Владислав Крапивин

Прохождение Венеры по диску Солнца

Часть первая

Ангел-хранитель Вовка

1

Револьвер был итальянской системы «Пикколо». В точности как настоящий. Только вместо медных патронов — стеклянные баллончики со сжатым воздухом. Хлопал он оглушительно, бил пластмассовыми пулями крепко, но застрелиться из него было все-таки невозможно. Я и не пробовал. Вместо этого лежал на тахте и стрелял по фужерам.

Эти фужеры мы купили с Лидией год назад, когда наконец решили расписаться в загсе. Дюжина тонких-звонких красавцев всяких дымчатых расцветок — от нежно-лиловой до темно-розовой. Они стояли шеренгой за стеклом посудного шкафа. Стекло разлетелось от первого выстрела, а сейчас разлетались сами наши любимцы. Я старался перешибать ножки, но это удалось всего два раза. Чаще пули разносили верхнюю часть фужера или вообще летели мимо — делали лучистые дыры в зеркальной задней стенке. После восьми выстрелов были уничтожены пять тонконогих бокалов. Я перезарядил барабан.

Я расстреливал собственную прежнюю жизнь.

Ни злости, ни отчаяния, ни дурацких надежд уже не осталось. Все перегорело. В душе сидело только тупое «наплевать». И этакая безбоязненная мрачность, когда говоришь судьбе: «Ну давай, давай. Что еще? Чем хуже, тем лучше…» Хотя какое могло быть «лучше»…

Лишь изредка, будто одинокие пузырьки, всплывали остатки эмоций и я шепотом говорил:

— С-сука…

Это — по адресу Стаса Махневского. Бывшего лучшего друга. Ну… пусть не друга, но хорошего приятеля. Со школьных времен. Он всегда относился ко мне по доброму, хотя и со снисходительной ноткой. Заступался в седьмом классе, когда приставали и дразнили «Доцентом». Дурацкая старая поговорка: «Сто процентов доцентов ходят с портфелями». Вообще-то таких, как я, сутулых книгочеев и «полуотличников», называют ботаниками, но ко мне кличка прилипла из-за отцовского портфеля. В ту пору никто уже с портфелями не ходил — рюкзаки там или всякие модерновые сумки. А я ходил. В память об отце, ну и… ради принципа, что ли. Потом, в старших классах, дразнилки как-то угасли, прозвище подзабылось, а Стас нет-нет да окликал меня Доцентом. Но я не обижался, понимал — дружеская шутка.

После школы мы потеряли друг друга, а после института и армии я оказался в этом «почти столичном» городе и узнал, что Стас тоже здесь. Совладелец концерна «Дешевые рынки». Ну, законтачили снова. Один раз он помог даже ссудой, когда мы с ребятами из распавшейся газеты «Звонкое утро» затеяли журнал с тем же названием. Для школьников, которые еще не потеряли вкуса к чтению.

Таких читателей в жизни осталось не так уж много, однако сперва дела пошли неплохо. Мы выпустили три номера, напечатали там крутую фантастику местного молодого таланта Игоря Шведкина и повесть Юлия Блада «Беседка над обрывом» — от нее балдели девицы с шестого по одиннадцатый класс. Пришла пора наращивать тираж, и вдруг…

Ну, не вдруг, конечно. Просто прошляпили, разинули рты, увлекшись издательскими радостями и позабыв о рынке. А рынок про нас не забыл. То есть «Дешевые рынки». Дорого они нам обошлись. Все полетело почти мгновенно. Я в этих делах ни фига не понимаю, финансами занимались другие. Вроде бы опытные ребята, но и они оказались в яме. Каким-то образом получилось, что у «Дешевых» больше половины акций и права на старенький редакционный особнячок и на оборудование. И еще куча исков, которые нам необходимо было погасить в месячный срок. А не то…

Ладно, казалось бы, купили журнал, и хрен с вами. Нам, в конце концов, все равно, кому он принадлежит, лишь бы шел к читателям. Но «Дешевым» ни на кой черт не нужен был ежемесячник для «слюнявых тинейджеров». Им нужен был крутой рекламный еженедельник с лаковым разноцветьем новейшего ширпотреба и голыми задницами длинноногих блондинок. И, чтобы выпускать это дерьмо, у них были свои кадры.

Конечно, я кинулся названивать Стасу. Он сказал в трубку своего «накрученного» мобильника:

— Доцент, дорогой ты мой. Нельзя же было так хлопать ушами. Я предупреждал…

Врал, конечно, никак он не предупреждал.

— Стас, ну сделай что-нибудь. Ты же там один из главных!

— Во-первых, не из главных. А во-вторых… что может сделать одуванчик на пути лавины? Это же процесс. Естественный процесс в мире бизнеса. Здесь нет ни друзей, ни эмоций. И от меня не зависит ни-че-го…

Он врал опять. От него зависело многое. И, кстати, не такой уж важной добычей для их концерна было наше хозяйство. Мелкая рыбешка в акульей пасти: проглотит и только фыркнет.

— Стас, но мы же… со школьных лет…

Он сказал прочувствованно:

— Ваня, я все понимаю. Но пойми и ты… Мы живем в разных мирах. Ты воспитан на «Трех мушкетерах» и «Двух капитанах», а сейчас иная эпоха. Эти романы — давно уже не кодекс чести, они просто товар для оптовой книготорговли. Такова «се ля ви», мой друг, и я этой «се ля ви» подчинен на сто «процентов»…

Я как-то в один момент понял, что дальше говорить нет никакого смысла. Но все же сказал напоследок — какая он б… И добавил еще несколько слов (кажется, даже мой мобильник покраснел). Стас не рассердился, даже похихикал:

— Доцент, не старайся, ты никогда не умел лаяться по-настоящему… Хочешь дружеский совет? Не доводите дело до суда. Только потратите на адвокатов последние гроши. И… ты же понимаешь…

Я понимал. И все мы понимали. Помнили недавнюю судьбу независимого «Рынка на Полянке». Уж на что крепкие мужики им владели, Афган прошли, а… В общем, схоронили двоих, а дело пришлось свернуть…

И я, и все, кто занимался журналом, отдали на него свои сбережения (идиоты, энтузиасты чертовы!). Теперь, чтобы погасить долги, надо было распродавать имущество. Кто-то расстался с машиной, кто-то с дачным участком. У меня не было ни того, ни другого, только вот эта двухкомнатная квартира, в которой мы с Лидией худо-бедно обитали пятый год (кроме тех дней, когда она взбрыкивала: «Я ухожу к маме, тебе полезно временное одиночество!»).

Через неделю квартира уйдет в чужие руки. Имущество девать некуда. Кое-что по мелочам перетащит к маме Лидия, а мебель и прочий «габарит» — в комиссионку.

А сам я куда?

Работенку с чахлой зарплатой найти еще можно, а жить где? Выход один — мотать отсюда на родину, в Тальск. Под мамино крыло, в старый уютный домик на улице Теплый Ключ. Устроиться учителем в школу (всегда возьмут, все-таки физмат за плечами), существовать на жалованье в размерах прожиточного минимума и размышлять, как начинать жизнь с нуля… Мама, конечно, будет счастлива. Хотя: «А как же Лидия?..»

Лидия не поедет со мной, это без вопросов. Она — «железная леди» и не бросит то, что наработала в жизни. А наработала она профессию и опыт массажиста, хорошую клиентуру. Когда-то была она старшей медсестрой в госпитале ветеранов войны и труда, потом окончила нужные курсы и поступила в салон «Красота и здоровье». В общем-то на ее зарплату можно было существовать без особых проблем, но… к своей теще я переселяться не стал бы даже под пистолетом. Нет, она вовсе не стерва, однако… Да чего там рассуждать.

Квартиру я получил в наследство от полузнакомой тетушки (прямо как в старом романе). Она умерла, когда я окончил школу. Пришлось ехать в этот город, вступать во владение недвижимостью. Мама со мной не поехала, она всеми корнями была в Тальске, в его краеведческом музее, где заведовала библиотекой. Кипучая жизнь «почти столицы» мне, молодому дурню, пришлась по вкусу: не буду продавать квартиру, а поступлю здесь в педагогический университет (тогда все институты начали именовать себя университетами). И поступил. Конкурс был небольшой, а у меня — серебряная медаль. Даже взятка не понадобилась…

Мама, повздыхав, благословила меня на самостоятельное существование («Я надеюсь на твою рассудительность, Ванечка, будь как папа, он начинал так же»). С ней осталась моя младшая сестренка, Лёлька.

Сперва жил один, потом появилась Лидия. Красивая, решительная, сразу ставшая главной в нашей незарегистрированной семейной паре. Внушала мне, маминому мальчику-провинциалу, житейские правила, взрослый практицизм и даже всякие «мужские премудрости». Во многом преуспела (правда, не в практицизме). Была она и ласкова, и тверда, а порой иронична. Ну и что? Такая она и была для меня хороша…

В педвузе не было военной кафедры. Едва я после выпуска устроился в лабораторию магнитных пленок, как меня загребли в войска спецсвязи. К счастью, всего на год. Службу я оттрубил без проблем. На маленькой «точке» в таежном поселке собрались в основном все такие, как я, с институтскими дипломами, кое-кто даже в очках. Потому как требовались там люди с головами. Не было никакой дедовщины, и большого хамства со стороны офицеров не было. Понимали, что наши мозги надо беречь. Правда, бывало, что выматывались мы крепко, но зато знали: дело делаем, не генеральские дачи строим…

Мама и Лёлька присылали посылки, Лидия — письма. Суховатые и регулярные, раз в две недели. Иногда появлялось у меня опасение: вернусь, а у Лидии — «Ваня, здравствуй, это Миша (или Вася, или, скажем, Артур). Мы решили с ним расписаться. Ты не против, если он пока поживет у нас?» Ничего такого не случилось (потом даже стыдно было за свои мысли). Она, как девчонка, повисла у меня на шее, похлюпала носом. Но скоро стала опять прежней Лидией. Не забывала учить уму-разуму меня и порой в воспитательных целях оставляла одного, «уходила к маме» (к своей, конечно, к Таисии Эдуардовне). Мама эта была, вне всяких сомнений, достойная женщина, однако меня приводило в отчаянье способность ее говорить без умолку, не слушая других, и при этом рассказывать о вещах никому не интересных — о каких-то своих знакомых, о вычитанных в газетах рецептах, о повышении цен на кукурузное масло и о соседской таксе, которая родила трехпалого щенка. Одно хорошо — этого долго не могла вынести и Лидия, возвращалась «под семейный кров».

Самые большие (хотя и нечастые) споры были у нас с Лидией о детях. Мне хотелось пацана или девчонку, пока мы молодые (Лидия, кстати, на два года меня «взрослее»). А то ведь останемся без потомства, елки-палки. Лидия в ответ заявляла: «Посмотри на себя, какой из тебя папа! Тебе самому еще нужно мамино крылышко, дитя неразумное…» — «Тебе просто не хочется возиться с памперсами и портить маникюр!» — «Если уж тебе так нужен наследник, я разрешаю: заведи ребенка на стороне». — «Ну и заведу!» — «Ну и давай. Если очень постараешься, можешь преуспеть».

После этого я говорил, что она дура. Лидия, конечно, объявляла, что уходит к маме. «Ну и валяй…» Иногда она и правда уходила, но чаще мы мирились, и я утихал под ее сдержанное воркование. Что «всему свое время»…

На сей раз Лидия была не у мамы, а на работе, хотя несколько раз грозила уйти, «если ты не прекратишь свои дурацкие истерики». «Что мы, помрем, что ли? Надо быть мужиком, а не распускать сопли!»

Я не распускал сопли, это она зря. Просто тяжко жить, когда все так обваливается разом. Тут и гибель журнала, ради которого я со скандалом ушел из компании «Ньюэлектрик» (и куда меня теперь ни за что не возьмут); и грядущее расставание с квартирой; и предательство Махневского (сволочь поганая, б…); и полное отсутствие пере… пре… тьфу, перспектив (не надо было столько глотать из фляжки с «Тайным советником», тем более что наверняка поддельный).

И вообще — почему все так несправедливо? С какой стати все эти подлые события — на меня?! Неужели я хуже других?! Не воровал, гадостей никому не делал, о большом богатстве не помышлял, полезное дело затеял… За что же ты так меня, матушка-судьба?

В глазах защипало, как у третьеклассника из-за несправедливой двойки. Я сжал зубы и пальнул еще по одному фужеру. Мимо. Даже здесь не везет…

Когда-то мне маленькому мама говорила, что у каждого человека есть невидимый ангел-хранитель. Ну, пусть не у каждого, но у хорошего — точно. Значит, надо стараться быть хорошим, говорила мама, и про ангела не забывать, тогда он поможет и защитит… Я, по правде говоря, забывал. Но ангелы-то, они ведь должны быть великодушными. Почему же он забыл про меня? «Ну, где ты, где, где?!»

Крепко шарахнуло тугим воздухом, я уронил «пикколошку». Показалось, что в окно ворвался на широком размахе крыльев большой гусь. Конечно, я на миг зажмурился, но тут же вытаращил глаза.

Окно было по-прежнему закрыто. И никакого гуся не было. Но люстра качалась, а от потолка к полу по широкой спирали планировало белое перо. Я тупо следил за ним. Когда перо легло на палас, воздух качнулся, и посреди комнаты стал мальчишка.

2

Я смотрел на него, неловко вывернув шею.

Он был с волосами пыльно-соломенного цвета, давно не стриженными и растрепанными. В тонкой белой рубахе до пят.

«Вот так, — скорбно попенял я себе. — И это с неполной фляжки паршивого коньяка. Ну, конечно, еще стрессы и все такое, но… что сказала бы Лидия. В самом деле «распустил сопли»… Я сердито поморгал. Мальчишка переступил с ноги на ногу.

— Сгинь, — сказал я.

Мальчишкино курносое лицо обострилось, глаза стали как синие смотровые щели.

— Ни фига себе! Сперва позвал, а теперь «сгинь»!

— Кого я позвал?

— Меня!

В голове стало что-то плавиться.

— Ты кто?

У него был треугольный подбородок и торчащие скулы с шелушащейся, как от загара, но бледной кожей. Большой толстогубый рот. Рот шевельнулся в полуулыбке.

— «Кто-кто». Я твой ангел-хранитель.

Главное — не впадать в панику. Понятно, что я спятил. Ну и ладно, бывает. В конце концов, может, оно и к лучшему: пока будут лечить, дело затормозится. Потому как со свихнувшегося какой спрос… Я где-то слышал, что при таких вот случаях, когда всякие глюки, видения-привидения и нереальные ситуации, самое правильное — принять правила игры. Будто так и надо. И тогда есть надежда плавно вернуться к нормальному восприятию жизни… И, в конце концов, это даже интересно!

Я сказал как завуч, обличающий неумело врущего ученика:

— Если ты ангел, где же, голубчик, твои крылья?

— А, крылья, — хмыкнул он. — Вот… — И две растрепанные громады из белых перьев выросли у него за спиной. Мальчишка расправил их, крылья приобрели форму и заняли чуть не всю комнату. Левое зацепило над дверью электронные часы с кукушкой, та перепуганно выскочила и заорала.

— Осторожнее ты! — испугался я (хотя зачем они мне, эти часы).

Он усмехнулся опять, дернул спиной, крылья отвалились и шумно упали на пол, съежились. Мальчишка сгреб их в охапку, кинул к потолку. Перья растворились в воздухе. Лишь перо, которое я увидел вначале, по-прежнему белело на зеленом паласе.

Мальчишка шмыгнул ноздрей и насупленно сказал:

— Ну, есть еще вопросы… про меня? Говори.

Вопросов была целая куча. И я задал самый идиотский:

— А с какой стати ты со мной на «ты»? Пускай ангел, но вроде еще пацан, а я как-никак взрослый.

Синие смотровые щели чуть расширились и посветлели, в них будто бы мелькнуло: «Вижу я, какой ты взрослый…» Но отозвался он без насмешки, даже виновато:

— Иначе никак нельзя. Всем, кого надо защищать и охранять, говорят «ты». Так полагается… Пускай даже министру или генералу…

— Ну и… как ты собираешься меня защищать? Ты хоть знаешь от чего?

— Не-а… — Он переступил на паласе и, кажется, почесал под подолом одну ногу о другую. — Мне толком ничего не сказали. Ты как заорал, меня сразу сюда. «Там, — говорят, — разберешься»…

— Я?! Заорал?!

— А разве нет? На все слои Вселенной: «Ну, где ты, где ты?!» А я, наверно, был ближе всех. Шел там, как всегда, через поле… Мне и говорят: «Надо помочь этому… Заодно и на Земле побываешь, ты же хотел…»

«Какому такому «этому»?» — уязвленно подумал я. Но спросил о другом (тоже достаточно уязвленно):

— Ты, значит, не персональный мой ангел, а так… по назначению?

Он, кажется, опять хмыкнул, но незаметно, про себя.

— Персональные не у каждого есть. У немногих. Заслужить надо…

— Н-ну, понятно… — обижаться было глупо. И все же я спросил с поддевкой: — Как же ты собираешься помогать, если не в курсе дел? — И чуть не добавил: «Тут не пацаненок нужен, а взрослый ангел с юридическим дипломом».

Он то ли прочитал мои мысли, то ли догадался. Опять — «смотровые щели».

— За дурака меня держишь, да?

Я струхнул. Все это, конечно, бред, но даже в бреду лучше не обижать ангелов.

— Да что ты… Пойми, я в таком ошарашенном состоянии…

— Приходи в нормальное, — буркнул он. — И давай о деле…

— Д-давай… Все рассказывать по порядку?

— Ага… Хотя нет. Дай сперва посмотрю твой компьютер. Там, небось, куча информации…

Я засуетился на тахте.

— Сейчас встану, включу.

— Лежи… — Он обернулся, протянул к монитору ладонь, тот сразу засветился.

«Может, правда ангел? Жаль тогда, что это всего лишь иллюзия…» — И тут же я мысленно умолк: вдруг опять прочитает, что думаю. Но «ангел по назначению» на мои размышления больше не реагировал. Устроился с ногами на вертящемся стуле (вернее, полустуле-полукресле) перед компьютерным столом, крутнулся (явно с удовольствием), помахал пальцами перед экраном. По тому сразу побежали строчки, так быстро, что я не разобрал, какой файл открылся.

С минуту было тихо (только негромкие машины за окном). Июньские лучи прорывались через растущий за окном высоченный клен и вымытые Лидией стекла. Белело перо, празднично искрились осколки фужеров. Хорошо, что мальчишка не наступил на стекла. Сейчас его голая до колена и босая нога торчала из-за подлокотника стула. Ступня была не очень чистая — видать, он так, босиком, и бродил по каким-то там полям… Кажется, он ощутил мой взгляд, как щекотку, пошевелил ступней. Я перевел глаза на его спину. Лопатки колюче торчали под натянувшейся полупрозрачной рубахой. И можно было различить, что больше на мальчишке ничего нет. Наверно, такие вот легкие длинные сорочки — это что-то вроде ангельской униформы… А детских парикмахерских там, на небесах, судя по его лохмам, нет…

Глядя на заросший затылок, я спросил:

— Слушай, а как мне к тебе обращаться? Просто «Ангел»? Или «Ангел-хранитель»?

Он шевельнул спиной:

— Меня зовут Вовка.

— М-м… Просто Вовка? Или с каким-нибудь чином?

— Да Вовка я, вот и все! Вовка Тарасов… Пожалуйста, не мешай пока…

Я захлопнул рот. И подумал, что для сна или бреда все это тянется слишком долго. А что, если этот приступ опасен? Может, позвонить в психушку?

— Чево-о? — сказал он, не оборачиваясь. — Не вздумай! Наделаешь лишних забот… — И строчки на экране помчались с удвоенной скоростью. А потом вдруг замерли. И ангел Вовка замер, закаменел. Меня встревожила эта закаменелость. Напугала даже. И чтобы разбить ее, я опять сунулся с вопросом:

— Вовка, а ты всегда жил там? Ну, на небесах… Или попал туда с Земли?

— Чево-о? — опять досадливо протянул он. — С Земли, конечно. Два года назад… Иван, я все просмотрел. Паршивые у тебя дела… — Он крутнулся ко мне и спустил ноги.

— Сам знаю, что паршивые. Иначе зачем бы звал? — Я слегка разозлился.

— Ты не знаешь, какие они паршивые, до конца… Тут я ничего не сделаю, придется переть к этому… к твоему Махневскому.

— Он такой же мой, как…

Ангел Вовка поморщился:

— Да ладно, не в этом дело. Лишь бы успеть…

— А как ты к нему проникнешь? Через какое-нибудь это… подпространство?

— Какое еще пространство! Начитался фантастики… У тебя есть велик?.. Ну, я так и знал, что нет. Придётся пёхом…

«Вот так он и уйдет, — подумал я. — И пропадет навсегда…» — и стало грустно, словно кончался не бред, а славная такая сказка.

Вовка прыгнул с высокого стула, потянулся.

— Пойду…

«А если это по правде, то что он там будет делать, у Махневского?»

— Там поглядим, — хмуро сказал он.

Стало досадно, что он опять влез в мои мысли. И я спросил с подковыркой:

— А как пойдешь по улице? В этом балахоне…

Он хлопнул себя по лбу.

— Елки-палки! Я и забыл!

— Смени обмундирование, а то загребут в психдиспансер.

— Как я сменю-то?!

— А это… с помощью ангельского волшебства. Разве нельзя? — Я помнил, как он управился с крыльями.

— Я не могу тратить энергию на себя. Я же не свой собственный ангел… Иван, а может, у тебя есть что-то подходящее? Ну, от твоих детских лет?

— Есть, конечно, — сказал я с ностальгическим вздохом. — Только далеко, в Тальске. У мамы…

— И правда далеко, — серьезно кивнул он. — Иван, а тогда… может, сходишь в какой-нибудь «Детский мир»? Мне много не надо, лето на дворе… Или денег совсем уже нет?

Деньги еще были. То есть не было «стратегических» сумм, но на бытовые мелочи пока оставались. И я понял, что сейчас по правде пойду в «Детский мир» (кстати, недалеко, в двух кварталах). Потому что вдруг отключился от мыслей о бреде и видениях и все уже воспринимал всерьез. Будто так и надо. Будто дома у меня оказался мальчишка, по непонятной причине оставшийся без одежды, и его необходимо выручить из беды.

— Ладно, только ты никуда не исчезай!

— Чево-о? Куда я исчезну в этом-то? — он дернул себя за рубаху. Прыгнул на тахту, сел, обнял себя за колени. — Только ты скорее, ладно?.. А к тебе никто не придет?

— Никто.

Я захлопнул дверь, сбежал с третьего этажа и с ощущением полной реальности всех событий зашагал к магазину по нашей «почти центральной» улице Тургенева. Было начало июня, стояла жара, пахло политым асфальтом. Доцветала сирень.

3

В «Детском мире» было немноголюдно и работали кондиционеры. Хорошо… Однако, оказавшись в секции «Одежда для мальчиков», я ощутил вязкую нерешительность. Никогда не приходилось мне покупать шмотки для мальчишек. За кого меня примут? За папашу? Пожалуй, не тяну по внешности. За старшего брата? Но такие заботы — не для братьев. И вообще это не мужское дело. Еще подумают что-нибудь не то, время наше — подозрительное… К тому же я не представлял, как называются нынешние ребячьи шмотки.

Я заоглядывался. И почти сразу увидел тощенького мальчугана лет двенадцати — и ростом, и даже светлыми волосами похожего на Вовку (только причесанного). Он был рядом с молодой и весьма привлекательной женщиной. Я собрал все запасы любезности и, стараясь не дышать «Тайным советником», подъехал с просьбой:

— Сударыня, вы не помогли бы мне маленькой консультацией?

Она заулыбалась в ответ на «сударыню»:

— Охотно, сударь. В чем проблема?

— Волею судьбы на меня был низвергнут племянник. Совершенно неожиданно. Из Воркуты. Там еще арктическая погода. Сложилось так, что ему не успели собрать никакой летней одежды, и мне выпало теперь взять на себя его гардеробные хлопоты. А опыта ни малейшего…

— Опыт — дело наживное. Что вам хотелось бы купить?

— Что-нибудь как на вашем мальчике… Наверно, ваш брат?

Она заулыбалась еще лучистее, а мальчик сообщил с чуть ревнивой гордостью:

— Это мама. — Он взял маму за локоть и бесстрашно прижался щекой к ее плечу (и это понравилось мне, потому что и сам я когда-то делал так же, не боясь насмешек).

— Никогда бы не поверил, — снова галантно польстил я.

На мальчике была просторная алая футболка с большущим рисунком: закованный в серые латы конный рыцарь с перьями. И штаны американского фасона, которые теперь носят многие мальчишки, — длиной пониже колен, со всякими хлястиками и висюльками внизу, с десятком просторных карманов на всех местах. Пожалуй, самое то: если слегка ошибешься в размере, роли не играет.

Милая женщина помогла мне выбрать штаны и футболку, прикидывая на сына Аркашу, потом спросила, не нужно ли белье.

— Да, конечно! — сообразил я.

После этого купили обувь. Я сперва хотел кроссовки, но Аркашина мама заметила, что если не известен точный размер, лучше взять сандалии-плетенки, у них можно регулировать задние ремешки. (И вообще для ангелов сандалии подходят больше, почти библейская обувь, подумал я. И внутри опять все ухнуло от фантастичности происходящего. Но… ухнуло и отпустило.)

Купили еще красные (под цвет футболки) носочки и того же цвета кепку-бейсболку с ремешком на затылке и надписью «New Zealand».

После этого я, позабыв про «Тайного советника», горячо пожелал молодой Аркашиной маме всяческого процветания, а самому Аркаше — радостного лета. («А какое будет лето у меня?» — кольнуло под сердцем.)

По дороге к дому реальное понимание вещей взяло верх. Я осознал, что Вовкино появление было чем-то вроде очень похожего на явь затяжного сна: такие, говорят, случаются при сочетании всяких синхронно действующих на мозги факторов. Сейчас главное — спрятать и потом сплавить куда-нибудь купленную ребячью одёжку, чтобы не увидела Лидия. Потому что ясно же: приду — и никакого Вовки нет (как и не было).

…Вовка был. Он по-прежнему сидел на тахте, только уже не в своей ангельской сорочке, а в моем махровом халате. Значит, побывал в ванной, отыскал.

Я глядел на него с великой досадой, страхом и… облегчением.

А он глядел непонятно.

Потом сумрачно сообщил:

— Там какая-то тетенька пришла. Отперла дверь, уставилась на меня: «Ты кто, мальчик?» Я говорю: «А вы кто?» Она: «Я, между прочим, здесь живу…»

— А ты что? — глупо спросил я с упавшим сердцем. Какая холера принесла Лидию днем с работы? Никогда она так не делала! Может, забоялась, что я тут отдам концы от переживаний?

— Я говорю: «К Ивану пришел, по делам». — «А почему ты в таком виде?» — «Так получилось. Он придет из магазина, объяснит».

— А она? — сказал я глупее прежнего.

— А она… — И он очень похоже изобразил Лидию: — «Прекрасно. Когда явится, пусть зайдет ко мне».

«Ко мне» — это в соседнюю комнату, нашу спальню. Я отчетливо представил, с каким лицом она сидит сейчас на кровати. Вот тебе и ангел-хранитель! Лишняя боль на мою несчастную голову!..

Я бросил ему «детмировский» пакет.

— Одевайся…

И пошел объясняться. Плотно прикрыл за собой дверь.

Как я и ждал, Лилия каменно сидела на кровати. С тем самым лицом.

— Ну? — сказала она.

— Что? — сказал я.

— Не прикидывайся идиотом.

— Раньше ты говорила, что я не прикидываюсь, а на самом деле, — напомнил я.

Лидия слегка расслабилась, подтянула ноги, пошевелила пальцами в прозрачных колготках. Сквозь колготки был виден вишневый педикюр. Она склонила голову к плечу и спросила почти ласково:

— И давно у тебя такая склонность? С армейской поры или после недавних потрясений?

— Что? — опять сказал я.

— Я могла заподозрить всякое. Но то, что ты в мое отсутствие развлекаешься с мальчиками…

— Ду-ура!.. — сдавленно взвыл я, чтобы обрести перевес. — Ты что такое думаешь-то! Рехнулась?

— А что я должна думать? Прихожу, в комнате погром и сидит этот отрок, в твоем халате, под которым — ничего. Я это отметила сразу, я массажист, у меня наметанный взгляд…

— Он у тебя чересчур наметанный! На мужиков и мальчиков…

— Не хами, моя радость. Лучше объясни, где его одежда.

— Не было! — опять взвыл я. — Не было никакой одежды, пока я не купил! Поймы ты это!

Как Лидия могла такое понять? Она смотрела на меня с сожалением.

— Ты хочешь сказать, что он явился к тебе в голом виде? Свалился с потолка? Как ангел небесный?

Я не стал уточнять насчет рубахи.

— Именно так! Именно ангел! И-мен-но! А ну, пошли! — Я дернул Лидию за руку с такой силой, что она не успела заупрямиться. Потащил в свою комнату.

Лучше всего, если бы Вовки там не оказалось. Растаял, растворился в эфире — и нет никакого спроса. Но, конечно, он не растворился, сидел на тахте. Правда, был это уже не прежний Вовка, а обыкновенный пацан — в обширных бриджах из ткани-плащевки, в красной футболке с густо оперенным вождем-ирокезом на груди, даже в бейсболке, надетой козырьком назад. Только обуться он не успел. Видимо, хотел натянуть носок и замер, услыхав нашу приглушенную перепалку.

Не было времени для долгих речей.

— Вовка! Это Лидия! Конечно, она ни фига не верит! Докажи ей, кто ты есть! А то ведь она черт знает, что думает!

Вовка кулаком с зажатым носком почесал подбородок, опасливо поднял глаза (они были теперь бледно-голубые).

— Как доказать-то?

— Как угодно! Ну… верни себе крылья, что ли…

— У-у, где теперь эти крылья, — озабоченно сказал Вовка. — Сколько времени надо… Может, как-нибудь по-другому?

— Как угодно! Ты же мой ангел-хранитель, должен защищать! А то ведь она меня живьем сожрет!

— Сожру, — подтвердила Лидия. Казалось, ее все это теперь забавляет.

Вовка глянул на нее, на меня. Малость виновато.

— Но придется истратить одну защиту.

Я ничего не понял.

— Хоть двадцать одну! Только скорее!

Вовка вытянул шею, левой рукой взлохматил затылок, а правую, с носком, выбросил вперед. Повел в пространстве будто алым платочком…

В комнате был кавардак: два опрокинутых стула, разгромленный шкаф, осколки стекла в этом шкафу и на полу. И вот стулья сами аккуратно встали у стен, осколки затрепетали, словно бабочки, стали слетаться, соединяться. Разбитые дверцы сделались целыми, пробоины в зеркальной стенке затянулись, невредимые фужеры с тонким звоном выстроились на стеклянной полке. Белое перо взлетело с пола и аккуратно легло рядом с компьютером. Закупоренная фляжка с остатками «Тайного советника» предательски выползла из-под тахты и встала на подоконнике. Перекошенные часы над дверью выпрямились, кукушка выглянула и нерешительно вякнула один раз — то ли с перепугу, то ли желая убедить нас, что времени ровно час (кстати, так и было).

Вовка устало выпустил сквозь толстые губы воздух и глянул вопросительно: «Ну, как?»

Я был полон беззвучного торжества. Но Лидия… Надо знать эту железную леди! Если она и была изумлена, то не подала вида.

— Тоже мне, Хоттабыч из пятого «бэ»…

Вовка пожал плечами и с обиженным видом начал было надевать носок.

— Стоп! — металлическим голосом скомандовала Лидия. — Ты что делаешь?

— А… что? — он испуганно смотрел исподлобья.

— Может быть, там, где вы, ангелы, обитаете, позволено натягивать носки на грязные лапы, а здесь это не пройдет. Марш в ванную… Да повесь на место халат.

Вовка не заспорил. Взял халат и побрел из комнаты, будто обыкновенный мальчишка, робеющий перед строгой тетушкой. Стало слышно, как он пустил из крана воду.

— Чего ты с ним так сурово? Ангел все-таки… — сказал я.

Она первый раз взглянула не меня по-человечески, с нерешительным вопросом.

— А что… неужели он правда… такоеявление?

— Вот именно явление. Свалился откуда-то, весь в белых перьях, в длинной рубахе… Куда он ее дел, интересно? Вслед за крыльями, что ли?

— И ты… правда веришь, что он твой хранитель?

— Он это утверждает. Говорит, что послали на помощь…

— Кто послал?

Я пожал плечами.

— Господи, а чем он может помочь? — как-то по-бабьи выговорила Лилия. — Совсем дитя. Это ведь не фужеры склеивать. Там из него… фарш сделают. Ваня, не пускай его…

— Я попробую, да. Только…

В этот миг Вовка заголосил из ванной:

— Тетя Лидия! Чем тут можно вытереть ноги?

Ее он называл тетей и говорил «вы», не то что мне. Она опять превратилась в строгую тетушку:

— Внизу, на трубе батареи, серое полотенце. Вытирай крепче, чтобы не наследить.

Вовка появился, дурашливо шлепая сухими чистыми ступнями. Сел, опять взялся за носки. И тогда я сказал:

— Вов, не ходил бы ты туда. Ну его к черту, этого Махневского, перетопчемся как-нибудь…

Он смотрел, явно не понимая меня. Потом двумя рывками натянул носки, вскинул соломенную голову, уперся в тахту кулаками.

— Смеешься, да? Меня, что ли, на экскурсию послали? У меня задание!

— Шут с ним, с заданием! Хочешь, я расписку дам, что сам отказался… от этого, от твоей защиты?

