едва заслышав его, она почуяла недоброе, – а дурные предчувствия у нее обычно сбывались чаще, чем хорошие.

Из далекого Воронежа звонила Наталья. Звук был на удивление чистым и громким, как будто она находилась неподалеку, – но от услышанного Настя похолодела.

– Настя, у нас все плохо! – сразу заплакала Наташка. – Дома полный мрак. У отца отказывает сердце, он задыхается. Нужно ставить клапан, а за операцию требуют шестьсот тысяч, представляешь? Я подумала, что ослышалась, говорю: наверно, шестьдесят – тоже запредельно, но все же. А мать говорит, нет, шестьсот. Остается только продать и эту квартиру и купить какой-нибудь закут: больше денег взять негде. И не факт, что операция поможет. Настя, разве это не безнравственно: требовать такие деньги? Что врачи, с ума посходили, что ли? Никита хочет бросить институт и идти контрактником в армию. Настя, мне так тошно, так тошно, что жить не хочется!

– Знаешь, мне тоже. – Настя вдруг почувствовала, что ей действительно хочется перестать ощущать окружающее и себя саму. Хочется исчезнуть, не быть, чтобы больше не чувствовать тянущую боль в груди, где по идее и должна располагаться душа.

– Настя, а давай умрем? Вместе. Представляешь, какая будет красота! Не нужно никуда поступать, ни о чем не думать. И родителям облегчение: не надо мне комнату выделять, тратиться на мою учебу. Всем будет хорошо. И эти ужасные воспоминания перестанут меня терзать. Давай, а?

Предложение Наташки почему-то не показалось Насте диким – наоборот, заставило задуматься. А ведь это разом решит все проблемы – и Наташкины, и ее, Насти. Все плохое исчезнет. Правда, и хорошее тоже. Но его так мало.

Почему раньше, когда они с подругой были маленькими, им жилось так легко? – размышляла она. Наверно, потому, что ни о чем не задумывались, жили какой-то растительной жизнью. И взрослые их поминутно оберегали. А теперь они сами взрослые, и их беды тоже повзрослели.

Но ведь сейчас с ней ничего особенно плохого не происходит. Это у Натальи да, беда за бедой, – а у нее, Насти, вроде все благополучно.

– Настя, что ты молчишь? – нетерпеливо прокричала Наташка. – Думаешь, я рехнулась, да?

– Да нет, – задумчиво отозвалась Настя, – не думаю. Только – как ты это собираешься осуществить?

– Выпить чего-нибудь. Чтоб уснуть и не проснуться. Заснуть и уплыть.

– Ага, вон в пятьдесят второй парень с девчонкой траванулись, помнишь? Она – сразу на тот свет, а он год на стенку лез, пока не помер.

– Ну, можно – с девятиэтажки. Да мало ли способов.

– Наташа, а может, нам жизнь зачем-то дана? Для какой-то цели. А мы раз – и закончим, не достигнув ее.

– Да чего там дана! Какая там цель! Родители удовольствие получали, и мать нечаянно залетела – да поздно спохватилась. Она мне сама говорила, что я у них случайно получилась, думали на Никите остановиться. Вот и вся цель.

– Но ты же говорила, что тебе нравится жить, помнишь?

– Так это когда было. До всего этого ужаса. А теперь я тебя так понимаю! Как мне надоело вставать каждый день, что-то делать, чего-то добиваться и знать, что это все равно кончится ничем.

– И тебе родителей не жалко?

– У них еще Никита есть. И потом, отец все равно на ладан дышит. Значит, ты не хочешь?

– Нет, я еще поживу. Хочу посмотреть, – может, еще случится что-нибудь интересное. И тебе не советую. Подумай.

– Ладно, подумаю. Ты никому не говори об этом. Может, выкарабкаюсь. Только мне все время темно.

– Как темно?

– Понимаешь, на что ни посмотрю, вижу темное пятно. На всех предметах. Даже на небе. Кругом голубое, а в середине темнота. Моргаю, моргаю, а оно не исчезает. И так от этого жутко!

– Может, тебе к глазнику надо?

– Может, и надо. Только теперь всем врачам бабки приходится платить – минимум сотни две. За консультацию. Так что – перебьюсь. Ну ладно, у меня деньги на мобильнике кончаются. Звони мне иногда, ладно? У меня больше никого нет, кроме тебя.

– Слушай, приезжай ко мне. Бабушка с дедушкой рады будут.

– Нет, не получится. Сейчас билеты жутко подорожали. Какие-то немыслимые цены – даже за плацкарт. Нет, буду уж здесь до конца лета. А что потом – не представляю.

Она отключилась. А Настя, уронив книгу, долго лежала в гамаке, переживая услышанное. Вот кошмар! Отличник Никита – и бросил институт. Это же немыслимо! Как только Белла Викторовна на такое согласилась? Наташкин отец – при смерти. Ужас! Продают квартиру. Наташка говорила, что у них там четырехкомнатная, как и здесь была. Как они теперь будут ютиться? Хотя, если Никита уйдет в армию, тогда, конечно, как-нибудь поместятся в малогабаритной. Но каково им будет все потерять? Боже, как страшно обернулась Наташкино легкомыслие. Интересно, что думает о решении Никиты Вадим, – ведь они друзья.

А вдруг он тоже захочет в армию? За компанию. Ведь у него там отец. И тоже проблемы в семье.

От этой внезапной мысли она вдруг так взволновалась, что даже села. Одно дело знать, что он рядом, в одном городе, и всегда можно его увидеть – если станет невтерпеж. И совсем другое – когда он вдалеке, и может, навсегда. Ведь они наверняка захотят на Кавказ, к отцу Вадима. А там стреляют. Могут и убить. И она его больше никогда не увидит – совсем никогда!

Что же она сидит? Надо же что-то делать. Надо поехать в город, в институт, и все узнать. Хотя, какой институт? – сейчас каникулы.

А она даже адреса Вадима не знает. Правда, можно узнать в адресном бюро – оно где-то на Береговой. Но там спрашивают имя, фамилию, отчество и возраст. Вадим Туманов, ему недавно девятнадцать исполнилось. А отчество? Отчества она не знает. Хотя, стоп! Та тетка, на поминках, сказала: «Не думала я, что за Пашиного сынка буду обедать». Значит, отца Вадима зовут Павлом, а сам он – Вадим Павлович. Этого для адресного бюро достаточно.

И крикнув бабушке, что ей надо срочно в город, она понеслась на автобус. Адресное бюро нашла быстро: его местонахождение подсказала семейная пара, гулявшая с собакой по набережной. Там записали данные на Вадима и предложили зайти часа через два. От нечего делать Настя направилась в институт, где вовсю шел прием абитуры. И в вестибюле наткнулась на Ляльку – ту запрягли на весь июль в приемную комиссию. Лялька сообщила, что Туманов работает сейчас где-то в Краснодарском крае на сборе ягод, – а где точно, могут сказать в профкоме. Про планы Белоконева взять академический отпуск на два года по семейным обстоятельствам знает уже весь институт. Но Туманов такого желания не изъявлял – это точно. И если Насте очень хочется, она, Лялька, может в профкоме узнать сотовый Вадима, – набрешет чего-нибудь.

– Узнай, Лялечка! – взмолилась Настя. – Только никому не говори, что для меня. И заодно, спроси его адрес, может, дадут. Слушай, ты зачем тогда сказала Вадиму про беременность Тенчуриной?

– Я? – изумилась Лялька, вытаращив на Настю глаза. – Да что я: больная? Никому я ничего не говорила, с чего ты взяла?

– Она мне сказала, что он об этом знает. Вот я и решила, что это ты ляпнула, больше некому.

– Да врет она все! Никто ему ничего не говорил, иначе он от нее шарахался бы, как от чумной: ведь никакой беременности не было. А они нормально разговаривают, я сама видела. Ничего у нее с ним не вышло, вот она и насочиняла.

– Правда? Но ты все-таки никому не выдай, что я узнавала его координаты, ладно?

– Будь спок, – заверила ее Лялька и в мгновение ока вознеслась на четвертый этаж, где располагался профсоюзный комитет. Через пятнадцать минут Настя уже держала листок с адресом и телефоном Туманова. Кинувшись Ляльке на шею, она расцеловала ее в обе щеки и понеслась на выход.

Звонить ему или не звонить? – размышляла она, направляясь домой. Можно позвонить, спросить про Никиту. Сказать, что Наталья беспокоится. Хотя она и сама могла позвонить брату. А не надо про Наташку – мне и самой может быть интересно, все-таки он столько лет был моим соседом. А если Вадим спросит, почему не звоню самому Никите – могла ведь узнать его сотовый у сестры. Нет, это не годится. Что бы такое придумать?

А если он там с Титровой? Наверняка с ней. Скажет ей про мой звонок, а та растреплется всему институту. Хотя нет, Вадим не скажет. Да наплевать, с кем он там, – главное, что он есть на свете.

Хочу его увидеть, вдруг поняла она – ужас, как хочу Прямо сейчас и немедленно. Или хотя бы услышать его голос. Вот наберу номер и услышу. Буду просто молчать и слушать, – такое счастье!

И она набрала. Минуты ожидания показались вечностью, – но вместо его голоса равнодушно прозвучало: «абонент временно недоступен, позвоните позже… абонент временно недоступен, позвоните позже…».

Недоступен! – горько подумала она, – какое страшное слово. Недоступен, неприступен. А может, деньги на счету кончились? Или заряд, – а розетки рядом нет.

Включит и увидит мой номер. И конечно, позвонит – узнать, что случилось. И что я ему скажу? Что хотела его услышать? И что он про меня подумает? Посмеется, наверно. Особенно, если он с Титровой.

Вот идиотка! – обругала она себя. Когда же я начну думать, прежде чем делать глупости? Что же предпринять?

Надо поменять номер, причем срочно. Сказать, что достали звонками какие-то болваны. Интересно, это дорого? Надо узнать.

Номер ей поменяли быстро и бесплатно. Настя сообщила его родителям и Наталье, только попросила никому не говорить, даже Никите. И поехала обратно к бабушке.

Глава 38. Лес и Питер

Все! – твердила она себе, вернувшись в поселок. – Все, все, все! Забыть его окончательно – забыть, забыть, забыть. Надо срочно куда-нибудь уехать. Сменить обстановку, набраться новых впечатлений, найти новых знакомых. Перестать ходить по кругу, возвращаясь к одному и тому же. Но куда? Может, в Муром? А что – это идея!

– Конечно, приезжай, племяшка, – загудел в трубку дядя в ответ на ее просьбу. – Вот Нина обрадуется! А то ей в лес ходить не с кем. Я – то на работе, то на рыбалке, а она до нее не охотница. Приезжай, грибов нынче – хоть косой коси. Ждем!

Поскольку цены на железнодорожные билеты сделались не по карману педагогам страны, пришлось ей проделать весь путь на автобусе. Правда, автобус до столицы оказался довольно комфортабельным, даже с биотуалетом, – поэтому добралась без особых неудобств.

Когда за окном замелькали любимые красноствольные сосны, перемежающиеся с белоствольными березами, на душе у Насти посветлело. В Муроме ее обцеловали все родственники, затем Юрий объявил, что его приятель, директор артели по лесозаготовкам, приглашает желающих пожить у него на базе, в самом что ни на есть глухом бору, – заняться сбором лисичек, которые нынче очень в цене, рестораны рвут с руками. Можно и удовольствие получить, и хорошо заработать. Настя от радости даже запрыгала. А когда узнала, что у родни появилась своя легковушка, оставленная им в наследство родственником из деревни, – горбатый «Запорожец», старенький, но вполне резвый, поскольку большую часть своей автомобильной жизни простоял в гараже, ее восторгу не было предела. Ведь дядя пообещал отвезти их с Ниной на базу, – а если хорошо заработают, то и прокатить в Питер.

Эрмитаж, – сразу подумала Настя и тут же отогнала от себя эту мысль. Нет-нет, даже и не думай. Во-первых, теперь его там не будет, во-вторых, раз решила забыть – забудь. Сбегаю в университет, узнаю новости о приеме, побегаю по музеям – и все. Ну, по Невскому прогуляюсь – все-таки я через год поеду в Питер учиться. Господи, хоть бы поступить.

Весь июль и часть августа Настя с Ниной прожили в лесу – в деревянном домике с крохотной кухонькой: там имелась даже плита, работавшая на привозном газе. Умывались под рукомойником, а за водой бегали к недалекому ручью. По вечерам комнатку освещала замечательная лампа – потрясающее устройство, изготовляемое на местном заводике. Достаточно было покрутить его рукоятку минут десять – и света хватало на полтора-два часа. Правда, в комнату устремлялись тучи мошкары, но запахи антикомариного геля не позволяли маленьким вампирам сделать свое кусачее дело, – поэтому их полчища безрезультатно кружили вокруг, злобно пища.

Грибов было много, но напасть на полянку, подобную прошлогодней, так и не довелось. И что обидно: никто из сборщиков не верил в ее существование. Пришлось Юрию привезти неопровержимое доказательство: две большие фотографии, висевшие теперь у него в комнате. На одной красовалась та полянка в первозданном виде: грибы получились великолепно, шляпка к шляпке, а в центре стояли грибники с восторженными лицами, на другой – огромная куча грибов и рядом с ней Снегиревы с полными корзинами. Сидя вокруг костра, сборщики долго рассматривали снимки, отбирая их друг у друга и потрясенно качая головами.

– Мне бабка рассказывала про такую поляну, – изрек бородатый грибник, возвращая Насте фотографии. – Мол, открывается она не всякому, а только очень чистому душой человеку. И что ожидает этого человека счастье великое – до небес. Так что жди его, дочка, вскорости, – придет оно, не сомневайся.

Настя только вздохнула. Какое там счастье? – грустно усмехнулась она, – нет никакого счастья, и не будет. Дай Бог поступить в Питере – вот и все мое счастье. Тоже, конечно, немало, – но это все. И то – если получится.

Муромский лес стал ей настоящим другом. Она полюбила часами неспешно бродить по его светлым соснякам и темноватым ельникам, – и уже совсем не боялась заблудиться. Ее острый взгляд издали подмечал золотую россыпь лисичек под невысокими елочками и безошибочно отличал бархатистую головку боровика от пожухлого листа или похожую на благородный гриб «условно съедобную» свинушку. Но больше всего она любила, лежа на пахучей подстилке из сосновых опилок, устремить взгляд вверх на проплывающие в синеве облака – и тогда вершины сосен, как верные друзья, заботливо склонялись над ней.

В ежедневных поисках грибов незаметно пролетел июль. За этот месяц Настя отдохнула, окрепла и прилично подзаработала. Ей нравились вечерние посиделки у костра и неторопливые беседы с местными жителями, подрабатывавшими в артели. Они угощали ее густым деревенским молоком с ноздреватым хлебом собственной выпечки, рассказывали разные байки и никогда не лезли в душу с расспросами. Поэтому, когда за ними приехал Юрий, ей до слез было жаль покидать гостеприимный лес. Но делать было нечего: в Питере с нетерпением ожидала их приезда Наталья, у которой горела путевка в санаторий. Ее сын уехал с друзьями в горы, поэтому она хотела оставить квартиру на родителей: боялась квартирных воров.

До Питера добрались по главной трассе неспешно и без приключений. Заждавшаяся гостей Наталья накормила всех сытным обедом и засобиралась на вокзал, – ее поезд уходил через час. Отец предложил отвезти дочь на машине, чему та очень обрадовалась: не придется тащиться с чемоданом на метро. Настя попрощалась с сестрой и отпросилась прогуляться по городу.

По Невскому она добрела до Медного всадника. Сквер рядом с ним был полон народу, слышалась разноязыкая речь, ряженые в Петра и Екатерину зазывали народ фотографироваться. Настя купила мороженое и села на скамейку. Петр вздыбил коня, давившего ядовитую гадину, пестрая толпа глазела на великую скульптуру, из недалекой Невы взлетали к небу разноцветные струи фонтанов. Настя почувствовала себя почти счастливой.

Доев мороженое, она еще долго сидела, бездумно разглядывая прохожих, – потом встала и побрела сама не зная, куда. Ноги принесли ее на Дворцовую площадь – опомнилась уже у входа в Эрмитаж. Пойду, похожу по залам, зайду в любимый Малахитовый, – решила она, – а что тут такого? И на Амурчика посмотрю – может, он тоже по мне соскучился? Никакого Вадима там, конечно, нет, – он в Краснодарском крае. У него есть девушка – и это правильно. А мне он совсем не нужен, и иду я туда вовсе не из-за него.

Так она убеждала себя, поднимаясь по лестнице. Обходя знакомые залы, старалась не спешить, подолгу задерживаясь у старинных гобеленов и царских кресел. Но по мере приближения к крылатому малышу, ноги несли ее все быстрее и быстрее, и в заветный зал она влетела, едва не запыхавшись. Амур встретил ее привычной улыбкой – рядом никого не было. Испытывая смесь облегчения с разочарованием, она приблизилась к статуе и долго стояла, разглядывая ее мельчайшие детали: лепестки розы у ног мальчика, его пухлые щечки и пальчики, колчан стрел. Невидимая аура любви, окружавшая статую, окутала и ее – она погрузилась в немного странное для этого людного места состояние покоя и уединения. Проходившие мимо посетители задерживались взглядами на Насте с понимающей улыбкой, стараясь не потревожить ее углубленного созерцания.

– Какое прелестное дитя! – восхищенно произнес позади женский голос, – и, похоже, проказник немалый. Лет пять-шесть ему будет, как считаете?

– Нет, пожалуй, поменьше. Скорее три-четыре, – ответил мужской голос. Его звук заставил замереть, а затем бешено заколотиться Настино сердце. Она стремительно обернулась и едва не задохнулась от волнения: позади стоял Вадим, держа под руку седовласую даму, похожую на Алису Фрейндлих.

– Как считаете, девушка, годика четыре будет этому шалуну? – с затаенной улыбкой обратился он к Насте. Настя потрясенно молчала. – Думаю, девушка еще слишком юна, – отозвалась дама, сочувственно глядя на остолбеневшую Настю, – если у нее дома нет маленьких братцев или сестричек, вряд ли она на глазок определит возраст этого сорванца.

Настя продолжала молчать, глядя на Вадима широко раскрытыми глазами. Она понимала, что выглядит нелепо, но ничего не могла с собой поделать: комок в горле мешал ей произнести хоть слово. Молчание начало затягиваться. Наконец, вглядевшись в ее лицо, дама перевела взгляд на Вадима, что-то поняла и поспешно откланялась, поблагодарив молодого человека, любезно проводившего ее в этот зал.

– Н у, здравствуй, Снегирек! Наконец-то я тебя дождался. Думал, уже не придешь. – Продолжая улыбаться, Вадим взял ее похолодевшую ладошку в свою руку. – Что же ты молчишь? Скажи что-нибудь. Может, ты не рада нашей встрече?

Испугавшись, что он и вправду так подумает, Настя отчаянно замотала головой. Наконец ей удалось проглотить комок. Глубоко вздохнув, она пролепетала:

– Очень! Я так хотела тебя увидеть! Вадим, пожалуйста, не исчезай больше.

– А вот этого я обещать не могу. Не получится не исчезать: у меня через три часа самолет. Но давай договоримся: если мы когда-нибудь потеряемся: ведь жизнь так переменчива, вдруг уведет нас друг от друга далеко – то с четырнадцатого по шестнадцатое августа будем ждать друг друга у нашего Амура. С двух до трех часов дня, хорошо?

– Самолет? О, нет! Нет, пожалуйста! – Насте почудилось, что вокруг потемнело. – Неужели ничего нельзя сделать?

– К сожалению. Лечу к отцу. Он просил меня приехать: тоскует очень. Знаешь, Никита завербовался к нему в часть – будет служить под его началом, отец помог. Все будет легче узнавать, как он там.

– Не знаешь, что у них дома? Наташа говорила, их отец тяжело болен.

– Знаю. Родители в Москве, отец на обследовании. Наташа у родни в Воронеже. Они продали квартиру – из-за денег. Перебрались в двухкомнатную.

– Не представляю, как Белла Викторовна согласилась отпустить Никиту. Отличник – и вдруг бросить институт, пойти в армию. Неужели только из-за денег? Мог бы и дома подрабатывать.

– Нет, конечно, не только. Знаешь, он в наш институт больше не вернется. Никита принял решение после армии поступать в академию МВД, хочет стать юристом.

– Странно, Никита – и вдруг следователь. Он ведь технарь до мозга костей и мухи не обидит. Он даже детективами никогда не увлекался. Что на него нашло?

– А ты не догадываешься?

– Да? – Настя изумленно воззрилась на него. – Он что, отомстить хочет? За Наташу? Но кому?

– Всем им. Этим хозяевам жизни – которым все можно и ничего за это не бывает. Он их смертельно ненавидит. За Наташу, за поломанную жизнь его семьи. Никита сейчас совсем другой – я иногда за него даже боюсь. Это хорошо, что он будет в армии какое-то время. Ему необходимо изменить обстановку. А с Наташей худо. Плачет и плачет. Нельзя было ее одну оставлять – лучше бы с родителями поехала. Но в Москве жизнь очень дорогая.

Они вышли из Эрмитажа, пересекли Дворцовую площадь и направились к дому Вадима – забрать его вещи перед отправкой в аэропорт. Вадим держал ее за руку, как маленькую девочку, – было невыразимо приятно чувствовать тепло его ладони. Искоса поглядывая на своего спутника, Настя, с замиранием сердца, отмечала, как он изменился за этот год. Раньше это был интеллигентный юноша, умный, тонкий и немного ироничный. Теперь рядом с ней шел молодой уверенный в себе мужчина, хорошо знающий, чего хочет от жизни. И которому она, Настя, явно нравилась. Как вести себя с ним, что можно, а чего нельзя? Как поступать, чтобы не потерять и себя, и его? От нахлынувших мыслей она испытывала лихорадочное волнение – отвечала невпопад и пару раз споткнулась, после чего он взял ее под руку.

– Вот и мой дом. – Пройдя под высокой аркой, они вошли во двор, похожий на глубокий колодец. Подошли к металлической двери, Вадим набрал нужный код, дверь отворилась. На лифте поднялись на шестой этаж. Он отпер дверь своей квартиры и распахнул, пропуская ее. Войдя в длинный темный коридор, Настя остановилась в нерешительности. Вадим щелкнул выключателем, коридор осветился. Настя увидела высокое трюмо в узорной раме, которую поддерживали два пухлых амурчика, вырезанных со всеми анатомическими подробностями. Она подошла к зеркалу, испытывая состояние, близкое к панике.

Нужно взять себя в руки, думала она, всматриваясь в свое отражение, а то он еще подумает, что я его боюсь. Ничего я не боюсь, все нормально. Интересно, есть кто-нибудь в квартире? Ой, похоже, никого.

Они прошли в комнату с высокими потолками и большим камином – возле него стояли два глубоких кресла. Над камином Настя увидела портрет темноволосой дамы с большими бархатными глазами.

– Это мама в молодости, – сказал Вадим, заметив ее интерес. – Говорят, редкая была красавица. Садись, Настенька, отдохни, я быстро. Извини, что не угощаю тебя – даже чаю предложить некогда.

Он скрылся в соседней комнате. А Настя с облегчением вздохнула: ему некогда, значит, ничего экстраординарного не произойдет. Теперь она почувствовала острое сожаление, что он так быстро уезжает. Как было бы хорошо, если бы он побыл в Питере еще немного. Они бы гуляли по городу, она бы привыкла к нему, узнала его поближе. А теперь он уедет, и ей останутся только воспоминания. Ну, ничего, скоро она тоже вернется домой, и там они снова встретятся – какое счастье!

– Теперь ты меня проводишь до метро, и там мы простимся, – сказал Вадим, когда они вышли со двора. – Не стоит тебе ехать в аэропорт: это далеко, я буду волноваться, как ты доберешься обратно. Договорились?

– Ладно, – кивнула Настя. Ей стало грустно от мысли, что он так скоро снова исчезнет, и одновременно была приятна его забота. Они подошли к метро, он поставил на асфальт сумку, обнял ее и крепко прижал к себе, не обращая внимания на окружающих. Настя затрепетала.

– До свидания, Снегирек! – Он приподнял ее подбородок, наклонился и крепко поцеловал в губы. А потом подхватил сумку и исчез в толпе, рвущейся к эскалатору.

Настя долго стояла, пытаясь унять бешено колотившееся сердце. Его поцелуй, пронзительный, как укус, потряс все ее существо. Она почувствовала, что девочка в ней умерла, – с этого мгновения она стала взрослой. И неожиданно нестерпимая тоска от предстоящей разлуки схватила ее за горло.

Вот как бывает, когда любишь, – совсем не так, как тогда, с Борисом, – размышляла Настя, возвращаясь пешком домой. Она попыталась вызвать в памяти ощущение его губ – но оно не получалось, ускользало. Тогда она представила себе то, о чем они с Наташкой говорили вполголоса, – что могло случиться у него дома, если бы он не торопился на самолет. Новая незнакомая боль пронзила ее откуда-то снизу вверх – она замерла от изумления и неожиданности.

Эх, нет Наташки, с сожалением подумала девушка, так хочется с кем-нибудь поговорить, спросить: что это, почему? Может, с тетей Ниной? Нет, еще папе скажет. Нет, папе она не скажет, а вот дяде Юре точно не утерпит, поделится – он ведь ее муж. А тот уж точно сообщит папе. А папа – маме. Вот шуму будет! Нет, надо помалкивать, надо держать все это в себе. Вадим, зачем ты уехал? Поцеловал и исчез – как так можно! А мне теперь одной помирать от тоски и не знать, куда себя девать.

Дома она прошла в пустую комнату, легла на диван и закрыла глаза. И сразу в памяти возникло лицо Вадима – как он посмотрел на нее перед поцелуем. Она снова испытала чувство страха и одновременно восторга, нахлынувшее на нее в тот момент. Делать ничего не хотелось: ни читать, ни куда-то идти, даже шевелиться. Хотелось только одного: увидеть ЕГО. И почему я не поехала с ним в аэропорт, с сожалением подумала она, можно было побыть вместе еще часа два или даже больше – вот дура! Ведь до следующей встречи уйма дней – и чем их заполнить?

– Настенька, иди обедать, – позвала ее Нина.

– Не хочется, – отозвалась Настя, – можно, попозже? Я сама разогрею и уберу потом.

– Ты чем-то расстроена? – Тетя зашла в комнату, села в кресло и встревоженно посмотрела на Настю. – Что случилось?

– Да нет, все в порядке. Просто полежать захотелось. Сейчас встану.

– Да ты лежи, лежи. Не хочешь, не говори. Только я же вижу: ты ушла веселая, а вернулась сама не своя.

– А ты вспомни, что тебя в ее возрасте больше всего волновало. – Юрий тоже вошел и сел рядом с женой. – Любовь – ведь так? Девушке через неделю семнадцать – не может быть, чтобы не была влюблена. Дай-ка я угадаю. Олег мне рассказывал, как они год назад возвращались из Питера с молодым человеком – его Вадимом, кажется, звали. Они встретили его в Эрмитаже. Ну-ка, признайся, племяшка, ты сегодня там была?

Настя молчала.

– Значит, была, – удовлетворенно кивнул дядя, – вот и вся причина. Или не встретились, или поссорились: одно из двух. Угадал?

– Одно из трех. – И Настя сердито отвернулась к стенке. – Я хочу подремать, извините.

– Тебе бы в следователи. – Нина встала, потянув мужа за рукав. – Идем, оставь ее в покое. Не горюй, детка, все образуется. Любовь – она как качели, то вверх, то вниз. Полюбят и тебя, никуда не денутся. Ты ведь у нас умница и красавица – как такую не полюбить?

Они ушли. А Настя полежала-полежала и незаметно уснула – до самого вечера. Вечером встала, поужинала и до трех часов ночи смотрела телевизор. На экране раскованные девицы не старше ее самой, едва познакомившись с молодыми людьми, без малейшего стеснения сбрасывали одежду и вскоре оказывались с ними в постели. Неужели им ни капельки не стыдно? – размышляла девушка, ведь они это проделывают при всех. Даже если не по-настоящему.

– И что ты об этом думаешь? – вдруг услышала она вопрос Нины, – та незаметно приоткрыла дверь и некоторое время наблюдала за происходящим на экране.

– Омерзительно! – искренне вырвалось у Насти, с загоревшимся лицом нырнувшей под одеяло. Что теперь тетя Нина будет думать о ней? Скажет: вот развратница!

– Правда? – неожиданно обрадовалась та. – А то я уже стала думать, что вашему поколению нравится это свинство. Если б мои дети такое вытворяли, я б им ноги повыдергивала. Но, похоже, нынешняя молодежь не видит тут ничего особенного. Да ты не тушуйся, смотри, если интересно. Это я так.

Но Настя уже выключила телевизор и притворилась спящей. Тетка еще немного постояла в дверях, но видя, что племянница не склонна продолжать разговор, тихонько прикрыла дверь.

Последующие дни неторопливо текли унылой чередой, не принося никакой радости. Настя даже рассердилась на себя: ведь так мечтала о Питере, стремилась сюда. И вот он, Питер, рядом, наслаждайся, сколько хочешь, – а она изнывает от тоски.

Каждый день она обходила памятные места, где гуляла с Вадимом. Вспоминала, о чем они говорили, представляла, как они стояли, облокотившись о перила набережной, и смотрели на взлетавшие из воды фонтаны, как он обернулся тогда и долго молча глядел на нее. Как он взял ее за руку возле своего дома и как горяча была его рука. Как он поцеловал ее. Все дурные мысли, так мучившие ее прежде, куда-то испарились – осталась только тянущая тоска. И очутившись в один прекрасный день у знакомого дома, она не выдержала: достала из кармана сотовый и набрала заветный номер, запечатлевшийся в ее памяти с первого раза. Но и на это раз неудачно: все тот же металлический голос стал нудно повторять: – «извините, абонент временно недоступен, абонент недоступен…».

– Чтоб ты скис! – мысленно пожелала голосу Настя, пряча сотовый. Подняла голову и вдруг увидела прямо перед собой билетные кассы. А чего я, собственно, торчу здесь? – внезапно пришла в голову мысль. Питером я уже насладилась. Поеду-ка домой, может, там смогу дозвониться.

И она решительно направилась за билетом.

Дядя с тетей молча выслушали ее и не стали отговаривать. Помогли собраться и проводили на вокзал. Лежа на верхней полке, Настя всю дорогу мысленно подгоняла еле плетущийся поезд, который останавливался едва ли не на каждом полустанке. Когда миновали Москву, она, наконец, решилась. Достала мобильник и уже набрала половину его длинного номера, как вдруг внезапная мысль остановила ее. – Он ведь тоже мог бы позвонить тебе, – сказала мысль. – Но ведь не звонит. А если не звонит, значит, не скучает. Так зачем же ты навязываешься?

– Но, может, еще далеко и нет связи, – возразила она мысли. – Тогда тем более незачем, все равно не дозвонишься, – упорно твердила та. – Наберись терпения и жди. Если ты нужна ему, позвонит. А сама не смей! Имей гордость.

– Ладно, – согласилась Настя с мыслью. – Буду ждать. Не буду думать о плохом, не звонит, значит, не может. Наверно, у него сотовый сел, и негде зарядить. Или деньги на счету кончились, – да мало ли что могло помешать дозвониться. Может, там вообще связи нет – горы все-таки. Правда, год назад он до отца дозвонился – когда у нас колесо отвалилось. Но тогда мы были намного южнее.

Господи, до чего же хочется увидеть его или хотя бы услышать – просто нет терпения. А чего я мучаюсь? У меня же есть фотокарточка.

Она достала из сумочки снимок, сделанный питерским фотографом – на нем они с Вадимом, держась за руки, стояли на фоне Адмиралтейства и щурились на солнышке. Положила фотографию на подушку, легла на живот и уставилась на нее. И ей постепенно стало легче. Тоска отпустила и появилась возможность жить дальше, даже есть захотелось. Принесли чай. Она достала сверток с пирожками и курицей, которыми заботливо снабдила ее Нина, перекусила и, чтобы время прошло быстрее, завалилась на боковую.

За всю дорогу Вадим так и не позвонил. Ее поезд останавливался в их городе на десять минут и следовал дальше к морю. Может, и мне поехать до Адлера, вдруг подумала Настя. Грибных денег у меня хватит. А там до Вадима рукой подать. Вот он, наверно, обрадовался бы.

– А ты в этом уверена? – вернулась осторожная мысль. – Ведь до сих пор не позвонил, хотя уже наверняка связь есть. Может, он о тебе уже и думать забыл. Слезай-ка ты с поезда да ступай восвояси. Не навязывайся.

Она покорно взяла рюкзак, вышла на перрон и поехала домой.

Глава 39. Горькие известия

Дома было пусто и пыльно. Родители гостили у бабушки Зары: занимались заготовками на зиму. Настя прошлась тряпкой по мебели, заглянула в холодильник – его полки были девственно чисты, видимо, Галчонок перед отъездом все подчистила. Она подошла к окну и долго бездумно стояла, глядя в раскаленное небо.

Раздалась трель телефонного звонка. Вздрогнув, она метнулась к нему, опрокинув табуретку.

– Настя, ты приехала? – В голосе Галчонка сквозило нетерпение. – Юрий звонил, что ты уехала.

– Ну, раз подняла трубку, значит, приехала. Воры вряд ли поднимут. – Настя усмехнулась. Только мама может такое спрашивать.

– Не остри! Езжай сюда немедленно, здесь столько работы! Крыжовник осыпается, и помидоры на земле лежат. У нас рук не хватает.

– Мам, я приеду. Но денька через два-три. Могут у меня быть свои планы? Крыжовник мы еще прошлогодний не съели.

– Какие еще планы? Пожалуйста, без глупостей! Нечего тебе там одной делать. Через неделю твой день рождения – бабушка с дедушкой подарков наготовили, ты ахнешь. Приезжай, не выдумывай.

– Да приеду, приеду. Через пару деньков. Хочу в лицей сбегать, посмотреть, что там новенького. Может, кого из наших увижу. Может, Лялечку встречу, она же в приемной комиссии. Интересно же, какой в этом году набор. В общем, хочу побыть немного дома. Деньги грибные у меня еще остались.

– Ладно, шут с тобой.

Она отключилась. Настя вздохнула, постояла перед пустым холодильником и собралась за продуктами. И тут заверещал мобильник. Трясущимися от волнения руками она стала расстегивать змейку на сумке, но ту, как назло, заело. Пока открывала, пока доставала из-под кульков, он замолчал. Вызывавший ее номер был незнаком. Настя подержала некоторое время телефон в руке, выжидающе глядя на него, но тот продолжал молчать. Но стоило сунуть его в карман, как завибрировал снова.

– Настя, это я. – Голос Наташки звучал еле слышно, как с другой планеты. – Ты где?

– Я дома. Только что приехала.

– Как хорошо! Насть, я тоже хочу домой. Здесь невмоготу. Тетка на меня уже волком смотрит: надоела я им всем до смерти. Своих проблем хватает, а тут еще я с закидонами. Ты никуда не уезжаешь?

– Дня через два к бабушке поеду, родители требуют помочь на огороде. А что?

– Может, побудем немного вместе, а? Мне так муторно, – просто не знаю, куда деваться. Родители еще в Москве – отец вроде поправляется. А от Никиты ни слуху, ни духу. Хочу сегодня уехать, чтобы завтра быть дома.

– Конечно, приезжай. Хочешь, поедем вместе к нашим. Лишние руки не помешают.

– Да я бы поехала. Но ты же знаешь, как твоя мать ко мне относится.

– Господи, Наташа, ну что за ерунда! Приезжай, я тоже по тебе соскучилась. Побудем пару деньков в городе, а потом поедем к бабушке.

– Насть, у тебя деньги есть? Понимаешь, у меня только на дорогу. Я тебе потом отдам.

– Есть, есть! У меня куча денег от грибов осталась. Надо было тебе со мной ехать, – там на грибах озолотиться можно. Давай на следующий год поедем туда вместе. Там такая красота! А грибов море.

– Да я в них не разбираюсь. Еще наберу каких-нибудь поганок.

– Я научу. Поедем?

– Ладно. Ну, все, у меня деньги кончились. Так я зав…

Тут на полуслове ее телефон отключился. Но настроение у Насти немного поднялось. Все-таки будет хоть с кем поболтать, поделиться душевными переживаниями. Может, они дозвонятся до Никиты, а тот, может, знает что-нибудь о Вадиме. Скорее бы подруга приезжала.

И захлопнув дверь, она побежала в магазин.

Утром следующего дня Настя устремилась в институт. В лицее никого не было, дверь в преподавательскую была заперта. Настя подошла к списку прошедших конкурсный отбор и поразилась низкому проходному баллу по физике: он был почти вдвое ниже прошлогоднего. Да и математику новые лицеисты написали значительно хуже. Тяжеленько им придется, сочувственно подумала она. Постояла в надежде увидеть кого-нибудь из своих, но, не дождавшись, направилась на второй этаж в приемную комиссию. Там на столе восседала Лялька в окружении орущей толпы новоявленных первокурсников. Она пыталась их перекричать, но безрезультатно.

Наконец, ей это надоело. Вскочив с ногами на стол, она изо всех сил оглушительно свистнула. Толпа от неожиданности смолкла.

– Все заткнулись и посмотрели на меня! – заорала Лялька. – Кто откроет рот, никуда не едет. Марш за дверь, и входить по одному с моего разрешения. Настя! Какое счастье! Тебя сам Бог послал. Иди, будешь записывать. На этом листе тех, кто на виноград, на этом – кто на помидоры. Я сказала: едут сорок человек. Кто не попадет в список, остаются в городе. Будут мыть окна в аудиториях. Нет, нет, сами разбирайтесь, кто за кем. И чтоб без драки!

Она усадила Настю за стол, выгнала толпу в коридор и, встав в дверях, стала впускать в приемную по одному. За час они управились со списками, правда, накричались до хрипоты и взмокли, но дело было сделано: все отъезжавшие отправились домой за вещами, остальные – в подсобку за тряпками и ведрами. Прибежавший под занавес комендант долго тряс Ляльке руку и благодарил за оперативную помощь, обещая золотые горы, как только представится такая возможность.

– Да ладно вам, Михайло Петрович, – досадливо отмахнулась Лялька, – мы бескорыстно. Знаем ваши материальные возможности. Мне поручили – я сделала. Идем, подруга.

И она потащила Настю в буфет. Там скучавшая буфетчица бесплатно скормила им по котлете и стакану компота.

– Пойдем в сквер, поболтаем, – предложила Лялька, когда они вышли из института. – Какие у тебя ближайшие планы?

Настя рассказала, что ждет сегодня Наташку, а через пару дней собирается в деревню к родителям.

– Возьми меня с собой, а? Обожаю заготовки. А то домой так неохота. Там меня активно сватают за одного козла, а он мне даром не нужен.

– Не знаю, Ляль, – растерялась Настя. Одно дело Наташка, а другое – чужой человек. Неизвестно как отнесутся к этому бабушка с дедушкой. – Знаешь, я спрошу у наших, а потом тебе перезвоню.

– Ладно, не напрягайся. – Чуткая студентка мгновенно прочла ее мысли. – Я, может, с ребятами на виноградники подамся. Не переживай, я не обижаюсь. Просто я по Галине Артуровне соскучилась. Передавай ей привет. Ну, пока, побегу за вещами, а то автобус через час.

Она унеслась. А Насте позвонила на мобильник Наташка: оказалось, что она уже ждет подругу под дверью. И Настя помчалась домой.

При виде ее Наташка не кинулась, как обычно, с визгом ей на шею, а продолжала молча стоять, прислонившись к стене, пока Настя отпирала дверь. Так же молча прошла она в комнату и села на диван. Настя смотрела на подругу и не узнавала. В этой, даже не худой, а какой-то истощенной девушке, ничего не осталось от прежней беззаботной Наташки. В ее глазах таилась уже не боль, а безнадежное, безысходное отчаяние. Казалось, ее изнутри сжигает невидимое злое пламя. Сейчас она выглядела куда хуже, чем после выписки из больницы.

Настя долго глядела на подругу, не находя слов. Наконец Наташа разлепила спекшиеся губы. – Что ты так смотришь? – незнакомым низким голосом спросила она. – Не узнаешь?

– Наташенька! – умирая от жалости, только и смогла промолвить Настя. И заплакала.

– Настя, что мне делать? – Наташа смотрела на нее сухими, обведенными темными кругами глазами. – Я больше не могу жить. Не знаю, как объяснить. Но, понимаешь, совсем не могу. Ты ведь всегда была такая умная, всегда знала, что и как надо делать. Я уже и в церковь ходила, молилась – не помогает. Сначала мне казалось: переживу. Забуду и буду жить, как раньше. Не получилось. Каждую ночь просыпаюсь от того, что меня душат. Или бьют по голове. Или насилуют. Скажи, что мне делать?

– А ты к врачам не обращалась?

– Врачам надо платить. Теперь за все надо платить. А у меня даже на валерьянку нет.

– У меня деньги есть, бери, сколько надо. Вот, выпей пару таблеток прямо сейчас. Может, тебе хоть чуть-чуть полегчает. Как твой папа?

– Говорят, поправляется. Они через неделю приезжают. Настя, можно я пока у тебя поживу? Дома одной так жутко.

– Конечно, живи! Только… я ведь через пару дней уезжаю к бабушке, ты же знаешь. Поехали со мной. Ну чего ты стесняешься?

– Нет, не поеду. Не хочу еще и твоим портить настроение. Давай я сейчас домой съезжу, наведу там слегка порядок, а вечером к тебе приду и останусь с ночевкой. Не возражаешь?

– Да делай, как хочешь! Ты бы поела, у меня обед есть. Будешь?

– Нет, я теперь мало ем. Ничего в горло не лезет. Побегу. Я позвоню, когда соберусь к тебе.

Надо что-то делать, подумала Настя после ее ухода. Наташка погибает. Вот ужас! Надо срочно что-то предпринять. Но что?

Схожу в больницу, вдруг решила она. Может, там знают, где найти Наташкиного психолога, что тогда ей помогла? Заплачу ей и расскажу про состояние подруги. Может, она что посоветует? Побегу прямо сейчас.

В больнице ей сразу повезло: первая же докторша в белом халате, встретившаяся возле регистратуры, оказалась тем самым психологом. Она сказала, что, конечно, помнит Наташеньку, и поинтересовалась ее самочувствием. А выслушав Настю, заметно расстроилась.

– У Наташи острый психоз. Есть только один способ вывести ее из этого состояния, – сказала врач, сочувственно глядя на Настю, – ей нужны люди, которым еще хуже. Тысячи людей находятся в еще худшем положении: парализованные, слепые, калеки, беспомощные старики, больные дети – да разве мало можно привести примеров. Вот если бы Наташе довелось пообщаться с кем-нибудь из них, она бы сразу изменила отношение к жизни.

– Может, ей поработать в больнице? – Настя вспомнила, с каким увлечением подруга относилась к дежурствам в детском отделении. – У нее есть опыт, и малыши ее любят.

– Очень хорошая мысль. Если нужно, я помогу. Нянечки всегда требуются, а в детском отделении тем более. Что вы, не надо ничего. – Доктор решительно отодвинула Настину руку с купюрой и быстро ушла. Насте даже показалось, что она обиделась.

А еще говорят, что все врачи хапуги, возмущенно думала Настя по дороге домой. Вовсе не все. Какая хорошая женщина – вся такая светлая. И как здорово она придумала. Надо Наташке сегодня же посоветовать идти в больницу, где ее уже знают. И денег подзаработает, и при деле будет – все меньше всякие глупости будут лезть в голову. Может, оттает.

Наталья пришла уже в десятом часу вечера, когда Настя смотрела вечерние новости. От ужина она категорически отказалась – сказала, что попила дома чаю и есть не хочет. А когда Настя принялась ее уговаривать съесть хоть немного жареного цыпленка с картошкой – ведь на кого похожа, одни кожа да кости, подруга призналась, что совсем не чувствует вкуса еды.

– Понимаешь, что ни ем, все безвкусное. Ни соленого, ни сладкого не чувствую. Жую, жую, пока проглочу, даже челюсти устают. Помнишь, как я любила пирожные? А сейчас смотреть на них не могу.

Настя испуганно слушала подругу. Почему-то вспомнился Дениска – как тому тоже еда не лезла в горло. Да, Наташа больна, поняла она, надо срочно ее спасать. Ей нужно дело, которое захватило бы ее, отвлекло от личных переживаний.

Она не рассказала подруге о посещении больницы: побоялась, что та рассердится. Вдруг ей не хочется, чтоб о ее проблемах кто-то знал? Просто предложила Наташке поработать в детском отделении до начала учебного года, ей ведь очень нужны деньги. Та обрадованно согласилась – только пожалела, что самой это не пришло в голову.

– Знаешь, почему Никита ушел в армию? – спросила Наташка, когда они уже лежали рядышком на разложенном диване. – Из-за меня. Ведь у нас теперь всего две комнаты. Отец с матерью в одной, а нам обоим куда? Вместе же в одной невозможно. Вот он и бросил институт.

– А когда вернется, как будете помещаться?

– Не вернется. Отслужит и уедет поступать на юридический куда-нибудь в другой город. Или пойдет в милицию и будет учиться заочно, он еще не решил. Сказал, что будет снимать квартиру. Настя, ведь все из-за меня. Что я натворила! Меня убить мало.

– Наташа, зачем ты так говоришь? Просто тебе не повезло, что встретилась с такими подонками. С каждым может случиться. Ты посмотри, как тебя все любят. Вспомни, как тебя любили малыши в больнице, – сама рассказывала, как они ревели, когда ты уходила. А Вадим мне сказал, что Никита решил отомстить за тебя, потому и хочет идти в следователи.

– Может быть. Только где ему с ними тягаться. И сколько времени пройдет, пока отслужит да выучится. Господи, хоть бы целым вернулся.

– Как же Белла Викторовна его отпустила? Помню, она так радовалась его поступлению.

– Знаешь, ни слова не сказала. Только заплакала. Отцу тогда так худо было, что она только им и занималась. Если бы не Москва, он бы умер. Как ты хорошо придумала насчет моей работы, просто нет слов. Я так тебе благодарна! Утром же побегу устраиваться.

Они помолчали. Насте очень хотелось спросить про Вадима – наверняка Никита виделся с ним и что-нибудь сказал сестре. Но что-то ей помешало. Она чувствовала, что подруга все понимает, но почему-то молчит. И это ее остановило. Так и заснула, не спросив.

Утром Наташка унеслась в больницу, а Настя снова направилась в институт. Ляльки там уже не было, – и вообще никого из знакомых она не встретила. Побродила по этажам, почитала объявления и с пустым сердцем отправилась домой. Оттуда позвонила подруге на сотовый, узнала, что она уже в палате у грудничков, и, предупредив ее, что уезжает, отправилась на автобусную станцию. Приехав к бабушке, с удивлением узнала, что отец только что срочно уехал в город, даже ее не дождался.

– Ну, скажи, какие могут быть у него дела в институте? – возмущалась Галчонок. – Ведь там наверняка никого нет, все отпуск догуливают. Начальство его, видите ли, вызвало. Знаем мы это начальство: на рыбалку с Черновым и его дружками намылился. Просто ему надоело возиться с консервированием. Как зимой банки открывать, так он тут как тут, а как закатывать, так его нет. Хорошо хоть ты явилась: работы непочатый край.

И действительно, картошка была выкопана не вся, перезревшие помидоры на пожухлых стеблях багровели на половине грядок, малина осыпалась, и ветки яблони ломались от гроздьев румяных плодов. Чтобы не потерять половину урожая, надо было все это богатство срочно собрать и переработать, – и Настя активно включилась в этот процесс. Они с Галчонком вставали чуть свет, и пока бабушка готовила завтрак, успевали наполнить ведра только что выкопанным картофелем. Урожай в этом году выдался отменный: копнешь под кустом, и в земле открывается с десяток крупных клубней, только выбирай. Благодаря дедушкиным стараниям малина давала по три урожая, а ее удлиненные ягоды были размером с клубнику. По приезде Настя полдня просидела в колючих кустах, объедаясь сочными ягодами, – вылезала, ободранная, только по крайней нужде. Но уже через пару дней на малину она не могла смотреть: один вид алых ягод вызывал у нее оскомину.

Папочка, как уехал, так и не вернулся. Сообщил, что работает над пособием и ему нужны тишина и покой, чтобы сосредоточиться. Настя с Галчонком справились самостоятельно: с избытком накрутили банок с вареньями и соленьями, а выкопанную картошку засыпали в деревянные ящики, которые запасливый дедушка хранил в просторном подвале. Настя трудилась с утра до ночи, стараясь усердием заглушить глодавшую душу тревогу: Вадим не позвонил ни разу.

Пару раз она звонила по сотовому Наталье. Та сообщила, что работает сутками, даже ночует в больнице. Там же и питается. Сказала, что родители приехали, отец лежит дома, а Белла Викторовна вышла на работу – она работает в той же больнице, что и Наталья, только в другом корпусе. Что звонил Никита, у него все в порядке, и он передавал Насте привет. Но о Вадиме Наташка не сказала ни слова, – и по ее молчанию Настя поняла, что спрашивать о нем не надо. Или не знает, или сознательно не хочет говорить. И Настя не спросила.

Глава 40. Новости

Август кончился. Настя с мамой вернулись в город. В первый же лицейский день на нее обрушилась масса новостей. Самая сногсшибательная была о Павлике: он поступил в университет на мехмат, поразив знаниями всю приемную комиссию. Чтобы тринадцатилетний подросток стал первокурсником самого трудного факультета – подобного прецедента не было за всю историю университета. Вторая потрясшая Настю новость была о Соловьевой: та зачем-то перевелась из престижнейшего Политеха в педуниверситет на самый не престижный физфак. Настя, не вытерпев, позвонила Ляльке после занятий. Та подтвердила новость, объяснив свой поступок пробудившейся тягой к педагогическому поприщу. Ведь мечтает же сама Настя стать педагогом, – почему же и ей, Ляльке, не могло такое взбрести в голову? Да и учиться в педе полегче. Сказала, что первый день занятий в новом вузе ей очень понравился и она ни о чем не жалеет.

Настин класс пополнился двумя новыми лицеистами, один из которых Константин Пацкевич Насте сразу сильно не понравился. Сначала его посадили на освободившееся Наташкино место, поскольку баллы он набрал довольно низкие. Но Пацкевича эта позиция категорически не устроила, о чем он громогласно заявил Екатерине Андреевне после первого же урока. И классная, вместо того чтобы поставить нахала на место, почему-то пошла у него на поводу: после уроков спросила, не согласится ли кто поменяться с новичком местами. Все, естественно, молчали: кому же охота покидать насиженное местечко и пересаживаться за первый стол под нос учителя. Тогда Екатерина Андреевна привычно обратила свой взор на Настю. Та молча встала, взяла сумку и пересела. В принципе Настя осталась даже довольна: никто не будет заслонять доску и отвлекать вопросами. И учитель рядом: всегда можно спросить, если что непонятно. Тем не менее, она не утерпела: задержалась в классе и, дождавшись, когда все разошлись, обратилась к Екатерине Андреевне с вопросом по поводу странной пересадки.

– Настенька, так надо, – ответила классная, пряча глаза. – Понимаешь, Костя в прежней школе был одним из лучших учеников, все с ним носились. И ему трудно привыкнуть к новым правилам. Пусть пока посидит, где ему хочется, – для тебя ведь место не имеет значения. Все и так знают, что ты умница.

Однако это объяснение Настю не удовлетворило. Тем более, что новичок Костя Пацкевич в дальнейшем повел себя весьма развязно. За столом сидел, развалившись и раскачиваясь на стуле, на замечания не реагировал или вступал с преподавателем в долгие пререкания. Когда он второй раз явился на урок по математике без задачника, Туржанская отправила его за книгой домой. Пацкевич ушел и не вернулся: остальные уроки прогулял, а дома нажаловался родителям, что ему не дают учиться. Костин папа оказался чиновником администрации, от которого зависело благополучие городских учебных заведений, в том числе и их лицея. На следующий день директор долго убеждал принципиальную Ольгу Дмитриевну быть с Пацкевичем полояльнее. Но, похоже, так и не убедил: расстались они весьма недовольными друг другом.