Вовка сказал с легким пренебрежением:

— Ты чего боишься-то?

— За тебя боюсь! Там же охрана, такие амбалы, бывшие спецы. Хорошо, если просто не пропустят. А если поймут, кто ты и зачем? Никакой ангельский чин не поможет.

— Чево-о? — меня опять резанула синева смотровых щелей.

И стало ясно — мне и Лидии, — что дальнейшие разговоры бесполезны.

Вовка застегнул сандалии, с удовольствием потоптался. Сказал примирительно:

— В самый раз. Спасибо, Иван… Ну, я пойду, пора…

Лидия оставалась Лидией в любых ситуациях.

— Стой. А ты обедал?

«Разве ангелы обедают»? — глупо подумалось мне. Но Вовка смущенно засопел:

— Вообще-то… нет, конечно…

— Иван, достань из холодильника суп и котлеты. Суп — на плиту, котлеты в — микроволновку.

Вовка сморщил нос.

— А можно без супа? Я его не люблю.

Лидия глянула на меня, словно это я подговорил Вовку.

— Два сапога пара!

Я суетливо предложил заменить суп глазуньей с помидорами. Вовка одобрил, даже подпрыгнул.

— Дети… — вздохнула Лидия, но спорить не стала. Даже сказала, что приготовит компот из консервов.

Мы с Вовкой пообедали вдвоем на кухне. Быстро и молча. Лидия днем не ела, берегла талию. После компота Вовка сказал спасибо и вытер ладонью рот. Ойкнул под взглядом Лидии и вытер ладонь о новые штаны. Ойкнул опять. Уронив табурет, выбрался из-за стола. Еще раз сказал спасибо и:

— Ну, я пошел. Дел-то куча…

«Вернешься?» — хотел спросить я и не решился. Честное слово, меня в тот момент беспокоили не столько дела, сколько сам факт: вернется ли Вовка? Лидия была решительнее:

— Когда тебя ждать обратно?

— Вечером, — с пониманием откликнулся он. Как домашний мальчик, которого надолго отпускают гулять. — Если сильно задержусь, позвоню.

— У тебя что, карточка для автомата? Или мобильник? — не отставала Лидия.

— Чево-о? Какой мобильник? Я вот так… — Он лодочкой приложил к уху ладонь. В этот же миг в комнате заиграл Моцарта мой сотовый телефон. Я машинально бросился на сигнал, схватил с подоконника трубку.

— Алло! — раздался в ней Вовкин голос. — Проверка связи… Иван, я пошел. Пока! — И сразу хлопнули двери: в кухне, в прихожей.

— Ни пуха, ни пера, — беспомощно сказал я в замолкший телефон и нажал кнопку отбоя. А что еще я мог?

Вошла Лидия, встала рядом у окна. Мы смотрели вниз, на тротуар. Вовка вышел из подъезда и зашагал вдоль газона. Беззаботный такой мальчишка. Надел на палец бейсболку и крутил ее на ходу. Как-то нехорошо защемило у меня в груди. Лидия прошлась по мне глазами.

— Ты вот что, дорогой, полежи и тихо посопи в подушку. Не думай ни о чем. Тебе полезно отдохнуть. А я — на работу.

Да, какие бы потрясения ни настигали нас, какие бы ангелы ни падали с потолка, а работа для нее — понятие нерушимое. Там стальной график. Там клиентура. В том числе весьма именитая.

Лидия прихватила с подоконника фляжку и пошла к двери.

— Оставь бутылочку-то! — взмолился я. — В ней всего капелька!

— Вот, — она показала мне украшенную маникюром дулю.

Когда Лидия ушла, я и правда брякнулся на тахту. Но легко сказать «не думай ни о чем». Думалось обо всем сразу. Безрадостно и беспокойно. Вовкино появление дало кое-какую надежду, но тревоги принесло гораздо больше. Необъяснимой, не связанной ни с какой логикой. И до сих пор я не понимал до конца: правда ли то, что случилось, или… непонятно что.

Я встал, поматывая головой, заправил рубашку, сунул в нагрудный карман мобильник (вдруг Вовка позвонит еще днем?). Вышел из дома. Побрел неведомо куда.

Лето царствовало вокруг, вдоль тротуара сидели тетушки, торговали ландышами, ромашками, незабудками. Встречные девушки улыбались приветливо и целомудренно. Пенсионеры подымали морщинистые лица и щурились на солнце. Пестрые ребятишки то обгоняли меня, то бежали навстречу. Я провожал их глазами.

Я и раньше всегда с интересом наблюдал за ребятами: как-никак читатели журнала «Звонкое утро», для них тружусь. И к тому же они герои одной давней повести — ненужной, потерянной, но все же не забытой до конца. Но теперь я взглядывал на них по-особому: многие мальчишки мне казались похожими на Вовку… Где он сейчас, что с ним? Я даже повел себя совсем по-дурацки — вытащил мобильник, набрал имя «Вовка» и сказал в светящийся квадратик дисплея:

— Ты где? Что делаешь? Как ты там?

Конечно, Вовка не услышал, я ведь не обладал ангельским волшебством. А может, ему просто было не до меня…

Я поболтался по бульвару, по скверам и набережной. Набережная наша солидная, как у Невы, с облицовкой, с решетками и каменными шарами, а речка — мелкая и заплеванная. Лучше бы потратили деньги на очистку, чем на гранитную показуху… Время сперва еле ползло, но потом вдруг смилостивилось, и я увидел, что уже начало седьмого.

Это ведь уже вечер, хотя солнце и жарит как днем! Вдруг Вовка вернулся и ждет меня? В том, что он легко попадет в квартиру без ключа, я не сомневался.

4

Вовка ждал меня на третьем этаже у двери. Насупленно сидел на полу, прижимаясь лопатками к обшарпанной стене и подтянув ноги. Из-под штанин торчали крепко побитые колени, незагорелые икры были в продольных и поперечных царапинах и в синяках. Но самый большой синяк темнел на левой скуле. Она слегка припухла. Вовка неласково глянул снизу вверх:

— Наконец-то. Надо было дать мне ключ, если собрался уходить.

— Откуда я знал, что он тебе нужен? Первый раз ты вон как проник! Прямо через стену…

— То первый, а то… не первый… — Вовка поднялся, покряхтывая, как бабка с радикулитом. Я торопливо отпер двери — железную и простую, — впустил его, шагнул следом. Щелкнул в темной прихожей выключателем.

Расспрашивать Вовку не имело смысла, и без того все ясно. Победители так не выглядят. Вовка шагнул в ванную, открыл кран с холодной водой, начал мокрой ладонью гладить щеку. Я сказал ему в спину:

— Говорил ведь, не суйся туда, не будет никакого результата.

— Чево-о? — Он обернулся, глянул одним сырым глазом (второй был закрыт прижатыми пальцами). — Кто сказал, что нету результата?

У меня под сердцем что-то ёкнуло, щелкнуло, вмиг раскрылся этакий бутончик надежды. Однако я пробубнил прежним тоном, по инерции:

— Ага, вижу я… Особо тот «результат», который мочишь.

Вовка глянул уже двумя глазами (оба мокрые, с загустевшей синевой). На ресницах блестели капли — может, не от воды, а от обиды? Он огрызнулся:

— А кто знал, что у этого твоего Махневского тоже есть ангел-хранитель?

— Значит, ты с ним сцепился? — осенило меня.

Надо было скорее узнать про главное, но как-то неловко было тормошить своего побитого ангела. Следовало посочувствовать ему. Да я и впрямь сочувствовал.

— А с кем еще? — проговорил он с сопеньем. — Не с охраной же! Видел я ее… в одном месте… И твоего Махневского тоже.

— Да почему «моего»! — наконец возмутился я.

— По старой памяти, — хмыкнул Вовка. Сдернул с крючка полотенце и начал осторожно вытирать лицо. И сообщил сквозь махровую ткань: — Охрану-то я обошел, это раз плюнуть. И тех, кто внутри. А дальше…

Он повесил полотенце, обогнул меня и отправился в мою комнату. Тряхнул ступнями, сбрасывая сандалии, забрался с ногами на тахту. Я нервно уселся на вертящийся стул. Вовка поморщился, трогая мизинцем колени. Выудил из-под диванной подушки пневматический револьвер, прокрутил его на пальце, равнодушно сунул обратно. Я начал злиться. Ведь знает же, в каком я нетерпении, а тянет резину!

Он глянул сквозь непросохшие ресницы.

— Я не нарочно тяну, а это… собираюсь с мыслями. Чтобы по порядку… В общем, прошел я незаметно мимо всех, подхожу к двери с табличкой «С.Ю.Махневский», она закрыта. Запустил в замок палец, чтобы отпереть…

«Что же ты здесь-то не запустил, сидел и ждал», — мелькнуло у меня.

— Здесь я не мог. Потому что это было бы дляменя. А там для тебя …

«Вот паразит, читает мысли!»

— Ничего я не читаю, просто догадываюсь… Начал ковырять, а тут сквозь дверь этот… который его … Нос к носу. И говорит: «Чё надо? А ну вали отсюда». Конечно, мы сразу догадались друг про друга…

Хоть и горел я нетерпеньем, а вставил вопрос:

— Он что, вроде тебя?

— Ну, вроде. Ростом такой же. Только рыжий и курчавый. И кулаки побольше… Я говорю: «Сам вали. Не к тебе пришел». А он: «Пойдем, разберемся». Я говорю: «Подумаешь, напугал. Пойдем». Потому что чего еще делать то?.. Пошли в туалет, большой такой, все блестит, и людей никого нет. Он мне сразу шарах вот сюда… — Вовка опять потрогал скулу, коротко попыхтел. — А я ему коленом… в подходящее место. Вообще-то я не очень умею драться, но тут… это самое… мобилизовался… Он согнулся, зашипел и своим башмаком по колену мне! Я присел и снизу ему по уху… Мы схватились, покатались по полу, потом расцепились. Посидели, поглядели друг на дружку. Он спрашивает: «Может, поговорим?..» Ну, сели на подоконник, поговорили…

— И… получилось?

— Ага… Два пацана скорее договорятся, чем два взрослых дядьки, потому что в мозгах не всякие дивиденды и прибыли, а еще кое-что человеческое…

«Философ», — мелькнуло у меня, и эту мысль Вовка, видимо, не угадал. Или не обратил внимания. И сообщил наконец главное:

— В общем, квартиру можешь не продавать. Долги твои там поуменьшатся… Конечно, это пока небольшой результат, но все-таки…

Ничего себе «небольшой результат». Я возрадовался, как пацаненок, которому объявили об отмене порки. Крутнулся на сиденье и сделал два оборота. И сразу испугался:

— Вовка, а ты думаешь, Стас… то есть Махневский, послушает этого…

— Егора…

— Ага, Егора! Послушает?

— Уже послушал… А может, просто подчинился внушению. Немому… Не знаю… Егор ушел, а я заперся в кабинке и ждал, когда он вернется. Он пришел опять и сказал… то, что я тебе сейчас…

— Вов, а это точно, да?

На секунду он опять вперил в меня синие «смотровые щели».

— Иван, я отвечаю за свои дела. Я на задании…

— Извини, — с великим облегчением попросил я.

Если останется квартира, все можно будет наладить в жизни. Устроюсь в какое-нибудь издательство, пусть хотя бы корректором. Или младшим редактором на ТВ, однажды меня звали на местный канал. А то, глядишь, и в «Ньюэлектрике» перестанут злиться, позовут обратно…

— Завтра начну копать дальше, — пообещал Вовка. — Все вернуть, конечно, не удастся, вы с вашим «Звонким утром» столько всего… прозвонили… Ну, хоть что-нибудь… — Он опять выудил из-под подушки револьвер «Пикколо».

— Аккуратнее, не нажми спуск…

— Я осторожненько, — пообещал Вовка. И нажал. Пуля с воем ушла в открытую форточку. Сбила листья с клена. Сквозь ветки, перепуганно мявкая, канул вниз соседский кот Елисей — он добирался до уровня четвертого этажа, где обитала его пассия, ангорская Нюрочка. Из часов ошалело выскочила кукушка и прокричала девять раз, хотя было пять минут восьмого.

Я отобрал у струхнувшего Вовки револьвер и спрятал в карман.

— Я нечаянно… — пробормотал провинившийся ангел.

— Вовка, а почему этот Егор… он ведь должен охранять Стаса, а вдруг взялся помогать тебе? И мне…

— Не тебе и не мне, а ему. Стасу… Он ведь должен заботиться не только о махневских прибылях, а еще чтобы тот хоть маленько оставался человеком. Если не поздно…

«Может, еще не поздно?» — мелькнуло у меня.

— Вов, а он, Егор-то, у Махневского кто? Постоянный ангел-хранитель или тоже… по командировке?

Вовка вдруг заметно надулся:

— Откуда я знаю? Мы не про это говорили…

Кажется, я что-то не то сказал. Но разве угадаешь, о чем позволено говорить с ангелами, а о чем не надо? Я думал, как замять неловкость, а он вдруг спросил — совсем уже другим тоном, смущенно так:

— Иван, у вас нет кассеты «Приключения Буратино»? Это мое любимое кино.

— М-м… нету…

Видеокассет было немало, но все из другого репертуара. Фильмы Феллини, всякая голливудская продукция (которую обожала Лилия), разные концертные записи…

— Может, поставить «Звездные войны»? Есть весь набор…

— Не-е… — Вовка поморщился.

Я засуетился:

— Да о чем разговор! Сейчас сгоняю в «Детский мир», там целый отдел таких кассет! «Буратино» есть наверняка.

— Не ходи! Он же дорогой, двухсерийный!

— Это надо же, мальчик говорит «дорогой»! — взвыл я с интонацией одесского обывателя. — После того, как мальчик вернул разорившемуся неудачнику его жилплощадь! — И сразу испугался: вдруг опять не так сказал?

Но Вовка засмеялся.

Я попросил уже из прихожей, торопливо надевая туфли:

— Поскучай немного, я вернусь через двадцать минут. На звонки не отвечай, никому не отпирай.

— И тете Лидии?

— У нее свои ключи!

…Когда я вернулся с кассетой, Лидия была дома и занималась Вовкиной «санобработкой». Он сидел на вертящемся стуле, как в зубоврачебном кресле. Лидия мазала ему скулу каким-то кремом. Оглянулась.

— Вместо того чтобы где-то шастать, мог бы оказать ребенку первую помощь. Он весь побитый и ободранный.

— В самом деле, свинство с моей стороны, — искренне покаялся я.

Лидия решительно засучила Вовкины штанины.

— Подними колени. Их что, тёркой драли? — И зазвякала пузырьками.

— Не надо, они уже засохли!

— Цыц.

— Только не йодом! — взвыл Вовка. — И не зеленкой!

— Не дергайся! Это перекись водорода, она не щиплет…

— Правда?

— Какие все мужики трусы. И взрослые, и мальчишки… и даже ангелы небесные.

Видимо, она до конца так и не прониклась, кто Вовка на самом деле. А я? Разве проникся полностью? Вовка он…

— Вовка, ты доверься Лидии, она специалист, — слегка подхалимски сказал я. Она заклеила торчащие колени пластырем и обернулась.

— Я не понимаю: почему ты все «Вовка» и «Вовка»? Разве нельзя обращаться к мальчику поинтеллигентнее?

— Он сам так назвался…

— Да, — защитил меня ангел-хранитель. — Я сам. А как еще? Не Вовочка же! И «Вову» я тоже не терплю.

— Может быть, Володя? Или Владимир в конце концов…

Он сморщился, будто правда сидел в кресле у дантиста.

— Ну хорошо, — произнесла Лидия тоном чеховской дамы (она любила иногда примерять на себя такие роли). — Я буду звать тебя на французский манер: Вольдемар. И не смей возражать.

Я сморщился не хуже Вовки. Но он вдруг весело согласился:

— Идет! Только вы называйте — «Вольдемар», а Иван все равно — «Вовка».

На том и порешили.

Я приволок из спальни телевизор-моноблок и засунул кассету.

— До ужина никакого кино, — распорядилась Лидия. — Вольдемар, ты как относишься к вареникам с картофелем? Или сварить сосиски?

Вовка сказал серьезно:

— Я к любой земной еде хорошо отношусь… — Но тут же спохватился: — Кроме супа! А из супов я люблю только окрошку. Бабушка готовила…

Что-то царапнуло меня, но Лидия сохранила невозмутимость:

— Учтем. Но сегодня у меня нет кваса.

Она сварила и вареники, и сосиски. Вовка умял то и другое, только пофыркивал над тарелками, за что получил замечание от Лидии. Потом она одобрительно сказала:

— В твоем возрасте надо есть побольше, ты слишком худ.

«Ненормальная, что ли? Какой возраст, он же ангел! И ест, скорее всего, просто так, ради развлечения, чтобы окунуться в земные радости… А почему она не спросит, чего Вовка добился в наших делах? Неужели ей все равно? Или все еще не верит в него?»

Я увесисто проинформировал Лидию:

— Вовка сделал так, что не надо расставаться с квартирой.

— Я уже поняла это по вашим довольным лицам… Вольдемар, ты опять вытираешь руки о штаны? Вот салфетки!

— Ой… я нечаянно. Тетя Лидия, я не хочу чаю, спасибо. Можно я теперь включу «Буратино»?

5

Я помог Лидии вымыть посуду. Над мойкой журчала вода, и под этот ровный шума Лидия наконец сказала вполголоса:

— Ты не думай, что я совсем твердокаменная. Или будто мне все равно. Просто я все еще не могу поверить… А ты веришь?

— Да. Я видел его крылья… Хотя и не в крыльях дело, и не в фокусах с фужерами и телефоном. Просто я почему-то верю ему …

«Сейчас она скажет: ты всегда был фантазером и лириком».

Она сказала:

— Знаешь, теперь я, кажется, тоже верю… Только…

— Что?

— Мне почему-то его жаль.

— Почему? — шепотом испугался я, поскольку понял: ведь и во мне где-то глубоко-глубоко шевелилось похожее. И непонятная жалость, и тревога какая-то. Правда, ощущалось это не сильно и лишь изредка. Например, когда он спросил про «Буратино»…

— Ему же ничего не грозит, — успокоил я Лидию и себя. — А нам… а у нас все будет хорошо, я теперь уверен.

Она отозвалась рассеянно:

— Дело не в том, грозит нам что-то или не грозит… Ваня, я, пожалуй, прилягу. Так умоталась сегодня, да еще все эти… события. Почитаю Донцову… Ну не морщи нос, что делать, если я люблю детективы… Тебя я тоже люблю.

— Но детективы больше…

— Дурень… — Она чмокнула меня в щеку.

— Словно орден, — сказал я с удовольствием.

— Господи, какой ты еще мальчишка.

Лидия улеглась капитально, раздевшись, будто уже на ночь. Взяла книгу. Включила над спинкой кровати фонарик-тюльпан, хотя было еще светлым-светло, белая многоэтажка за окном отражала вечернее солнце.

В моей комнате лиса Алиса и кот Базилио пели:

Какое небо голубое…

Мы не сторонники разбоя!

Я подумал о Махневском, но как-то отстраненно. Посидел на краю кровати и пошел туда, где телевизор.

Вовка опять устроился с ногами на сиденье компьютерного стула, метрах в двух от телевизора. «Не слишком ли близко? Хотя ему, наверно, никакие излучения не страшны…» На экране разбойники кот и лиса гнались за перепуганным Буратино. Вовка напряженно вцепился в подлокотники. Но, почуяв мое появление, оглянулся и с пониманием сказал:

— Тебе, наверно, нужен стул? Я пересяду.

— Да, если нетрудно, переселись на тахту, я посижу у компьютера.

Он одним прыжком переселился и замер опять, обхватив колени с белыми нашлепками пластыря. Отражения экрана мерцали в его округлившихся, посветлевших глазах. Буратино в данный момент был для Вовки гораздо важнее, чем я.

Ну что же… Я вошел в Интернет, начал шарить по новостям.

«В Самаре взорван рынок»… (Сволочи! Уж не «дешевых» ли это дело? Хотя Самара далеко.) А вот еще: «В Екатеринбурге убит хозяин Ботанического рынка…» (Это уже ближе. Совсем озверели гады…) «Умерла мать погибшей принцессы Дианы и бабушка наследников британского престола»… (Мир ее праху, пишут, что добрая была женщина). «Российские ветеринары запретили ввоз мяса из Европы»… (Черт их знает, в чем там истинная причина. Главное, что мясо подорожает. Впрочем, не привыкать.) Ни к чему было не привыкать. Все в мире шло как обычно. Стреляли, взрывали, воровали, врали. Самолеты и вертолеты падали. Чиновники брали взятки (видимо, по привычке; казалось бы, у них и так все есть), милиция творила обычный беспредел, палестинцы нападали на израильтян, израильтяне обстреливали палестинцев, американский президент оправдывал свои дела в Ираке, наш мэр хвастался ростом жилищного строительства (скромно умалчивая, сколько стоят квартиры в новых домах)… Ну, черт с ним, с мэром, и со всем остальным миром… «С мэром и с миром…» Я переключился на новости науки. Может, наконец поймали снежного человека? Или повстречались с экипажем какого-нибудь НЛО? Увы… Зато «астрономическое» сообщение с восклицательными знаками:

«Днем 8 июня планета Венера окажется на прямой линии между Солнцем и Землей. Можно будет наблюдать, как она проходит по солнечному диску. Любители небесной механики, не пропустите это интереснейшее явление!»

Мама моя родная! Как я мог забыть? Ведь помнил про это редчайшее событие давным-давно, еще в армии! Столько привязывал к нему! И вот, вышибло из головы… Впрочем, немудрено, что вышибло. При таких делах свое имя-отчество забудешь, не то что Венеру… Хорошо, что дела обещают хоть как-то наладиться. Господи, как здорово, что есть на свете Вовка!

Я повернулся к нему. Вовка сидел расслабившись: как раз кончилась первая серия и на экране ползли неинтересные тиры. Мы встретились глазами, Вовка улыбнулся. Я понял: надо сказать что-то хорошее. Что?..

И в этот момент возникла в дверях Лидия — в шелестящем атласном халате, с подушкой, одеялом и простынями.

— Вольдемар, сокровище мое, встань на минутку, я приготовлю тебе постель.

— Тетя Лидия, давайте я сам!

Она величественно объяснила:

— Молодой человек, здесь не пионерский лагерь. Стелить постели детям в семье — женское дело, это традиция… Брысь…

Вовка стремительно сделал «брысь». Неловко переступая и посапывая, смотрел, как Лидия накрывает тахту простынями и одеялом, взбивает подушку. Потом сказал полушепотом:

— Спасибо, тетя Лидия.

Я подумал, что он ни разу не назвал ее попросту, «тетя Лида». И правильно: никакая она не Лида, а именно Лидия. Так я и сам ее называл…

«Бу-ра-ти-но! Бу-ра-ти-но!..» — скандировал телевизор.

— Досмотришь кино, и сразу спать, — распорядилась Лидия. И пошла к дверям.

— Хорошо, тетя Лидия, — сказал ей в спину Вовка. Будто послушный племянник в гостях у тетушки. Он оглянулась.

— Иван, ты тоже не сиди долго.

— Хорошо, тетя Лидия…

Вовка прыснул в кулак.

Я и правда не стал сидеть долго. Сказал Вовке, чтобы после фильма не забыл выключить телевизор, и ушел в спальню. Лидия читала (или делала вид). Я разделся, но было почему-то неловко укладываться «по-супружески», словно Вовка мог нас видеть из соседней комнаты (а может, и правда мог?). Я натянул пижамные штаны и лег поверх покрывала, на краешке кровати. Лидия покосилась понимающе и ничего не сказала.

Многоэтажка за окном светилась, как айсберг. Телевизор стал почти не слышен — Вовка деликатно убавил звук. Я закрыл глаза. Сразу кубарем покатились мысли про невероятные сегодняшние события — вперемешку со страхами, надеждами и вновь ощетинившимися вопросами: «Неужели такое может быть? Неужели он в самом деле оттуда? Господи, откуда оттуда?..» Потом вдруг задребезжала в мозгах гитарная мелодия старой песни:

«Духи» школу спалили в предгорье,

Дым слоится там сизым пластом…

На дороге учебник истории

Шелестит обгорелым листом…

Это уже не имело отношения к нынешним делам и к Вовке. Имело отношение к Венере. И к армейскому времени… Я тряхнул головой, прогоняя струнный звон и строчки. Лидия сбоку глянула на меня:

— Приснилось что-то?

— Разве я спал?

— Здрасте. Даже похрапывал… Ваня, мне что-то не по себе. Думаю: как там он?

— Ну что «как»? Смотрит «Буратину»…

— «Буратина» давно кончилась. Я боюсь, что он сидит у компьютера и гоняет «игрушки»…

— Ну и что? Он же не обычное дитя, которому «на горшок и спать». Знает, что делать…

— Ваня, сходи все же, глянь…

Я сразу встал. Понял, чего боится Лидия, и сам испугался того же: вдруг его там нет? Исчез, растворился в пространствах Вселенной…

Пошел на цыпочках, двинул подло запищавшую дверь… Боялись мы с Лидией напрасно: Вовка не растворился. И даже не сидел у компьютера, а честно улегся в постель («Хорошо, тетя Лидия»). Откинул одеяло, укрылся до подбородка одной простыней и лежал на спине. Даже несмотря на клен за окном, в комнате было светло. Июньские ночи у нас почти как в Петербурге, без темноты. Я увидел, как блестят Вовкины открытые глаза.

— Не спишь?

— Не-а… — выдохнул он.

Над головой у меня выскочила из часов кукушка, вякнула один раз: половина двенадцатого.

— Может, отключить эту птицу? Чтоб не мешала.

— Она не мешает… Иван, посиди со мной, — вдруг шепотом сказал Вовка. Я тут же дернул вертящийся стул, подкатил к тахте, уселся: вот, мол, я; не бойся, Вовка, я с тобой… Хотя… Господи, а чего могут бояться ангелы-хранители?

Он серьезно сказал:

— Я не боюсь. Я… просто… У тебя ведь куча вопросов, да?

— Еще бы! — сразу признался я.

— Ты… тогда спрашивай. Конечно, я сам не знаю про много всего, но что знаю, расскажу. Тут нету никаких военных тайн…

Наконец-то!.. А что спрашивать? С чего начать?

— Вовка… тебе трудно пришлось нынче, да?

— Чево-о? Подумаешь, подрались малость… Ты не бойся, насчет квартиры я правду сказал.

— Да я и не боюсь! Я не об этом…

— А завтра я попробую еще… чего-нибудь…

— Вовка, ты расскажи о себе. Как ты стал… таким …

Он подышал из-под кромки простыни.

— А чего я… Ну, я раньше жил в Сургуте, с родителями. Но они давно умерли. Отец от рака, а мама скоро простудилась и тоже… Мне шесть лет было. Меня сперва в детский дом… А потом отсюда приехала бабушка, мама отца. Она с родителями не очень ладила почему-то, но, когда их не стало, забрала меня к себе, привезла сюда. Сказала: «Это где же видано, чтобы родной внук болтался по приютам»… Сперва меня не хотели ей отдавать, говорили: старая, мол. Но она такой скандал устроила!.. Хотя я это плохо помню…

— Хорошая бабушка, да? — вставил я, потому что Вовка вдруг замолчал.

— Ага, хорошая… ну, всякая… Иногда ругала за двойки или когда подолгу на улице бегал, даже отлупить грозилась. Но ни разу не отлупила… Ваня, знаешь что?

— Что? — шепнул я. (Он впервые мне сказал не «Иван», а «Ваня». Случайно?)

— По правде говоря, я не так уж ее любил. Бывало, что она как-то… каменела. Купит чекушку, сядет за стол, нальет рюмку и глядит перед собой долго-долго. Я спрошу чего-нибудь, а она: «Иди, не мешай мне пока». Хотя это нечасто было, но все равно… Знаешь, я даже не очень плакал, когда она умерла…

— А когда это случилось?

— В две тыщи втором году. Мне одиннадцать лет было… Я тогда испугался: куда меня теперь денут, из этого дома? Дом-то я очень-очень любил, больше, чем бабушку. Будто он живой… Он большой такой, столетний, скрипучий, с разными закоулками и лесенками. Я там играл и всякие сказки сочинял… Например, придумал, что в этом доме живут гномы. Сперва они будто жили в заброшенных вагонах на старой станции, а потом перебрались в дом… Ваня, ты чего? — тревожно спросил он, потому что я вздрогнул.

— Все в порядке… А что было дальше?

— Дальше было нормально. Приехала из Тюмени бабушкина дочь, моя тетка. Папина сестра. Я про нее раньше и не слыхал. Оказалось, что неплохая тетка. Осталась жить в этом доме, потому что была одинокая, разведенная. Молодая еще, вроде тети Лидии… Я, наверно, не очень был ей нужен, только все равно она всем сказала: «Какие там интернаты! Будет жить, где жил, в своем доме…» И мы неплохо жили, она была веселая такая и не придиралась. А я старался тоже… Ну, чтобы это… взаимопонимание. Когда я закончил шестой класс, как раз год назад, она подарила мне велосипед. Я на радостях вскочил в седло, погнал! По одной улице, по другой. Потом по дороге, что на деревню Патрушево. Не по самой дороге, а сбоку, по тропинке. В одном месте мост через овраг, а тропинка по его краю… А в овраге камни на склоне… Ваня, я потом узнал, что колеса сорвались и я головой о камни. Но сам ничего не помню. Люди, если с ними такое случается, не помнят последний миг… И я запомнил только, что подъезжаю к мосту… А потом — сразу там…

— Где?

— Поле такое… Широкое-широкое, до горизонта. Кусты всякие, трава, цветы, иногда деревья… Облака белые, пушистыми грудами, но солнце не закрывают. И солнце очень хорошее, не жаркое… Мне сказали: «Теперь, если хочешь, иди…» И я пошел…

— Кто сказал-то?

— Не знаю. Там это неважно. Будто рядом кто-то. Спросишь — ответят, не знаешь — подскажут… А иногда бывает, что голос издалека… В общем, я пошел, ничему не удивляюсь, просто мне хорошо. Смотрю, белая рубаха на мне… ну, та самая. Легко в ней так, словно ты весь из воздуха…

— А крылья? — не удержался я.

— Да чего там крылья. Они это так… Хочешь — они на тебе, не хочешь — нету их. Можешь полетать, если вздумается, только я почти не летал. Идти было лучше. Пить захотел — ручей журчит. Проголодался — рядом яблоня с большущими яблоками. Только редко хотелось. Просто идешь, идешь…

— И ты… целый год шел?

— А чего? Это не трудно и не скучно. Не кажется, что долго. Наоборот, интересно. Столько бабочек разных вокруг…

— Вовка, и что же? Это со всяким так бывает, кто попадает… туда?

— Наверно, нет. Наверно, у каждого по-своему. Со мной вот так…

Очень осторожно я спросил:

— А все же сколько там идти? Я слышал, что те, кто оказывается на небесах… они вроде бы попадают к престолу Бога…

Вовка не удивился.

— Ну да, я тоже слышал. Но это же не сразу. Путь-то знаешь какой… невероятный. Надо еще столько пройти… Это как у космонавтов.

— Что у космонавтов? — озадаченно сказал я.

Вовка коротко посмеялся (отчего бы это?).

— Ты же помнишь. Как выведут на орбиту новую станцию или просто полетит кто-нибудь, сразу крик по всем каналам: «Покорители космоса, капитаны звездных кораблей!» А от этой орбиты, да и от Луны и даже от Солнца, до звезд расстояние — все равно, что от Земли, никакой разницы… Мне кажется, что слой Вселенной, куда я попал, это как первая орбита. Над ним еще ой-ей-ей сколько слоев, и до престола надо пройти их все… Ваня, ты читал книгу «Роза любви»… или «Роза мира»?

— Читал, конечно.

— Я не читал, но мне тетя Света, моя тетя, рассказывала. Там, кажется, про такое написано. Может, не совсем как на самом деле, но похоже.

Я спросил еще осторожнее, чем прежде (удержаться не мог):

— И что же… тебе придется идти через все эти слои?

Вовка отозвался довольно беззаботно:

— Не знаю. А чего такого? Времени-то навалом… То есть его там вроде бы и нет. То есть не существует. Или оно не такое… В общем, поживем — увидим.

«Господи! «Поживем»!..»

— Вов… Значит, смерти нет?

— Чево-о? Ерунда какая!.. То есть такой, какой люди боятся, конечно, нет… Страшно другое…

— Что же? — шепотом спросил я. С холодком на коже.

Вовка будто комок сглотнул и тихо объяснил:

— Страшно расставаться. С теми, кого любишь… Или хотя бы с домом… Там хорошо, на этом поле, но идешь, идешь и вдруг как вспомнишь…

Тут бы мне и заткнуться, но опять потянуло идиота за язык:

— А встретиться с родными… там нельзя? Ну, с бабушкой, например?

— Можно. Только не сразу. Тоже надо долго идти… И еще надо, чтобы они тоже хотели встретиться…

— Разве они не хотят? Родители, бабушка?

— Может, они еще не знают, что я уже там. Не думают, что я попал туда так рано. Или, может, они в других слоях… А еще, наверно, я сам виноват…

— Почему?

— Потому что я все же не привык еще там… до конца… Я же говорил: скучаю по дому. Наверно, поэтому меня и отпустили: родных-то здесь уже нет, никто не удивится, не напугается, а с домом повидаться можно…

— Подожди… а тетка?

— А ее давно тут нет! Полгода назад уехала в Канаду, вышла там замуж по объявлению. За какого-то фермера. А дом продала «новому русскому». Тот его сломает и построит на этом месте коттедж…

— Ты это еще там знал, на своем поле?

— Да… Только без подробностей… А сегодня заглянул в Косой переулок, на полчасика. Смотрю, дом заперт, окна заколочены. Ну, я расспросил старую соседку, она почти слепая, меня не узнала… А узнала бы, дак не поверила… Я сказал, что ищу знакомого мальчика, с которым был два года назад в летнем лагере, и назвал свое имя. Она разохалась, запричитала, ну и выложила мне все. И про меня, и про тетку… А я обошел дом со всех сторон, будто поздоровался… и опять попрощался…

Вовка рассказывал это, повернувшись лицом к стене. Положил под щеку с синяком ладонь. Сейчас мне показалось, что в горле его заскреблись слезинки. Я виновато молчал. Вовка тоже молчал. Потом я услышал, что он дышит ровно и спокойно. Присмотрелся. Вовка спал.

Я тихонько вышел из комнаты.

6

Утром Лидия торжественно вручила Вовке новую зубную щетку. Затем обследовала его синяк на щеке. Синяк был теперь бледным и не очень заметным. Однако Лидия все же припудрила его.

— Чтобы ты не выглядел драчуном и хулиганом…

Вовка и не выглядел. Вполне нормальный мальчишка. Особенно когда Лидия своим гребнем расчесала его соломенные вихры. Он даже пальцы не вытирал о штаны, когда завтракали творогом и яичницей.

Лидия сказала, что придет на обед, и чтобы мы в это время были дома. Вовка отозвался уклончиво:

— Это как получится. Дела ведь…

— Какие сегодня дела? Это лишь несчастные вроде меня работают по субботам, а нормальные люди отдыхают.

— А мы не нормальные, — суховато сказал Вовка (или он имел в виду «ненормальные»?).

Делами мы занялись, как только Лидия отправилась в свой салон. Вовка сел к столу с компьютером и сказал слегка насупленно:

— Иван, иди сюда.

Я подошел. Вовка слегка поднял над столом прямую ладошку. Между ней и лакированным деревом возникла пачка прямоугольных бумажек. Вовка убрал руку, я замигал.

— Вов… откуда это?

Он хмыкнул:

— «Оттуда»… Командировочный резерв. Пришлось потратить еще одну защиту.

— Здесь же обалдеть сколько баксов…

— Не бойся, настоящие. А без них сегодня не обойтись. Ты сейчас позвони адвокату Семейкину, пообещай ему, сколько запросит… Конечно, в конторе Махневского уже пошла кой-какая раскрутка, но, если Семейкин со своей стороны подтолкнет, будет еще лучше…

— Вов, а какая раскрутка?

Он весело крутнулся на стуле.

— А я и сам не знаю! Знаю только, что онапошла. Куда надо…

Почему-то я вдруг сразу успокоился, поверил Вовке.

— Слушай, а что это за защиты у тебя? Ты уже не раз их вспоминал.

Он ответил и дурашливо, и серьезно:

— Вот такие «защиты». Вроде как патроны в твоем нагане. Только там в патронах сжатый воздух, а в защитах сжатая энергия. Для всяких полезных дел.

— И много их у тебя… этих патронов?

Вовка посопел слегка озабоченно.

— Не очень. Мне дали с собой двенадцать, сказали, что хватит.

Я вдруг спохватился:

— Вовка, а когда ты все это успел? Собраться, защиты получить и… даже инструктаж какой-то? Я ведь только подумал… про ангела-хранителя… и ты — сразу…

— Я же говорил: там время не такое…

— А… сколько защит осталось-то? — не сдержал я беспокойства.

Он виновато почесал припудренный синяк.

— Вот смотри… Две я сразу потратил на компьютеры: чтобы сперва влезть в твой, а через него — в сеть Махневского. Одну когда из осколков бокалы склеивал, чтобы доказать тете Лидии. Ты же сам просил… После этого еще две — сперва когда внешнюю охрану у офиса «Дешевых рынков» обходил, потом внутреннюю.

— И еще небось когда вы с Егором сцепились.

— Не-е! Мы без этого, по-честному. Да и нельзя, потратили бы оба все, что есть… Видишь, уже пять. А шестая — вот… — он кивнул на доллары.

«Значит, осталось еще полдюжины? Хватит ли на все дела?» — опасливо мелькнуло у меня. Но сказал я другое, от души:

— Спасибо тебе, Вовка.

Он заулыбался и ответил тоном пройдохи-сантехника:

— «Спасибо» — это чересчур, а вот…

— Чего? — с готовностью вскинулся я.

— Можно я возьму из холодильника помидор? Самый большой? Я их страсть как люблю…

— Ну, что ты спрашиваешь! Ешь хоть все!

— Нет, я один. Он во какой!.. Хорошо, что футболка красная, не страшно закапать. — Вовка ускакал на кухню.

— Вымыть не забудь! — крикнул я вслед.

— Ты совсем как тетя Лидия! — радостно отозвался он. — Звони давай Семейкину, не тяни!

— А ты откуда знаешь про Семейкина?

— Здрасте! Я здесь зачем, по-твоему?

Я услышал, как он хлопнул дверцей и зачавкал (конечно, не помыл помидор).

Семейкин был знаменитый адвокат. О нем упоминал другой юрист, не такой известный и дорогой — тот, к которому мы кинулись, когда началось разорение журнала. Он честно сказал: «Дело кислое, ребята, я ничего не обещаю. Вам бы связаться с Ильей Рудольфовичем, он бы, возможно, справился…» Но Илья Рудольфович Семейкин брал такие гонорары, что всей нашей оставшейся казны не хватило бы на первый взнос.

Я оглянулся на Вовку, который с помидором в зубах возник в комнате.

— Слушай, а может, я привлеку к делам Костю Травкина? Он у нас как бы менеджер, продюсер, генеральный директор, завхоз и прочая, прочая. Больше меня в курсе всех дел…

Вовка взял помидор в измазанные соком пальцы.

— Не надо, Иван. Я ведь твой хранитель, а не ихний. Не Кости Травкина, не Лены Терещенко, не Глеба Перевалова… — Он перечислил всю бывшую журнальную компанию. — И они уже думают не о том. Знают, что журнала больше не будет. Всего вам теперь все равно не вернуть… Да и не нужен журнал, ты сам понимаешь…

«Тоже мне, провидец! — внутренне ощетинился я. — Опять, что ли, влез в мои мысли?» Но злиться не имела смысла, Вовка был прав. Если говорить честно, ведь еще до всех бед, после второго номера, я чувствовал: выходит не то, что хотели. Развлекать читателей получалось, да, а вот пошевелить их души, постараться, чтобы задумались всерьез о добре и зле в нашей жизни… Конечно, мы надеялись на будущее, но сейчас я чуял: не вышло бы. Ни у меня, ни у всех остальных. Ребята хорошие, да опыт не тот… И кроме того, ну да, хорошие, пока только вместе были, пока увлекались общим делом. А как поняли, что «кранты», сделались сами по себе, лишь бы выплыть. Нет, не ссорились, не подставляли друг друга, но скисли и глядели мимо друг дружки…

Я ничего не ответил, стал набирать на телефоне справочное, чтобы узнать номер Семейкина.

Вовка сказал мне в спину:

— Ноль-ноль четыре, сорок семь, семьдесят семь…

Илья Рудольфович откликнулся тут же. Суть вопроса уяснил сразу.

— Да, я слышал о вашей проблеме. Должен сказать, что она непростая, вы затянули дело. Но я попробую… Надеюсь, вы сможете перечислить мне сегодня через «Экстра-юнион»… — И назвал сумму, от которой меня пошатнуло. Вовка сказал одними губами:

— Не торгуйся…

Я и не стал. В конце концов, пачка банкнот была солидная…

— Хорошо, Илья Рудольфович. Займусь этим сейчас же.

— Весьма признателен… Однако встретиться с вами я смогу лишь послезавтра утром, сейчас уезжаю на дачу. Будьте добры продиктовать мне ваш телефон…

Я продиктовал, и мы с Вовкой (он все еще жевал помидор — на ходу, как мороженое) пошли на улицу Добролюбова в «Веста-банк». Там было почти пусто, прохладно и строго, все пространство простреливалось взглядами охранников. Так и казалось, что сейчас спросят: «Откуда у вас, господин Тимохин, эта валюта?» Не спросили. Я с полчаса под руководством терпеливой кассирши, возился с заполнением бланка. Наконец расплатился, и мы с Вовкой выкатились под жаркое солнце.

— Может, по стаканчику пломбира? А?

— Ага!

— А… потом что?

— Вань, а потом… пока ничего. Надо ждать. Ты займись всякими своими делами, а я погуляю до вечера.

Я сразу напрягся. Вовка сбоку быстро глянул на меня:

— А можно вместе… если хочешь.

Я хотел! Во-первых, все еще сидел во мне страх: а вдруг он уйдет и больше не появится? А во-вторых… мне просто было хорошо с Вовкой. Независимо от всех дел. Словно оказался у меня младший брат, приехал на каникулы…

С детских пор я мечтал о братишке, маме говорил, однако появилась Лёлька. Тоже неплохо, но девчонка все-таки, да к тому же теперь большая. Не сестренка, а сестра (кстати, надо позвонить в Тальск, узнать, как сдает экзамены).

Мы купили пломбир, посидели в сквере у фонтана с большущим гранитным глобусом. Я вдруг заметил, что Вовка стал какой-то неуверенный.

— Ты что? Может, хочешь еще?

— Не-а… Я про нашу прогулку… Тебе, наверно, это не понравится. Тогда не ходи…

— Куда?

— Я хочу на кладбище побывать, где бабушка… Я вчера про нее как-то нехорошо говорил. А она ведь бабушка все равно…

— Идем, конечно!

— Это Черданское кладбище, старое. Туда на троллейбусе надо.

Мы сели на троллейбус шестого маршрута. Жарко было и тесно, ехали стоя. Вовка не мог дотянуться до поручня под крышей, держался за меня. Сердито сказал толстой девице:

— Глядеть надо, куда топаешь, ногу отдавила, корова. — Вот тебе и ангел. Девица пфыкнула накрашенными губами.

Приехали взмокшие и помятые. «Ты еще живой? — чуть не спросил я Вовку и ахнул про себя: — Дубина!»

У каменных ворот бабки торговали цветами. Вовка неловко затоптался.

— Ваня, дай десять рублей, а? Я бы ромашки, вот эти…

Прижимая букет к индейскому вождю на футболке, Вовка повел меня по кладбищенским дорожкам. Кладбище было старинное, заросшее, попадались мшистые надгробья надворных советников и купцов разных гильдий. По ним прыгали мелкие пичуги. Дорожки сперва были широкие, утоптанные, потом, после нескольких поворотов, сделались уже, стали путаться в лопухах и мышином горохе. Вовка сперва шагал уверенно, но затем начал сбивать шаг, оглядываться.

— Забыл дорогу?

— Не… То есть маленько… Если бы дорога, а то джунгли… Кажется, вон туда… — И Вовка потянул меня за рубаху сквозь чащу репейника и зацветающего кипрея. — Ух ты, крапива гадючья…

Все-таки он вышел куда надо. Я увидел заросший холмик и рыжий от старости венок на решетчатой железной пирамидке. Вовка деловито отнес его на ближнюю мусорную кучу. Под венком открылся побитый эмалевый медальон с фотографией. Обычное, почти знакомое старушечье лицо со сжатыми губами, темная косынка на голове. Мелкая надпись под снимком: «Тарасова Ксения Леонидовна». И даты рождения и смерти. Но эмаль с них отскочила, не разобрать.

Вовка вернулся, положил на холмик ромашки, быстро глянул на меня, отвернулся, стянул с головы бейсболку и замер. Я отступил на несколько шагов. Показалось, что он меня стесняется. Вовка стоял с полминуты и вроде бы шептал что-то. Может, просил у бабушки прощения за вчерашние слова? Потом он быстро перекрестился.

А меня вдруг, словно холодным воздухом, овеяла догадка: «Ох, а ведь сам-то он… наверно, тоже где-то здесь…»

Вовка спиной отступил от бабушкиной могилы. Встал рядом, прохладными пальцами взял меня за локоть. И который уже раз угадал мои мысли. Сказал тихонько:

— Это недалеко, вон там, у самой изгороди… стена такая из кирпича, в ней углубления, а в них вазочки с пеплом. И больше ничего. Только снаружи дощечки с именами и фотографиями…

Я будто воочию увидел мраморную дощечку с именем. И с фото…

— Ты что… хочешь туда?

Он покрепче взял меня за локоть.

— Нет, не хочу… Это и нельзя. Может утянуть обратно… раньше срока…

«А какой срок? — обдало меня новым холодом. — Сделаешь все, что надо, и уйдешь? Когда?»

Такая мысль подкрадывалась и раньше, но я суеверно гнал ее. А теперь вопрос встал прямо и беспощадно. И Вовка его наверняка тоже почуял. Но никак не отозвался. Тихо подышал рядом, отпустил мою руку, натянул бейсболку:

— Ладно, Ваня, пойдем… Нет, не обратно, а напрямик, вон туда. Там дыра в заборе…

— Опять изжалишься, — проворчал я, делая вид, что не было у меня никаких таких мыслей.

— А, теперь уже все равно…

«Давай посажу на плечи», — хотел предложить я, но почему-то не посмел.

Мы рывком преодолели все чертополохи и через дыру в каменной кладке выбрались к окраинной дороге. Вовка, видимо, разом избавился от кладбищенской грусти. Весело вертел головой, поджимал ноги, чесал покусанные икры. Потом вдруг выпрямился, глянул вверх, поднял перед лицом согнутый мизинец. Ему на сустав сразу села крупная коричневая бабочка.

— Иван, смотри, это «павлиний глаз»! Они редко встречаются, не то что всякие крапивницы и капустницы!

Бабочка и правда была с лиловыми кружочками на крыльях. Вовка дунул на нее, помахал вслед. Глянул на меня через плечо:

— Ну, что? На троллейбус?

Я, прогоняя бодростью все еще не отступивший страх, заявил:

— Никаких троллейбусов, хватит. Сейчас поймаем тачку, у меня есть еще семь червонцев. И… куча твоих баксов. Переслал-то я меньше половины. Оставшиеся можно тратить?

— Наверно, можно, если немного…

Доллары не понадобились (да и где бы я разменял сотенную купюру?). Хозяин пыльного «жигуленка» согласился доставить нас до центра за сорок рублей.

Он оказался лихим водителем, этот похожий на кавказца парень. Помчал нас по разбитому асфальту со скоростью звука (видать, спешил в город по своим делам). Один раз мы едва не впилили во встречный самосвал. В последний миг эта зеленая громада с драконьими глазами-фарами рванулась влево и уже у нас за спиной завыла тормозами и сигналами.

— Офонарел ты, что ли! — рявкнул я. — Смотреть надо, ребенка везешь!

— Ай, ну зачем ругаться? Это он виноват, я не виноват.

— Если бы вмазались, какая разница, кто виноват!

— Ай. Все хорошо, все хорошо, — сказал он и поехал чуть тише.

7

Скоро мы опять оказались в сквере у фонтана с глобусом. Над гранитным шаром изгибались пересыпанные колючими вспышками струи, дрожали радуги. В бассейне шумно плескалась ребятня. Не только малыши, но и мальчишки вроде Вовки. Вовка смотрел и возбужденно поводил плечами.

— Может, хочешь побултыхаться? — понимающе сказал я.

— Да, я бы хотел. Только не здесь. Давай поедем на пляж, а?

На пляж так на пляж! И мы поехали на автобусе к Еремеевскому озеру, которое для нашего города все равно что для Одессы Черное море — здесь и песчаный берег, и кафе на сваях, и яхт-клуб, и прочие летние радости. Только вот вода явно не морская. Пресная, противная на вкус и, прямо скажем, не идеальной чистоты. В этом году санэпидстанция уже не раз трубила по всем каналам: купаться нельзя, кишечные палочки и все такое.

Я на всякий случай сказал про это Вовке.

— Мне-то не все ли равно! — бодро отозвался он. — Главное ты воду внутрь не глотай.

— Медсестра Лидия мне много раз авторитетно внушала: зараза к заразе не липнет… Да я и не буду купаться, просто посижу, позагораю.

— Почему? — огорчился Вовка.

— Плавки-то я не взял. У тебя нормальные трусики, а у меня «семейные». Неловко при честном народе…

— Жалко… Ну ладно, я тебе и без купанья устрою водную процедуру.

— Не вздумай!

Он засмеялся.

Пассажиров в автобусе было немного, ехал он быстро и без тряски, в окна прохладно дуло — одно удовольствие. И на пляже было хорошо, немноголюдно. Видимо, в субботний день масса народа подалась на дачи и в леса (несмотря на вопли медиков про опасность клещей).

Мы устроились на еще незатоптанном песке недалеко от воды. Я снял рубашку и майку, стянул туфли и носки, подвернул брюки. Сел на песок. Вовка тоже скинул одежду, затанцевал на песке — тощий, незагорелый, в синих трикотажных трусиках с якорем на заднем кармашке. Оглянулся на меня:

— Ну, я пошел?

— Далеко не заплывай.

— Не, я у берега… — И побежал к воде, ломкий, похожий на куклу из лучинок.

Сперва я следил с беспокойством. Понятно, что ангелы не тонут, но все-таки… Однако Вовка и правда не заплывал далеко. Метров десять вразмашку от берега, потом обратно. Покувыркался на мелководье среди других ребят, по-свойски поперекидывался с ними большущим пестрым мячом и, по-моему, даже поговорил о чем-то. Потом компания высыпала на берег, а Вовка поплавал туда-сюда еще… Следить за ним было удобно: он не снял бейсболку, и его голова прыгала на воде, будто красный поплавок. Я смотрел, смотрел на этот поплавок, а потом незаметно отвлекся. Посреди озера, где вода казалась по-морскому синей, неспешно двигались белые треугольники парусов, наверно, проходила регата. По дальнему берегу пробегали электрички, их стекла отбрасывали солнечные зайчики. Вскрикивали тепловозы, шелестел ветерок…

В таком умиротворении пребывал я несколько минут. Потом спохватился, поспешно зашарил глазами по прибрежной воде. Красного поплавка не было!.. Ага! Этот негодный тип на цыпочках шел по берегу ко мне. Бейсболку он держал в руках — полную воды. Снизу из нее бежала струйка. Вовкины цели не вызывали сомнения.

— Не смей! — завопил я и вскочил. Вовка захохотал, плеснул на меня издалека и попал лишь чуть-чуть, по локтю. Я погнался за ним. Он сперва убегал зигзагами и повизгивал, но скоро брякнулся животом на песок.

— Ванечка, я больше не буду!

Я отобрал у него сырую тяжелую бейсболку, хлопнул ею по тощей спине. Он глянул через плечо мокрым светло-синим глазом.

— Справился с маленьким, да?

Ухватив «маленького» под мышку, я понес его на прежнее место, к одежде. Вовка был удивительно легкий. Его ноги болтались, как у обессилевшего Буратино. Он опять повизгивал и хихикал.

Я уронил Вовку рядом с его штанами. Он быстро сел, уткнулся подбородком в обшарпанные колени. Я сел рядом. Вовка смотрел вперед — видимо, на паруса. И вдруг он сказал негромко и ровно:

— А там тоже есть озера. Захочешь — скидывай рубаху и бултых… И стрекозы над водой…

Зачем он про это?! Ведь только что было так хорошо! Был рядом со мной обыкновенный пацан Вовка, веселый добрый приятель… а может, и больше, чем приятель. Почти что братишка. И вот словно дохнуло холодным ветром из космоса…

Но Вовка, похоже, не заметил смены моего настроения. Неумело и беззаботно посвистел, сел посвободнее, уперся в песок ладонями… и вдруг дернулся вперед:

— Иван, смотри!

Метрах в двадцати от берега беспомощно вскидывал над водой руки светлоголовый мальчишка. Вскинет, скроется с головой, вынырнет опять… Кажется, даже вскрикивал что-то. И никто не смотрел туда, не видел беды!

Мне бы заорать изо всех сил: «Эй, люди, помогите мальчику, ослепли, что ли!» Но в глотку словно кляп вогнали. Я только дико танцевал на песке, стягивая брюки. Сдернул одну штанину, упал, сдернул другую и наконец побежал к воде. Меня скачками обогнал мускулистый парень. Да, он был пловец не чета мне. Пока я суетливо греб от берега, парень широкими взмахами достиг мальчишки, ухватил его, закинул себе на спину и стремительно, как дельфин, понес беднягу к берегу. Встал в воде по грудь, перехватил мальчика на руки. Тот кашлял, мотал головой и виновато улыбался.

Я оказался рядом. Мальчишкин спаситель неласково глянул на меня, пловца-неудачника с худой волосатой грудью:

— Твой, что ли?

— Нет, не мой… — виновато открестился я. Пригляделся и… — Знакомый…

— Глядеть надо за знакомым, когда плавает, — сказал парень и протянул мне мальчишку на руках, как выловленного младенца-тюленя. — Держи…

Мне что делать-то? Я принял спасенного и пошел с ним к берегу. А парень, бурля ногами, устремился в сторону — видимо, к дружеской компании с девушками, пивом и плеером.

Через несколько шагов мальчик нетерпеливо зашевелился:

— Отпустите, пожалуйста, я сам пойду…

Но я не отпустил. Вынес его и посадил на песок перед Вовкой.

— Вот, знакомьтесь. Это Аркаша. Он с мамой помогал мне покупать для тебя обмундирование…

Аркаша заморгал, улыбнулся — теперь и он узнал:

— Ой, здрасте… Только маме не говорите, как я тут, ладно?

— А что, мама где-то близко?

— Нет, она дома…

— А ты слинял на пляж без спросу, — понимающе уточнил Вовка.

— Нет, мама разрешает. Я ведь неплохо плаваю. А тут почему-то ногу скрутило, раньше такого никогда не бывало… Кха…

— Давай тресну по спине, чтобы не кашлял, — услужливо сказал Вовка.

— Тресни, пожалуйста… Спасибо… Хватит, я уже…

— Мы проводим тебя домой, — решил я.

— Что вы, не надо! Я совсем близко живу!

— Не бойся, маме мы ни слова, — пообещал я. — Скажем, что встретились на улице…

— Да мы и заходить не будем, — утешил его Вовка. — Только доведем тебя до подъезда.

— Но я прекрасно дойду один, не беспокойтесь за меня.

— Мы беспокоимся за себя, — растолковал я. — Не хотим потом волноваться: все ли с тобой в порядке, не вернулся ли кашель, не закружилась ли голова. Мало ли что… Позволь уж…

— Ну… тогда ладно, спасибо. Я только выжму плавки и оденусь…

Не очень твердой походкой Аркаша ушел в жестяную кабинку, а я отправился в соседнюю — выжимать свои цветастые трусы. Вовка сказал, что ему не надо, и так подсохли.

Когда я пришел назад, Вовка уже оделся, Аркаша стоял с ним рядом. Он был нынче не в красной футболке и не в таких, как у Вовки, штанах, а в ребячьем костюме, похожем на баскетбольную форму. На серой трикотажной фуфайке красовалась фигура утенка-пирата с растопыренным красным клювом и с пистолетом за ремнем. Задрав подол, Аркаша завязывал шнурок на поясе. Шорты и фуфайка изрядно обвисали на нем, но, видать, такая нынче у пацанов мода. Потом он одернул подол и спохватился:

— Ой, спасибо вам огромное. Что вытащили меня…

— Да это же не я! Надо сказать спасибо тому юноше…

Аркаша заоглядывался. Но мускулистых парней на пляже было много, нужного теперь и не отыскать.

— Ты скажи ему спасибо просто так. В мыслях. Он почует, — серьезно посоветовал ему Вовка. Аркаша глянул на Вовку внимательно и медленно кивнул…

Жил Аркаша и правда недалеко, на Большой Береговой улице, что тянулась вдоль озера. В панельной пятиэтажке.

— Мы с мамой на первом этаже… Вон мое окошко, с корабликом за стеклом… А может, зайдете в гости? Мама сегодня окрошку сделала…

Вовка мужественно сказал:

— Нет, нам пора. Правда…

Аркаша помахал нам от подъезда, а мы ему с тротуара. И пошли. И Вовка сразу пожалел:

— Может, надо было зайти? Окрошка там…

— Вон кафешка, пойдем перекусим.

Оставшихся у меня тридцати рублей хватило на две порции сарделек с капустой. Когда мы их дожевывали, в брючном кармане у меня задергался и заиграл Моцарта мобильник. Звонила Лидия:

— Хотелось бы знать, где вас носит нелегкая? Я пришла, готовлю, стараюсь, а вы…

— Дорогая, мы же предупреждали: у нас могут быть дела!

— Да! — сунулся к трубке Вовка.

— Кто там поддакивает? Два сапога пара!.. Я поставила окрошку в холодильник, а запеканка с сыром в микроволновке, не забудьте включить. Я могу сегодня задержаться, хозяйничайте сами.

— Трам-пам-пам, — ответствовал я, — будем хозяйничать…

Оказалось, что у нас всего девять рублей мелочью. На два автобусных билета не хватало рубля.

— Вовка, рискнем? — Я был уверен, что он согласится.

Но Вовка поморщился:

— Да ну, ругаться с тетками-кондукторшами… Пойдем пешком, торопиться-то некуда.

И мы пошли. Сперва — по заброшенной трамвайной линии, что тянулась посреди Большой Береговой. Между гнилыми шпалами буйно цвели одуванчики и грудами взбухали лопухи. Вовка шел по ржавому рельсу и балансировал. Иногда он вытягивал руку, и на нее садились бабочки — то коричневые, то белые.

— Вовка, ты, что ли, умеешь их приманивать?

— Маленько… Ты не думай, что я поэтому. Я и раньше умел.

Ну вот, опять он про такое … Снова неласковым крылом обмахнуло меня уныние. Сжав зубы, я прогнал его. Нельзя портить хороший час…

По разным улицам и переулкам, по скверам и бульвару Строителей мы дотопали до дома. На лавочке у подъезда грелась на солнце пожилая и любопытная соседка, из квартиры, что напротив нашей.

— Добрый день, Анна Афанасьевна!

— Добрый день, Ванечка… Ах, какой у вас мальчик, я еще вчера заметила. В гости приехал?

— Да, это племянник Лидии, из Сургута…

Вовка мрачно промолчал. А когда подымались на третий этаж, сказал:

— Шибко любопытная. Надо с ней завтра поругаться.

— Вовка, не связывайся! Знаешь, какая она язва!

— Вот потому и надо…

На кухне мы выволокли из холодильника окрошку, поставили кастрюлю на табурет, нагнулись над ней, заработали ложками. Потому что чахлые сардельки давно переварились. Хлеб кусками отламывали от каравая. Наконец Вовка спохватился:

— Надо ведь оставить тете Лидии!

— В самом деле… Ладно, еще есть запеканка.

После еды мы осоловели.

— Вовка, устроим тихий час? Как в пионерском лагере.

— Устроим! — Он скинул сандалии и носки и плюхнулся ничком на тахту. Сразу ровно засопел. Я пошел в спальню и свалился на кровать. В глазах мелькала всякая мешанина: кусты, кладбищенские памятники, старые шпалы, одуванчики, озерная рябь, паруса, цветные мячи, встречные самосвалы…

Разбудила нас Лидия, был уже вечер.

— Хорошо устроились, голубчики… Вольдемар, почему у тебя ноги в песке? Понятно, какими делами вы занимались…

Кукушка прокричала восемь раз. Лидия сказала:

— Вы столько всего умяли в обед, что на ужин хватит кефира и булки.

Мы заверили ее, что конечно хватит.

Лидия стала возиться на кухне. Вовка вдруг осторожно позвал меня:

— Вань, сядь рядом… пожалуйста…

Разумеется, я сразу перепугался, быстро сел на край тахты. А Вовка рядышком, спустил ноги. Зашевелил босыми ступнями (и правда с песком на пальцах).

— Вовка, что случилось?

— Ваня, ты меня прости…

— Господи, за что?

— Потому что я одну защиту… истратил не по делу…

— Как не по делу?.. Ну, истратил так истратил, это же тебе решать…

— Я его на этого… на Аркашу. Сам я не мог, я же плохо плаваю, а ты запутался в штанах. А он совсем уже… Ну, я и погнал этого парня. Импульсом…

— Так чего же ты прощения просишь?! Человека спас!

— Но я ведь должен тратить защиты только на тебя. А тут на другого…

Я взлохматил его соломенные слипшиеся вихры (первый раз решился на такое). Сказал со всей убедительностью:

— Вовка, да это как раз на меня. Ради меня! Как бы я жил, если бы не успел и он бы у меня на глазах… Ты представляешь?

Он опять пошевелил ступнями, вздохнул:

— Тогда ладно… А можно я сегодня еще раз поставлю «Буратино»? Только первую серию. Тетя Лидия разрешит?

Тетя Лидия разрешила.

8

Утром, когда я поднялся, Вовка еще спал, свернувшись под простыней угловатым калачиком. Я почему-то был уверен, что вставать ему не захочется. «Ну чево-о… Куда торопиться-то? Воскресенье же…» Но Вовка вскочил быстро. А после завтрака объявил, что уходит на целый день и будет заниматься делами в одиночку. Я, конечно, сразу «затрепыхался»:

— Вовка, а куда ты? А может…

Он стрельнул синими щелями:

— Иван, так надо … — И этим сразу поставил меня на место, напомнил, кто он на самом деле.

Уже у дверей Вовка снисходительно пообещал:

— Если сильно задержусь, позвоню.

— Дисциплинированный ребенок, — отозвалась Лидия.

Но он был не очень дисциплинированный: на лестничной площадке он сумел стремительно поругаться с соседкой. Мы с Лидией услышали скандальные голоса и, мешая друг другу, выскочили из прихожей, но все уже кончилось. Вовкины сандалии стучали внизу, а соседка стояла с растопыренными руками и сокрушенным лицом.

— Лидочка, почему же он так? Я ведь только спросила: «Вовочка, а как тебя зовут?», а он: «Не суйте нос не в свое дело!»…

— Анна Афанасьевна, это ужасно. Поверьте, я приму меры.

— Нет, ну зачем же меры. Он вообще-то хороший мальчик. Я только хотела…

— Приму, приму, не волнуйтесь. Извините… — И она втащила меня в квартиру.

«Сейчас начнет высказываться: негодный мальчишка, шпана, хотя и ангел…»

Но Лидия сказала:

— Так ей, дуре, и надо.

Это слегка примирило меня с действительностью.

Заняться было нечем. (Разве что пылесосить квартиру, но это потом.) Я уселся на тахту с книжкой Эрнста Мулдашева «Золотые пластины Харати». Книжка мне нравилась. Рассуждения о Городе Богов, параллельных мирах, тайнах бытия и сложностях мироздания соответствовали состоянию души и как бы косвенно подтверждали, что в Вовкином существовании нет ничего сверхъестественного. Просто одно из явлений непознанного многогранного мира. Но никакого покоя во мне все равно, конечно, не было.

Лидия перед зеркалом посудного шкафа (с фужерами) накручивала прическу. Оглянулась и сказала:

— Иван, перестань изводиться…

— Я не извожусь, я читаю.

— Не ври… Пойми, ты все равно его не удержишь. Он будет делать то, что считает нужным. И в конце концов… чего ты боишься-то?

Чего я боялся? Неопределенности. Неизвестности. Каких-то событий, которые все перевернут вверх тормашками. Боялся, что Вовка исчезнет неожиданно и бесповоротно. А больше всего я, кажется, боялся за Вовку просто как за обыкновенного мальчишку, который шастает неизвестно где и может влипнуть во всякие неприятности. Смешно, да? Но это было так. Мне казалось, что я знаком с Вовкой не двое суток, а давным-давно, будто он вправду наш родственник…

Лидия села рядом.

— Ванечка, я все понимаю… Я ведь тоже… Но куда деваться-то? Он все равно рано или поздно уйдет. И, возможно, скоро…

— С чего ты взяла?

— Он же не в гости приехал. У мальчика миссия. Выполнит ее — и туда… на свои поля…

— Ты только этого и ждешь! — выпалил я, думая найти в назревающей ругачке облегчение души. Но Лидия ласково сказала:

— Глупенький… — А потом встала и сразу сменила тон (это она умеет!): — Твой светлый костюм в порядке? Мы сегодня едем в гости.

— Чево-во?!

— Не чевокай, научился у Вольдемара. Мы едем к Филиппу Ивановичу Кочелаю, он пригласил нас на дачу. К двенадцати пришлет машину.

— К какому еще Кочелаю?! На фиг он мне нужен! Вовка вернется, а нас нет…

— Я его предупредила и дала ключи… А Кочелай — один из моих самых главных клиентов, большой чин в губернской администрации, такими знакомствами не бросаются… Я про него рассказывала, помнишь? Толстый такой, у него на заднице родимое пятно в виде рыбки.

— На кой черт мне задница Кочелая! За кого ты меня принимаешь!

— Не скандаль, моя радость. Не могу же я ехать одна! Он там будет клеиться ко мне, как влюбленный павиан, а его супруга убьет меня.

«И правильно сделает», — чуть не брякнул я со зла, но прикусил язык. Реплика стоила бы недельного «ухода к маме».