В течение всей первой недели занятий Настя каждый день бегала на пятый этаж, где учились второкурсники. Делая вид, что ей нужно в библиотеку, она украдкой выглядывала Вадима, но так ни разу его и не увидела. Зато однажды налетела на Анечку, внезапно преградившую ей дорогу.

– Все высматриваешь? – злорадно спросила Анечка. – Не увидишь, не надейся. Он всю неделю после первой пары смывается: какие-то у него тайные дела завелись. Не знаешь случайно, какие?

– Пропусти! Никого я не высматриваю. – Настя попыталась обойти ее, но Анечка не отступала. – Пусти, говорю, мне в библиотеку надо.

– Какая библиотека: сегодня суббота. Библиотека до двенадцати, сама прекрасно знаешь. Лучше скажи, куда он каждый день срывается с лекций?

– Не знаю! – закричала Настя с отчаянием. – Чего ты ко мне цепляешься? Я его сто лет не видела.

И круто повернувшись, понеслась вниз по лестнице, стараясь не разреветься. Значит, он в городе. А она-то думала! Уже неделю в городе – и ни разу не позвонил. Не нужна она ему, совсем не нужна. Забыть, забыть! Не ждать, не вспоминать, даже мысли о нем не допускать. Все, все, все! И если позвонит, сразу отключать телефон.

Только он теперь не позвонит, это ясно.

Так она неслась, не разбирая дороги, ничего не видя перед собой, – как вдруг какая-то неведомая сила оторвала ее от земли и отбросила назад. И в то же мгновение огромный грузовик пронесся там, где она только что стояла. Тогда она с трудом опомнилась. Увидела, что находится на проезжей части, мимо летят машины, а ее крепко держит за руку незнакомый мужчина в военной форме.

– Еще немножко, и все проблемы разом исчезли бы, – весело сказал мужчина. – Не стоит так погружаться в них на дороге.

– Ой, спасибо! – Настя на мгновение представила свое растерзанное тело на мостовой и содрогнулась. – Спасибо, вы спасли мне жизнь.

– Конечно, спас, – согласился мужчина. – И за это позвольте перевести вас на ту сторону, пока кто-нибудь не сшиб. Такие красивые девушки редкость, их надо беречь.

Держа Настю под руку, он по зебре перевел ее через широкую магистраль. Полосатую дорожку большинство автомобилистов просто игнорировали, но Настин провожатый еще издали показывал им большой кулак и те недовольно притормаживали. Когда они ступили на тротуар, незнакомец галантно поцеловал ей руку и откланялся, посоветовав впредь быть внимательнее.

Если бы не он, меня бы уже не было, думала Настя, с благодарностью глядя вслед удалявшемуся спасителю. Просто чудо, что этот человек в то мгновение оказался рядом. А может, это судьба? Может, моя жизнь все же на что-то нужна, для какой-то цели? Нет, все – теперь буду осторожней. Ну его, этого Вадима, из-за него чуть жизни не лишилась. Буду жить для себя и родителей – для тех, кто меня действительно любит. И внезапно повеселев, она понеслась домой, чувствуя себя почти счастливой, что по-прежнему живет, дышит, видит небо и солнышко, которых она только что могла так страшно и навечно лишиться.

Настя была права, когда думала, что Вадим решил прервать их отношения: не тревожить ее звонками и больше не искать встреч. И склонил его к этому отец, мнение которого для него было непререкаемым. В минуту откровенности Вадим рассказал тому о своей любви к юной лицеистке. Отец отнесся к словам сына со всей серьезностью, на которую был способен этот много повидавший в жизни человек.

– Сын, рассуди здраво: она ведь еще ребенок. Судя по твоим словам, девочка чистая, с ней негоже поступить нечестно, – говорил отец, строго глядя сыну в глаза. – Тебя ведь не устроят чисто платонические отношения, они не могут длиться долго. Но что ты можешь ей дать? Вам обоим еще учиться и учиться. Тем более, что тебе, вероятно, придется возвращаться в Питер, – я здесь задержусь надолго, а у мамы проблемы с психикой, сам знаешь. Все-таки там ее сестра. Поэтому, пока у вас далеко не зашло, оставь девочку в покое. Есть же у тебя совесть.

Чего-чего, а совести у Вадима было предостаточно. И поэтому с доводами отца он грустно согласился. Он и сам все прекрасно понимал – помнил, как со страшной силой потянуло его к ней у него дома. И как больно было ему, когда заметил настороженность и даже страх в ее глазах. Нет, лучше прекратить все это сразу – иначе потом будет еще труднее. Жениться он не может, а поступить, как с Аней, – нет, с Настей так не годится. Его до сих пор из-за Тенчуриной совесть мучает. По возможности избегать встреч, тем более, что весь ближайший месяц ему предстояло каждый день ездить к матери в психиатрическую лечебницу, располагавшуюся далеко за городом. В деканате знали о его проблеме и к пропускам занятий отнеслись лояльно: студентом он был добросовестным и обещал все подогнать.

Несколько дней мысли о Вадиме больше не мучили Настю, и она тихо радовалась этому. Но однажды, проснувшись ночью, вдруг обнаружила, что ее подушка мокрая от слез. Боль утраты внезапно возвратилась с такой силой, что она заплакала теперь уже наяву. А утром приняла решение несмотря ни на что выяснить все до конца. Но как? Спросить самого Вадима? Нет, это слишком больно. Тогда она решила позвонить Ляльке, которая однажды уже помогла ей прояснить ситуацию с Анечкой. Лялька выслушала ее с сочувствием и пообещала узнать, почему Туманов уходит с занятий и что вообще происходит. Через пару дней она позвонила Насте.

– Новости неутешительные, – услышала Настя, замирая от дурного предчувствия. – У него мать в психушке. Это за городом, и он будет весь месяц туда мотаться, возить ей какие-то снадобья и помогать с процедурами. А относительно тебя, – по-моему, Настя, это все. Нет, он ничего такого мне не сказал. Но все время прятал глаза. Он же знает, что мы с тобой приятельницы, и, конечно, понял, почему я к нему подошла. Настя, не знаю, в чем дело, но он, похоже, решил с тобой порвать. Хотя у него никого нет, это точно. Тут какая-то другая причина. Настя, я очень хорошо тебя понимаю, сама такая. Но ты все же пересиль себя. Постарайся его забыть. Хотя, конечно, советовать легко.

И Настя стала стараться забыть. Погрузилась в учение по уши и гнала все посторонние мысли прочь. Но чем больше она старалась, тем труднее становилось их отгонять. Чтобы побыстрее выветрить из памяти мучительный образ, она порвала на мелкие кусочки их единственную фотографию и выбросила в мусорное ведро – правда, потом полдня металась, проклиная себя за содеянное. Чувство тоски порой становилось невыносимым, и тогда она ложилась на диван, зарывалась лицом в подушку и позволяла себе вдоволь нареветься. А потом засыпала и еще долго всхлипывала во сне.

К счастью, родители полностью перестали приставать к ней с советами и расспросами. Отец с утра уходил на работу, являясь иногда поздно вечером. На вопросы матери отвечал, что сильно устал, наскоро ужинал и ложился спать. Мать тоже особенно не докучала: работа и занятия с учениками отнимали у нее все силы. Изредка она интересовалась успехами дочери в лицее, и, узнав, что все в порядке, успокаивалась.

Так продолжалось довольно долго. Они жили рядом, виделись каждое утро и по вечерам, о чем-то разговаривали, но души их оставались наглухо застегнутыми, – и уже никого не интересовало, чем живет другой.

Глава 41. На концерте

Однажды на улице Настя встретила Соколову. Они давно не виделись – еще с весны. Ирочка похвасталась, что в школе у нее одни пятерки, идет на медаль, и в личном плане тоже все замечательно: Саша сказал, что любит только ее и что после школы они поженятся.

– А как у тебя? – участливо спросила Ирочка. – Кто-нибудь появился?

– Нет. – Насте совсем не улыбалось с ней откровенничать и, чтобы изменить тему, она спросила: – Ты не знаешь такую – Башкатову? Она, кажется, из твоей бывшей школы.

– Конечно, знаю. Это же подружка той гадины, которая чуть Сашу у меня не увела. А зачем она тебе?

– Я слышала по радио ее стихи – такие душевные. Хотелось бы еще послушать. Или почитать, может, они где-нибудь опубликованы.

– Да, сочиняет она, действительно, здорово. Знаю, что она ходит в какой-то кружок при Дворце культуры строителей. Там местные поэты выступают. Сходи туда, может, узнаешь, когда они собираются. Сама Маринка девчонка неплохая, но вот ее подружка, дочка вашей Туржанской, – я б ее с наслаждением придушила.

Поблагодарив Ирочку, Настя решила не терять времени и сразу направилась во Дворец. Там она обнаружила объявление о концерте, который должен был состояться в ближайшее воскресенье. Позвонив Наталье, пригласила ее с собой, – та охотно согласилась. По повеселевшему голосу подруги Настя поняла, что Наташка пошла на поправку. В медколледже ей нравится, учиться там легко, учителя ее хвалят. Дома, правда, невесело: отец чувствует себя неважно, и от Никиты давно ничего нет, а мобильник его молчит, – нет связи. И от отца Вадима тоже нет известий. Зато она теперь регулярно по субботам и воскресеньям дежурит в больнице, за что ей платят и неплохо. А благодарные родители малышей, за которыми она присматривает, так прямо закармливают юную нянечку сладостями и фруктами. Да и денежки от них тоже перепадают. Правда, из-за концерта придется с кем-нибудь поменяться дежурством, – но ничего, она договорится.

В одно из воскресений сентября Наталья приехала к Насте, и они отправились во Дворец. День выдался по-летнему теплый, небо было ярко-синим, и листва на деревьях еще не начала желтеть. Только подружки вышли из подъезда, как во двор въехала целая кавалькада отчаянно гудевших лимузинов, украшенных шарами. Из открывшейся дверцы машины с пупсом на капоте выпорхнула невеста в белом воздушном наряде, из другой выбрался жених: долговязый парень в черном свадебном костюме. Следом высыпали гости и прямо во дворе принялись плясать, разбрызгивая во все стороны шампанское.

– Это Танька, дочка соседей. Они теперь живут в вашей квартире. – Настя сочувственно посмотрела на погрустневшую Наталью. Та всегда пробегала мимо бывшей родной двери, опустив голову, – все никак не могла смириться, что в квартире, где она выросла, живут чужие люди. Правда, теперь их четырехкомнатная превратилась в трехкомнатную, – первые покупатели снесли стенку между гостиной и Наташкиной комнатой, сделав большой зал. Дочь нынешних хозяев училась в консерватории, из-за чего до Насти и других соседей ежедневно доносились звуки фортепьяно: слышимость в доме была превосходной.

– Терпеть не могу свадеб. – Наташка исподлобья глядела на целовавшихся взасос молодоженов. – Объявляют всему свету, что теперь будут трахаться на законном основании.

И отвернувшись, устремилась к воротам. Настя молча последовала за ней. Она хорошо помнила, как в недалеком прошлом Наташка всегда останавливалась возле витрин со свадебными нарядами, зачарованно разглядывая их. И как она мечтала о собственной свадьбе. Теперь все, связанное с интимной жизнью, вызывало в душе Наташки такую ненависть, что становилось страшно за ее психику.

Когда они вошли в концертный зал, там устанавливали софиты и тянули провода: снимать концерт приехало телевидение. – Может, и нас покажут? – оживилась Наташка, – вот будет классно! Всю жизнь мечтала увидеть себя по телику. Идем вперед, чтобы быть поближе.

Народ все прибывал и прибывал. К началу концерта в зале уже не было свободных мест. – Глянь, Димка Рокотов. Да еще и с гитарой, – заметила бывшего одноклассника Наталья. – Наверно, тоже выступать намылился.

– А что, он неплохо поет. – Настя помнила Димкины выступления на дискотеках в их прежней школе. – Неплохо, – согласилась с ней Наталья. – Я и влюбилась в него тогда за его бархатный голос и глазки. Когда б он не был такой бабник… – И она ностальгически вздохнула. Тут на сцену вышла миниатюрная блондинка в роскошном платье и объявила начало концерта. Все бурно зааплодировали.

– Выступает композитор и исполнительница собственных песен на слова местных поэтов Лариса Локтева, – сказала блондинка. Зал снова захлопал. На сцену вынесли стул, перед ним поставили скамеечку, обитую красным бархатом. Из-за кулис появилась другая блондинка с высокой прической и алой розой в волосах, – в руках она держала гитару. Это была известная в городе Лариса Локтева, на концерте которой они однажды уже побывали всем классом. Певица села, поставила ножку в серебряной туфельке на скамеечку и немного побренчала, настраивая гитару.

– Песня под названием «Боль». Музыка Локтевой, слова Марины Башкатовой. – И наклонив поближе к певице микрофон, ведущая удалилась. Зал притих.

– Все кончено. Закрыты двери.

А я еще чего-то жду.

– серебристым голосом запела Лариса.

И у Насти защемило в душе: так трогательно прозвучали эти слова, полные бессильной боли.

– А я его словам не верю

И повторяю, как в бреду:

Он притворялся злым и грубым,

Не может быть, чтоб он забыл

Мои глаза, улыбку, губы —

Ведь он их так всегда любил.

– И тишина-а,

И дикий холод,

И шевелиться нету сил…

пела певица, надрывая им души. В зале слышались вздохи и даже всхлипы: большинство зрителей были женщины и, видимо, у кое-кого песня вызвала личные ассоциации.

– Меня случившегося молот Пудовой болью раздавил. Сидеть бы вечно так -

Без света,

А надо встать,

Домыть, дошить.

И не дает никто ответа:

Как с этой болью

Дальше жить?

Песня кончилась, но в зале долго было тихо. Потом все оглушительно захлопали. По проходу пробежали две девушки с букетами, – певица с поклоном приняла цветы и положила на крышку рояля. Раздавались крики «Браво!», аплодисменты долго не смолкали. Когда все стихло, Локтева исполнила еще две песни о любви на слова другой местной поэтессы Любови Канышевой – и откланялась. Ее сменила невысокая девушка с каштановыми волосами в красивом изумрудном платье – Настя уже видела ее по телевизору. Ведущая объявила, что сейчас прочтет свои стихи ученица пятьдесят второй школы Марина Башкатова.

– Это подруга дочери Туржанской, – шепнула Настя, – я однажды слышала ее стихи – такие классные!

– Послушаем, – оживилась Наташка. – Меня тоже последнее время что-то на стихи потянуло. Хорошенькая девчонка. Нет, ты глянь на Рокотова: как шею вытянул. Наверно, нацелился на очередную жертву. Вот бабник!

И действительно, их одноклассник так и пожирал глазами девушку на сцене. Похоже, она тоже обратила на него внимание: во время выступления ее взгляд был все время устремлен на Димку. Слегка покачиваясь, Башкатова негромко, но выразительно читала:

– И вновь глубокой осени пора,

И дождик сеет с самого утра,

И нынче холоднее, чем вчера,

И листья выметают со двора.

– А я забыть о лете не могу,

Я каждый лучик солнца стерегу,

А к ночи обещают нам пургу,

И воробьи чернеют на снегу.

– Мрак, – прошептала Наташка. – Скоро так и будет. Как точно она описывает эту осеннюю тоску – именно то, что я чувствую. Я тоже каждый луч стерегу – так жалко лета.

Сзади на них зашикали. Настя приложила палец к губам, и они стали слушать дальше.

– Блестят дождя слезинки на окне,

Деревьям тоже грустно, как и мне,

продолжала читать девушка, не сводя глаз с Рокотова. Тот тоже сделал на нее стойку: сидел, вытянув шею, только что не подпрыгивал от нетерпения.

– Деревья засыпают и во сне Мечтают о далекой – о весне.

Настя представила эту картину, и ей сделалось зябко – даже поежилась. Девушка на сцене продекламировала еще два стихотворения – одно про весну, другое про веселого пуделя, потом спустилась в зал и села на свободное место в одном ряду с Димкой.

– Клюнула, – насмешливо сказала Наташка, – сейчас он ее в ладошку поцелует. Гляди, гляди! Что я сказала?

И действительно, приглашенный на сцену Димка, держа гитару, протиснулся между поднявшейся поэтессой и, взяв ее за руку, запечатлел на ней поцелуй. А потом, как ни в чем не бывало, прошествовал на сцену. Девушка зачарованно глядела ему вслед.

– Попалась, бедняжка, – посочувствовала Наталья. – Пойти предупредить ее, что ли? Чтоб не очень обольщалась. Испортить ему кайф.

– Ты что, не надо! – запротестовала Настя. – А вдруг она ему действительно понравилась?

– Кому, Димке? Жди, как же! Погуляет и бросит, как всех. Он всех, кого в ладошку целовал, потом бросал. Он мне как-то признался, что ищет неземную любовь – да все никак не найдет.

– А может, это она и есть? Смотри, какая девчонка классная. И умная, судя по ее стихам.

– Не, это не она. Простовата для него. Гляди, он ее уже обхаживает, наверно, в парк зовет. Точно, они смываются. Она, конечно, в него втюрится, а вот он – вряд ли. Ох, как я мечтаю, чтобы и он в какую-нибудь девку втрескался, а она ему дала от ворот поворот, это было бы так справедливо. Отомстила бы за всех нас. Только такие, как он, наверно, не способны влюбиться по-настоящему.

– Нет, я с тобой не согласна. По-моему, Димка всегда искренне увлекается девчонкой, но потом почему-то разочаровывается. Не такой уж он ловелас. Может, он и правда в поиске.

– Ладно, Бог с ним. Слушай, поехали ко мне после концерта? Ты ведь ни разу у нас не была. Хоть посмотришь, как я теперь живу. Дома сейчас никого. Отец на обследовании в клинике, а мать сутки дежурит.

Насте не очень хотелось идти к Наташке, – памятуя об их прежних хоромах, она боялась, что расстроится от вида ее теперешней квартиры. Но, чтобы не огорчать подругу, согласилась.

На удивление новое Наташкино жилище ей понравилось. Правда, находилось оно на окраине города – «на выселках», как сказала подруга, – и на первом этаже. Зато этаж был высокий, и даже имелась оплетенная виноградом просторная лоджия. Комнаты были несмежными и светлыми, а окна выходили во двор, и прямо перед ними цвели розы.

– Знаешь, я всю жизнь мечтала, чтобы выглянуть в окно и увидеть не крыши домов, а кусты роз. И вот сбылось. По ночам у нас даже соловьи поют – так классно! Лежу и слушаю. Часть мебели отец в гараж отнес, а часть продали. Как тебе моя комната? – Наталья взглянула на Настю с тревожным любопытством. – Не очень убого?

– Да ты что! Совсем неплохо. – Настя изо всех сил старалась говорить искренне. – Стол компьютерный новый. Удобный?

– Очень! Мне его вместо моего письменного стола купили. Тот стол продали и диван Никиты, а этот купили. Пойдем на кухню – покажу, какую мебель бывшие хозяева оставили. Наша сюда ведь не влезла бы.

Кухня была, конечно, меньше, чем в прежней квартире Натальи, но все равно больше Настиной. Проголодавшиеся подруги быстро поджарили блинчики и сварили кофе.

– Как тебе ваш колледж? – поинтересовалась Настя.

– Слабоватый, – призналась Наташка. – По сравнению с нашим лицеем знания дают хуже некуда. Но все равно кое-кто не тянет. Физичка, знаешь, как опрашивает? Вызовет к доске, даст учебник в руки и просит прочесть, а потом повторить. Если хоть что-то повторил, уже четверка, а то и пятерка. Задачи она сама на доске решает, потому что только одна я поднимаю руку. Представляешь? А про математику вообще молчу: половины уроков нет. Я там звезда.

– Но, может, математика вам не так уж и нужна? Вы же будущие медсестры.

– А химия? А биология? Тоже изучаем кое-как. Я как-то спросила, как же мы будем в мединститут поступать с такими знаниями. Так мне биолог ответил, что их колледж не обязан готовить в институт – для этого, мол, нужны дополнительные условия. Понятно, какие: репетиторы. Он же профессор, у него учеников тьма. Они там на репетиторстве такие бабки зашибают! Потому мединститут и не хочет вводить ЕГЭ. Только мне о репетиторах теперь можно и не мечтать.

– Сама готовься. Программа везде одна и та же – вполне можно подготовиться самостоятельно. Приходи ко мне хоть раз в неделю, будем вместе физику учить. Я ведь тоже без репетиторов обхожусь.

– Правда? Ты согласна? Ой, какое тебе спасибо! А твоя мать? Она не будет против?

– Нет, она ко мне давно уже не пристает со своим воспитанием. Мы как-то все отдалились друг от друга, даже с отцом. А может, просто они поняли, что я выросла, – и решили больше не лезть в мои дела.

– Настя, как я хочу стать детским врачом, – ты себе не представляешь! Мне ничего в жизни не надо: ни денег, ни нарядов, ничего, только стать врачом. Так жалко малышей, когда они болеют, особенно грудничков. У меня в палате недавно один умер: у него какой-то шов на темечке не закрылся и произошло кровоизлияние в мозг. Он так смотрел на меня, так смотрел! Ведь я последнее, что он видел в жизни. А потом глазки его погасли – и все. Я полночи проревела. А утром врачиха наорала, что если я так буду из-за каждой смерти убиваться, меня надолго не хватит.

– А представляешь, каково его родителям?

– Да не было у него родителей. Девка молодая родила и сразу отказалась. Нет, я все сделаю, чтобы поступить, – все!

Ожила Наташка, думала Настя, ожила. Теперь у нее есть смысл в жизни. Как хорошо, что у меня хватило ума пойти к той врачихе, – какое великое ей спасибо. Воистину, когда тебе плохо, найди, кому еще хуже, – и тебе полегчает. Нет, надо ей помочь, чтобы она поступила, куда хочет. Надо сделать все, чтобы ее мечта сбылась.

Глава 42. Задачи

Как быстро пролетело первое полугодие в одиннадцатом классе, удивлялась Настя, отрывая последний ноябрьский листок календаря, – вроде недавно начали учиться, а уже скоро Новый год. В десятом, помню, первые четверти тянулись и тянулись, казалось, никогда не кончатся. Наверно, время бежит неравномерно – чем старше становишься, тем оно быстрее пролетает. Так и лицей окончу, не успев оглянуться. Господи, хоть бы поступить в Питере, хоть бы повезло.

По совету Ольги Дмитриевны она записалась в заочную физико-математическую школу при Петербургском университете и стала получать оттуда контрольные работы. Они оказались настолько трудными, что над каждой задачей она билась по нескольку дней. Конечно, можно было обратиться за помощью к Туржанской, но ей хотелось до всего додумываться самой, – и потому она размышляла над этими заданиями даже на уроках, из-за чего ей несколько раз влетело за невнимательность. Только после того, как однажды Ольга Дмитриевна выразила вслух недовольство отсутствующим выражением ее лица, Настя объяснила, в чем причина.

– Ну ладно, – сказала Туржанская, ознакомившись с питерскими задачами, – я вас прощаю. Действительно, в такие задачки можно погрузиться с головой. Что ж, Настенька, видно, пришло время составить вам индивидуальную программу – в соответствии с тематикой этих заданий. Тем более что за своевременное и успешное их выполнение вам добавят баллы при поступлении. Поговорю с Бондарем, пусть он тоже подготовит для вас программу по физике. Садитесь за последний стол и работайте в своем темпе, – тормозить вас мы больше не будем, тем более что сознательности у вас с избытком.

С тех пор на уроках физики и математики никто Настю не тревожил: не поднимали с места и не вызывали к доске – даже зачеты она сдавала отдельно. Разобралась в теме, убедилась, что усвоила, подошла к Туржанской, – та проверила и выставила оценку. Красота!

С остальными предметами тоже все было в порядке, хотя Настя уделяла им намного меньше внимания. Но, видимо, интенсивная умственная работа позволила ее мозгу легко усваивать и их, – тем более что с русским и иностранным у нее никогда не было проблем.

Наталья приезжала к ней по средам, когда у подруг было меньше всего уроков. Правда, Настя на их совместных занятиях ничего нового для себя не открывала, в основном приходилось объяснять подруге уже изученный материал: слишком велик был разрыв между Наташкиными и теперешними Настиными знаниями. Но Насте эти занятия уже не были в тягость, – наоборот, она даже получала от них удовольствие. Когда после ее объяснения Наталье удавалась самостоятельно решить задачу, у Насти будто вырастали крылья.

Через пару месяцев Наташкина физичка стала ставить ей пятерки автоматом, даже не спрашивая, – а к доске вызывала, только когда сама путалась в решении. Она работала на кафедре физики старшим лаборантом и потому знала весь банк экзаменационных задач. Подрабатывая в колледже почасовиком, физичка старалась все эти задачки прорешать со своими учениками, – чтобы на вступительных экзаменах те не ударили в грязь лицом и не опозорили ее. Тем более, что директриса лицея приплачивала преподавателям, чьи учащиеся отличились при поступлении. Но поскольку сама физичка училась заочно, знания по своему предмету имела слабые, в оптике плавала наравне со своими учениками, – и тут Наталья частенько выручала ее у доски.

Как-то вечером Настин отец пришел домой мрачнее тучи. Не устремился, как обычно, на кухню, а бухнулся на диван и о чем-то надолго задумался.

– Что стряслось? – пристала к нему Галчонок. В последнее время она не очень докучала отцу расспросами, чтобы не вызвать у него ставшее привычным раздражение, – но сейчас не утерпела.

– Ничего. Просто устал.

– Как ничего? В доме пахнет жареной курицей, а ты даже не реагируешь.

– Отстань! – Отец встал, вышел на лоджию и закурил.

– Чего грубишь? Спросить нельзя, что ли? – Галчонок надулась и ушла. Настя решила разрядить обстановку:

– Папа, правда, что с тобой? Пришел сам не свой, и маму обидел ни за что. У тебя неприятности?

– Скоро у всех будут неприятности. У всей страны.

– Ты о чем?

– Понимаешь, котенок, складывается впечатление, что моя работа никому не нужна. Физика, важнейший предмет, – ведь без нее невозможен никакой технический прогресс, – в полном загоне. Чуть ли не все институты исключили ее из вступительных экзаменов. Строительный заменил физику на историю. Зачем абитуре знать условия равновесия, кому они нужны? А вот без знания дат сооружение рухнет. И в радиотехнический физику теперь не сдают. На что им разбираться в электрических схемах и полупроводниках? Но тогда – какие нанотехнологии? Не будет в нашей стране никаких нанотехнологий, – все это из области фантастики. А мехмат? Знаешь, что их декан сказал, когда у него спросили, почему у них физику теперь не сдают?

– Что?

– Что если введут физику, останутся без набора. Потому что ее никто не знает. По результатам ЕГЭ за прошлый год выпускники страны физику знают хуже всех остальных предметов. Представляешь? Я на совещании спрашиваю: как же студенты будут разбираться в технических специальностях, – они же все основаны на законах физики. А мне ректор строительного заявляет: ничего страшного, им физику читают с первого курса. Да, но им начитывают уже вузовский курс! Первые лекции: тангенциальное ускорение, нормальное ускорение. А они не знают, что такое ускорение.

– Неужели не знают? Это же элементарно.

– Конечно! Потому что в важнейших десятом и одиннадцатом классах относятся к этому предмету, как второстепенному. Зачем физику учить? – ее же не сдавать. Президент требует прорыва в современных технологиях. Но для прорыва нужна армия толковых инженеров – страна-то огромная. А где их взять? О чем там, в правительстве думают, не знаю.

– Напиши об этом в «Учительскую газету».

– Да, думаешь, ее кто-нибудь читает? Наше гороно в этом году ее даже не выписал, говорят, денег нет. Сплошной цирк: городские органы образования не читают свою центральную газету.

– Тогда напиши в «Комсомольскую правду». Или еще куда повыше. Это же вопрос национальной безопасности! Без физики – какая может быть оборонная промышленность?

– Знаешь, что делают с гвоздем, когда тот высовывается? Бьют по голове, – прокомментировала Настино предложение Галчонок, – она давно слушала их разговор, стоя в дверях. – Думаете, там, наверху, не знают, что происходит? Может, это так задумано? Мне один умник из нашего ректората недавно ляпнул: есть мнение, что точные науки развивают у народа агрессивность.

– Так и сказал? – поразился отец. – Ну, тогда мы приплыли – дальше некуда. НАТО может отдыхать.

– Послушайте, – не выдержала Настя, – но ведь во всех газетах пишут, что наше образование лучшее в мире.

– А ты больше верь газетам. Мне профессор Рабинович из университета недавно рассказал об исследовании, которое проводила одна международная комиссия. Проверяли знание математики с физикой у выпускников разных стран. Знаешь, на каком месте наши оказались? Ты не поверишь – на третьем.

– Так это же здорово!

– Держись, не то упадешь. С хвоста! Хуже только какие-то две африканские страны. Докатились!

– Нет, я не верю. – Настя так расстроилась, что чуть не заплакала. – Это, наверно, какая-то подтасовка. Чтобы нашу страну дискредитировать.

– Даже если и подтасовка, все равно близкая к истине. На физфак сплошные недоборы, и в учителя никто идти не хочет. И такое – по всей стране.

– Ладно, все это пустопорожние разговоры. Все равно вы ничего не измените. Иди, ешь. Погоди, я подогрею, а то все остыло: и картошка, и курица. – Галчонок направилась на кухню, отец уныло поплелся за ней. А Настя еще долго стояла на лоджии, переваривая услышанное. Но так ничего радикального не придумав, решила, что начинать надо с себя. И потому вернулась в комнату, где засела за учебники.

Глава 43. Наркотик

Первое полугодие выпускного класса приближалось к концу. На-стины одноклассники почти перестали общаться друг с другом: приходя в класс, садились каждый за свой стол и погружались в задания.

– Похоже, мне так и не удастся вас сдружить, – вздыхала Екатерина Андреевна, – не то, что в прежние времена. Вот в пору моей молодости у нас были и пионерская, и комсомольская организации, – так мы дня не могли прожить друг без друга. Походы, капустники, вечера. Дни рождения вместе справляли. А вы, будто старички какие-то. На классном часе в десятом делились друг с другом, советовались, куда-то ходили вместе, а нынче слова из вас не вытянешь. Окончите лицей, и, кроме учебы, вспомнить будет нечего. Ну что вы все молчите?

– А о чем говорить? – пожал плечами Денис Степанов. – Когда бы вам тогда столько же задавали, сколько нам, тоже было бы не до походов. А насчет общения: понимаете, Екатерина Андреевна, нам, действительно, не о чем говорить друг с другом. Ведь все разговоры крутятся только вокруг поступления. Но у нас каждый учится по своему индивидуальному плану, и поступать мы будем в разные вузы. Вон, Снегирева вообще отделилась от всех, решает одни задачи, я – другие. И о чем мне говорить с тем же Пацкевичем, если у него не мозги, а солома?

– Ты, козел, выбирай выражения! – взвился новенький Костя Пацкевич. – Умный выискался!

– Все, все, прекратили! – Классная постучала указкой по столу. – Степанов, не забывай, ты уже второй год в лицее, а Костя только пришел.

– Да ему хоть год, хоть два, – все равно толку не будет, вы же это не хуже меня знаете, Екатерина Андреевна. Мне только непонятно, почему вы за него постоянно заступаетесь, – когда его давно пора выпереть из лицея. В первой четверти три пары – а что в Уставе записано?

Тут взбешенный Пацкевич ринулся к столу Дениса. Но толстый Леша успел ловко подставить ему ножку – цепляясь за столы, Костя с ругательствами рухнул между рядами. Расстроенная классная встала и отпустила всех по домам, предупредив, что в случае драки неприятности ожидают обе стороны. Очередной классный час был сорван.

А на следующий день Костя Пацкевич отличился по полной программе. Во время контрольной от наблюдательной Ольги Дмитриевны не укрылось, что он сунул под тетрадь шпаргалку с тригонометрическими формулами, которые никак не мог запомнить. Быстро подойдя к его столу, Туржанская приподняла тетрадь, – но парень успел сунуть бумажку в карман.

– Встать! – скомандовала Туржанская. – Руки по швам! – Порывшись в его кармане, она вытащила шпаргалку вместе с пакетом, в котором находился зеленоватый порошок. – Это что такое?

– А чего вы по чужим карманам лазите? – заорал Пацкевич. – Не имеете права! Отдайте, это не ваше!

– Я тебя спрашиваю, что это за порошок? – Профессор даже побледнела от гнева. – Говори или я немедленно звоню в милицию. Нам здесь только наркотиков не хватало!

– Это лекарство! – Костя попытался вырвать у нее пакетик, но не сумел. Быстро подойдя к своему столу, Туржанская позвонила по сотовому директору. Тот немедленно явился и забрал провинившегося вместе со злополучным пакетом.

– Кто знает, что это за порошок? – обратилась Туржанская к остолбеневшему классу. Ответом было полное молчание. Ребята словно воды в рот набрали – каждый сидел, потупив глаза.

– Понятно. Значит, боитесь? Где же ваше гражданское мужество? Снегирева, может, ты ответишь? Ты здесь вроде самая смелая. Или тоже трусишь?

– Ничего я не трушу! – рассердилась Настя. – Только я вправду не знаю, что это. Я никогда такого не видела.

– Это экстази, легкий наркотик, – отозвался, наконец, Витя Самойленко. – Его в некоторых клубах и на дискотеках бесплатно раздают. После него такой кайф!

– А ты пробовал?

– Да кто его не пробовал? Тут больше половины, я уверен, пробовали – только разве кто признается. Но он безвредный – не вызывает привыкания. И ломки после него не бывает – так, поторчишь, и все. А Пацкевич дурак: зачем в лицей притащил. Теперь его наверняка выгонят.

В это время в класс вошли расстроенная Екатерина Андреевна и внешне спокойный Костя. – Садись на место, – велела ему классная, – и чтобы больше этого не повторялось.

Костя сел как ни в чем не бывало. Туржанская и ребята потрясенно смотрели на него. Минуту назад они были уверены, что больше в лицее Пацкевича не увидят.

– Чего уставились? – презрительно усмехнулся тот. – Думали, меня попрут? Не дождетесь, я непотопляемый.

– А это мы еще посмотрим! – гневно воскликнула Туржанская. Она быстро собрала недописанные контрольные и вышла. С ребятами осталась Екатерина Андреевна. – Ну, с вами не соскучишься! – Классная бессильно опустилась на стул. – Уж и не знаю, чего еще ждать, какой очередной номер выкинете. Хоть бы скорее этот год заканчивался. Нет, такого тяжелого класса у нас еще не было.

– Можно вопрос? – поднял руку Витя. – А вот если бы в моем кармане нашли наркотик, меня бы тоже не отчислили? В отличие от Пацкевича мой папа не большой начальник, а сантехник.

– Витя, чего ты от меня хочешь? Костя попросил прощения, обещал, что больше такое не повторится. Нельзя же сразу к высшей мере. Его родители поставлены в известность. Будем надеяться, что они обратят внимание на сына.

– Можно подумать, сам святой! – добавил Пацкевич. – А то я не знаю твою компанию.

– Давайте закроем эту тему. – Насте надоело слушать их перебранку и стало жаль учительницу. – Все мы прекрасно понимаем, почему Пацкевича оставили, – и ты, Витя, это понимаешь. И нечего доставать Екатерину Андреевну, она не всесильная. Мне мама говорила, что мы живем в неправовом государстве, – и только от нас зависит, чтобы оно стало правовым. Екатерина Андреевна, может, отпустите нас? Все равно уже скоро звонок. Хочу в библиотеку успеть, а то опять очередь набежит, потом не достоишься.

– Да иди, конечно. – Учительница махнула рукой и вышла. И сейчас же Пацкевич кинулся к Самойленко – но ребята плотной стеной окружили Витю. Поняв, что все настроены против него, Пацкевич схватил сумку и выбежал из класса. Одноклассники еще некоторое время постояли молча: говорить было не о чем, все было ясно без слов. Так же молча они разошлись по домам.

– Хо, Пацкевич! – воскликнул отец, когда Настя рассказала о происшествии в классе. – Да хоть бы он марихуану принес, ему ничего бы не было. Его папаша такой туз в нашей Думе – у него все областное образование в кулаке. Не удивлюсь, если у вашего директора или у той же Туржанской еще и неприятности будут.

И точно – на следующий день перед началом первого урока в класс вошел расстроенный директор и сообщил, что отныне институт не имеет права предоставлять лицею аренду помещений бесплатно, – и потому плата за обучение существенно повышается. А еще через два дня Витя Самойленко и Танечка Беликова забрали из лицея документы: для их родителей теперешняя оплата оказалась непомерной.

Вне себя от возмущения Туржанская потребовала созвать педсовет. Директор не стал ей перечить, – все-таки профессор, лучший в лицее педагог, – и созвал. Первой попросила слова инициатор совета.

– Объясните, что нам теперь мешает заявить в милицию и отчислить Пацкевича? – горячо заговорила Туржанская. – Какую могли сделать лицею гадость, уже сделали. Чего теперь бояться? Проверок? Пусть проверяют! Журналы у нас в порядке, успеваемость лучшая в городе. Чего мы ждем? Чтобы наркотики расползлись по классам? Гнать этого негодяя надо немедленно! Ставлю вопрос на голосование.

– Погодите, Ольга Дмитриевна, – мягко остановил ее директор. – Вы же понимаете, что даже если мы все проголосуем «за», отчислить Пацкевича будет непросто. Но, допустим, отчислим. И куда он пойдет? В школу? Что, школа – отстойник для наркоманов? Здесь он под нашим наблюдением, да и отец весьма встревожен и поклялся, что теперь не спустит с сына глаз: ему тоже не хочется, чтобы тот пристрастился к наркотикам. Он ведь его сюда для этого и перевел. Давайте оставим парню шанс, – ведь он дал слово. Конечно, если подобное повторится или он еще что-нибудь выкинет, разговор с ним будет коротким.

– Так что, простим ему? Из-за него Самойленко с Беликовой лишились лицея, а он останется? Как после этого ребятам в глаза смотреть?

– Но ведь виноват в повышении стоимости обучения не мальчик, а его отец. Хотя и тот, по сути, прав: согласно новому постановлению, институт обязан брать плату за аренду помещений. Хотя, конечно, исполнение этого приказа могли отложить до окончания учебного года – я очень на это надеялся. Со следующего года все равно пришлось бы повышать стоимость обучения. Но что сделано, то сделано.

А насчет заявления в милицию? Ну, заявим, ну, вызовут Костю, пожурят, может, возьмут на учет – и все! А пятно на лицее останется. Нам это надо? Что скажете, коллеги? – обратился он к совету.

– Я тоже возмущена поведением Пацкевича, – сказала Екатерина Андреевна. – И тем не менее присоединяюсь к предложению Сергея Ивановича. Костя получил хороший урок, да он и не окончательный. Ему еще предстоит пережить отношение класса, который резко настроен против него. Ребята не простят ему ухода своих товарищей. Пусть почувствует, каково это, когда все против тебя. Тут два варианта: либо он решительно изменится, или сам уйдет, как Акпер. А насчет Самой-ленко с Беликовой – им было предложено доучиваться с прежней оплатой в порядке исключения. Одна фирма, не буду говорить, какая, ее директор, отец нашего лицеиста, согласилась доплачивать за них. Но родители ребят отказались по не очень понятной мне причине. По-моему, мать Беликовой, как услышала про наркотик, просто перепугалась. А Витя сам не хочет возвращаться. Тут уже ничего не исправишь.

Классная оказалась права: ребята устроили Пацкевичу классический бойкот. Не здоровались и в упор не замечали, – проходили, как мимо пустого места. Скоро Костя в полной мере почувствовал, каково быть изгоем. Сначала он пыжился, делая вид, что ему на все наплевать, – но довольно скоро скис. Тем более, что у него очень плохо обстояли дела с точными науками. Надеяться на помощь одноклассников теперь не приходилось, а плановые консультации помогали мало: слишком велики были дыры в его знании математики. И потому из двоек он почти не вылезал. Когда стало ясно, что экзамены за полугодие Пацкевич не сдаст, после чего последует его неизбежное отчисление, сановный папа явился в лицей.

– Скажите, за какие деньги вы согласитесь заниматься с сыном индивидуально? – громогласно спросил он Туржанскую, не обращая внимания на остальных преподавателей. – Назовите вашу цену.

– За миллион не соглашусь, – отрезала та. – Что вы себе позволяете? Кто вам позволил меня оскорблять?

– Чем же это я вас оскорбил? – удивился папа. – Попросил позаниматься, сказал, что согласен на любую оплату. Что же мне: в ножки вам кланяться?

– Виталий Савельевич, я понимаю вашу тревогу, – попытался разрядить ситуацию присутствовавший при этом директор, – но здесь просить бесполезно. Ольга Дмитриевна никогда не занималась частным репетиторством. Я вам порекомендую очень хорошего математика, он специализируется на подтягивании слабых ребят. Правда, он не из нашего лицея, но это ничего. Его методические пособия хорошо известны в городе – он Косте обязательно поможет. Если, конечно, сам мальчик не станет отлынивать. Вот его визитка, скажете, что от меня.

То ли помогли занятия с опытным репетитором, то ли бойкот пошел Косте на пользу, но вскоре с учебой он стал худо-бедно справляться. Нет, до хороших результатов ему было далеко, но, по крайней мере, двойки постепенно стали исчезать из его дневника, – и к полугодовым экзаменам Пацкевич перешел в разряд стабильных троечников. Среди одноклассников он все равно оставался самым слабым, но хотя бы появилась надежда, что с экзаменами справится. Так и случилось. Правда, Туржанская влепила-таки ему пару, – но на каникулах после второй попытки он ее пересдал. И хотя ребята по-прежнему относились к Пацкевичу с нескрываемой неприязнью, его стычки с одноклассниками прекратились, и к концу полугодия в классе воцарилось относительное спокойствие.

Глава 44. Дочка Туржанской

Новый год подруги встретили у Настиных бабушки и дедушки. Родители на этот раз не приехали, – у них были билеты на первое января в театр. Около двенадцати ночи Насте позвонила Галчонок и расстроенным голосом сообщила, что отца до сих пор дома нет, а его сотовый не отвечает. Вот-вот начнут бить куранты, а он где-то шляется, – наверно, никак не расстанется с кафедральными собутыльниками. Настя тоже встревожилась – ей стали мерещиться всякие несчастья, но матери она об этом не сказала, чтобы ее окончательно не перепугать. Тут президент поздравил страну с Новым годом, пробили куранты. Настя, держа трубку, тоже поздравила Галчонка, встретившую Новый год в одиночестве, – после чего передала телефон бабушке. Все выпили шампанского и принялись за закуски, – но тревога продолжала висеть в воздухе. Настя решила подождать до часу ночи: может, отец застрял в какой-нибудь пробке или уехал с друзьями за город и не успел вернуться, – а уже потом звонить в милицию и по больницам.

Отец объявился без двадцати час, и тут же принялся путанно объяснять жене, что был в гостях у Чернова, перебрал с приятелями, те его долго не отпускали, потом он не мог поймать такси, – и тому подобную чушь. Когда матери надоело слушать этот бред, она позвонила Насте и отправилась спать, – а папочка принялся уничтожать новогодние закуски в гордом одиночестве. Утром он долго и надоедливо подлизывался к жене, чтобы та не сердилась за испорченную новогоднюю ночь, пока Галчонок не растаяла и не простила гуляку.

Вернулись подруги в город под вечер первого января – со второго у Натальи начинались ежедневные дежурства в больнице, а Настю пятого числа ждал Бал отличников во Дворце молодежи, – приглашение на него она получила две недели назад. Честно говоря, ей не очень хотелось туда идти, но Екатерина Андреевна строго-настрого приказала не увиливать: ведь только Снегирева да Бондаренко из параллельного одиннадцатого «Б» будут представлять отличников лицея. Пришлось подчиниться. А когда забежавшая на минутку Ирочка Соколова сообщила, что они с Сашей тоже там будут, – если, конечно, ей удастся его провести, – а также будет и поэтесса Башкатова, Насте стало даже интересно. Может, удастся познакомиться с этой Мариной, подумала она, если с ней придет Димка Рокотов? Тогда я запросто смогу к ним подойти, – а он меня с ней и познакомит.

– Знаешь, кто еще там будет? – Ирочка сердито поджала губы. – Эта сучка, дочка вашей Туржанской. Она же все годы отличница. Но Саша уже давно на нее не смотрит – поэтому она мне теперь по барабану. Тем более, что она с Димкой Рокотовым ходит, представляешь? Он же за мной бегал, когда я к вам в английскую перешла, да я его послала подальше. Не представляю, что она в нем нашла. Слюнтяй и бабник.

– Как с Рокотовым? – изумилась Настя. – А мы думали, он с вашей Башкатовой, что стихи сочиняет. Мы видели, как он ее на концерте обхаживал. И потом они ушли вместе.

– Димка бросил Маринку. Погулял с ней пару месяцев и бросил. Она, бедненькая, потом даже в школу не ходила, – вся изревелась. Она же в Димку втюрилась по уши за те два месяца. А он, как увидел Ленку, сразу отвернулся от Маринки. Представляешь, какой скот.

– Знаешь, ты меня заинтриговала. Давно мечтаю посмотреть на эту девчонку, что всех ребят охмуряет. А насчет Димки я с тобой не согласна: парень он неплохой и, по-моему, симпатичный, даже красивый. По крайней мере, в нашем классе он был красивее всех.

– Все равно Саша лучше.

– Ну, твой Саша вообще ни с кем не сравнится.

– Смотри, Настя, – предупредила ее Ирочка перед уходом, – если любишь какого парня, постарайся, чтобы он с этой рыжей тварью никогда не пересекался. Обходи ее за три версты. И с Туржанской поменьше якшайся, – она же ее мамаша. Димка, знаешь, как в Ленку втрескался? Мне Саша рассказал, – он все видел своими глазами. Димка прибежал к ним в класс, чтобы что-то сказать Маринке, – и как увидел Ленку, просто остолбенел. И все! Маринка сразу перестала для него существовать.

– Да нет у меня никого. – Интересно, как бы отреагировал на эту красавицу Вадим? – подумала Настя. – Ты мне эту девчонку на балу непременно покажи, ладно? Она на мать похожа?

– Ни капли. Но такая же воображала. Покажу, не беспокойся. Да ты, когда ее увидишь, сама догадаешься, – она же из себя принцессу строит. Ходит, как по облакам, ни на кого не глядя, а все мужики смотрят ей вслед. Какое счастье, что Саша от нее отлип, – иначе я бы точно когда-нибудь ее придушила. Ну, побегу, а то он меня внизу ждет.

– А чего ты оставляешь его во дворе? Заходите вместе.

– Да мне неудобно как-то. Да он и сам не захотел. Ну, пока.

Ирочка убежала. Из окна Настя увидела, как Саша взял ее под руку, чмокнул в щеку, и они, тесно прижавшись друг к другу, вышли со двора. Вздохнув, Настя засела за очередную питерскую контрольную. Она билась над ней уже вторую неделю, но одна задачка все никак не получалась, – в процессе решения выходило уравнение третьей степени, к которому она не знала, как подступиться. Насте даже приснилось это уравнение – и вроде во сне она его решила, но, проснувшись, повторить решение не смогла. А главное: подходил крайний срок отсылки контрольной, нарушать который было никак нельзя, – а она все топталась на месте. Наконец, отчаявшись, Настя решилась обратиться к Туржанской.

– Приходи, девочка, завтра ко мне в кабинет часам к четырем: у меня к тому времени должен закончиться экзамен – предложила профессор. – Я представляю, о чем идет речь. Там есть один прием, о котором ты, похоже, не знаешь. Я тебе его покажу, и ты легко справишься со своим уравнением. Приходи, разберемся.

Прибежав на следующий день в институт, Настя увидела, что кабинет профессора открыт, но там никого не было. Решив дождаться Туржанскую, она села в глубокое кресло за книжным шкафом и даже слегка задремала.

Вдруг она услышала до боли знакомый голос, прозвучавший за дверью. Открыв глаза, Настя увидела в кабинете девушку, что-то искавшую в ящике письменного стола, – та, по-видимому, ее не заметила. Девушка обернулась на голос – ее лицо навсегда запечатлелось в памяти Насти. Это лицо нельзя было назвать красивым, – слово «красивое» по отношению к нему было простым набором букв. Оно было волшебным. «Чистейшей прелести чистейший образец» – вспомнила Настя пушкинскую строку. Да, в какой-то мере эти слова соответствовали внешности девушки. Как жаль, что она не моя сестра, подумала Настя, мы были бы с ней так близки, – как бы я хотела, чтобы она была моей сестрой.

В кабинет стремительно вошел Вадим – и замер. Девушка подняла на него синие глаза – и ее лицо будто озарилось. Просияв, он протянул к ней руки, но, сделав шаг навстречу, вдруг понял, что этот свет направлен не на него. Обернувшись, он увидел высокого белобрысого парня, лицо которого было озарено тем же светом радости, что заструился из глаз девушки. Достав из стола папку, она подбежала к парню, тот обнял ее за плечи, и они вместе покинули кабинет. Следом вышел Вадим.

Вжавшись в кресло, никем не замеченная, наблюдала эту сцену Настя. Это дочь Туржанской, думала она, – как же Соколова была права! Но, боже мой, Димка Рокотов, – что она в нем нашла?

Как и большинство девчат ее прежней школы, Настя всегда считала своих одноклассников примитивными, не заслуживающими внимания личностями. Правда, Рокотову она всегда симпатизировала. Но эта девушка и Димка, – нет, у них не может быть ничего общего. Она… она достойна чего-то высшего, даже Вадим не заслуживает ее внимания. Ведь он обыкновенный, такой же, как все. А она – нет, она существо иного порядка.

Так думала Настя, забыв, где она и зачем пришла. Она не испытывала ни малейшей ревности к девушке, – она покорилась ее обаянию с первого взгляда. Вошедшая в кабинет Туржанская, вглядевшись в ее лицо, только и спросила: – Что с вами, Настенька, вы здоровы? – И, не дождавшись ответа, вынуждена была повторить свой вопрос.

– Да, да, все в порядке, – очнулась Настя. – Тут девушка заходила, она взяла красную папку из вашего стола.

– Леночка, – посветлела лицом Туржанская. – Это моя дочь, она тоже в одиннадцатом учится, в пятьдесят второй школе. Ну, показывай свою задачку – сейчас мы с ней разберемся. Так-так, значит, вот в чем заковыка. Тут надо применить один приемчик, – я тебе его сейчас покажу, и ты будешь щелкать такие уравнения, как орешки. Можно, конечно, выбрать более привычный тебе способ решения, но тогда оно растянется на пять страниц и в нем будет легко запутаться.

Она показала Насте «приемчик», – с его помощью злополучное уравнение легко решилось. Настя поблагодарила профессора и, немного стесняясь, протянула коробочку «Рафаэлло», сунутую ей в сумку Галочонком.

– Ольга Дмитриевна, разрешите вас поздравить с Новым годом? – Вот она меня сейчас направит вместе с этими дурацкими конфетами, замирая, подумала Настя. Но к ее удивлению Туржанская благосклонно кивнула и нажала кнопку на столе.

– Светочка, смастери нам пару чашечек кофе, – попросила она заглянувшую через минуту секретаршу, – не сочти за труд. Со сливками – их в буфет завезли, я видела. Составите, Настенька, мне компанию?

– Сочту за честь! – Настя недавно вычитала в газете эту фразу, и она ей страшно понравилась. – Конечно, Ольга Дмитриевна, с удовольствием.

– Мои любимые конфеты. – Профессор достала белый шарик, покрытый кокосовой стружкой, и вкусно откусила. – Я обратила внимание на своего земляка Туманова, – сказала она, прихлебывая кофе, – что вы мне рекомендовали, помните? Славный молодой человек – умный, вежливый и интеллигентный. Сразу видно, петербуржец. Жаль, что его друг Белоконев бросил институт – тоже был большой умница. Да, тяжелая история. Как дела у них в семье, не знаете? Вы ведь, кажется, с его сестрой дружили?

– Мы и сейчас дружим. Знаю. Никита в армии, а Наташа в медколледже, учится на пятерки и очень мечтает стать детским врачом.

– Ну, если очень мечтает, непременно станет. Что ж, спасибо за угощение. Побегу, а то у меня очередная консультация. Обращайтесь, когда надо, не стесняйтесь.

Она заперла за Настей дверь и быстро ушла. А Настя побрела домой, переживая увиденное в кабинете. Лицо Вадима, когда он смотрел на дочь Туржанской, поразило ее, но привычной боли она не испытывала. Нельзя сравнивать себя со звездой, – и бессмысленно ревновать человека, покоренного этой звездой с первого взгляда. Как чудесно, что эта небесная девушка живет среди нас, обычных людей, и даже влюблена в обыкновенного Димку Рокотова. Интересно, понимает ли он, какое счастье ему привалило, – непонятно только, за какие заслуги. А я – что ж, я обыкновенная, и у меня своя дорога.

На Балу отличников Насте так и не удалось познакомиться с Мариной Башкатовой. Она видела ее, но подойти не решилась, – выражение боли на лице зеленоглазой поэтессы было столь явным, что Настя поняла: той сейчас не до знакомств. Потом она увидела обалдевшего от счастья Димку Рокотова, танцевавшего с Леной Туржанской, – блаженная улыбка не сползала с его лица. И в очередной раз поразилась красоте синеглазой девушки. Звезда опустилась с небес, думала Настя, вглядываясь в лицо Лены, – но как у обыкновенной Ольги Дмитриевны могла родиться такая дочь? Наверно, она очень сильно любила отца этой девушки, – ведь такая красота могла явиться на свет только от небесной любви. Почему же теперь Ольга Дмитриевна одна? Неужели он их бросил? – чтобы оставить такую дочку, надо не иметь сердца. Нет, скорее всего, с ним что-то случилось. Спрошу у Соколовой, – решила Настя, – может, Ира знает, куда подевался муж Туржанской.

– Он погиб, – нехотя сообщила Ирочка. – Говорят, он был ментом и погиб, спасая чужого младенца. Вроде бы того похитили у родителей. Только это все бабские разговоры, а точно у нас никто не знает. Ленка по этому поводу никогда не распространялась. У нее же двойная фамилия: Джанелия-Туржанская, значит, ее отец был грузином. На грузинку Ленка, конечно, не похожа, но что-то не наше в ней есть. А стерва, каких поискать.

Не верю, – недобро подумала Настя. Человек с такими глазами не может быть стервой. Стервой скорее можно назвать саму Ирочку.

Вдруг она увидела, как Рокотов подошел к Марине Башкатовой и пригласил ее на танго. Вот подонок! – мысленно возмутилась она, вглядываясь в лицо отвергнутой девушки, да он просто садист. Бросил, а теперь подлизывается. Наверно, из-за ее стихов, – небось, сочиняет на них песни, своего ума не хватает. А она на него смотрит с таким обожанием – неужели гордости нет? Да я бы его сразу поперла.

Насте стало тяжело глядеть на эту сцену и захотелось уйти. Она спустилась в гардеробную, оделась и с наслаждением покинула Дворец. Сыпал снежок, воздух искрился на легком морозце, в небо взлетали красные и зеленые огоньки. Пахло елочной хвоей и мандаринами. Она прошлась в одиночестве по парку, полюбовалась на городскую елку и направилась домой.

Глава 45. За и против ЕГЭ

Едва пролетели новогодние каникулы, как на горизонте океанской волной поднялся и стал стремительно приближаться Единый Государственный Экзамен по математике, русскому языку и еще целому ряду предметов. Из Питерского университета Насте сообщили, что там тоже принимают сертификаты ЕГЭ и что у нее есть преимущество перед остальными абитуриентами, поскольку она успешно справляется с контрольными заданиями. Тем более, что ей светила медаль. Это сообщение ее настолько обрадовало, что она, как в прежние времена, с визгом покружилась по комнате в обнимку со стулом – под повеселевшими взглядами обоих родителей.

Как и отец, Настя была горячей сторонницей ЕГЭ, поэтому всегда расстраивалась, читая в периодической печати статьи противников этого экзамена – к ее великому сожалению их было большинство. – Новое всегда сначала в меньшинстве, это естественно, – успокаивал ее отец. – И заметь: против ЕГЭ, как правило, те, кто учится, плохо, а таких в стране, увы, много.

Дискуссия по поводу, нужно или не нужно вводить ЕГЭ в обязательном порядке, состоялась и в их лицее. К Настиному удовольствию почти все ее одноклассники проголосовали за эту форму контроля знаний, – особенно при поступлении в вуз. Правда, при условии, что все будет по-честному.

– Почему ты так ратуешь за ЕГЭ? – спросила Екатерина Андреевна Лешу Козлова, поднявшего обе руки. – Ты ведь в МГУ собрался, а там сертификаты не принимают.

– Я передумал, – заявил Леша. – Пойду в Бауманку, – там принимают. Понимаете, Екатерина Андреевна, благодаря ЕГЭ я смогу жить в Москве, учиться в лучшем вузе, где заодно и лечить меня будут. И все бесплатно. В своем поступлении я не сомневаюсь. Я купил сборник их задач за прошлые годы и решаю любую только так. А если бы не ЕГЭ, родителям пришлось нанимать мне репетиторов, – а у них нет денет. И Москвы мне тогда бы не видать.

– Понятно. А ты, Костя, почему против ЕГЭ? – обратилась она к погрязшему в трояках Пацкевичу. По слухам, он частенько закатывал отцу истерики, чтобы тот перевел его обратно в школу, где он учился на четверки и пятерки, – но отец и слышать об этом не хотел.

– Понимаете, Екатерина Андреевна, – уныло протянул Костя, давно растерявший былую спесь, – если бы не этот дурацкий ЕГЭ, родители наняли бы мне репетиторов из вуза, куда я хочу, и я бы гарантированно поступил. А сам я математику ни за что не напишу – вы же знаете, что я тупой. Если не помогут, точно завалю.

– Ну, почему завалишь? Ольга Дмитриевна говорит, что на тройку должен написать, – все-таки ты далеко ушел по сравнению с прошлым. Высоких баллов тебе, конечно, не набрать, – но ведь ты можешь не поступать туда, где нужна математика. Иди в какой-нибудь гуманитарный вуз.

– Нет, я хочу в экономический, а там ее сдают.

– Да не трусь, тебе папочка поможет! – крикнул с задней парты Денис, так и не простивший Пацкевичу уход своего дружка Самойленко. Всем на удивление Костя не стал, как прежде, связываться с задирой, промолчал.

– Думаю, Денис, ты неправ. Говорят, на этом экзамене теперь ОМОН дежурит. И глушилки ставят, чтобы по сотовым не переговаривались.

– Ой, Екатерина Андреевна, не надо! Все это сказки. Ребята рассказывали, как в сто второй школе проходил ЕГЭ по математике в прошлом году. Варианты раздали – через одного человека одинаковые, и переговариваться можно было, сколько угодно. Дежурные преподаватели просто отворачивались, чтобы не мешать. Конечно, ведь область заинтересована, чтобы ЕГЭ получше написали. Говорят, губернатора за высокие баллы хвалят.

– Не думаю, что это правда, – покачала головой учительница, – у меня другие сведения. И вы на это не очень надейтесь, – год на год не приходится. Ладно, значит, вы в большинстве за ЕГЭ, так в гороно и передам.

Настя, подобно Леше Козлову, тоже перестала переживать по поводу предстоящего поступления. Она накупила кучу справочных материалов по ЕГЭ за последние годы, но задания в них, по сравнению с присылаемыми из Питера контрольными, показались ей просто детскими, даже задачи из самой трудной части С она решала с лету. В лицейском рейтинге успеваемости Настя давно и прочно занимала первое место. Павлика, который только и опережал ее когда-то, в классе уже не было, а больше сравниться с ней было некому. Если здесь, в лучшем лицее города, я в передовиках, то, может, и среди университетских абитуриентов тоже не опозорюсь, чего волноваться, – думала она. Ольга Дмитриевна уверяет, что я обязательно поступлю и учиться буду не хуже, чем в лицее, – а уж она знает, что говорит, у нее там преподаватели знакомые.

Глава 46. Вадим

Зима в этом году выдалась необыкновенно теплой – морозы продержались не более двух недель, а в конце февраля температура и вовсе установилась плюс десять – пятнадцать градусов. Облака почти не скрывали неба, а по вечерам его густо усыпали звезды, особенно заметные при веерных отключениях электричества, которые почему-то участились в последнее время. Настя полюбила созерцать с балкона звездные россыпи, – ее томившаяся душа при виде множества далеких недостижимых миров как-то странно успокаивалась и смирялась. Все, что мучило ее, становилось мелким и ничтожным перед открывавшейся перед ней бесконечностью.

Хочу вас обрадовать: университет получил сверхмощный телескоп, и всех успевающих на «хорошо» и «отлично» приглашает в астрономический кружок, – объявил им Гиббон перед весенними каникулами. – Записывайтесь, не пожалеете. Зрелище незабываемое.

Настя записалась одной из первых – и в ближайшее воскресенье с группой одноклассников отправилась в университетский планетарий. Сначала им прочли часовую лекцию о планетах солнечной системы – очень интересную, Настя слушала, затаив дыхание. Потом позволили взглянуть на ближайшую соседку Земли Луну.

Заглянув в окуляр телескопа, Настя остолбенела – так и застыла с широко раскрытыми глазами. Ее душа в мгновение ока перенеслась через ледяную пустоту космоса и очутилась далеко от родной планеты. Перед ней простерлась серебристая равнина, освещенная неземным светом. Ничто не нарушало ее покоя – ни дуновения ветерка, ни шороха песчинки. Вечное безмолвие. Вечная, бесконечная печаль. Эта безмерная печаль проникла ей в душу и навсегда осталась там. Никогда-никогда ее нога не ступит на эту поверхность, не оставит отпечатка на лунной пыли. Другие люди, может быть, когда-нибудь, – но только не она, Настя. Почему же так тянет ее сюда? Почему этот мир так странно знаком? Может, она когда-то уже бывала в нем – в иное время и в другом измерении – и оставила там частицу души?

– Ну, все, насмотрелась? Отлипни! Дай другим посмотреть! – Нетерпеливый возглас одноклассника вывел Настю из лунного безвременья. Она тихо вышла из зала, села на скамейку и закрыла глаза. И сейчас же серебряный мир, в котором она только что побывала, снова простерся перед ее мысленным взором.

Я песчинка во Вселенной, думала она, я пылинка. Моя жизнь – мгновение, ничтожное мгновение. Она мелькнет крошечной искрой – и снова наступит мрак. Но я не хочу так. Нет, надо что-то сделать, что-то существенное – хотя бы в мире людей. Чтобы оставить след, заметный след, что я была, что я жила на свете. Надо хорошенько все обдумать и решить: что.

– Настя, прости меня! – услышала она чьи-то слова, но не поняла их смысла. Просто до ее сознания дошел звук человеческого голоса – и она открыла глаза. Перед ней из лунного света возник Вадим.

– Настя, прости меня, – повторил он. – Я люблю тебя. Не могу без тебя жить.

– Вадим! – потрясенно проговорила она, поднимаясь. – Откуда ты взялся? А я только что была на Луне.

– Это заметно, – кивнул он. – Я уже целую минуту говорю с тобой, а ты не реагируешь. На меня так же подействовал ее вид. Я тоже побывал там – а когда вернулся, заглянул себе в душу и увидел тебя. Забывал, забывал тебя, уже решил, что забыл совсем, – а оказывается, ты все время во мне жила. Больше я с тобой ни за что не расстанусь, – если, конечно, ты еще хоть немного меня любишь. Скажи, ты хоть немного любишь меня?

Настя молчала. Просто на мгновение она забыла все слова. Подождав, он повторил с тревогой:

– Хоть немного любишь? Хоть чуточку – мне достаточно.

– Да, – прошептала Настя. Огромная стопудовая гиря, которую она взвалила на себя, чтобы задавить любовь к нему, свалилась с ее души, и та, распрямившись, мгновенно заполнила все ее существо. – О, Вадим, как мне было плохо без тебя!

– Пойдем отсюда. – Он взял ее за руку. – Нам так много надо сказать друг другу. Пойдем, куда глаза глядят.

И они пошли, куда глядели их глаза. Его большая ладонь, как тогда, в Питере, сжимала ее горячую ладошку – это было чудесно. Настя шла и удивлялась, как вдруг изменился окружающий мир. Вот девятиэтажка, мимо которой они шли в планетарий, – какой же она была серой и невзрачной. А сейчас на глазах посветлела, и небо над ней синее-синее, и тополь покрылся зеленым пухом. Как прекрасно это сочетание: солнечная девятиэтажка на фоне синего неба и зеленеющего тополя, – почему она раньше не замечала этого? Вот скамейка, прежде она была пустой и бессмысленной: какой смысл в скамейке, если она пустая? А сейчас на нее можно сесть и долго сидеть, ощущая рядом его присутствие, – какая замечательная скамейка! Теперь он всегда будет рядом – это же совсем другое существование! Какой красивый фонтан, как рвутся его струи в высоту, – почему она раньше не замечала этого? Просто, ей не было дела до фонтана, он был ей безразличен, – а теперь другое дело, теперь все важно, потому что рядом Вадим.

Глаза, глядевшие неизвестно куда, привели их на набережную. Дон давно очистился ото льда – да река и не замерзала этой зимой полностью, так, шуга да тонкая корка у берега. А середина Дона, плавно несущего воды к недалекому морю, всю зиму оставалась чистой. На набережной теперь понастроили множество ресторанчиков и кафешек, которые тоже продолжали функционировать всю зиму. Они сели за первый попавшийся столик напротив друг друга, и сейчас же рядом возник официант. – Чего желаете? – оживленно спросил он, радуясь неожиданным посетителям.

– У тебя есть деньги? – осторожно поинтересовалась Настя. У нее самой было всего шесть рублей. – Немного есть, – заглянул Вадим в портмоне. – Сто пятьдесят рублей и пятьдесят копеек. На мороженое должно хватить. – Два пломбира. – И он вопросительно посмотрел на официанта. Тот радостно кивнул и унесся.

– Как ты жила все это время без меня? – спросил Вадим, с нежностью глядя на нее.

– Да никак. – И Настя повторила фразу, сказанную когда-то Наташке: – Как в вагоне: все проносится мимо, а я сижу и смотрю в окошко. А ты? Почему ты отвернулся от меня? Я так ждала твоего звонка – тогда, еще в Питере, и потом. А ты все не звонил и не звонил.

– Да родитель… вроде твоей матери. Велел выбросить тебя из головы. Мол, ты еще ребенок, а мне тоже учиться и учиться… что я могу тебе дать – и все такое прочее. Я и согласился, дурак. А ты тоже хороша: почему тогда, год назад, сбежала? Мы бы встретили Новый год вместе и потом были бы вместе весь год, есть такая примета.

– Я не верю в приметы. А сбежала, потому что мне Тенчурина такое сказала… Ужас! Мне и сейчас плохо становится, как вспомню.

– Что же такое она могла тебе сказать, когда у нас с ней ничего серьезного не было. Ведь я не любил ее, она это знала с самого начала.

– Сказала, что ждет от тебя ребенка, – неожиданно для себя выпалила Настя – и испугалась. Что сейчас будет? Как он отреагирует на эти слова?

– Ну, она пожалеет об этом, – потемнел лицом, Вадим, гневно глядя на мороженое. – И ты ей поверила?

– Тогда да. А как я могла не поверить? Но потом мне Соловьева сказала, что это неправда. Но все равно – мне было так плохо! Жить не хотелось.

– Бедняжка моя! – Он накрыл рукой ее похолодевшую ладошку. – Прости меня! У меня тоже было ощущение, что я не живу, – стою на месте, а все катится мимо.

– Только ты не говори ей ничего, ведь ей хуже, чем нам. Может, ей этого хотелось. Тем более что ты был с нею близок. Зачем ты был с нею, если не любил?

– Чтобы забыть тебя. Только для этого.

– А Лену Туржанскую любил?

– Кто это?

– Девушка с синими глазами. Помнишь, зимой, в кабинете Ольги Дмитриевны?

– А! – По его посветлевшему лицу она поняла, что он мгновенно вспомнил. – Тут другое. Да я больше и не видел ее никогда.

– А если бы она полюбила тебя?

– А если бы дважды два было пять?

– И все же?

– Настя, зачем спрашивать о том, что никогда не случится? Ты здесь. – Он приложил руку к груди. – А все остальное, включая и эту Лену, там. – Он махнул рукой в пространство. – Мне не нужно чужое светило, мне нужна только девушка, что сидит напротив меня. И это навсегда.

– И что будет дальше? – Она вдруг взволновалась. Действительно, что произойдет между ними сегодня – и завтра, и послезавтра? Что у него на уме?

– Будет, как ты хочешь. Хочешь, буду тебе другом, хочешь – братом, хочешь – возлюбленным. Решай сама, я на все согласен. Все равно мы потом поженимся – ведь да?

– Конечно, – кивнула она, облегченно вздохнув. Как чудесно с ним просто дружить, разговаривать обо всем, быть вместе. И ничего не бояться. – Мы обязательно поженимся, – когда будет можно. А сейчас пойдем, а то я уже замерзла. Мороженое такое вкусное.

Снова взявшись за руки, они преодолели высокий подъем, вышли на мост и, опершись на перила, долго стояли, глядя на подернутое зеленоватой дымкой Задонье. Воздух был удивительно прозрачен и пропитан запахом молодой травы, далеко-далеко, до самого горизонта виднелись луга, водоемы и зеленевшие рощицы. Впереди была и весна и целое лето счастья.

Когда Настя чихнула третий раз, они направились домой.

– Настя, давай договоримся. – Вадим вдруг остановился и тревожно посмотрел ей в глаза. – Если мы потеряемся… знаешь, жизнь такая переменчивая, всякое может случиться. Я, конечно, не думаю, что такое случится, – но вдруг? Давай в полдень, в середине августа приходить к нашему Амуру и ждать друг друга – ну хотя бы час. Давай? Я так боюсь тебя потерять.

– Хорошо, – улыбнулась Настя. – Ты это уже предлагал, помнишь? Но как мы можем потеряться? Есть телефонная связь, есть мобильники, адреса друг друга мы тоже знаем. Есть, наконец, Интернет. Мне кажется, потеряться невозможно, – если сами не захотим.

– Не знаю, может, ты и права. Но ты обещаешь, если такое все же случится? Мне так будет легче жить.

– Конечно, обещаю. Не переживай. Никуда я от тебя не денусь.

Вадим облегченно вздохнул, и они пошли дальше. У подъезда он развернул ее к себе и с улыбкой посмотрел ей в глаза. Она засмеялась и, привстав на цыпочки, чмокнула его куда-то возле уха. А потом отвернулась и скрылась в подъезде. Он подождал, когда она выглянет в окно. Вот гардина отодвинулась, и за стеклом появилось ее красивое личико. Он послал ей воздушный поцелуй, она ответила тем же. Они еще немного поулыбались друг другу, потом она оглянулась на чей-то зов, гардина опустилась и скрыла ее. Тогда он вздохнул и медленно побрел домой.

В тот же день ближе к вечеру явилась Наталья – позаниматься физикой. Едва взглянув на Настю, подруга мгновенно все просекла.

– Добилась своего? – желчно спросила Наташка. – Заполучила его, наконец. Покрутил с одной, потом с другой, теперь и до тебя добрался. А ты сразу и растаяла. Теперь будешь с ним трахаться, как Соколова.

– Ничего подобного! – обиделась Настя. – Мы договорились просто дружить, – пока мне не стукнет восемнадцать. А тогда мы поженимся. Он меня даже не поцеловал ни разу. Я сама хотела его поцеловать в щеку, а получилось возле уха.

– Ну да, так он и будет с тобой просто дружить. Наивная! Он взрослый мужик – будет он год, а то и больше, терпеть без секса? Сломает тебя только так. Вот посмотришь. А потом – все! Покрутит и бросит, как других.

– Наташа, зачем ты так? Ты же меня знаешь. Как я сказала, так и будет.

– Ха-ха, а как это вы будете дружить? Ходить за ручку в парк и кино? В чем ваша дружба будет заключаться?

– Не знаю. Тебе не все равно? Чего ты ко мне привязалась? Пришла заниматься – давай заниматься.

– Да мне что-то расхотелось.

– Почему? Ты что, ревнуешь? Мои отношения с Вадимом тебя не касаются никаким боком. Ты для меня все равно самая близкая подруга. Сейчас самое главное поступить в институт. А все остальное потом. Договорились?

– Ладно, договорились. Действительно, чего я на тебя взъелась? Ты столько из-за него страдала. Наверно, это я из зависти. Ну, не сопи, – доставай свой знаменитый «Репетитор», будем делать физику.

Последующие дни показали, что Наташка была в чем-то права: действительно, встречи с Вадимом, практически ежедневные, сводились в основном к провожаниям Насти от института до дома, прогулкам в парке и посиделкам в кафе. Деньги у него в небольшом количестве водились: ему удалось устроиться разносчиком корреспонденции в одну фирму, там же он подрабатывал после занятий на компьютере. Иногда Вадим приходил к ней домой, но по началу долго не задерживался – особенно при родителях. Галчонок, увидев его в первый раз, так высоко подняла свои черные брови, что Вадим смутился и, поздоровавшись, быстро спустился во двор, где и дождался Настю. Настя страшно разозлилась на мать, поэтому на ее расспросы довольно резко ответила, что она уже взрослая и отчитываться ни перед кем не обязана. Мать тоже сильно обиделась и два дня с дочерью не разговаривала. А папочка, похоже, вообще не обратил внимания на Настиного приятеля – при встрече на лестнице рассеянно поздоровался и побежал по своим делам.

К себе домой Вадим ее не приглашал. Его мать давно выписали из лечебницы, но у нее часто случались приступы – тогда она вела себя неадекватно: кричала и даже билась головой о стену. Ей дали инвалидность – правда, деньги были крошечные, их едва хватало на покрытие квартирных расходов. Если бы не ежемесячные переводы от отца, Вадиму пришлось бы бросить институт и идти в армию. Он так и поступил бы, но отец категорически воспротивился этому: во-первых, сначала надо получить высшее образование, а во-вторых, не на кого оставить мать. Вести хозяйство та была совершенно не способна: за что ни бралась, все у нее валилось из рук, поэтому домашние хлопоты легли на плечи сына. Тот научился неплохо готовить, убирать квартиру, стирать, и уже совсем не тяготился этим, поскольку обладал характером незлобивым и покладистым.

Глава 47. Инфо

Но, невзирая на внешнее отсутствие общих интересов, им вместе никогда не было скучно. Настя решала свои задачи, а он читал книгу или листал энциклопедию, но стоило ей взглянуть на него, как она тотчас же ловила ответный взгляд и улыбку. Даже молча сидеть рядом с ним было восхитительно. Насте нравилось незаметно рассматривать его лицо, когда, задумавшись над страницей, он на короткое время выпускал ее из виду. Его опущенные темные ресницы, морщинка на лбу, прищур глаз неизменно вызывали у нее ощущение радости. Но больше всего она любила его улыбку. Когда он улыбался, она испытывала полный восторг. Хотелось броситься ему на шею и целовать без остановки куда попало. Но какое-то шестое чувство ей подсказывало, что этого делать ни в коем случае нельзя, пока нельзя. И потому она с трудом удерживалась на месте, внутренне подпрыгивая от счастья.

А еще ее всегда восхищал искренний интерес Вадима к любым природным явлениям: от движения звездных систем до процессов в живой клетке. С ним было интересно разговаривать обо всем на свете. Он много читал, размышлял над разными проблемами бытия и имел на все собственное мнение.

– Как думаешь, Вадим, что-нибудь остается от человека после смерти, кроме тела? – задала она однажды вопрос, не перестававший волновать ее со времени смерти Дениски.

– Безусловно! – живо отозвался он, – у меня даже по этому поводу есть теория. Я о ней собираюсь доклад делать на студенческом симпозиуме. Жаль только, знаний не хватает, а то я бы ее математически обосновал. Но когда-нибудь подучусь и непременно это сделаю.

– Расскажи! Я слышала от Наташи, что Никита сказал, будто Дениска перед смертью что-то там видел. Ты думаешь, твой брат на самом деле что-то видел?

– Думаю, да, – кивнул он. – А теория такая. Я считаю, что мы живем в информационном поле, заполняющем всю Вселенную. Оно, как и свет, имеет прерывистую структуру, – вы же проходили квантовую теорию, знаешь, что такое фотон. Фотон или квант – это наименьшая частица всем известного электромагнитного поля. Я считаю, что информационное поле, несущее в себе любые знания, включая наши мысли, материально. И оно тоже состоит из элементарных частиц информации, я назвал их «инфо». Эти инфо, подобно любым частицам, взаимодействуют друг с другом: одни притягиваются, другие отталкиваются. Возможно, у них сложное строение. Находясь в живом существе – в растении, животном, человеке – они объединяются в группы, где образуют некую информационную общность. Эта общность под внешним воздействием или вследствие внутренних процессов растет, меняется и, в свою очередь, влияет на существо, с которым связана. С моей точки зрения, это и есть душа.

После смерти человека эта информационная общность отделяется от тела, но, что важно, уже не распадается на отдельные инфо, а сохраняется целостной. Что с ней происходит дальше, можно было бы рассчитать, если бы знать начальные и граничные условия информационной среды, где она обитает. Но для этого мне не хватает знаний. Думаю, даже если бы я освоил всю современную математику, и тогда бы мне это не удалось, – здесь должны работать поколения ученых. Но начало теории инфо я хочу создать при жизни, надо только подучиться.

– А ты напиши статью в какой-нибудь научный журнал, – вдохновенно предложила Настя, сразу проникшаяся его идеей. – Это же гениально! Ты гений, Вадим! А кому-нибудь еще ты о своей теории рассказывал?

– Да уж! – засмеялся он. – Какой там гений. Думаю, не мне одному такие мысли в голову приходили. Хочу порыться в Публичке по каталогам, может, где-нибудь подобные статьи опубликованы. Понимаешь, в информатике есть понятие единицы информации: бит информации. Но мои инфо нечто совсем иное, они невообразимо меньше и качественно отличаются. Нет, я никому ничего не рассказывал, тебе первой. Так ты согласна с моей теорией?

– Еще как! Ты знаешь, я недавно в Интернете прочла, что какие-то физики, кажется, из Ростова, экспериментально обнаружили возле умерших людей сгустки энергии. Причем у разных людей они разной формы. Несколько дней они держатся возле умершего, а потом исчезают. Может, это и есть твои инфо? Если поступлю в Питерский университет, изучу получше математику и буду тебе помогать. Ты же будешь туда приезжать – хоть иногда?

– Конечно! Да мы с мамой, наверно, насовсем туда вернемся. Не знаю только, когда. Она не хочет уезжать далеко от Дениски. Часто к нему ходит, разговаривает с ним. Ей так легче.

– Бедная! – Настя сочувственно вздохнула. – У моей бабушки до рождения мамы был еще ребенок, сын. Он умер маленьким. И мне бабушка как-то сказала, что самое страшное для родителей – это пережить своего ребенка, страшнее ничего нет. Может, тогда лучше вообще не иметь детей?

– Ты что! Как это – не иметь? А зачем тогда жить? Нет, у нас с тобой будет много детей. Правда? – И он с улыбкой заглянул ей в глаза.

– Не знаю. – Настя покраснела и застеснялась. – Пойдем домой, мне еще химию надо доучить. Ты завтра не приходи, ладно? А то придет Наташа – я ей по физике помогаю. А она почему-то переживает, когда тебя видит. Наверно, из-за Никиты. Созвонимся послезавтра?

– Ладно. Только я весь день буду скучать. Можно, я тебе вечером позвоню? Расскажешь, как прошел день.

– Да, конечно, конечно! Звони, я буду ждать.

Последние весенние каникулы пролетели как сон. Вадим почти каждый день бывал у Насти, приходил утром, а уходил перед приходом родителей, у которых в институтах наступила горячая пора зачетов. Правда, Галчонок несколько раз внезапно являлась домой – видимо, ей не терпелось застукать влюбленных за чем-нибудь недозволенным. Но всякий раз ее ждало разочарование: детки или мирно сидели в Настиной комнате, замолкая, когда она без стука открывала дверь, или торчали на кухне. Настя готовила, а ее друг облизывался в ожидании чего-нибудь вкусненького. Однажды, не утерпев, она решила допытаться у дочери, на каком этапе их отношения. На что дочь весьма неприветливо ответила, что они «просто дружат», и пусть ее это не волнует. – И долго вы собираетесь «просто дружить»? – съязвила мать. – Что-то мне не верится в ваши длительные платонические отношения.

– Ты прямо, как Наташа, та тоже не верит. – Дочь отвернулась и подошла к окну, она всегда так делала, когда хотела, чтоб ее оставили в покое. – Мы поженимся, когда будет можно. А пока можешь по этому поводу не беспокоиться. И, пожалуйста, стучи, прежде чем заходить в мою комнату. Я ничего не боюсь, но мне перед Вадимом стыдно, что ты ведешь себя, как дикарь.

– Подумаешь, какие мы деликатные! – возмутилась Галчонок. – Ты моя дочь, и я имею право знать, что происходит. Если влипнешь, мне расхлебывать, таскать тебя по врачам. Буду заходить, когда считаю нужным, пока не окончишь школу и не поступишь в институт. Потом делай, что хочешь, но будешь сама и расплачиваться. А сейчас я за тебя отвечаю – и нечего мне грубить!

– Никто не грубит. Ладно, заходи, если тебе совесть позволяет. Но в таком случае я с тобой делиться не буду. Раз ты мне до такой степени не доверяешь. – И Настя неожиданно расплакалась.

– Ну что ты, доченька! – Мать, обняв ее, поцеловала в подбородок: ведь дочка была уже на полголовы выше мамы. – Да доверяю я тебе, доверяю! Но пойми, я ведь тоже переживаю. Вот когда у тебя будет своя дочка, посмотрю на тебя. Если, конечно, доживу. Н у, не плачь, я больше не буду. Ведь я очень люблю тебя и боюсь за тебя.

– Мамочка, ты тоже прости меня. И, пожалуйста, не волнуйся, мы с Вадимом обо всем договорились. Ты же его немножко знаешь – он человек порядочный. И тоже очень меня любит. Все будет хорошо, вот посмотришь. Знаешь, я теперь чувствую себя такой счастливой! Все плохое забылось. С ним я как будто летаю, наверно, от счастья.

– Только не очень высоко летай, а то больно будет падать. Мне когда-то твоя бабушка дала ценный совет: если тебе слишком хорошо или, наоборот, очень плохо, повторяй фразу «Так будет не всегда!». Она не даст сильно вознестись или низко упасть.

– Нет. – Настя покачала головой. – Я не согласна. Почему нужно думать, что я не всегда буду счастлива? Из-за этого нельзя полностью радоваться, все время надо себя одергивать.

– Но зато когда очень плохо, эта фраза рождает надежду, что так тоже будет не всегда.

– Вот тогда и буду ее повторять. Тем более, что я уверена: у нас с Вадимом это навсегда.

– Ладно, поступай, как знаешь. Что-то мне не нравится отец: он последнее время какой-то сам не свой. Не знаешь, что с ним?

– Наверно, на работе достают. А ты бы сама спросила.

– Да он говорит, что все в порядке. Но я же вижу.

– Мам, не переживай. Мало ли какие у него неприятности. Надо будет – сам скажет.

После этого разговора отношение матери к Вадиму резко изменилось. Как и когда-то в Петербурге, она снова стала приглашать его к столу и всячески демонстрировать свое расположение. А отец с самого начала относился к Настиному другу приветливо. И потому в семье внешне снова воцарились мир и согласие.

Когда зимой Вадим забирал свою мать из лечебницы, врачи его предупредили, что у таких больных весной и осенью могут случиться обострения. И действительно, в середине апреля ее состояние резко ухудшилось: она почти не ела, все время лежала, уставившись в потолок, и временами даже не узнавала сына. Отчаявшись, Вадим позвонил отцу. Тот, выпросив у командования отпуск, отвез мать к сестре в Петербург, после чего снова вернулся в часть. Вадим остался один.

Первым делом он привел в порядок квартиру. Пришлось несколько дней держать открытыми окна, пока не выветрился тяжелый запах, пропитавший стены. Отец оставил ему деньги на небольшой косметический ремонт: поменять обои в комнате матери, свисавшие клоками, и заменить протекавшую трубу в ванной. Но Вадим решил сэкономить: сам поклеил обои, купил новую трубу и умудрился поставить ее на место, правда, с помощью сантехника. Когда полы были пропылесосены, мебель протерта и все стекла отмыты, он пригласил к себе подругу.

Отправляясь к нему, Настя немного трусила. Но, походив по комнатам, постояв у картин и фотографий, пока он накрывал на стол, она освоилась и осмелела. Это же Вадим, упрекнула она себя, лучший в мире человек. Он не способен причинить мне зло – чего я боюсь? Лучше пойду, помогу ему, а то гуляю, как барыня, а он там возится с едой. И решительно направилась на кухню.

Вскоре Настя настолько освоилась, что иногда после занятий они сразу направлялись к Вадиму, покупая по дороге продукты. Настя варила свой любимый суп с грибами и жарила котлеты. Ее стряпня настолько нравилась Вадиму, что он постепенно обленился и уже сам ничего не готовил, ждал подругу. Правда, Галчонка эта ситуация сильно не устраивала, поскольку ей приходилось теперь заниматься готовкой самой. На упреки матери Настя резонно отвечала, что мама обязана кормить своего мужа, а она, Настя, – своего жениха. Этот статус Вадим получил совсем недавно, и он ему страшно нравился. А Насте обожала смотреть, как Вадим поглощает ее кушанья, испытывая истинное наслаждение, когда он отправлял ложку в рот. Она никогда не видела, чтобы человек так вкусно ел. Впрочем, она наслаждалась и просто от его вида: от походки, улыбки, голоса, любое его движение ложилось ей прямо на сердце.

Их отношения быстро стали известны в лицее – но, поскольку все девочки класса к тому времени тоже обзавелись «бойфрендами», в основном из числа студентов, то особого ажиотажа не вызвали.

Глава 48. Предсказание цыганки

В один прекрасный день к Насте, поджидавшей в институтском дворе Вадима, неожиданно подошла незнакомая черноволосая девушка.

– Ты Туманова ждешь? – спросила она.

Настя неопределенно пожала плечами: какое кому дело, кого она ждет.

– Хочу тебя предупредить, – продолжила незнакомка, – тебя ненавидит один человек, женщина. Она выпрашивала у лицеистов твою фотографию. Знаю, что она ходила к цыганке, которая делает привороты, несколько раз ходила. Она хочет тебя извести, и вроде бы ей велели принести твою карточку. Поэтому будь осторожней. И никому не говори, что я тебе сказала.

– Я догадываюсь, о ком идет речь, – усмехнулась Настя. – Но ничего не боюсь, потому что не верю в наговоры и привороты, поэтому пусть себе ходит к цыганкам, может, ей так легче.

– Можешь не верить, но они что-то умеют, это факт, – не согласилась девушка. – Моя мама тоже не верила. Но еще до замужества одна цыганка ей нагадала, что у нее будет двое детей: мальчик и девочка, и что когда мальчику исполнится десять лет, он пойдет с друзьями на Дон и утонет. И все сбылось. Мне мама только недавно это рассказала – я теперь цыганок боюсь. Откуда она могла знать, что мой брат утонет?

– Да просто совпадение. – У Насти не было ни малейшего желания продолжать разговор, и она встала. – Спасибо за предупреждение, но, повторяю, я не верю в чудеса и предсказания. Будь здорова.

Из института вышел Вадим, и она направилась к нему.

Вечером Настя не утерпела и рассказала о странном разговоре Галчонку. – Да все это чушь собачья! – воскликнула та, тряхнув черными локонами. – Мне тоже перед свадьбой цыганка нагадала, что муж меня бросит и спутается с девицей вдвое его моложе. Только мы уже жизнь прожили, а пока ничего подобного не предвидится. Выбрось из головы – это они из зависти тебе такое наговорили.

И Настя быстро забыла об этом происшествии. Тем более, что приближались ее любимые майские праздники. Мир сиял всеми красками весны: цвели жерделы, распространяя горьковато-медовый аромат, на клумбах полыхали тюльпаны и соседский кот Вася уже неделю не являлся домой. Правда, кастрированный Федор воспринимал всю эту красоту равнодушно, предпочитая дремать на Настином диване, свернувшись калачиком, – Настя так и не смогла простить родителям столь жестокого поступка с ее любимцем.

С Вадимом она виделась ежедневно и подолгу, все дурные мысли покинули ее, она просыпалась с улыбкой и засыпала с улыбкой.

Наталья тоже перестала хандрить, тем более что здоровье отца настолько улучшилось, что он вышел на работу. В своем медколледже подруга выбилась в отличницы, но медаль ей не светила из-за трояков, нахватанных в прежнем лицее. Правда, предстоял еще Единый государственный экзамен по математике, но Наталья почти перестала его бояться. – Как напишу, так напишу, – заявила она Насте, – в мединститут математику не сдавать, а пару в аттестат в любом случае не поставят.

Однажды в планетарии Настя носом к носу столкнулась с Павликом, уже учившимся на первом курсе местного университета.

– Привет! – обрадовался ей Павлик. – Слушай, ты случайно не знаешь Туманова? Он в Политехе учится, кажется, на втором курсе.

– Знаю, – улыбнулась Настя. – Еще как знаю! Это мой жених. Он сейчас должен подойти.

– Здорово! – оживился Павлик, не обратив ни малейшего внимания на статус Туманова. – Он выдвинул гениальную теорию насчет информационного пространства, я читал в нашей студенческой газете «Академия». У меня тоже есть кое-какие мысли по этому поводу, хочу с ним их обсудить. Познакомишь?

– Конечно! Да вон он идет. – И Настя, увидев, как Вадим переходит дорогу, потянула Павлика к двери.

– Я много думал о твоих инфо, – сказал Павлик, пожав Вадиму руку, – полагаю, они напрямую связаны с творчеством. Чем больше человеческий мозг учится, думает, развивается, тем больше вероятность, что нейроны, ответственные за талант, настроятся в резонанс с соответствующими инфо. И тогда эти инфо проникнут в мозг в виде теоремы или романа, или какого-либо открытия. Мозг просто впитает их из внешнего информационного поля.

– Интересно. Значит, ты полагаешь, что все литературные, музыкальные или иные произведения уже существуют в готовом виде – где-то в информационном пространстве? А человеческому мозгу нужно только настроиться на них? По-твоему, мы сами ничего не сочиняем: все, что придумано или написано, пришло в головы авторов извне? – удивился Вадим.

– Именно! – воскликнул Павлик. – Ведь в сущности, что такое мозг? Клеточная структура, состоящая из тех же молекул и атомов. В нем происходят химические и биологические процессы – но как они могут привести к мыслительной деятельности? Ну не верю я, что молекулы или даже клетки сами что-то придумывают, не верю – и все!

– Но ведь мыслишь ты! – возразила Настя. – Неужели твой мозг пассивно воспринимает идеи извне? Нет, я с тобой не согласна. По-твоему выходит, что «Война и мир» уже имелась в пространстве, а мозг Толстого ее оттуда только впитал.

– Да, да, да! – стоял на своем Павлик. – Именно так! А ты как считаешь? – обратился он к Вадиму, заинтересованно слушавшему их спор.

– Трудно однозначно утверждать, кто из вас прав, – осторожно начал Вадим. – Человека нельзя представлять как совокупность клеток. У человека есть душа, т. е. сгусток информационных частиц, – но они находятся не вне, а внутри него, и неразрывно связаны с его биологическим организмом. Может быть, творческие озарения и иные процессы все-таки возникают в самом человеке в результате совместной деятельности мозга и души.

– Тогда душа – тоже составляющая информационного пространства, только расположена она внутри человека. – Павлик ненадолго задумался. Потом встал. – Твое предположение в сущности ничего не меняет: все, производимое мозгом, все равно приходит в него из этого пространства, а не сам мозг его производит. Извини, у меня сейчас семинар. Если хотите, пойдемте со мной, я вас представлю. Тем более, что как раз буду говорить о твоей теории.

– Спасибо, Павлик, но я не могу, – отказалась Настя. – Вадим, ты как хочешь, а у меня на завтра уйма заданий.

– Нет, я с тобой. – Вадим дал Павлику номер своего телефона. – Позвонишь мне, расскажешь, к чему вы пришли, ладно? И вообще, не теряйся, звони, если еще будут интересные мысли.

Они пожали друг другу руки и расстались. – Толковый пацан, – уважительно сказал Вадим, когда они вышли из планетария. – Мыслит глобально и нестандартно. Неужели он с вами учится? Вроде маловат для выпускника. Интересно, сколько ему лет.

– Он уже студент. – Настю развеселило озадаченное лицо Вадима. – А лет ему тринадцать. В прошлом году он учился с нами, а летом поступил в университет. Сдал экстерном за одиннадцатый и поступил. Он вундеркинд, через классы прыгал. Знаешь, он где-то вычитал, что уже доказано математическим путем существование сверхразума – того, что люди называют Богом. Может, он и есть источник твоих инфо?

– Не знаю. Ничего не могу сказать по этому поводу. Может, Бог действительно источник информационной энергии, особенно той ее части, которая отвечает за мораль, за любовь и другие добрые движения души. Хотя, если он столь всесилен, как он мог допустить атомные бомбардировки и другие ужасные преступления?

– Но ведь у него есть противник. Дьявол или сатана. Может быть, именно он отвечает за все зло на Земле? А не Бог.

– Тогда Бог не всесилен. Что-то мы с тобой ушли в сторону. В этих вопросах я не очень. Хотя кое-какие мысли есть. Дело в том, что информация по отношению к человеку может быть положительной или отрицательной, то есть инфо могут быть как бы со знаками «плюс» и «минус», подобно электронам и протонам. Положительные инфо могут быть ответственны за добро, а отрицательные – за зло. Эх, мне бы знаний побольше. Тут еще и в философию надо погрузиться, без нее никакая математика не поможет. Только где взять время? Сплошные зачеты. Ну, скажи, зачем мне экономика, когда я не собираюсь становиться бизнесменом? А сколько времени на нее приходится тратить. Я недавно сбежал с семинара, хотел в читалке посидеть, – так наша кураторша меня отловила и давай отчитывать. Я не выдержал и говорю: «Виктория Алексеевна, ну не могу я тратить время на предмет, который мне не нужен». Так она декану нажаловалась. Пришлось в деканате оправдываться и извиняться.

– А вдруг тебе потом экономика понадобится? Ты же еще не знаешь, кем будешь работать. А вдруг попадешь в какой-нибудь банк? Нет, я думаю, экономические знания инженеру необходимы.

– Вот когда понадобятся, тогда и займусь ими. А в банк я не хочу. Хочу заняться серьезной наукой, но для этого столько нужно поднять. Хорошо студентам на Западе: там посещаешь только то, что тебе действительно интересно, а остальное – по желанию. И никто не проверяет посещаемость, не лишает стипендии.

– Может, там студенты более сознательные. Папа говорит, если наших не проверять, будут поголовно прогуливать и завалят сессию. Вадим, а ты расскажи о своих идеях Туржанской. Она ведь профессор, ее печатают даже заграничные журналы. Может, она тебе подскажет, как математику применить к твоей теории? У нее по средам консультации – могут приходить все желающие.

– Да я знаю. По правде говоря, я уже однажды пытался поговорить с ней на эту тему. Но она сказала, что пока экспериментально мои идеи не подтверждены, они даже не гипотеза, а чистый вымысел, из области фантастики. Хотя, конечно, попытаться обосновать их математически можно. Можно построить модель информационного пространства с помощью теории поля, – но для этого мне нужно переходить в университет на мехмат. Может, там удастся вывести соответствующие уравнения, а на них потом обратят внимание и физики. Например, так было с формулами Лоренца: сначала на них смотрели как на абстрактные уравнения, не имеющие физического смысла. А когда Эйнштейн создал свою теорию относительности, оказалось, что в этих формулах заложен великий смысл. Но в нашем Политехе методы математической физики не преподают, у нас ведь готовят инженеров, а не ученых.

– А ты переходи в университет.

– Я уже там был. Надо много досдавать. Но все равно, буду летом думать над этим, может, решусь.

С приближением июня на Вадима навалились зачеты, за которыми грозно высилась летняя сессия. Ее он боялся больше всего, потому что любой случайный трояк означал лишение стипендии, которая хоть и была невелика, но ему крайне необходима: подработки на стороне закончились, а лишаться карманных денег не хотелось. Переводов от отца едва хватало на питание и квартплату. Поэтому они реже стали встречаться. Иногда не виделись по нескольку дней, а однажды он отсутствовал целую неделю, лишь звонил по вечерам. Вот когда Настя полной мерой испытала, что такое настоящая тоска, о которой говорила ей Ирочка, – когда так нестерпимо хочется его увидеть, что хоть кричи. Тогда Настя садилась в кресло, закрывала глаза и представляла, что он сидит напротив и читает или набирает номер ее телефона. Иногда телефон и вправду звонил, тогда ее будто подбрасывало, и она кидалась к нему, как к спасательному кругу.

Настю саму пугала эта нестерпимая тоска по Вадиму, без встреч с которым она уже не могла нормально существовать. Вдруг он уедет? – думала она, – что я тогда буду делать, как жить, куда себя девать? От этих мыслей ее охватывал тихий ужас. Но ведь он пока никуда не собирается, успокаивала она себя. Не буду думать о плохом, а то и вправду сбудется. И чтобы отвлечься от тревожных мыслей, она бралась за книгу или включала компьютер. Иногда она вспоминала о том поцелуе, в Питере. И о потрясении, которое тогда испытала. Временами ей хотелось испытать то чувство еще раз. Но когда Вадим появлялся, это желание начисто пропадало: она трусила. Настя понимала, что после такого поцелуя все у них пойдет слишком быстро. Он тоже это понимал, и потому при расставании они ограничивались нежными поцелуями «в щечку» и пожатиями руки. Наташка временами пыталась подтрунивать над их отношениями, но Настя ее грубо обрывала, и подруга унималась: она боялась потерять бесплатного репетитора.

Как и все хорошее, любимый месяц май быстро пролетел и вплотную подступил ЕГЭ по математике, обязательный для всех выпускников. Лицей при Политехе сдавал этот экзамен в сто второй школе – и надо сказать, никаких послаблений в виде подсказок или какой-либо иной помощи лицеисты так и не получили. Наоборот, следили за ними весьма пристрастно. Посадили вперемежку с незнакомыми школьниками, и варианты у всех были разные. Их сразу попросили выключить сотовые телефоны, а выходить в туалет разрешалось один раз и только с сопровождающим. В общем, надежды Дениса Степанова на халявное списывание не оправдались. Но задания Насте показались очень легкими, даже задачи из самой трудной части С она решила с лету, и потому была на сто процентов уверена в максимальном количестве баллов. Однако когда из Москвы прибыли результаты, оказалось, что никто из них ста баллов так и не набрал. Самый высокий балл, равный девяноста восьми, был у Снегиревой. Но все равно их лицеисты сдали математику лучше всех в городе, получив на два класса всего одну тройку. Ее, естественно, схватил Костя Пацкевич, чему, надо сказать, он был безмерно рад.

Сразу после экзамена Настя обсудила все решения с Ольгой Дмитриевной, и та подтвердила их правильность. Поэтому, когда стал известен ее балл, Настя немного огорчилась. Все-таки девяносто восемь баллов не сто, а главное, непонятно, за что они снижены, когда все решено верно. Распечатка результата проверки не внесла ясности, поэтому Туржанская посоветовала обратиться в конфликтную комиссию. Но Настя, посоветовавшись с родителями, решила этого не делать. Баллы у меня все равно одни из самых высоких в городе, подумала она, чем терять время на споры, лучше буду готовиться к другим экзаменам. Тем более что папа говорит, придраться к чему-нибудь всегда можно, если очень хочется.

Наталья, к глубокому удивлению ее самой, написала математику на четверку, хотя мечтала о трояке. Остальные экзамены они тоже осилили без особого напряга. В Настином аттестате сияли одни пятерки, а Наташкин оказался без трояков, – к великой радости Беллы Викторовны, каждый день молившей Бога о поступлении дочки в медицинский институт и благополучном возвращении Никиты.

К сожалению, дела Туманова обстояли похуже: за один из экзаменов Вадим все-таки отхватил трояк и потому лишился стипендии. Сначала он сильно пал духом. Настя даже стала винить себя в его провале, ведь если бы не их частые встречи, может, он уделял бы больше внимания занятиям. Но стоило ей об этом заикнуться, как Вадим от негодования немедленно воспрянул, заявив, что ничего страшного не случилось, – с сентября он обязательно будет подрабатывать, да и летом постарается куда-нибудь устроиться.

Часть 3. Большая девочка

Глава 49. Потрясение

Экзамены приближались к концу, и выпускники принялись активно готовиться к выпускному балу. Галчонок разрешила дочери надеть на праздник ее сверкающее платье из стрейча – то самое, за которое она когда-то отругала Настю. Оно так и висело в шкафу, практически ненадеванное. А папочка пообещал дать денег на новые туфли. Правда, на сообщение о медали он отреагировал как-то вяло. Настя думала, что отец будет в восторге, а он всего лишь сказал «ну, молодец» – и все. Зато Наталье родители приготовили роскошные подарки: новое платье солнечного цвета с золотистой отделкой и таким же пояском, – оно ей так шло! И туфли на высоком каблуке, и сумку всю в стразах, и серьги с бриллиантиками. Разглядывая эти прелести, Настя искренне радовалась за подругу, даже порозовевшую от удовольствия.

Когда Наталья зачем-то вышла из комнаты, Белла Викторовна шепотом сообщила, что за дочкой активно ухаживает второкурсник из мединститута, с которым она некоторое время дежурила в больнице. Правда, дочка на его поползновения никак не реагирует, но хотя бы не шарахается, как прежде, – и то хорошо. Даже разрешает иногда себя провожать. – Хоть бы у них сладилось, – перекрестилась Белла Викторовна, – пойду в воскресенье, помолюсь и свечку поставлю за деток моих. И за тебя, Настенька, спасительницу нашу, храни тебя Господь! Химию дочка перестала бояться – ее проконсультировала доцент из мединститута и сказала, что знания у Наташеньки хорошие, должна сдать не меньше чем на четверку. И с физикой вроде наладилось. Она сходила пару раз в институт на консультацию, – так их задачи вы все решали. Только бы поступила, уж я у тебя в долгу не останусь.

– Что вы, Белла Викторовна, какие долги! – возмутилась Настя. – Разве вы мне чужие? Да ближе Наташи у меня подруги нет. Не надо никакой благодарности, не выдумывайте. И не переживайте вы так, поступит она, вот посмотрите. Думаете все, как она, занимаются? Вряд ли. Например, Ира Соколова куда меньше Наташи знает, хоть и готовится с репетиторами из меда. Она ко мне приходила, я ее проверила по физике, так ей до Наташи далеко.

В общем, все у подруг складывалось удачно – и потому ближайшее будущее представлялось им безоблачным. Но, как известно, светлая полоса судьбы всегда сменяется темной – ведь не бывает так, чтобы чередовались одна за другой только светлые полосы. И никто не может предвидеть, какие грозовые тучи клубятся за ясным на вид горизонтом.

Последний экзамен был сдан. Созвонившись по сотовому с подругой, Настя договорилась пробежаться по обувным магазинам: обеим были нужны нарядные туфельки на выпускной. Но по выходе из института она обнаружила сидевшего на ступеньках Вадима, с которым не виделась два дня. Выражение его лица было таким сложным, что у нее засосало под ложечкой.

– Что случилось? – с тревогой спросила Настя.

– Мы идем ко мне, – не отвечая, потребовал он. – У меня перекусишь, если проголодалась.

– Но я с Наташей собралась в магазин. Мне туфли нужны к выпускному. У меня и деньги с собой. Давай вечером встретимся?

– Нет, мы сейчас пойдем ко мне, – настойчиво повторил он. – Туфли потом купишь.

– Ладно, – согласилась Настя, внутренне удивляясь его настойчивости: обычно Вадим был сама покладистость. – Что произошло?

– Дома скажу. – Взяв ее под руку, он широкими шагами направился к автобусной остановке. И до самого дома продолжал молчать.

– Давай я сама приготовлю, – предложила Настя, видя, что он достает из холодильника продукты. – Делай, что тебе надо, а то ты какой-то весь озабоченный.