Короче говоря, поехали. По дороге я стал убеждать себя, что надо расслабиться. В конце концов, почему я комплексую? Ведь ничего плохого не случилось, наоборот. Вовка делает свое дело, квартиру оттяпали обратно, Семейкин тоже обещал постараться, летняя погода прекрасна, убегающий назад пейзаж чудесен, машина (разумеется, блестящий «Мерседес») великолепна, халявный коньяк обеспечен. И раз уж больше нечего делать, надо радоваться жизни…

Дорога была долгая, и я в самом деле успокоился. Если не совсем, то «почти». Приехали на дачу к обеду. И дальше все было, как я ожидал. Роскошный стол на громадной застекленной веранде, ассортимент бутылок… Объемистый Филипп Иванович был радушен, за Лидией увивался в меру приличий. Правда, гости все были незнакомые и туповатые (или мне это казалось?). Зато на даче «имел место» бассейн — гордость хозяина. Хорошо, что Лидия напомнила перед отъездом: «Прихвати плавки»…

В общем, я вкусил светских удовольствий под завязку. Правда, колючий шарик беспокойства иногда все же ерошился внутри. Я пригладил его иголки двумя рюмками «Хеннесси» — это уже когда мы вернулись к столу после бассейна и шашлыков на уютной лужайке. Умиротворенно отвалился в шезлонге вдали от компании.

И все бы ничего, но тут супруге Кочелая — похожей на помело с блестками эстетствующей даме — пришло в голову развлечь гостей искусством.

— Господа, недавно мне подарили довольно любопытную запись! Французский мюзикл по «Маленькому принцу» Экзюпери! Вы не возражаете, если я поставлю кассету? Можно не смотреть подряд, но время от времени поглядывать на экран, там есть интересные моменты…

Часть стекол на веранде задернули зеленым шелком, экран «домашнего кинотеатра» засветился…

Во французском я ни бум-бум, песен не понимал, но общее-то содержание известно всем. Постановка мне показалась так себе. Мелодии неплохие, но ни одной, которая врезалась бы в память. А взрослые актеры и вовсе не понравились — их персонажи были вовсе не такие, каких я с детства знал по книге… Но мальчишка оказался тот.

Некрасивый, но славный. Слегка нескладный, с рыжими торчащими прядками, с неисчезающей тревогой во взгляде и движениях… Нет, он вовсе не был похож на Вовку, но… все-таки чем-то похож. Может быть, острыми скулами и мгновенными проблесками тревожных глаз. И была в нем неуходящая печаль пришельца, случайно оказавшегося на Земле и обреченного на прощание.

А потом эта печаль появилась и у Летчика, который сперва показался мне излишне лощеным, этаким французским шансонье. Да, под конец он сделался настоящим автором Антуаном, и его тоска в минуту съела всю мою непрочную успокоенность, как кислотой. А в финале, когда на матерчатом небе возник звездный силуэт всем известного Маленького принца, я мысленно заскулил и вцепился в подлокотники.

Кой черт дернул эту кочелаевскую дуру поставить именно такую кассету! Или… рука судьбы?

Я вышел за дверь и прислонился к косяку. Закурить бы сейчас! И не жиденькую дрянь с фильтром, а дерущую глотку «Приму». Но Лидия отучила меня от табака сразу после армии… Может, стрельнуть у гостей сигарету (и будь что будет!)?

Лидия возникла рядом.

— В тоске и тревоге не стой на пороге… Сейчас Эвелина Алексеевна и Дмитрий Дмитриевич поедут домой, им надо пораньше. И прихватят нас…

Да, все-таки хорошая у меня жена, при всех ее минусах…

Провожали нас толпой, с шумными сожалениями, что уезжаем так рано. Поддавший Филипп Иванович убеждал меня «беречь вашу очаровательную кудесницу Лидочку, а то, честное слово, отобью». Его супруга снисходительно улыбалась.

Обратно ехали в пожилой «Ниве», которую изрядно встряхивало. Меня стало укачивать. Пришлось «вылезти на минуту, подышать воздухом».

— Сколько раз говорила: не больше трех рюмок, — шипела рядом Лидия.

— При чем здесь рюмки…

В голове крутились и перепутывались вначале позабывшиеся, а теперь ожившие мелодии мюзикла. Особенно вспоминался теперь разговор Маленького принца и Лиса. Лидия сказала:

— Прими валидол…

— Да иди ты… впрочем, давай…

Посреди пути проснулся мой мобильник. Вовкин голосок был звонок и беззаботен (я сразу представил, как Вовка держит рядом с ухом ладонь-лодочку):

— Иван, я уже дома! Вы когда приедете?

Лидия тут же перехватила трубку:

— Вольдемар! Достань из холодильника сосиски, разогрей! Мы будем через час!

Голос в трубке звучал отчетливо, я услышал:

— Ладно!.. Тетя Лидия, а можно я потом поставлю «Буратино»? Вторую серию…

— Ты фанатик. Ладно, поставь…

Мне стало хорошо-хорошо…

Утром я еще спал, когда позвонил Семейкин.

— Иван Анатольевич, нам было бы полезно встретиться с вами и вашими коллегами. И желательно сегодня до обеда. Это реально?

Я заверил его, что реально. И начал названивать бывшему коллективу «Звонкого утра». К счастью, застал всех: и Лену, и Глеба, и Костю. Последний, правда, был с большого бодуна (да и я не без греха). Договорились встретиться в конторе у Семейкина в одиннадцать.

Лидия была уже на работе, Вовка на кухне мыл посуду — как добропорядочный племянник, выполняющий указ тетушки. Я сообщил насчет Семейкина. Вовка сказал:

— Ну, все как ожидалось… Я буду дома, не идти же мне туда с вами. Ты там не выключай мобильник и не блокируй кнопки, тогда я все буду слышать…

Разговор у Семейкина тянулся часа два. Илья Рудольфович был вежлив и дотошен. Листал бумаги, кивал, расспрашивал, внимательно слушал нашего «продюсера» Костю Травкина (который уже пришел в себя, только слегка заикался). И остальных слушал. Он, лысый, с кудряшками на висках, был похож на столяра Джузеппе из фильма про Буратино.

Мы, четверо, были спокойны. Страсти уже перегорели, иск Махневский сократил на треть, то есть мы оставались при своем имуществе, которое собрались было продавать. Жаль, конечно, редакционный дом, компьютеры и прочее хозяйство, но… ладно, переживем.

Мы понимали, что друг с другом нам уже не работать. Друзьями мы не были, нас удерживала общая идея (которая оказалась хлипкой). Когда-то я читал забавную и грустную книжку Стейнбека «Квартал Тортилья-Флэт». Там несколько американских бомжей подружились, когда у одного появился доставшийся по наследству дом. Но дом сгорел, и они пошли по сторонам, не оглянувшись друг на друга… так и мы. «Такова се ля ви» — эту затертую шуточку любит пошляк Махневский…

Семейкин ничего не обещал, кроме того, что позвонит, как только «прояснится ситуация».

Когда я вернулся, Вовка, лежа на животе, читал «Понедельник начинается в субботу», эту книжку я узнал издалека, по картинке на странице. Вовка похохатывал и колотил друг о дружку ногами. Оглянулся.

— Я все ваше заседание слышал. Не волнуйся, дела идут как надо.

— Я и не волнуюсь…

«Интересно, где он гулял вчера весь день?»

Вовка отозвался сразу:

— Где надо, там и гулял… — Но это не дерзко, а дурашливо. Отбросил книжку, перевернулся на спину, добавил: — Все было для пользы… Иван, звонила тетя Лидия, сказала, что обедать не придет, велела разогреть пюре и тефтели. А потом идти на рынок, принести два вилка капусты и сумку картошки…

Мир снова окрасился в привычные тона.

Мы сделали все как велела Лидия. Когда притащили рыночный груз, Вовка попросился к компьютеру. Нет, не ради наших разборок, а поиграть. Включил для начала «Пиратские лабиринты». Посмеялся, пощелкал, перешел на «Сотворение звезд». Со «Звездами» колдовал долго. Я взял «Понедельник», лег, стал перечитывать. Изредка поглядывал на Вовкину спину и на дисплей.

Вовка сказал не оглядываясь:

— Про создание Вселенной множество разных сведений. Я слышал одну такую… теорию. Там … Сперва Великий Строитель создал ровное темное пространство. И вдруг в этом пространстве зашевелилась одна его часть и превратилась в злое существо. Чтобы разрушать то, что будет строиться дальше. Великий строитель пустил в это существо стрелу, и на остром наконечнике стрелы зажглась искра. И вот эта искра сделалась нашим миром…

«А поскольку в искре горела идея уничтожения, то в мире до сих пор достаточно боли и зла…» — подумалось мне. Но подумалось мельком. А главное — о другом, о том, что Вовка опять заговорил про свое «Там». И чтобы увести его от этого, я похвалил:

— Ты здорово управляешься с игрушками…

Он крутнулся ко мне.

— Сам не знаю почему. У меня компьютера никогда раньше не было, я только в школе маленько пробовал… А здесь, наверно, это… ин… тун…

— Интуиция?

— Ну да!.. Ваня, а давай завтра снова погуляем! А?

— Давай! — сразу сказал я. — Конечно!

— И давай… знаешь что? Сходим в Косой переулок… где мой старый дом…

Часть вторая

Каруза-Лаперуза

1

Косой переулок лежал на западной окраине, вблизи заросшего лога с речкой Песчанкой. Раньше я в тех старых кварталах бывал всего раза два, да и то мимоходом, а в Косой переулок вообще не заглядывал никогда. Что мне там было делать-то?..

День стоял очень теплый, но без солнца, изредка с серого неба даже побрызгивало.

Мы добрались почти до места на попутной «копейке» пенсионера-садовода. Оказалось, что переулок не косой, а просто короткий. Заборы да лопухи, а строений раз-два да обчелся. Именно так. Раз — это ветхий сарай, выходивший бревенчатой стенкой в переулок, а два — Вовкин дом. И то он прятался за щелястым забором — над кривыми досками видна была лишь поржавевшая крыша и крохотный мезонин, похожий на рубку старинного парохода.

Чуть в стороне забор был прорезан ветхими воротами с накладным деревянным узором. Рядом — калитка с кованой скобой и облезлой известковой надписью: «Косой пер. № 1». Калитка заросла понизу дикой ромашкой и осотом. Вовка раздвинул ногами стебли и взялся за скобу. Калитка завыла, как Баба Яга, которой наступили на здоровую ногу.

— Не бойся, Иван, там никого нет… — Вовка надавил на калитку плечом и шагнул во двор. Я за ним.

Двор зарос низкими густыми кленами. За ними пряталось крыльцо с двумя ступенями. На двери (тоже с облупленным деревянным узором) висел могучий замок, явно девятнадцатого века. Вовка покачал его, оглянулся.

— Старый, бабушкиной бабушки. Смотри, даже не заменили его, знают, что нечего воровать… Я в тот раз не заходил внутрь, а сейчас… Давай, а?

— Как? Замок, что ли, сбивать?

Не нравилось мне это дело.

— Да не-е… — Вовка упал на четвереньки, далеко, по самый локоть, затолкал под крыльцо руку. Выволок на свет ключ — размером, наверно, не меньше, чем у Буратино, только на золотой, а ржаво-железный. — Во, запасной. Он всегда там был…

Замок под напором ключа завизжал, как прижатая в ловушке крыса. Вовка снял его, потянул дверь, она открылась с недовольным чавканьем.

— Вовка, а если придут новые хозяева?

— Ну с какой стати они придут именно сегодня?! — отозвался он с неожиданно звонкой обидой. — С зимы их тут не было, и вдруг как по заказу, да?

— Так всегда бывает в историях с приключениями, — неловко отшутился я. И понял, что дальше спорить не следует. Ясно, что Вовке очень хотелось побывать в доме. Ведь из-за этого он и согласился на «земную командировку». Ну да, из-за меня тоже, но это «по долгу службы». (Кто я ему, в конце концов? Незнакомый дядька с дурацкими взрослыми проблемами…) А сюда он — по зову души. Но тогда я-то ему здесь зачем?

Мы оказались в сенях, здесь было полутемно. Пахло грибком и прелой рогожей. Вовка с лязгом уронил на половицы замок с ключом, прикрыл за нами дверь. Стало совсем темно. Вовка уверенно шагнул вперед, потянул еще одну дверь.

— Входи… — Он щелкнул у косяка выключателем, но электричество не работало.

Вовка сдернул и сунул в карман бейсболку.

Окна снаружи были забиты досками, однако оставались большие щели, в воздухе висел серый полусвет.

Видимо, здесь была кухня. Светилась облезлой побелкой русская печь, косо торчал в углу стол с покосившимся круглым самоваром. Высоко в углу мерцала медным окладом иконка с неразличимым ликом. Вовка постоял, подняв лицо, и быстрым движением, как в субботу на кладбище, перекрестился на иконку. Потом погладил самовар и шагнул еще к одной двери.

За дверью оказалась комната с круглым столом и смутно отражающим полутьму зеркалом-трюмо. В простенке висела большая картина под стеклом — не разобрать, что на ней. Чуть бликовала изразцами плоская печка. Несколько опрокинутых стульев лежали у стен. Вовка поставил их. Сел на один, приподнял колени, покачал ногами.

— Видимо, дом продали со всем имуществом… — сказал я, чтобы не молчать в печальных сумерках.

— Видимо… — вздохнул Вовка. Поднялся, шагнул еще к одной двери. — А там жила бабушка… а потом тетя Света. — И не вошел, встал на пороге

Я через его голову различил за дверью старинную кровать с тускло блестящими шариками на спинках. Вовка резко качнулся назад, сделал несколько шагов спиной вперед. Оказался у дверцы, оклеенной обоями, как и стены (я ее сразу и не различил).

— А вот здесь жил я! — сообщил он повеселевшим голосом. И нырнул в проем. — Входи!

Здесь было гораздо светлее — на широком окне всего одна доска.

— Остальные доски ты, наверно, отодрал в прошлый раз, — догадался я.

— Ага! Чтобы заглянуть.

Я не удержался, спросил:

— Вов, а почему ты в тот раз не пошел внутрь?

— Думаешь, забоялся один? Вовсе нет! Просто… ну, печально было одному. С тобой лучше…

«Значит, все же я не совсем чужой дядька…»

— Да, я понимаю, что печально было…

«Да и теперь, наверно, не весело…»

Но сам я печали уже не чувствовал. Чувствовал нечто другое… Меня постепенно окутывало то, что называется современным словом «аура». Аура старинного дома. В ней неслышно и незримо сохранялась жизнь многих людей, которые обитали здесь в прошлом, а возможно и в позапрошлом веке. Жизнь была, наверно, нелегкая, но добрая. Та, что дает человеку ощущение родной крыши, прочности и уюта. И понятно, почему мальчик Вовка Тарасов привязался к этому дому своей одинокой душой…

Была аура и в комнате Вовки — своя, мальчишечья. Сплетенная из радости летних каникул, футбольных побед на соседнем пустыре, предчувствия интересных фильмов, которые можно посмотреть после ужина, и книжки о космических пришельцах, взятой у приятеля «только на два денька». А еще — из ощущения громадных тайн и манящей загадочности мира, которая то и дела касается мальчишечьей души: «Почему на свете всё именно так? Вселенная — как она появилась? Что такое Время и Бесконечность?..» Это все я помнил по собственному детству: и ежедневные заботы ребячьего быта, и томящее любопытство перед загадками необъятного мироздания… Вовка теперь гораздо ближе к этим загадкам, чем все живущие на Земле. Но не слишком ли рано? И так ли уж близко? Какой-то первый слой, а их, скорее всего, великое число…

Эх, Вовка-Вовка, отчего тебе так не повезло?.. И почему не везет миллионам ребят, которые не успели познать многих радостей земной жизни?.. Столько причин… Камень на дороге, неизлечимая болезнь, гексаген в подвале дома, озверелые типы в масках, безжалостная глубина омута, нестерпимая обида от взрослых… А в общем-то все одно: какой-то сбой на спирали развития нашей матушки-планеты. Ошибка, недосмотр? Издержки развития идеи? Не слишком ли дорогой ценой? Или… ничего страшного? Не успел здесь — успеет в других слоях? Пойдет, пойдет по цветущему полю и достигнет наконец места, где незамутненная радость и долгожданные встречи… Наверно, в этом есть утешение. Но как быть с тоской по старому дому твоего земного детства?

Или такая тоска не у каждого, не у многих? Каждому свое? Но если даже только у него, у Вовки, то все равно в этом — несправедливость. Нарушение каких-то законов…

На блеклых обоях косо висели карта полушарий, плакат с российским учебным фрегатом «Паллада» и большой календарь за прошлый год. На нем — россыпь луговых цветов и множество пестрых бабочек. Мебели почти не было, только два стула у окна и узкая, похожая на больничную, тумбочка, а на ней незаконченная пластмассовая модель из набора-конструктора — старинный кораблик. Закончить эту мелкую кропотливую работу почти никогда не хватает терпения, знаю по себе, сам когда-то клеил такие…

Слева от окна, у стены, виднелся на обшарпанных половицах прямоугольный след с хорошо сохранившейся краской. Вовка встал над ним.

— Жалко, что диван убрали. У меня под ним целый склад был: машинки всякие, солдатики, фломастеры… Все, наверно, выкинули… — Он постоял, качнулся над диванным следом вперед, уперся ладонями в стену. Там висела фотография в рамке: молодые мужчина и женщина, а между ними малыш лет четырех. Я сразу понял — Вовка и его родители…

— Хочешь взять на память? — осторожно спросил я.

Не оборачиваясь, он помотал головой:

— Здесь все уже продано. Значит, не мое…

— Да это же пустяк! Все равно эта карточка никому не нужна!

— Дело не в том, нужна или нет. Просто нельзя, — сказал Вовка тихо и строго. И вдруг оттолкнулся от стены, оглянулся живо и весело. — А есть, наверно, и то, что не продано! Ведь нельзя купить то, про что не знаешь, да?

Я быстро сказал «да», хотя ничего не понял. А он потянул меня за рубашку:

— Пойдем покажу!

Мы снова оказались в темных сенях, Вовка сунулся куда-то в угол:

— Здесь лесенка, давай за мной, — и полез к потолку.

Я нащупал ступеньки. Вовка надо мной толкнул невидимый люк, сразу все стало виднее. Вовка умело скользнул в светлый квадрат, свесил ко мне голову. Снова позвал:

— Лезь давай, ступеньки крепкие.

Я полез. Без опасений. Со знакомым ощущением близких таинственных событий — интересных и не опасных. Потому что дом все больше казался мне похожим на другой, в Тальске. Там жила моя одноклассница Инка Веретенникова…

Наверху я сразу понял: мы в мезонинчике, который снаружи напоминал пароходную рубку. Да и внутри было что-то корабельное. Посреди тесного помещения стояла толстая балка — словно потолок рубки протыкала и уходила вверх мачта (в основании квадратная, а дальше, наверно, круглая, по всем правилам). К дощатой стенке прибит был плакат с парусником — такой же, как внизу.

Три другие стенки были с квадратными выбитыми окнами, и самое широкое смотрело в сторону заросшего лога и раскинувшихся за ним огородов. А если присесть, то будут видны только облака, и можно представить, что они — над речными просторами. Я присел — на край лавки, что своей серединой примыкала к нижней части балки. Облака двигались быстро, хотя внизу ветра не ощущалось. Они были клочковатые, серые, лишь изредка в них мелькали желтые проблески, очень слабые…

Вовка опустил крышку люка и сел рядом со мной. Прислонился к балке. Выдохнул:

— Ну вот… Будто все как раньше…

Он потерся о балку спиной, потом еще раз, изо всех сил. Мне показалось даже, что балка шевельнулась.

Чтобы не дать Вовке слишком погрузиться в печаль, я позволил шутку:

— Ты чего как чесоточный верблюд? Смотри, развалишь строение.

Он с готовностью засмеялся.

— У моего организма такая привычка. Всегда спина чешется, если волнуюсь. Или что-нибудь придумываю…

— А что ты сейчас придумал?

— Да не сейчас… Просто вспомнил. Одно свое хобби…

Я не любил это дурацкое слово, но сейчас быстро спросил:

— Какое хобби, Вовка?

— Наверно, самое главное. Про него никто не знал, даже бабушка и тетя Света…

Я выжидательно молчал.

Вовка снова потерся спиной о неструганое дерево и, глядя в дали за окном, выговорил — будто про что-то очень-очень тайное:

— Иван, я собирал бабочек…

Наверно, он почуял, что я слегка поморщился (внутри себя, конечно). Мне всегда было жаль ярких тропических бабочек, что продаются в сувенирных киосках, — мертвых, приколотых к бумаге, в рамках под стеклом.

— Да нет же, я их не морил и не прикалывал! Даже не ловил! Я их просто разглядывал, а потом рисовал в альбоме!.. Подожди…

Он сорвался с лавки, прыгнул к боковой стенке и там сунул пальцы в щель под окном. Потянул узкую доску. Она легко отошла. Вовка опустил за доску руку, смущенно оглянулся на меня.

— Здесь мое тайное хранилище… — И вытянул на свет простенький школьный альбом для рисования. Зачем-то дунул на него, потер серую обложку о футболку. Мне показалось, что он хочет прижать альбом к щеке, но не решается.

Вовка опять сел рядом, откинул тонкую корочку.

В глазах зарябило от разноцветья нарисованных фломастерами крылышек…

На первом листе были знакомые бабочки: крапивницы, белые и желтые капустницы, «павлиний глаз», редкая, но тоже известная мне «мертвая голова», махаоны, которых я видал в детстве на лугах. И еще всякие мотыльки, которых я видел не раз, хотя названий, конечно, не знал…

А на другом листе было уже… Ну, прямо сказка была! Похоже, что бабочки каких-то заморских стран. Крупные, удивительных расцветок и форм.

— Вовка, ты где видел таких?

— В разных журналах, в энциклопедиях… А иногда и у нас попадаются… А вот еще, дальше…

Дальше было совсем чудо. Такие великаны, что на странице помещались не больше двух. Вроде тех, что продаются в киосках, только не мертвые, а явно живые. Вот-вот шевельнут крыльями. Ну, может, я это просто придумал, но Вовке сказал сразу:

— Как живые…

Он часто закивал:

— Ну да! Их же не прокалывали! — И открыл еще одну страницу. Там опять была радужная сказка.

— Вовка, ты настоящий художник!

— Да что ты! — он даже ногами взбрыкнул. — Я рисовать ни капельки не умею! Даже человечка с руками-палочками и то еле-еле… Я только бабочек…

— Все равно художник… А почему ты не подписал под ними названия? Было бы еще интереснее.

— Я сперва подписывал. Тонким карандашиком. Те, которые знал… Некоторые даже по-латински… то есть по-латыни… А потом стер.

— Почему?

— Да так… не знаю… Почерк у меня корявый, а они красивые. Показалось, что им обидно будет… А еще потому, что… ты не смейся только…

— Вовка, да ты что!

— По правде-то здесь не все бабочки настоящие. Некоторых я просто придумал… Сидел и придумывал, когда хотелось…

— Ну и что? Можно и к придуманным сочинить названия!

Вовка нагнулся и нерешительно глянул мне в лицо:

— Но это ведь было бы, наверно, вранье?

— Какое же вранье, Вовка?! Это же творчество! Раз ты придумал и нарисовал, значит, это есть уже на самом деле! Настоящее!

— Да? — Он все еще смотрел на меня, наклонившись вперед и вывернув шею. Недоверчиво и требовательно. И наконец улыбнулся: — Ладно, я попробую… — Захлопнул альбом и стал заталкивать его под футболку. Вождь-ирокез на его груди сердито морщился.

— Подожди! Посмотрим еще!

— А больше ничего нет, чистые листы… Зато есть другое, тоже не проданное. Сейчас покажу.

Опять он скакнул к «тайному хранилищу» и принес обшарпанный туристский монокуляр. Вроде половинки полевого бинокля.

— Я через него отсюда на окрестности смотрел. Как на моря-океаны… Хочешь поглядеть?

Я хотел. Но когда глянул в окуляр, оказалось, что в поле зрения коричневый сумрак и смутные тени.

— Темно почему-то…

— Ой, я забыл, там светофильтр!

— Плотный какой, — сказал я, сколупывая с объектива черное стеклышко в металлическом кольце.

— Потому что я через него затмение наблюдал. И просто так солнце…

Я помигал, помолчал, тряханул в мозгах календарные числа.

— О елки-палки… — Ладонью со светофильтром я огрел себя по лбу. — Опять вылетело из башки!

— Что? — испугался Вовка.

— Столько лет помнил про этот день, ждал его, а тут…

— Ваня, какой день? — осторожно сказал Вовка.

— Сегодня восьмое июня, вторник. В этот день Венера пересекает Солнце. Появляется на солнечном диске в виде черной горошины и тихо-тихо ползет к другому краю… Последний раз люди видели такое больше ста двадцати лет назад. А еще раньше это наблюдал Ломоносов, он тогда открыл на Венере атмосферу…

— Ой, я про это видел! В кино про Ломоносова, в многосерийном! — шумно обрадовался Вовка. — И сегодня, значит, опять?

— Опять… Хотя все равно не увидим. Вон какие тучи. Досада…

— А когда это должно начаться? — деловито спросил Вовка.

— Да началось уже… — Я глянул на часы. — В одиннадцать часов по нашему времени. И протянется до пяти вечера…

— За такое время, может, развеет небо! Смотри, у нас и подзорная трубка, и фильтр, будто нарочно! Давай посидим, подождем, а?

— Ну, посидим… — Я понимал, что в эти дни надо во всем слушаться Вовку.

— Ты ведь никуда не торопишься?

— Куда мне торопиться… если не торопишься ты.

— Ну и правильно… Ты не бойся, те дела и без нас крутятся как надо.

«Пусть крутятся», — подумал я. И вдруг понял, что здесь мне хорошо. Сидел бы так и сидел, глядя на пасмурный горизонт. Будто мне одиннадцать лет и я на старом чердаке жду своих друзей-приятелей… Лишь одна досада продолжала глодать меня:

— Как я мог забыть про этот день! Ведь совсем недавно читал напоминание в новостях! — Ощущение виноватости было таким, словно я в давние годы, еще до армии, юный и робкий, назначил свидание Лидии и это напрочь вылетело из головы.

— Не мудрено, что забыл, — по-взрослому рассудил Вовка. — Столько забот прикатило… Да еще я свалился на твою голову.

— Это же чудесно, что ты свалился!

Он засопел, придвинулся вплотную. Обыкновенный пацан Вовка Тарасов двенадцати лет. Будто приятель из тыща девятьсот восемьдесят седьмого года. Я ладонью накрыл его щуплое, очень теплое плечо. Он повозился и шепотом спросил:

— Вань, а почему ты много лет ждал этого дня? Что-то было загадано, да?

«Что-то было загадано. И у меня и у других… Или не было ничего, просто придумалось?»

— Ваня, расскажи, а?

— Тебе что, правда интересно?

Он дернул плечом:

— А неужели же нет!

2

Ну что ж, подумал я, расскажу. Вовка же рассказал мне о своих бабочках. Значит, и я могу поделиться с ним частичкой своей тайной жизни. Такой, о которой не знает даже Лидия… Тем более что делать все равно нечего. Неизвестно, сколько ждать солнца…

— Я был тогда такой, как ты. Ну, сперва чуть помладше… Мы жили тогда в Тальске. Небольшой городок, большинство улиц старые и деревянные, вроде как здесь, вокруг Косого переулка. Правда, наша квартира была в блочной хрущевке, похожей на ту, где живет наш знакомый Аркаша… Жили втроем: я, мама и маленькая сестренка Лёлька. Отец умер, когда мне было девять лет, от какой-то неожиданной и скоротечной лейкемии. Непонятно, где он ее подхватил. Он преподавал биологию в местном пединституте, ни к какой физике, ни к каким излучениям отношения не имел…

— Мама и сестра и сейчас там живут? — тихо спросил Вовка.

— Да… В прежней двухкомнатной квартире, вроде моей нынешней, только поменьше. Сестра кончает пединститут. Боюсь, что замуж собирается… Наша пятиэтажка торчала в деревянном квартале, как большой пароход в тесной бухте среди мелких барж и баркасов. Мои приятели все жили в одноэтажных домах. Правда среди тех домов встречались большие… Был такой дом и у моей одноклассницы Инки Веретенниковой. С обширным чердаком. И там оборудовали мы свое тайное помещение — то ли штаб, то ли кают-компанию. Собирались, устраивали чаепития, обсуждали всякие дела, сочиняли всякие истории… Ну, как водится…

Вовка кивнул.

Я продолжал:

— Потом, в армии, мне часто вспоминались эти времена. Там порой сильно тоскуешь по дому, по детству, даже если служба не слишком тяжелая. А может, как раз поэтому. Говорят, если выматываешься каждый день, тосковать некогда…

— Вань, а ты кем служил?

— Оператором, в войсках спецсвязи…

— А что делал?

— Понимаешь, Вовка… об этом я не могу говорить. Даже тебе…

— Почему? — Он не обиделся, но, кажется, удивился.

— Мы там все подписку давали. Тут дело не в страхе наказания, а вроде бы как честное слово…

— Ну и ладно, — покладисто отозвался Вовка. — Ты лучше рассказывай про ваш чердак.

— Вот теперь я не знаю как рассказывать… Как было на самом деле или как придумалось там, в армии…

— Придумалось?!

— Да… Когда мне стало это вспоминаться все чаще, и в свободное время, и даже на дежурствах, я решил, что все это надо записать. Чтобы и развлечение какое-то было, и вроде как… ну, такое облегчение для души в той монотонной жизни. Возвращение в прежний мир, где дом, где друзья… Но когда я начал писать, то вдруг почувствовал, что выходит не так, как было на самом деле. Будто кто-то за меня начал водить рукой. И дела наши получались не совсем такими, как были, и сам я… в общем, гораздо лучше, чем был. Смелее, честнее. Такой, каким в детстве мне всегда хотелось быть, но не получалось… В общем, я увидел, что описываю не то детство, какое случилось у меня по правде, а то, какое я хотел бы прожить, если бы оно повторилось… Хотя про многое писал, конечно, как оно было в жизни. И друзей описывал похоже. Только и напридумывал вокруг нашей чердачной компании немало… Сперва пытался исправлять, а потом решил: не буду. В конце концов, не все ли равно? Лишь бы после интересно было перечитывать…

Вовка повертелся у меня под боком — теплый и ребристый.

— Вань, получилось, что ты начал повесть или роман сочинять, да?

— Да какой там роман! Просто… записки о детстве в рамках безудержной фантазии…

— Ну уж безудержной. Сам же сказал, что многое по правде…

— Да. А многое, как говорится, «из головы»… Дошло до того, что я даже все действие перенес в будущее. То есть тогда, в девяносто девятом, оно было будущим, а сейчас как раз вот эти дни, наши…

— А зачем ты так?

— Да вот, из-за этой самой Венеры… Прочитал тогда в каком-то случайном журнале, что в две тыщи четвертом году случится ее прохождение по диску Солнца. И подумалось: пусть герои этой истории будут наблюдать такое дело, сидя рядышком, плечом к плечу, и загадают при этом какое-то желание.

— Какое… желание? — Я ощутил, что Вовка слегка напрягся.

— У каждого свое… После второго класса попал я в летний лагерь, тогда еще пионерский, и там была очень хорошая вожатая, Марьяна, толстая такая и в очках. Всегда утешала тех, кто заскучал по дому или шишку набил… И всякие истории рассказывала. И вот однажды после ужина, перед отбоем, зашел в палате разговор о звездах, галактиках, планетах и метеорах. И Марьяна поведала нам, что есть такая легенда. Мол, если при редком астрономическом явлении загадать желание, очень возможно, что оно сбудется. Чем необычнее в небе явление, тем больше шансов на хороший результат… Можно загадывать при звездопаде, но звезды, то есть метеориты, пролетают мгновенно, не успеешь толком придумать, да и редкого тут ничего нет. Можно, если появляется комета — чем ярче, тем лучше. Кометы прилетают не каждый год, зато гарантий на удачу гораздо больше. Можно при солнечном и лунном затмении, но здесь есть доля риска: не получилось бы чего-нибудь плохого — и для себя, и для других.

— Почему? — шепнул Вовка.

— Потому что затмение. Исчезновение света. С тьмой шутки опасны…

— А когда Венера на Солнце, это не опасно? — очень серьезно спросил Вовка.

— Да с какой стати! Она же заслоняет лишь крошечный участок диска, это ничуть не уменьшает света. Кто не знает, даже и не заметит…

— А многие знают, что Венера… сегодня пройдет?..

— В газетах писали и в Интернете. Но, по-моему, большинству людей это до лампочки. Какие там небесные явления, когда масса земных забот. А легенду про желания, наверно, мало кто слышал… Думаю, что сегодня суетятся лишь ученые да астрономы-любители… И ругают на все корки облачную погоду.

— Иван! А если солнце появится, загадаем желания?

— Конечно, — сказал я, а под сердцем почему-то кольнуло. Но… тут же и отпустило. — Только желания должны быть не очень большие. Как говорится, не глобальные. Никакую войну таким способом не остановишь, земную орбиту не изменишь. А вот что-нибудь для себя, для родных или друзей… И, кстати, загадывать надо молча, никому про свое желание не говорить. Так нам объясняла Марьяна…

— Ясно… — почему-то с глубоким и медленным вздохом отозвался Вовка. — Ваня, ну ты рассказывай дальше. Загадали вы там, в той истории, свои желания?.. Или лучше давай все по порядку!

— Если по порядку, то так… Главного героя (который немного я, но в основном не я) звали Брис. Я придумал, что это прозвище от имени Борис. Так его прозвал сосед, отставной капитан первого ранга. Говорил, что похоже на морское слово «бриз». У нас и по правде был такой сосед, хороший мой знакомый, только меня он звал не Брисом, а Ди-Ванчиком, потому что я любил сидеть у него в комнате с приключенческими книжками, прятался, чтобы мама не погнала в магазин или учить уроки… Ну а в том моем сочинении — Брис… Я теперь буду рассказывать только так, как в тех записках, чтобы не путаться…

— Ага, давай…

— Сперва про Инку. В первом и втором классе Брис и она дрались (Брис даже ревел от нее), а потом подружились. Ну, бывает так и на самом деле… Затем, после пятого класса, появился у них еще один хороший приятель. Это получилось таким образом… Инка и Брис шли мимо рынка, а там у забора старики и бабки торговали всяким барахлом: поношенными башмаками, электропробками, железной мелочью, старыми книгами…

— Как здесь, на центральном базаре…

— Ну да… И Брис увидел на коврике перед теткой-торговкой толстенную книгу «Морская астрономия». Начал рассматривать, листать, потом стал торговаться. Тетка просила две десятки, а у Бриса была одна… Тетку он уговорил…

— А книга в подарок соседу, да?