– Нет, сегодня я хочу за тобой поухаживать, – возразил он, ставя сковородку на огонь. – Ты отдыхай. Ты же с экзамена. Как сдала?

– Все на пятерки. Знаешь, такая легкость, будто гора с плеч свалилась. Ого, да ты, я вижу, разбогател, – заметила она, видя, как он намазывает на хлеб красную икру. – По какому поводу праздник?

– Надо же отметить окончание наших экзаменов. – Он откупорил штопором бутылку и разлил по бокалам вино. – Думаю, тебе сегодня можно.

Они чокнулись, потом поели, потом попили кофе с мороженым. Затем он молча собрал посуду и приготовился мыть.

– Вадим, оставь, я сама, – запротестовала Настя. Она не могла видеть мужчин у раковины. Особенно после того, как Ирочка рассказала ей анекдот про мужика в роддоме, у которого все началось с мытья посуды. Нахохотавшись, Настя дала себе слово, что в ее семье такого никогда не будет. Будущую семейную жизнь она представляла так: муж должен заниматься своими важными делами, а домашнее хозяйство – за малым исключением – забота жены.

Но Вадим упрямо отстранил ее от раковины и открыл кран.

– Какой-то ты сегодня не такой. Хочешь, чтобы все было по-твоему, – попыталась упрекнуть его Настя. Он как-то странно взглянул на нее, закрутил кран, оставив в раковине недомытую тарелку, и вышел из кухни. Настя удивленно последовала за ним. Становится совсем интересно, подумала она, – и что все это значит?

В гостиной он подошел к окну, отодвинул штору и долго стоял, глядя в небо. Потом, не оборачиваясь, сказал: – Убери из своей фразы последнее слово, и ты узнаешь, чего я хочу.

Последнее слово из ее фразы? Я сказала: «ты сегодня хочешь, чтобы все было по-твоему». Без последнего слова получится, что он хочет, чтобы все было. Что он имеет в виду?

И вдруг она поняла. Он хочет… чтобы все было. Все! О боже! Настя замерла. Он обернулся и посмотрел на нее в упор. От этого взгляда она затрепетала. Так – он никогда не смотрел на нее. Сейчас он был совсем другим – не прежним Вадимом. Ей и в голову не приходило, что он может быть таким.

– Ка-ак, сейчас? – запинаясь от волнения, пролепетала она. – Здесь?

– Да. Здесь и сейчас! – твердо сказал он тоном, не допускающим возражения.

– А можно потом?

– Нет!

– Но почему?

– Настя, я сегодня улетаю. Навсегда. Вечером самолет. Сюда я больше не вернусь. Отец уже договорился в университете о моем переводе. Я не могу тебя оставить – так. Хочу закрепить тебя за собой. Чтобы ты уже совсем стала моей. Мне тогда будет спокойней.

Он улетает! Насовсем! Его не будет и неделю, и две, и три – и больше? Она не будет его видеть – столько дней! А вдруг ее не примут в Питере – тогда это навсегда. Но она не сможет жить без него, – как ему это объяснить?

– Но неужели ты не можешь задержаться еще на месяц? Через месяц станет известно, приняли меня или нет. И мы поехали бы вместе. Всего один месяц!

– Не могу. Я там нужен. Срочно. Пожалуйста, согласись.

– Я боюсь.

– Чего? Чего ты боишься? Ведь это самое прекрасное, что бывает между мужчиной и женщиной! Если ты меня любишь, согласись. Пожалуйста!

– А ты меня потом не бросишь?

– Да ты что! Никогда! Я так тебя люблю – больше жизни! Я тебя никогда не брошу! Только сейчас согласись, – для меня это очень важно, очень!

– Хорошо, – прошептала она, опустив глаза. Он взял ее за руку и повел в спальню. Там, откинув покрывало, посадил на кровать и стал раздевать. Настя сидела ни жива, ни мертва. Когда на ней ничего не осталось, она закрыла глаза. И не видела, как он разделся сам. Только почувствовала на себе тяжесть его большого тела и обжигающий поцелуй.

А потом начался кошмар. Она и представить себе не могла такое. Помертвев от ужаса, она молилось, чтобы этот кошмар когда-нибудь кончился, – а он все длился, длился и длился. Когда стало совсем невмоготу, она пискнула: – Пусти! Не могу больше! – Сейчас, сейчас, – сдавленно произнес он. Но это было неправдой: все продолжалось еще бесконечно долго, Настя уже перестала ждать. Ей теперь хотелось только одного: провалиться сквозь землю или умереть.

И вдруг это разом кончилось. Он отпустил ее, перевалился на спину и уставился в потолок. Тогда она соскользнула с постели и, схватив одежду, ринулась в ванную. Там, открыв до отказа краны, стремительно оделась и под шум льющейся воды выскочила из квартиры.

Когда она уже вылетала со двора, услышала далекий отчаянный крик «На-астя-я-я!». Но он только подхлестнул ее. Не разбирая дороги, с пылающим лицом она неслась, сама не зная куда, – а все прохожие оборачивались ей вслед. Все-все понимали, что с ней произошло.

Теперь он, наверно, презирает ее. Потому что – разве можно уважать после такого? После такого позора можно только презирать. Как он сказал: «Самое прекрасное!». Прекрасное! Эта безобразная поза, эти грубые движения! Ужас, ужас! Если это самое прекрасное, то, значит, остальное еще хуже? Но тогда – зачем?

Так она мчалась, ничего не видя перед собой, и только каким-то чудом не очутилась под колесами, – видимо, в последнее мгновение ангел-хранитель взглянул на нее с небес и пожалел ее. Пуританское воспитание и стерильная чистота, в которой она прожила все детство и юность, были разбиты вдребезги неумелым и грубым обращением юноши, которого она любила. Она содрогалась от отвращения к своему телу – ей хотелось только одного: поскорее очутиться под душем. Когда внезапно зазвонил мобильник, она чуть не швырнула его в урну. Но потом одумалась и выключила.

Она не помнила, как села в автобус, как приехала к бабушке и что говорила той. Стоя под струями горячей воды, она все смывала и смывала с себя испачкавшую ее скверну, – если бы можно было, она, наверно, содрала бы и саму кожу.

Глава 50. Мама

И вдруг сквозь шум водяных струй она услышала телефонный звонок.

– Настя! – забарабанила в дверь бабушка. – Настенька, это Наташа! Что-то срочное! Она тебя давно разыскивает. Звонила на твой сотовый, но он не отвечает. Она кричит, не пойму что. Иди скорее!

Обмотавшись полотенцем, Настя выскочила из ванной и схватила трубку. Я же забыла ей перезвонить, подумала она, наверно, не дождавшись, Натка стала меня разыскивать. Надо срочно придумать какую-нибудь отговорку.

– Настя! – Голос подруги был полон страха. – Настя, у вас дома что-то случилось! Твоя мама кричит, ужасно кричит! Я тебя не дождалась, пришла к вам, а у вас под дверью соседи собрались, не знают, что делать. Хотят дверь ломать. Настя, приезжай скорее!

– А что она кричит? – Настя взмокла от ужаса. Неужели Вадим сказал матери… про них? Нет, он не мог, тут что-то другое.

– Не знаю. Кричит и все. Настя, умоляю, приезжай! Я скажу, что ты едешь, а то они собираются слесаря звать.

– Скажи не надо, мы едем. Минут через двадцать будем.

Тем временем бабушка уже бежала в гараж к деду, возившемуся с машиной. Хорошо, что тот успел поменять спустившее колесо. Настя не помнила, как они доехали. Когда она взлетела на свой этаж, за дверью было тихо. Соседи разошлись, только перепуганная Наташка дожидалась ее, сидя под дверью. Дрожащими руками Настя повернула ключ и влетела в квартиру, следом торопились бабушка с дедушкой.

Мать лежала на полу. Глаза ее закатились, губы были до крови искусаны. Наклонившись, Настя увидела, что она в глубоком обмороке. Вчетвером они подняли ее и перенесли на диван. – Нашатырь есть? – быстро спросила Наталья. Настя отрицательно покачала головой. – Тогда холодной воды, – приказала подруга, растирая матери виски. После того, как Наташа побрызгала ей на лицо холодную воду, мать открыла глаза.

– Настя, он ушел, ушел! Ушел к этой шлюхе! – сразу закричала она, приподнявшись на локтях. – Он нас бросил, бросил! – Тут глаза ее закатились, и она бессильно повалилась на диван.

– Мама, мамочка! – затрясла ее Настя. – Кто ушел, куда? О чем ты?

– Отец! – Мать снова открыла налитые кровью глаза. – Ушел к этой рыжей шлюхе, шлюхе! Ходила к нам в дом, я ее принимала, кормила! У-у паскуда!

– Галочка, доченька, о ком говоришь? Кого ругаешь? – вмешалась бабушка. Настя тем временем показала подруге глазами на дверь. Та понимающе кивнула и вышла.

– Эта рыжая Соловьева! Шлюха! В институт наш перешла – чтобы трахаться с ним! – Голос матери был полон такой ненависти и муки, что у Насти поползли мурашки по коже. – Он ее драл, драл! Теперь она с брюхом! Ребенок у нее будет, видите ли. Он там нужнее! Подонок! А ты знала, знала? – вдруг набросилась она на Настю. – Всегда с ним секретничала! Знала, небось, что он с ней путается, и молчала, подлая?

– Мамочка, нет, нет! – захлебнулась слезами Настя.

– Галина, что ты несешь? – не выдержал дедушка. – Стыдись! Ведь это твоя дочь! За что ты ее черным словом? При нас – твоих родителях! Здесь я, отец твой, постеснялась бы!

– А-а-а! – еще громче завопила мать, выпучив глаза. – Это я должна стыдиться? А не он? Вы все за него, все! Все против меня! Убирайтесь, вон, вон! – Она попыталась вскочить, но силы покинули ее, и она снова упала на диван.

– Прекрати реветь! – вдруг топнула ногой бабушка. Настя никогда не видела ее в таком гневе. – Сама его выбрала! Все красивого хотела, русского? Как Русланчик тебя любил – зачем ему отказала? Вот и получила! И не гони нас, сами уйдем! Пойдем, Артурчик. Не думала я, что доживу до такого. И ты, внучка, пойдем с нами. Пусть полежит, подумает. Ишь, ребенка какими словами позорит, бесстыдница!

– Идите, идите! Все убирайтесь, все! – Мать с неожиданной силой вытолкала Настю из комнаты и заперлась. Настя растерянно осталась стоять в прихожей.

– Ба, я не пойду, – сказала она Зарочке. – Вы езжайте, а я папе позвоню, может, это неправда? Я вам потом перезвоню. Боюсь ее одну оставлять, вдруг она с собой что-нибудь сделает.

– Ничего не сделает! – жестко возразила бабушка. – А сделает – значит, на то божья воля. Ты не отчаивайся, внученька, у тебя своя жизнь. Лучше поехали с нами, пусть сами разбираются. А то – позвони отцу и приезжай.

– Ладно, вы езжайте, я перезвоню. – Насте хотелось, чтобы они поскорее ушли. Ей не терпелось связаться с отцом и все выяснить, – может, они с матерью просто поругались, а той привиделось Бог знает что. Кроме того, у отца был ключ от комнаты, за которой вдруг стало подозрительно тихо.

Отец отозвался сразу. По его виноватому «Настенька» она поняла, что все правда. Она не стала слушать слов оправдания, бросила трубку. Теперь у нее не стало и отца. Она разом потеряла двух самых любимых людей – и очутилась в состоянии свободного падения. Она падала в бездну, и не за что было ухватиться.

Без чувств, без мыслей она долго стояла под дверью материнской комнаты. Ее била нервная дрожь, зуб не попадал на зуб. Мобильник на полу что-то кричал отцовским голосом, но она не реагировала. В незапертую дверь тихо проскользнула Наташа, подошла к ней и крепко обняла. Тогда Настя очнулась.

– Все правда, – сухим голосом сказала она. – Он ушел к Соловьевой. У меня больше нет папы.

Она опустилась на пол и безутешно заплакала.

– Настя, что с Галиной Артуровной? – затормошила ее подруга. – Да перестань ты реветь, пока и без матери не осталась. – Она подергала запертую дверь. – Настя, там что-то плохое! Я побегу за соседями, а ты говори с ней, может, отзовется. Кричи что-нибудь.

Когда они взломали дверь, мать опять лежала без сознания – рядом валялся пустой пузырек из-под но-шпы. На ее губах пузырилась пена.

– Отравилась! Пятьдесят таблеток! – закричала Наталья. – Надо срочно «Скорую», через час будет поздно! Настя, вызывай, а я позвоню маме, пусть готовятся к промыванию желудка.

Дальнейшее Настя помнила плохо – все было как в тумане. «Скорая», носилки с телом матери, ее безвольно раскачивающаяся голова, больничный коридор и тупое ожидание – все слилось в поток беспредельного несчастья, в котором она тонула с сознанием, что спасать ее некому. Еще утром у нее были папа и мама, любимый человек, состояние полной защищенности и планы на будущее – а сейчас разом все рухнуло.

Подошла Наташа, присела рядом. – Сказали, жить будет. Но состояние пока тяжелое. Лежит под капельницей. Настя, ночуй сегодня у меня. Ну что ты дома одна будешь – еще сама свихнешься.

– Нет, я лучше с мамой посижу.

– Она в реанимации, тебя туда не пустят. Ей не меньше трех дней там лежать – и то по состоянию, а может, и больше. Поехали ко мне.

Но Настя отказалась. Ей вдруг захотелось побыть одной. Она поняла, что теперь долго будет одна, может быть, всегда, если мамы не станет. Ей требовалось прочувствовать это состояние, чтобы решить, сможет ли она в нем выжить.

Отца она вычеркнула из своей жизни сразу и бесповоротно. Материнская прямота и бескомпромиссность, привитая ей с детства, не позволили даже допустить мысли о попытке понимания и прощения. Он предатель, он предал ее и маму, разрушил самое святое, что казалось монолитом, – их семью. Лучше бы он умер – тогда можно было бы продолжать любить его, плакать по нему. Если мама умрет, она пойдет в церковь и попросит Бога, чтобы он наказал их, отца и Ляльку, наказал сильно-сильно, как только может.

Он лгал им с мамой и лгал уже давно. Еще тогда, осенью, когда спешно уехал, оставив их собирать урожай, – и на Новый год, и позже. Как они были слепы! Они всегда верили каждому его слову. Потому что любили его. Папа, ты же всегда учил меня не лгать. Говорил, что ложь унижает человека. Как же ты мог так унизить себя самого?

Папа, ты же любил нас: и меня, и маму. Помнишь, как ты носил ее на руках, как вы обнимались и целовались? И меня любил – очень сильно, я же помню. Как же можно после такой любви нас бросить?

Наверно, это все она, Лялька. Так вот в кого она еще тогда была влюблена. Он столько раз отвозил ее домой на своей машине, наверно, она тогда его к себе и заманила. И все позволила. Как же она, Настя, была глупа! Вешалась ей на шею, целовала, делилась всем.

Теперь Соловьева беременная. От моего отца. Какая мерзость! Мерзость, мерзость! Господи, покарай их!

Так мысленно молила Настя, бредя домой в свою опустевшую квартиру. Наташа хотела ее проводить или даже остаться на ночь, но Настя отказалась, заверив подругу, что никаких глупостей не наделает. Отворила дверь, зажгла свет. Прошла в комнату родителей. Постояла у шкафа с вещами отца. Потом вытащила из кладовки большой чемодан, сложила туда его одежду. Зимнее пальто не поместилось, пришлось его свернуть и положить в большой кулек. Все это она вынесла в прихожую. Отцовских документов нигде не было, наверно, они были в машине. Машину он теперь заберет, – пришла в голову мысль, – ну и пусть. Компьютер, наверно, тоже. А квартира? Может, захочет ее разделить, ведь ему надо где-то жить. Хотя у Соловьевой есть своя, ей богатенький папа купил, она хвасталась. Может, он оставит им с мамой хотя бы квартиру?

Но как в ней жить – без него? Невозможно представить.

Зазвонил мобильник. Ткнув нужную кнопку, она его вырубила и отключила розетку городского. Мама не позвонит, а больше ей никто не нужен.

Всю ночь она пролежала с открытыми глазами. Слез не было. Она всматривалась в глубину своего несчастья и не видела дна. Только под утро слегка забылась неверным сном, из которого ее выдернул длинный звонок. Она взглянула на часы. Было шесть часов утра. Звонили в квартиру. Мама! – вспыхнуло в мозгу, и она в одной сорочке кинулась к двери. Но за ней оказались бабушка с дедушкой.

– Почему не работает телефон? – хором закричали они. – Что у вас тут?

– Телефон я отключила, – хмуро ответила бледная, как мел, внучка, – мама в больнице. Заходите, чего вы стоите на пороге?

– В больнице? Что с ней?

– Отравилась. Выпила целый пузырек но-шпы.

– Отравилась? Ах, негодница! – всплеснула руками Зарочка. – Все-таки отравилась! В какой она больнице?

– В центральной городской.

– Поехали, Артурчик. Отравилась! Грех какой! Девочку одну захотела оставить. Вот я ей задам!

– Ба, она в реанимации, вас туда не пустят. Не меньше трех дней там будет. Мне Наташа скажет, когда ее переведут в палату.

– А где Олег?

– Наверно, у своей новой жены. Все правда, ба. Он нас бросил.

– Где она живет, знаешь?

– Нет. – Настя и в самом деле не знала, где живет Лялька, знала только, что где-то рядом с институтом. – А зачем вам?

– Как зачем? Поговорить! Пристыдить его! Может, одумается.

– Не одумается. Она ребенка ждет.

– Ребенка? А ты что, котенок? У него семья, дочь! Он такой пост занимает! Должен чувствовать ответственность!

– Ба, это бесполезно. Даже если он захочет вернуться, мама его никогда не простит. Но он не захочет.

Настя подключила городской телефон и набрала номер больницы. Ей ответили, что состояние больной стабильно тяжелое, но ухудшения не наблюдается. Все лекарства имеются, ничего приносить пока не надо.

– Поехали с нами, внученька? – Бабушка умоляюще прижала руки к груди. – У меня душа не на месте, что ты здесь одна. Наташа позвонит, если что. Поехали!

– Нет, ба, не поеду. Пойду в больницу, может, удастся пройти к маме. Ну что я у вас буду делать? Я там места себе не найду.

– У тебя хоть деньги есть?

– Есть, в буфете. Мне хватит. Может, отец за вещами придет, я их собрала. Там в прихожей чемодан и узел.

И она тяжело зарыдала.

– Господи, горе какое! – заплакала следом Зарочка. – Бедные вы мои! Как у него, ирода, совести хватило такое сотворить? Бесстыдник! Ну ничего, Бог его накажет, он все видит! Ты больше не отключай телефоны, а то мы с ума сходим, а дозвониться не можем.

– Ладно, не буду.

Глава 51. Отец

Наконец, они уехали. Настя прибрала постель, направилась в ванну. И тут зазвонил городской телефон.

– Котенок, надо поговорить. – Голос отца звучал сдавленно, как будто он охрип. – Я сейчас приду.

– Нет! – крикнула Настя и бросила трубку. Затем стремительно оделась и, схватив сотовый, вылетела из квартиры. Не то, что видеть отца – ей было невыносимо даже думать о нем. Ей казалось, что тогда с ней случится что-то ужасное, – что она закричит, набросится на него с кулаками или просто умрет от разрыва сердца. Пусть он забирает свои вещи и уходит, чтобы больше никогда-никогда его не видеть. Ну, может быть, потом, когда-нибудь, когда мама поправится и все как-то успокоится. Когда под ногами появится хоть какая-то опора. Но не сейчас, когда так больно, что хочется кричать.

Надо срочно поменять номер сотового, подумала она, и сообщить его только бабушке и Наталье – и маме, если ей станет лучше.

Когда она покинула офис телефонной компании, был уже полдень. От Натальи узнала, что мать в прежнем состоянии: лежит под капельницей и ни на что не реагирует. Врачи говорят, что навещать ее сейчас бесполезно, нужно время. Понемногу должна прийти в себя.

– Настя, сегодня же выпускной, – напомнила подруга. – Ты пойдешь?

Выпускной? Боже мой, она совсем забыла! Хотя – какой выпускной? Забрать аттестат и уйти? Нет, даже на это у нее не хватит духу – еще разревется там при всех. Заберу завтра, решила она, скажу, что заболела. Нет, зачем врать. Скажу, что мама попала в больницу, и мне не до этого.

– Не пойду. – Настя изо всех сил старалась не заплакать. – Аттестат заберу потом.

– Настя, выпускной бывает раз в жизни.

– Наташа, ты соображаешь, что говоришь? Какой мне выпускной?

– Да, конечно, – согласилась Наташка. – А что Вадим? Он знает? Вадим! – подумала Настя. Ох, как мне плохо! Вадим уже улетел. Его нет, и больше никогда не будет. И это правильно. Можно потихоньку его забывать, чтобы больше не испытывать этот жгучий, нестерпимый стыд. Хорошо, что об этом знают только он и она. Он, конечно, ничего не забудет, но будет молчать, – и она будет молчать тоже. Больше он не позвонит, потому что – ну как можно любить после такого? После такого даже уважать невозможно, – какая там любовь!

– Он улетел. Насовсем. Между нами все кончено, – сухо ответила она. – Больше никогда не спрашивай о нем.

– А что случилось? – не унималась подруга.

– Я повторяю: не спрашивай! Никогда! Если не хочешь сделать мне больно.

– Хорошо-хорошо, не волнуйся. Что будешь сегодня делать?

– Не знаю.

– Приезжай ко мне.

– Ты же уйдешь на выпускной.

– Ну и что? Побудешь у меня. Мама дома. Поговоришь с ней. Все не одна.

Настя представила, как она и Белла Викторовна сидят и обсуждают свои несчастья. Нет, этого ей совсем не хочется. Поблагодарив подругу, она отказалась. Пожелала ей хорошо повеселиться и поехала домой. Настя очень боялась столкнуться там с отцом, но, к счастью, он уже ушел. Его вещей в прихожей тоже не было. Испытывая сразу боль и облегчение, Настя прошла к себе, села на диван. Вдруг у нее закружилась голова, и стены поплыли по кругу. И тут она вспомнила, что за весь день во рту не было ни крошки, даже глотка воды. Вот почему меня тошнит, подумала Настя, надо что-нибудь пожевать. Только ничего не хочется.

Она пошла на кухню, выпила чашку кофе. Стало легче.

Надо решить, как жить дальше, принялась размышлять Настя, вглядываясь в темноту за окном. О Питере теперь можно забыть. Жить там негде – не у отцовских же родственников. Они нам теперь никто. И на какие деньги? Даже если мама выйдет на работу, все равно денег будет не хватать, у нее же нет кандидатской степени, поэтому и зарплата мизерная. Нет, надо идти работать и поступать здесь на вечернее отделение, – после него тоже можно стать педагогом. Лишь бы мама поправилась, – а она, Настя, постарается любить ее изо всех сил и заботиться о ней. Тем более, что любить ей больше некого. Они будут жить друг для друга, и им никто не будет нужен.

Так думала Настя, пытаясь найти хоть какую-то опору, чтобы существовать дальше. Опора была шаткая, но другой у нее не было. К сожалению, она плохо знала свою маму.

Галина Артуровна была человеком упертым и бескомпромиссным. Она происходила из крепкой армянской семьи, а у этой нации семья – нерушимая святыня. Для матери черное всегда было черным, а белое белым, оттенков она не признавала. Все годы семейной жизни она жила своим мужем, любила его каждой клеточкой, дышала им. Где бы она ни находилась, куда бы ни шла и что бы ни делала, она всегда ощущала связывающую с ним нить. Оборвать ее имела право только смерть. И пережить его уход к другой женщине она, конечно, не могла.

Едва придя в себя, мать остро пожалела об этом. Ее прежняя жизнь кончилась навсегда, а другой у нее не было. Отчаяние поглотило ее целиком. О дочери она не думала. Она вообще ни о чем не думала – она ждала, когда хоть немного утихнет мучительная боль в груди, разрывавшая ей душу. Но боль не отпускала. Лечащая врач, заглядывая в глаза больной, понимала, что у той начались крупные проблемы с психикой, и из сострадания назначала сильные транквилизаторы, после которых мать впадала в спасительное забытье.

Когда Снегирева не пришла на вручение аттестата, в лицее всполошились. Екатерина Андреевна несколько раз звонила к ней домой, но там никто не брал трубку. Наконец, ближе к вечеру, когда уже началось праздничное застолье, Настя отозвалась. Сказала, что маму забрали в больницу, поэтому за аттестатом она придет завтра. Попросила никого к ней не присылать и отключилась.

Первой, кого встретила Настя, придя на следующее утро в лицей, была профессор Туржанская. Едва взглянув девушке в лицо, она поняла, что стряслось что-то чрезвычайное, и потому не стала разговаривать в коридоре, а повела к себе в кабинет. Усадила в кресло и принялась расспрашивать. Глядя в ее добрые и такие сочувствующие глаза, Настя почувствовала, как сжатая пружина внутри нее вдруг лопнула и выпустила на волю с трудом сдерживаемые эмоции.

И тут с ней приключилась истерика – да такая, какой у нее никогда не было. Она рыдала, рыдала и все никак не могла остановиться. Никогда не терявшая присутствия духа Ольга Дмитриевна позвонила в медпункт. Медсестра промокнула марлевой салфеткой залитое слезами лицо девушки и заставила выпить две таблетки, после чего рыдания прекратились и Настя понемногу пришла в себя. И хотя она не собиралась ни с кем откровенничать, но Туржанской выложила все, – только о Вадиме умолчала.

– Да, Настенька, у тебя огромное несчастье, – признала Ольга Дмитриевна. – Огромное. И ты, конечно, очень сильно его переживаешь, это понятно. Но послушай меня. Несчастье – спутник жизни, ее неизбежная составляющая. У каждого человека, а не у тебя одной, оно обязательно когда-нибудь случается. Его нельзя избежать, но нужно уметь пережить. Принять как данность и пережить. У меня в молодости тоже случилась страшная, непоправимая беда: погиб человек, которого я любила больше жизни. Если бы можно было обменять мою жизнь на его, я бы это сделала, не раздумывая. Это был отец Леночки – лучший человек из всех, кого мне довелось встретить на своем пути. Моя дочь и любимое дело стали той опорой, которая помогла мне выстоять.

И ты должна справиться. Жизнь твоих родителей, как бы ни были они тебе дороги, – это все же их жизнь, а не твоя. У тебя великолепные способности – развивай их, найди им достойное применение. Ты уже вполне взрослый самостоятельный человечек. Поезжай в Петербург, родители без тебя разберутся в своих отношениях. Учись, погрузись в науку, она может доставить много радости. Не позволь беде погасить огонек, который горит в твоей душе. Что бы ни случилось, он не должен погаснуть. Я верю: ты сильная, ты выстоишь.

– Нет, Ольга Дмитриевна, Петербург мне теперь не светит, – покачала головой Настя. – Во-первых, я никогда не оставлю маму одну, а во-вторых, у нас мало денег. Да и жить там теперь негде. Но главное – это мама. Пойду работать и поступлю на вечерний факультет в университет.

– Что ж, в твоих словах есть резон, – согласилась профессор. – Помни: если потребуется моя помощь, обращайся смело. Твоя судьба мне небезразлична. А насчет Петербурга: не ставь крест на своей мечте. Исполни мой совет: сделай копию сертификатов ЕГЭ и отправь их туда в приемную комиссию – так, на всякий случай. Ведь теперь можно подавать документы хоть в десять вузов. С твоими баллами тебя везде возьмут. Считай это моей просьбой, хорошо?

– Хорошо, раз вы просите. Только это вряд ли пригодится, даже если меня туда примут. Но я пошлю.

Туржанская проводила ее в приемную директора лицея, где секретарь под расписку выдала девушке аттестат и медаль.

После разговора с Ольгой Дмитриевной Насте стало немного легче. Даже забрезжила слабая надежда на что-то хорошее в будущем, – хотя оснований для этого было маловато. Насте внезапно пришло в голову, что учиться заочно можно и в Питере. И она послала заявления сразу на очное и заочное отделения. Очное она указала просто так, на всякий случай, хотя понимала, что такой случай вряд ли представится.

Вечером того же дня снова позвонил отец. На это раз Настя не бросила трубку: она уже научилась держать себя в руках.

– Позови маму, – коротко велел отец, понявший, что с дочерью разговаривать бесполезно.

– Мама в больнице, – так же коротко ответила Настя, изо всех сил стараясь сохранять спокойствие.

– В больнице? Что с ней?

– Отравилась. Не вздумай к ней приходить, пока у нее не случился разрыв сердца или еще что-нибудь. Что тебе нужно?

– Настенька, мне нужно, чтобы хотя бы ты попыталась меня понять. Ведь я люблю тебя, очень люблю. И маму люблю, и всегда буду любить. Я знаю, что бесконечно перед вами виноват, и постараюсь все для вас сделать.

– А как же Соловьева? Ее ты тоже любишь?

– Это совсем другое. Это обрушилось на меня как лавина. Я просто не смог противиться.

– Так ты ее любишь?

– Безумно! Но по-другому.

При этих словах Настино терпение кончилось. Она аккуратно положила трубку, выдернула телефонный шнур из розетки, повалилась на диван и в голос зарыдала. Всласть наревевшись, так и заснула одетая. Ее разбудил сотовый. Звонила Наташа:

– Настя, сегодня твою маму выписывают. Тебе надо к десяти часам в больницу забрать ее.

– Как выписывают? Она же в реанимации.

– Сказали, что с отравлением проблема решена. А ее психическое состояние не в их компетенции. Это же отделение токсикологии. Знаешь, я подумала: может, тебе обратиться к той моей психиаторше? Она мировая тетка, и врач классный. Может, она поможет Галине Артуровне?

– Да я сама к ней собиралась – как раз сегодня. Заберу маму и попытаюсь ее пригласить. Заплачу, сколько скажет.

– Может, мне с тобой? Или давай я вам обед приготовлю, пока ты будешь в больнице, у тебя наверняка в холодильнике пусто.

– Нет, Наташа, не надо. Если что, я тебе позвоню. Пока.

Наташка отключилась. А Настя, наскоро выпив кофе, помчалась в больницу.

Вид матери испугал Настю: глаза у той ввалились, в лице не было ни кровинки. Пока оформляли выписку, она молча сидела, уставившись в стену. Только по выходе из больницы, она, наконец, заговорила:

– Куда ты меня ведешь?

– Как куда? Домой. – Настя испуганно посмотрела на мать, внезапно остановившуюся на полпути к автобусу.

– Не-ет! – исступленно закричала та. – Никогда! Ноги моей там больше не будет!

Прохожие, замедляя шаги, оглядывались на них.

– Мамочка, а куда? – растерялась Настя. Земля под ногами вдруг качнулась, – и чтобы не упасть, она схватила мать за руку. Но та резко выдернула ее.

– Хочу к маме! – вдруг заявила она голосом маленькой девочки. – И к папе.

– Поехали, – сразу согласилась Настя. Действительно, может, Зарочке удастся привести мать в чувство. И мать побудет какое-то время под присмотром, пока она, Настя, будет искать работу. Хорошо, что впереди лето. Может, удастся к материнскому отпуску попросить, чтоб ей в институте дали месяц за свой счет? Может, хоть к октябрю она придет в себя?

Позвонив по сотовому, Настя предупредила бабушку об их приезде. Но, отворив калитку, она с ужасом обнаружила во дворе отцовский автомобиль. Явился налаживать отношения, с ненавистью подумала Настя. Вот бабушка ему выдала. Да и дедушка, небось, добавил.

Увидев машину, мать покачнулась, как от удара. Потом, не говоря ни слова, устремилась к сараю. Не хочет с ним встречаться, сообразила дочь, пойду уговорю его, чтобы быстрее уматывал, пока с ней очередная истерика не случилась.

И она побежала к дому. Отец, понурившись, сидел за столом – напротив него с суровым видом восседал дедушка Артур. Бабушка громыхала кастрюлями на кухне.

– Немедленно уезжай! – срывающимся от волнения голосом закричала Настя, – немедленно! Мама здесь! Уезжай скорее, пока ей снова не стало плохо!

Поднял голову, отец печально посмотрел на дочь. Вид у него был совершенно измученный. – Сядь, котенок, – устало проговорил он. – Давайте все спокойно обсудим. Неужели мы, родные люди, не можем договориться по-хорошему?

– По-хорошему! – Бабушка выскочила из кухни, размахивая скалкой. – По-хорошему тебя убить мало! Галочка отравиться из-за тебя, ирода, хотела! Убирайся вон, пока я по-хорошему не отделала тебя этой палкой!

В это время со двора послышались громовые удары по железу и звон разбитого стекла. Отец, опрокинув стул, кинулся к двери, остальные за ним. Картина, представшая перед ними, заставила всех обомлеть от ужаса.

Размахивая топором, мать яростно рубила машину. Она уже перебила все стекла и теперь с неожиданной силой всаживала топор в кузов «Жигуленка», пробивая его насквозь.

– Галина, прекрати! – в отчаянии закричал отец. – Машина при чем?

– А-а-а! – Мать на мгновение остановилась. – Пожалел машину? Жизнь мою искалечить можно, а ее нельзя? Моя машина: что хочу, то и делаю! Пока ты блядовал со своей сукой, я вкалывала на эту машину! – И она, размахивая топором, пошла на него.

У Насти в ушах возник знакомый нарастающий звон, переходящий в нестерпимый грохот. Последнее, что она услышала, был истошный вопль бабушки, после чего весь мир померк и она отключилась.

Глава 52. Разговор с батюшкой

Очнулась она нескоро. Открыв глаза, Настя обнаружила себя в незнакомой комнате с белыми стенами и потолком. Она лежала на кровати, рядом сидела Наталья и с тревогой смотрела на нее. Поймав Настин взгляд, Наташка радостно закричала:

– Мама, она очнулась! Глаза открыла! Как ты себя чувствуешь? Говорить можешь?

– Пить хочу. – Настя с трудом разжала слипшиеся губы. Язык во рту еле ворочался, и в горле пересохло, будто она не пила три дня. – Где я?

– В больнице, где же еще. Почти сутки без сознания. Лежи, ты под капельницей.

Дверь отворилась. В палату вошла Наташкина мама с тонометром в руках. Присев на кровать, она померила Насте давление.

– Уже лучше, – удовлетворенно кивнула Белла Викторовна, – и пульс почти в норме. Ну и напугала же ты нас. Лежала, как мертвая, ни кровиночки в лице. Пойду, бабушке твоей позвоню, что ты пришла в себя. А то она разрывается между дедом и тобой: у того тоже подозрение на инсульт. Левую часть туловища почти парализовало.

И Настя разом вспомнила все. – Что было потом? – севшим от страха голосом спросила она. – Где мама? А отец? Она его не убила?

– Нет, успел отскочить. Уехал на автобусе. А мама твоя уехала к сестре. В Назрань.

– К тете Лизе? Как же она туда доберется? Одна?

– На автобусе. Туда же автобус ходит. Села да поехала. Никого не стала слушать. Твоя тетя должна сегодня вечером бабушке позвонить, как она доехала.

– Я хочу встать.

– Сейчас, только иголку выну. – Белла Викторовна отсоединила капельницу и помогла ей подняться. Сначала Настя не могла даже стоять. Но потом стены понемногу перестали кружиться и, наконец, остановились. Она посидела на кровати, затем снова встала. На нетвердых ногах дошла до двери. Потом вернулась и снова села.

– Я домой хочу. – Настя просительно посмотрела на Наташкину маму. – Можно мне домой?

– Может, полежишь до завтра? Ты еще слишком слаба.

– Нет, мне уже лучше. Дома полежу.

– Ладно, пойду попрошу, чтобы тебя отвезли. Наташа с тобой поедет, побудет у тебя, пока в себя не придешь. Хоть поесть тебе приготовит.

– Да мне неудобно столько хлопот вам доставлять. Наташе ведь к экзаменам надо готовиться. Может, я сама?

– Нет, нет, и не думай. Одну не пущу. Езжайте вместе.

Только переступив порог родной квартиры, Настя почувствовала, как Наташкина мама была права. В пыльной квартире держался стойкий дух несчастья. Она с трудом заставила себя войти в комнату родителей. Пузырек из-под но-шпы так и валялся на полу, рядом стоял стакан с недопитой водой. Цветы на подоконнике увяли, и любимый материнский кактус серо-зеленой тряпочкой лежал в своем красивом горшочке. От вида всего этого Насте снова сделалось худо.

– Ты чего побледнела? – встрепенулась чуткая Наташка. – Опять нехорошо? Может, назад?

– Нет, ничего. Давай в магазин сходим, купим чего-нибудь. Хоть к чаю.

– Проголодалась? Какое счастье! Раз есть хочешь, жить будешь. Не надо в магазин: мама дала котлеты и салат, – все в сумке. Даже хлеб есть, и вафли к чаю. Сейчас подогрею.

Они направились на кухню. Но только Наталья поставила сковороду на огонь, как зазвонил телефон. Настя схватила трубку.

– Объявилась, наконец! – услышала она Лялькин голос, полный негодования. – Ты знаешь, что отец при смерти? У него инфаркт! Скажи своей идиотке-матери, если он умрет, я вам обеим головы поотрываю! Это ж надо додуматься – машину порубить! Ей надо его в гроб загнать? Чтоб мой ребенок без отца рос! Неужели нельзя вести себя по-человечески?

Отшвырнув трубку, словно гремучую змею, Настя упала на диван и уткнулась лицом в подушку. – Все, больше не могу, – глухо проговорила она. – Не могу больше.

И тяжело зарыдала.

Брошенная трубка продолжала вопить Лялькиным голосом. Наташа убавила огонь под сковородой и неспешно подняла ее.

– Слушай ты, блядь! – Глаза подруги сузились от гнева. – Ты разбила чужую семью и еще смеешь вякать? Да ты знаешь, что Галина Артуровна с горя умом тронулась? Что она руки на себя наложила? Что Настя сутки пролежала в больнице без сознания? Если ты, сука, еще посмеешь угрожать моей подруге, я из тебя мартышку сделаю! Уматывай лучше в свою вонючую деревню, и там рожай своего ублюдка. Погоди, тебе еще аукнется твоя подлость.

И не ожидая ответа, швырнула трубку на аппарат. Потом села на диван и прижалась к подруге:

– Настюха, ну не реви. Не реви, а? А то я тоже сейчас разревусь. Нет, ты скажи, за что нам такое? Мы так старались быть хорошими! Учились, как проклятые, вкалывали с утра до вечера. А жизнь нас мордой об стенку, об стенку! За что, а? Да я помню, помню! – закричала она в заверещавший сотовый – скажи, пусть на завтра перенесет. Придумай что-нибудь.

– Это биологичка, – пояснила она, – у меня урок через час. Сказала матери, чтоб перенесла.

– Иди, Наташа. – Настя вытерла глаза. – Иди, тебе надо готовиться к экзамену. Я сама как-нибудь.

– Не, сегодня тебя одну не оставлю, и не проси. Ночевать здесь буду. Давай, мой руки и ешь, уже котлеты подогрелись.

– Слушай, Настя, – обратилась к подруге Наталья, когда они допивали кофе. – Врачиха обеспокоена твоими частыми обмороками. Говорит, тебе надо сделать томограмму головного мозга, вдруг там сужение сосудов или еще что.

– Ну, сужение, ну и что? – Настя равнодушно пожала плечами. – Его что, можно расширить? Ты представляешь, сколько это стоит? Обследование на томографе – это же дикие деньги. Пусть уж. Да и не так уж часто я теряю сознание, только когда очень расстраиваюсь. Может, это такая защитная реакция. Наташа, у меня не выходит из головы, что отец при смерти. Может, уже умер? Боже, как мне больно! Я же его всю жизнь обожала. Как мне теперь жить, скажи?

– Сам виноват! Получил, что заслужил. И нечего страдать из-за него. Ты бы лучше позвонила бабушке, может, она уже знает, доехала Галина Артуровна, встретили ли ее. И что с дедушкой, – может, его в больницу положить?

– Доехала, доехала, – успокоила Зарочка внучку, – Лизонька ее встретила. Говорит: лежит и молчит. Ничего, может, смена обстановки на нее подействует. Ох, горе какое! Что теперь на ее кафедре говорить? Она ведь, наверно, работать не сможет. Отец не звонил?

– Он в больнице с подозрением на инфаркт. Ба, а как дедушка? Может, его тоже в больницу?

– Нет, он уже подниматься пытается. Он не согласится. Никогда в больницах не лежал. Настенька, как ты, внученька? Может, с нами пока поживешь?

– Не могу, надо работу искать. Деньги кончатся, и что тогда? Надо же на что-то жить.

– Ну, смотри, тебе видней. Звони, если что нужно. Дед оклемается, привезем тебе кое-что из запасов, что с зимы остались. Черешня уж совсем поспела. И малина пошла. Будет время, приезжайте с Наташенькой. Только предупредите, чтоб я вкусненького приготовила.

– Ладно, приедем.

Утром Наташа убежала в больницу, а Настя долго еще лежала, пытаясь собраться с мыслями. Голова раскалывалась. Почему-то пришла мысль, что с отцовской кафедры никто так и не позвонил, – наверно, уже все знают. И у мамы тоже, конечно, все известно. Неужели она не вернется домой? Как она закричала: нет, ни за что! Бедная мамочка, как же ей было больно! Почему она так тяжело все это восприняла? Ведь расходятся же другие люди, и ничего, никто не сходит с ума. Вон Алевтина: выставила своего пьющего мужа и завела нового. А прежний иногда заходит в гости, хотя у него тоже новая жена. Как хочется повернуть назад, вдруг пришла в голову мысль. Чтоб мы снова были вместе: мама, папа и я. И Вадим. Может, не надо было идти к нему, настоять, что ей надо в магазин. Хотя что бы это изменило? Он бы все равно улетел, а дальше все было бы, как сейчас.

Зазвонил телефон, пришлось подняться. Звонил из Мурома дядя Юра. При звуке его голоса Настя растерялась. Как теперь с ним разговаривать? Она так его любила. И тетю Нину. Они всегда были к ней добры. Но он брат отца, и Лялькин ребенок будет им племянником. Она, Настя, не должна иметь с ними ничего общего. Но как же это трудно.

– Племяшечка, мы все знаем! – сочувственно прокричал дядя, – Знаем, что мой братец натворил. Мы вам не могли дозвониться, позвонили твоей бабушке, она все и рассказала. Ты не подскажешь, как с ним связаться? Уж я ему, старому пню, все выскажу.

Настя сухо продиктовала номер отцовского сотового и положила трубку. Но через десять минут телефон зазвонил снова. Теперь это была тетя Нина.

– Настенька, деточка, ты не держи на нас зла. Мы же тебя любим, ты нам навсегда родная. Юрий не может с ним созвониться, его сотовый не отвечает. Как его найти, не подскажешь?

– Не знаю. – У Насти где-то был записан Лялькин телефон, но сама мысль, что муромские родственники отца станут звонить туда, была невыносима. Нет, через нее, Настю, они с Лялькой не познакомятся, пусть уж как-нибудь сами. – Он в больнице с подозрением на инфаркт.

И, не дожидаясь ответа, снова положила трубку. Походила по комнате, оделась и вышла на улицу. Постояла, пытаясь сообразить, куда пойти. Ничего путного в голову не приходило. Схожу в Центр трудоустройства, решила, он где-то возле Центрального рынка. Может, там какую работу предложат, хоть временную. И направилась к автобусной остановке.

Но в Центре трудоустройства ей не повезло. Там нужно было предъявлять паспорт, а она об этом не знала и потому его не захватила. Она вышла на базарную площадь и остановилось в нерешительности. Прямо перед ней ослепительно сиял золотыми куполами огромный, недавно отреставрированный собор. И Настю с неожиданной силой потянуло туда.

Она поднялась по ступенькам, опустила десять рублей в копилку для пожертвований и прошла в молитвенный зал. Там было тихо и немноголюдно. Настя купила свечку, зажгла и воткнула в подсвечник перед иконой Божьей матери. Но едва она подняла глаза к иконе, как свеча погасла. Настя попыталась зажечь ее от соседней свечки, но загоревшийся фитилек снова потух. Тогда она воткнула незажженную свечу обратно в подсвечник, закрыла лицо ладошками и тихо заплакала.

Неслышными шагами подошел священник, зажег ее свечу и ласково обратился к Насте со словами утешения. Но от звука его голоса девушка зарыдала в голос. В ее сторону стали оборачиваться прихожане. Взяв Настю за руку, священник повел ее из зала. Они прошли в крошечную комнатку, он усадил ее на лавку, сам сел рядом.

– Поведай, дочь моя, о своем горе. – В голосе священника было столько участия, что Настя сразу прониклась к нему доверием. – Я помолюсь о тебе, и, может, Господь смилостивится. Не бойся, я сохраню твою тайну, нас услышит только Всевышний. Облегчи свою душу.

И Настя рассказала об ужасном горе, постигшем ее семью. Священник молча выслушал ее и, потемнев лицом, долго смотрел на распятого Христа.

– Ты совершила тяжкий грех! – наконец, промолвил он, сурово глядя на Настю. – Ты предала отца своего!

– Как предала? – изумилась Настя. – Это я предала? Это он нас с мамой предал, изменил ей со своей студенткой, которая ему в дочери годится.

– Ты предала его, – сухо повторил священник. – Ты уподобилась Хаму, посмевшему лицезреть отца своего в непотребном виде. Это тяжкий грех! Кто ты такая, чтобы судить того, кто дал тебе великое благо: жизнь? Он вырастил тебя, качал на руках, кормил и поил, оберегал от превратностей. За это ты должна вечно благодарить отца своего, что бы он ни совершил. А ты отвернулась от него, отказалась даже выслушать. Грех это, тяжкий грех!

– Но тогда я предала бы маму! – горячо возразила Настя, – ведь она едва не покончила с собой. Разве можно простить такое?

– Не тебе судить отца твоего! Отношения твоих родителей касаются только их. А твой долг: любить и почитать их обоих и в горе, и в радости. Моли Бога и отца своего, несчастная, чтобы он простил твой тяжкий грех и чтобы вернулась к тебе любовь родителя твоего.

– А мама? Как же быть с ней?

– За мать свою отдельно молись. Лишать себя жизни – смертный грех, она не должна была такое совершать. В горе должно обращаться к Богу. Но не тебе судить и ее. Молись за них обоих, помогай во всем отцу и матери – и всемилостивейший Бог наш, может быть, простит тебя. Поддержи отца своего в хвори, не отвергай его любви к тебе. Не становись между ним и его избранницей, носящей в чреве брата твоего. Бог им судья, но не ты! Ступай и делай, как велю!

Он тяжело поднялся и, не оборачиваясь, ушел за ширму. Настя в полной растерянности вышла из собора и остановилась, ослепленная светом дня. В ее душе что-то перевернулось, боль стала иной, не такой режущей – и снова сильно захотелось плакать. Но она не могла себе этого позволить, ведь кругом были люди. В глубокой задумчивости девушка пересекла широкую площадь и поехала домой.

Глава 53. Лялька

На верхней ступеньке лестницы сидела Наталья. Прислонившись головой к стене, она дремала. Но едва Настя стала подниматься на свой этаж, как подруга открыла глаза.

– Слава Богу, объявилась. Я уже думала, что с тобой опять что-то стряслось. Ты почему на сотовый не отвечаешь?

– Звонков не было. – Настя достала из кармана мобильник и растерянно уставилась на экран. Тот был черным. Она опять забыла поставить его на зарядку.

– Ладно, – поднялась Наташка. – Побегу, надо маму подменить, а то вечером у меня занятия с репетитором. Какое счастье, что в этом году на педиатрическом факультете свои экзамены. А то на сангиг принимают только сертификаты ЕГЭ.

– Наташа, можно я с тобой? – Насте захотелось посоветоваться с Беллой Викторовной по поводу отца: может, она узнает, где он лежит и в каком состоянии.

– Давай. Действительно, чего тебе одной сидеть. И я кое-что поспрашиваю, а то физик дал кучу вопросов – я и на половину не знаю, как отвечать.

По дороге в больницу Настя рассказала о разговоре со священником. Выслушав ее, Наташка глубоко задумалась.

– Даже не знаю, что сказать, – наконец, изрекла она. – Вроде все правильно. Но побывал бы он в твоей шкуре. Посмотрел бы, как Галина Артуровна травилась из-за этого козла, твоего папочки, и как ты лежала сутки без сознания, неизвестно, что запел бы. Не знаю, Настя. Поступай, как тебе сердце подсказывает. Конечно, разузнать что с отцом, надо. И с муромскими родственниками не стоит рвать отношения – они же ни в чем не виноваты. А насчет Соловьевой – я бы ее убила. Но ты поступай, как знаешь. Поговори с моей мамой, посоветуйся – она в этих делах большая дока. И позвони бабушке, может, она скажет, как там твоя мама.

– Уехала она от Лизоньки, – заплакала Зарочка, едва услышав Настин голос. – Уехала и не сказала куда. Сказала, чтоб ее не искали, сама сообщит. А где ее искать – свет велик. Кто знает, куда ее понесла нелегкая.

От ужаса Настя остановилась. Опять мама пропала. Она не в себе – может что угодно сотворить с собой, и никто теперь не узнает. Что же делать?

– Ну, не убивайся. – Наташка сочувственно погладила ее по руке. – Мы попросим крестного, у него большие связи в органах. Они обязательно ее найдут, вот увидишь. Возьми себя в руки, а то ты сейчас опять грохнешься среди дороги. Вон как побледнела.

В больнице, оставив Настю с матерью в ординаторской, Наташка убежала к репетитору. В отличие от дочери Белла Викторовна полностью приняла сторону священника.

– У тебя только два выбора, – сказала она Насте, – поступить по-доброму или по-злому Изменить ты ничего не можешь. Веди себя с отцом и этой девкой по-человечески, старайся держать себя в руках, не груби, терпи. Можно, конечно, наорать на нее, оскорбить, наговорить кучу гадостей, но ведь никому лучше от этого не станет. А так – может, хоть кому-то будет легче. Страшно, конечно, за Галину Артуровну, но мы постараемся ее найти. Может, все еще обойдется.

Что может обойтись? – горько подумала Настя. – Все беспросветно. Но она ничего не сказала Наташкиной маме – молча посидела на кушетке и отправилась домой.

В автобусе завибрировал сотовый. Это была Белла Викторовна, с которой Настя только что рассталась. – Настенька, твой папа в больнице скорой помощи, в кардиологии, – сообщила она. – Он перенес инфаркт, но сейчас его состояние стабильное, посетителей к нему пускают. Так что, если хочешь, можешь его навестить.

Не пойду, подумала Настя, что я ему скажу? Еще разревусь, чего доброго. Но едва на первой же остановке открылись дверцы автобуса, как она, расталкивая пассажиров, ринулась к выходу. Больница скорой помощи находилась неподалеку, она добежала до нее за десять минут. Купив в аптеке бахилы, надела и поднялась на второй этаж в палату, указанную встречной медсестрой.

Первое, что бросилось ей в глаза, было темное лицо отца, резко контрастировавшее с белизной подушки. Его щеки, поросшие седой щетиной, ввалились, под глазами темнели мешки. Теперь вряд ли кто-нибудь назвал бы этого худого старика красавцем. В беспомощно откинутой руке торчала игла капельницы. Возле постели сидела Лялька, ее огромный живот выпирал из-под расстегнутого халата. При взгляде на нее Настю замутило. Лялька оглянулась, перевела взгляд на отца, тот молча кивнул. Она вскочила и, сильно толкнув Настю плечом, выбежала из палаты.

– Папа. – Настино сердце сжалось от любви и боли. – Папочка, как мне плохо без тебя и мамы, просто невыносимо! Папочка, я не могу жить без вас. Что мне делать?

– Как мама? – еле слышно спросил отец. – Где она?

– Мама сошла с ума. Она сначала уехала к тете Лизе, а потом ушла и от нее. Оставила записку, чтобы ее не искали.

– В милицию заявляли?

– Нет. Белла Викторовна сказала, что ее искать не станут, раз она сама не хочет. Что она взрослый человек и вправе жить, где хочет. Но у Беллы Викторовны есть кум, Наташин крестный, он в органах работает. Обещал все сделать, чтобы ее найти.