— Нет, себе… Сосед-капитан к той поре уехал из Тальска в Иркутск, к сыну. А Брису на память подарил морской прибор, секстан…

— Это чтобы определять место корабля в море! Я знаю.

— Да. Подарил и даже объяснил, как пользоваться, но только чуть-чуть, потому что вообще-то наука эта очень сложная… И вот Брис увидел толстенный учебник, купил и решил, что будет с его помощью разбираться. Если не сразу, то когда изучит в институте высшую математику… Книга была старая, двадцать второго года издания, то есть напечатанная вскоре после революции. Внизу надпись «Петроград», а сверху «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!», хотя, казалось бы, при чем тут пролетарии, когда речь идет о небесных светилах. И вот что удивительно, оказалась она совсем не тяжелая, несмотря на увесистый вид. Потому что была из рыхлой бумаги. Я это особенно подчеркиваю, чтобы понятно стало: Димке Балунову было не очень больно, когда Брис огрел его этой книгой по голове…

— Зачем огрел?

— Представь себе, идут они с Инкой от рынка, Брис листает книгу, Инка тоже слегка интересуется, а навстречу на самокате мальчишка, их ровесник. Черноволосый, круглощекий и не очень ловкий — когда проезжал мимо Инки, зацепил ее локтем, да так сильно, что она аж зашипела… Брис не очень любил скандалы и драки, но в таком случае что ему делать? Заорал вслед: «А ну стой, толстая рожа!» Тому бы мчаться, не оглядываясь, а он остановился. Может, на «толстую рожу» обиделся? Брис, чтобы долго не раздумывать и не показать Инке, что боится, шагнул к нему и бах его книгой по голове. А сам думает: «Сейчас он мне вделает!» Потому что парнишка-то пошире в плечах. Но тот, однако, не вделал, заморгал только. «Ты чего?» — говорит. А Брис: «Чего-чего! Несешься, как бык на красную тряпку, девочку чуть не покалечил!» Тот мальчишка поморгал опять. «Я же, — говорит, — не нарочно…» А потом спрашивает Инку: «Правда, что ли, я тебя сильно стукнул?» А она, конечно, проявила великодушие. «Да ладно, — говорит, — чепуха…» И Брису: «Зачем уж так-то? Человеку голову чуть не расплющил». А человек этот был (как потом выяснилось) удивительно добродушный. Потер макушку и заулыбался: «Ничего, у меня голова крепкая… А что это за книга такая? Толстенная, а не больно…» Брису неловко было, что сгоряча огрел человека, а тот даже не замахнулся в ответ. Показал книгу и объяснил, что есть, мол, у него секстан, чтобы звезды наблюдать. А парнишка этот (которого, кстати, в школе звали Баллон — за круглые щеки и такой же «круглый» нрав) послушал и спрашивает: «Вы знаете, что через две недели планета Венера будет пролезать мимо Солнца, на его фоне?» Ни Брис, ни Инка не знали. Обрадовались. И поскольку увидели они, что Баллон — мальчишка добрый и неглупый, решили не прерывать знакомства. Предложили наблюдать за Венерой вместе, через секстан. Баллон тоже обрадовался… Видишь, я коротко рассказываю, а вообще-то, как завязываются дружеские отношения, можно говорить долго, штука это сложная. Но не буду долго. Просто хочу сказать, что за неделю Баллон сделался для Инки и Бриса таким товарищем, будто они знакомы с дошкольных времен… Стали собираться на чердаке у Инки втроем. А вскоре и впятером, потому что в компании появились еще двое…

— Тоже после стычки? — азартно спросил Вовка.

— Вовсе нет, совсем по-другому. Вернее, одна особа была Инке и Брису известна давно, только сперва они ее не принимали в расчет. Соседка Бриса, из квартиры напротив. Самостоятельная личность… Но хотя и самостоятельная, а требующая, как говорится, пригляда, поскольку было ей всего восемь лет… Приглядывать выпадало иногда Брису. Нельзя сказать, что он был от этого в восторге, но куда деваться-то. Поэтому Инка и Брис брали иногда девочку в одно тайное место…

— На чердак?

— Нет, чердак был у них «главный штаб». А имелось еще одно местечко. Баллон потом назвал его солидно — «летняя резиденция»… Неподалеку от их улицы тянулся овражек, а через него был когда-то построен мостик, потом он развалился. То есть не совсем развалился, но в ту пору по нему уже не ходили. Кругом кусты и высокие сорняки, полное уединение. Под мостиком, в метре от настила тянулась труба, обшитая деревянным кожухом, — тоже заброшенная, ничего по ней уже не текло. На этом кожухе Инка и Брис любили сидеть, болтать, всякие истории придумывать… Кстати, однажды, когда с Инкиной ноги слетела вниз сандалетка, Брис полез искать ее в овражных зарослях и там обнаружил под молодыми лопухами ржавые рельсы — всеми забытую узкоколейку. И начали они про эту узкоколейку придумывать волшебную историю. Брис начал. Сперва вроде бы для Ташки (так девочку звали), а потом получилось, что и для Инки, и для себя… Ну, я про эту историю не буду, а то получится уже рассказ в рассказе…

— Почему не будешь? Расскажи! — тихонько взвыл Вовка.

— Неужели тебе интересно?

— Опять ты с этим вопросом!

— Ладно… Только сперва про знакомство с двумя «персонажами»…

3

— Это случилось, когда Инка и Брис первый раз привели Баллона под мостик, открыли ему тайну своего укромного места…

Я хорошо помнил этот эпизод и рассказывал почти наизусть. Дело было так.

Брис, Инка и Баллон посидели, поболтали (ногами и языками поболтали), потом Инка спросила:

— А почему ты сегодня без Ташки?

Брис хотел ответить, но Баллон перебил:

— А кто это такая?

— Одна юная красавица, — сказала Инка.

— Ваша одноклассница?

— Нет, не одноклассница, — вздохнул Брис. — Перво — классница… Наша соседка… Мы с ней иногда вместе гуляем. Такое получилось приложение к летним каникулам.

— Почему приложение? — спросил Баллон. Был он не только добродушен, но и любопытен.

Брис обстоятельно разъяснил:

— А вот так. Родители укатили на две недели в Питер, а дочку — нам: «Присмотрите за Наташенькой…» А кто будет присматривать? «Боря, погуляй с девочкой, ты теперь ничем не занят…» А девочке того и надо…

— И никак не отвертишься, да? — посочувствовал Баллон.

— Да я и не стараюсь… отверчиваться. Куда денешься, не чужая ведь. Целый год рядом живем… Она ничего девчонка, толковая, только возрастом мелковата. Я поэтому ей имя сократил до нужного масштаба. Сказал: «Ты не Наташка, а просто Ташка»… Сегодня она заявила: «Я останусь дома, у меня дела». Самостоятельная особа…

— «Ташка» — это гусарская сумка на длинном шнуре, — вспомнил Баллон. — С вышитым гербом или вензелем. Может, видели в кино? Гусары идут, а эти ташки болтаются у самых шпор.

Инка и Брис кивнули: видели. Инка даже сказала:

— Это от немецкого слова «таш». Означает «сумка» или «карман».

— Вы, значит, немецкий в школе учите? — спросил любопытный Баллон.

— Нет, английский, — отозвался Брис. — А про «таш» Инка где-то вычитала. Она у нас жуть до чего эрудированная…

Он, кажется, хотел что-то еще сказать насчет Инкиной эрудиции, но вдруг посмотрел через плечо.

— Легка на помине! Явление…

У конца мостика, на фоне доцветающей черемухи, возникла девочка лет семи. Кругловатая и яркая, будто маленькая клумба, — в зеленых колготках, в цветастом платье, с красными бантами в черных косах. Было в девочке что-то восточное. Она зашагала к ребятам.

— Чего тебя сюда принесло! — возмутился Брис со слезинкой в голосе.

Ташка независимо сказала на ходу:

— Я не знала, что здесь у вас посторонние…

— Это не посторонний, а Дима!.. А ты язва. Дождешься шлепков. Кто тебе разрешил ходить сюда одной?

— Я не одна. — Ташка оглянулась. — Матвей, ну где ты застрял?

— Сандаль застегивал… — послышалось в чаще веток. И появился Матвей.

— Боже, что за спичка с глазами? — шепотом изумилась Инка.

Матвей был выше Ташки на полголовы, но едва ли старше. Худой, с похожими на щепки руками и ногами. В глазищах на узком лице — атлантическая глубь. «Аквамарин», — мельком отметила про себя Инка, она иногда рисовала акварелью. Волосы Матвея напоминали высушенные солнцем и спутанные морские водоросли. Костюм тоже был «флотский» — словно сшитый из полинялой тельняшки (только на коротеньких штанах полоски не поперечные, а продольные). Сбившиеся синие носки и плетеные сандалеты (старые и слишком тесные) дополняли наряд Матвея.

Мальчик подошел, встал рядом с Ташкой. Смотрел себе под ноги.

— Это Матвей, — сообщила Ташка. — Или Матвейка…

— Мы уже поняли. — Брис поудобнее уселся на дощатом кожухе и обхватил колени. — Что дальше?

— Он вернулся, — сказала Ташка.

— Откуда же вернулся этот Матвей? — спросил Брис голосом утомленного наставника.

— С Севера, — сообщил Матвейка негромко и хрипловато. И стал шевелить вылезшим из дырявого носка и сандалеты пальцем.

— Он уезжал туда по семейным обстоятельствам, — разъяснила Ташка и скрестила на груди руки. — Учился там в первом классе. А раньше он жил здесь, и мы были в одном детском саду. Целых три года. Это мой старый друг.

— Что-то не замечал я среди твоих знакомых друга Матвея, — заметил Брис с чуть заметной ревнивой ноткой (или Инке показалось?).

— Я тоже не знаю всех твоих друзей, — без промедления ответствовала эта цветастая особа. («И в самом деле язва!» — подумал Баллон, а Инка вспомнила про обещанные Брисом шлепки.)

— Ну а здесь-то вы зачем появились? — без особой ласки спросил Брис. — Гуляли бы вдвоем, раз друзья.

Ташка разъяснила обстоятельно:

— Мы появились, чтобы ты рассказал Матвейке сказку, которую рассказывал нам. Сперва то, что мы знаем, а Матвейка не знает, а потом продолжение, нам всем.

— Ну, ни фига себе! А ты не думала, что я, может быть, занят? Или что времени нет?

— Чем это ты тут занят? Все равно сидите просто так и болтаете. А Матвейке хочется услыхать про паровозик. Я ему пробовала рассказывать, но не умею…

— Невыносимый ребенок, — заявил Брис.

Но Инка попросила:

— Да расскажи, Брис, пусть мальчик послушает…

Видимо, Матвейка чем-то понравился ей. Впрочем, и остальным тоже.

Все уселись в ряд на кромке кожуха. Он был слегка наклонный, приходилось держаться за доски и друг за дружку, чтобы случайно не съехать вниз. Ташка и Матвейка уселись между Инкой и Брисом, а Баллон с краю. Матвейка оказался к Инке вплотную — костлявый, с острым локтем…

… — Вань, я, кажется, такой же был в первом классе, — хихикнул Вовка. — Ой, я перебил… А что за паровозик?

Брис оказался умелым рассказчиком. Говорил неторопливо и внятно — так, что все слышали каждое слово.

— В давние-давние времена, а может быть, и в наши дни, в далекой стране, а может быть, совсем недалеко жил-был добрый колдун. Даже не совсем колдун, а ученый. То есть занимался и магией, и наукой… Наука это то, что можно объяснить, а магия — то, что нельзя. Чудеса не объясняются… Имейте в виду, я рассказываю без подробностей, потому что один раз про это уже говорил — всем, кроме Матвейки. Если надо, Ташка подробности потом ему перескажет. А я — поскорее до того места, где все новое…

Ну вот, однажды этот колдун, его звали Василий Васильевич, решил набрать учеников для одного важного дела. Отыскал в городе, который назывался Хрустальные Шишки, с десяток разных мальчиков, уговорил их родителей и поселил у себя на даче, далеко от города. В общем, получилось что-то вроде маленькой школы-интерната для волшебников…

Василий Васильевич учил их для начала самому простенькому волшебству и незаметно приглядывался: что за ребята? Годятся ли? А они были всякие. Иногда дрались, уроки забывали делать, поддразнивали друг друга… Особенно они донимали мальчика по имени Тимми. Он был самый тихий и на первый взгляд не самый способный ученик. Другие мальчишки дразнили его за то, что он плакал по ночам: скучал по дому и по маме…

Тут я прикусил было язык, спохватился: не надо бы про это. Не надо при мальчике Вовке Тарасове, у которого ни дома, ни мамы. И Вовка тут же, как бывало не раз, угадал мою мысль:

— Рассказывай все как есть. Не бойся, я не буду ни плакать, ни грустить… — Это он очень тихо сказал, но твердо. И я понял: если он так говорит, пропуски в истории делать не следует…

Брис продолжал:

— Прошла неделя, и Василий Васильевич вдруг собрал учеников и сообщил, что планы его изменились, школу по каким-то там причинам придется закрыть. Каждого ученика он наградил подарками, пожелал всего хорошего и отправил домой. А Тимми он попросил:

«Задержись немного, дружок, у меня к тебе важное дело…» — И честно рассказал, что школу он придумал, только чтобы посмотреть на ребят и выбрать одного-единственного ученика.

«И мне кажется, дружок, что ты самый подходящий…»

Тимми чуть не разревелся — он ведь надеялся, что скоро окажется дома! Но Василий Васильевич его утешил:

«Ты и будешь жить дома, не беспокойся. Просто мы станем часто встречаться, и я подготовлю тебя для одного очень важного дела…»

Тимми удивился:

«Василий Васильевич, а почему вы именно меня выбрали?»

А тот говорит:

«Потому что ты очень любишь свою маму, своих родных и свой дом. Тот, кто их так любит, будет крепко любить свою страну и всю свою планету…»

Брис покашлял и смущенно объяснил:

— Мне мой сосед так говорил, капитан. Его тоже звали Василий Васильевич… Он говорил: «Это ничего, что сперва мальчик от тоски плачет по ночам, из таких получаются крепкие люди…» И вот колдун-ученый так же объяснил Тимми… А потом он рассказал, какое у них ожидается важное дело… Все знают сказку про Снежную королеву?

Конечно, все закивали нетерпеливо: рассказывай, мол, дальше.

— Помните, там коварный тролль сделал громадное зеркало и оно разбилось на мелкие осколки? И каждый осколок отражал мир криво и приносил людям беду… Это было злое зеркало… Но нашлись ученые, которые сделали другое зеркало, доброе и честное. И волшебное. Если бы люди в него посмотрели, они бы поняли, откуда на земле столько несчастий и что надо сделать, чтобы прекратились все войны и катастрофы… Но почти никто не успел посмотреть в это зеркало — оно тоже разбилось. Когда его по крутой тропе подымали в волшебную обсерваторию на горе Монте-Миррор, налетел ураган, швырнул громадное стекло на камни и развеял осколки по всему свету…

— Надо было этим раздолбаям держать крепче, а они небось на ходу базар травили, — пробурчал Баллон. Он был не только добродушным и любопытным, но и большим ворчуном.

— Дмитрий, не смей так выражаться при детях, — сказала Инка. — Я тебе язык отрежу.

— А когда будет про паровозик? — шепнул Ташке Матвейка. Он был пока новичком и не решался спрашивать большого серьезного Бриса. Брис, однако, услышал.

— Сейчас будет… Василий Васильевич рассказал Тимми, что много добрых волшебников и ученых по всей Земле собирали рассыпавшиеся осколки и склеивали зеркало. И вот склеили всё. Не хватало только одного кусочка размером… ну, вот с Ташкину ладошку. И его никто не мог отыскать. Ну никак! И тогда поняли, что осколок улетел в какие-то подземные пространства. Даже примерно определили, в какие. Но взрослые пробраться туда не могли — слишком тесные проходы. И кроме того, в подземных пещерах жили сердитые гномы… Это были не простые гномы, а беженцы. Сперва они обитали на заброшенной станции в старых вагонах, поэтому так и назывались — вагонные гномы. Но потом люди станцию снесли, вагоны разобрали, рельсы сняли, осталась только маленькая узкоколейка, вроде вот этой. Про нее забыли… Гномам обитать стало негде, собрали рюкзаки и переселились под землю, стали жить, как их предки при Белоснежке. И затаили такую обиду на людей, что никого даже близко к своим жилищам не подпускали… А вот теперь про паровозик…

Все пошевелись, устраиваясь поудобнее. Баллон при этом чуть не съехал в овраг. Сказал про наклонные доски: «Зараза, блин…»

— Баллон, убью, — пообещала Инка.

Брис продолжал:

— Гномы и между собой все время ссорились, потому что после переселения сделались очень раздражительные. И у них из-за этого не получалось самое важное дело. Они старались построить серебряный паровозик, чтобы он бегал по узкоколейке. По той, которая сохранилось. Наверно, это им было надо для их общей радости и для того, чтобы вспоминать прежнюю жизнь на рельсах. Они задумали, что паровозик будет красивый, сверкающий… Но задумать-то задумали, а как возьмутся за работу — сразу споры, склоки, а иногда и драки… И все это разузнал Василий Васильевич…

— И послал к ним Тимми, — нетерпеливо подсказала Ташка.

— Ну да!.. То есть не послал, а попросил. Сказал, что на него вся надежда. Надо, мол, пробраться к гномам и завоевать их доверие. Со взрослыми они говорить не хотят, но с мальчиком-то, может быть, не откажутся, он ростом ненамного больше их… И пусть они помогут найти последний осколок зеркала. «Ты, Тимми, — сказал Василий Васильевич, — объясни гномам, что, когда они найдут осколок, у них сразу прекратятся все раздоры и они легко построят серебряный паровозик…»

Все приготовились слушать, как Тимми проник в подземелье гномов, какие там дальше были приключения. Потому что про эти дела никто еще не слышал, Брис придумал продолжение только что и готовился рассказать впервые… Но в этот момент в кармане у Бриса задребезжал пейджер. Мама часто давала ему с собой эту штучку, чтобы позвать домой, если тот понадобится срочно… Сейчас он понадобился не очень срочно, просто мама напомнила, что он может гулять голодным хоть до ночи, но Ташку надо кормить обедом вовремя. Пусть ведет… Пришлось идти. Матвейка пошел с Ташкой…

4

Я сделал в рассказе перерыв. Замолчал.

Вовка вдруг проговорил смущенным полушепотом:

— Такое совпадение, да?

— Какое совпадение?

— Про гномов про вагонных… у тебя и у меня.

— А! Да… Вовка, может быть, это не случайно…

— Конечно, не случайно! — Вовка нетерпеливо завозился — так, наверно, возились на кожухе под мостиком ребята. Но там не было вертикальной балки, о которую можно чесать спину. А Вовка зачесал и потребовал: — Рассказывай дальше.

— Не надоело еще?

— Нет, конечно! И все равно… солнца пока не видать. А ты рассказываешь, будто книжку читаешь.

— Да мне, по правде говоря, самому иногда казалось, что книжка сочиняется. Когда придумывал и записывал. Конечно, самодельная, неумелая книжка, для себя одного, но… теперь все равно бывает иногда жаль…

— Почему жаль?! — дернулся он.

— Пропали записи… Я сдуру делал их в чистом журнале для дежурств, тетрадки и всякая чистая бумага были там в дефиците… А когда мы службу кончили, перед отправкой домой устроило нам начальство досмотр: не везем ли с собой что-то неположенное? Как раз новый командир там появился, въедливый такой… Увидел он журнал, чуть не лопнул от ярости: «Как вы смели! Кто позволил! Секретная документация!» Я говорю: «Там же ничего секретного, только личные записи, вроде дневника…» А он: «Сама форма журнала секретная!» Пришлось на глазах у него кинуть журнал в кочегарку…

— А нельзя было быстро как-нибудь переписать?

— Не оставалось времени… Да и нужды не было. По правде говоря, я успел сделать копию на компьютере, был там у одного парня ноутбук, начальство про это не знало. Вот я по ночам и перепечатывал в укромном уголке. Увез с собой дискету… Но тут опять беда. Дома как-то понадобилось мне скопировать срочный материал, а чистой дискеты под рукой не было. Я всю эту историю про Венеру стер, подумал: «У меня же в компьютере. на жестком диске она есть». А потом оказалось: нет этого файла. Или я забыл переписать его с дискеты, или он слетел непостижимым путем…

— И что?! — со стоном сказал Вовка. — Теперь уже… никак?

— Никак… Сперва сильно жалел, а потом подумал: может, и правильно. Для себя я это и так все помню, а что текста не осталось — значит, рука судьбы. Не хватало еще возомнить себя писателем…

— Но ты же все равно!..

— Что?

— Это… работал в журнале.

— Я же верстальщиком работал и дизайнером! Это не литература!

— А сочинять больше ничего не пробовал?

— Было два раза. Сдуру опять же… Написал два рассказика. Один как мы искали зимой в тайге двух потерявшихся ребятишек. Второй как в пионерском лагере был у нас ручной лосенок… Даже напечатали их в городской газете. Под рубрикой «Голоса молодых». Я перечитал, ахнул от стыда: такое косноязычие… Поклялся, что больше ни за что на свете…

— А может, зря? — очень серьезно сказал Вовка.

— Ну вот, еще один советчик…

— А кто был до меня? Тетя Лидия? — спросил он с подковыркой.

— «Тетя Лидия» ничего такого не советовала, хватило ума. Кстати, про историю, что в армии сочинил, она и не знает, только про рассказики… А советовал весной один редактор. Из нового издательства «Птицелёт». Позвонил как-то в журнал, начал: «Иван Анатольевич, у нас затевается новая серия для школьников, я помню два ваших рассказа. Может быть, есть еще? Мы бы с радостью…» Еле его убедил, что я с этим делом завязал наглухо…

Вовка больше не уговаривал меня. Почесал правой сандалией левую щиколотку и сумрачно попросил:

— Тогда рассказывай дальше. Пускай хоть я буду знать, что там случилось… Посмотрели на Венеру-то?

— Посмотрели. Но до того… Давай расскажу сначала про Матвейку. Он там, пожалуй, самая главная фигура…

— Давай! — Вовка подтянул колени и уткнулся в них подбородком.

— Матвейка в ту пору, как и Ташка, окончил первый класс. Учился он не в Тальске, а в каком-то северном городке, родители на год уехали туда по договору, на работу. И вот он вернулся. Вернулся пока один (то есть отец привез его и укатил обратно). Родителям надо было доработать там еще три месяца, а Матвейку вывезли оттуда, из холодного климата, сразу, как начались каникулы. Жил он пока у двух незамужних тетушек…

Фамилия у него была Гранатов. Когда Матвейка знакомился и называл фамилию, он всегда говорил: «Это не от слова «граната», а от слова «гранат», есть такой драгоценный камень». Но там, где он учился, первоклассники не знали, что такое гранат, а что такое граната, конечно, знали. Мало того, кто-то из них где-то узнал, что в старину гранаты были с фитилями, которые полагалось поджигать перед броском. И вот к Матвейке прилипло прозвище Фитиль. Мол, такой же он тонкий и длинный. И жилось Матвейке с таким прозвищем и с такими одноклассниками несладко. И северный город казался ему неласковым. Поэтому Матвейка охотно возвратился в Тальск, хотя и понимал, что будет скучать по маме и папе…

Я опять опасливо помолчал, спохватившись, что затронул у Вовки печальные струнки. Но он сказал нетерпеливо:

— Дальше…

— А в Тальске, в детском саду еще, было у Матвейки другое прозвище: Каруза-Лаперуза. Но оно было не обидное, а наоборот, уважительное такое. Дело в том, что он хорошо пел… Вообще-то Матвейка был стеснительный человек, и когда ему приходилось выступать на утренниках, он сперва тоже стеснялся. Но только несколько секунд. Потом набирал в грудь воздуха, и стеснение пропадало. Говорил Матвейка всегда негромко, даже сипловато. Но когда он начинал петь, в горле у него будто лопалась мыльная пленка и голос звучал очень чисто. Не сильный голос, но чистый такой и… воспитательницы говорили «за душу берет». А воспитательница Матвейкиной группы, Ирина Григорьевна, как-то сказала: «Ну, ты у нас просто Карузо». И объяснила, что был в Италии такой всемирно известный певец. А Виталька Лемехов — человек не вредный, а просто веселый — тут же срифмовал: «Каруза-Лаперуза». Дело в том, что недавно в группе было занятие про дальние морские плавания и все помнили: жил когда-то на свете такой капитан — Лаперуз. А у Матвейки, надо сказать, была тяга ко всему морскому. Он и в детский сад ходил всегда с каким-нибудь «морским отличием» — то якорь на кармашке, то значок-кораблик… В общем, прозвище к Матвейке приклеилось, и он им тихонько гордился…

В этой истории я сочинил отдельный эпизод, как после сказки под мостиком Матвейка пришел в Ташке и они долго сидели и вспоминали детсадовские времена — иногда со смехом, но больше с грустью об ушедшем дошкольном детстве. И вообще настроение было грустноватое и похожее: у обоих родители где-то далеко. А потом они договорились, что вечером встретятся снова, Матвейка придет к Ташке ночевать. Они ведь очень давно дружили и в детском саду были почти как брат и сестренка, и теперь, наскучавшись друг без друга целый год, хотели подольше оставаться вместе… Ну, и была для этой ночевки еще одна причина. У Матвейкиных тетушек (тети Клары и тети Лиры) сломался телевизор, а в тот вечер должны были показывать фильм «Командир счастливой «Щуки», про подводную лодку во время войны с немцами…

— Ага, я помню… — шевельнулся Вовка. — Хорошее кино.

— Матвейка его очень любил. И больше всего любил он то место, где на концерте в военном клубе выступают ребята и мальчик поет «Вставай, страна огромная…» Так поет, что у взрослых моряков даже слезы на глазах. Матвейку в этот момент тоже щекотали слезинки, и он незаметно стискивал кулаки, и ему казалось, что это он сам поет боевую гордую песню. И очень мечталось ему, что однажды он по правде выйдет так на сцену, в такой же, как у мальчика, матроске, и запоет перед моряками. Но понимал, что едва ли такое когда-нибудь случится, да и матроски у Матвейки не было…

В общем, пришел он вечером к Ташке. Тетя Клара и тетя Лира поохали, но отпустили его. Они считали, что нельзя слишком сильно опекать племянника, а то потом их упрекнут: вырос, мол, у двух старых дев не самостоятельный мальчик, а беспомощная девица… Вообще-то в ту пору, когда не было родителей, Ташка ночевала в семействе Бриса, но на сей раз объявила, что они с Матвейкой будут спать у нее в комнате и ничуточки не боятся.

Мама Бриса покормила их, постелила Матвейке на раскладушке, и он с Ташкой стал смотреть кино. Ташка смотрела, конечно, не с тем «замирательным придыханием», как Матвейка, но она понимала его и поэтому весь фильм просидела рядышком без болтовни и суетливости. И сделала вид, что совершенно не заметила повлажневших Матвейкиных глаз… После кино строгий Брис навестил двух друзей, выключил телевизор и велел: «На горшок и спать». Они посмеялись и улеглись. Но, конечно, лежали по отдельности недолго, скоро Ташка шепнула: «Иди сюда». Всякие разговоры взрослых, что «ах, это нехорошо, так не полагается, вы же мальчик и девочка» они считали дуростью. Почему не полагается? Они были люди с долгим детсадовским прошлым и еще в том прошлом не раз укрывались одним одеялом, чтобы пошептаться о сокровенном, порассказывать всякие истории, а то и уговорить друга не плакать, если какая-то беда. Случалось такое и в послеобеденный «мертвый час», и по вечерам на детсадовской даче… Вот и сейчас Матвейка устроился рядом с Ташкой, она натянула на себя и на него широкую простыню, и они стали шепотом говорить о нынешних делах. Матвейка сказал, что ему понравилась сказка про Тимми, разбитое зеркало и паровозик. Жаль только, что не до конца… Ташка напомнила, что конец Брис расскажет завтра: ведь договорились встретиться под мостиком снова. Матвейка сказал, что это хорошо. А еще сказал, что он рад знакомству с Брисом, потому что у того есть морской инструмент секстан, в который можно будет посмотреть на Венеру, а может быть, потом и на звезды.

Ташка спросила, будет ли Матвейка загадывать желание, когда станут смотреть на Венеру.

Матвейка признался, что будет.

«А какое? — шепнула Ташка. — Я вот хочу съездить с мамой и папой к морю, хоть на недельку. И чтобы у меня был новенький купальник лунного цвета, как у русалки… А ты?»

Они оба знали, что вообще-то не следует говорить о желаниях, которые собираешься загадать. Но от друга какие тайны! Особенно когда в комнате загадочные серебристые сумерки и такой доверительный Ташкин шепот… И Матвейка таким же шепотом (и отвернувшись, потому что все-таки стеснялся признаваться в сокровенном) рассказал про свою мечту. Про то, что хочет петь, как мальчик из кино…

Ташка шепнула: «Это обязательно сбудется». Тепло дунула Матвейке в затылок и, кажется, стала засыпать. И Матвейка… И ему приснилось, будто он все еще такой же маленький, но уже командир подводной лодки. И так же, как командир счастливой «Щуки», остался один на капитанском мостике — чтобы спасти подлодку и боевых друзей. Сейчас лодка уйдет на глубину, а он окажется один в гибельной пучине… И вот лодка погружается, погружается, уже не видно палубу, уже рубка вся в воде и волны перехлестывают через мостик, гребешки бьют по коленям. Вода теплая, Матвейке не холодно и не очень страшно. И на душе гордая такая печаль… И вот он уже по пояс в воде, по грудь, но тут его снизу, из глубины, подхватывает упругая сила. Оказывается, это примчались на помощь капитану Гранатову дельфины! Теперь уже совсем не страшно! Дельфины перебрасывают его, как мячик, со спины на спину и мчат к дальнему острову. Сгущается вечер, и над островом белой звездой вспыхивает маяк…

— Вот такой сон, Вовка… И такой он был, этот Матвейка Гранатов. Он и по правде, в моем детстве, был такой, только звали его… да неважно как. Матвейка, вот и все.

— Да, неважно, — согласился Вовка. — Ну а с Венерой-то что? Посмотрели они?

— Да, конечно… Каждый день они приходили на трубу под мостик и решили, что оттуда и будут наблюдать это редкое явление. Оставалось до него еще несколько дней, и Брис учил ребят держать секстан, наводить на солнце, двигать алидаду (есть на секстане такая штука, вроде маятника)… А потом они с Инкой продолжали сказку. Рассказывал в основном Брис, он умел придумывать. Были в сказке разные приключения у Тимми и гномов, блуждания в подземельях, новые попытки построить паровозик, хотя осколок зеркала еще не нашли…

— А потом нашли?

— Да, но об этом Брис поведал уже после «венерианского» дня. А в этот день мысли у них были не о сказке. Об астрономии… С утра ребятам повезло, небо было безоблачное…

— Не то что у нас, — вздохнул Вовка. — Ну, ладно, у нас еще… — Он взял мою руку, глянул на циферблат. — Еще четыре часа, может, развеет…

— Будем надеяться… И вот около одиннадцати часов Брис навел на Солнце прикрытый фильтром объектив (этих фильтров там целый набор), пошевелил алидадой, помолчал с полминуты и выдохнул: «Есть…»

Потом смотрели все по очереди и видели на фоне густо-лилового неба (опять же — фильтр такой) неяркую белую тарелку Солнца, а на ее верхнем крае черную дробину…

— Ты так рассказываешь, будто сам видел это, — одобрительно заметил Вовка.

— Дробину представить нетрудно, а на Солнце через фильтры я смотрел не раз…

— И я…

— Значит, и ты можешь представить… Потом Брис передал секстан Ташке: во-первых, она младше других, во-вторых, девочка, надо соблюдать этикет… После нее — Матвейке. Ну и дальше — Инка, Баллон… Договорились, что по первому разу будут смотреть минуту, не спеша считали до шестидесяти…

— И каждый загадал желание?

— Конечно. Про два я уже сказал. Брис загадал, чтобы у него исправилось нарушение слуха и он после школы сумел поступить в мореходку. Инка — чтобы ей на день рождения подарили большущий и дорогой набор французской акварели. Баллон — чтобы отец пореже пил и ушел с дурацкой работы на заводе, где дармовой спирт… Потом они смотрели на Солнце и Венеру еще, еще, и это не надоедало. Будто космос приблизился к ним вплотную со всеми своими пространствами и тайнами… А еще в них проникло убеждение, что желания обязательно исполнятся. Потому что в движении Венеры через солнечный диск тоже была обязательность. Неизбежность. Ведь что бы там ни случилось на Земле, какие бы события ни меняли и не портили людям жизнь, а планета Венера в намеченный день и час все равно пройдет между Солнцем и Землей. И это все равно придавало ребятам уверенность, этакое ощущение прочности…

Они смотрели в секстан по очереди целый час, наверно. А потом набежали облака. Сперва не очень густые, но скоро брызнул дождик, ударил в широкие щели между досками над головами. Инка растянула над всеми прихваченный из дома (на всякий случай) большущий кусок полиэтилена, и они посидели вот так, в тесноте и уютном шорохе дождя. И Брис даже рассказал про очередное приключение Тимми и его друга, гнома-мальчишки по имени Юкошка… Затем собрались домой. И тогда Матвейка набрался смелости (не сразу, но набрался) и спросил Бриса: не может ли тот дать ему на денек секстан? Чтобы он, Матвейка, мог потом, когда разойдутся облака, еще посмотреть с балкона на Солнце, а потом на звезды, а завтра утром, когда в небе будет висеть ущербный месяц, то и на него. И подвигать алидадой. Он, Матвей, будет очень осторожен, честное слово!