Отец помолчал. Потом сказал: – Лучше бы я умер. Тогда у тебя хотя бы мать осталась.

Я тоже так думала – мысленно согласилась с ним Настя. Она опустила голову, стараясь не встречаться с его взглядам, чтобы он не прочел ее мысли. Потом, устыдившись, снова взглянула на отца. Он лежал с закрытыми глазами, отвернувшись к стене.

– Папа, – позвала его Настя, пугаясь. – Папочка, ты меня слышишь? Тебе плохо?

– Сестра, скорее! – Влетевшая в палату Лялька кинулась к отцу. – Убирайся! – топнула она на Настю. – Тебе надо его угробить? Чтоб духу твоего здесь не было! – Сестра! Сестру позовите кто-нибудь!

Отец медленно открыл глаза, посмотрел на Ляльку и тихо пошевелил губами, пытаясь что-то сказать. Потом снова потерял сознание.

– Вышли обе! – скомандовала медсестра, неслышно появившаяся за их спинами. В руках у нее был шприц.

– Он умер? – Настя с ужасом смотрела на посиневшие губы отца.

– Жив, жив! Сейчас очнется. – Медсестра сделала отцу укол. – Выходите обе. Снова его в реанимацию переведем, я же говорила, что рано забрали оттуда.

– Чего ты приперлась? – прошипела Лялька, когда они оказались за дверью.

– Он мой отец.

– Опомнилась! Когда он к тебе приходил, ты его выставила, так чего теперь надо? Денег, небось?

Из палаты выглянула медсестра:

– Кто из вас Настя? Он зовет. Ему получше. Только не волновать!

– Сядь, котенок. – Отец показал глазами на кровать. – Тебе, наверно, деньги нужны? Как прошел выпускной? Медаль получила?

– Все в порядке, получила. Деньги пока есть. Бабушка с дедушкой продуктов привезли.

– Что думаешь насчет поступления?

– Пойду работать и буду учиться заочно.

– А Петербург? Уже раздумала?

– Папа, какой Петербург? – Настя начала раздражаться. – Мне маму надо найти. И зарабатывать, она ведь работать уже не сможет.

– Да, натворил я дел, – тяжело вздохнул отец. – И в мыслях не было, что все так обернется. Поправлюсь, на коленях буду молить ее о прощении.

– Она не простит. И потом – а как же Соловьева?

– Котенок, если бы все вернуть, я бы Ляле помогал, но жил бы с вами. Я перед мамой бесконечно виноват. Просто так вдруг напоследок захотелось счастья. А оно само в руки шло. Не знал, чем обернется, не думал.

– Нет, папа, поздно. Ты же не видел ее последние дни. Она была как одержимая. Мысль, что ты был близок с ее ученицей, повредила ей рассудок. Теперь уже ничего не поправишь. Я пойду. Вот номер моего сотового, звони. Поправляйся.

Она хотела уйти, но отец задержал ее руку:

– Прости меня. Я очень люблю тебя, котенок.

– Я тоже люблю тебя, папа.

– Не держи зла на Лялю, если можешь.

– Постараюсь.

На выходе ее снова перехватила Лялька:

– Что он тебе говорил? Выкладывай!

– Не твое дело. – Настя изо всех сил старалась сдерживать клокотавшую внутри ненависть.

– Нет, мое! Он мой, поняла? Мой! Я без него не могу жить! Если он умрет, я тоже руки на себя наложу. Но сначала вас убью. Подумаешь, мамаша твоя умом тронулась! Как будто она одна такая. Скольких женщин бросают – и ничего. Он что, ее собственность?

– Да! Собственность! Они были одно целое и так остались бы до конца жизни, если бы ты не влезла.

– Да ты знаешь, как он был со мной счастлив! Он на меня молился! Обцеловывал всю с ног до головы! Страдал из-за своей несчастной совести, но любил меня! И сейчас любит! И сыночка нашего будет любить. Только бы поправился! А вы не лезьте, не лезьте, я вас умоляю! Дайте нам жить!

Больше Настя слушать ее не смогла. Оттолкнув Ляльку, она вынеслась из больницы, добежала до первой попавшейся скамейки и, упав на нее, разрыдалась. Она долго плакала, стараясь слезами смыть с души терзавшую боль, но та все никак не проходила. Наконец, устав, она горестно вздохнула, вытерла платком лицо и огляделась. Больничный парк был пуст, лишь вдали за деревьями виднелась подъехавшая санитарная машина, из нее вынесли носилки с больным. Настя собралась подняться, как вдруг ее внимание привлекло движение сосновой ветки. Она подняла голову. Голубовато-рыжий зверек с пушистым хвостом бесстрашно сидел на расстоянии протянутой руки и выжидающе смотрел на нее. Белка. Ждет подачки, подумала Настя, наверно больные их кормят. А мне и дать ей нечего. Пришла с пустыми руками в больницу, бестолковая. В следующий раз пожарю папе его любимых блинчиков с мясом.

В следующий раз! А будет ли он? Снова встречаться с Словьевой не хочется до ужаса. Если папа позвонит, решила она, тогда пойду. Может, Ляльки не будет, не все же время она там торчит. От этой мысли стало немного легче. Почувствовав голод, она купила в ларьке пирожок и поехала домой.

Глава 54. Родственники

Целую неделю Настя искала работу, но так и не нашла. То ей предлагали ехать на уборку овощей, то разносить почту. Один раз предложили поехать вожатой в лагерь, а когда она почти согласилась, нашлась девушка постарше. Нянечкой в больницу она сама не захотела: уколы делать она не умеет да и ухаживать за взрослыми больными, если честно, боится. А в детском отделении работы не было. В городском отделе образования ей пообещали должность вожатой в школе, но только с сентября, до которого было еще два месяца.

Однажды, возвращаясь после очередного неудачного похода в Центр трудоустройства, Настя увидела на скамейке у подъезда муромских родственников: тетю Нину и дядю Юру. У их ног стояли чемоданы и большая плетеная корзина.

– Племяшечка! – Радостно раскинув руки, дядя заключил ее в объятия. – А мы вот решили нагрянуть без предупреждения. Примешь незваных гостей?

– Конечно! – Настя искренне обрадовалась им. Все плохие мысли куда-то улетучились. – Что же вы не позвонили, я бы пораньше пришла.

– Так мы ж не знаем твоего номера. Ничего, мы недолго ждали. В корзине оказалось замечательные угощения: три трехлитровых баллона с маринованными моховиками и целая вязка сушеных белых. Как мама обрадовалась бы, она их так любила! – молча подумала Настя, и настроение ее резко упало. Дядя, сразу заметив помрачневшее лицо племянницы, осторожно спросил:

– Настенька, мы на недельку к тебе, если не возражаешь. Коли помешали, гостиницу поищем, где подешевле, – ты скажи, не стесняйся.

– Что вы, дядя Юра, – горячо возразила племянница, – я вам так рада! Просто, про маму подумала, как она бы тоже вам обрадовалась. Прежде.

– Не нашли ее?

– Нет, ищут. А папа в больнице, но врачи говорят, что самое страшное позади. Его снова перевели из реанимации в общую палату. Можете навестить, когда захотите.

– Ты с ним видишься?

– Да, почти каждый день. Покушать ему ношу, там кормят не очень.

– А эта его? Как у тебя с ней.

– Да никак. Я прихожу, она уходит. Его нельзя расстраивать. Вы тоже с ним поаккуратнее, ничего такого не говорите, ладно? Особенно про маму. Он сам себя все время казнит. Что теперь поделаешь?

– Как дальше-то будет?

– Не знаю. Мама, даже если вернется, никогда его не простит. Но она, наверно, не вернется. – Настя изо всех сил старалась не заплакать. – А я никак на работу не устроюсь.

– А институт? Ты что, уже не будешь поступать?

– Да я уже поступила в Питерский университет. По сертификатам ЕГЭ. И на очное, и на заочное, уже подтверждение прислали. Буду учиться заочно. В сентябре меня берут на работу вожатой в одну школу. А до того времени, наверно, пойду почту разносить.

– А чего так?

– А как? У папы я деньги ни за что не возьму. Уже взрослая, пора самой себя обеспечивать.

– Какая ты взрослая? – тебе только семнадцать лет! Девочка еще.

Уже не девочка, мрачно подумала Настя. – Через месяц восемнадцать, – возразила она. – Вы когда к папе собираетесь?

– Сейчас Юрий пойдет. Ты ему поподробнее дорогу расскажи да как его в больнице найти. А мы с тобой еще побалакаем.

Собрав гостинец, Нина проводила мужа. Затем вернулась на кухню к Насте, чистившей картошку.

– Вот что, Настенька. Мы тут подумали и решили: никакой работы. Тебе надо учиться и только очно. Езжай в Питер к Наталье, она тебе выделяет комнату. Не возражай, дослушай. Сюда можно пустить квартирантов, вот тебе и деньги на жизнь. Думаю, Олег полностью нас поддержит, тем более, у него есть где жить. Кроме того, ты стипендию будешь получать. И что значит: не брать у отца деньги? Он обязан помогать, пока ты будешь учиться.

– Но у него новая жена. Она тоже студентка. И ребенок будет. На всех его зарплаты не хватит. А когда мама вернется, где она будет жить? Если квартиру сдадим.

– Детка, не будем гадать. Мы с Олегом все обсудим спокойно и что-нибудь придумаем. Одно не подлежит обсуждению: ты едешь в университет. Со временем сможешь подрабатывать – репетиторством или еще чем. Если с деньгами возникнут проблемы. Сейчас все студенты подрабатывают.

– А я не стесню Наташу? Все-таки чужой человек в доме. И как к этому отнесется ее сын?

– Да чего там стеснишь! У них четыре комнаты. А что Юрка? Он то в институте, то в своем турклубе ошивается, – чем ты можешь помешать? Наоборот, когда прибрать поможешь, а когда и поесть приготовишь. Я до сих пор помню твои блинчики с грибами. Вот уж наедятся. И вот еще что. Нечего тебе здесь до сентября делать. Езжай через неделю с Юрием в Муром. Там тебя в лесу ждут, не дождутся. Деньжат подзаработаешь и душой отойдешь от всех этих ужасов. И не возражай, – коль матери нет, я за тебя отвечаю.

– Ой, тетечка Ниночка! – Настя бросилась тетке на шею и радостно разревелась. Слезы теперь стали для нее источником душевного облегчения. – Ой, спасибо вам! А то я была как в темноте. А теперь какой-то свет появился. Только – как же мама? И у Наташи начинаются вступительные экзамены. Завтра химия, а через три дня физика. Я должна помочь, ведь она моя подруга. Не могу уехать, не узнав, поступила она или нет.

– Так. – Нина убавила огонь под закипевшей кастрюлей, села на табуретку и задумалась. – Юрий столько ждать тебя не сможет, его на неделю отпустили. А Наталья не захочет с тобой поехать? В лесу вдвоем веселее.

– Ой, захочет, захочет! Она в прошлом году так жалела, что не была со мной. Захочет обязательно.

– Тогда ладно. Поедете сами. Дорогу в Муром ты знаешь: поездом до Москвы, а там автобусом. Позвонишь Юрию, он вас встретит. А насчет мамы – Настенька, ну чем ты можешь здесь помочь? Объявится или какое известие будет – тебе сообщат. Что-то мне подсказывает, что она не сгинула, где-то обретается. Будем надеяться на лучшее, а что еще остается?

Нина набрала номер мобильника мужа: – Ну, как там? Ждать тебя или самим обедать?

– Ешьте сами, – отозвался тот. – Мы тут с Олегом все обсудили. Завтра вызовем нотариуса, и Олег подпишет бумагу, чтобы ты могла сдать квартиру. Проблема, конечно, с Галиной. Но поскольку он владелец квартиры, то может сдавать без ее согласия. Как Настасья, не возражает?

– В общем, да. – Нина с улыбкой взглянула на девушку, навострившую уши. – Есть кое-какие нюансы, но в целом разрешимые. Вернешься, обсудим.

Вечером, уже лежа в постели, Настя еще раз прокрутила в памяти разговор с родственниками. Юрий сообщил, что отец и слышать не хочет ни о какой Настиной работе. Учиться и только учиться. Сказал, пусть едет в Петербург, она ведь так об этом мечтала. Что согласен сдать квартиру: у них с Лялей есть где жить. Ее родственники собираются переезжать в город и покупать большой дом, чтобы вся семья в нем поместилась. А если мама вернется, что-нибудь придумают. И дочери он будет помогать, пока та не закончит институт.

Питер! – думала Настя, радуясь и терзаясь. Мой Питер! Он станет моим навсегда. Сюда я больше не вернусь, ни за что не вернусь. Ведь здесь столько боли. Ну, может, иногда – к бабушке и дедушке. А если мама вернется? Переболеет, и вернется? Папа сказал: что-нибудь придумает. Ох, что тогда будет, не знаю. Не очень честно: уезжать, когда о ней ничего не известно. Но – а что делать?

Питер. Там Вадим. И вдруг перед ней близко-близко возникло его лицо, она даже вздрогнула. И сразу вспомнила то, что она постоянно гнала от себя, что заставляло все ее существо сжиматься от стыда и отвращения. Думает ли он о ней? Почему-то вспомнился его отчаянный крик, когда она неслась по двору. Почему он так кричал? А может, она ошибается, считая, что он стал презирать ее? Он же сам настоял на близости. И ведь не презирал же он Тенчурину у которой тоже с ним все было. Не любил, но и не презирал. А Соколова? У нее с Олениным тоже все было, и он к ней прекрасно относится. Вот бы спросить у Иры, как она с ним после первого раза разговаривала, как он смотрел на нее. Что она чувствовала?

Вдруг она с Вадимом встретится в Питере? Запросто могут встретиться, ведь он учиться в том же университете, правда, на другом факультете. Наверняка встретятся.

Она представила себе эту возможную встречу – и содрогнулась. Вот она смотрит на него – и вспоминает все. И понимает, что он думает о том же. Ужас! Нет, лучше не встречаться. Или кивнуть и сразу убежать. А может, не ехать? Но как хочется!

Позвоню завтра Ире, вдруг решила она, и поговорю с ней откровенно. Ну, разболтает она Оленину, ну и пусть. Ведь она, Настя, все равно отсюда уедет. В конце концов, со всеми людьми такое бывает – и все потом как-то живут, общаются. Может, она, Настя, одна такая идиотка? Ох, как же трудно самой во всем разобраться, когда и посоветоваться не с кем.

Так она долго лежала без сна, ворочаясь в постели, пока не почувствовала, что вся простыня под ней сбилась в гармошку. Встала, расправила простыню. Захотелось пить. Не дойдя до кухни, услышала голоса Юрия и Нины. Слова тетки привлекли ее внимание, и она невольно остановилась, прислушиваясь.

– Что хоть собой представляет, эта его новая? – прозвучал вопрос Нины. – Очень аппетитная бабец, – ответил Юрий. – Просто крем-брюле. Я бы и сам не устоял, полезь она на меня.

– Да уж, ты известный юбочник. Галина с тобой и года не прожила бы. Помню-помню, как ты под нее клинья подбивал, только далеко тебе было до Олега. Эх, кто бы мог подумать, что у них так кончится. Такая любовь была!

– Все проходит. Жаль, конечно, Галю, но и его понять можно. Девушка молодая, красивая, влюбленная. Как тут устоишь?

– Скоро ей рожать, как думаешь?

– Да вот-вот. Пузо выше носа.

– Настеньку жалко. Уж так она переживает. Каково это сразу остаться и без отца, и без матери?

– Ничего, уедет, сменит обстановку – оживет. Она девочка сильная, справится. Как у нее с тем парнем – не делилась?

– Нет, молчит. Похоже, ничего там нет. Только с Натальей и перезванивается.

– Странно. Такая красавица. Тот парень ей серьезно нравился. Ну ничего, в университете ее быстро окрутят.

– Вряд ли. Слишком она серьезна, не по годам. Я в ее возрасте только и знала, что подолом махать, а она все о чем-то думает, думает.

– Ладно, идем спать. Я через пару дней уеду. Василий звонил, что у них там запарка, без меня не справляются. Ты уж тут управляйся со всеми делами сама. А в случае чего, звони.

Они ушли. Настя напилась воды и долго сидела на кухне, переваривая услышанное. Значит, дядя Юра тоже за мамой ухаживал. А она выбрала папу. Конечно, папа был такой красивый. Знала бы мама, как все обернется, наверно, не пошла бы за него. Цыганка! Как точно она все нагадала. А мама еще смеялась над ней. Откуда они могут все знать наперед, эти цыгане? Пойти, что ли самой погадать? На Вадима. Нет, зачем, ведь все кончено.

Похоже, дядя Юра оправдывает папу. Лялька ему, определенно, понравилась. Наверно, всем мужчинам в их возрасте нравятся молоденькие. Интересно, если бы они с Вадимом поженились, он бы тоже стал изменять после сорока?

Только зачем об этом думать – ведь ничего уже не будет.

Глава 55. Откровения и советы

Все последующую неделю Настя занималась Наташкиными проблемами: торчала под дверью медуниверситета, пока та отвечала на экзаменах, потом пытала подругу, что попалось. Наташка, конечно, отчасти от волнения, а отчасти с перепугу, позабывала половину заданий и путалась в ответах – то ей казалось, что она ответила так, а то – с точностью до наоборот. Перед физикой она так тряслась, что ее пришлось отпаивать валерьянкой. Решая задачу про линзы, которую они с Настей начали разбирать уже под вечер, Наташка понесла такую ахинею, что Настя решительно захлопнула учебник и велела подруге ложиться спать. Наташка сунула книгу под подушку и пошла на кухню молиться перед недавно купленной иконой.

– Постарайся решить хоть одну задачу из трудных, – внушала ей Настя, когда они стояли в шумной толпе абитуриентов. – И чтобы на каждую, ты слышишь? – на каждую задачу хоть что-нибудь ответила: записала условие, сделала чертеж и привела хоть какие-нибудь формулы. Тебе за них добавят баллы. Ты поняла?

– Д-да, – стучала зубами Наташка, – Настя, я ничего не помню. Настя, я точно провалюсь. Ты ругай меня последними словами, ладно? Матом умеешь?

– Еще чего! – возмутилась Настя. – Совсем спятила? Прекрати психовать, а то, действительно, все перепутаешь. Пятак под пятку положила?

– Да положила, положила. Только он съехал куда-то. Настя, ты не жди меня все четыре часа. Иди домой, все-таки у тебя гости. Я тебе позвоню, когда выйду.

– Ладно. Мне все равно домой надо, дядя Юра сегодня уезжает. Натка, ну что: мы едем на грибную базу? А то билеты надо заранее покупать, иначе их не будет.

– Если поступлю, едем. А не поступлю, повешусь.

– Не пори чушь.

– Настя, как думаешь, поступлю? Что тебе твоя знаменитая интуиция подсказывает?

– Подсказывает, что поступишь. Если не будешь психовать. Иди, уже впускают. Ни пуха, ни пера! Соберись!

– К черту!

Наташка скрылась за дверью, а Настя, поколебавшись, набрала по сотовому номер Ирочки Соколовой. Ирочка уже стала студенткой медицинского университета, получив со своей золотой медалью пятерку на химии. Правда, когда Наташка попыталась узнать, что Ирочке попалось на экзамене, та уклонилась от ответа, заявив, что у нее уже все повылетало из головы.

Ирочка отозвалась сразу. Вежливо поздоровавшись с бывшей одноклассницей, Настя поинтересовалась, как у той дела, – хотя знала, что дела у Ирочки идут прекрасно. Ведь она уже первокурсница, а впереди ей светит поездка вместе с Сашей Олениным в студенческий лагерь на море. Правда, Саше, поступавшему в Политехнический институт, предстояло еще сдавать физику, но Ирочка была уверена, что все обойдется.

– Ир, я хочу у тебя кое-что поспрашивать, – смущенно произнесла Настя. – Только это очень личное. Мы не могли бы где-нибудь встретиться?

– Да хоть сейчас, – с готовностью отозвалась Ирочка, обожавшая разговоры на личные темы. – Хочешь – я к тебе. Ты где?

– Иду домой. Ко мне тетя приехала, но она на вокзал пошла мужа провожать. Приходи через полчаса, я уже буду дома.

– А родители? А то твоя мамаша меня – не очень. Родители? Настя замерла. Соколова же ничего не знает. Не буду ей говорить, решила Настя, скажу, что они уехали. Если спросит.

– Их тоже нет. Приходи, мы будем одни.

Ирочка примчалась быстро. Направившись вслед за Настей на кухню, она вытащила из сумочки бутылку шампанского и кулек с клубникой.

– Давай напьемся? – радостно предложила Ирочка. – А то я от счастья опупела. Представляешь, поступила! Боже, какая я счастливая! Предки на руках носят. Уже не знают, что подарить. Дают, сколько попрошу. И с Сашей без слов отпускают хоть до утра. Правда, у него сейчас самая запарка. Завтра физику сдает в Политехе. А ты чего такая? – Ирочка внимательно вгляделась в Настино лицо. – Не заболела?

– Нет, все в порядке. – Настя изо всех сил старалась изобразить веселую мину. – Я тоже поступила в университет, в Петербурге. На физико-математический.

– Ну, еще бы ты не поступила! Ты же у нас была светоч ума. А чего туда? Могла бы и в МГУ, все-таки столица.

– Мне Питер больше нравится. И у меня там двоюродная сестра, у нее большая квартира. Буду у нее жить, все лучше, чем в общежитии.

– Ну, не знаю. Я б с удовольствием пожила в общежитии, хоть какая-то свобода. Так о чем ты хотела поговорить? – Ирочка ловко откупорила шампанское. – Доставай скорее бокалы, пока я держу пробку. Люблю полусладкое.

Они чокнулись, выпили и с удовольствием набросились на клубнику.

– Ира, у меня такой вопрос к тебе, интимный. Если не хочешь, не отвечай. Скажи, когда у вас с Сашей все случилось в первый раз, как вы потом разговаривали, как смотрели друг на друга? Как он к тебе стал относиться?

– О как! Ты ж Белоконеву чуть не поколотила, когда она ко мне с этим приставала. А теперь что: самой приспичило? Уже было или только намечается?

– Нет, просто интересно. – Настя отвела взгляд. – Понимаешь, мне нужно знать, как люди ведут себя после первого секса. Особенно мужчины. Он тебя потом не стал презирать?

– Презирать? За что? Он же сам этого добивался. Умолял. Помню, даже на колени встал.

– А потом?

– Что потом? Настя, не понимаю, о чем ты?

– Ну, как? Это же так отвратительно! Унизительно. Разве после этого можно уважать?

– Ага, значит, уже все было – и на этой почве у тебя сдвиг по фазе.

– Ничего подобного! – Настя яростно замотала головой. – Я по телевизору видела.

– Ладно, не рассказывай мне сказки. По телевизору! Стала бы ты так переживать. Настя, а за что не уважать? Ну да, сначала было стыдновато. Но он меня так целовал! Он был такой счастливый, прямо мишка в бочке меда. А сейчас мне даже самой стало нравиться. Правда, пару месяцев назад я расслабилась, и пришлось выскребаться. Но обошлось. У Димки Рокотова тетка гинеколог, – она все организовала лучшим образом. Укол в вену, и я улетела. Открываю глаза, а уже все позади. А сначала так тряслась.

– И Димка знал?

– Настя, а что тут такого? Нет, ты прямо не от мира сего! Можно подумать, что тебе семь, а не семнадцать. Смотри, мы уже клубнику кончаем. Давай допьем бутылку, а то слезы оставлять нельзя.

– Ира, ты что? Бутылку на двоих. У меня уже в голове шумит.

– А я ничего. Трезвая, как стеклышко. Ну, как хочешь. О, мой мобильник верещит, это, наверно, Саша. – Да, да, сейчас иду! – закричала Ирочка в телефон. – Я у Снегиревой. Что делаю? Шампанское пьем – она тоже поступила. В Петербургский университет, представляешь, какая умница.

– Настя, он ждет, я побегу. – Ирочка спрятала сотовый в сумочку и встала. – Не бери в голову всякую чепуху. Если парень тебя любит, он тебе только благодарен будет. А если презирает после этого, значит, он просто мудак. Пошли его подальше и забудь.

Она убежала. А Настя еще долго сидела, переживая услышанное. Значит, Ирочка уже делала аборт. Потому что «расслабилась». Расслабилась – это не предохранялась. А она, Настя? Она вообще об этом забыла. А вдруг она тоже беременная? Вот ужас!

Настя похолодела. Месячные у меня дней через десять, лихорадочно соображала она. А вдруг не придут? Что тогда делать? И ведь никому сказать невозможно, даже Белле Викторовне. Самой придется выкручиваться.

Ребенок! У меня может быть ребенок – от Вадима. Интересно, мальчик или девочка? Какой бы он был, если бы родился?

Нет, об этом нельзя даже думать! Во-первых, позору не оберешься. Во-вторых, на какие деньги жить? И тогда мечтам о Питере конец. Что же делать?

Чувствуя, что впадает в панику, она вылила в бокал остаток шампанского и залпом выпила. В голове зашумело еще сильнее, но на душе стало легче. Не буду сейчас думать об этом, решила она, пройдет десять дней, тогда все станет ясно. Чего переживать раньше времени.

И вдруг ей неудержимо захотелось спать – глаза сами стали закрываться. Она бухнулась на кухонный диван и мгновенно уснула.

Сквозь сон Настя почувствовала, что ее кто-то энергично трясет за плечо. С трудом она открыла глаза. Над ней склонилась тетя Нина.

– Настенька, тебе плохо? У тебя глаза какие-то красные. – Нина принюхалась. – Ого, да от тебя вином пахнет.

– Ко мне бывшая одноклассница приходила. – Настя села, протирая глаза. – И мы с ней целую бутылку шампанского выпили. Она тоже уже поступила, в медицинский на педиатрический факультет, куда Наташа поступает.

– Как же она Наташеньку опередила?

– Так у нее же золотая медаль, вот она и сдавала одну химию. Сдала на пятерку, и ее уже приняли. Мне только одно не понятно: Наталья знает химию куда лучше, а получила только четверку. Как так получается?

– Помогли ей, наверно. Кто ее родители?

– Точно не знаю. Какие-то районные шишки. Наверно, помогли. А сколько сейчас времени?

– Да уж половина пятого.

– Ох, ты! Наташа, наверно, звонила, а я спала. У нее же экзамен сегодня. Уже давно закончился. Надо ей позвонить. Да, а как вы? Проводили дядю Юру?

– Укатил. Привет тебе передавал. Может, мы покушаем сначала? Я быстро управлюсь. Борщ разогрею да картошечки пожарю – с грибочками.

– Давайте. – Настя вдруг почувствовала сильный голод. – А я пока подруге перезвоню.

Но едва Настя достала сотовый, как он зазвонил сам. Звонила Наталья.

– Ой, Настя! Ой, тут такое дело! – запричитала она в трубку. – Мне надо срочно с тобой посоветоваться. Ты можешь сейчас ко мне прийти?

– Да мы обедать собрались с тетей Ниной.

– Брось, я тебя покормлю. Беги ко мне, умоляю!

Пришлось срочно собраться и невзирая на сетования тетки мчаться к подруге. Та нетерпеливо вышагивала у подъезда. Завидев Настю, она потащила ее на пустую детскую площадку, у малышей был послеобеденный тихий час.

– Настя, сегодня матери предложили заплатить три тысячи долларов, чтобы я гарантированно поступила. Представляешь? Три тысячи! Отец только-только начал раскручиваться, а тут такая сумма. Он снова окажется на мели.

– А ты что, физику завалила?

– Почему завалила? Ее же еще не проверили. Да я вроде почти все написала. Часть А полностью сделала и задачи части В почти все решила, в одной только сомневаюсь. В общем, на четвертак точно рассчитываю.

– Тогда за что платить?

– Для гарантии. У матери на работе знакомая врачиха, так через нее передали: мол, если хотите, чтобы дочь наверняка поступила, платите три тысячи долларов и можете не волноваться. Настя, что делать? Только ты смотри – никому!

– А врачиха сказала, кто просил. Может, это аферисты?

– Нет, баба из приемной комиссии, она ее знает. У матери просто голова кругом идет. Но они с отцом почти готовы согласиться.

– А они сейчас дома? Можно мне с ними поговорить?

– Дома. Сидят, за голову взявшись. Поговори, конечно, ты же свой человек. Только – что ты им можешь сказать?

– Идем к тебе.

Как Наталья и предположила, ее родители сидели на кухне в полной растерянности. Увидев Настю, они молча уставились на нее.

– Наташа мне все рассказала. – Настя сразу взяла быка за рога. – Белла Викторовна, а если это провокация? Вы отдадите деньги, а вдруг Наташа не поступит?

– Сказали, вернут.

– А если не вернут? Как вы будете их обратно требовать? В суд ведь не подадите, вас саму тогда привлекут за взятку.

– Уверяют, что гарантия стопроцентная. Что Наташеньку тогда включат в какой-то ректорский список.

– Белла Викторовна, а если Наташа сама поступит? Конкурс ведь небольшой. И много двоек по химии. Там уже почти один человек на место. За что же вы будете платить такие деньги?

– А вдруг мы откажемся, а ее тогда специально завалят?

– Белла Викторовна, когда мой папа был председателем экзаменационной комиссии, рассказывал, что у него в институте некоторые работники, не имевшие никакого отношения к приемным экзаменам – лаборанты, секретари всякие – устроили такой бизнес: предлагали родителям заплатить деньги, чтобы помочь при поступлении. Мол, если ребенок не поступит, деньги вернут. А сами ничего не делали. Если ребята поступали, они денежки присваивали, вроде бы за то, что помогли. А если проваливался, возвращали. Когда это открылось, там был такой скандал! Ректора чуть не уволили. А вдруг и здесь такая же афера?

– Так что же делать? Отказаться?

– Думаю, не надо этого делать. Скажите, что у вашего мужа была операция на сердце, что денег нет. Наташа сама поступит, вот увидите. Не верю, что ее могут специально завалить. По химии у нее уже четверка есть, по физике тоже ниже не получит. Что, она биологию и диктант не сдаст? Сдаст, конечно. В конце концов, есть конфликтная комиссия, если что, можно подать апелляцию.

– Мама, я согласна с Настей, – встряла в разговор Наташка. – Папа день и ночь работает, – с какой стати кому-то деньги отдавать? Обойдутся!

– Ладно, девочки. – Наташкин отец тяжело поднялся со стула. – Вы обедайте, а мы с мамой еще подумаем. Я тоже против этой затеи. Мне денег не жалко, но не хочется идти на поводу у всяких проходимцев.

Они вышли. Наташка налила в тарелки знаменитую солянку – фирменное блюдо Беллы Викторовны, служившее сразу и первым, и вторым. Наевшись повеселевшие подруги с удовольствием улеглись на Наташкиной софе отдохнуть.

Глава 56. У бабушки

– Слушай, поехали к моей бабушке? – предложила Настя. – Там черешня уже поспела-переспела. Бабушка говорит, ветки прямо на земле лежат от тяжести. Хоть наедимся с горя.

– Не, я к биологии буду готовиться, – отказалась Наташка. – А ты поезжай. Потом расскажешь, как там. Привези мне черешни.

– Ладно. – Настя распрощалась с Натальиными родителями и отправилась на автовокзал. Уже в автобусе позвонила бабушке. Та обрадовалась и сразу сообщила, что только что звонила мать.

– Откуда? Что она сказала? – Настя закричала так громко, что на нее оглянулись пассажиры. – Где она?

– Не призналась. Сказала только, что с ней все в порядке и чтоб ее не искали. Я ей говорю: ты хоть о дочери подумала – как она одна жить будет? А она – ничего, не пропадет, у нее отцовский характер. Совсем с ума сошла. Настя, похоже, она возвращаться не собирается. Уж и не знаю, что делать. И урожай пропадает.

– Ба, за урожай не переживай. Наташа закончит экзамены и тоже приедет. Сколько сможем, соберем. А остальное отдай соседям. Маму жалко. Если б знать, где она, я бы все бросила. Но где ее искать?

– Нет, внученька, ты должна о себе подумать. Тебе еще выучиться надо, профессию получить. Н у, пока, пойду тесто ставить. Приедешь, тогда все и обсудим.

Первое, что бросилось Насте в глаза, когда она вошла во двор, была несчастная порубанная машина. Она стояла на том же месте. Обмирая, Настя обошла вокруг нее. Потрогала пробитые топором дыры в кузове, отворила правую дверцу, села на переднее сиденье и пошарила в пустом бардачке. Было жутко смотреть на разбитое переднее стекло. И сразу вспомнилось, как счастливы они были на море всего два года назад. Захотелось выскочить из машины и бежать куда глаза глядят. Но она заставила себя сидеть на месте, чтобы принять нынешнюю реальность и примириться с ней.

– Вот, не знаем, что с ней делать, – услышала она бабушкин голос. – Столько места во дворе занимает. Хоть бы Олег распорядился. Как он?

– Поправляется. Буду в больнице, спрошу. Она на ходу?

– Наверно. Тут ее дождиком чуть было не намочило, так мы с дедом успели пленкой накрыть. Ничего, салон сухой остался. О, господи, беда какая! Давеча сосед приходил, смотрел ее. Предложил продать ему, мол, он кузов да стекла поменяет и будет ездить. Может, так и поступить?

– Пусть папа решает. Думаю, он согласится.

Выбравшись из машины, Настя подошла к старой черешне. Ее длинные узловатые ветви провисли под тяжестью ягод, а самые нижние лежали прямо на земле. Такого изобилия ей еще не приходилось видеть. Черные, граненые, собранные в крупные гроздья ягоды блестели на солнце, всем видом призывая наполнить ладонь и отправить в рот, – что Настя немедленно и сделала. Рот наполнился ароматным соком, которому возрадовалась душа. И тотчас же она озаботилась: как справиться с этим богатством? Ведь через неделю все погибнет.

– Ба, я придумала. Давай насобираем несколько ведер и продадим. В городе черешня знаешь какая дорогая. И деньги, и людям польза.

– Ой, да кто ж продавать-то будет? Мне не под силу. Да и не занималась я этим никогда.

– А я. Мы в Муроме позапрошлым летом столько грибов продали, – денег на бензин до дома хватило. Я тоже помогала продавать – я смогу. Дедушка пусть подвезет меня на автобусную станцию – там быстро все расхватают. Сегодня что насобираю, в подвал спустим, там холодно. И завтра с утра пособираю, а к вечеру отвезем и продадим, это ведь не запрещается, если из своего сада.

– Да неудобно мне. Что люди скажут?

– А мне удобно. Что здесь плохого? Лишь бы дедушка согласился.

К Настиному облегчению дедушка Артур и сам об этом подумывал, да боялся, что вдруг прихватит сердце, – как тогда быть? А тут внучка согласна пособить – вот и ладно. И он направился к сараю за корзинами.

На следующий день к вечеру у них стояли наготове десять корзин и ведер, полных отборной черешни. Все они в дедушкин «Запорожец» сразу не поместились, пришлось приезжать дважды. Едва дедушка с внучкой достали из машины первые корзины, как к ним выстроилась очередь. Брали, не торгуясь, – Настя едва успевала пересыпать ягоды в подставленные кульки и сумки. К концу торговли у нее едва разгибалась спина и болели руки, зато в плотно набитой сумке приятно шелестели купюры. Бабушка Зара даже заахала, всплеснув руками, когда Настя высыпала ее содержимое на стол: она и представить себе не могла, что черешня может стоить таких денег.

В последующие дни дед с внучкой распродали остатки черешни, оставив себе несколько корзин, и принялись за яблоки. Их бизнес процветал в течение целой недели. Все заработанные деньги старики отдали внучке, как та их ни отговаривала, – ей нужнее.

Глава 57. Наталкино поступление

Несколько раз Настя звонила подруге. Та сообщила, что все сдала на четверки и вроде должна пройти. От дачи взятки Наташкины родители отказались и теперь со страхом ожидали развития событий. К концу недели стало известно, что Наташкины баллы опять полупроходные, как и при поступлении в лицей. Оказалось, что целую группу каких-то целевиков с Кавказа зачислили со всеми тройками, из-за чего проходной балл резко повысился.

Наташка дико запаниковала. Она принялась умолять Настю, чтобы та срочно приехала, иначе она не доживет до завтрашнего утра, когда должны вывесить списки зачисленных. Мол, дома у всех похоронное настроение, и она не знает, куда деваться. Пришлось Насте все бросить и мчаться в город. Наташкину семью она застала в полной прострации.

– Я знала, что этим кончится, я чувствовала! – Белла Викторовна, заламывая руки, ходила взад-вперед по комнате. – Надо, надо было отдать деньги – черт с ними! Что теперь делать, куда бежать, кому давать? Никто теперь со мной и разговаривать не станет.

– Но, Белла Викторовна, ведь еще ничего не известно. Может, завтра в списках будет Наташина фамилия. – Настя чувствовала себя кругом виноватой. Ведь это она посоветовала Наташкиным родителям не давать взятку.

– Нет! Нет, нет, нет! – покачала головой Наташкина мама. – Если бы зачислили, мне бы уже позвонили. Директор лицея обещала, у нее там знакомая в комиссии. Повлиять на зачисление она не могла, но узнать результат обещала.

Всю ночь никто не сомкнул глаз. Едва рассвело, подруги понеслись в институт, а заплаканная Белла Викторовна отправилась на работу. Наташа клятвенно пообещала матери немедленно позвонить, как только узнает результат.

Результат оказался неутешительным: Белоконевой в списках зачисленных не было.

Белая, как мел, Наталья вышла из института и бессильно прислонилась к стене. На Настю она не смотрела. Постояв немного, снова кинулась к спискам.

– Почему? – срывающимся голосом запричитала она. – Почему Кочеткову и Ленскую с такими же баллами зачислили, а меня нет? Они же ни дня не работали, а у меня стаж почти год. Даже трудовая книжка есть, я же ее сдавала с документами. Мама! – закричала она в трубку. – Мама, приходи немедленно! Пойдем к ректору – я ему все выскажу!

– Предложили быть кандидатом, – сказала она Насте, когда они с матерью покинули кабинет ректора. – Это значит без стипендии до конца семестра и на птичьих правах. Сказали, что зачислят лаборанткой, но зарплату получать не буду, – ее будут кому-то отдавать. Но иногда придется помыть лабораторную посуду и помочь с опытами. Если кого-то после зимней сессии отчислят, тогда меня зачислят. Да я на все согласна, лишь бы учиться, но все равно дико обидно. Почему Таньку Кочеткову зачислили? Она же постоянно уроки прогуливала и в сто раз хуже меня училась. Настя, где же справедливость?

– А ты бы сказала об этом ректору. Может, это чьи-то происки, а он не в курсе?

– Думаешь, я не сказала? Как в пустоту! Он будто не слышал. Сказал, что может предложить мне в порядке исключения этот вариант, учитывая заслуги моей мамы. И все.

– А Белла Викторовна что?

– Молчала, как рыба. Она при таком начальстве сразу немеет. «Главное, что будешь учиться», – сказала. И ушла на работу.

– А вдруг они зимой никого не отчислят?

– Я сразу спросила об этом, а он говорит, мол, такого еще не бывало. Нет, Настя, как такое может быть? Эти две дуры гуляли, уроки пропускали, учились кое-как – и зачислены, а я нет. Не понимаю.

– Мне папа сказал, что мы живем в неправовом государстве. Мол, мы сами должны сделать его правовым. А они, взрослые, бессильны.

– Ага, сделаешь его, как же! Когда такие в кабинетах сидят. Ой, Маргарита Львовна! – И Наташка кинулась к нарядной женщине, спешившей в институт, – это была директор лицея. Внимательно выслушав Наталью, она велела стоять на месте и направилась в ректорат. Через полчаса вернулась.

– Все, Белоконева, тебя зачислили без всяких оговорок, – директор поцеловала Наташку в щеку. – Поздравляю! Звони маме, скажи, что все в порядке.

– Ой, Маргарита Львовна, правда? – не поверила Наташка. – А что вы ему сказали?

– О, я много чего сказала. Сказала, что знаю про все их дела, и пообещала, что если тебя не зачислят без всяких фокусов, завтра в «Вечерке» эта история будет описана со всеми подробностями.

– А вы не спросили, почему все же зачислили этих двоих, а не меня? У меня ведь аттестат куда лучше, чем у Кочетковой и Ленской, и стаж есть.

– Да это же и так понятно! Нужен им твой стаж! Мама Кочетковой в Аптекоуправлении начальница, а папа Ленской в Администрации. Я вообще поражаюсь, как эти красотки столько баллов набрали. Ну, ничего, скоро эта лавочка закроется, будут принимать только сертификаты ЕГЭ. Тоже, конечно, не все будет чисто, но хоть не в таких масштабах. Ну, звони мамочке, а то она вся испереживалась. Чуть не плакала в трубку.

Во время их разговора Настя не сводила глаз с Наташкиного лица: на нем, как на экране, отражалась вся гамма чувств, испытываемых подругой: надежда, гнев и безмерная радость. Когда директор закончила, Наташка взвизгнув, повисла у нее на шее, одновременно плача и смеясь. Наконец, немного успокоившись, она набрала по мобильнику телефон матери. Сообщив той счастливую новость, подруга с тревогой в голосе снова обратилась к своей спасительнице:

– Мама спрашивает, не будут ли у вас из-за меня неприятности? Говорит, что этот ректор всемогущ, у него такие связи – вплоть до Москвы.

– Прорвемся! – Директор погладила Наташку по голове. – Не дрейфь, девочка, все будет хорошо. Ты, главное, теперь старайся, не сбавляй темп. Будешь учиться, как в колледже, никто с тобой ничего не сделает: сюда последнее время поступает столько лодырей, что хорошие студенты на вес золота. И никаких мне благодарностей: я твоей маме здоровьем обязана.

Она ушла. А подруги снова кинулись в вестибюль. Там они обнаружили в самом конце списка зачисленных приписанную от руки фамилию Белоконевой. Наташка снова взвизгнула и запрыгала на месте. Абитуриенты, чьи фамилии в списках отсутствовали, смотрели на нее с завистью и неприязнью: они видели, как дописывали ее фамилию.

– Идем отсюда, – потянула ее за руку Настя, – пока кто-нибудь не прицепился с расспросами. Пошли к тебе, перекусим да поедем за билетами. Я обещала помочь бабушке, там куча дел осталась. Может, и ты со мной?

– Теперь хоть на край света! – Наташка счастливо потянулась и зажмурилась. – Настя, неужели поступила? Боже, как я счастлива! Буду стараться, буду учиться изо всех сил, – вот увидишь.

– Не увижу. Мы ведь последний месяц вместе. Поработаем в лесу а потом ты уедешь домой, а я в Питер. И когда потом снова увидимся, неизвестно.

– А ведь правда! – Наташка даже остановилась. – Настя, как же я буду без тебя? У меня, кроме родителей и тебя, никого нет. И Никита далеко. Как я буду одна?

– Подружишься еще с кем-нибудь. Туда Соколова поступила и тоже на педиатрический. Будешь с ней дружить.

– Да никогда! Соколова – ты что? Тебя мне никто не заменит. Но ты же хоть иногда будешь приезжать? Все-таки отец твой здесь, а может, и мама объявится.

– Не знаю. – Настя печально покачала головой. – Отцу я не очень нужна: у него теперь новая семья. А мама – не знаю. Наверно, я ей тоже не нужна, раз она меня бросила. Она сказала бабушке, что я не пропаду, что я уже взрослая.

– Настя, тебя очень любит Никита.

– Наташа, не будем об этом. Я… я не могу говорить на эту тему… мне невыносимо. Не будем, ладно?

– Все, молчу.

Они наскоро перекусили у Натальи, позвонили ее маме, что уезжают к Настиной бабушке и поехали на вокзал за билетами на московский поезд. Купили два плацкартных на послезавтра и с легким сердцем направились на автобус.

Глава 58. Конец лета

Вот и лето прошло – словно его и не было, думала Настя, укладывая свои нехитрые пожитки в багажник дядиной машины. Они с Натальей еще раз проверили свой грибной домик, где прожили почти месяц, – не забыли ли чего, тепло попрощались с артельщиками и бригадиром, забрались в машину и покатили в Москву, где им предстояло надолго расстаться: Наталья возвращалась домой, а Настю ждал Петербург.

Время в лесу пролетело незаметно. Настя вначале опасалась, что подруга заскучает без телевизора и привычных удобств, но Наталья моментально освоилась, будто всю жизнь провела среди этих сосен и елок. Она быстро сдружилась со старенькой сборщицей грибов бабой Катей, знавшей все близлежащие леса, как свои пять пальцев. Баба Катя называла Наташку не иначе как внученькой и благоволила к ней со дня их приезда. Она проживала в деревне, где у нее был большой добротный дом, в котором кроме нее жили кот Василий и пес Соколик – дворянской породы, но чрезвычайно смышленый. Муж бабы Кати умер два года назад от сердечного недуга, дочь давно вышла замуж и жила с мужем и двумя дочками во Владимире, наезжая к матери в основном за лесными дарами. Когда в широкой горнице бабы Кати Настя подошла к стене с фотографиями ее дочери и внучек, ей стало понятно благоволение старушки к Наталье: ее дочь была как две капли воды похожа на Настину подружку. Из-за этого поразительного сходства баба Катя несколько дней выпытывала у Наташки сведения о ее ближних и дальних родственниках: все искала возможную родню. Но к глубокому разочарованию так и не нашла.

Поскольку приветливой старушке было далеко за семьдесят, огородные работы были ей не под силу, и потому картофельные грядки за домом так заросли сорняками, что чахлых кустиков картофеля среди них совсем не было видно. Подружки быстро положили конец этому безобразию: все пропололи и навели порядок во дворе. Кроме картофеля, баба Катя ничего не выращивала и даже кур не имела: на жизнь ей хватало пенсии и грибных денег.

В благодарность за помощь баба Катя угостила трудолюбивых девчат невиданным лакомством, которое здесь называли «каймак». Оно изготовлялось из топленых пенок, сложенных в несколько слоев, – ничего вкуснее Настя в жизни не ела. Старушка показала подругам самые грибные места в окрестных лесах и неизменно сопровождала их в поисках лесных даров. Ежедневно они с Наташкой до отвала объедались на брусничных и голубичных полянах лесными дарами, отчего их личики посвежели и приобрели здоровый румянец.

Следуя советам и подсказкам доброй старушки, Наташка быстро научилась разбираться в грибах, а Настя их и так прекрасно знала, – поэтому девчата ежедневно перевыполняли план. При расчете им выдали на руки такие суммы, о которых они не могли и мечтать. Наташка от восторга даже запрыгала и расцеловала улыбчивого бригадира Трофима Матвеевича – к его великому удовольствию.

Дважды Насте звонили по мобильнику отец и бабушка. Отец сообщил, что на следующий день после его выписки из больницы у Ляльки начались схватки – еле успели довезти до роддома, где она родила здорового мальчика весом в три с половиной килограмма и ростом пятьдесят два сантиметра. И поинтересовался у засопевшей Насти, как бы она предложила назвать братика. На что дочь, с трудом сдерживая ярость, процедила, что ей это глубоко безразлично. Отец на эти слова только тяжело вздохнул. Помолчав, он добавил, что машину продал тому армянину, а теперь у них новый опель, – деньги добавили Лялины родители в благодарность за внука. От этого сообщения у Насти так испортилось настроение, что она, еле процедив «поздравляю», немедленно вырубила сотовый, села под елкой и с наслаждением разревелась. Сидевшая рядом Наташка только сочувственно вздыхала.

Слов утешения у нее не находилось: ведь она выросла рядом с этой семьей и хорошо помнила их лучшие дни.

Зарочка прокричала, что мать еще раз звонила, просила, чтобы о ней не беспокоились и не искали. Сказала, что домой никогда не вернется и из прежних вещей ей ничего не нужно. И что на днях вышлет нотариально заверенный отказ от прав на квартиру и имущество. От этих сообщений у Насти на душе немного отлегло: теперь можно хотя бы не думать о проблемах с квартирой, которую Нина сдала под офис заезжей строительной бригаде.

В общем, все складывалось более-менее благополучно, и потому Настя изо всех сил старалась не падать духом. Ведь она ничего не могла изменить. Взрослые и самые любимые люди, отец и мать, покинули свою дочку, и теперь ей предстояло самой заботиться о себе.

Но как ни старалась Настя спрятать глодавшую ее боль, выражение лица и редкая улыбка девушки говорили сами за себя. Из-за этого постоянно вокруг нее образовывался вакуум: ведь люди инстинктивно чувствуют несчастье, а поскольку оно заразительно, невольно отдаляются от его источника. Даже пес Соколик, мгновенно признавший Наташку и прыгавший сразу на четырех лапах при ее приходе, – когда во дворе появлялась Настя, поджимал хвост и сразу забирался в будку. Предложенную Настей конфету он вежливо съедал и тут же стремился удалиться, категорически отказываясь подать лапу, хотя Наташке давал любую из четырех.

Когда наступила середина августа, Настя совсем упала духом. Мысль о том, что с четырнадцатого по шестнадцатое числа этого месяца Вадим возможно будет ждать ее возле их Амура, как они когда-то договорились, едва не сводила ее с ума. Она ожесточенно гнала эту мысль прочь, убеждая себя, что все кончено, кончено навсегда, как не стыдно даже думать об этом, – но она возвращалась все снова и снова. Наташка всеми силами старалась отвлечь подругу от тягостных переживаний, но даже ей это было не по силам. Только лес с его приветливыми соснами и благодатной тишиной вносили в Настину душу некоторое умиротворение.

Наконец наступил день прощания с добрым лесом и людьми, к которым они так привязались. Теперь уже у Наташки настроение с самого утра стремительно испортилось: ведь скоро, очень скоро она должна расстаться с подругой, к которой так приросла, что дня не могла прожить без нее. Всю дорогу до столицы Наташка сидела туча тучей, изо всех сил стараясь не плакать, – но на перроне уже ревела белугой, вытирая ладонями обильно струившиеся слезы и некрасиво шмыгая носом. Настя с дядей утешали ее, как могли, и еле-еле затолкали в вагон, с трудом оторвав от подруги.

– Дай слово, что никогда не забудешь меня, что будешь вспоминать каждый день! – проорала Наташка, повиснув на ступеньке уже тронувшегося вагона. Разгневанная проводница все пыталась затащить ее в вагон, но та только отмахивалась. – Буду, буду! Конечно, буду! Иди в купе! – Настя со страхом наблюдала, как Наташка все вытягивала шею, стараясь подольше не упускать подругу из виду. Но вот поезд пошел быстрее, последний взмах руки – и Наташкин вагон, уносимый на юг мощным локомотивом, пропал из виду.

– Ну не надо так переживать, – подбадривал Юрий грустную племянницу. – Исполняется твоя мечта: ты будешь учиться в Петербурге, у тебя появится много новых друзей. А подруга – ну что тут поделаешь? Будете созваниваться, может, когда и повидаетесь, погостите друг у друга, – но судьба-то у каждой своя. Если ваша дружба настоящая, не потеряетесь. Сейчас заправимся и потихоньку покатим. Ты хоть знаешь, где в Питере твой университет располагается?

– Знаю, в Петергофе. Знаю даже, как туда проехать – от Наташи на метро, а потом маршруткой.

– О, Петергоф – красивейшее место. Кем же ты станешь, когда выучишься?

– Наверно, учительницей. Если с наукой не получится. Но я буду стараться. Мне профессор Туржанская, – она у нас математику в лицее преподавала, – дала рекомендательные письма к знакомым преподавателям и даже одному академику, чтобы они помогли мне определиться с научной темой уже на первом курсе.

– Значит, математиком решила заделаться?

– Нет, физиком. Туржанская сказала, что у физики более перспективные направления. Хочу попробовать заняться нанотехнологиями – за ними будущее!

– Что за зверь такой?

– О, дядя Юра, это так интересно! Нанотехнология – это создание механизмов размерами с молекулу. Когда-нибудь они изменят всю жизнь людей.

– Умничка ты наша. Ну, что ж, старайся, может, чего и добьешься. Эх, Натальин Юрка, племянник твой, даром, что старше тетки, а лодырь каких поискать. Еле-еле на трояки тянется. Ему бы только по горам мотаться. Хотел быть геологом, так Наталья запихнула его в экономический – вот мучается теперь с ним. Она тебе уже комнату приготовила. Нина договорилась, чтобы деньги за квартиру тебе переводили до востребования, – будешь получать на почте.