Брис ответил, что можно. Матвейка Гранатов был уже не просто знакомый пацаненок неполных восьми лет, а товарищ. К тому же у них обоих была в душе привязанность к морякам и кораблям.

Когда шли от оврага, дождик перестал. Компания таяла. Первым свернул на свою улицу Семакова Баллон, который ворчал на погоду («Такое утро было клёвое, а сейчас как остывшая баня, бли… то есть лепешка…» — «Баллон, я тебя убью!»). Затем ушли в свою хрущевку Ташка и Брис, через квартал Инка сказала: «Матвей, пока», и тот зашагал один, помахивая пластиковым пакетом с секстаном… И вот тут, Вовка, начинаются довольно драматические события…

— Ага, я понял, — шепнул он.

— Недалеко от двухэтажного дома, где жили Матвейкины тетки, он увидел, что в облаках разрыв и в него вот-вот выкатится солнце. Матвей остановился. Дело в том, что его уже с полчаса грызло сомнение. Матвейка вспомнил недавнее мамино письмо, где она сообщала между прочим, что папа из-за простуды пока не ходит на работу. Матвейка был человек с воображением — порой чересчур активным. Накануне, читая письмо, он не очень встревожился (судя по всему, простуда была не сильная). Но сейчас Матвейку вдруг начало грызть сомнение: а что, если болезнь усилится? Тогда может быть всякое! Угодит папа в больницу, застрянет там на долгое время, и не вернутся они с мамой в августе… и возможно, это потому, что он, Матвейка, потратил нынешнее желание на свои мечты о песнях, а не на заботу об отцовском здоровье! Чем он раньше-то думал, балда такая!

Когда забрезжило солнце, Матвейка понял: можно все исправить! Ведь Венера-то еще на солнечном диске! Надо только взглянуть на нее снова и перезагадать…

Кругом никого не было. Матвейка прислонился к забору, дождался солнышка в облачном разрыве, вытащил секстан, умело направил его в нужную точку. Венера была, разумеется, на месте — куда она денется раньше срока!

«Пусть папа скорее поправится и больше не болеет…»

Вот и все!.. Но в этот миг чьи-то крепкие пальцы схватили Матвейку за локоть. Рядом оказался широколицый белобрысый парень. Глаза у парня были безжалостные — Матвейка это увидел сразу. И ослабел, пискнул только.

Парень одной рукой держал Матвейку, а другой выхватил секстан.

«Ты где взял эту штуку, малёк? Ну-ка, отвечай, как на дознании».

Матвейка залепетал, что секстан ему дал знакомый мальчик.

«Не ври, пацан! Ты эту вещь где-то украл! В магазинах их не продают, это военно-морской секретный прибор… Придешь с родителями на угол Октябрьской и Красных Партизан, там Штаб отряда содействия милиции…»

Парень выхватил у Матвейки пакет, сунул в него секстан и пошел прочь. Решительный такой.

«Отдайте, пожалуйста», — хныкнул вслед Матвейка, но парень не оглянулся. Наверно, даже и не слышал. Матвейка несколько секунд стоял, замерший от отчаяния. Потом хотел кинуться следом, вцепиться, завопить, но рядом с тротуаром остановился пыльный «рафик» с надписью «Милиция». Из «рафика» вышел милиционер с капитанскими погонами, окликнул парня. Они о чем-то поговорили, как знакомые, потом оба сели в машину, и та укатила…

Матвейка не посмел кинуться к ним, пока стояли. Он был перепуган. Ясно было, что парень и вправду из милиции. А что, если секстан и в самом деле секретный? А что, если дознаются, чей он, и Бриса посадят в колонию?

Куда было бежать за помощью? Ну не к тете же Лире и не к тете Кларе, они только заохают. Матвейка кинулся к Брису и там разревелся без удержки. Еле его успокоили. Дома оказалась мама Бриса. Она была человек решительный, умыла Матвейку и тут же с ним и с Брисом отправилась на угол Красных партизан и Октябрьской. Никакого милицейского штаба там не оказалось. На трех углах были двухэтажные жилые дома, а на четвертом кафе «Лотос». Зато неподалеку располагалось отделение милиции номер четырнадцать, куда, ухватив ребят за руки, и направилась отважная мама. Отделением заведовал капитан, но не тот, что уехал с парнем. Мама заговорила с капитаном бесстрашно и с напором. Это что же делается? Какой-то тип останавливает на улице ребенка, отбирает ценную вещь, пугает мальчика до полусмерти и уезжает на милицейской машине!..

Капитан, конечно, сказал, что ничего не знает. Какой «тип», какая машина? Номер запомнили? Будто Матвейке в тот момент было до запоминания номера! Он только сказал, что капитан, говоривший с парнем, был лысый — он снимал фуражку и вытирал блестящую голову платком. Начальник отделения сказал, что не помнит в городской милиции ни одного лысого капитана. Вот если мальчик встретит на улице его или парня, отобравшего секстан, пусть проследит за ними, а потом приходит сюда. Мама Бриса сказала, что ловить преступников должны не мальчики, а сотрудники милиции, а то они только гоняют старушек, торгующих на улице свежей зеленью. Начальник отделения сказал, что не только. Час назад угнали машину одного из заместителей главы города, поэтому вся милиция «стоит на ушах». Впрочем, если гражданка так настаивает, то пусть оставит заявление — «разберемся».

Мама оставила. Но было ясно, что разбираться милиция не станет и секстан не найдет (как, скорее всего, и машину)…

Понятно, в каком горе был Матвейка. И в отчаянии, и в стыде. Из-за того, что не просто лишился секстана, а при этом еще безобразно струсил (так ему казалось). Несколько раз по дороге домой (то есть к Брису) он снова ударялся в слезы, и его успокаивали как могли. Мол, не такая уж большая потеря. А кроме того, может быть, секстан и найдется…

5

А потеря была большая. Во-первых, сам секстан, заслуженный штурманский прибор, морская вещь. А во-вторых, память о хорошем друге, старом капитане…

У секстана два зеркальца — круглое и прямоугольное. Прямоугольное легко достается из рамки, надо только оттянуть зажимы. И вот в секстане Бриса, между зеркальцем и металлической подкладкой, хранилось то, что было для него дороже самого прибора. Это визитная карточка Василия Васильевича Баталина, капитана первого ранга в отставке, и его маленькая фотография. Причем снят был Василий Васильевич в возрасте двенадцати лет, но уже в полной морской форме, в бескозырке и с медалью «За боевые заслуги»…

— Он был юнгой, да?

— Да. Тут такая история… Наш Тальск — город небольшой, но река Талья — большая. Еще в девятнадцатом веке там образовалось известное во всей России пароходство и возник судостроительный завод. А во время войны с фашистами на этом заводе строили бронекатера, такие небольшие плоские суда с башнями от танков. То есть мониторы. Они воевали на реках и в прибрежных морских акваториях. Отправлять их в районы боевых действий по воде было хлопотно и долго — это ведь по многим рекам и северным морям. Поэтому за катерами приходили поезда с платформами. Вот так — сперва на колесах, а потом уже, поближе к боям, на воду…

За катерами присылали, конечно, моряков. И вот с одной такой командой в сорок третьем году махнул на фронт четвероклассник Вася Баталин… Кстати, был он совсем не отчаянный мальчик, скорее наоборот. И очень жаль ему было оставлять маму и двух старших сестер (отец погиб еще в сорок первом). Но… тут все сказалось: и стремление попасть во флот, и желание отомстить за папу…

— И его не прогнали назад?

— Сперва прятался, а когда нашли, решили, что дело это хлопотное, далеко уехали… Да и пожалели. К тому же когда в боевом экипаже появляется мальчонка, это всем греет душу, напоминает о доме. Недаром столько было сыновей полков… В общем, зачислили в юнги на катер. Был он сигнальщиком, а потом в пулеметном расчете. Воевал, как все, хотя, конечно, берегли его, в самый огонь старались не пускать… Однажды спас он сорванный взрывом флаг, за что и получил медаль…

Воевал Вася Баталин на белорусских реках, а в конце войны оказался на Одере, побывал в Берлине. В мае сорок пятого решило командование отправить его в Нахимовское училище, но тут Вася сказал честно и бесстрашно:

«Нет. Война кончилась, теперь я хочу к маме». Васю поняли, демобилизовали. Отправили с сопровождающим в Тальск. Было ему в ту пору тринадцать лет…

В учебе он, конечно, отстал, но потом догнал одноклассников, тем более, что мама была учительница. А когда окончил школу… тут опять позвало его море. Уехал Вася в Ленинград, поступил в военно-морское училище. Служил на подводных лодках, получал награды и звания, но однажды лодка, которой он командовал, потерпела аварию. А было это в нейтральных водах, недалеко от Скандинавии… В ту пору не полагалось, чтобы иностранцы знали о наших подводных крейсерах. Считалось, что в случае чего лучше героически пойти ко дну, чем выдать себя. Но… капитан Баталин помнил, как отчаянно ждала его мама, когда он мальчишкой воевал на мониторе. И он знал, что так же матери ждут домой его матросов-подводников, совсем молодых ребят. Приказал всплыть и позвал на помощь норвежское судно…

Плохо ему пришлось потом, чуть под суд не отдали. С флота уволили, конечно… Потом, через несколько лет, новое командование разобралось, оправдали его, даже очередное звание присвоили, но в военный флот Василий Васильевич уже не вернулся. Служил на речных теплоходах, а в ту пору, когда подружился с Брисом, преподавал он в судостроительном техникуме…

Почему старый капитан подружился с мальчишкой? Наверно, потому, что Брис напоминал ему самого себя в детстве, еще до побега на фронт. Они вместе гуляли по Тальску, Василий Васильевич показывал Брису разные места, где когда-то играл с приятелями. Кстати, овражек с заброшенным мостиком показал тоже он… Брис часто сидел у капитана по вечерам, они вели беседы про все на свете, а иногда и молчали, уткнувшись каждый в свою книжку. Бывает, что и молчание не хуже дружеского разговора… А потом Василий Васильевич уехал, оставил Брису подарок…

— А они переписывались? — спросил Вовка.

— Да… Но я не сказал тебе сразу. Через полгода из Иркутска пришло Вовке письмо, что Василий Васильевич умер от воспаления легких. Сын его написал. В письме-то и были снимок и визитная карточка. На обороте снимка Василий Васильевич, уже больной, успел написать: «Боре Туринцеву — моему другу Брису — в знак нашей общей любви к родному Тальску. Каперанг В.Баталин».

Ну, не будем про слезы Бриса, это и так понятно…

— А секстан нашелся? — нервно спросил Вовка. Видно, всерьез его забрала эта история.

— Нашелся, но… Тут надо опять про Матвейку. Про Карузу-Лаперузу… Он погоревал, погоревал и малость успокоился. Тем более что никто его не укорял, жалели только… Опять ребята собирались под мостиком, Брис (иногда вместе с Инкой) придумывал дальше сказку про осколок чудесного зеркала, и наконец она стала близка к финалу. Паровозик был почти построен, а осколок — вот-вот найдут…

Но оказалось, Матвейка только снаружи сделался спокойным, а внутри он все равно переживал историю с секстаном. Иногда он ходил по улицам, надеясь встретить белобрысого парня или лысого милицейского капитана, но не встретил. И тогда он…

Вот представьте такую сцену. Идут по улице Брис, Инка, Баллон и Ташка и удивляются (и тревожатся даже): почему Матвейка не появляется среди них третий день и почему сегодня его не оказалось дома? Тетушки всполошились: «Ах, он ушел гулять с утра! Он разве не с вами?»

Идут, голову ломают и вдруг видят: навстречу им какая-то женщина ведет Матвея Гранатова за руку. Тот еле переставляет свои журавлиные ноги, голову опустил, губу закусил, а на плече несет синюю блестящую гитару. Гитара была знакомая, а женщина… тоже знакомая, но только для Ташки. Ташка сразу же узнала бывшую детсадовскую воспитательницу Ирину Григорьевну. Та была женщина добрая, только всегда немножко взволнованная. И тут она сразу взволнованным своим тоном сообщила, что ведет Матвейку домой, к тетушкам («раз мама и папа где-то ездят»), потому что… «Знаете, чем занимался наш Каруза-Лаперуза? Он на улице у рынка пел под гитару песни и собирал деньги!»

«Во, блин, фокусник!» — высказался Баллон с оттенком восхищения, а Инка машинально пообещала, что Баллона убьет.

Ребята убедили Ирину Григорьевну, что сами разберутся с бродячим певцом. Инка и Брис пообещали это очень убедительно, и бывшая воспитательница передала им пленника с рук на руки.

Разбирались недолго. Каруза-Лаперуза не стал упираться и признался, что пел ради денег. Чтобы насобирать их и купить новый секстан. А если секстаны нигде не продают, то купить что-нибудь другое, тоже морское и ценное, например, модель корабля. Чтобы утешить Бриса, а себе заработать окончательное прощение.

Ни ругать, ни упрекать Матвейку не стали, такие уж были это друзья. И насмешничать не стали. Объяснили только, что поступал он очень неразумно. Мог попасть в милицию или в руки какой-нибудь шпаны, которая накостыляла бы ему по шее и отобрала гитару и собранные деньги. Кстати, насобирал он немало, потому что народ слушал его хорошо. Потом хватило каждому из друзей на несколько порций мороженого.

— А ты там не боялся? — с уважением спросила Матвейку Ташка. Тот посопел и сказал, что да, сперва боялся, но когда начал петь, то страх «куда-то утёк». А еще он сказал честно, что задумал петь ради заработка, но потом «стало получаться ради песен, потому что кругом стояли и слушали…»

«Дело в том, что песни у тебя хорошие», — сказала Инка, чтобы утешить Карузу-Лаперузу (кстати, все уже знали это его прозвище).

Матвей признавал только старые песни, военных времен. Где он их столько узнал, как держал в памяти, это загадка. Наверно, даже для него самого… А нынешние песни, в которых и слов-то нормальных нет и когда певец скачет и блеет и чуть ли не толкает в рот микрофон, будто грызет черную грушу, — их Матвей Гранатов презирал…

— Значит, он пел под гитару? Он умел играть? — спросил Вовка (а за окнами по-прежнему было пасмурно).

— Да ничего он не умел. Знал только несколько аккордов. Научился у нового приятеля. У взрослого… Про этого человека я тоже сочинил немало, но сейчас расскажу покороче, а то не кончу историю до вечера…

Однажды вся компания, послушав очередную порцию сказки, решила отправиться в экспедицию. Им давно уже хотелось узнать: откуда и куда ведет заброшенная узкоколейка, что пряталась под лопухами на дне овражка. Потому что даже Брис и Василий Васильевич, которые много бродили по закоулкам и окраинам, этого не ведали. То есть капитан вообще не знал про рельсы…

И вот однажды все пятеро отправились в путь. Пробираясь через кусты и бурьян, через мелкие болотца, пустыри, мимо заборов, за которыми гавкали сердитые псы, по территориям каких-то заброшенных мастерских. И, чтобы пробираться было веселее, представляли, что вместе с ними движется построенный гномами серебряный паровозик, на котором едут Тимми и Юкошка… И наконец рельсы привели ребят к низкому кирпичному зданию, похожему то ли на небольшой фабричный цех, то ли на крепостной бастион — с узкими окнами и закругленными углами. Обшарпанное такое строение, по самые подоконники в иван-чае…

Узкоколейка уперлась в железные ворота. Створки были закрыты, но в одной из них виднелась калитка — тоже из железа, с заклепками. Приоткрытая. Потоптались наши друзья и зашли. Постояли, поморгали в темноте и в запахе кирпичей и ржавчины, и вдруг голос: «Это что за гости?» Хотели дать стрекача, но голос опять: «Да не бойтесь, тут детей не едят…»

Оказалось, что это молодой мужчина, сторож. Ругать ребят не стал, даже пригласил в свою каморку, чаем угостил. Видать, скучно ему было одному. И рассказал он, что в давние военные годы здесь располагался кузнечный цех, где для бронекатеров изготовляли кое-какие детали. А потом их по узкоколейке увозили на главный завод, на сборку. Теперь здесь какие-то склады.

«Да, по правде говоря, уже не склады, а одна видимость, — признался сторож. — Караулить нечего. Просто хорошие люди устроили меня на эту должность, чтобы хоть какое-то жилье было». Оказалось, что служил он в армии, в тех самых «горячих точках», где идет настоящая война, там его ранили. Это заметно было: шрам на щеке, небольшая хромота, а порой и заикание (несильное, правда). Вернулся домой, а сестра, у которой жил раньше, вышла замуж, в маленькой квартире тесно. Он спорить не стал, не любил скандалы, устроился вот сюда…

Фамилия у него была знаменитая — Тёркин. Правда, звали не Василий, а Саша. «А сам себя я прозвал «Вахтёркин», поскольку здесь вроде вахтера…»

Так и ребята начали его звать, когда познакомились поближе. Они часто стали заглядывать к Вахтеркину. Болтали о том, о сем. Вахтеркин рассказывал всякие истории. Не про войну, а чаще про школьных друзей. Например, как он с ними сплавлялся на плотах по притоку Тальи — по Каменке… Особенно подружился с Вахтеркиным Матвейка, потому что они оба любили песни. Причем у Вахтеркина песни были никому не знакомые и непохожие на те, что голосят с экранов. Наверно, их сочиняли там, на войне, солдаты… Одна ребятам особенно запомнилась, потому что была про Венеру. Правда, не про планету, а про статую, но все равно в ней слышалась какая-то тайная перекличка с той Венерой, на Солнце…

— А эта песня есть на самом деле? — беспокойно спросил Вовка.

— Есть… Песню эту нам, в части, пел сержант Полынников, сверхсрочник, успевший побывать во время срочной службы в кавказских переделках.

— А ты… Вань, ты можешь спеть?

— Нет, Вовка, не могу… Была бы гитара, я, может быть, как-то подыграл и спел, хотя гитарист я липовый и певец тоже… А так, «всухую», ну совершенно не получится…

Вовка вскочил.

— Подожди! — исчез за дверью, слышно было, как посыпался по лесенке. И не успел я всполошиться, как он вернулся с гитарой. С пыльной, обшарпанной…

— Вот. На ней тетя Света иногда играла…

Мне куда деваться-то? Гитарист я никакой, так, слегка баловался когда-то. Но делать нечего. Я повздыхал, досадуя на прилипчивого ангела-хранителя, подтянул струны, чтобы настроить инструмент.

— Раз напросился, слушай… Только имей в виду: у меня ни голоса, ни уменья.

Вовка устроился на самом конце лавочки и воззрился на меня потемневшими синими глазами. Ну, ладно…

«Духи» школу спалили в предгорье,

Дым слоится там сизым пластом.

На дороге учебник истории

Шелестит обгорелым листом.

На странице той сажа полосками

И картиночка в верхнем углу.

На картинке — Венера Милосская,

Что в музее с названием Лувр.

Гитарист наш Василий Опарышев

Над учебником тихо стоит.

«И в каком же бою это, барышня,

Потеряла ты руки свои?»

…А потом мы поперли колонною

Без прикрытья совсем, на авось,

Ну и врезали сразу со склонов нам

Сзади, спереди — и понеслось…

Мы в ответ огрызались, как лешие,

И трава обгорала вокруг.

И в бою том, недолгом, но бешеном

Оказался наш Вася без рук.

Он смотрел с виноватой улыбкою,

И просил он меня: «Напои…»

А потом нам сказали: ошибка, мол,

По дороге-то били свои…

Кончил я петь (негромко и сипловато). Помолчали. Потом Вовка выговорил похоже на Баллона:

— Й-ёлки-палки, блин… И такое ведь бывало по правде, да?

— Бывало и бывает… Хотя меня Бог миловал, я не воевал…

— Вань, а дальше-то? Вахтеркин и Каруза…

— Ну вот, подружились они… Один раз Матвейка решился, запел там, ребята его уговорили. А Вахтеркин подыгрывал. Это была старая песня про девушку, «Уралочка» называется. Военного времени…

— Ага, я слышал. Печальная такая, даже это… в глазах щиплет…

— Да… И получилось у Вахтеркина и Матвея этакое творческое созвучие. Они потом пели вместе не раз. Вахтеркин стал показывать Матвейке, как играть на гитаре. Ну, сперва хоть самые простенькие аккорды. Посадит его на колено, спиной к себе, даст гитару, а пальцы его — на струны и на гриф. «Смотри, вот так надо…» Ну, и Матвейка научился немного, стал себе подыгрывать. Слух-то у него отличный…

Однажды попросил он у Вахтеркина его синюю блестящую гитару на денёк: мол, дома порепетирую. Тот и дал, поверил. А Каруза-Лаперуза — на рынок. Не подумал даже, балда, что гитару могут отобрать, как секстан…

В общем, гитару вернули Вахтеркину и ничего ему не сказали. Но Матвейке с того дня стало везти в его песенных делах. Ирина Григорьевна в ту пору работала уже не в детском саду, а в клубе судостроителей: там сохранилась еще кое-какая детская самодеятельность, и ребята готовили концерт для ветеранов к двадцать второму июня, дню начала войны. И вот она разыскала Матвейку и стала уговаривать, чтобы он там тоже спел. Да сильно и не надо уговаривать было: он сразу представил себя тем мальчиком из кино. Заволновался, конечно, и выдвинул два условия: песню он выберет сам и пусть ему сошьют матроску.

Ну, дело не хитрое, тетушки соорудили матроску в четыре руки, даже настоящий флотский воротник достали в магазине судостроительного завода. Предлагали сшить и матросские клеши, но Матвейка отказался. Чувствовал, что будет в них выглядеть ненатурально, словно присвоил чужое, взрослое обмундирование, а он хотел быть в точности как мальчик из фильма про счастливую «Щуку»…

Ну и выступил. Сперва, как всегда, боялся, а потом спел «Вставай, страна огромная», а после бешеных аплодисментов ту самую «Уралочку» и «Вечер на рейде». Аккомпанировала ему сама Ирина Григорьевна. Вахтеркина не было на концерте (он потом очень жалел), а Брис, Ташка, Инка и Баллон были. И видели, что у многих блестели слезы. Вроде бы и голосок несильный, и артистического умения немного (поет, стоя навытяжку), а вот как-то взял людей за душу…

И с той поры пошло. Несколько раз Матвейка пел в разных клубах, в основном перед ветеранами. Те его встречали, как настоящего Карузо. Или Робертино Лоретти. Слышал про такого?

— Ага, — сказал Вовка. — А с Вахтеркниым он больше не пел?

— С Вахтеркиным получилось неладно. Делался он день ото дня все мрачнее. Нет, с ребятами был по-прежнему добрый, по-дружески так, но они узнали, что по вечерам к нему в жилую каморку приходят взрослые приятели и он с ними там крепко закладывает за воротник. Потому что в будущей жизни у него не было просвета, он сам так говорил. И однажды он стеклом бутылки полоснул себе по венам… Ну, взрослые дружки его (спасибо им) среагировали быстро, вызвали «Скорую». Руку Вахтеркину зашили, уложили его в больницу. Правда, ненадолго, на несколько дней. Ребята его там даже навестили разок — узнали, где он, пролезли в дыру забора на больничный двор. Матвейка увидел забинтованную руку Вахтеркина и разревелся. И на этот раз — без всякого стыда. Вахтеркин был ужасно смущен. Объяснял, что «это случилось сдуру» и что «больше я такое никогда…»

Все это, конечно, Матвейкино настроение изрядно подпортило, и все-таки он пел, выступал. Это было для него теперь как боевой долг.

В городе Тальске жило немало моряков-ветеранов. И с военного флота, и с торгового. Были и с речного флота заслуженные люди. Многие из них входили в ветеранскую организацию. Называлась она Союз капитанов, хотя состояли в ней, конечно, не только капитаны, а пожилые флотские люди всяких чинов… Когда-то, до своего отъезда, председателем этой организации был Василий Васильевич Баталин…

Лето шло, приближался День Военно-морского флота, и Союз капитанов решил устроить в Клубе судостроителей сперва торжественное заседание, а потом, как водится, концерт. И тут уж, ясное дело, без Матвейки было не обойтись. Нашли ему хорошего аккомпаниатора-пианиста, позвали на репетицию. Но Матвей Гранатов (от слова «гранат») по прозвищу Каруза-Лаперуза вдруг заупрямился. Он заявил, что согласен петь только под гитару, а играть на гитаре должен Александр Вахтёркин («то есть Тёркин!»), боевой, раненный на недавней войне его, Матвейкин, товарищ. Вот так и не иначе!

Ну, что делать-то? Поохали, согласились.

Труднее всего было уговорить Вахтеркина, он сперва отказался наотрез. «Да вы что, ребята, спятили? Хромого заику с непочиненной рукой!» И тогда… неловко об этом говорить, но Матвейка опять пустил слезу. Перед таким аргументом Вахтеркин, ясное дело, не устоял…

Ох, затянул я свой рассказ, Вовка…

— Ничуть не затянул!.. И все равно у нас еще почти три часа. Мы должны ждать до упора, пока Венера на Солнце. Вдруг оно все-таки выглянет!

6

— И вот наступило двадцать пятое июля. В клубе полно народа, много моряков (некоторые совсем седые). Золотые погоны, кортики, шевроны… Пока шло заседание, говорились речи, Матвейка с Вахтеркиным репетировали в кабинетике Ирины Григорьевны. Потом она сказала, что пора. Матвейка уже привык петь перед залом, но тут у него внутри что-то ухнуло… Однако он собрал всю свою храбрость. Заправил поаккуратнее белую форменку в синие отглаженные шортики, взял Вахтеркина за руку и повел его на сцену. В зале — сразу же шум и аплодисменты, возгласы: «Ура, Матвейка! Привет, юнга!» А кто-то даже крикнул: «Молодец, Каруза-Лаперуза!»

Инна Григорьевна объявила, что открывает концерт юный певец Матвей Гранатов и аккомпанирует ему на гитаре его друг, участник боевых действий на Кавказе Александр Тёркин. Конечно, опять шум и хлопки…

Матвейка встал по стойке «смирно». Подождал, когда совсем исчезнет страх, тихо кашлянул, и в горле его, как всегда, лопнула тонкая пленка. Матвейка посмотрел на Вахтёркина и запел «Вставай, страна огромная». И сразу же замер зал — только Матвейкин голосок и негромкий звон гитары…

…Потом пел Матвейка «Вечер на рейде», «Северо-Западный фронт», «Севастопольский вальс»… Его никак не хотели отпускать со сцены. Ирина Григорьевна даже сказала: «Уважаемые товарищи моряки и другие гости, мальчик устал…» Но кто-то крикнул: «Пусть еще одну, последнюю!» И тогда Матвейка запел «Севастопольский камень»:

Холодные волны вздымает лавиной

Суровое Черное море.

Последний корабль Севастополь покинул…

Эта печальная медленная песня вообще-то для большого мужского хора, когда он как бы повторяет движение штормовых волн. А тут один, похожий на цаплю-птенца мальчонка. Но Матвейкин голос звенел такой тревогой и печалью, что опять у старых моряков заблестели глаза. И опять такой ураган аплодисментов… Матвейка держал за руку вставшего рядом Тёркина (тот был в камуфляже и синем берете), наклонял голову в неумелом поклоне и думал, что хорошо бы поскорее исчезнуть со сцены. Однако исчезнуть не дали. Встал седой капитан первого ранга, поднял руку, дождался тишины (правда, не полной) и громко сказал:

«Подожди, мальчик, у моряков есть к тебе дело!»

Он и еще три человека в золотых погонах и с кортиками поднялись на сцену. Встали по сторонам от Матвейки, а капитан первого ранга осторожно повернул его к себе лицом.

«Матвей Гранатов! Союз капитанов решил наградить тебя за твою любовь к морю, за радость, которую ты приносишь морякам, и за храбрость, с которой ты поешь наши любимые песни. В тысяча девятьсот девяносто шестом году, когда ты родился, страна праздновала триста лет нашего флота. Тогда была учреждена специальная медаль. Ею награждают за заслуги перед флотом до сих пор. Нашему Союзу дано право вручать эту правительственную награду тем, кого мы сочли достойными. И мы, моряки, вручаем тебе, ровеснику юбилея, медаль «Триста лет Российскому флоту»…

Ух, что тут началось!.. Матвейку подхватил на руки старый дядька в погонах главного корабельного старшины. Матвейка его немного знал, звали старшину Маркелыч (то ли отчество, то ли прозвище). От Маркелыча слегка пахло спиртным. Он прижимал обмирающего Матвейку к старому колючему кителю и вскрикивал:

«Вот!.. А вы говорили!.. Вот она, наша смена! А вы говорили! Они нас не продадут!..»

Наконец Матвейка оказался за кулисами. Здесь его ждали ребята. Ерошили Матвейкины волосы-водоросли, хлопали по плечам, щупали медаль, уже прицепленную к парусиновой форменке, разглядывали удостоверение с печатью и полным именем награжденного: Гранатов Матвей Сергеевич. Баллон щупал медаль дольше других и сказал: «Да, клёвая вещь». Инка не стала грозить, что убьет его. Ташка храбро поцеловала своего друга в щеку. А тетя Лира и тетя Клара все старались заново причесать племянника и поаккуратнее заправить матроску…

Ирина Григорьевна слезно упросила Вахтёркина спеть на сцене пару солдатских песен, потому что «негодные парни из студии «Саксофон» не приехали и зарезали нас без ножа, нечем заполнять концертную программу». «Иди, Саня», — шепотом сказал ему Матвейка, и Вахтёркин пошел…

Здесь надо сделать отступление про Вахтёркина и его судьбу. Совершенно случайно в это время оказалась в зале девушка Надя, приехавшая из соседнего городка. Та девушка, с которой он когда-то учился в одном классе и с которой была у них любовь. После армии и ранения Вахтёркин не стал встречаться с ней, прятался. А здесь она увидела его и больше от себя не отпустила… «Какой из меня муж… — горько отбивался он. — Контуженный, психованый, ни на что не способный…» «Вылечим, — говорила решительная Надя. — Не стони и не жалуйся. А то получишь по шее, как в первом классе!» А ребятам, когда она с ними познакомилась поближе, Надя сказала: «Мы с ним были вот как Ташка и Матвейка. Разве Ташка бросила бы Матвейку, если бы с ним случилось несчастье?» Ташка пфыкнула губами так, что с них полетели брызги. Потому что представить такое было немыслимо…

Ну, это, как говорится, вставка в основной сюжет. А теперь опять о Карузе-Лаперузе. Ирина Григорьевна сказала, что Матвейке надо пойти в фойе, там его ждут «люди с телекамерой», чтобы снять для вечерних городских новостей. После всех событий Матвейка уже не очень стеснялся. Но сперва ему уж-жасно было надо «в одно место». Он шепотом сказал об этом Брису и убежал. Где в клубе то самое место, Матвейка знал, потому что был здесь не впервые…

Отсутствовал Матвейка довольно долго. А когда вернулся, лицо его было непонятное. Он ничего не ответил торопившей его Ирине Григорьевне и за рукав оттянул в сторону Бриса: «Пойдем. Скорее…» Брис, почуяв неладное, пошел. Они оказались в длинном коридоре, где попахивало туалетом. В конце коридора говорили друг с другом два милиционера: сержант и капитан (видимо, они отвечали за охрану). Капитан был без фуражки, и под лампочкой блестела голая голова.

«Брис, вот этот… На его машине уехал тогда тот парень…»

Брис не всегда был решительным человеком. Но в такие вот важные моменты — был. Он поступил храбро и умно:

«Товарищ капитан, у нас к вам очень серьезное дело. Только не здесь. Пройдемте, пожалуйста, в фойе. Очень надо…»

Капитан пожал плечами и пошел — туда, где вокруг треноги с камерой толпились любопытные.

«Господин оператор, включите, пожалуйста, съемку», — сказал Брис так решительно, что «господин оператор» — конопатый паренек с веселыми глазами — навел объектив, над которым загорелся красный огонек.

И тогда Брис в упор сказал лысому милиционеру:

«Господин капитан милиции. Скажите, пожалуйста, куда вы восьмого июня увезли морской секстан, который ваш знакомый отобрал на улице вот у этого мальчика?»

Ну, сперва, конечно: какой секстан, что за чушь, да выключите вы камеру, я ничего не понимаю, бред какой-то… Но красный огонек над объективом не перестал гореть, а Матвейка дрожащим от обиды голоском сбивчиво но понятно и недлинно изложил всем, кто рядом, то что, было.

«А! Ну да, я помню этого юношу! — наконец сообразил капитан (а куда ему деваться-то). — Его звали, кажется, Валерий… Он был в отряде содействия милиции и собирался в войска МВД, а после армии в милицейскую школу. Мы с ним об этом и поговорили, когда встретились на улице, а потом я его подвез до дома, по пути было. На следующий день он, судя по всему, уехал на сборный пункт. Куда его направили, я не знаю. И не помню никакой этот секс…»

«Это не то, что вы думаете, капитан, это мореходный инструмент», — сказал подошедший моряк.