– Я буду их сразу сестре отдавать.

– Нет, Наталье ты будешь отдавать треть квартплаты, а остальное себе оставляй. Ты молодая, тебе одеваться надо, и на всякие мелочи деньги нужны: на учебники или еще что. Ну, когда там продукты купишь, – договоритесь. Олег тоже обещал помогать по возможности.

– Да у него теперь ребенок и жена молодая, ему самому хватать не будет.

– Так у ее папаши денег немерено. Он же ферму держит – куркуль нераскулаченный. Эх, надо же, как все обернулось. Кто бы раньше сказал, не поверил бы.

– Маме в молодости цыганка нагадала, что отец ее бросит и женится на молодой. А мама только посмеялась над ее словами. Откуда они все знают – эти цыганки?

– Интуиция у них. Да проезжай, проезжай, я тебе не мешаю! – заорал он отчаянно сигналившему «Жигуленку». – Две полосы, а ему места мало. Торопится сильно. А мы не торопимся – доедем не спеша. Поспешишь – людей насмешишь, верно говорю?

Глава 59. Университет

В Петербурге двоюродная сестра приготовила Насте сюрприз: богато накрытый праздничный стол с подарками. Настя и думать забыла про свое совершеннолетие – ну кого теперь это может интересовать? Оказывается, нет, любящие родственники не забыли и даже подарки приготовили: джинсовый костюмчик и такую же сумку. А вечером позвонили отец, Наташка и бабушка – все поздравили ее с днем рождения и пожелали здоровья, отличной учебы и большого счастья в личной жизни. В ответ Настя только печально вздохнула.

Отец сообщил, что передал с Ниной деньги и что мальчика назвали Валериком. И выразил слабую надежду, что Настя его когда-нибудь полюбит: ведь малыш ей не чужой и ни в чем перед ней не виноват. Никогда! – мрачно подумала Настя, – Валерик, почти вареник, тоже имя придумали. Зачем он мне все это говорит – неужели не понимает, что делает мне больно? А может, хочет меня постепенно приучить к мысли, что обратного пути нет. Так я и не надеюсь. Она сухо поблагодарила отца и положила трубку.

Бабушка прокричала, что мать опять звонила, голос на удивление веселый, но где она обретается, не сообщила, сказала только, что теперь ей хорошо. А от подруги Настя услышала только одни охи да вздохи. Подарок – дорогую авторучку и красивую рамку со своей фотографией – та ей уже подарила перед расставанием и теперь только стенала да жаловалась на судьбу. А чего жаловаться? – поступила в свой ненаглядный мед, и братец, наконец, объявился. Похвасталась, что Никиту направляют в Москву, в Академию МВД, где перед ним открываются блестящие перспективы. Отец с матерью благополучно работают, и дома все в порядке. А по ночам под окном соловьи поют – чего жаловаться на жизнь? Поэтому Настя посоветовала подруге не мучиться дурью, а учиться изо всех сил, чтобы стать хорошим врачом.

На следующий день Настя отправилась в университет. Дорогу она знала – ведь позапрошлым летом они с Вадимом там уже побывали. В деканате сообщили номер ее группы и поинтересовались, нуждается ли она в общежитии. Известие, что новоиспеченная студентка в жилье не нуждается, приняли с видимым облегчением: мест в общежитии не хватало, но медалистов должны были обеспечивать в первую очередь. Выдали зачетную книжку и посоветовали немедленно записаться в библиотеку, пока там нет очереди.

Нагрузившись учебниками, Настя поехала домой. Там выгрузила сумку и отправилась на почту за бабушкиными посылками – квитанцию на них доставили сегодня утром. Получив три огромные коробки, Настя растерялась. Что с ними делать, ведь даже до такси ей их не дотащить. Наконец, сообразив, позвонила домой племяннику Юре. Тот охотно согласился помочь «тете Насте», которая была моложе его на два года. Примчался за вкусными коробками с приятелем и помог доставить их домой. Дома они проворно распаковали коробки и в один присест опустошили трехлитровый баллон с консервированными «синенькими», заедая их черным хлебом и постанывая от удовольствия.

Направляясь первого сентября в университет, Настя немного трусила. Но на первой же лекции быстро освоилась и успокоилась: в группе было всего восемнадцать человек и почти все приезжие. На лекции по математическому анализу читали уже знакомый Насте материал, все это они учили с Туржанской на математическом кружке. Настя несколько раз удачно ответила на вопросы лектора и удостоилась его одобрительной улыбки. После лекции он подозвал девушку.

– Откуда вы, прелестное дитя? – поинтересовался лектор. – И кто вас так хорошо научил математике?

Настя назвала свой город и сказала, что ее учила профессор Туржанская – бывшая жительница Петербурга.

– Ольга Дмитриевна? – воскликнул преподаватель. – Положительно, мир тесен! Я с ней в аспирантуре учился. Как она поживает? Как ее дочь – уже, наверно, большая девушка?

– Хорошо. Ольга Дмитриевна у меня в лицее преподавала и посоветовала сюда поступать. – Настя, осмелев, совсем перестала дичиться. – А ее дочка тоже в этом году школу окончила. Знаю, что она собиралась у нас поступать в Политехнический институт. Наверно, поступила, ведь у нее золотая медаль.

– Ну, увидите или созвонитесь, передавайте от меня большой привет. Скажите, что ее бывший научный руководитель, академик Воронов, теперь проректор – ей будет приятно это услышать. Она когда-то была его любимицей. Да, как быстро летит время. Уже дочка Оленьки студентка. Ну, удачи вам, девушка. – И, сложив в папку конспект лекции, он удалился. А Настя поспешила на физику.

Но не все пошло гладко: с научной работой Настя никак не могла определиться. Когда она обратилось к профессорам, которых ей посоветовала Туржанская, те, сославшись на занятость, отказали. Оставался академик Воронов, но идти к нему Настя трусила. Такой занятый человек – а тут какая-то первокурсница. Наконец, она решилась набрать номер Туржанской: может, та подскажет, к кому еще можно обратиться. Но к великому удивлению узнала, что в квартире Ольги Дмитриевны теперь проживают совсем другие люди, понятия не имевшие, куда девалась прежняя хозяйка.

Настя растерянно положила трубку. Значит, Ольга Дмитриевна там уже не живет? Она набрала номер деканата. Услышанное поразило ее еще больше: профессор Туржанская не вышла на работу, а ее дочь не появилась в группе.

Вот это да, подумала Настя. Люди исчезли, и никто не знает, где они. Может, Димка Рокотов в курсе, он же с Леной Туржанской учился в одном классе, и у них была любовь. Уж он-то, наверняка, знает, где они. Но Димкиного телефона у Насти не было. Тогда она решила позвонить Ирочке Соколовой, – ведь та раньше училась с Димкой и всегда была в курсе всех событий.

– Тут такие дела! – закричала Ирочка в трубку услышав Настин вопрос, – просто, обалдеть! Короче, Димка Ленке изменил с какой-то девкой, просто потрахаться захотел. Это было в студенческом лагере, еще в начале августа. А бывший Ленкин ухажер Генка Гнилицкий, она с ним дружила еще до Димки, пронюхал про это дело и притащил Ленку полюбоваться. И после этого Ленка с матерью и тот самый ухажер – он за Ленкой еще с детского сада бегал и все мечтал ее с Димкой разбить – так вот, все они просто испарились! Димка чуть с ума не сошел – все бегал по их знакомым и в Адресном бюро ошивался, даже в розыск подавал. Бесполезно. В общем, он месяца два так пометался, а потом с горя скоропостижно женился на Маринке Башкатовой. Маринка теперь на седьмом небе от счастья – она же по нему с самого начала умирала. И вот дождалась. А ты как? Как там Питер?

– Питер стоит, а я учусь. – сдержанно ответила Настя. – Наталью видишь?

– Конечно! Каждый день. Мы же с ней в одной группе, а ты что – не знала? И Танька Юдина тоже с нами. Наташка у нас первая по учебе – чувствуется твоя закалка.

– А как у тебя с Сашей Олениным? По-прежнему встречаетесь?

– С Сашей замечательно! Он… он просто солнце! Мы договорились, что через год поженимся. Мы бы и сейчас поженились, но предки против. Говорят: не раньше третьего курса. А то, мол, вам учеба в голову не полезет. Да я бы в сто раз лучше училась, если бы он был под боком. Я бы тогда не дергалась: где он, с кем он? Но им разве докажешь. Ну ладно, давай прощаться – а то у тебя деньги на мобиле кончатся. Бывай!

Ирочка отключилась, а Настя еще долго переживала услышанное. Значит, с Ольгой Дмитриевной теперь даже не посоветуешься. А ведь она сама предлагала помощь, говорила, что Настины успехи ей небезразличны. Как же теперь быть? И куда она могла подеваться – если даже Адресное бюро не может ее найти? А вдруг с ней и дочкой что-то плохое случилось?

Что же делать? Может, все же обратиться к Воронову? Может, Борис Матвеевич что-нибудь о ней знает? Она же его бывшая любимая аспирантка. И у них по-прежнему остались общие научные интересы. Да, остается Воронов, больше не к кому.

Однако попасть к проректору Насте удалось не сразу. Только с третьей попытки она смогла записаться к нему на прием. Но когда в назначенное время пришла в приемную, секретарь объявила, что Воронов улетел в Москву и будет не ранее, чем через десять дней. Делать нечего – пришлось ждать еще больше недели.

И все-таки она дождалась. Добрая секретарша позвонила ей на сотовый – Настя предусмотрительно отставила той свой номер, – и сообщила, что Борис Матвеевич у себя в кабинете. И если Настя хочет к нему попасть, то сейчас самое время. Пришлось бросить очередь в библиотеке и нестись на второй этаж. Когда Настя робко вошла, Воронов, седой мужчина с пронзительным взглядом больших черных глаз, встал и вежливо пододвинул девушке стул, приглашая садиться. Настя назвала себя и нерешительно протянула ему письмо Туржанской. Увидев знакомую фамилию, Воронов заулыбался и даже как-то посветлел лицом. Прочитав послание, он пытливо взглянул на Настю:

– Значит, вы хотите заниматься наукой с первого курса? А не рано? Может, вначале втянетесь в учебу, вникните в теорию? Предметы у вас непростые, а первая сессия – сильный стресс.

– Но я справляюсь. – Настя изо всех сил старалась сдерживать волнение, хотя у нее внутри все дрожало. – Я уже почти все зачеты досрочно посдавала. Ольга Дмитриевна мне говорила, что она тоже начала заниматься наукой на первом курсе, и мне советовала так поступить.

– Да, эта девушка была весьма настойчива. – Воронов снова улыбнулся и ностальгически вздохнул. – Давненько это было! Хорошие были времена. Значит, она теперь вас вместо себя прислала. Чтобы я не заскучал.

– Она мне обещала помощь, а сама куда-то пропала. В нашем городе никто не знает, где она. Борис Матвеевич, может, вы знаете? – Настя с надеждой взглянула на академика.

Тот встал из-за стола, подошел к окну и долго стоял, повернувшись к Насте спиной. Потом обернулся.

– Даже не знаю, как поступить, – с растерянным выражением произнес он, разводя руками. – Врать не люблю, а правду сказать не имею права.

– Значит, вы знаете? – Настя даже вскочила. – Борис Матвеевич, я никому не скажу. Клянусь! Я так люблю Ольгу Дмитриевну, она для меня всегда была примером.

– Но я же не сказал, знаю или не знаю. Поймите, милая, я не имею права ответить вам на ваш вопрос. Одно скажу: вы никогда ее больше не увидите. Ни ее, ни Леночку. Поэтому забудьте их и живите, как будто вы их не знали.

– Но они живы?

– Экая вы настойчивая! Ну, живы, живы – это все, что я могу сказать. И умоляю: о нашем разговоре никому ни слова. Обещаете?

– Конечно! Обещаю, никому и никогда. Только это так странно. Борис Матвеевич, а как же мне теперь быть?

– Вам я, конечно, помогу, раз она за вас так просит. – И он нажал на кнопку селектора:

– Наденька, сейчас к тебе подойдет очаровательная девушка, возьми ее под свое крыло. Подумай над научной темой, какая ей под силу, но чтобы с перспективой. Да, да, там медаль и очень хорошие отзывы, не беспокойся. В общем, я на тебя рассчитываю. И держи меня в курсе ее дел. Договорились?

– Ну вот, красавица, просьбу Оленьки я выполнил. Теперь все зависит от вас. Вот моя визитка – если будут проблемы, звоните. А сейчас ступайте в лабораторию компьютерных технологий. Спросите Надежду Васильевну, скажите, что от меня. И помните о нашем уговоре и вашем обещании.

Он проводил ее до двери и пожелал успехов.

Глава 60. Признания и встречи

Окрыленная Настя помчалась через две ступеньки в указанную лабораторию. Там ее встретила доцент Надежда Васильевна Вострикова, худенькая женщина в очках. Поинтересовавшись у Насти, какая область науки ее интересует и услышав ответ «нанотехнологии», она одобрительно кивнула и продиктовала необходимую литературу. Предложила для начала ознакомиться с содержанием этих книг, после чего снова встретиться и тогда наметить тему исследования.

Нужные книги нашлись только в читальном зале Центральной городской библиотеки. На дом их не выдавали, поэтому Настя теперь после занятий, наскоро перекусив в студенческой столовой, бежала туда и являлась домой только под вечер. Она похудела, осунулась, и под глазами легли глубокие тени, из-за чего глаза стали еще больше.

– Ты что, заболеть хочешь? – приставала к ней сестра. – Ты посмотри на себя: на блокадницу похожа, кожа да кости. Почему ничего не ешь? Утром кофе – и все. Разве это дело?

– Да я в столовой обедаю, а после восьми вечера мне ничего в рот не лезет. Привычка такая. А завтракать вообще не люблю.

– Ах, так! Тогда я сама буду тебе еду заворачивать. И попробуй не съесть! Мне только туберкулезных в доме не хватало!

Так, благодаря Натальиной заботе, у Насти появилась возможность перекусывать в библиотеке. Читая книгу, она потихоньку отщипывала бутерброд и отправляла в рот, стараясь не сорить. Зато желудок перестал болеть и самочувствие улучшилось. С Надеждой Васильевной Настя быстро подружилась. Уже через месяц они стали подолгу задерживаться в лаборатории, обсуждая вначале научные проблемы, а потом и личные. Настя не заметила, как поделилась с милой женщиной историей своей семьи – только о Вадиме умолчала. Надежда Васильевна, в свою очередь, рассказала о себе. Она родилась и всю жизнь прожила в Петербурге. Родители ее погибли в автокатастрофе, когда дочка училась на втором курсе, поэтому она, подобно Насте, доучивалась сама: перешла на вечернее отделение, закончила заочную аспирантуру и успешно защитилась, – и все, по ее словам, благодаря Борису Матвеевичу. Понизив голос, Надежда Васильевна призналась Насте, что давно и безумно влюблена в своего научного руководителя – как, впрочем, и все остальные его ученицы. Даже замуж из-за него не вышла, ведь никто из молодых людей не мог сравниться с Вороновым.

– Нет, ты скажи, скажи, – горячим шепотом спрашивала она Настю, – ну почему все девки сходят по нему с ума? Старый, пузатый, носатый. Женатый! Но пообщаешься с ним несколько раз – и все, пропала. Сколько студенток ему в любви признавались – не перечесть. Они рыдают у него на плече, а он только по головке гладит и утешает: «Ничего, деточка, это пройдет, ты еще встретишь своего суженого». У кого проходило, а у кого, как у меня, на всю жизнь осталось. Я уже и к знакомой психологше обращалась, думала, снимет с меня это помешательство. Она только взглянула на него и пожала плечами: – «Старый, – говорит, – пузатый, носатый. Женатый?» – «А как же!» – отвечаю. – А она: – «От жены налево гуляет?» – «Да ты что! – говорю. – «Никогда. Всю жизнь у него одна Сашенька – свет в окошке. Верность долгу превыше всего». «Тогда еще и с простатитом», – огорошила меня психологша. «Почему? – удивилась я, – У него ведь жена есть для этих дел». «Гарантия, – утверждает, – сто процентов. Ладно, приходи, поработаю с тобой пару часиков – все, как рукой, снимет».

– И ты знаешь, Настя. – Надежда Васильевна ностальгически вздохнула. – Мне так вдруг жалко стало своей любви. Никогда, думаю, так уже не смогу влюбиться. И не пошла я к ней. Так и осталась одна. Но зато какая радость его видеть, разговаривать с ним! Может, помнишь, был такой фильм «Все остается людям» – там Быстрицкая играла безнадежно влюбленную в своего больного шефа. Все точно, как у меня: он там тоже старый, женатый да еще и умирающий. Я раз десять смотрела этот фильм. Ты, гляди, сама не влюбись в него, предупреждаю: бесполезно.

– Мне это не грозит, – невесело усмехнулась Настя. – У меня на это дело иммунитет.

– Что так?

– Так получилось.

– Может, расскажешь? Я же с тобой поделилась.

– Не могу. Правда, не могу, не обижайтесь, Надежда Васильевна.

– Ладно, замнем для ясности. Ну, давай прощаться, уже десятый час, – а нам еще на автобус да на метро.

С первого дня приезда в Питер Настя решительно отгоняла мысли о Вадиме. Но они упрямо возвращались и возвращались. Дошло до того, что она стала ругаться сама с собой. – Бесстыжая, – упрекала она себя, – как ты смеешь о нем думать! Да ему до тебя нет дела. Как улетел – ни слуху, ни духу. Если бы хотел, давно бы объявился, ведь знает, что ты здесь. И адрес сестры знает, и телефон. Выбрось его из головы. Забудь!

Но выбросить почему-то не получалось. Она почти зримо ощущала присутствие Вадима, где бы ни находилась – и когда спешила в университет, и когда бродила по Невскому, и когда направлялась домой. Наконец, не выдержав, Настя попросила Надежду Васильевну выяснить, не учится ли у них на третьем курсе студент Туманов. Та быстро выяснила, что нет, не учится.

Наверно, он в какой-нибудь другой университет поступил, гадала Настя, может, в Пушкинский? Но там готовят только педагогов и нет подходящего факультета. Скорее в какой-нибудь технический. Ну и ладно, хоть можно не озираться и не замирать, увидев похожего парня.

В популярных книгах про нанотехнологиям она разобралась довольно быстро и стала настойчиво приставать к Надежде Васильевне, чтобы та дала ей что-нибудь посложнее. – Тогда тебе сначала надо вникнуть в методы математической физики, – пояснила та, – без них ты все равно ничего не поймешь. Но вам их будут читать только на третьем курсе. Я-то могу дать книги, мне не жалко, но как ты в них будешь разбираться?

– Дайте, Надежда Васильевна, – взмолилась Настя, – я разберусь. А что будет непонятно, у вас спрошу.

– Ладно, бери. Они в шкафу на третьей полке.

Надежда Васильевна оказалась права – разобраться в математических премудростях Насте стоило больших трудов и времени. Но терпение и труд, как известно, перетрут и не такие преграды, – в конце концов, она начала кое-что понимать и даже стала обдумывать, как все эти уравнения соотнести с миром наночастиц. А ведь их можно применить, размышляла Настя, и не только к наночастицам. Можно и к частицам, из которых состоят поля. И вдруг ей на ум пришла мысль об инфо, придуманных Вадимом. Правда, то были частицы информационного поля. Эх, знать бы хоть немножко об этих частицах, можно было бы такой прорыв сделать в создании теории инфо. Вадим, Вадим, ну почему у нас с тобой все сложилось так плохо?

Интересно, вспоминает ли он о ней? Конечно, вспоминает – еще бы не вспоминал. Думает ли по-прежнему о ней плохо? А почему, собственно, он должен плохо обо мне думать? – вдруг пришла на ум мысль, от которой она даже остановилась. Ведь все произошло по его инициативе. Он же знал, что и как будет, – ведь у него уже такое было и, наверно, не раз. Хотя бы с той же Анечкой. Но ведь не стал он ее презирать после этого. Не любил, но ведь и не презирал. Почему же она, Настя, решила, что он будет к ней так ужасно относиться?

И перед ней всплыла картина, которую она всеми силами старалась изгнать из памяти: она летит со двора, а ей вслед из окна несется вопль, полный отчаяния и боли «Настя-а-а!» Она словно снова услышала этот крик. И вдруг поняла: так кричат, когда теряют самое дорогое. Человек, презирающий кого-то, никогда не будет так кричать. Значит, он любил ее, Настю, и в те мгновения, – конечно, любил, как это до нее раньше не доходило? Наверно, надо было не убегать так стремительно, подождать, что он скажет, объясниться. Но могла ли она тогда остаться? Нет, не могла, – она не смогла бы даже взглянуть ему в глаза от стыда, а не то что заговорить. Вот она, Настя, идиотка! Опять сама все испортила.

Но что же теперь делать? Найти его? Или просто позвонить? Но что она скажет? И что он скажет ей?

Нет, нельзя. Ведь он не стал ее разыскивать. Даже не позвонил. Хотя мог. Значит, решил, что им лучше расстаться. Зачем же навязываться?

Разве что сказать ему о мыслях по поводу инфо? А что – это реальная причина. Что тут такого? Правда, заговорить первой будет очень трудно. А посмотреть ему в глаза – ой, даже страшно представить. Но ведь придется. В конце концов, они с Вадимом взрослые люди, сколько можно строить из себя недотрогу?

Так она убеждала себя, спотыкаясь на ходу, пока не обнаружила, что забрела в чужой двор. Прямо перед ней, грозно рыча, стоял огромный бульдог и явно собирался вцепиться ей в лодыжку.

– Ой, мамочки! – только и успела выкрикнуть Настя. – Ратмир, ко мне! – услышала она повелительный оклик. Пес повернулся и, рыкнув напоследок в ее сторону, нехотя затрусил к хозяину – невысокому крепкому парню, немедленно пристегнувшему собаку к поводку.

– Извините, девушка, – виновато обратился к ней парень, – только что никого здесь не было, а он так просился побегать, вот я его и спустил. Сильно испугались?

– Немного есть, – призналась Настя. – Песик у вас грозный-серьезный.

– Сторожевой! А вы кого-то ищете?

– Нет, я, похоже, заблудилась. Шла, шла и задумалась. Я иногородняя студентка, город еще плохо знаю.

– А куда надо?

– На Невский.

– Тогда вы действительно далеко зашли. Пойдемте, я вас провожу. Славка! – окликнул он мальчика, игравшего в песочнице. – Никуда не уходи, я девушку провожу и вернусь.

Малыш проворно выбрался из песочницы и подбежал к ним, отряхивая на ходу ладошки. – Славик! – воскликнула Настя, протянув к нему руки. – Я Настя. Помнишь, как ты на море потерялся, а я тебя нашла?

Малыш помолчал, наморщив бровки, и вдруг радостно просиял. – Помню, помню! – запрыгал он на месте, – ты Настя! Вадь, помнишь, я тебе про нее рассказывал? А где Алиса?

– Наверно, у себя дома. Мы с тех пор не встречались.

– А как ты меня нашла?

– Случайно. Я заблудилась и попала в ваш двор. Я теперь здесь учусь, в вашем городе.

– Пойдем к нам. Мама с папой обрадуются.

– В другой раз, Славик, – отказалась Настя. – Мне домой надо. На завтра много задано. Не обижайся, я к вам обязательно как-нибудь загляну, когда буду посвободнее, хорошо?

По дороге домой она искоса поглядывала на провожатого, рот которого не закрывался ни на минуту. Вадим, думала Настя, его тоже зовут Вадимом. Но как не похож на того, другого Вадима. Вот с младшим братом они одно лицо: оба лобастые, круглолицые и сероглазые. Славик подрос, но внешне совсем не изменился. Она вспомнила страшные минуты, когда думала, что мальчик утонул. Какое счастье, что все кончилось благополучно. Славный парень, думала Настя о его старшем брате, шедшем рядом, умный и веселый. Но не тот Вадим, – увы, не тот.

Она ласково попрощалась с молодым человеком и охотно продиктовала номер своего сотового. И даже погладила по спине бульдога, дрожавшего от возмущения, но стерпевшего под строгим взглядом хозяина.

Глава 61. У Вадима

Дома мысли о Вадиме снова вернулись к ней и больше уже не покидали, чем бы она ни занималась. Из-за этого она полила салат «Ферри» и только, положив в рот, почувствовала что-то не то. Пришлось долго отплевываться и полоскать рот водой, а салат выбросить. Из-за этого она так разозлилась, что решила взять себя в руки и наметить план действий.

Вечером позвоню ему, подумала Настя и тут же малодушно поправилась – нет, позвоню завтра после занятий. Нет, попозже, лучше вечером. И спокойно, очень спокойно скажу, что у меня есть новые мысли по поводу его теории. И предложу встретиться. Нет, просто скажу, а встречу пусть назначит сам. Если заинтересуется. Надо сегодня хорошенько обдумать, с чего начать разговор. Может, сразу с уравнений Лагранжа? Дать ему понять, что я только поэтому и позвонила. Интересно, как он отреагирует?

Она представила себе этот разговор – и внутри у нее все задрожало, даже зубы застучали. Ничего себе, – испугалась Настя, – что это со мной? Если такое повторится при нем, я и слова вымолвить не смогу. Вот опозорюсь!

А правда, что со мной происходит? Почему я все время думаю о нем? Выходит, люблю? Опять люблю изо всех сил – да сколько же можно! Нет, я точно чокнутая.

Звоню, – вдруг решила она. Прямо сейчас и немедленно. И решительно набрала на мобильнике номер его сотового, давно врезавшийся ей в память.

Но, как и когда-то, далекий женский голос равнодушно сообщил ей, что «абонент недоступен, позвоните попозже, абонент недоступен, позвоните попозже». И повторные попытки через каждый час ничего не дали, – абонент упорно не отзывался. Не отозвался он ни на следующий день, ни через день, ни через неделю. Настя поняла, что, скорее всего, он сменил номер сотового, – как и она когда-то, когда ей не хотелось никого видеть и слышать. Она попыталась через 09 узнать номер его домашнего телефона, но ей ответили, что такой абонент не зарегистрирован.

Она печально брела по улице, раздумывая, что бы еще предпринять Вдруг в кармане завибрировал мобильник. Вздрогнув, она выхватила из кармана трубку и поднесла к уху.

– Настя! – услышала она знакомый голос. – Настя, это Павел! Мне срочно нужен твой жених или кто там он тебе. Срочно! Я не могу ему дозвониться по телефону, который он мне тогда дал в планетарии, помнишь? Понимаешь, я нашел в Интернете статью из Израиля – там все его идеи, но еще и с математическими выкладками. Я с ними уже связался – они страшно хотят переговорить с твоим Вадимом. Настя, скажи ему, чтобы он мне позвонил или связался по Интернету, ладно?

– Павлик, я тоже не имею с ним связи. – От неожиданного совпадения слов Павлика с ее планами она просто остолбенела. Вот это да! Значит, не только ей, Насте, понадобился Туманов – кому-то он нужен не меньше. Вот теперь у нее есть настоящая причина сходить к нему домой.

– Ну, так найди его! Тебе же проще, чем мне. И узнай его электронный адрес. У него дома есть Интернет?

– Откуда мне знать? Я его давно не видела.

– Поссорились, да? Настя, ну ради такого дела, разыщи его, хорошо? Очень тебя прошу! Я тебе перезвоню через пару дней, ладно?

– Ладно, я постараюсь. Как твои дела?

– Отлично! Перевожусь в Москву, в физтех. Родители, наконец, сдались. Сказали, если сдам на пятерки зимнюю сессию, могу ехать. А там меня уже ждут, я же их физматшколу оканчивал.

Настя решила сходить к Вадиму домой в ближайшее воскресенье. Накануне она не спала всю ночь – все обдумывала, как будет с ним разговаривать: каким тоном, какими словами. Утром, взглянув в зеркало, она ужаснулась своему виду: под глазами синяки и взгляд затравленный, как у психопатки.

– Наплевать! – вдруг разозлилась она на себя. – Как выгляжу, так выгляжу. Не на свидание же иду. Передам ему слова Павлика и уйду.

Когда она нажимала на кнопку дверного звонка, у нее от волнения подкашивались коленки. Дверь отворилась, и Настя увидела двух женщин, вопросительно смотревших на нее. В одной она узнала мать Вадима – ее фотографию она видела у него дома. Сейчас эта худая измученная женщина никак не походила на красавицу с портрета над камином. Рядом с ней стояла, по-видимому, ее сестра.

– Вы Настя? – хором спросили женщины. Настя изумленно кивнула. – Подождите! – И его мать поспешно ушла. Ее сестра так и осталась стоять в дверях, явно не собираясь приглашать Настю в квартиру.

– Мне нужен Вадим. – Настя не знала, куда деваться от смущения. – Я должна ему кое-что передать.

– Конечно, он вам нужен, еще бы! – Вернувшаяся мать протянула ей распечатанный конверт и захлопнула дверь. На конверте рукой Вадима было написано «Насте Снегиревой лично. Не вскрывать».

Вскрыли, подумала Настя, доставая сложенный пополам лист и фотографию. Она с Вадимом на фоне Медного всадника, веселые и счастливые. Его лицо – оно ударило ее по сердцу. Она не видела его четыре месяца – целую вечность. У нее не было даже его фотографии. Как она прожила эти месяцы? И разве это была жизнь? Нет, унылое существование, – в нем не было души.

«Прощай, любимая моя! – холодея, прочла она. – Прощай навсегда. Больше я никогда не стану тебе докучать. Как же сильно ты меня возненавидела, что так отчаянно убежала. Прости меня, если можешь, за то, что я натворил. А я себе этого до смерти не прощу. Не знаю, зачем пишу это письмо, – ведь никогда его не отправлю. Просто захотелось облегчить душу».

Оцепенев, она долго стояла, всем существом ощущая тяжесть надвигающейся беды. Надо немедленно найти его, надо объясниться – билась в голове только одна мысль. Он все неправильно понял – как, впрочем, и она сама. Повела себя, как последняя идиотка, как кисейная барышня. А вдруг он с собой что-нибудь сотворил? Его мать так на нее посмотрела – как на личного врага. Нет, надо срочно узнать, где он, что с ним.

И она снова нажала на кнопку звонка.

– Что вам еще надо? – Голос тети Вадима был полон глухой ненависти. – Я так и знала, что эти ваши отношения до добра не доведут. Чего звоните, если он вам не нужен?

– Простите, пожалуйста, – торопливо заговорила Настя, боясь, что она снова захлопнет дверь. – Я только хочу узнать, где он. Нам крайне необходимо поговорить. Скажите, пожалуйста, как мне его найти. Поверьте, это очень важно для него.

– Нет его. И оставьте его в покое, раз он вам не пара. Сами его отвергли, так чего теперь голову морочить. Мальчик чуть руки на себя не наложил.

– Пожалуйста, умоляю вас, скажите, как мне его увидеть. Я только поговорю с ним и уйду. Очень прошу вас!

– Повторяю: его нет в городе. Как приехал, пометался две недели и исчез. Даже в университете не появился. С тех пор ни от него, ни от отца – ни слуху, ни духу. Нам жить не на что – и все из-за вас. Так хоть стипендия его была бы, да подрабатывать обещал, – а теперь даже за квартиру заплатить нечем.

Широко раскрыв глаза, Настя слушала эти страшные слова. Значит, Вадим и его отец пропали. Конечно, там же война. Вот ужас!

– А Вадим знал об отце?

– Так после этого известия и исчез. Определенно, понесся его разыскивать. Столько сразу на него навалилось – брат, больная мать, теперь отец пропал. А тут еще вы. Теперь и деньги от Павла перестали поступать, мы вообще сидим без копейки.

– Вот, возьмите, – Настя лихорадочно открыла сумочку и достала из кошелька две тысячерублевые купюры. – Берите, пожалуйста, у меня еще есть, видите? – Она показала женщине раскрытый кошелек и быстро сунула деньги в кармашек ее фартука.

– Не надо, мы не нищие. – Та посмотрела куда-то в сторону, но деньги возвращать не стала. – Вы не приходите сюда больше, а то у сестры опять приступ начнется.

– Не буду, не буду! – замотала головой Настя. – Только огромная просьба: если Вадим объявится, дайте ему номер моего сотового, пожалуйста. – И, вырвав из записной книжки листок, быстро записала свой номер.

– Хорошо. – Она взяла записку и захлопнула дверь.

На ватных ногах Настя вышла во двор, села на скамейку. Двигаться дальше не было никаких сил. Ее внимание привлекли дети, катавшиеся на качелях посреди крохотной детской площадки. С визгом они высоко взлетали, потом слетались, хватали друг друга за ладошки и снова разлетались в разные стороны.

Качели, – подумала девушка, – совсем как у нас с Вадимом. Приблизились, потом нас разнесло, потом снова сблизились, потом опять разлетелись. А после того, как стали ближе некуда, нас снова разнесло, и неизвестно, соединимся ли когда-нибудь.

Она долго сидела, пытаясь унять терзавшую душу боль. Дети слезли с качелей, подошли к странной тете, постояли, глядя на нее с любопытством, потом ушли. Тогда она встала и вышла на улицу. По широкому проспекту летели машины, подъемный кран нес по воздуху большую белую плиту на третьем этаже новостройки суетились рабочие в касках и оранжевых жилетах.

Любовь, думала девушка, все делается ради любви, все во имя любви. Этот грузовик едет куда-то ради любви, и строится высотка для тех, кто любит, и эта женщина тащит кошелку с картошкой тому, кого любит. Все в мире происходит ради любви – как я раньше этого не понимала?

Что ж мне остается? Только ждать. Ждать и молиться, чтобы он когда-нибудь вернулся. Буду в наши августовские дни каждый год ходить к Амуру. Хоть всю жизнь. Что бы ни случилось, буду там ждать его, как он когда-то ждал меня. И, может быть, дождусь.

И еще – буду учиться изо всех сил, чтобы добиться успеха. Для него. Чтобы помогать его семье и ему – когда вернется. Если вернется. А если нет? Все равно буду ждать – хоть сто лет. Но он вернется, обязательно вернется, я верю. Как Ольга Дмитриевна говорила: «надо, чтобы в душе горел огонек, чтобы не погас». Этот огонек – моя любовь к нему, он никогда не погаснет.

Глава 62. Однокурсники

А первый в ее жизни семестр бежал быстрей и быстрей, и все отчетливее стала вырисовываться зимняя сессия. Экзаменов Настя не боялась – в отличие от многих студентов на лекциях она садилась в первом ряду, старалась не отвлекаться и писала, как учила ее Туржанская, скорописью, заменяя физические величины их буквенными обозначениями и записывая только начала и окончания слов. Благодаря этому ее конспекты читались легко и были наиболее полными по сравнению с записями остальных студентов. Поэтому перед семинарами их частенько выпрашивали однокурсники. Настя никому не отказывала, только просила не потерять и не испачкать, – за что быстро завоевала симпатию у большинства студентов группы.

Однако, за все время она так ни с кем не подружилась. Хотя желающих было немало – как среди однокурсниц, так и среди однокурсников. Но Настя, хоть и старалась держаться со всеми приветливо, ни разу не посетила пирушки в общежитии, происходившие еженедельно по поводу и без такового. Придя однажды на студенческую дискотеку, она молча постояла в углу, отказала пригласившему ее на танец студенту, а когда тот стал приставать с уговорами, сослалась на головную боль и ушла. Зато во время поездки в лес набрала больше всех грибов, чем прославила свою группу – об этом даже в вузовской газете написали. И поместили ее фотографию с охапкой опят. А вечером устроила Наталье с сыном роскошный ужин из жареной картошки с дарами леса, приготовленными в сметане.

Особенно много Настя занималась перед сессией. Весь декабрь она буквально не поднимала головы от книг и все зачеты посдавала досрочно, ведь ей караул была нужна повышенная стипендия. С трудом уговорили ее однокурсники на совместную встречу Нового года, поскольку буквально через три дня после него предстоял экзамен по математическому анализу, которого девушка боялась больше всего.

Во время новогоднего застолья к ней подсел самый симпатичный парень их группы Толик Прокопенко, похожий на артиста Харатьяна, – по нему сохли многие однокурсницы. При этом, он никому не отказывал – его любимая фраза была «Хочешь? Давай!». Из-за чего не раз между поклонницами любвеобильного студента вспыхивали сцены ревности.

– Вот я смотрю на тебя, – обратился к ней Толик, пытаясь приобнять, – и не пойму: то ли ты больная, то ли у тебя горе неутешное. Сколько учимся, я ни разу не увидел твоей улыбки. Ты поделись, облегчи душу, а я тебя пожалею, приласкаю. Хочешь? Давай!

– Так ты, оказывается, пастырь? – усмехнулась Настя, отодвигаясь. – Не напрягайся, со мной все в порядке. Просто у меня нет богатенького папы-адвоката, вот мне и приходится много заниматься, чтобы стипендию получить.

– А у тебя что – предков нет? Поумирали? Или ты детдомовская?

– А вот это тебя не касается. – Настя сердито встала и пересела на край стола. Но Толик не унялся: взял стул и принялся моститься рядом.

– Хочешь, чтоб я ушла? – поднялась Настя.

– Эй, Толян, оставь девчонку в покое, – крикнул староста группы Володя Неделько. – Эта девочка не для тебя.

– А для кого: для тебя? – не унимался тот.

– Настя, иди сюда, – позвали, сидевшие тесной группой девчата. Они раздвинулись, освобождая ей место, и Настя, наконец, смогла спокойно поесть. Отзвенели куранты, все чокнулись, потом отодвинули к стенке столы и начались танцы. Наверно, я, действительно, не от мира сего, думала Настя, танцуя с Володей. Почему мне так неприятно чувствовать его руки на талии, его объятья? Ведь славный парень. Вон как Люся Семенова по нему умирает. Но зачем он так прижимает меня к себе? Ох, все, больше не могу.

– Извини, Володя, – остановилась она, – мне надо выйти на воздух. Здесь так душно.

– Одну не пущу, – заявил староста, – там под общежитием такая гульба, тебе покоя не дадут.

– Тогда проводи меня домой.

– А чего так рано? Только час ночи. Побудь еще, а то ты все дичком да дичком. Жареный гусь будет, девчата постарались.

– Не хочу. Понимаешь, не могу долго сидеть за столом – я изнемогаю. Знаешь, я пойду потихоньку.

– Ну, хорошо, я тебя провожу.

– Можно спросить у тебя одну вещь? – стеснительно произнес он, когда они уже стояли у подъезда Настиного дома.

– Спрашивай. – Насте не терпелось поскорее уйти, ей совсем не хотелось никаких объяснений и поцелуев. А по всему было видно, что именно это у него на уме.

– У тебя есть кто-нибудь? – Он поковырял снег ботинком, не глядя на нее, и достал сигарету. – Ну, в общем, ты понимаешь, о чем я?

– Это тайна, – помолчав, ответила Настя.

– А почему такая таинственность. Мы же взрослые люди. Если есть, так и скажи.

– И есть, и нет.

– Как это?

– Ладно, скажу. Я очень люблю одного человека, но его здесь нет. Я даже не знаю, где он и встретимся ли мы когда-нибудь. Но это не имеет значения.

– А он тебя?

– Это никого не касается. Володя, ты очень хороший, лучше всех на курсе. Но у нас с тобой ничего не будет. Кстати, тебя очень любит одна девушка из параллельной группы, она со мной делилась.

– Да знаю я, о ком ты. Семенова, да? Уже всему курсу растрепалась. – Он досадливо сплюнул. – Терпеть не могу приставучих.

– Вот и я тоже, – засмеялась Настя, скрываясь за дверью.

Сразу после Нового года началась зимняя сессия. Первым экзаменом был матанализ. Принимал его новый преподаватель, заменявший последнее время заболевшего лектора. Накануне экзамена к Насте подошел староста.

– Ты будешь деньги сдавать? – не глядя на нее, спросил он.

– Какие деньги? – не поняла Настя.

– Какие, какие! Не строй из себя дурочку. Чтобы гарантированно сдать. Наши почти все согласны.

– Володя, да ты что! А если Воронов узнает?

– Не узнает – если никто не проболтается. Так ты будешь сдавать или нет?

– Нет.

– Дело хозяйское. Только потом не жалуйся. Хотя ты, может, и сама сдашь, а мне край нужна стипендия. – И он повернулся, собираясь уходить.

– Постой, – остановила она его. – Вам это сам преподаватель предложил – насчет денег?

– А тебе оно надо? Не хочешь сдавать, иди гуляй. У него двойня на неделе родилась, и жена студентка. А зарплата – кот наплакал, он ведь даже без степени. Думаешь, при таких доходах он откажется от денег? Подпрыгнет от радости. И заваливать никого не станет.

– Так, может, просто собрать деньги и поздравить с рождением малышей? Я согласна.

– Да кому это нужно? Сам должен понять, за что дают. А так – скажет спасибо, и все.

– А если не возьмет? Откуда вы знаете, что возьмет? Ты что – сам будешь ему эти деньги отдавать? А если он сообщит, куда следует? Тебя же будут судить за взятку.

– Нет, Настя, ты, определенно, не от мира сего, – пожал плечами староста. – Все берут в этой стране. Запомни: дают – бери, а бьют – беги. Ладно, ступай, только держи язык за зубами.

– Нет, погоди. Ты не ответил: он сам предложил или это ваша инициатива? Вы хоть понимаете, куда можете вляпаться?

– Ну, беги, доноси. Только подумай, как после этого будешь здесь учиться. Я догадывался, что у тебя не все дома, но не думал, что до такой степени.

Не все дома! От этих злобных слов у Насти потемнело в глазах. Да, у нее не все дома. Вообще никого дома нет. Боже, как больно! Она молча отвернулась и, как неживая, медленно стала спускаться по лестнице. На нижней ступеньке ее перехватила Надежда Васильевна:

– Настенька, вот хорошо, что я тебя увидела. Есть разговор. Постой, да ты никак плачешь? Что случилось?

Настя затрясла головой, стараясь не разрыдаться.

– Ну-ка, пойдем ко мне. Нет, нет, ты должна все рассказать. Я тебя в таком состоянии никуда не отпущу. Идем, идем!

Она завела Настю в пустую аспирантскую, заперла дверь и налила воды из графина.

– Пей, она свежая. А теперь выкладывай, что стряслось. Чем тебя этот тип расстроил?

– Не могу, он меня ябедой будет считать. И всех против меня настроит. Но это такой ужас!

– Умеет считать, пусть считает хоть до ста. Давай, говори. Я нюхом чую, что он тебя в какую-то авантюру хотел втянуть. Обещаю, что если за этим никакое свинство не кроется, если это любовные дела, вмешиваться не буду. Но если связано с учебным процессом, не молчи – у Воронова и так неприятностей хватает.

И Настя все рассказала. Выслушав ее, доцент помрачнела:

– Вот урод! У мужика, может, и в мыслях не было, так ведь сами человека портят. Ладно, не переживай, я разрулю эту ситуацию. Все будет в порядке. Иди, готовься к экзамену. А с вашим старостой веди себя как обычно. Ничего, после сессии он больше старостой не будет.

– Неужели правда, что все преподаватели берут? – немного успокоившись, спросила Настя.

– Что значит – все? Как ты думаешь, я беру? Здесь больше слухов, чем правды. Одно знаю точно: сдают экзамены за деньги только лодыри. Тех, кто знает предмет, никто специально валить не станет. А к вам на матанализ я ассистентом попрошусь, вроде меня ректор назначил. Как раз вчера на Ученом совете он потребовал, чтоб на всех экзаменах сидели ассистенты. Посижу, послушаю.

Стоя под дверью аудитории, где проходил экзамен, Настя страшно волновалась. А вдруг Неделько с этим новым преподавателем в приятельских отношениях, думала она. А вдруг Надежда Васильевна не сможет прийти на экзамен? Тогда он меня точно завалит. Она всю ночь перед экзаменом не сомкнула глаз, все повторяла и повторяла вызубренный материал. Задремала, когда уже начало светать, и чуть не опоздала к началу экзамена. Прибежала, когда первую пятерку студентов запустили в аудиторию. Остальные толпились под дверью, время от времени заглядывая в щелку, – пытались узнать, какие билеты уже вытянули. Настя тоже заглянула и сразу увидела за столом рядом с экзаменатором Надежду Васильевну.

– Твоя работа? – услышала она за спиной голос Неделько. – Всех подставила. И как ты теперь будешь смотреть нам в глаза, если она нас завалит?

– Конечно, моя, – не моргнув глазом, усмехнулась Настя. Она вдруг так разозлилась, что ей стало все безразлично. – Это я к нам ее ассистентом назначила. Бедненький, ты же все выучил, а она тебя сейчас как завалит, как завалит!

И не дожидаясь ответа, отошла к окну. Достала конспект, но открыть не успела: выглянувший экзаменатор пригласил на экзамен еще троих студентов. Среди них прозвучала и ее фамилия.

Билет ей достался очень легкий, поэтому она вызвалась отвечать раньше, чем подошла ее очередь. Экзаменатор не стал выслушивать до конца даже первый вопрос – быстро просмотрел решение задачи, сказал «достаточно» и поставил в зачетку «отлично». Надежда Васильевна слушала внимательно, но тоже не задала ни одного вопроса, Настя даже пожалела об этом. Лучше бы они меня погоняли подольше, думала она, покидая аудиторию, теперь Неделько точно всем натреплется, что я хожу в любимчиках. Хоть бы он сдал, иначе мне житья в группе не будет.

Но ее надеждам не суждено было сбыться: из всей группы только она да еще Ирочка Бельченко сдали оба экзамена – остальные мат-анализ дружно завалили. И немудрено, ведь почти все они жили в общежитии, а там каждый вечер гремела музыка. Не зря же их общежитие называли «праздник, который всегда с тобой».

Настя думала, что теперь все отвернутся от нее, но этого не случилось, – к ней относились, как прежде, вежливо, но без особой приязни. Оставшийся без стипендии Неделько вскоре перешел на заочное отделение. По слухам, там он женился на старшекурснице и получил питерскую прописку, о которой страстно мечтал. Остальные неудачники занимались все зимние каникулы и, в конце концов, кое-как экзамен пересдали.

Глава 63. Поездка к матери

На зимних каникулах Настя хотела навестить бабушку с дедушкой, здоровье которого сильно пошатнулось. Утром она собралась за билетом на поезд, как вдруг зазвонил ее сотовый. Звонила мать.

– Доченька, – задохнувшись от волнения, услышала Настя родной голос, – если хочешь, приезжай ко мне. Я живу очень хорошо, всем довольна, мне ничего не нужно. Вот только с тобой повидаться сильно хочется. – И мать назвала адрес крупного женского монастыря на Дону, расположенного недалеко от их родного города.

– Мама, ты теперь монашка? – не поверила своим ушам Настя. – Ты же никогда не верила в Бога!

– Жизнь вразумила, слава Господу! Приедешь? Здесь есть где остановиться.

– Мамочка, конечно! Мамочка, как соскучилась по тебе, – заплакала Настя. – Мамочка, миленькая, родненькая, возвращайся! Я всегда буду с тобой, все брошу, мне ничего не нужно! Только возвращайся! Я не могу больше одна, не могу без тебя!

– Нет, Настенька, не вернусь, не проси. Мне здесь так хорошо! Я счастлива, мне здесь не больно жить. Меня все любят, и я всех люблю. Я простила и Олега, и его новую жену. Дай Бог им счастья! Ты уже большая девочка, ты сильная, ты справишься. Одно хочу: тебя обнять. Приедешь?

– Конечно! Завтра же выезжаю. А бабушка знает, где ты?

– Уже знает. Только она не может пока приехать – отец болеет. Буду молиться за него. Бог милостив. Ну, все, Настенька, не могу больше говорить. Жду тебя.

И она отключилась. Но номер ее сотового у Насти остался. Испытывая сложное чувство смятения и облегчения, она позвонила бабушке. Та сквозь слезы сказала, что дедушка очень плох, у него инсульт, и связь оборвалась. И сколько Настя потом ни звонила, трубку никто не взял.

В поезде, уносившем ее к родным местам, Настя неотрывно думала о маме и все никак не могла представить ее в образе монашки. Она не помнила, чтобы мать посещала церковь или интересовалась религией, как, впрочем, и всякими суевериями, – считала все это полной чушью. И вот теперь ее мать – монашка. Непостижимо.

Она хотела сначала заехать к бабушке, но потом передумала – села на нужную электричку, удобно подошедшую к перрону, а затем пересела на автобус, подвезший ее прямо к монастырю. Свою маму Настя узнала не сразу. Перед ней стояла худая женщина в черном – даже ростом она казалась выше ее мамы. Чертами лица была похожа на мать – но это была не она. В худом темном лице, иссушенном каким-то внутренним пламенем, не было радостного интереса к жизни, так присущего прежней Галчонку.

– Мамочка! – только и смогла произнести Настя. Мать молча обняла ее, потом взяла за руку и повела за собой. Они вошли в невысокое здание и сели на скамью.

– Расскажи о себе, – попросила мать. – Как живешь, как учеба. Не обижает тебя Наталья? Денег хватает? Уж больно ты худенькая.

– Все нормально. Деньги тетя Нина присылает, ей квартирные жильцы платят. Буду стипендию повышенную получать – я сессию сдала на отлично. – Настя говорила через силу, испытывая внутреннее опустошение. Она чувствовала, что интерес матери к ее делам поверхностный, в нем нет желания вмешаться, помочь хотя бы советом.

– С отцом общаешься?

– Перезваниваемся. – Настя внимательно посмотрела в глаза матери. Нет, никаких эмоций: ни прежнего горя, ни боли. Перегорела мама, подумала она, один пепел остался.

– Навестить его не хочешь? С младшим братом познакомиться.

– Ни малейшего желания. – Настя насупилась. Зачем мама это спрашивает? Ей, может, уже все равно, а у нее, Насти, болит в груди от этих мыслей.

– Нет, доченька, так не годится, – покачала головой мать. – Он отец твой. И мальчик перед тобой ни в чем не провинился. Это твой родной брат, поэтому ты должна его любить.

– Мама, как ты можешь? – взмолилась дочь. – Я ненавижу Ляльку, не могу встречаться с ней! Не могу даже думать о ней, меня что-то душит. Понимаю, что это нехорошо, но желаю ей зла, хочу, чтобы она неизлечимо заболела, чтобы умерла. Ведь она разрушила нашу семью, сделала меня сиротой при живых родителях! – И, припав к матери, она горько зарыдала.

– А ты пересиль себя. Я же смогла. – В глазах матери что-то мелькнуло, но тут же исчезло, и лицо приняло прежнее смиренное выражение. – Грех так думать. Бог велит любить тех, кто тебе зло причинил. – Мать погладила ее по голове. – Надо, дочка, надо. Прости их и помирись. Обещаешь?

– Ладно, мама. Но не сейчас. Может быть, потом, когда-нибудь. А ты так и будешь здесь жить?

– Так и буду.

В это время зазвонил Настин сотовый. Поднеся его к уху, Настя помертвела.

– Что-то случилось? – Мать с тревогой посмотрела на дочь. – Кто звонил?

– Дедушка умер. – И Настя залилась слезами пуще прежнего. Мать долго сидела молча, не проронив ни слезинки. Потом перекрестилась и сказала:

– На все воля Божия. Царство ему небесное! Она встала.

– Мне пора, дочка. У меня служба. Прощай. Не забывай меня. Приезжай, когда сможешь.

– Ты не поедешь на похороны? – Настя даже плакать перестала от изумления. – Мамочка, это же твой отец!

– Не поеду. Буду молиться за него. Он был праведником – Бог возьмет его душу на небо. Прощай, дочка.

Мать перекрестила ее и ушла. А Настя, вытирая слезы, побрела на автобусную остановку.

Глава 64. Прощание и встреча

Вид бабушки поразил Настю. Они не виделись всего каких-то полгода, но можно было подумать, что с десяток лет. Уезжая, Настя простилась с хлопотливой пожилой женщиной, никогда не сидевшей без дела, – а теперь перед ней стояла изможденная старушка. Глубокие морщины пересекали ее щеки, большие черные глаза потускнели, спина согнулась, как от невыносимой тяжести. Весь вид свидетельствовал о глубокой печали.