«Я это как раз и думаю, товарищ капитан второго ранга… Да выключите же камеру, что здесь интересного!.. Хорошо, я наведу справки, разберусь…»

«В четырнадцатом отделении уже полтора месяца разбираются», — непримиримо сказала появившаяся рядом Инка.

«При чем здесь четырнадцатое! Я завтра же… Сегодня-то воскресенье… Хотя… — Лысый капитан милиции вынул из нагрудного кармана рубашки мобильник. — Тюканов? Хорошо, что я тебя застал, дело тут… Твой комп на связи? Добро. Найди мне список этого… молодежного отряда содействия, будь он неладен… Потом объясню… И отыщи в нем адрес Валерия… э-э… Карченко!.. Да знаю, что в армии, адрес надо… Переулок Токарей, двенадцать. Усёк… Да, и глянь, что у него за семейство… Мать и брат, отца нет? Добро… Спасибо, отбой… — Капитан милиции оглядел всех, кто вокруг. — У меня машина, сейчас поедем, поговорим с матерью этого Карченко Валерия: где он и как и куда девал прибор… — Он слегка затравленно глянул на телеоператора. — Надеюсь, ваш канал не будет давать об этом репортаж?»

Дерзкий конопатый оператор сказал, что пока не будет, но потом поинтересуется. Видимо, у него были с милицией свои счеты.

Поехали минут через десять, после того как Матвейка дал «тэвэшникам» сбивчивое интервью, а милицейский капитан сходил, еще раз проверил охрану клуба.

В пыльный служебный «рафик» (тот самый) влезли все пятеро. Капитан не спорил. (Тетя Клара и тетя Лира охали вслед, а Вахтёркин в зале все пел.)

До переулка Токарей добрались быстро. Дом Карченко был одноэтажный, за зеленым, уютным таким забором. Когда вошли, слабо вякнула и тут же убралась под застекленную веранду рыжая собачонка. А с крыльца веранды быстро спустилась женщина лет сорока, в пестром переднике и шлепанцах.

«Здравствуйте… Ох, а что случилось-то? Неужели с Валерой?»

Капитан сказал, что ничего не случилось, просто он по своей обязанности ездит по адресам, интересуется, как служат бывшие подопечные из отряда содействия. А ребята эти просто знакомые, катаются по причине воскресного дня…

Сели у садового столика на лавки. Женщина, суетливо вытирая передником руки, проговорила:

«Его в Среднекамск отправили, в сержантскую школу, спасибо вашей характеристике… Он две недели назад письмо прислал…»

Тогда капитан спросил наконец, не приносил ли Валерий перед уходом в армию какой-нибудь оптический прибор. И женщина, снова испугавшись, сказала, что да, приносил. И тут уж, делать нечего, капитан сказал, что есть подозрение: прибор краденый.

«Господи, да что же это… Сейчас принесу. Господи». Она сразу будто постарела и засеменила к дому.

«Имейте в виду сразу: номер девяносто семь тринадцать, — насупленно произнес Брис. — Чтобы потом не говорили, будто не наш.»

Номер был оттиснут полустершейся белой краской. На алидаде. Тот самый. Капитан крякнул и, глядя в стол, рассказал матери Карченко все, что было. Та сидела, беспомощно уронив руки — как мама непутевого мальчишки с известной картины «Опять двойка».

«Господи… Что теперь будет-то?.. Он ведь принес тогда эту вещь и подарил братишке на прощание. Сказал, что купил на барахолке у какого-то мужика, там всякие неожиданные… предметы… продают… Братишка такой, как эти мальчики, старшие. У него церебральный паралич с детства, не ходит он почти… так обрадовался. Буду, говорит, теперь как моряк…»

Наступило молчание. Потом Баллон шепотом сказал: «Ну, положеньице… долбаное». Так же тихо Инка сказала, что убьет…

Потом все увидели, как из широкой двери выехал в кресле на веранду мальчик: темноволосый, узколицый, с укрытыми зеленой накидкой ногами. Он посмотрел сквозь прозрачные стекла на ребят и вдруг поднял тонкую, как у Матвейки, руку. Я, мол, вас не знаю, но все равно хорошо, что гости. И Матвейка (он потом говорил: сам не понимаю почему) вдруг тоже тихонько помахал ему.

Брис взял секстан. Оттянул зажимы прямоугольного зеркальца, уронил его в ладонь. Следом упали сложенная пополам визитка и маленькая фотография. Брис положил фотографию на стол. На ней был большеглазый мальчишка в такой, как у Матвейки, форменке, тоже с медалью, и в бескозырке с надписью на ленте: «Береговая оборона». Все смотрели на снимок с полминуты. Потом Брис убрал визитную карточку и фотографию в нагрудный карман рубашки. А секстан подвинул женщине.

— Это другой инструмент, мы ошиблись. И парень, который отобрал наш секстан, был, видимо, другой. Извините… Пошли, ребята…

И они разом встали и пошли к калитке. Песик нерешительно вякнул из-под веранды.

«Храни вас Господь», — торопливо сказала им вслед мать Валерия Карченко.

Капитана подождали у машины. Он задержался во дворе минут на пять. Наверно, говорил женщине, какую нахлобучку она должна устроить сыну в письме и как этот дурак должен быть благодарен пятерым ребятам. А то ведь пахло уголовным делом и черт его знает чем вместо сержантской школы.

Капитан милиции довез всех до Инкиного дома. А по дороге сказал:

«Да, правильные вы мальчики-девочки…»

«Мы-то правильные, — буркнул в ответ Брис. — А вот что из этого дурака получится… Сержант охраны порядка…»

«Разберемся и проследим. Примем меры», — пообещал капитан. Ребята подумали, что он, скорее сего, врет, но было уже не до того.

Они поднялись на Инкин чердак. В свою «кают-компанию». Там Брис опять достал снимок юнги Баталина. И все стали разглядывать его в свете солнца, что падало в чердачное окно.

«Брис, а можно ведь увеличить карточку, — шепотом сказал Матвейка. — Есть такая мастерская, там тетя Лира работает. Можно сделать для каждого… Можно, да?»

«Конечно, сделаем», — сказал Брис.

— И сделали? — спросил Вовка.

— Да…

И словно солнце, светившее в окно Инкиного чердака, пробилось и сюда.

— Иван, смотри! Какой в облаках разрыв!

Часть третья

Осколок и паровозик

1

Солнце выкатилось в разрыв — умытое, сияющее. Вокруг него была широкая синева. Но облака двигались быстро и могли очень скоро заслонить обрадованное светило.

— Вовка, дай монокуляр!

Он дал, не спорил, что «нет, я первый». Я насадил фильтр и навел объектив на Солнце. Оно и в самом деле было похоже на белую тарелку. Только небо вокруг не темно-лиловое, как в трубке секстана, а густо-вишневое — потому что фильтр именно такой… А к нижнему краю тарелки приклеилась черная горошина.

Вот она, родимая! А куда она денется? Да, в самом деле: что бы ни случилось на всем белом свете, а эта крохотная, но увесистая, настоящая (это ощущалось даже здесь) планета в данный момент должна была оказаться именно здесь, между Солнцем и Землей. И оказалась! И в такой вот космической неуклонности опять мне опять почудилась радостная сила. Словно я зачерпнул частицу вселенской прочности.

Венера была, как… Я не успел сравнить ее ни с чем, спохватился:

— Вовка, на, смотри! Скорее, пока не затянуло…

Он схватил монокуляр, вскинул его к Солнцу. Несколько секунд сидел неподвижно. Потом бросился к окну, упал перед ним на колени, поставил локти на узкий подоконник и снова замер с прижатым к глазу окуляром. Наконец сказал, не оборачиваясь:

— Вот это да… В точности как ты рассказывал…

— Да, только фильтр другого цвета.

— Это неважно… Иван, а ты загадал желание?

— Не успел. Давай сперва ты… Надо сказать: «Солнце, Земля и Венера, сделайте, что я прошу…» А потом — свое желание. Можно мысленно…

— Ага… — Вовкины треугольные лопатки закаменели под красной футболкой. И такой вот, неподвижный, был он еще с полминуты. Наконец оглянулся.

— На. Загадывай тоже…

Я прислонился плечом к оконному косяку и снова глянул в окуляр. И опять незримая нить связала меня с миром планет, задрожала в пространстве, и нервы у меня тоже задрожали — в одной частоте с космической струной. «Солнце, Земля и Венера, сделайте, что я прошу… Пусть, когда Вовка уйдет на свои поля, дорога там приведет его к этому дому и пусть в нем встретят Вовку те, кого он любил…»

Облака словно того и ждали. Едва я перестал шевелить губами, как золотящийся косматый край надвинулся на солнце. Но я даже не успел пожалеть об этом. Потому что внутри у меня ухнуло от испуга: внизу, в доме, послышались тяжелые шаги, и неласковый громкий голос прогудел:

— Эй! Кто там есть? А ну выходи, хуже будет!..

Вовка метнул свое тощее легонькое тело через подоконник. Протянул мне руку:

— Иван, лезь…

Я не размышлял ни мгновенья. Тоже кинулся в окно и оказался на ржавой крыше (лист прогнулся и звякнул). В этот миг я ощущал себя мальчишкой не старше Вовки. Совсем как в давние годы, когда нас замечали в чужом саду иди на этажах заброшенной стройки хозяева и сторожа. Этакий обжигающий душу испуг с примесью приключенческого азарта. Впрочем, испуга было гораздо больше. По гремящей крыше мы подбежали к ее краю. До земли было метра три.

— Прыгай! — скомандовал Вовка.

В другой ситуации я долго думал бы, прежде чем решиться. Но Вовка сиганул вниз, и я махнул следом — опять же как мальчишка, боящийся отстать от приятелей. Однако ловкость уже не та: меня развернуло в полете, и я понял, что упаду не на ноги, а крепко треснусь о землю левым боком. Но в последний миг упругая сила подхватила меня, как воздушной волной, опустила коленями и ладонями в рыхлую глинистую землю с редкими травинками.

— Вань, бежим!

И мы бросились через двор под сырыми кленами, затем через прошлогодние, не вскопанные этой весной гряды. Через сухие, пахнувшие полынью сорняки. И наконец с маху преодолели жерди низкой изгороди. Она отделяла огород от лога. Между изгородью и логом тянулась в лопухах тропинка.

На тропинке Вовка обрел уверенность:

— Все. Здесь уже ничейная территория.

— Вот догонят и покажут такую территорию, что…

— А мы скажем: «Ничего не знаем, просто шли мимо»…

— Авантюрист.

— Ага, — сказал он с удовольствием и затолкал монокуляр в один из глубоченных карманов на штанах. Вытер о штаны ладони.

— Смотри, извозился весь…

— Ты тоже не без того, — заметил Вовка.

Мы пошли по тропинке. Мои штанины намокли в сырых лопухах. Болела поцарапанная ладонь. Я лизал ее и сопел от досады. Мой торжественный настрой, возникший при общении с космосом, улетучился.

Тропинка привела нас на улицу Лесорубов (что за дурацкое название!), которая шла параллельно Косому переулку. Здесь я наконец остановился, чтобы успокоиться.

— Подожди. У меня после прыжка что-то в пояснице ёкает.

— Ничего у тебя не ёкает, — безжалостно сказал Вовка. — Просто ты перетрусил.

— Ну и… перетрусил. Из-за тебя… Говорил «никто не придет, никто не придет», а тут нате вам… — Я сел на лавочку у могучих деревянных ворот и стал отскребать глину от джинсовой ткани на колене.

Вовка сел рядом, понаблюдал. Посоветовал:

— Сейчас не скреби. Надо подождать, когда подсохнет.

— Ага! И таким вот обормотом идти по городу. Это ты можешь ходить чучелом, а я взрослый человек с интеллигентной внешностью…

— Сейчас не очень интеллигентной, — хихикнул Вовка.

— Балда…

— Ага… — опять хихикнул он. — Вань, да ты не расстраивайся. Интересно же получилось. Как в книжке про Тома Сойера…

— Ну да… Вот загремели бы в милицию…

— Тогда, конечно, уже не как в «Томе Сойере» было бы… Ты, Ваня, в своей истории все правильно про милицию рассказал… А что-то похожее было по правде? Ну, с секстаном и вообще…

— Похожее было, — ворчливо отозвался я. — Только не в нынешние времена, а в восемьдесят седьмом.

— И… Каруза-Лаперуза?

— Ну, и он… Только звали его не Матвейкой, а… я уже говорил…

— Это неважно, — быстро сказал Вовка.

— Да… И не медаль ему дали, а подарили знак «За дальний поход». Сказали, что его песни — это все равно как плавание по морским волнам. А тех медалей тогда еще не было…

— Все равно хорошо… И конец у твоей истории хороший. Про секстан…

Прежнее настроение — то, с каким я рассказывал Вовке свою повесть — понемногу возвращалось ко мне.

— Это, Вовка, еще не конец…

— Да?! — то ли обрадовался, то ли встревожился он. — А что было дальше?

— Пойдем потихоньку, расскажу… — Мы встали и медленно зашагали рядом по старому бугристому асфальту. — Дальше было так, что Матвейка чуть не расстался со своей медалью…

— Почему?!

— Решил, что не достоин ее. После одного случая. Он ведь был такой… может, не очень смелый, но с честной душой… Однажды оказался он в центре города и увидел толпу. Всякий народ там собрался, больше все пенсионеры, ветераны-коммунисты, шумят, кричат. В общем, митинг. То ли из-за отмены пенсионерских льгот, то ли еще из-за чего-то… Вся толпа — с одной стороны площади. А с другой — омоновский заслон. Со щитами, с дубинками, в касках с забралами, ну прямо как рыцари перед ледовым побоищем. Лиц не видать… А побоищем и правда пахло, уж очень люди были накалены. Хотели пройти в здание городской управы, к мэру, а заслон их не пускал, даже грозил водометами… Матвейка все это увидел, когда оказался на краю площади. Ему надо было на другую сторону, и он думал: перебежать или обойти стороной? Ну и решился, побежал. И вдруг его подхватил на руки какой-то дядька. Оказалось, ветеран-старшина Маркелыч. От него опять пахло спиртным. Не сильно, однако ощутимо. И он задышал Матвейке в ухо, горячо так:

«Матвей! Ты молодец, что пришел! Ты это… Сейчас я тебя на плечи, ты встанешь и давай эту… «Вставай, страна огромная!..» Тогда все сразу… Мы этих гадов сомнем в один момент с такой песней!..»

И Матвейка рванулся сперва, будто в бой! Вскочил Маркелычу на плечи. И… вдруг он оглядел всех и понял, какая здесь произойдет битва. Такое он уже не раз видел по телевизору, но сейчас-то будет не на экране, по правде. Из-за него, из-за Карузы-Лаперузы!.. А тут еще один омоновец — совсем близко от Матвейки — поднял блестящее забрало (наверно, вопреки уставу) и вытер ладонью лицо. И Матвейка увидел, что лицо это совсем не свирепое, а обыкновенное, даже домашнее такое и усталое…

Матвейка прыгнул с плеч Маркелыча, расшибся о булыжную мостовую и, хромая, побежал прочь. Глотал слезы…

Потом он мучился несколько дней (и ребятам ничего не говорил, и Вахтёркину). И, наконец, пошел в Клуб судостроителей, где в одной комнатке был штаб Союза капитанов. Там он увидел того капитана первого ранга, который вручал ему медаль. И медаль эту Матвейка положил перед капитаном на стол… ну, и расплакался тут же.

Не сразу моряк понял, в чем дело. Но понял наконец из Матвейкиного покаянного рассказа, перемешанного со всхлипываниями. Ведь Матвейка считал, что предал моряков-ветеранов, раз не выполнил просьбу Маркелыча и сбежал с площади.

Капитан долго успокаивал и уговаривал Матвейку. Объяснял, что поступил тот совершенно правильно. Не хватало еще, чтобы юнги Российского флота (а раз Матвейка с медалью, значит, он без сомненья юнга) помогали разжигать в стране гражданскую войну! Флот нужен не для этого! Вот если на нас нападут иностранные враги, тогда Матвейка станет воевать без всякой боязни. И песнями своими, и, если надо будет, то и оружием. Разве не так?

Матвейка похлюпал носом, подумал и… кивнул. Наверно, мол, так.

«Вот видишь», — сказал капитан первого ранга. И добавил про Маркелыча, что «у этого деятеля с его коммунистическими идеями на старости лет совсем расчехлило люки и надо ему прочистить мозги». «А медаль надень, — велел капитан. — Или лучше так… Надевай ее по праздникам, а на каждый день — вот это. Я специально припас для тебя… — Он достал из стола и протянул на ладони ленточку-колодку. — Давай прицеплю. Смотри, она как раз для твоего обмундирования…»

Матвейка был в своей обычной, будто сшитой из сине-белой тельняшки одежонке. Ленточка — словно кусочек этой же тельняшки, только полоски не поперечные, а вертикальные. Матвейка хлюпнул носом последний раз, вытер глаза и улыбнулся. В самом деле, носить медаль постоянно неловко — будто хвастаешься. А ленточка скромная такая, почти незаметная, но в то же время все равно как награда…

И счастливый Каруза-Лаперуза побежал к друзьям, чтобы с ними идти под мостик в овражке, придумывать там окончание сказки про Тимми, зеркало и паровозик…

— А какое окончание-то? — смущенно спросил Вовка, словно он только что был Матвейкой и пережил все его страхи и слезы.

— Конечно, после многих приключений Тимми и Юкошка отыскали последний осколок волшебного зеркала. И отыскали не в пещерах среди всяких подземных чудовищ и глубинных водопадов, а рядом с узкоколейкой. Тимми прыгнул с рельса и порезал босую ногу каким-то стеклом. Юкошка тут же залечил ему порез целебной мазью, которую всегда носил с собой, а стекло стал разглядывать и вдруг сказал:

«Это он, я чувствую…»

И Тимми почувствовал то же самое. Ведь Василий Васильевич не зря учил его распознавать всякие чудесные вещи…

— И зеркало после этого сделалось целое?

— Да… Но, чтобы оно стало действовать со всей силой, нужно было еще отполировать его специальным волшебным порошком, сгладить все склейки. Это был большой труд, он требовал много времени и больших усилий. И специального умения… Василий Васильевич снова набрал целый класс мальчишек и начал учить их колдовскому шлифовальному мастерству. И Тимми с Юкошкой стали там, разумеется первыми учениками.

— И Тимми опять скучал? — тихо спросил Вовка.

— Вовсе нет! — бодро воскликнул я. — Теперь школа располагалась в городе Хрустальные Шишки, прямо в центре, и все ребята после уроков бежали по домам… Тимми часто провожал Юкошку к нему домой, и там они играли в полных самоцветами пещерах или катались на паровозике, который гномы наконец сумели построить…

— Ты говорил, что они еще раньше его построили, — недовольно напомнил Вовка.

— А… да! Но сначала он постоянно ломался, прямо посреди пути, его приходилось толкать к пещере толпой. А когда нашелся осколок, паровозик сделался как новенький, еще красивее, чем прежде. И больше не сломался ни разу. И двигался благодаря волшебной энергии…

— И это конец сказки?

— Да. Но не конец моей истории. Не совсем конец… Когда Брис закончил рассказывать и объявил, что продолжения не будет, пока не отшлифуют зеркало (а это еще неизвестно через сколько лет), Инка достала карманное зеркальце и сказала:

«Пусть это будет словно тот самый осколок. На минутку. Давайте поглядим в него: что мы там увидим?»

Она поглядела первая и ойкнула. Потому что увидела паровозик. Он отбрасывал передней частью круглой топки солнечный блеск и широко двигал шатуном.

И все увидели это. Но почти сразу поняли, что это не паровозик, а мальчишка. Он двигался по узкоколейке и прорубался сквозь репейники деревянным мечом. А может, и не прорубался, а просто махал им… А еще у него был щит, сделанный, скорее всего, из крышки оцинкованного бачка. Эта круглая крышка была похожа на переднюю часть паровозика. Мальчик был постарше Матвейки и Ташки и помладше Инки, Бриса и Баллона.

«Эй!.. — окликнула мальчика решительная Ташка. Тот остановился и поднял голову. Лицо у него было славное и вроде бы не испуганное.

«Ты кто? Ты рыцарь или паровозик?» — спросил Матвейка, и это получилось не сипловато, как всегда, а звонко и весело.

Мальчик не удивился вопросу.

«Я сперва играл в Спартака, а потом увидел рельсы и превратился в паровозик», — негромко, но отчетливо сказал он снизу. Запрокинув лицо он смотрел на незнакомых ребят.

«Интересно, какими мы ему видимся оттуда? — подумала Инка. — Главным образом подошвы. А лиц, наверно, он и не разглядит как надо…

Но мальчик, видимо, разглядел. Как надо. Потому что вдруг растянул в улыбке губы и засунул меч за широкий ремень, надетый поверх зеленых трусиков с желтыми лампасами.

«Иди к нам», — сказал Брис.

«Ага, я иду…» — И мальчик стал забираться по тропинке на склоне овражка.

«Спорить могу, что его зовут каким-нибудь модным навороченным именем», — сказал ворчливый Баллон. — Какой-нибудь Бенджамин или Крутислав…»

«Баллон, я тебя убью».

«Вот увидишь…»

«Давай спорить. Если нормальное имя, ты отдашь мне одного пластмассового гномика», — предложила Ташка.

«Да я и так отдам, хоть всех…»

«Так не интересно», — вздохнула Ташка.

Мальчик подошел, встал за спинами у сидевших. Матвейка и Ташка раздвинулись.

«Садись», — сказала Ташка.

«Ага, я сяду…»

Он повозился, вытаскивая меч из-за пояса. Положил его рядом, а звякнувший щит — у себя за спиной.

«Осторожнее, не сыграй вниз», — сказал Брис.

«Ага, я не сыграю…»

«Хочешь яблоко?» — спросила Инка.

Он мигнул чуть удивленно, поглядел на нее из-за Матвейки.

«Ага, я хочу…» — подумалось всем.

«Я… да, спасибо», — полушепотом сказал мальчик.

Инка передала ему, желтое, гладкое, как солнышко, яблоко.

«Спасибо…» — тем же полушепотом сказал мальчик. Поднес было яблоко к губам, но кусать не стал, раздумал. Постукал им о коленку. Потом взял яблоко на ладонь, погладил мизинцем.

«Как тебя зовут, паровозик?» — спросил Брис.

Мальчик, нагнувшись, посмотрел направо, налево. На каждого. Опять погладил яблоко. И сказал очень серьезно:

«Меня зовут Вовка».

Все стали смотреть на Баллона.

«Ну и что? — не растерялся Баллон. — Тоже неплохо»…

— Вот теперь все, — сказал я. — Конец моей истории…

С минуту мы шагали молча. Потом Вовка заметил с одобрением:

— Ты этот конец как по книжке прочитал.

— Потому что это финал. Я его запомнил почти наизусть.

— А всю историю? Не запомнил наизусть?

— Нет, конечно!.. Да и зачем?

Вовка пнул валявшийся на асфальтовой дорожке огрызок огурца (наверно, тот был горький).

— Вань, а «Вовку» ты придумал только сейчас. Ради меня. Да?

— Еще чего! Просто совпадение! Это же самое обычное имя! — заспорил я. Кажется, излишне горячо, потому что на самом деле мальчика звали Стасик. Стас… Что поделаешь, не таким, как хотелось бы, стал мальчик-паровозик, когда вырос…

2

Улица Лесорубов изогнулась и вывела нас опять к заросшему логу. На той стороне лога торчал кривой телеграфный столб — с роликами на двух перекладинах, но без проводов. На верхней перекладине сидела растрепанная ворона. Вовка вытащил монокуляр и посмотрел на ворону. И вдруг сказал:

— В твоем рассказе есть одна неточность…

— Подумаешь! — откликнулся я слегка уязвленно. — Там не одна, а тысяча неточностей. Потому что выдумка…

— Я не про выдумку, а про Венеру. Ты сказал, что, когда глядели в секстан, Венера была на верхнем края Солнца. А сейчас, когда мы наблюдали, она была на нижнем…

— А вот здесь ваша придирка, сударь, необоснованна, — заявил я голосом Лидии. — Вы не учли одно обстоятельство.

— Какое?

— В секстане астрономическая трубка. Она дает перевернутое изображение, как в телескопе.

— А зачем?

— Не зачем, а просто такой эффект оптического прибора. В биноклях и подзорных трубах есть специальная система обращения, а в телескопах она ни к чему. Для астрономических расчетов неважно, что светило или созвездие находится в поле зрения вверх тормашками…

— Во как… — слегка растерянно сказал Вовка и почесал монокуляром затылок. Снова посмотрел на ворону, и мы пошли тропинкой по берегу лога. Вовка начал насвистывать, и я вдруг угадал в этом свисте песню про гитариста Васю Опарышева:

И в каком же бою это, барышня,

Потеряли вы руки свои?..

Мне это не понравилось, тревожно стало. Но Вовка оборвал свист и глянул на меня через монокуляр, повернутый задом наперед. Я сразу представил, каким крохотным он меня видит. И рассматривая меня таким образом, Вовка спросил:

— Вань, а никак нельзя раздобыть тот журнал, в котором ты написал свою повесть?

— Ты что! Я же сказал: бросил в кочегарку…

Вовка непонятно хихикнул:

— Я где-то слышал, что рукописи не горят…

— Эрудированный мальчик… Видел бы ты, как она горела!

Вовка снова затолкал монокуляр в карман у колена и подтянул штаны, потому что они съехали от тяжести.

— А та дискета… Ты с нее точно стер запись?

— Ну конечно же! — Я скрутил в себе непонятное раздражение. — Стер, а потом записал туда текст реферата профессора Боулинга «Аномалии гравитационного поля в сфере двойных звезд»… Кстати, абсолютно дурацкий реферат. И к тому же меня все эти темы очень скоро перестали интересовать… Надо бы давно очистить все дискеты от этой муры, да руки не доходят…

— Зря, — сказал Вовка.

— Да… Ну, как-нибудь займусь.

— Я не про очистку, — сказал Вовка и снова поддернул штаны. — Зря стер свою историю.

— Я же не нарочно… А теперь понимаю, что все правильно получилось. Перст судьбы. А то взялся бы перечитывать и опять вообразил бы себя Гайдаром или Брэдбери…

— Ну ладно… А то я подумал…

— Что? — спросил я с непонятной для самого себя подозрительностью.

— Я подумал… Только ты не злись… Подумал, что ты, когда смотрел на Венеру, загадал: пускай, мол, отыщется эта повесть…

— Боже мой, да как она отыщется?! Нету ее в природе!

— Я же просил: не злись…

— Я не злюсь, но…

— А тогда что ты загадал? — перебил Вовка. И глянул то ли с лукавинкой, то ли с беспокойством. — Можешь сказать?

— Не могу.

Я в самом деле не мог. И неловко было, и почему-то казалось, что Вовка может не одобрить меня. И сидело в душе суеверное опасение, что если расскажу про загаданное желание, оно не сбудется.

— Ну и не надо… — Вовка надул губы.

— Вов, я правда не могу… Это же нельзя. Можно сглазить.

— Подумаешь… Сам говорил, что Матвейка и Ташка не боялись признаться друг другу…

— Это они по малолетней наивности. А если всерьез, то не полагается… Да ты и сам догадаешься, если желание сбудется.

Он как-то поскучнел, зевнул и сказал пренебрежительно:

— А я уже догадался: ты пожелал, чтобы все твои дела с Махневским кончились благополучно.

Я хотел возмутиться, но побоялся новых расспросов и небрежно согласился:

— Считай, что так…

Мне вдруг показалось, что Вовка поверил. По крайней мере, с минуту он шагал с обиженным видом. Возможно думал: «Зачем загадывать такое, когда я и без того обещал тебе, что все будет хорошо?» Он опять принялся насвистывать, но не прежнюю мелодию, а «Севастопольский вальс». Я уже хотел начать объяснения: ты, мол, неправильно меня понял. Но он оборвал свист и другим уже тоном, озорно так заявил:

— А я про свое желание сказать не боюсь! Потому что оно уже сбылось!

— Как сбылось? — Я почему-то снова испугался.

— А вот так!.. Я загадал, чтобы бабочки в моем альбоме ожили и улетели!

— Куда? — совершенно глупо спросил я.

— Куда, куда! Туда, конечно! На те поля!

Он сказал об этом просто, а меня тут же снова сжала тоскливая напряженность. Но Вовка ее не ощутил. Или не захотел ощутить.

— Не веришь? Смотри! Тут пусто! — Вовка выдернул из-под футболки альбом, распахнул его. Чистые листы ударили по глазам резкой белизной… Возможно, Вовка не врал — бабочки ожили и улетели в иные пространства. А возможно, и врал — просто ловко раскрыл альбом на последних, незарисованных страницах. Но зачем? Я не успел ни приглядеться, ни сказать «а ну, полистай». Вовка скрутил тонкий альбом жгутом и кинул в лог, в чащу из крапивы и кленовой поросли. И радостно подпрыгнул.

— Теперь он ни к чему!

Вовкино веселье мне показалось ненастоящим. И тревога не ушла. Но Вовка живо ухватил меня за руку.

— Поехали скорее домой! Так есть хочется! Тетя Лидия говорила, что в холодильнике опять есть окрошка. И голубцы!

Сама «тетя Лидия» сегодня приходить на обед не собиралась: «У меня клиентов невпроворот». Видимо, поэтому даже не позвонила ни разу.

Мы вышли на Верхотурскую улицу, где была остановка автобуса, сели на разболтанную «семерку» и доехали почти до нашего дома. По дороге молчали. Вовка опять сделался насупленным и о чем-то думал, сидя у дребезжащего окна. Ладонью протирал запотевшее стекло. И вдруг поднес ладонь-лодочку к уху, насупился еще сильнее, вполголоса сказал:

— Ладно…

Я не решился ни о чем спросить.

Едва мы вышли из автобуса, Вовка тихо, но решительно сказал:

— Ваня, ты иди домой, а я — по делам. Приду вечером.

Все во мне опять заныло от беспокойства, но я знал уже: ни спорить, ни расспрашивать нельзя. Сказал только:

— Ты же голодный…

Вовка беспечно повернул бейсболку назад козырьком.

— Ни фига. Ангелы от голода не помирают…

Уже не первый раз сегодня Вовка напомнил мне, кто он. С какой-то целью?

Он рванул с места и побежал, не оглядываясь. Я смотрел ему вслед, пока красные кепка и футболка не исчезли за поворотом.

Дома я маялся, не зная, как убить время. Делать было абсолютно нечего. Съел окрошку и голубцы, выпил остатки коньяка из найденной за холодильником фляжки, залез в Интернет и долго шарил по сайтам с новостями. Новости были даже и не новости, а все одно и то же…

Вдруг заиграл Моцарта мобильник. «Конечно, Лидия…» Но это был Вовка. И сказал он то, чего я ну никак не ждал:

— Ваня, я вот что вспомнил. Ведь как раз сейчас Матвейка мучается из-за отобранного секстана. Ты постарайся, чтобы ребята его хоть немного успокоили…

— Вовка, да ты что! Ну… это же все такое… вымышленные события…

— Эх, если бы все так просто… — умудренно отозвался он в эфире.

— Вовка, а ты где? Ты когда придешь? Ты… это…

— Я, может, сильно задержусь. Зато потом все будет хорошо. А ты сделай, что я сказал… — И запищало в трубке.

А что я мог сделать? Я плюхнулся на тахту, и… мне приснилось, как две девочки — Инка и Ташка — утешают зареванного Карузу-Лаперузу и он всхлипывает все тише, тише… А потом я увидел, как мы всей компанией катаемся верхом на серебряном паровозике и Вовка с нами. И я счастлив, потому что знаю: он будет с нами всегда. В руках у Вовки осколок волшебного зеркала. Вовка пускает им солнечных зайчиков, и они превращаются в радужных бабочек…

Разбудила меня Лидия, когда вернулась из своего салона. Было уже около восьми часов.

— Я смотрю, ты с пользой проводишь время…

— Знать бы, где она, польза, — буркнул я.

— А где наш Вольдемар? — небрежно осведомилась она.

— Знать бы, где он, наш Вольдемар… Изволил проинформировать, что вернется поздно.

— И ты по этой причине пребываешь в депрессии.

— Я пребываю в ней по многим причинам, — прежним тоном огрызнулся я, хотя депрессии не было. Сон удивительным образом согрел меня.

— Никуда это сокровище не денется, — успокоила меня Лидия. — По крайней мере, сегодня… А ты иди помой посуду, это стабилизирует нервную систему.

— Особенно когда грохну пару тарелок.

— Ну грохни, если это тебя утешит.

Я грохнул одну и утешился наполовину…

3

А «сокровище» и в самом деле никуда не делось. И даже не очень задержалось. Появился Вовка в начале десятого, за окнами еще светило солнце. Он был веселый и голодный.

— Тетя Лидия, в животе пусто с утра! Можно три корочки хлебца, как несчастному Буратине?

— Ни одной корочки, пока «Буратина» не умоется.

— Ой, сейчас, сейчас!

Он съел, что осталось от обеда, а потом приготовленные на ужин сосиски и творожную запеканку. Жевал и хитровато поглядывал на меня через плечо. «Синими брызгами». Наверно, ждал, что я начну расспрашивать о делах. Но я не расспрашивал, потому что видел: с делами и так неплохо. А детали меня сейчас не волновали, главное, что Вовка был — вот он…

После ужина Вовка бодро спросил, не найдется ли у меня кассета с каким-нибудь «душезамирательным» фильмом, потому что «Буратина» ему слегка надоел.

— Вон кассеты, на верхней полке, посмотри сам.

Вовка приволок из кухни табурет, встал на него перед стеллажом своими красными носками, потянулся… и первым делом грохнул с высоты картонную коробку из-под обуви. В ней я хранил старые дискеты. Они разлетелись по полу черным листопадом.