– Настенька, – обняла она внучку и сразу заплакала. – Покинуло меня счастье жизни моей. Как же мне горько! Пойдем в дом, попрощаешься с твоим дедушкой.

Дальнейшее Настя воспринимала, как в тумане. Душевная боль переполнила ее. Изо всех сил стараясь не потерять сознание, она двигалась, что-то говорила, держала свечку во время отпевания, бросила вместе со всеми горсть земли на могилку, но делала это по инерции.

– Когда к матери поедешь? – спросила бабушка после похорон. Они сидели в беседке, когда-то с любовью сооруженной дедушкой. Все уже разошлись, и только старшая дочь бабушки Лиза хлопотала на кухне.

– Я уже была у нее. – Внучка рассказала о посещении монастыря. – Это навсегда. Она не вернется к нам.

Ей очень хотелось плакать, но слез больше не было.

– Ба, как же ты будешь одна? Давай я перейду на заочный и приеду к тебе. Пойду работать и буду тебе помогать. И саду руки нужны.

– Нет, внученька, – покачала головой бабушка, – ты учись. Со мной Лизонька поживет. А помру: продадите дом да поделитесь, мы с дедушкой завещание оставили, никого не обидели. Вот только сил бы набраться да к Галочке съездить, попрощаться. А там и собираться стану, зачем мне одной небо коптить.

– Ба, не говорит так. Хочу, чтобы ты жила долго-долго. Ты у меня одна осталась, больше никого нет. Живи, пожалуйста.

– Что ж так? Неужто нет у тебя паренька? Ты же у нас умница и красавица.

– Никого у меня нет. – И Настя горько вздохнула.

– Ничего, у тебя жизнь впереди. Еще встретишь хорошего человека. С отцом повидаться не собираешься?

– Не знаю. Понимаю, что надо, но не могу себя заставить.

– Не хочешь – не насилуй себя. Он вам такое зло причинил. Только на чужом горе счастья не построишь.

– Он же построил.

– Подожди, ему еще аукнется. Ты побудешь у меня? А то Лизонька хочет домой съездить, а потом уж вернется совсем.

– Побуду. Неделю у тебя поживу. С Наташей хочу повидаться, в лицей сходить.

– Вот и ладно.

Через пару дней Настя созвонилась с Наташкой. Та взвизгнула от восторга, но когда узнала о причине приезда подруги, взгрустнула: дедушка Артур всегда был с ней приветлив и ласков.

– Не знаешь, как там наши, как лицей? – поинтересовалась Настя. – Да, как ты сессию сдала?

– Хорошо. – Голос Наташки повеселел. – Без трояков, так что мне светит стипендия. Мелочь, конечно, но приятно. Ирка Соколова со своим Сашей уже живут открыто, родители не препятствуют. Если честно, в лицее не была давно, как-то не тянет. Ты надолго?

– На неделю. Приезжай ко мне.

– Ладно, сейчас приеду. Побегу цветов купить – сходим к дедушке на могилку? Хоть попрощаюсь.

С Натальей они провели вместе целый день. Подруга выглядела великолепно. Она немного пополнела и, что называется, расцвела. Было видно, что Наташка полностью избавилась от всех прежних комплексов: взахлеб рассказывала о вузовских буднях, восторгалась преподавателями и в будущее смотрела с нескрываемым оптимизмом. В личном плане у нее тоже наметились позитивные перемены. Третьекурсник Володя, о котором когда-то Насте шепнула Белла Викторовна, на днях сделал Наталье предложение и официально попросил у родителей руки их дочери. На что они благосклонно ответили, что не возражают, но пусть это решает сама Наташенька.

– Ну и что ты решила? – поинтересовалась Настя.

– Ничего, – призналась Наташка. – Знаешь: и хочется, и колется. Его родители уже продали дачу и купили для нас однокомнатную квартиру. А я все не могу решиться.

– Но ты его хоть любишь?

– Как ты Вадима – однозначно нет. Наверно, я так уже и не смогу. Но одной оставаться боязно. А вдруг меня больше никто не позовет?

– Наташа, замуж выходят не от одиночества, а из-за любви. Куда тебе спешить? Еще только первый курс. Если любит, подождет.

– А вдруг он не захочет ждать?

– Делай, как знаешь, тебе решать. Только смотри, чтоб не получилось, как с твоей мамой. Выскочишь, а там один ребенок, второй – и прощай учеба.

– Нет, что ты! Пока не окончу институт, никаких детей.

– Ага, так они тебя и будут спрашивать. Сами появятся, оглянуться не успеешь.

– Не появятся, – засмеялась Наташка, – я способ знаю. Ну а ты как? Что-нибудь о нем слышно?

– Ничего. Бросил институт и пропал. Ни одной весточки. Его мать с теткой совсем без денег остались.

– А чего вы тогда разбежались? Поругались? Ведь все у вас было хорошо, я же помню.

Настя молчала. Наталья, не дождавшись ответа, кивнула: – Понятно. Вообще-то я догадываюсь, в чем дело. Ладно, не хочешь, не говори. У моего братика сейчас связи в Москве завелись. Такой видный стал, девки пачками вешаются. Одна москвичка, дочка академика, по нему прямо умирает. Но он пока держится, не поддается. По-моему, он по-прежнему по тебе сохнет. Может, пожалеешь парня? Мы бы с тобой родственницами стали.

– Слушай, бросай эти разговоры. Наташа, я вечером уезжаю. Ты не забывай меня, будем созваниваться. Надумаешь замуж, на свадьбу приеду, чего бы мне это ни стоило.

Глава 65. Братик

Они расцеловались, и Наталья уехала. А Настя принялась в дом собирать вещи. Но едва открыла чемодан, как заиграл сотовый. Оказалось, это отец.

– Настенька, ты где?

– Я у бабушки. Приехала на дедушкины похороны.

– Артур Манукович умер? Как жаль! Такой хороший человек был. Передай бабушке мое сочувствие. Так ты, значит, приехала. А о маме что-нибудь знаешь?

– Знаю. – И Настя рассказала о посещении монастыря. Он долго молчал, потом спросил:

– Увидеть тебя можно?

– Ну, в общем, да. – Насте очень хотелось отказаться под благовидным предлогом, но памятные слова священника и матери не позволили сделать это.

– Доченька, приезжай ко мне. Ляля уехала к больному отцу, мы с Валериком одни. Приедешь? Я не могу надолго из дому уходить.

– Уехала? Как же она такого маленького оставила?

– У отца инсульт. Он в больнице, в коме. Вот она и сорвалась. Ничего, нам на молочной кухне смеси дают, я справляюсь. Твой брат очень спокойный мальчик.

– Хорошо, говори адрес. – Настя сама себе удивилась. Ведь собиралась не иметь с ними никаких контактов. Ладно, подумала она, посмотрю и уйду. Зато совесть будет чиста, отца не обижу, ведь это грех, как говорили мама и тот священник.

С сильно бьющимся сердцем Настя поднималась в лифте на восьмой этаж новостройки. Едва вышла на лестничную площадку, как улыбающийся отец широко открыл дверь, приглашая войти. И Настя вошла. Так вот где теперь живет мой папа, думала она, во все глаза рассматривая большую светлую комнату, обставленную новой, тоже светлой мебелью. Да, это не наша старая квартира. Какие окна, двери, люстра. Картины на стенах. Наверно, это у них гостиная. Откуда-то прозвучал детский голосок, и отец быстро скрылся в другой комнате. Вот он вышел, держа на руках светловолосого малыша. Настя всмотрелась в личико полугодовалого брата – и обмерла. Она хорошо помнила детские фотографии отца в семейном альбоме. Малыш был его точной копией.

– Похож на меня? – Отец выжидающе взглянул на нее. В его взгляде читались страх и надежда на понимание и милосердие.

– Клон! – Настя взяла себя в руки и попыталась улыбнуться. – Один к одному!

В это время затрезвонила трубка переносного телефона, лежавшая около телевизора. – Подержи его, – попросил отец, передавая Насте малыша, – он контактный парень и чужих не боится. – И поспешно удалился с трубкой в другую комнату.

Действительно, мальчик спокойно отнесся к чужой тете: уставился на нее большими серыми глазами, опушенными темными отцовскими ресницами. Настя пощекотала его под пухлым подбородком, – в ответ малыш радостно заулыбался беззубым ртом и, взмахнув ручонками, попытался сделать тете ладушки. Крепко прижав тяжеленького малыша к себе, Настя опустилась на диван и прислушалась к отцовскому голосу. Его униженный тон и подобострастие поразили ее. Никогда отец так не разговаривал с матерью.

– Да, Лялечка, конечно, ласточка моя, все сделаю, – ворковал он. – С Валериком все хорошо, здоров, няня каждый день приходит. Птичка моя, когда же я увижу тебя? Ну, хорошо, хорошо, я потерплю, ты только не забывай своего папочку. Целую тебя везде-везде! – Отец увлекся и говорил в полный голос, забыв, что дочь рядом.

Интересно, скажет он, что я здесь? – подумала Настя. Нет, не скажет, побоится расстроить свою ненаглядную Лялечку. И ей вдруг стало так тошно, что она быстро посадила малыша в кроватку и ринулась в прихожую. На отчаянный рев мальчика в комнату поспешно вернулся отец.

– Уже уходишь? – Он взял малыша на руки и вышел за ней следом. – А чего так быстро? Посидела бы, чайку попила. – Сквозь внешнее радушие слов проскальзывали нотки облегчения, и Настя, натягивая сапоги, поняла, что он рад ее скорому уходу больше, чем приходу. Наскоро поцеловав отца в щеку, она простилась и захлопнула за собой дверь.

Не нужна, думала она, медленно бредя по заснеженным улицам родного города. Не нужна ни ему, ни маме. А ведь пару лет назад нельзя было и подумать, что такое возможно. Нет, неправда, уже тогда была между ними какая-то трещина, но она, Настя, занятая своими переживаниями, не обращала на это внимания. И вот теперь она не нужна никому на свете. Даже Наташке. Как ревела она прошлым летом на вокзале и как легко простилась со мной нынче.

Куда теперь? Поезд уходит поздно вечером. Может, пойти домой, взять у жильцов деньги за этот месяц, чтобы они не посылали их переводом? И Настя направилась на автобус. Но едва она вышла на своей остановке, как душевная боль снова пронзила ее. Вот улица, по которой они с Наташкой бегали в лицей. И институт совсем близко. А там, через два квартала, бывший дом Вадима. Совсем рядом их старый парк – там скамейка, где они с Вадимом любили сидеть, тесно прижавшись друг к другу. Как счастлива она была тогда! Куда все это ушло?

Но надо же идти дальше, – сколько можно стоять столбом посреди улицы? С трудом переставляя непослушные ноги, она направилась к дому. Но чем ближе она подходила к знакомому двору, тем труднее было идти. Несколько раз пришлось остановиться, чтобы перевести дух. Большой черный пес выскочил из знакомых ворот и с радостным лаем понесся ей навстречу. Черныш! Самая крупная псина из дворовой стаи, которую они с бабушкой Зарой подкармливали когда-то. Не забыл ее лохматый друг. Она остановилась, достала из сумки бутерброд и отломила половину. Черныш выхватил угощение прямо из рук и, не жуя, проглотил. Она отдала ему остаток бутерброда и направилась к воротам. Но, не дойдя до них, остановилась. Она ясно почувствовала, что не сможет войти в свою квартиру, у нее не хватит духу даже зайти в подъезд. И, глотая слезы, почти бегом устремилась прочь.

Она долго ходила по улицам, пока не замерзла окончательно. Время тянулось медленно, до поезда оставалось несколько часов. Надо пообедать, подумала Настя, но вспомнив о нынешних ценах на самые незатейливые кушанья, отказалась от посещения кафе. Поеду к Наташке, наконец, надумала она, Белла Викторовна меня обязательно накормит, и отогреюсь у них.

Но к ее великому разочарованию у подруги никого не оказалось дома. Она постояла у запертой двери, позвонила для верности еще раз и медленно побрела назад. Она шла, никого не замечая, вся погруженная в свои невеселые мысли, и едва не столкнулась со встречным прохожим. Она сделала шаг в сторону, чтобы обойти его, но он шагнул туда же, снова загородив ей дорогу. Настя подняла голову, приготовившись к отпору, и замерла в изумлении. Перед ней стоял улыбающийся Никита. – Кого я вижу! – радостно заорал он, заключая Настю в объятия. – Самая красивая девушка у моего порога. Нет-нет, поворачивай назад, я тебя никуда не отпущу.

– А ты как здесь оказался? – Настя тоже обрадовалась встрече. – Ты же в столице, мне Наталья говорила.

– На побывку приехал. Заходи, заходи, ты, я вижу, совсем замерзла. Раздевайся, я тебя сейчас кормить буду. Мои макароны по-флотски еще не забыла? С жареным луком и молотым мясом. Наталья нынче утром целую тарелку умяла. Она скоро должна прибежать с занятий. Ты не спешишь?

– Нет, у меня поезд вечером в десять тридцать. – Настя с жадностью набросилась на еду. Она сама не ожидала, что так проголодалась. И немудрено: ведь даже не завтракала и целый день провела на ногах. – Как вкусно! Конечно, кофе, – ответила она на его вопрос. – И, если можно, с молоком, ты ведь помнишь мой вкус.

– А теперь давай поговорим серьезно, – сказал Никита после того, как она насытилась. – Это большая удача, что я тебя встретил. Я ведь хотел ехать к тебе в Питер. Настя, выслушай меня. И, пожалуйста, не говори сразу «нет». Ты ведь знаешь, я тебя очень давно и сильно люблю. Выходи за меня замуж. Да, у меня пока нет своего жилья, но оно непременно будет и, может, даже в столице. Я не требую немедленного ответа, но дай мне надежду. Всю жизнь я любил только тебя.

– А как же Света? – улыбаясь, чтобы скрыть смущение, – спросила Настя. – И кое-кто еще? Мне подруга рассказывала, каким ты пользуешься успехом у москвичек.

– Язык у твоей подруги! – досадливо поморщился Никита. – Да, я не монах, у меня были женщины, но только от тебя зависит, будут ли еще. Если у меня будешь ты, мне больше никто не нужен.

– Никита, ты что-нибудь знаешь о Вадиме? – Настя понимала, что сейчас не следует об этом спрашивать, но боялась, что больше не представится такой возможности. Ведь они друзья, может, Вадим писал или звонил Никите.

– Этот Вадим! – поморщился Никита. – Опять Вадим! Настя, кончай это детство. Зачем тебе нужен этот слабак?

– Он не слабак. Почему ты так о нем? Вы ведь были друзьями.

– Нет, слабак! Бросил институт, больную мать. Конечно, легче уехать на юг отца искать, чем ухаживать за матерью и тянуть лямку в институте.

– Но ведь его отец пропал.

– А чем он мог там помочь? Как он собирался его искать? Для этого люди есть. Небось, отец в какой-нибудь спецкомандировке, а этот умник без дела там ошивается. Конечно, его в части знают, устроят и накормят. Море рядом, и проблем никаких.

– Никита, как ты можешь? Ты же понимаешь, что это неправда. Его мать и тетя в ужасном положении и очень переживают за них обоих. Если бы отец был на задании, им бы сообщили и деньги присылали бы. А они давно никаких переводов не получают и ужасно бедствуют.

– Ну ладно, ладно, может, я и неправ. Ну не расстраивайся ты так, объявится он, вот увидишь. Значит, ты уже и дома у него побывала. Вот, значит, как. А я, дурак, надеялся, что у вас все закончилось. Что ж, видно, не судьба. Только зря, со мной ты была бы как за каменной стеной. Ведь я так тебя люблю!

– Узнай о нем! – горячо попросила Настя. – Узнай, я умоляю тебя! Тебе ведь это проще, у тебя связи. И если с ним… если его уже нет… или у него кто есть… даю слово, я буду с тобой. Но я должна это знать наверное. Узнаешь, а?

– Хорошо, – мрачно пообещал он. – Исполню твою просьбу. Но и ты тогда выполни свое обещание. Не обманешь?

– Не обману.

– Смотри! А вот и сестра! Ну, теперь она не даст нам поболтать, сейчас тобой завладеет. О, да она с женихом!

На кухню влетела румяная Наташка, за ней вошел невысокий рыжий парень с лицом, густо усыпанным веснушками. Володя, догадалась Настя, низенький какой. А Наталье всегда нравились высокие ребята. Что она в нем нашла? Хотя, может, он человек хороший, упрекнула она себя мысленно, в конце концов, не во внешности дело.

– Настюха! – радостно завопила Наташка. – А я думала, ты уехала. Звонила тебе на сотовый, а он не отвечает. Знакомься, это Володя.

– Да я уж догадалась. – Настя пожала руку Наташкиному приятелю. Рука показалась ей неожиданно маленькой и мягкой. Ее хозяин снял шапку, под которой сияли огненно-рыжие кудри. Еще рыжее Ляльки, почему-то подумала девушка. Рыжий – говорят, к счастью. Только рыжая Лялька принесла мне одни несчастья. Может, хоть Наташке с этим рыжим Володей повезет. Неужели Наташка его любит? Что-то не верится. Он-то, конечно, по уши в нее втюрился, глаз не сводит. А вот она – нет, не похоже. Впрочем, чего я голову ломаю, это ее дело.

– У меня поезд вечером. – Настя поцеловала подругу в румяную щеку. – Вот и решила к вам заглянуть. А мобильник мой разрядился, Никита только что поставил на зарядку.

– А где твои вещи?

– Да у меня одна сумка, она в коридоре.

– Никита, покорми Володю, а мы поболтаем. – И, схватив Настю за руку, подруга утянула ее в комнату.

– Ну как тебе мой бойфренд? – Наташка настороженно посмотрела на Настю. – Вижу, не показался?

– Парень как парень, – пожала плечами Настя. – Тебе виднее. Что у тебя с ним?

– Замуж выхожу. Весной свадьба. Приедешь?

– Замуж? Наташа, это серьезно? Ты хоть его любишь?

– Господи, Настя, когда ты поумнеешь? Какая любовь? Нет никакой любви, забудь эти глупости. Надо устраиваться в жизни, вот и все. У Володи прекрасная перспектива, его отец лучший в городе хирург – и Володя будет таким же. Ординатуру окончит и будет у отца в больнице работать.

– Все это прекрасно, но ведь тебе с ним жить. Как ты себе это представляешь – без любви? Это… это же ужасно!

– Ты про секс?

– Ну да. И про него тоже.

– Ой, да уже все было, – и не раз.

– И тебе не противно?

– Если честно, сначала было неприятно, – а сейчас уже все нормально… если сильно не зацикливаться на этом деле. – Наташка тряхнула кудряшками. – Пообвыкнусь со временем, – зато жить буду без проблем. Квартира есть, а его родители меня прямо на руках носят. Ладно, что мы все обо мне? Как тебе мой братец? – Глаза Наташки заблестели. – Правда, хорош? Его в столице оставляют, представляешь? Квартиру обещают – фантастика!

– Очень возмужал, – улыбнулась Настя.

– Насть, он ведь по тебе до сих пор сохнет. В его паспорте твоя фотокарточка, и в папке с документами, я видела. Он тебя сегодня не позвал замуж?

– Предложил.

– А ты что? Не согласна? Настя молчала.

– Неужели из-за Вадима? Ну, тогда ты полная дура. Настя, неужели ты никогда не повзрослеешь? Да не нужна ты ему, пойми! Если бы была нужна, он давно бы явился. Сколько можно из-за него терзаться? То он с тобой, то он тебя бросает, – да плюнь ты на него!

– Пойду я, – поднялась Настя. – Темнеет уже. Пока до вокзала доберусь, совсем темно станет.

– Ну вот, обиделась. Да посиди еще, ну я не буду, не буду. Мы тебя проводим.

– Я сам провожу, – сунул голову в дверную щель подслушивавший Никита. – Не спеши, сотовый твой еще не зарядился. Пойдем, еще кофейку попьем. Володя торт притащил.

За час до отхода поезда Никита вызвал такси. У вагона крепко поцеловал Настю в губы, занес ее сумку в вагон и ушел. Ничего, подумала Настя, прислушиваясь к себе, никакого впечатления. Не то, что тогда с Вадимом. Его поцелуй – как удар в сердце. А здесь – ничего.

Наташка! Наташки у меня тоже больше нет. Моя бывшая подруга превратилась в чужую женщину, для которой главное: удобно устроиться в жизни. Хотя, после всего, что она испытала, может, так и надо? Может, она станет хорошим врачом? Бог ей в помощь. Но, похоже, мы друг другу уже не нужны.

Потом под мерный перестук колес ее мысли перенеслись к совсем другому человеку. Вадим, думала она, глядя в черное окно. Вадим, Вадим. Где ты, Вадим? Есть ли ты на свете? Хоть приснись мне. Как хорошо, что ты был у меня когда-то. Да, теперь я могу вспоминать все происшедшее без боли – спасибо, что оно было. Теперь это – моя главная опора, им и буду жить, – ведь больше у меня ничего не осталось.

Глава 66. Уроки

– Настя, ты просила разбудить тебя пораньше. Уже половина шестого. – Голос двоюродной сестры выдернул Настю из неспокойного сна. Ей снилось, что до начала урока осталось пять минут, а она все не может выбраться из людского потока, несущего ее в противоположную от школы сторону. Открыв глаза, Настя облегченно вздохнула: как хорошо, что это только сон и до начала урока в школе, где она проходила педагогическую практику, еще есть время. А по дороге она успеет проверить письменный зачет, которым так и не удосужилась заняться вечером – увлеклась телевизионным «Пятым элементом», а потом страшно захотела спать.

Учительствовать Насте понравилась с самого начала. Большинство ее однокурсников тяготились этим процессом, стремясь поскорее разделаться с практикой. Проведя по три-четыре обязательных урока и получив желанный отзыв от директора школы, они с облегчением покидали школьные стены, чтобы больше никогда не возвращаться. Работать учителями по окончании университета никто из них не собирался.

Когда Настя пришла за своим отзывом, директор школы, посетовав, что с физиками напряженка, вдруг предложила девушке продолжить практику до лета: мол, у нее хорошо получается, и дети ее полюбили, жалеют, что она уходит. А с университетом, она, директор, договорится.

Настя, подумав, согласилась. Действительно, до конца пятого курса осталось меньше полугода, а после защиты диплома работу можно будет продолжить в этой же школе. Тем более что директор обещала полную нагрузку. Да и учебы в университете уже почти никакой: в основном подтягивание хвостов, которых у нее практически нет. Одно плохо: добираться до школы было далековато – она находилась в отдаленном от Питера пригороде. Приходилось ехать на электричке, да еще немного автобусом – на дорогу уходило не меньше двух часов.

В университете Насте, учившейся все годы на отлично, была предложена аспирантура, но она рассудила, что выберет заочную: стипендия в очной аспирантуре мизерная, а за обязательные публикации статей в журналах теперь приходится платить и немало.

Быстренько приготовив завтрак себе, Наталье и еще не проснувшемуся племяннику, Настя понеслась на вокзал, чтобы занять в электричке место поудобнее. В дороге она хотел проверить зачетные работы десятиклассников по электростатике – пожалуй, самой трудной теме школьного курса физики. Класс, в котором она преподавала, был одним из лучших в школе – но каким же слабым показался он Насте в первые дни ее учительства. В основном все проблемы заключались в плохом знании математики и скверной дисциплине на уроках. Ей, еще помнившей строгости родного лицея, поведение отдельных десятиклассников казалось совершенно диким. Во время урока они могли встать без разрешения, пройтись по классу, перебросить через ряд сумку или даже учебник, или выкрикнуть, что взбрело в голову. Некоторые по три раза за урок просились выйти, громогласно объявляя, что ему надо «в туалет». И демонстративно комкали вырванный из тетради лист под хихиканье остальных. Настя помнила, что в ее родной школе даже третьеклассники стеснялись отпрашиваться на уроке. На ее возмущение нарушители удивленно пожимали плечами: мол, а что я такого сделал?

Попытки побеседовать наедине с самыми отъявленными безобразниками ни к чему не привели: те, глядя в сторону, молча кивали и тупо повторяли, как маленькие: «я больше не буду». С Настиной точки зрения такое поведение могло быть простительным для малышни или, на худой конец, пятиклассников, но никак не для учащихся предпоследнего класса. Но когда она обратилась за советом к завучу, та предложила девушке не обращать внимания на столь мелкие нарушения дисциплины: мол, в других школах дети ведут себя куда хуже. – Реагируйте только на явное хулиганство, – посоветовала завуч, – на драку, мат или уход с урока. Если вы будете переживать из-за каждой мелочи, вас надолго не хватит.

С тех пор Настя старалась не раздражаться из-за мелких проказ. Правда, выдержка и лояльное отношение к нарушителям давались ей с большим трудом: ведь их поведение отнимало драгоценное время урока и в итоге приводило к плохому усвоению предмета.

Особенно безобразно вел себя на ее уроках белобрысый паренек Сеня Ладыгин. Когда Настя дважды попросила его убрать сотовый и взять в руки ручку, он заорал: «Блин! Чего вы ко мне цепляетесь? Мне позвонить надо!» Насте страшно захотелось выпроводить грубияна из класса, но она сдержалась: неизвестно, что он станет вытворять за дверью, – может, еще чего похуже выкинет, а ей потом расхлебывать. В другой раз, когда она стерла шпаргалку, написанную на обратной стороне калькулятора, он ляпнул, нимало не смущаясь: «Достали! Скоро на голову сядете!». И на других уроках этот парень вел себя крайне развязно, что признавали все учителя.

Настя не раз беседовала с ним и его мамой – но делу эти разговоры не помогали. Мама прямо сказала, что сын всегда был неусидчивым и с этим ничего нельзя поделать. А когда Настя резонно возразила, что из-за его выходок в классе страдает успеваемость, та только пожала плечами: мол, это ваши проблемы. Тогда Настя обратилась в родительский комитет. Пригласив четырех родительниц из комитета в школу, она призналась, что не может справиться с одним нарушителем дисциплины, который сам безобразничает и заводит других проказников. В результате класс, в том числе и их дети, усваивают физику хуже, чем могли бы. А ведь через год им сдавать ЕГЭ. Тут все четыре родительницы взвились и поклялись разобраться с Сеней и его мамой по-своему. Неизвестно, как они это проделали, но только Ладыгин сразу присмирел. Правда, учиться лучше он так и не стал, но хотя бы перестал досаждать на уроках – и то ладно.

Еще Насте очень мешала нехватка времени. Пока проверишь домашнее задание, ответишь на вопросы и разберешь трудные задачи, до конца урока остается минут пятнадцать-двадцать, – а когда объяснять новый материал и показывать опыты? В ее родном лицее все уроки были спаренными: сорок пять минут физики, потом короткий перерыв и еще сорок пять минут этого же предмета. При таком расписании можно было многое успеть: и разобраться в тонкостях нового материала, и продемонстрировать эксперименты, и порешать задачки, и просто поговорить за жизнь. А здесь: только успела призвать к порядку нарушителей и приступить к объяснению, как звенит звонок.

Особенно тяжело обстояли дела с практикой. Ведь задачи на взаимодействие электрических зарядов требовали знание геометрии с тригонометрией, – а с этими разделами математики у нынешних учеников дела обстояли крайне плохо. Не помогло и обращение к учительнице математики: та, махнув рукой, только и посетовала, мол, ей бы Настины заботы. Отчаявшись, Настя сама выписала на доске нужные математические формулы и потребовала выучить их прямо на уроке, а в конце провела летучку. Поставила полтора десятка пар и разрешила пересдать. После этого дела с решением задач физики пошли веселее, – правда, далеко не у всех.

Вот и сейчас: проверяя зачетные работы, Настя была вынуждена поставить сразу полтора десятка двоек: ни одна задача не была решена верно, а трое ребят сдали вообще пустые тетради. Наверно, я плохая учительница, уныло думала она, в нашем лицее мы столько пар никогда не получали. Но ведь у нас был такой отбор на вступительных, тут же возразила она себе, а здесь вынуждены учить всех подряд, даже ребят с умственными отклонениями, как сказала директор. Действительно, а куда их девать?

Вот еще одна тетрадка: начата задача верно, чертежи правильные и нужные формулы записаны. Но, определяя скорость электрона, этот умник путь умножает на время – когда надо делить. Дальше все решение коту под хвост. И такие же грубые ошибки во всех пяти задачах. В итоге тоже двойка. Чья же это работа?

Взглянув на обложку, Настя обмерла: Лида Меркулова, круглая отличница и лучшая ученица класса. Да что же это такое, огорчилась она, как же они будут сдавать ЕГЭ? Ведь завалят, а она, Настя, будет виновата: плохо учила. Но как научить без знания математики? Ведь физика куда труднее этого предмета: математика – это только математика, а физика – это математика плюс физика. Ольга Дмитриевна, милая, как же мне нужны ваши советы. Где вы сейчас, Ольга Дмитриевна? И ведь не к кому больше обратиться. К Воронову? Но он в школе не преподавал, да и Надежда Васильевна тоже. Может, действительно, довести этот десятый до лета и бросить? Пусть в одиннадцатом их учит кто-нибудь другой, зато не придется краснеть после ЕГЭ. Надо подумать.

Погруженная в эти невеселые мысли, она добралась до школы и чуть не столкнулась в коридоре с директором, – та едва увернулась от налетевшей на нее практикантки.

– Что случилось, Анастасия Олеговна? – директор внимательно вгляделась в лицо девушки. – Проблемы? – Проблемы, – горестно кивнула Настя, – за контрольную по электростатике в 10 «Б» вынуждена поставить девятнадцать двоек. Просто руки опускаются.

– Ну-ка зайдите ко мне. – Директор направилась в свой кабинет, Настя уныло поплелась за ней.

– Запомните, Настя, – директор строго посмотрела на нее. – Когда учитель ставит две-три двойки на класс, он ставит их нерадивым ученикам. А когда он ставит девятнадцать двоек, он ставит их себе. Ну-ка покажите мне работы.

Перелистав все тетради, она покачала головой: – Так я и думала. Настенька, у вас слишком высокие требования. И задачи вы решаете чересчур трудные. Вы дайте им две-три задачки попроще, в одну формулу, а еще две – посложнее, но уж, конечно, не олимпиадные, как у вас во втором варианте. У нас ведь не наукоемкий лицей: в вузы собирается меньше половины выпускников и далеко не всем сдавать физику. А с этими контрольными поступим так: вы корректором отметки эти закрасьте и поставьте тройки там, где есть хотя бы верно записанные формулы. А тем, кто решил правильно одну-две задачи, поставьте четверку.

– Так ведь никто не решил правильно и двух задач. Даже Меркулова.

– И что вы ей поставили?

– Двойку. У нее ни одна задача не решена.

– Запомните, Анастасия Олеговна. – В голосе директора зазвучал металл. – Лиде Меркуловой вы будете ставить только пятерки! – это мое категорическое требование. Даже если она сдаст пустую тетрадь – только пять! Вам понятно?

– Но как же? – растерялась Настя. – Как это можно: пять в пустую тетрадь? А что дети скажут?

– Оставьте девочку после урока, объясните еще раз и пусть она при вас все перерешает. А мелкие ошибки можете исправить сами – ничего страшного. Но чтобы у нее по вашему предмету в журнале стояли только пятерки. Девочка идет на медаль. И, кроме того, вы знаете, кто ее отец?

– Не знаю и знать не хочу. – Настя начала злиться. – Для меня, Анна Михайловна, ваши требования неприемлемы. При чем здесь отец?

– При всем! Только благодаря ему мы справились с ремонтом школы. Если бы не он, у нас бы до сих пор потолки протекали. Вы человек пришлый, вам не понять наших трудностей. И интерактивные доски им обещаны. Да я ради этого шестерки его дочке готова ставить. Поэтому, надо – занимайтесь с девочкой дополнительно, но чтобы ни одна, не то что двойка, четверка не стояла против ее фамилии.

– Анна Михайловна, я так не могу. Как это будет выглядеть? Ребята ведь все поймут.

– Думаете, они и так не понимают? Да они больше нашего с вами понимают – жизнь такая! Идите и выполняйте, иначе нам не по пути.

Настя не помнила, как провела урок. Ребятам сказала, что тетради еще не проверила, и после уроков закрылась в классе. Корректор у нее был с собой, поэтому большинство двоек она переправила, но когда дошла до работы Меркуловой, у нее опустились руки. Чтобы поставить там пятерку, нужно было переписать всю работу заново. Она представила, как оставляет для этого Лиду после уроков, как диктует решение, ставит пятерку, – и ей стало так тошно, что она поднялась и снова направилась к директору.

– Простите меня, Анна Михайловна, – опустив голову, сказала Настя, положив на стол заявление об уходе, – но я не могу. У меня рука не поднимается ставить Меркуловой пятерку. И заниматься подтасовкой я тоже не стану: для меня все дети одинаковы. В общем, я отказываюсь работать в вашей школе.

– Значит, бросаете класс в середине четверти? Сбегаете? – Директор гневно посмотрела на Настю. – Чистенькой хотите остаться? А если я позвоню в университет и скажу, что вы практику запороли? Не боитесь?

Настя молчала. У нее не было ни малейшего желания вступать в пререкания. Да и что тут скажешь – все и так ясно.

– Ну ладно. – Директор тяжело вздохнула. – Идите. Никому я, конечно, звонить не стану. Наверно, на вашем месте я бы так же поступила – по молодости. Ничего, жизнь вас обкатает. Повозит пару раз носом по стенке, глядишь, и станете не такой принципиальной. Только где же мне теперь физика взять? Хоть самой становись к доске. Ладно, идите. В бухгалтерии вас рассчитают. – И она горестно махнула рукой.

Вот и все, думала Настя, глядя на проплывающий мимо окон электрички сосновый лес. Кончились мои уроки. А жаль – работа интересная и с ребятами вроде нашла общий язык. Неужели во всех школах заставляют завышать оценки? Тогда мне в школу нельзя, я так не смогу. Конечно, понять Анну Михайловну можно, – если действительно отец Меркуловой все делает для школы. Наверно, он какой-нибудь олигарх или крупный начальник. Но ведь это неправильно, школу должно обеспечивать государство, а не чьи-то папы.

Но что же мне делать? Аспирантура? Там так мало платят, смогу ли я на эти деньги продержаться? Эх, найти бы какой-нибудь наукоемкий лицей, вроде нашего, где все по-честному Только кто же меня туда возьмет на работу, нужна же прописка. Ладно, впереди еще есть время, может, что-нибудь придумаю.

За вечерним чаем Настя, не выдержав, рассказала обо всем Наталье. Та обрадовалась: – Вот и ладно. Хоть отоспишься. А то ты совсем избегалась, как только здоровья хватает. Займись лучше своей наукой. Я на пару недель съезжу к родителям: что-то отец прихворнул, маме помогу. А вы тут с Юркой сами хозяйничайте. Да, что у тебя с сотовым? Твоя подруга не может к тебе дозвониться. Опять забыла зарядить?

– Точно! – Настя посмотрела на черный экран мобильника. – Вроде недавно заряжала, и опять сдох. – Она поставила телефон на зарядку и нашла номер Натальи:

– Привет! Ты чего звонила?

– Настя, ура! Ура! Я жду ребенка, поздравь меня! Наконец-то! Уже четвертый месяц! Володя просто прыгает от радости. Если будет девочка, назову Настей. Ты не против? Согласна быть крестной?

Слава Богу, облегченно вздохнула Настя, может, Наташка теперь успокоится. А то все с ума сходила, что она бездетная. Действительно, уже столько лет замужем, а с дитем все никак. Она даже заявила, что если у них с Володей детей не будет, разведется. Мол, детей нет, любви нет, – зачем жить вместе. Настя тогда посоветовала ей не дурить. Насчет любви раньше надо было думать. Вышла замуж, – терпи, надо иметь ответственность. На эти справедливые слова Наташка только вздохнула.

– Поздравляю! – обрадованно прокричала Настя в трубку. – Конечно, согласна! А если мальчик?

– Никаких мальчиков! – безапелляционно заявила подруга. – Только девочка! Через пару месяцев будет точно известно, УЗИ покажет. Но я чувствую, что там девочка. Хотя Володя мечтает о сыне – но помалкивает.

– Ты теперь береги себя. Меньше прыгай и не переутомляйся. Может, возьмешь академический?

– Да какой академический? – впереди ординатура. Но я, конечно, ее отложу. Володя сказал, сам все устроит – через своего отца. Он теперь с меня пылинки сдувает.

– А как Никита? Как твои родители?

– Родители тоже рады. Я им запретила делать покупки для малыша раньше времени, так мама увлеклась вязанием. Пинетки, шапочки, кофточки – и все розовое. А Никита по-прежнему живет в общежитии: на квартире слишком дорого, он уже пробовал. Сказали, квартиру дадут, когда женится, мол, женатым квартиры нужнее, а он пусть пока потерпит.

– Так чего он тянет с этим делом?

– А ну тебя, Настя. Как будто это так просто. Он хочет по любви, а с любовью не получается. Все какие-то не такие попадаются: то воображалы, то просто дуры. Недавно у него была одна, вроде ничего. А как дошло до постели, он мне рассказывал, представляешь, говорит: «У нее на груди волосы растут». Я ему: «Ну и что? Если она человек хороший, то волосы можно сбрить». А он: «Не могу, и все». Ну не идиот? Это ты виновата. Он все ищет на тебя похожую, а таких больше нет.

Посмеявшись, Настя попрощалась с подругой и принялась разбирать постель. И уже лежа, долго не могла заснуть: все перебирала в памяти события Наташкиной и своей жизни. И ее мысли привычно обратились к самым дорогим для нее людям.

Мама, думала она, мамочка моя, как мне плохо без тебя! Пусть бы ты меня ругала хоть каждый день, только бы мы были все вместе. Как ты тогда сказала: «Ты уже большая девочка». Большая! Но я не хочу, быть большой, я хочу иметь папу и маму, чтобы они заботились обо мне, бранили, что опять не надела шапку и поздно вернулась. Ведь все это было. Если бы не Лялька, мы бы до сих пор были вместе. Нет, я бы все равно уехала в Питер, но папа не расстался бы с мамой и бабушка с дедушкой, может быть, были живы.

Бабушка Зара пережила своего мужа всего на год. После ее смерти в доме поселилась старшая дочь Лиза с семьей, всегда мечтавшая уехать из Назрани. Свое жилье она продала за бесценок, и потому из бабушкиного наследства Насте ничего не досталось. Да она и не возражала: все-таки у нее есть квартира, за которую она получает хоть какие-то деньги. Правда, последние два года приходилось самой улаживать проблемы с жильцами: Нине стало трудно оставлять дом и часто болевшего мужа. Некоторые из арендаторов задерживали оплату месяцами, и тогда Настя прибегала к помощи отца: он с Наташкиным крестным-милиционером выселял неплательщиков и опечатывал квартиру. После этого Насте приходилось отпрашиваться в университете, приезжать и находить новых жильцов. Все это ее сильно напрягало, но делать было нечего: жизнь в Питере дорожала, а садиться на шею двоюродной сестре не хотелось.

Через неделю после памятного объяснения с директором школы Настю вызвали в деканат.

– Снегирева, ваши бывшие ученики сильно горюют, что вы их покинули, – недовольно обратился к ней декан, – мы получили коллективное письмо, где они просят повлиять на вас. Чтобы вы вернулись в школу и довели уроки хотя бы до конца года. И родители присоединились к их просьбе. Что заставило вас отказаться от класса?

– Мне трудно совмещать уроки с подготовкой к защите, – попыталась оправдаться Настя, – и наука отнимает много времени, я же готовлюсь в аспирантуру.

– Чтобы вы испугались трудностей? – не поверил декан. – Да ладно вам. Работали, работали – и вдруг посреди четверти бросили. Зная вашу ответственность, я не могу поверить, что причина в загруженности. Может, признаетесь, в чем дело?

Настя молчала. Да и что она могла сказать? Что директор заставляет ее завышать оценки? А вдруг декан станет выяснять правда ли это, а та откажется? Наверняка откажется, – кто же признается в таком? Получится, что она, Настя, оговорила человека.

Декан подождал ее ответа, но, так и не дождавшись, постучал по столу карандашом: – Снегирева, я был о вас лучшего мнения. Понятно, что вы столкнулись с какой-то проблемой и спасовали перед ней. Но все же подумайте, может, наберетесь мужества продолжить начатое дело. Школа ведь на вас понадеялась, а где теперь им найти физика? Замещают пока другими предметами, но это, конечно, не выход. Что вы молчите?

А может, правда, вернуться? – подумала Настя. Действительно, как нехорошо получилось: начала и бросила на полдороге. Но как же быть с категорическими требованиями директора? Ведь если двоечникам ставить тройки, то троечникам надо завышать оценки до четверок, а хорошистам – до пятерок. А они, поверив, что знают предмет, выберут ЕГЭ по физике и дружно завалят. Как я тогда буду выглядеть? Да и не смогу я той же Меркуловой ставить незаслуженные пятерки. Нет, не вернусь.

– Да, Всеволод Матвеевич, – Настя прямо посмотрела в глаза декану, – вы правы, причина моего ухода в другом. Но я не могу вам открыться, – это не только моя тайна. Просто поверьте, что причина очень существенная. Это все, что я могу сказать.

– Вот, значит, как. – Не ожидавший столь решительного отказа декан явно расстроился. – Выходит, школе мы ничем не можем помочь. Уж если вы не идете им навстречу, то ваши сокурсники тоже скорее всего откажутся. Ладно, идите. Вы меня разочаровали. Но если все же у вас заговорит совесть, дайте знать.

С тяжелым сердцем Настя вышла из деканата. Ей страшно хотелось посоветоваться с каким-нибудь опытным педагогом типа Ольги Дмитриевны или Екатерины Андреевны, но таковых поблизости не было. В грустной задумчивости она шла по коридору, когда ее внезапно поймали за руку:

– Настя, ты чего? Идешь и даже не здороваешься. Что стряслось?

Настя подняла глаза. На нее вопросительно смотрела куратор их группы Виктория Федоровна – добрая пожилая женщина, терпеливо выносившая на протяжении студенческих лет все выходки ее беспокойных подопечных. В свое время ей так и не удалось защитить диссертацию, и потому она на долгие годы осталась ассистентом, подрабатывающим в должности куратора. Посоветоваться с ней, что ли, мелькнула мысль. Нет, не буду, она точно декану обо всем доложит.

– Ничего, Виктория Федоровна. Просто задумалась.

– О чем, если не секрет?

– Скажите, вы когда-нибудь ставили зачет ни за что? – неожиданно выпалила Настя. – Например, если не сдано ни одной лабораторки, а начальство требует.

– Как это похоже на тебя, – вздохнула кураторша. – Ты у нас известная любительница задавать трудные вопросы. Просьбы, конечно, такие были, но я всегда предлагала остаться с этим студентом после занятий, помочь ему выполнить работу, оформить бланк и защитить ее. Зачем обострять отношения, когда можно решить вопрос полюбовно. У тебя что: возникли подобные проблемы в школе?

– Вот догадливая, – молча подосадовала девушка. – Нет-нет, – поспешно возразила она, – просто я подумала, как поступить, если от тебя потребуют поставить отличную оценку, а ставить не за что. Ведь такое может быть? Правильно вы говорите: надо предложить позаниматься дополнительно. Спасибо, я подумаю над вашими словами. – И чтобы избежать дальнейших расспросов, поспешила распрощаться.

Когда она садилась в автобус, заиграл мобильник. Поскольку он был в сумке, а народу в салоне набилось битком, Настя решила перезвонить самой позже. Но он звонил и звонил, пока на нее не начали оборачиваться. Скрепя сердце, она полезла в сумку и долго искала застрявшую трубку, продолжавшую настырно наигрывать мелодию.

– Слушаю вас! – Настя постаралась придать голосу приветливые интонации, как их учили на занятиях по психологии, но это у нее получилось плохо. – Говорите громче, а то я в автобусе, здесь шумно.

– Тогда я перезвоню попозже, – отозвался незнакомый мужской голос и отключился. Настя, пожав плечами, спрятала телефон в карман. Уже возле ее дома сотовый заиграл снова.

– Здравствуйте, Анастасия Олеговна, – поприветствовал ее все тот же голос. Настя лихорадочно пыталась вспомнить, кто бы это мог быть, но на ум ничего не приходило. – Вы можете говорить?

– Да, пожалуйста. Здравствуйте. Я вас слушаю.

– С вами говорит отец вашей ученицы Меркуловой Лидии. Дочь очень расстроена, что вы покинули их класс. Только-только она начала разбираться в предмете, и тут такая незадача. Нельзя ли что-нибудь сделать, чтобы вы переменили решение?

Надо же, поразилась Настя. Со всех сторон обложили. Интересно, откуда у него номер моего сотового? Неужели директор дала? Могла бы у меня хоть разрешения спросить. – Извините, нельзя, – стараясь изо всех сил говорить вежливо, отказалась она. – Мне надо готовиться к экзаменам в аспирантуру и диплом на носу. Кстати, откуда у вас номер моего телефона, если не секрет?

– Ну, узнать ваш номер – не проблема, у меня большие возможности. Значит, отказываетесь категорически. Но тогда, может, индивидуально с ней позанимаетесь? Хоть пару раз в неделю. С оплатой проблем не будет.

Деньги! – пришла в голову мысль. Новые туфли и теплая куртка, в этой уже руки торчат из рукавов. Нет, сначала джинсы, сколько можно их штопать. И Анне Ивановне смогу почаще помогать.

С тетей Вадима Анной Ивановной Настя сумела за эти годы подружиться. Был момент, когда у них с матерью Вадима в материальном плане стало так плохо, что она сама позвонила Насте. Попросила, чтобы та заняла им денег: у них после платы за квартиру и лекарства не на что купить еды. Настя, конечно, тут же отдала все, что у нее было. После этого она сама им позванивала и, как только у нее заводились деньги, немного отстегивала. Подобревшие сестры стали приглашать Настю на чай с домашними плюшками, так напоминавшими ей бабушкины. За круглым столом, покрытым узорчатой скатертью, Настя, замирая от счастья, слушала рассказы Анны Ивановны о детских годах Вадима, его болезнях и шалостях. А сама все не сводила глаз со стены, увешанной фотографиями. Заметив ее интерес, Анна Ивановна однажды достала из секретера несколько семейных фотоальбомов, в которые Настя погрузилась с головой. Перелистывая страницы, заполненные его фотографиями, она испытывала состояние человека, попавшего в сады Эдема. Она просмотрела все альбомы по нескольку раз и даже умудрилась выпросить большую фотографию семнадцатилетнего Вадима – он теперь постоянно был с ней.

Одно смущало Настю во время этих чаепитий: его мать, в глазах которой застыла неутихающая боль. В разговоры она не вмешивалась, лишь выжидающе смотрела на Настю большими, черными, как ночь, глазами, словно ждала ответа на свой немой вопрос. Лишь однажды, когда Настя была уже у выходной двери она, прикоснувшись к ее руке, тихонько попросила: – Вы не могли бы передать Вадиму, чтобы он сегодня не задерживался в институте. Надо помочь Дениске, он опять получил тройку по математике.

Потрясенная Настя так и застыла у двери, потеряв дар речи. Подошедшая Анна Ивановна обняла сестру за плечи и увела в комнату.

Да, размышляла Настя, держа трубку, деньги очень нужны, очень. Согласиться, что ли? – Но мне негде заниматься с вашей дочкой, – нерешительно сказала она. – Своей квартиры у меня нет, а в университете запрещают репетировать.

– Это не проблема. Можете заниматься у нас. Мой водитель будет вас привозить и отвозить, куда скажете.

– Ну, если так. Ладно, я согласна. Но при условии, что Лида будет выполнять мои задания. И, кроме того, у нее огромные пробелы в математике: делает грубые ошибки в элементарных преобразованиях.

– Для меня это новость. Все годы с математикой у нее не было проблем, одни пятерки. Только с вашим приходом это всплыло. Но надо что-то делать: дочка собирается в строительный университет, хочет пойти по моим стопам. А там математика с физикой главные предметы, особенно на младших курсах. Может, заодно и тут ее подтянете?

– Нет, за математику я не возьмусь, это слишком большая ответственность.

– Тогда, может, кто из ваших преподавателей согласится? По прежним временам я нанял бы ей педагогов из строительного вуза, и никаких проблем с поступлением не возникло. Но с вводом ЕГЭ это теряет смысл, нужны настоящие знания. Помогите, Анастасия Олеговна, я в долгу не останусь.

– Хорошо, я попробую завтра поговорить на кафедре математики. Запишите, какие учебные пособия по физике издательства АСТ надо купить, и давайте начнем заниматься по средам и пятницам. Часов с пяти Лиду устроит?

– Как скажете. Куда за вами подъехать?

Настя назвала адрес. Он поблагодарил ее и попрощался, заверив, что послезавтра приедет сам и обсудит условия оплаты. Сунув мобильник в карман, девушка стала медленно подниматься по лестнице. Вот и пошла я по стопам мамы, думала она, радуясь и досадуя одновременно. Не зря говорят, яблоко от яблоньки недалеко падает. Лишь бы Лида учила, а то, если завалит ЕГЭ, папаша может потребовать деньги обратно, а я их потрачу. Нет, надо сразу этот вопрос обговорить. А может, не стоит связываться? Но деньги так нужны, – тех, что присылают за аренду, стало катастрофически не хватать. Ладно, начну, а там посмотрим.

Когда послезавтра отец Меркуловой привез ее в свой особняк, Настя онемела. В ее понимании это был не дом, а дворец, не комнаты, а анфилады. Маленький Эрмитаж! Куда там домик папы-шашлычника, которым она когда-то так восхищалась на море, – перед этими апартаментами тот выглядел жалкой хижиной. Какие-то немыслимой красоты залы с арочными переходами, подогревными полами, устланными роскошными коврами, мебель из стекла и бронзы, – все это заставило ее почувствовать себя жалким плебеем в заштопанных джинсах, недостойным даже взирать на такое великолепие.

– Здравствуйте, Анастасия Олеговна, – услышала она девичий голос и оглянулась. Лида Меркулова в атласном халатике приветливо улыбалась ей. – Проходите в мой кабинет.

Лидочкин кабинет представлял собой просторную комнату – вдоль ее стен тянулись книжные полки, а у окна стоял большой компьютерный стол. Еще там имелись красивый кожаный диван и стеклянный журнальный столик, на котором стояли фарфоровая чашечка, кофейник и тарелочка, полная миниатюрных бутербродов.

– Угощайтесь, Анастасия Олеговна, – предложила маленькая хозяйка. – Перекусите, а потом будем заниматься. Вы ведь из университета.

И как это будет выглядеть, подумала Настя, я буду есть, а она на меня смотреть? – Только вместе с тобой, – твердо заявила она, – мне одной неловко.

– Но я недавно обедала. Ладно, я тоже кофе выпью. – Девочка сбегала куда-то и принесла такую же чашечку. – Это из Японии, ручная работа, – сказала она, заметив, что Настя заинтересовалась изображенным на чашке драконом. – А если посмотрите донышко на просвет, увидите гейшу.

Настя посмотрела. И правда, в почти прозрачном донышке просвечивалось женское лицо с высокой прической. Это каких же денег стоит одна такая чашечка, подумала она. А все остальное? Неужели строитель, пусть даже занимающий высокий пост, может столько зарабатывать? Наверно, он хозяин какой-нибудь фирмы, что строит шикарные многоэтажки? Тогда, конечно, он имеет бешеные деньги, ведь квартиры в них такие дорогие. – Я что ли завидую? – спросила она себя. – Нет, ничуть, – подумала с облегчением. Жить в таком дворце: это сколько комнат надо прибирать ежедневно, сколько пыли вытирать, – пока одни полы пропылесосишь, выдохнешься. Хотя у них, наверно, есть прислуга. Нет, для меня предел мечтаний однокомнатная квартира, не требующая долгой уборки, чтобы можно было заниматься чем либо более продуктивным.

– Анастасия Олеговна, скажите правду, как я написала тот зачет по электростатике? – Лида пытливо посмотрела на молодую учительницу. – Только правду! А то мне иногда ставят пятерку, хотя я точно знаю, что решила неправильно. А как правильно, не объясняют.

– Плохо, Лида, – честно ответила Настя. – Ты не решила ни одной задачи. Давай сначала повторим основные формулы и графики, а потом разберемся с твоими ошибками.

И они погрузились в физику. Три часа пролетели незаметно. Когда за окном стало темнеть, в комнату вошел Лидочкин отец. – Думаю, на сегодня достаточно, – решительно заявил он. – Я ожидал, что вы позанимаетесь пару часов, а вы, похоже, потеряли счет времени. Давайте, Анастасия Олеговна, я отвезу вас домой и по дороге обсудим условия оплаты.

Когда в машине он спросил у Насти про гонорар, она только пожала плечами. – Не знаю, – честно призналась девушка, – я прежде никогда не занималась репетиторством. Мама занималась, она английский преподавала в институте. Но сколько она брала за уроки, я не спрашивала. Решайте сами. Сколько можете, столько и платите.

– О, вы не так просты, как кажетесь! – сказал он, отсмеявшись. – «Сколько могу» – верно, вы догадались, что я могу немало.

– Ничего я не догадалась, – насупилась Настя. – Я не это имела в виду. Можете вообще ничего не платить, мне просто нравится заниматься с Лидой. Я люблю, когда не надо заставлять, когда человек сам хочет больше знать. А она как раз из таких.

– Ладно, ладно, не сердитесь. – И он протянул девушке конверт. Настя, не глядя, сунула его в сумку – ей было неудобно при нем считать деньги.

– Неужели даже не пересчитаете? А вдруг недостаточно? – Он с любопытством взглянул на нее.

– Я же сказала: платите, сколько считаете нужным. До свидания! – И выбравшись из машины, Настя поспешила в свой подъезд. Когда у себя в комнате она вытащила из конверта деньги, то даже уронила их на пол от неожиданности: сумма за одно только занятие была равна половине месячной платы за ее квартиру. Надо отказаться, подумала она, собирая рассыпавшиеся купюры, сказать, что это слишком много. Хотя, с другой стороны, что для папы-олигарха такие деньги? Мелочь! А пусть платит, – вдруг решила Настя, – не обеднеет. Зато хоть оденусь. Куплю завтра цыпленка-табака и торт «Золотые купола» – вот вкусный! И устроим с Юркой пир. После университета сбегаю сначала в обувной, а потом в гастроном. И Анне Ивановне денег занесу. Решено! Она сунула деньги в сумку и пошла на кухню готовить ужин.

Глава 67. Квартирный вопрос

Вот и кончились мои студенческие годы, с грустью думала Настя, выходя из актового зала, где им вручили дипломы. Хорошо, что впереди еще два года аспирантуры, – а как дальше? Без прописки ведь на работу не возьмут, даже если защищусь. А сестра постоянную прописку не предлагает, хотя могла бы: все-таки я ее родственница и метраж позволяет. И ведь относится она ко мне хорошо, грех жаловаться. Все пять лет заботилась, переживала за мои успехи, слова дурного от нее не слышала. А прописать не торопится, хотя прекрасно понимает, что без этого я на работу не устроюсь. Наверно, сын не разрешает.

Догадливая Настя была недалека от истины. Повзрослевший племянник познакомился в походе с девушкой – хорошенькой сероглазой туристкой с личиком веселой лисички и конским хвостиком на затылке. Девушку звали Даша, она работала медсестрой в поликлинике. Период их платонических отношений длился недолго: по возвращении из похода Даша сразу осталась у него на ночь.

Возмущенная Наталья после ухода девушки на работу устроила сыну грандиозный скандал. – Или женись, – кричала она, – или чтоб этого больше не повторялось! Нечего мне здесь бордель устраивать!

– Мама, уймись, – спокойно отреагировал сынок, глядя на нее с высоты почти двухметрового роста. – Я взрослый человек, и это не только твоя квартира, но и моя. Буду жить, как хочу и с кем хочу. Посмотри вокруг. Все сейчас живут без регистрации, это нормально. А ты со своими старомодными принципами просто смешна.

От этих хамских слов Наталья сначала онемела, а потом залилась безутешными слезами. Как же она не заметила, что ее любимый, всегда послушный мальчик вдруг превратился в чужого циничного человека? А этот человек, вместо того чтобы утешить плачущую маму, только усмехнулся и ушел, хлопнув дверью.

Пару месяцев Наталья терпела, потом решила воздействовать на сына через его подругу. – Дашенька, – обратилась она к девушке, когда они остались одни, – если вы любите друг друга, почему не поженитесь? Квартира большая, места всем хватит. А если ребеночек появится?

– Никаких ребеночков, – засмеялась Даша, тряхнув хвостом. – Этого еще не хватало!

– Но как же так можно? Ведь без регистрации у него никакой ответственности перед тобой. А если он поживет-поживет и бросит тебя?

– Бросит – другого найду. Можно подумать, печать от этого спасает. Пока хорошо вместе, будем жить. А надоест, – разбежимся. И вообще, не кажется ли вам, Наталья Юрьевна, что вы вмешиваетесь не в свое дело?

– Но любовь проходит, а обязанности остаются, – попыталась еще раз образумить вертихвостку Наталья. – Нельзя же так: один бросит, другого найду. Ты женщина, тебе надо думать о семейном очаге.

– Ах, оставьте! Мне еще только двадцать. Вот когда будет тридцать, может, задумаюсь. А пока буду жить для себя. Жизнь-то всего одна.

– Вот именно, одна. Пролетит, не заметишь как. И останешься, как та старуха, у разбитого корыта. Семью надо по молодости создавать, после тридцати, может статься, никому уже не будешь нужна. И что значит: не в свое дело? Он мой сын, мне его судьба небезразлична. Неужели не понимаешь, что он с тобой поступает нечестно?

– Да что вы обо мне так печетесь? Мы с Юрой договорились не быть друг другу обузой. Доставлять друг другу только удовольствие, а обязанности оставить дома. Меня это устраивает и его тоже.

Наталья потом долго изливала Насте свое возмущение, но ничего поделать с этой парочкой не смогла. Даша демонстративно приходила, когда хотела, оставалась на ночь, а утром, позавтракав, убегала на работу. Юрка сделал ей вторые ключи, поэтому проблем с ее приходами и уходами не возникало. И Наталья в конце концов смирилась, хотя все в ней бунтовало.

Еще перед получением диплома Настя созвонилась с бригадиром грибной артели Трофимом Матвеевичем, чтобы тот зарезервировал ей на июль домик: этот месяц она собиралась посвятить любимому сбору грибов. И отдых великолепный, и деньжат подзаработать можно – разве плохо? Это же она предложила и Наташке. Та взвизгнула от радости и поклялась уговорить мужа поехать в лес на машине. Ведь тогда можно будет обследовать не только ближние, но и дальние лесные угодья, до которых пешком не добраться.

До отъезда оставалось чуть больше недели. Это время Настя решила посвятить поиску работы. В лицее на соседней улице ей обрадовались и сразу предложили полную нагрузку: физиков в городе не хватало. Но, узнав, что у нее временная прописка, только развели руками. В остальных лицеях повторилось то же самое.

Настя приуныла. Выход оставался один: очная аспирантура, с заочной не получалось. Она поехала в университет и переписала заявление, потом вернулась домой. В доме было тихо. Она прошла к себе в комнату, чувствуя усталость, прилегла на диван и задремала.

Проснулась Настя от громкого голоса за стеной. Голос принадлежал Даше, в нем сквозило раздражение и даже агрессия.

– И долго эта приживалка будет у вас отираться? – возмущалась Даша. – Пять лет проучилась – пора и честь знать! Она что: навсегда здесь поселилась? Уже работу ищет. Потом постоянную прописку потребует.

– Но она наша родственница, – прозвучал голос Юрия. – И она платит за квартиру, убирает, готовит. Знаешь, какие вкусные блинчики с мясом и суп-харчо, – я больше нигде такое не ел. Она хорошая и никому не мешает.

– Подумаешь, платит! Если бы она квартиру снимала, разве столько бы платила? По-настоящему она за такое жилье должна в десять раз больше! И какая она родственница – седьмая вода на киселе. Пропишете, а потом она станет предъявлять на квартиру права.

– Не станет, – не очень уверенно ответил племянник. – Она порядочный человек.

– Наивный! Вот посмотришь: не сегодня-завтра она заведет разговор с твоей мамашей о постоянной прописке. Скажи, чтобы мать не соглашалась ни за какие коврижки! Пусть катится домой и там устраивается на работу. Иначе вы ее потом не вытолкаете, попомнишь мои слова. И вообще: я не хочу больше ее здесь видеть.

– А тебе она чем помешала? Чего ты раскомандовалась?

– Помешала! Помешала! Юра, у меня задержка.

– Вот это новость! Но мы же договаривались. Ты сама говорила: никаких детей. Передумала?

– Так получилось. Но выскребаться я не хочу, боюсь. Давай жениться, раз так. Тем более, что твоя мать только об этом и мечтает. Но эта девка пусть выметается – это мое категорическое условие.

– Ну, не знаю. Я, конечно, поговорю с мамой. Но боюсь, она будет возражать. Она Настю любит, они ведь двоюродные сестры.

– Пусть выбирает: внук или она!

Не в силах больше слушать этот драматический диалог Настя постучала в соседнюю дверь.

– Извините, но вы так кричали, что было все слышно, – сказала она, заходя в комнату Юрия. – Не надо ничего выбирать. Даша права: мне действительно пора поиметь совесть. В ближайшие дни я съеду.

– Но куда? – виновато спросил племянник. – Ты же не сможешь снять квартиру, это очень дорого.

– В общежитие. Очным аспирантам обязаны предоставить комнату. На два ближайших года у меня есть жилье, а там будет видно.

– Но ты же хотела в заочную аспирантуру. Сама говорила, что очную тебе не вытянуть – стипендия маленькая.

– Буду подрабатывать. С Лидой буду заниматься весь одиннадцатый класс. Ее отец хорошо платит. А потом, может, еще ученики появятся. Что-нибудь придумаю, не переживай.

Сдерживая слезы, она вышла из комнаты. Лихорадочно переоделась и поехала в университет писать заявку на общежитие. Но в профкоме получила вежливый отказ. – Понимаете, – объяснили ей, – вы ведь сначала подали заявление в заочную аспирантуру, а там общежитие не полагается. И потом, мы знали, что у вас жилье есть. А теперь все комнаты распределены в основном между семейными парами.

– Может, вы посоветуете недорогую квартиру, – растерянно попросила Настя. – У меня изменились обстоятельства.

– О чем вы говорите? Недорогих квартир в Петербурге не бывает. Везде оплата больше вашей аспирантской стипендии.

В состоянии близком к панике Настя вышла из университета. Села на скамейку и задумалась. Думала-думала, но так ничего и не придумала. Выход был один: оставаться на заочном отделении и возвращаться домой. Но как не хочется! Она представила себя одну в родительской квартире, мучительные встречи с отцом и Лялькой, терзающие воспоминания, – и ей стало так плохо, что она едва не разрыдалась. «Так будет не всегда!» – всплыла в памяти фраза, сказанная когда-то матерью. И ее совет повторять эту фразу, когда тебе очень плохо, – мол, она рождает надежду. Только никакой надежды не осталось.

Питер, думала она, я не хочу с тобой расставаться. Я люблю тебя, город. Никто тебя так не любит, как я. Почему ты меня отвергаешь?

– Не хочется, но приходится, – сурово ответил ей внутренний голос. – Возьми себя в руки и отправляйся собирать вещи.

В своей бывшей комнате Настя обнаружила Наталью, понуро сидевшую на диване. По ее взгляду девушка поняла, что Юрий все рассказал матери.

– Настенька, ты не обижайся на нас, – заплакала сестра. – Если будет плохо в общежитии, приходи искупаться или постирать, там же, наверно, с этим проблемы. Ох уж эта Даша, чувствую, намучаемся мы с ней. Но что же делать? Ребеночек ведь, – куда теперь денешься?

– Я уезжаю, Наташа. – Настя достала из кладовки чемодан, открыла шкаф и принялась снимать с вешалок одежду. – Спасибо, но мне в общежитии отказали, сказали, раньше надо было подавать заявление. А теперь мест нет.

– Уезжаешь? А как же аспирантура?

– Буду учиться заочно. Да не переживай ты так. Спасибо тебе за все. Сейчас поеду за билетом. Можно, я еще сегодня переночую, а завтра отвезу вещи в камеру хранения?

– Да что ты так торопишься? Ночуй, сколько надо. С вещами Юрий поможет, отнесет. Иди, поешь, кто его знает, сколько в очереди простоишь. – Она тяжело поднялась и вышла.

Билет достался Насте на завтра. Она надумала отправить вещи багажом, самой пожить месяц с Наташкой в лесу, а потом вернуться домой на их машине. Выйдя с вокзала, Настя оправилась бродить по городу, – ей не хотелась лишний раз встречаться с Дашей. Надо позвонить Меркулову, подумала она, сказать, что не смогу заниматься с Лидой. И навестить родных Вадима, попрощаться. Больше мне не ждать его у Амура, это бесполезно. Ведь столько лет прошло.

Все эти годы в условное время она выстаивала по нескольку часов у заветной статуи, безуспешно высматривая среди посетителей музея дорогое лицо. Вадим пропал. Год назад его родные получили из военкомата известие, что полковник Туманов признан погибшим, хотя его тело так и не было найдено. Матери Вадима как инвалиду стали платить пенсию за погибшего мужа, и сестрам в материальном плане полегчало, но не намного: плата за большую квартиру в самом центре Петербурга достигла неподъемной суммы.

Дойдя до Медного всадника, Настя села на свободную скамейку и принялась звонить по сотовому отцу Лиды. Настя знала, что дочку он отправил в какой-то международный лагерь. Матери у нее не было: жена Меркулова умерла во время родов, поэтому он воспитывал девочку один. Как-то Аркадий Дмитриевич признался Насте, что пару раз, когда Лида была уже большая, он имел намерение жениться, но дочка сразу приняла его избранниц в штыки, закатив отцу такую истерику, что он отказался от этих планов. Наверно, следовало найти мать девочке, когда она была маленькой, – став постарше, Лида не захотела делить своего папу с кем-то еще.

Меркулов отозвался сразу. Узнав, что учительница его любимицы уезжает навсегда, он страшно огорчился: – Но почему? Вы же в аспирантуру собрались, мне дочка говорила. Оставайтесь, не уезжайте, я увеличу вам плату. Анастасия Олеговна, что вас заставило принять такое решение?

– Мне негде жить, – просто сказала Настя.

– Как негде? У вас же здесь родственники.

– Они отказали. Племянник женится, и уже малыша ждут. И в общежитии мест нет. А снимать квартиру мне не по карману. Очень жаль покидать Петербург, я бесконечно люблю этот город. Но ничего не поделаешь.

– Так. Я все понял. Где вы сейчас?

– В сквере возле Медного всадника.

– Оставайтесь там, я подъеду.

Вскоре Настя увидела его плотную фигуру, быстрым шагом направлявшуюся к великой скульптуре. Вот он остановился и принялся озираться. Тогда она поднялась. Взяв ее под руку, он повел к своей машине.

– Значит так, Анастасия Олеговна, – решительно заявил он, когда они отъехали. – Вы будете жить у меня. И не возражайте. Вы видели мой дом? Там сейчас мы живем втроем: я, дочка и няня Нина Ефремовна, вы ее знаете. Ну и еще охрана. Будете жить в гостевой комнате: хотите на первом этаже, хотите на втором. Где ваши вещи?

– У сестры. Я хотела зимние вещи отправить домой багажом и уехать на месяц к родне в Муром. Пожить в лесу, а потом уже вернуться к себе домой.

– Едем за ними.

– Но мне неудобно, Аркадий Дмитриевич, – нерешительно запротестовала Настя. – На правах кого я буду жить у вас? Ведь я вам чужой человек.

– Насчет прав что-нибудь придумаем. Пусть это вас не беспокоит. У меня есть кое-какие мысли. Мой водитель поможет забрать вещи.

Когда Настя с водителем зашли в квартиру, Наталья снова заплакала: – Настенька, что же ты так сразу уезжаешь? Собиралась ведь побыть еще пару деньков. У меня сердце не на месте.

– Я остаюсь, – успокоила ее Настя. – Отец моей бывшей ученицы предложил пожить с ними. У них большой особняк недалеко отсюда, всего в двух кварталах. Он владеет строительной компанией.

– Как же ты будешь – у чужих людей? Чем расплачиваться?

– Пока не знаю. Посмотрю, как получится. Буду заниматься с его дочкой. Все-таки это шанс остаться в Питере. Вот их домашний телефон и адрес, а мой сотовый ты знаешь. Ну, пока.

Они расцеловались, и Настя навсегда покинула квартиру, в которой прожила все студенческие годы и так привыкла, что считала почти своей.

Глава 68. Улыбка амура

В знакомом особняке Настю встретила няня Нина Ефремовна, всегда питавшая к ней особое расположение. Лидочкин отец сообщил ей, что учительница дочки будет теперь жить у них, и попросил приготовить все необходимое. Настя выбрала гостевую комнату на первом этаже. Правда, на окне была узорчатая решетка, но она запиралась изнутри несложным замком, – можно было окно распахнуть и вдоволь любоваться красивым рябиновым кустом, росшим прямо под ним. По приезде девушку пригласили к столу, за который уселись все обитатели дома: сам хозяин, няня, охранник Гена и Настя. По всему было видно, что здесь царит полная демократия. Гостья рассказала о своих кулинарных талантах и предложила принимать участие в приготовлении блюд, с чем хозяин радостно согласился.

– Аркадий Дмитриевич, а как я буду с вами расплачиваться за жилье? – снова осторожно спросила Настя во время десерта.

– С дочкой будете заниматься, – весело отозвался хозяин. – Нине Ефремовне помогать по хозяйству. Дело найдется, не беспокойтесь. Как вам комната – понравилась?

– Очень! – искренне вырвалось у Насти. – Просто не знаю, как вас благодарить.

– Ну, это несложно. Вопрос о вашей благодарности мы обсудим попозже. А сейчас ступайте, отдохните, с посудой без вас управятся. А то у вас вид больно уставший.

Переодевшись в домашний халатик, Настя прилегла на широкую тахту и задумалась. Вроде все складывалось прекрасно, даже слишком. Только последняя фраза хозяина несколько смутила ее. Что он имел в виду, когда говорил о благодарности? Что он хочет еще обсудить? Это явно не связано с занятиями. Она долго размышляла, но, так ничего не придумав, незаметно уснула.

Проснулась Настя, когда стало темнеть. Ну, все, теперь ночью не усну, подумала девушка. И телевизора в комнате нет. Пойду, погуляю пару часов, может, хоть немного устану, чтобы потом побыстрее заснуть.

Вернулась она около десяти часов вечера. От ужина отказалась, только выпила с Ниной Ефремовной чаю. Хозяина на чаепитии не было, охранник Гена смотрел телевизор. Настя немного посидела с ним, посмотрела неинтересный боевик, где воинственные японские самураи, высоко подпрыгивая, с воплями колотили друг друга ногами, – и направилась к себе. Спать не хотелось совершенно. Постельное белье лежало рядом на пуфике, но она не стала стелить. Хотелось чего-нибудь почитать, но книг в комнате тоже не было. Не раздеваясь, Настя положила раскиданные по тахте большие подушки одну на другую, села, опираясь на них, и закрыла глаза. И беспокойные мысли снова полезли в голову.

Как я буду расплачиваться за весь этот комфорт? – с сомнениями думала девушка. Ведь жить в такой роскоши безумно дорого – никакими занятиями не компенсируешь. Ну, готовить, прибирать, – но для этого у них есть прислуга. Ладно, послезавтра уеду в Муром, через месяц вернусь, и тогда посмотрим, – чего сейчас гадать.

Было далеко за полночь, когда сквозь легкое забытье ей послышался скрип двери. Она открыла глаза. Хозяин, неслышно ступая по ковру, вошел в комнату, подошел к ней и сел рядом на тахту. От него сильно разило спиртным.

– Не спите? – Он положил руку ей на колено. – А почему вы даже не разделись? Ложитесь, чувствуйте себя, как дома.

Ну вот, – со злостью на себя подумала Настя, – дождалась. А на что ты надеялась, – что будешь здесь блаженствовать за красивые глазки? И что теперь делать? Поднять шум? Так ведь не поможет: Нина Ефремовна спит, а Гена вмешиваться не станет.

Тем временем мужчина пересел поближе. – Анастасия Олеговна, мы взрослые люди, – сказал он, дыша на нее перегаром, – давайте обойдемся без предисловий. Вы мне давно нравитесь, и дочка вас полюбила. Будьте моей женщиной. Я вас обеспечу до конца дней. А сладится у нас, так и за официальными отношениями дело не станет. – И он низко наклонился к ее лицу, – Настя еле успела просунуть ладонь между его и своими губами. Если он сейчас на меня навалится, подумала, мне не вырваться, – вон какой здоровенный. Надо схитрить.

– Аркадий Дмитриевич, – смиренно произнесла она, – мне очень лестно ваше предложение. Но давайте не будем спешить. Надо же привыкнуть хоть немного друг к другу.

– А чего ждать? – возразил он, снимая пиджак. – Сейчас и начнем привыкать.

– Ну, хорошо. – Настя попыталась сделать вид, что сдается. – У вас найдется что-нибудь выпить и для меня? А то мне надо немного расслабиться, я не могу так сразу.

– Да, конечно! Нет проблем. Вам чего: водочки или коньяку?

– Все равно.

Он вскочил и нетвердым шагом вышел из комнаты. Настя, не теряя времени, бросилась к двери. Замка на ней не было. Тогда она быстро схватила сумочку, отперла оконную решетку и выглянула. Снаружи было темно. Она проворно взобралась на подоконник, спрыгнула на асфальт и, прихрамывая, бросилась бежать, отчетливо понимая, что, если будет погоня, спрятаться негде: двери соседних домов заперты и охранник Гена моментально ее догонит.

Из покинутого особняка раздались громкие голоса. И тут девушка заметила мусорный контейнер. Спрячусь в него, решила она, больше ничего не остается. Ухватившись за высокий край мусорника, Настя подтянулась и, перевалившись, упала на большие картонные коробки. На всякий случай натянула пустую коробку на голову и замерла, стараясь унять стук бешено колотившегося сердца.

– Куда она подевалась? – послышался близкий голос хозяина. – Вроде далеко убежать не могла.

– Машина отъехала, – отозвался голос охранника. – Наверно, в нее села. Она что: сперла чего-нибудь? Так мы ее быстро найдем, никуда не денется.

– Пошли в дом. – Голос Меркулова был полон разочарования и злобы. – Себя она сперла – у меня. Так облажаться! Думал: баба из провинции, долго ломаться не будет. А она – вон как!

И тут Настя услышала далекую трель своего мобильника. Какое счастье, что я его забыла на пуфике, подумала она. Вот бы он меня сейчас выдал. Кто бы это мог звонить среди ночи?

– Ее мобила заиграла, – сказал охранник. – Да это я набрал ее номер на всякий случай, – ответил хозяин, – видно, она забыла сотовый в комнате, шустрая. Ладно, возвращаемся, она уже далеко. Приготовь ее вещи, завтра явится за ними. Отдашь без слов, и пусть катится.

Они ушли. Настя подождала еще минут двадцать, опасаясь, что кто-нибудь из них стоит у входа. Наконец, решилась выглянуть. В полутьме никого не было видно. Она выбралась из контейнера, на цыпочках отошла подальше и только тогда пустилась бежать. Хорошо, что до дома Натальи было недалеко, и к счастью домофон там не работал. Настя взлетела на свой этаж и нажала кнопку звонка. Ей пришлось трижды повторить это действие, пока за дверью не послышались торопливые шаги.

– Кто там? – В голосе Натальи сквозила тревога. – Настя, ты что ли? – Вероятно, она заглянула в дверной глазок.

– Я, я! – нетерпеливо прокричала Настя. – Наташенька, открой скорее, умоляю! – Она боялась, что в любую минуту мог появиться охранник Гена: ведь он знал ее прежний адрес.

– Что случилось? – Сестра отперла дверь и испуганно уставилась на нее. – Боже, чем от тебя воняет? Откуда ты?

– Из мусорника. – Настя опрометью бросилась в ванную комнату. – Дай мне какой-нибудь халат. Я стиралку запущу, можно?

– Да запускай, конечно. – Наталья принесла ей халат и прикрыла дверь в ванную. – Я чайник поставлю. Искупаешься, приходи на кухню, расскажешь, что произошло.

Когда Настя явилась на кухню, там кроме Натальи сидели заспанные племянник с невестой. Всех перебудила, подумала она, вот я их достала! Ладно, скоро уеду и перестану докучать.

– У меня с самого начала душа была не на месте, – промолвила сестра, услышав о Настиных злоключениях. – Теперь надо молиться, чтобы они оставили тебя в покое, а то, не дай Бог, еще мстить станут. Вещи у них остались?

– Да. Хочу их пораньше забрать. Юра, сходишь со мной?

– Я тоже пойду, – решительно заявила Наталья. – С тремя они побоятся связываться.

– Если бы не на работу, я бы тоже к вам присоединилась, – добавила Даша. – Только, по-моему, ты сглупила. Такой шанс упустить. Особняк в центре города, богатый мужик, не урод, – чего тебе еще надо? Не женатый. Да я бы на твоем месте и раздумывать не стала.

– Помолчала бы, – резко оборвал ее Юрий. – Умная нашлась! Тебе до ее места, как от земли до неба!

– Подумаешь! – Даша резко встала. – Зато я не отираюсь по чужим квартирам! Если она такая умная, чего ж своего угла до сих пор не имеет?

– Ты у меня дождешься! – крикнул ей вслед Юрий и вопросительно посмотрел на мать – Мам, может, попереть ее, пока не поздно? На ребенка буду алименты платить.

– Раньше надо было думать, да головой! – Наталья постучала пальцем по лбу сына. – А не другим местом! Теперь терпи: ребенку нужна семья. Ничего, мы ее перевоспитаем, пусть только родит. Ложись, Настенька, поспи хоть немного, а то на тебе лица нет. Давай я постелю.

Едва рассвело, они втроем отправились к злополучному особняку. На звонок открыл сам хозяин, уже одетый и благоухающий дорогим одеколоном. – Сколько сопровождающих! – усмехнулся он. – Можно подумать, на вас нападение готовится. Заходите, Анастасия Олеговна, – чего вы на пороге остановились? Не бойтесь, здесь живут цивилизованные люди.

– Ну а мы из провинции! – зло отозвалась Настя, глядя на него исподлобья. – Пусть Гена вынесет мои вещи, – вы же велели их приготовить. И сотовый захватит.

– Понял, – кивнул тот, – мусорный жбан. Так я и думал. Жаль, фонарь не захватил. Но вы находчивая девица, сразу и не скажешь. Что ж, значит, не судьба.

Он скрылся, а Настя с племянником поехали на вокзал, чтобы отправить домой багаж с зимними вещами. Потом Юра убежал на работу, а она, сдав чемодан в камеру хранения, зашла в кафе позавтракать. Там и застиг ее звонок по сотовому.

– Настенька! – услышала она радостный голос Никиты. – Я в Питере, в частной гостинице остановился. Мы можем встретиться? Приходи ко мне. Ты где?

– Я на железнодорожном вокзале, в кафе. Никита, ты что-нибудь узнал о Вадиме?

– О, так это неподалеку, запиши адрес. Узнал, узнал, – торопливо добавил он, – приходи, все расскажу. Жду.

Не чуя под собой ног, Настя понеслась в гостиницу. Он знает про Вадима, лихорадочно думала она по дороге, он мне сейчас все расскажет. Господи, только бы Вадим был жив, пусть он будет живой, больше мне ничего не нужно! Умоляю тебя, Господи, пусть он будет жив! ну что тебе стоит оставить его в живых?

Гостиница, где остановился Никита, поразила ее роскошью – в холле был даже бассейн с золотыми рыбками. Богато живет Наташкин братец, интересно, какой у него теперь оклад, подумала. – А тебе какое дело, – тут же оборвала она себя, – чего ты чужие деньги считаешь?

Она позвонила Никите, что ждет его в холле, и он тут же спустился к ней. Настя смотрела на бывшего соседа и не узнавала добродушного и мягкотелого Никиту, каким она его знала с детства. Перед ней стоял высокий мужчина с военной выправкой, в каждом движении которого сквозили уверенность и сила. Как армия изменила его, мелькнула мысль, интересно, остался ли он в душе прежним Наташкиным братом – умным, добрым и справедливым?

– Настя! – Лицо Никиты сияло от радости. – Настенька! Ты стала еще красивее! Я так рад тебя видеть! Как я мечтал об этом! Столько надо тебе рассказать. Пойдем ко мне в номер, поговорим.

Усадив Настю в глубокое кресло, Никита пододвинул к ней вазу с фруктами. – Что будешь пить? – улыбаясь, спросил он. – Есть коньяк, шампанское, мартини. Надо же отметить нашу встречу. Ведь столько не виделись – года два, не меньше.

– Никита, ты что-нибудь знаешь о Вадиме? Он жив? Только скажи: жив? – Настя все ловила его взгляд, ускользавший от нее.

– Нет. – Никита отвернулся, не в силах смотреть в ее умоляющие глаза, открыл дверцу бара и принялся доставать из него рюмки.

– Нет? – И Настя поразилась мраку, вдруг сгустившемуся вокруг. Как точно говорила когда-то Наташка, мелькнула мысль. Действительно, на что ни посмотришь, все темное. И как в этой темноте жить дальше?

– Это правда? Ты знаешь, где его похоронили?

Могила Вадима! – думала она, обмирая от ужаса. Но можно будет приходить к ней, может быть, даже поселиться где-нибудь рядом. А что? Все легче. Можно иногда разговаривать с ним. Если его душа теперь в информационном поле, в которое он так верил, может, ее слова дойдут до него. И он ответит на языке своих инфо. Она поймет, она услышит.

– Ты успокойся. – Никита придвинул свое кресло, держа в руках рюмки с янтарной жидкостью. – Выпей и успокойся. Что ты так разволновалась. Ну, расскажу, расскажу. Только сначала выпей.

Чтобы он не тянул, Настя быстро проглотила крепкое спиртное и требовательно уставилась на него. Он вздохнул и, наконец, приступил к рассказу.

– Было так. Когда Вадим узнал, что отец в плену, никого не предупредив, отправился на поиски. И сумел-таки через местных выйти на бандформирование, за которым охотился Павел Афанасьевич. Но вышло так, что они сами его захватили. Вадим предложил им за отца свою питерскую квартиру. Выкуп, в общем. Чтоб они отца отпустили под расписку, а он продаст квартиру и отдаст им деньги. Мол, квартира в центре Петербурга, высокие потолки, большая площадь и все такое, – можно много денег за нее выручить. Они, конечно, над ним только посмеялись. Сказали, что, если им понадобится его квартира, они ее и так возьмут. Павла Афанасьевича они к тому времени уже казнили, а Вадима взяли в плен. Не знаю точно, сколько они его держали, заставив пахать на них. Там у них и компьютеры, ноутбуки новейшие, – вот они и приспособили его к этому делу. Спецы их, конечно, смотрели, чтобы он в Интернете не наследил. А когда наши проводили зачистку, он попытался сбежать. Тогда они его и прикончили. Несколько бандитов взяли в плен, они рассказали про Вадима и по фотографии его опознали.

– Почему же его матери не сообщили? Ведь тела погибших отправляют на родину, там хоронят.

– Не знаю, – пожал плечами Никита. – Он же не был военным. Кто бы оплачивал самолет, доставку?

– Но сообщить его матери могли бы? Что-то здесь не вяжется.

– Настя, чего ты меня пытаешь? Я рассказал все, что узнал. Думаешь, это было просто? И что тебе до Вадима? Он о тебе и думать забыл. Давай лучше поговорим про нас с тобой. Помнишь, ты обещала, что, если его не станет, ты будешь моей? Этот момент настал. Ты будешь моей! Будешь!

Вскочив, он поднял Настю с кресла и крепко прижал к себе. Она попыталась упереться ему в грудь обеими руками, но он, легко сломив их сопротивление, принялся расстегивать пуговицы ее кофточки.

– Я не люблю тебя! – крикнула она ему в лицо. – Не люблю! Но соглашусь, если ты поклянешься. – Ее взгляд уперся в его глаза. – Поклянись, что Вадим умер! Поклянись всем, что тебе дорого: жизнью твоих родителей, Наташи, офицерской честью! Поклянись!

И тут его взгляд метнулся в сторону. Каким-то шестым чувством она мгновенно поняла: он солгал.

– Ну, клянусь, клянусь, – досадливо проговорил Никита, – что ты, в самом деле. Клятвы какие-то. Детский сад. Хорошо – клянусь.

Но она уже не верила ему. – Отпусти меня! – закричала девушка, вырываясь из его рук. – Ты лжешь! Ты все выдумал! Не верю, не верю! Пусти!

– Ну, не веришь и не надо. Это ничего не меняет. Ты моя! По крайней мере, сейчас. И не вздумай орать! Хочешь, чтобы я тебе рот заткнул?

И он потянулся за полотенцем.

– Значит, ты хочешь взять меня силой? – сделала она последнюю попытку вырваться, чувствуя страшную слабость в ногах. – Как те насильники… тогда Наташу?

Судорога исказила породистое лицо Никиты. Он на мгновение замер, потом с силой оттолкнул ее от себя. Настя отлетела к столу и, ударившись о его край, упала на колени.

– Убирайся! – страшным голосом закричал Никита. – Будь ты проклята! Ты мне всю жизнь… всю душу! Уходи сейчас же!

Вскочив, она схватила с кресла сумочку и опрометью вылетела из комнаты. Мужчина с женщиной, отпиравшие дверь соседнего номера, изумленно посмотрели на взъерошенную девушку, вихрем пронесшуюся мимо. Проигнорировав лифт, Настя слетела с лестницы и вынеслась из гостиницы. Пробежала несколько кварталов и только тогда перевела дух.

Он жив! Жив! – билась в голове только одна мысль. Нет никакой могилы, Вадим жив! Мы найдем друг друга, непременно найдем!

Сегодня я уеду, но в августе на неделю вернусь. Заработаю на грибах побольше денег и вернусь. И буду его ждать у нашего Амура. Каждый год хоть всю жизнь. А сейчас проведаю его родных и поеду на вокзал. Ни к кому еще заходить не буду, чтобы больше не искушать судьбу.

И она поехала к Тумановым. Дверь открыла тетя Вадима. Как обычно, она обрадовалась неожиданному визиту своей любимицы:

– Настенька! Как удачно, что ты меня застала: я чуть было не ушла навестить Машу. Она опять в больнице с обострением. Вот, приготовила ей покушать: пюре и котлетки. Будешь? Еще тепленькие, я много нажарила.

Настя знала, что во время обострений маму Вадима нельзя было оставлять дома одну. Она тогда не контролировала свои действия: могла порезаться, обвариться и даже поджечь квартиру. Поэтому врачи посоветовали помещать ее на пару недель в больницу, где за ней наблюдали и подлечивали успокоительными уколами и витаминами.

– Спасибо, Анна Ивановна, – поблагодарила Настя радушную женщину, – но я сыта. Недавно в кафе поела. Я попрощаться пришла: уезжаю из Петербурга навсегда. Возвращаюсь домой.

– Уезжаешь? А что так?

– Мне больше негде жить. Невеста племянника меня невзлюбила, а я не хочу быть причиной их ссор. Тем более что она беременная. И в общежитии мне отказали. Без питерской прописки на работу не берут, а временная с окончанием университета тоже закончилась. Выхода нет, придется возвращаться.

– Боже мой, как печально! Неужели ничего нельзя придумать? Квартиру снять, например.

– Это очень дорого. У меня нет таких денег.

– А если ты с какой-нибудь подружкой скооперируешься? Или с двумя. Дешевле будет.

– Да нет у меня здесь подружек. Я уже все обдумала – ничего не получается. Мне самой ужасно не хочется уезжать, до слез. Но ничего не поделаешь.

Анна Ивановна тяжело вздохнула и надолго задумалась. Настя поднялась, взяла сумочку и уже приготовилась прощаться, когда та движением руки остановила ее:

– Постой, детка. Сядь. Послушай, что я предлагаю. Ты живи здесь. А что? Квартира большая, Машенька возражать не будет. Не уезжай, прошу тебя. Нам без тебя будет совсем одиноко, мы так к тебе привязались.

– Но прописка? Я же без нее на работу не устроюсь. Меня ведь у вас не пропишут.

– Пропишут, пропишут! Ты пойми: Маша инвалид, ей положена сиделка. Муж погиб, сын уж несколько лет как пропал. А у меня своя квартира есть, там дочь с семьей живет. Поэтому прописать тебя здесь вполне можно: по уходу за больной. И площадь позволяет. Когда Машеньке станет полегче, мы все оформим. Как тебе мое предложение?

– А если Вадим вернется? Вдруг он будет возражать?

– Кто, Вадим? Возражать? Да что ты! Ладно, вернется, придумаем что-нибудь. Лишь бы вернулся. Не уезжай, Настенька, пожалей нас, старух. Так хоть какая-то надежда: если что – поможешь. Дочка моя детьми занята, их у нее трое. А больше у нас никого нет. Эх, как все у Маши сложилось, кто бы мог подумать! Такая семья была: муж, двое сыновей, все красавцы. Да и сама она в молодости блистала, – я все ей завидовала. Как посмотрит своими темными глазищами, никакой мужик не устоит. Вот и дозавидовалась. Была семья, и не стало.

Как и у меня, печально подумала Настя. Тоже казалось: такая крепкая семья, – и все в момент рухнуло. Правда, причина другая.

– А где ваш муж? – осторожно спросила она.

– Помер он. Давно уж. От рака. За полгода сгорел. Светка моя еще маленькая была, я одна ее поднимала. Что скажешь, Настенька? Как тебе мое предложение?

Теперь задумалась Настя. А ведь это выход, размышляла она, чувствуя, как снова поднимает голову надежда. Жить в квартире Вадима, где он бегал маленьким, рос, ходил по этим комнатам, взрослел, – и ждать, что он вернется, позвонит в дверь. Это счастье. Пусть горькое, но счастье. Надо хвататься за эту соломинку. Надо соглашаться.

А если он вернется не один? Ведь столько лет прошло. Он мог встретить другую. Ведь такое может быть?

Что ж, тогда и уеду, решила она. Но только это неправда, он меня не мог разлюбить, я это чувствую. Анна Ивановна права, лишь бы вернулся.

– Хорошо, – решительно сказала она. – Анна Ивановна, давайте сделаем так. Сегодня я все-таки уеду в Муром. Поживу в лесу заработаю денег на грибах. И буду вам позванивать. А вы тем временем решите все вопросы. Если с пропиской получится, дайте знать, я сразу примчусь. Договорились?

– Договорились, Настенька, договорились! А то мы все одни да одни. Побегу Машеньку обрадую. Ты куда сейчас?

– Пойду, поброжу напоследок по Невскому. Может, в Эрмитаж зайду. А потом на вокзал.

– Ты приходи через пару часов, пообедаешь. Или посиди здесь, чего тебе одной по улицам бродить?

– Нет, пойду, погуляю, все-таки я надолго уезжаю. И в Эрмитаже давно не была, очень туда хочется.

– Все к Амуру вашему, небось?

– И к нему. Конечно, Вадима там не будет, я не надеюсь. Да и до середины августа далеко. Просто хочу постоять возле мальчика. Знаете, закрою глаза и представляю, будто Вадим заходит в зал и направляется ко мне. И так становится хорошо. Радостно.

– Ну, пойди, пойди, постой. Из-за чего ж вы разбежались тогда? Если у вас такая любовь была. Ты мне так и не рассказала.

– Потому что я дура! Ох, Анна Ивановна, какая я была дура! Меня убить мало! – Настя закрыла лицо ладошками, и слезы заструились у нее между пальцами.

– Ну-ну не надо, не плачь. Что теперь поделаешь. Пойдем, детка, а то потом обход начнется. Твой сотовый номер не изменился?

– Нет, прежний. Передавайте привет Марии Ивановне. Пусть она быстрее поправляется.

Настя поцеловала добрую женщину, попрощалась и ушла. Дошла до Невы, постояла возле реки, поглядела на бегущую воду и направилась на Дворцовую площадь. Народу в Эрмитаже было немного. Она неспешно поднялась по широкой лестнице, полюбовалась знакомыми картинами и вошла в зал, где в центре на мраморном постаменте сидел ее любимец.

Зал был почти пуст, лишь возле большого гобелена стояла пожилая пара. Настя подошла к Амуру, вгляделась в его личико. Оно показалось ей непривычно серьезным, – без обычной лукавой улыбки. Даже этот малыш понимает, как плохо, подумала она, наверно, он мне сочувствует. Вот, – даже улыбаться перестал.

– Амурчик! – мысленно обратилась она к скульптуре, – ты все знаешь, ты хоть и маленький, но бог. Тебе сверху далеко видно, когда летаешь. Скажи, видел ли где-нибудь Вадима?

Амур задумчиво молчал. Улыбки на его лице по-прежнему не было.

– Амурчик! – взмолилась девушка, прижав ладошки к груди, – ты все можешь! Сделай так, чтобы мы встретились хоть когда-нибудь. Пожалуйста! Нет мне без него счастья, а так хочется! Ну, подай мне знак: жив ли Вадим, свидимся ли?

И вдруг ей почудилось, что Амур улыбнулся. Она впилась взглядом в его личико, – да, улыбка вновь появилась. Может, ей показалось? Но нет, вот она, улыбка, у него на губках. А ведь только что ее как будто не было.

Наверно, у меня едет крыша, – мелькнула мысль. Ну и пусть. Настя закрыла глаза и, как и в прежние посещения, стала представлять себе, что вот сейчас Вадим подойдет к ней, она откроет глаза и увидит его. Она открыла глаза, – рядом никого не было. Оглянулась – тоже никого. Пора уходить, подумала девушка, еще немного постою и пойду. Эх, Амурчик, обманщик ты маленький.

Народу в зале прибавилось. Попробую вообразить напоследок, будто один из этих мужчин Вадим, решила Настя. Кого бы выбрать? Толстяк с дамой в шляпе не годится, тощий бомжеватый дядька в мешковатом костюме тоже. Вон тот высокий парень с черной шевелюрой – пусть будет как будто это Вадим. Жаль только, что он сильно кудрявый, а у Вадима волосы прямые. Но больше подходящего нет.

Тем временем бомжеватый дядька направился прямиком к статуе. Тоже заинтересовался Амуром, уныло подумала девушка, еще один любитель нашелся. А худой какой, щеки ввалились, будто месяц не ел. Костюм, наверно, с чужого плеча.

Чего он на меня уставился? А глаза… какие пронзительные!.. и как похожи на глаза Вадима! Если бы не седина… Глаза Вадима… Нет, не может быть! Это не он! Или он? Он… это, это Вадим! Вади-и-им!!!

Мир покрылся мраком, на мгновение исчез, потом прояснился. Сильно болел затылок. Настя открыла глаза. Она увидела высоко-высоко над собой узорчатый потолок и на его фоне близкое лицо Вадима. Она все смотрела и смотрела, боясь отвести взгляд: вдруг оно исчезнет. Шум голосов мешал ей сосредоточиться. Кто-то тормошил ее, а она все ловила его взгляд. Вдруг она взлетела, его лицо приблизилось, потом Настя осознала, что стоит на ногах в объятиях его рук, крепко прижимающих ее к нему.

– Вадим! – только и смогла промолвить она. – Вадим, Вадим!

И мучительно разрыдалась. Вадим гладил ее по голове, целовал мокрые щеки и пальцы, а она все никак не могла остановиться. Вокруг собралась целая толпа сочувствующих. Пожилая смотрительница зала подала ей стакан, наполовину заполненный пахучей жидкостью. Стуча зубами о его край, она проглотила жидкость, судорожно вздохнула и, наконец, затихла.

– Ничего, ничего, – говорил Вадим окружившим их людям, – это она от радости. Сейчас пройдет. Как, Снегирек, не надо доктора? Сама сможешь идти?

– Нет, нет, не надо, – затрясла головой Настя. – Могу, конечно, могу. Амурчик, спасибо, спасибо! Вадим, это он, он мне дал знак, что я увижу тебя. И сбылось. Теперь век буду на него молиться.

Народ стал расходиться. Смотрительница тоже отошла и села на скамеечку у входа в зал.

– Конечно, он, – улыбнулся Вадим и повел ее из зала, обнимая за плечи. – Он же бог любви, значит, обязан помогать всем любящим. Вот и помог нам найти друг друга. Давай зайдем в нашу кафешку и перекусим? Заодно и поговорим.

Они сели в полупустом кафе и заказали по шашлыку с соком. Цены были немыслимые, но это их не остановило: ведь счастье и должно стоить дорого.

– Как ты нашел меня? – Настя все не сводила с него сияющих глаз. – Ведь только конец июня. И где ты пропадал все эти годы?

– Узнал про тебя у тети. Я пришел домой, там никого нет. Соседка сказала, что мама в больнице, все в той же, что и раньше. Я и понесся туда. Шуму было! Весь персонал сбежался. Маме пришлось внеочередной укол делать. Она, вроде тебя, вместо того чтобы радоваться, рыдать принялась. И все причитала, что мне надо спрятаться, а то меня снова поймают и убьют. Я же из плена сбежал. Два дня назад. Меня отцовские ребята самолетом в Питер переправили.

– А мне сегодня Белоконев сказал, что ты погиб. Что тебя расстреляли при попытке к бегству. Но я ему не поверила.

– И правильно сделала. Вот подонок! Я ж ему первому позвонил, когда освободился. А мне он наврал, что не знает, где ты. Хотя погибнуть я вполне мог. Меня зеленка спасла. Когда наши окружили банду, боевики снялись с базы и пошли в горы. И меня с собой потащили. Тогда я и решил сбежать. Я же три года у них сидел. Сначала меня в яме держали с другими пленными, а потом, когда узнали, что я дока в компьютерах, стали доверять оргтехнику. Среди них мало кто в ней разбирался. Я у них вроде раба был. И полы мыл, и посуду, и стирал. Заставили принять ислам, иначе обещали голову отрезать.

– И ты принял?

– Пришлось. Только для меня это не имеет значения. А для тебя что – имеет?

– Для меня имеет значение только одно: что ты живой!

– Знаешь, что меня там держало? Ты. Там весной много фиалок, у них цвет твоих глаз. Я смотрел на них и видел тебя. Столько раз просил у тебя прощения. Скажи, ты простила меня?

– За что? Это ты должен меня простить, что я такая дура была! Сбежала, как ненормальная. Знаешь, у меня потом все полетело под откос. Отец нас бросил, а мама чуть не сошла с ума. Она теперь в монастыре живет. А бабушка с дедушкой умерли.

– Олег Владимирович вас бросил? Невероятно! Почему?

– Он ушел к Соловьевой. У них теперь сын, очень на него похожий. А я осталась совсем одна. Мне было так плохо!

– Больше ты никогда не будешь одна. Я тебя ни на шаг не отпущу.

Он накрыл свой широкой ладонью ее ладошку. Она засопела от удовольствия и закрыла глаза, чтобы сосредоточиться на ощущении тепла его ладони. Неужели это правда, думала Настя, замирая от счастья. Да, правда, все сбылось. Все, о чем я мечтала. Я теперь навсегда счастлива, на всю жизнь! Засыпать и просыпаться с мыслью, что он рядом, – что может быть прекраснее? Все, что будет между нами, каждое его прикосновение – все есть счастье.

– Поцелуй меня, – попросила она, не открывая глаз. – Я так мечтала о твоих поцелуях.

– Зачем же здесь? – засмеялся он. – Люди смотрят. Поехали домой – там можно будет все.

– Но там же Анна Ивановна.

– Она к дочке пошла с детьми посидеть. Мы будем одни. Настя представила, как они входят в его подъезд, поднимаются по лестнице, запирают за собой дверь и она кидается в его объятья. Его ответный взгляд сказал ей, что он думает о том же.

– Да, Вадим, – спохватилась Настя. – У меня же билет в Муром на одиннадцать вечера. А твоя тетя предложила мне у вас жить. Но я хотела поработать в лесу. И Наташа с мужем туда приедут. Слушай, а поехали туда вместе. Там так здорово! Лес, грибы, ягоды. Сметана – ложка стоит. А каймак – нет ничего вкуснее. Ты отдохнешь, отъешься, поправишься. Поживем там месяца полтора, а потом вернемся. Давай? Твоя мама не будет возражать?

– Поехали! – легко согласился он. – Да она рада будет, она все умоляет меня спрятаться. Все боится, что меня найдут. Однако искать некому: ту бандгруппировку что меня держала, уничтожили полностью, лишь двоих взяли в плен. Только давай сдадим твой билет, а поедем через пару дней. Хочу немного дома побыть. А завтра подадим заявления в загс. Приедем, и как раз подойдет срок регистрации. Девушка, вы согласны стать моей женой? – с шутливой серьезностью обратился он к Насте, ни капельки не сомневаясь в ее ответе.

– Всегда! – счастливо отозвалась она. – Всегда только об этом мечтала!

– Вот и отлично! Ну что, вперед?

Они расплатились и вышли из кафе. Небо было синим-синим, ослепительно сиял Адмиралтейский шпиль и его золотой кораблик плыл по небесным волнам, распустив паруса. Великий город принял их в свои объятия и проводил до дома, теперь уже общего. Впереди были лето, встречи с друзьями, любимая работа. А где-то за горизонтом на солнечной поляне играли их будущие дети, и наука готовилась растворить перед ними двери своих кладовых, полных невиданных открытий. Впереди была целая жизнь.

Пожелай им счастья, добрый читатель, – ведь только о нем мы все мечтаем и к нему стремимся. А я, твой автор, пожелаю счастья тебе.

Конец

Читатель мой! Если тебя заинтересовала судьба Леночки Туржанской и ее мамы Ольги Дмитриевны, прочти роман «Одинокая звезда». (АСТ, 2009 г., серия «Русский романс»).

Content

Ирина Касаткина
Встретимся у Амура, или Поцелуй судьбы

Часть 1. Ступени юности

Глава 1. Рождение проблемы

Глава 2. Встреча у подъезда

Глава 3. Переживания приятные и не очень

Глава 4. Поездка в Питер и кое-что другое

Глава 5. Борис

Глава 6. Подружки и «княжна Джаваха»

Глава 7. Гололед

Глава 8. Туманы

Глава 9. Встреча в автобусе

Глава 10. Чужая беда

Глава 11. Нападение

Глава 12. В больнице

Глава 13. Выпускные и вступительные

Глава 14. Дениска

Глава 15. Дорога к морю

Глава 16. На море

Глава 17. Поездка в Москву

Глава 18. Московские впечатления

Глава 19. Муромский лес

Глава 20. В Муроме

Глава 21. Встреча в Эрмитаже

Глава 22. Дорога домой

Часть 2. Лицеисты

Глава 23. Первый лицейский день

Глава 24. Первая четверть

Глава 25. Ангина

Глава 26. Проблемы, проблемы

Глава 27. Первое полугодие

Глава 28. Надпись на столе

Глава 29. Зимние экзамены

Глава 30. Новогодний маскарад

Глава 31. Наташкины страдания

Глава 32. Разговор с Лялькой

Глава 33. Классный час

Глава 34. Несчастье

Глава 35. Перемены

Глава 36. Пробный экзамен

Глава 37. Последнее школьное лето

Глава 38. Лес и Питер

Глава 39. Горькие известия

Глава 40. Новости

Глава 41. На концерте

Глава 42. Задачи

Глава 43. Наркотик

Глава 44. Дочка Туржанской

Глава 45. За и против ЕГЭ

Глава 46. Вадим

Глава 47. Инфо

Глава 48. Предсказание цыганки

Часть 3. Большая девочка

Глава 49. Потрясение

Глава 50. Мама

Глава 51. Отец

Глава 52. Разговор с батюшкой

Глава 53. Лялька

Глава 54. Родственники

Глава 55. Откровения и советы

Глава 56. У бабушки

Глава 57. Наталкино поступление

Глава 58. Конец лета

Глава 59. Университет

Глава 60. Признания и встречи

Глава 61. У Вадима

Глава 62. Однокурсники

Глава 63. Поездка к матери

Глава 64. Прощание и встреча

Глава 65. Братик

Глава 66. Уроки

Глава 67. Квартирный вопрос

Глава 68. Улыбка амура