— Растяпа…

— Ага, — с удовольствием сказал он.

Мы собрали дискеты под взглядом возникшей в дверях Лидии. Вовка засунул коробку на место и снял с полки кассету. На коробке красавец мушкетерского вида в правой руке держал обнаженную шпагу, а левой прижимал к себе кружевную красавицу с буклями.

— «Тайны замка Сент-Ив»… Ух ты!

Бдительная Лидия тут же выхватила у него кассету.

— Еще чего! Это не для детей, которые «до шестнадцати».

— Подумаешь! Я всякие такие смотрел тыщу раз!.. Ну, тетя Лидия!

— Потому что меня там не было.

Вовка вытянул шею к кассете:

— Да чего там такого-то?.. Постельные сцены, что ли?

Я фыркнул.

Лидия проигнорировала этот непедагогичный звук, а Вовке назидательно сообщила:

— У кого-то от частого смотрения «Буратины» стал слишком длинный и любопытный нос.

Похоже, что Вовка обиделся. По крайней мере, надул и без того толстые губы. Сел на табурете по-турецки и отвернулся.

Чтобы разрядить обстановку, я бодро сказал:

— Есть хороший способ укорачивать носы. Только надо быть осторожным, чтобы не случилось, как однажды с Буратино.

Вовка быстро спустил ноги.

— А что с ним случилось? — Видимо, все, что имело отношение к деревянному сорванцу, вызывало у Вовки повышенный интерес.

— Такая история… Помню еще со школьных лет… Надоело Буратино ходить с длинным носом — везде цепляется и втыкается. И девчонки дразнятся. Пошел Буратино на берег пруда, к черепахе Тортиле. «Тетушка Тортила, посоветуй, как быть, а то папа Карло отрезал уже много раз, он, проклятый, опять вырастает». «Дело нехитрое, — говорит Тортила. — Ступай, мой мальчик, на Кощеево болото, там живет Царевна-лягушка. Из русской народной сказки. Скажи ей: „Лягушка, лягушка, выходи за меня замуж“. Она ответит „нет“, и нос у тебя сразу станет короче. Навсегда…

— А если она ответит «да»? — вмешалась Лидия.

— Буратино так же спросил. А Тортила: «Не бойся, не ответит. Зачем ей деревянный хулиган, она Ивана-царевича ждет…» Ну, добрался Буратино до Кощеева болота, увидал там на кочке лягушку с маленькой короной на голове, запрыгал от радости. «Лягушка, лягушка, выходи за меня замуж!» А она в ответ, конечно: «Нет!» Глядь, у Буратино нос в два раза короче! Обрадовался он, поскакал обратно… Однако день проходит, другой, а девчонки в школе по-прежнему его дразнят. Хоть и уменьшился нос, а все равно длинный… Пошел Буратино снова к пруду: «Тетя Тортила, а можно еще раз?» — «Валяй», — говорит она. Тот опять к Лягушке-царевне: «Выходи за меня!» — «Нет!» Потрогал Буратино свой нос — он еще короче стал. «Ура!..» Но сперва «ура», а потом опять «не ура». Все-таки остался нос длинноватым. Даже еще хуже стало: и не буратиний, и не человечий. «Ну, попробую третий раз», — решил Буратино. Добежал опять до Кощеева болота. «Эй, лягушатина! Будь моей женой!» А она: «Я же тебе сказала: нет, нет и нет!»…

Лидия помигала, потом расхохоталась:

— И что же? Остался совсем без носа? Бедняга!

Вовка, однако, не улыбнулся.

— Подумаешь. Это старый анекдот. И… он эротический. Потому что не про Буратино и даже не про нос, а… Ну, тетя Лидия, я же ничего не сказал!

Голосом старой гувернантки Лидия сообщила:

— Вольдемар, ты распустился сверх меры. Я высеку.

— Гы… — неуверенно сказал Вовка.

— Не «гы», а всерьез. По всем правилам.

— Ну, чево-о… — Тоном своим Вовка дал понять, что шутка неудачная и даже непристойная.

Голос Лидии обрел стальное звучание:

— Никаких «чего». За тобой столько всего, что дальше некуда. Ходишь замызганный, зубы сегодня не чистил, Анне Афанасьевне вчера нагрубил…

— Она первая!

— …Шастаешь целыми днями неведомо где. А теперь этот непристойный анекдот.

— Но ведь не я же рассказал, а Иван! — бессовестно укрылся за меня мой ангел-хранитель. — Я только маленько… уточнил.

— Сейчас уточним «не маленько», — непреклонно пообещала Лидия.

— Скажете тоже… — в голосе Вовки была уже явная опаска. — Так нельзя… особенно таких, как я.

— «Таких» ты для Ивана. А для меня ты нашкодивший мальчишка, которого необходимо воспитывать решительно… Иван, открой окно и дотянись до клена, там подходящие прутья…

— Ну, Лидия… — сказал я.

— Что «Лидия»?.. Хорошо, я не хотела быть ябедой, но теперь скажу. Ты обратил внимание, чем пахло от этой прелести, когда он пришел?

— Чем? — испугался я. А Вовка опять подтянул ноги.

— Си. Га. Ре. Та. Ми! — каждый слог Лидия сопровождала взмахом указательного пальца, словно уже отмеряла несчастному Вовке заслуженную порцию.

Я почувствовал себя так, словно меня самого поймали на «табачном грехе».

— Вовка, ты чего? Правда, что ли?

— Неправда! Табаком пахло, потому что мы с Егором долго разговаривали в туалете у «дешевых»! Там накурено!..

— Врать вы не умеете, сударь, — прежним гувернантским тоном уличила его Лидия. — Туалеты в таких офисах пахнут не табаком, а дезодорантами… Иван, делай, что я сказала. — Она скрестила руки и встала над Вовкой во весть рост. — Ну-ка, снимай свои панталоны.

— Ну, чево-о!! — Кажется, посланец небес перепугался всерьез.

Лидия наконец рассмеялась:

— Дурень. Снимай, тебе говорят. И рубашку заодно, и майку. Смотри, как устряпал их, сплошь пятна! Теперь придется полпачки порошка потратить.

Вовка радостно задрыгал ногами, выбрался из бриджей, стянул футболку и легонькую майку-безрукавку, превратив свою голову в соломенную швабру. Сгреб и протянул одежду Лидии.

— И носки снимай, чучело… Иван, ты не мог, что ли, купить несколько пар?

— Не сообразил. Завтра куплю… Вовка, надень мой халат.

— Да ну его, в нем жарко.

— Все равно облачись. А то при особе женского пола…

— Не видала особа вас таких, — высказалась массажист Лидия. — Вольдемар, иди в ванную, напусти в большой таз воды.

— Есть! — Вовка поддернул трусики и, растопырив локти, замаршировал к двери. Костлявый, слегка порозовевший от первого загара (а ноги до колен и руки до локтей уже потемневшие).

— Сколиоз у ребенка, — определила Лидия, глядя ему в спину. — Не очень явный, но имеет место… Подожди, а это что?

— Что? — Вовка боязливо свел лопатки.

— Вот это… — Она подошла. У Вовки на левой лопатке виднелась маленькая красная опухоль.

— Ерунда это… — бормотнул он.

— Не ерунда, а… кажется, крепкая заноза. И уже воспалилась…

Я тоже пригляделся.

— Вов, ты, наверно, занозил, когда чесался о балку. Я говорил…

— То-то я заметила дырку на футболке!..

Вовка сделал движение улизнуть из комнаты.

— Стоять!.. Иван, принеси из спальни мою аптечку.

— Ну, вот опять аптечку! — заголосил Вовка. — Ничего же там нету! Царапинка!

— Цыц! — велела Лидия.

Когда я вернулся с никелированной коробочкой, Вовка уже лежал животом на тахте и обреченно смотрел в пространство. Потом с тоской воззрился на маленький пинцет в пальцах у Лидии.

— Тихо… — Лидия пинцетом выдернула из опухоли «щепку» в сантиметр длиной.

— Ай!

— Не ври… — И Лидия решительно впечатала в тощую Вовкину лопатку пропитанный йодом тампон.

— Уау! Ы-ы-ыы!..

— Терпи. Считай, что это за курение… — Лидия величественно удалилась в спальню.

Вовка, не вставая, часто дышал сквозь зубы. Я сел рядом.

— Ты дурачишься или правда больно?

— Конечно, правда! Разве сам не пробовал, как это? — плаксиво огрызнулся он.

— Я думал, ангелы боли не чувствуют, — сказал я, хотя помнил, как он шипел в кладбищенской крапиве. — Ну, или… не сильно чувствуют…

— Что мы, не люди, что ли? — пробурчал он. Я озадаченно промолчал.

Лидия возникла опять, с куском белой марли на ладони. Проворчала уже без всякой суровости:

— До чего все мальчишки плаксивые… Ну-ка, дай утешу тебя… — И приложила марлю к пятну йода на лопатке. Вовка притих, будто прислушиваясь. Потом запыхтел с облегчением.

На столе у компьютера мелодично заквакал телефон.

— Иди в прихожую, к другому аппарату, — распорядилась Лидия. Она всегда подчеркивала, что не желает слушать мои телефонные разговоры. «Пускай там звонят хоть какие светские львицы!»

Звонила, конечно, не львица, звонил Семейкин.

— Иван Анатольевич, к сожалению, не могу вас ничем обрадовать. Разве тем, что сегодня перечислил вам обратно половину гонорара…

— Что так? — постным голосом откликнулся я.

— К сожалению, мое вмешательство не имеет смысла. Во всех этих делах у компании «Дешевые рынки» безупречная юридическая база, комар носу не подточит… Впрочем, Станислав Юрьевич упомянул, что они, кажется, сократили размер иска…

— Да, это было.

— Ну вот… А помещение и оборудование, конечно, уже не вернуть…

«Ну и хрен с ним», — подумал, хотя было обидно.

— Что поделаешь… Все равно спасибо за старания, Илья Рудольфович.

— Не за что, — сказал Илья Рудольфович Семейкин.

Я прошел обратно, к Лидии и Вовке, чтобы поделиться последним известием. И… встал у приоткрытой двери.

Вовка уже не лежал на тахте. Он и Лидия стояли у окна, спиной к двери. Лидия обняла Вовку за торчащее плечо и легонько прижимала к себе, а он касался щекой ее плеча. И тихонько смеялся. Лидия что-то показывала ему за окном. Возможно, там неуклюжий кот Елисей опять пробирался по веткам к ненаглядной Нюрочке.

Я отступил и неслышно прикрыл дверь.

Лидия в конце концов дала Вовке кассету с «Тайнами замка Сент-Ив». Только потребовала с него обещание, что когда на экране будет «что-нибудь такое», он станет закрывать глаза. Ну, смех, честное слово! Впрочем, Вовка дал такое обещание, и, кажется, честно.

Однако ставить фильм Вовка не спешил. Когда я заглянул в свою комнату перед тем, как улечься с Лидией, Вовка лежал, завернувшись в халат, и смотрел в потолок.

— Все нормально, Иван, — сказал он утомленно.

Я присел на край тахты.

— Адвокат пообещал, что вернет половину гонорара…

— Я знаю.

— Вов, а что теперь делать с этими деньгами?

— Что хочешь, — зевнул Вовка. — Они твои…

— Да какие же они мои! — Я не испытал никакой радости, наоборот, было неприятно.

— Твои, — повторил Вовка. — Или… ты подели их на четыре части, на всех. Будет это… «покрытие убытков».

— Ну, если так…

— Ага, именно так! — Вовка повеселел. — Иван, можно я пошарю по Интернету? Посмотрю, что делается на планете…

— Шарь на здоровье… А кино?

— Да ну его! Я вспомнил этот фильм. Там шпаг и приключений мало, а всякой ерунды полным-полно… Иван, я, может, долго буду сидеть, ты не беспокойся. Я могу не спать хоть сколько.

«Верю», — вздохнул я про себя.

— Сиди, Вовка… Спокойной ночи.

4

Спал я паршиво. Точнее говоря, до четырех часов утра совсем не спал. Медленно перемешивалась в голове каша из воспоминаний, тревог и непонятности: а что будет потом? Вязко ворочалась она, утомительно и без четких мыслей. А еще мне казалось, что Вовка так и не лег, сидит у компьютера, ищет в Интернете неизвестно что… И не то чтобы я испытывал сильное беспокойство. Скорее это было ощущение, понимание Вовкиного одиночества. Но пойти к нему я не решался… Я старался лежать неподвижно, почти не дышал, но Лидия несколько раз просыпалась и спрашивала, почему я «верчусь, как голый поросенок в крапиве»…

Под утро я не выдержал, встал, на цыпочках подошел к своей комнате. Света — ни от лампы, ни от монитора — в дверной щели не брезжило. Значит, Вовка все-таки лег.

Тогда я наконец уснул. И проснулся, когда Лидии уже не было — ушла на работу.

Я заглянул к Вовке. Вовка спал, отвернувшись к стене. Лидия с вечера приготовила ему постель, но он лежал поверх одеяла, завернувшись в мой халат. Торчали голые пятки. Компьютер и телевизор были выключены.

На кухне я нашел вместо завтрака записку, что сегодня мы с Вовкой должны заняться самообслуживанием. Нам надлежало купить десяток яиц и полкило колбасы, сделать глазунью и бутерброды, вскипятить чай, а потом навести на кухне порядок.

— Домострой навыворот, — сказал я. Вовку решил не будить, глотнул холодного кофе и быстро смотался в ближний гастроном.

Когда я вернулся, Вовка был уже на ногах. Вернее, на… в общем, на стуле перед компьютером. Умытый и в чистой отглаженной одежде (Лидия вчера постаралась). Он крутнулся ко мне лицом, ухватился за подлокотники, растопырил ноги в красных носочках и в такой дурашливой позе молчал несколько секунд. И смотрел совсем не дурашливо. Испуганно и с напряжением.

Я сразу сказал:

— Что случилось?

Вовка обмяк, съежил плечи, уронил ноги и уткнулся в грудь подбородком.

— Сейчас ты будешь меня ругать…

— Вовка, что случилось?!

— Ты ругай, но только не изо всех сил, ладно?

— Компьютер, что ли, сжег? Ну и фиг с ним, — бодро сказал я (хотя было, конечно, не «фиг»).

— Ничего я не сжег…

— Ну, тогда ч т о?! — взвыл я со смесью досады и ужаса.

— А бить не будешь?

«Издевается, паразит!»

— Сейчас начну, если ты немедленно не…

Вовка поставил пятки на сиденье, обшарпанные колени выскочили из-под штанин, и он уткнулся в них подбородком. Глянул на меня исподлобья синими горизонтальными щелками.

— Я отправил твою повесть в издательство.

Я сел на тахту. Я поверил моментально. Повесть не существовала, и отправить ее было невозможно, однако я вмиг понял — это так. Солнце сквозь ветки клена горячо било в комнату, и Вовкины волосы вспыхивали, как нимб. Будто напоминали, кто он на самом деле. Золотистые пылинки дрожали в лучах, словно искры, разлетевшиеся от этого нимба.

Да, я все осознал сразу. И все же деревянным голосом сказал:

— Какую повесть?

Вовка посопел в колени:

— Ту самую. Про Карузу…

— Врешь, — машинально сказал я.

Вовка, не меняя позы, повернул себя к компьютеру, нажал пуск. Почти сразу (гораздо быстрее, чем обычно) засветился экран. И тут же — нужный файл. Печатная страница. Я издалека не мог прочитать мелкие строчки, но четко видел заголовок: «Паровозик и волшебное зеркало»…

— Ну и… как ты это сумел? — беспомощно спросил я. В голове была звонкая пустота.

— Чего уметь-то… — пробурчал он, не оборачиваясь. — Просмотрел старые дискеты, которые в коробке. Нашел ту, что надо… На которой раньше…

— Там все стерто.

— Никогда не бывает стерто все, — огрызнулся Вовка. — Вроде ты с магнитными полями дело имел, а не знаешь. Всегда остаются следы, и можно прочитать… если умеешь…

— Как? — тем же деревянным голосом сказал я.

Вовка снова крутнулся лицом в мою сторону. На ладони его лежал черный квадратик дискеты.

— А вот так… — в Вовкином голосе были виноватость и легкий вызов. Другой ладонью он повел над дискетой. Строчки на компьютере дрогнули и сделались крупнее. Я машинально прочитал первую:

«Недалеко от нашего дома был заросший овражек, а в нем…»

Не осталось никаких сомнений.

Я не знал, радоваться или горевать… Хотя чему тут радоваться?! С нарастающей паникой я выпалил вопрос за вопросом:

— Кому ты отправил? Когда? В какое издательство? Как?

— По е-мейлу, чего такого-то… — пробубнил Вовка и стал чесать кромкой дискеты переносицу. — Нашел в Интернете адрес издательства «Птицелёт», фамилию директора, который тебе звонил…

— И что? — со стоном спросил я.

— Ну и… вот…

Текст «Паровозика и волшебного зеркала» исчез, вместо него появились на экране очень крупные строчки — я их, не вставая с места, прочитал без труда:

«Директору издательства «Птицелёт»

г-ну Бакову Г.Г.

Уважаемый Григорий Григорьевич!

Весной вы звонили мне с вопросом, не могу ли я предоставить Вашему издательству какой-либо материал для новой книжной серии. В тот момент я не располагал таким материалом. А недавно я закончил работу над повестью о современных детях и предлагаю ее Вашему вниманию.

С уважением

Тимохин Иван Анатольевич».

Мне показалось, будто меня в голом виде вывели на рынок. О, ужас… Но тут же я собрал в комок нервы и одернул себя. Ведь пока еще утро. Едва ли в издательстве успели посмотреть нынешнюю электронную почту. А если и посмотрели, то все равно — не кинутся же немедленно читать мое бездарное творение!

Слегка отдышавшись, я вплел в свой голос ехидную нотку:

— Любопытно, где это ты научился такому казенному стилю? Документ по всем правилам…

Вовка не остался в долгу:

— Полазишь по вашим деловым файлам — чему только не научишься…

Да, он прав, конечно. И… он же так защищал меня, столько сил положил (про все небось я и не знаю). И с этой несчастной повестью (ха, «повестью»!) он ведь тоже хотел как лучше…

— Ладно, Вовка, замнем это дело. Слава Богу, время еще есть. Сейчас позвоню им, что случилась ошибка, что не хотел я. Пусть сотрут текст.

Вовка не шевельнулся, только сказал тихо и ровно:

— Не смей.

— То есть… это как «не смей»?

— Никак не смей, — повторил он тем же тоном. И синие смотровые щели засветились из-за поднятых колен.

— Это… как же понимать? — Я сделал попытку придать разговору шутливый оттенок. — Есть, между прочим, такая юридическая норма: авторское право.

— Нет у тебя такого права, — сумрачно и непреклонно заявил он. И не отвел глаз.

— Это… как же понимать? — снова сказал я. Получилось до ужаса глупо.

— А вот так. Потому что тогда ты будешь предатель.

Он выдал мне это и рывком отвернулся к компьютеру. Экран погас.

Я смотрел на торчащие под красным трикотажем Вовкины лопатки. Обалдело смотрел, испуганно. Ничего не понимая.

— Вовка, да почему? Какой предатель… если я… это… Кого я предам-то?..

— Всех! — бросил он через плечо. — Всех людей, про которых там сказано! Карузу, Бриса… всех…

— Но они же… ненастоящие… придуманная история. Ты же знаешь…

Я бормотал это и чувствовал, что говорю не то. Неубедительно.

Вовка снова развернул себя в мою сторону — на этот раз медленно, со скрипом сиденья. Опустил ноги, опять вцепился в подлокотники, нагнулся ко мне. И вновь смотрел прицельно.

— Ты врешь, — выговорил он сипловато (как Каруза-Лаперуза). — И сам знаешь, что врешь. Если ты про кого-то придумал… вот так, будто они живые… значит, они есть на самом деле… Ты мне это даже про бабочек говорил, про моих… А тут…

И Вовка заплакал. Он уронил на подлокотник руку, упал на нее лицом, и спина его затряслась.

И это было… как удар по башке! Я обомлел. Я перепугался. Я… даже не знаю что. «Вот тебе и ангел-хранитель», — прыгнула дурацкая мысль. И пропала. Потому что все сейчас было неважно — кроме его слез, кроме моей режущей жалости к мальчику Вовке Тарасову, у которого, кажется, что-то скручивалось и ломалось в душе.

Я подскочил, я сел перед ним на корточки. Тряхнул стул.

— Вовка… Вов… Да Вовка же!! Ну перестань же сейчас же!.. Ну не буду я, не буду никуда звонить! Не буду ничего стирать!

Он поднял мокрое лицо (и сырая синева в глазах).

— Честное слово?

— Ну, честное же слово же!.. Только не реви так!

Вовка завозился, выдернул из штанов красный подол, вытер им под носом, потом глаза, щеки… Чуть улыбнулся, но без всякого стыда за свои слезы, а, пожалуй, с видом скромного победителя:

— Смотри. Ты честное слово дал.

— Ну дал, дал!

(Хотя какой позор будет! Все станут читать это и поражаться моей сентиментальной дурости!.. Но сейчас главное — Вовка. Лишь бы он опять не превратился в подбитого птенца…)

Вовка попыхтел (теперь уже виновато) и объяснил:

— Если бы стер все это… тогда стер бы их всех, живых… И себя тоже…

— Ох уж, — бормотнул я.

— Да… И меня… А я, когда это читал… я всю ночь читал… я будто опять оказался там … вместе со всеми…

Новая вина, новый стыд обожгли меня.

— Вовка, и ты… выходит, ты все прочитал до конца?

— Ага… — Он опять коротко попыхтел.

— Ты, значит, понял, что я наврал тебе вчера. Да? Там ведь в конце, когда мальчик-паровозик… это не Вовка, а Стас… Вовка, но это потому, что я раньше не знал тебя! А сейчас я обязательно изменю!

Качая ногами и отвернувшись к окну, он шмыгнул ноздрей и признался:

— А я уже изменил… сам. Вместо Стаса — Вовка… Ты не будешь обижаться?

— Да за что же?! Ты правильно сделал!

— Тогда хорошо… — Вовка, не глядя на меня, заулыбался снова, и улыбка была какая-то слишком задумчивая. — Тогда знаешь что? Пусть это будет как твой подарок. Мне на прощанье…

Я все еще был на корточках, а теперь сел на половицы.

— Вовка, почему? Зачем… прощание?

Он глянул, как взрослый на маленького.

— Потому что пора. Я ведь сделал все, что надо… То есть на что способен. А больше ничего не могу… И надо уходить, потому что все защиты истрачены…

— Ничего не истрачены! — глупо заспорил я и понял, что похож на малыша, цепляющегося за уезжающую маму. — Неправда! Еще осталось… несколько…

— Ничего не осталось, Ваня, — грустно улыбнулся Вовка. — Посчитай…

Я (опять же с глупой беспомощностью) начал считать. Мысленно. И вмиг запутался, а Вовка эти мысли, конечно, угадал.

— А еще Аркаша, — напомнил он. — А еще самосвал, который отвернул тогда в последнюю секунду. А еще вчера, когда ты прыгал с крыши и сломал бы ногу, если бы не я…

«Вот оно что!»

— А еще дискета, — понурился Вовка. — Без моей защиты ее было не прочитать…

— Ну и не читал бы! — в сердцах выдал я. — Зря потратил последний запас!

— И ни чуточки не зря… Ты потом поймешь, еще спасибо скажешь…

Горечь меня полоснула, как ожог. Я толчком поднялся, шагнул к тахте, сел (упал, вернее). Вовка опять поставил пятки на стул и смотрел на меня из-за колен.

— Ваня, я правда сделал, что было можно… А где не умел, мне Егор помог. Маленько…

Горечь жгла, и я выговорил сквозь нее:

— Егор вот живет здесь и не уходит. Не бросает Стаса…

Вовка отозвался без обиды:

— Егор ушел вчера.

«Вот оно что!»

— Мы поэтому с ним вчера и подымили там… когда прощались, — шепотом выговорил Вовка. — Я не хотел, а он говорит: «Ну, давай разок. Хочу вспомнить, как раньше. А одному неохота…»

Я молчал. Печаль близкого прощания была уже сильнее, главнее всего. Раздвигая ее, как тюки мокрой ваты, я спросил:

— А там вы разве не увидитесь?

— Не знаю… — выдохнул Вовка. — У него там свои поля…

Я молчал. Я больше не знал, что сказать. Хотел спросить: «А когда ты уйдешь?», но не решался. Вовка понял.

Он сказал виновато:

— Все равно ведь надо… Лишние проводы — лишние слезы… Да и нельзя здесь долго. Могут ведь встретиться знакомые. Узнают, шум случится, разговоры…

«Ну и пусть», — хотел сказать я, но не сказал, потому что все было бесполезно. Там свои законы… И я задал глупый вопрос:

— Вовка… а позвонить оттуда нельзя? Вот так… — и я с дурацкой улыбкой поднес у уху сложенные лодочкой пальцы.

Вовка серьезно помотал головой.

— А если… — Это я уже всерьез. — Если я дам тебе мобильник?

Он мотнул головой снова:

— Нет, Вань, туда ничего нельзя унести с собой… Я тебе и трубку свою оставил на память. Ту, половину бинокля. Вон там, на подоконнике…

«Это будет единственная память…»

И вдруг меня осенило:

— Вовка! Мы ведь даже не сфотографировались ни разу! А у меня аппарат в мобильнике… Давай сейчас, а?

«Я сделаю большой портрет, и будет казаться, что ты все еще здесь…»

— Ничего не выйдет, Ваня, — шепотом отозвался Вовка. — Такие, как я, не отражаются на фотопленке… — Он откинулся к заскрипевшей спинке, заложил руки за голову, стал смотреть в потолок. Чтобы не заплакать? «Господи, а ведь ему-то сейчас не легче, чем мне!» И я схватился за последнюю ниточку:

— Там не пленка, это цифровой аппарат! Новейшая технология! Должно получиться! Давай попробуем! Подожди, телефон в кармане, в джинсах…

Я кинулся в ванную, где чистил вчера перемазанные глиной джинсы, они остались там на крючке… Где, на каком крючке? Лидия перевесила, кто ее просил! Где телефон? Не в этом кармане, в другом… Застрял, скотина…

С мобильником в ладони я бросился в комнату.

Вовки не было.

5

Сразу же я понял, что Вовки нет вообще. Нигде. На всей планете…

Вся его одежда валялась на полу. И сандалии, и носки. А поверх алой футболки лежало белое перо. Такое же, какое Вовка уронил на пол, когда появился впервые.

Я поднял перо, зачем-то дунул, погладил. И положил его туда же, где было спрятано то, первое, — в книгу «Тайны магнита» (старую, большого формата). Прислушался к себе. Тоска? М-м… нет пока. Грустновато, но…

Стыдно признаться, но я даже испытывал облегчение. По крайней мере, больше не надо томиться беспокойством за мальчишку и в печали ждать его неизбежного ухода.

Уход случился, и… ничего другого и не могло быть. Мой ангел-хранитель пришел, защитил меня от беды и вернулся в свой неведомый мне мир… Спасибо тебе, Вовка. Никогда не забуду… Жаль только, что не успел я сделать снимок. Впрочем, ты, скорее всего, был прав: ничего бы не вышло…

Я сложил его одежду в стопку, унес в шкаф, спрятал в нижний ящик. Буду иногда натыкаться на нее и вспоминать… А еще буду брать иногда Вовкин монокуляр и смотреть через фильтр на белую тарелку Солнца. И, наверно, порой станет казаться, что мы с Вовкой опять сидим рядом, а на солнечном диске — черная горошина Венеры…

«Солнце, Земля и Венера, сделайте то, чего я хочу…»

«А ведь он соврал насчет бабочек, — осенило меня. — Он загадал что-то другое!» Не знаю, почему именно сейчас вспыхнула эта догадка. Но она воткнулась, как гвоздь, и с нее началась новая тревога. И… новая тоска. И сразу я понял, что не спасусь от них, пока не узнаю все точно.

Выход был один. И не имело смысла отговаривать себя и тянуть время. Наоборот — чем скорее, тем лучше!..

Я выскочил из дома, свернул на широкую улицу Хохрякова и голоснул частнику.

— На Лесорубов, западный край…

— Далековато… — зевнул хозяин поцарапанной и немытой «Лады». У него была широкая небритая рожа.

— А когда близко, я хожу пешком.

— Сколько денег-то? — Он поскреб небритую щеку.

— Сколько спросишь.

— А если стольник? — ухмыльнулся он. Я дернул дверцу и плюхнулся на заднее сиденье.

— Жми!

Водитель зауважал меня и «нажал»…

Утро было солнечное и сухое, не то что накануне. Однако бурьян и лопухи у края лога все еще хранили вчерашнюю влагу и запах дождика. Я отыскал глазами кривой телеграфный столб без проводов. На нем, как вчера, сидела ворона. Я посмотрел на нее с неприязнью: показалось, что подглядывает. Ворона улетела.

Я отчетливо помнил, куда упал вчера брошенный Вовкой скомканный альбом. Так, будто все это случилось только что. Он улетел вон к тому высохшему кусту и скрылся рядом с ним в частой кленовой поросли. Там наверняка и прячется…

Нынче я был не в джинсах, а в светлых отглаженных брюках, но это ни на миг не остановило меня. Цепляясь за ветки, за репейники, за крапиву (ч-черт!), я стал спускаться. Съехал до сухого куста, вломился в него по инерции — он был хрустящий и ломкий, оцарапал щеки. Я застрял в трескучих ветках и, кажется, порвал штанину. Зато почти рядом, среди кленовых прутьев, увидел то, что искал. Дотянулся…

Здесь же, среди ломких сучьев и липких кленовых листьев, я расправил и раскрыл альбом.

Все бабочки были на месте.

Ни одна не улетела на Вовкины поля.

Всё он мне наврал…

Зачем?

И я вдруг понял зачем. Вернее, ощутил это как бы не своими, а его, Вовкиными, нервами.

Ничего не загадывал он про бабочек! И наплел он мне про это желание, чтобы я не догадался про другое — настоящее…

Какое?

Но я уже знал — какое. Вовка очень хотел остаться здесь. Навсегда. То есть на долгую человеческую жизнь, до старости. Ему не нужны были те радостные поля. Потому что он оказался на них вопреки всякой логике, раньше срока…

И он ждал вчера — это мне тоже теперь было ясно, — что я загадаю такое же в точности желание: «Солнце, Земля и Венера, сделайте, чтобы Вовка остался…»

«Вовка, но ты же понимаешь: это все равно было невозможно…» — беспомощно подумал я.

«Я понимаю… — словно откликнулся он издалека. То ли со своих полей, то ли все еще летящий среди непонятных пространственных измерений, в своей длинной рубахе и с белой грудой перьев за плечами. — Я понимаю… Только я думал, что если два сильных одинаковых желания сольются в одно, тогда… может быть, оно все же сбудется… Ведь не так уж часто Венера проходит по солнечному диску…»

«Вовка, но я же не знал, что такое возможно… Я… Почему ты не сказал мне заранее?»

«Про это не говорят, — отозвался он из дальних далей. — Да ладно, не изводись. Ты прав, ничего бы все рано не получилось…»

«Зато… я… я постарался, чтобы там тебе на пути попался твой дом…»

«Не попадется, Ваня. Как он может оказаться там, если он здесь? Я же объяснял: с собой туда ничего не унесешь…»

«Вовка, прости…»

«Да ты что! Ты же ни в чем не виноват! И я ни в чем не виноват! Все было сделано как надо…»

«Стоп, — сказал я себе. — Не было никакого разговора. Прекрати выдумывать, шизофреник! Ты же так совсем полетишь с катушек…»

Я выбрался из лога. И «прекратил выдумывать». Но состояние было такое, словно внутри у меня безнадежно скулил выброшенный из дома щенок.

Теперь спешить было некуда (щенку все равно где скулить), и я, помятый, в порванных брюках, поехал домой на автобусе.

И приехал.

И что было делать?

Я лег на тахту и стал разглядывать Вовкиных бабочек… Нет, он в самом деле был художник! Какие краски, какая фантазия… Правда, я ничего не понимал в энтомологии и не мог определить, где бабочки, которые есть на самом деле, а где придуманные…

Да какая разница!

Тем более что все равно они остались в альбоме и не будут летать вокруг Вовки там. «Туда ничего нельзя унести с собой»…

Щенок перестал скулить, подрос и завыл. Негромко, но уже как взрослая собака.

Я захлопнул альбом, встал, пошел в ванную и начал привинчивать к стенке купленные Лидией пластмассовые полки. Хлипкое сооружение вроде угловой этажерки. Лидия давно наседала на меня: привинти да привинти. Работа была долгая, нудная: сверлить дырки, вгонять деревянные пробки, вкручивать шурупы. И я был даже доволен, что она такая, — помогает протянуть время и отвлекает от мыслей о Вовке. Хотя не очень-то отвлекала…

Позвонила Лидия, сказала, что не придет на обед.

— Приготовьте себе суп-скороспелку и пюре из порошка, сварите сосиски… Как поживает наш сорванец?

— Нормально, — сказал я нормальным голосом. До вечера говорить Лидии про Вовкин уход не стоило.

Полки были привинчены. Я вернулся в комнату и распахнул окно. Среди листьев клена опять сидел на суку серый и косматый кот Елисей. Морда у него была грустная — видимо, проблемы с Нюркой.

— Кыса, иди ко мне, — сказал я.

Елисей подумал и прыгнул на подоконник — мы были давно знакомы.

— Хочешь сосиску?

Елисей хотел.

Я дал ему сырую сосиску. Елисей деликатно скушал ее на кухне и пришел в комнату, прыгнул на тахту. Улегся прямо на Вовкин альбом. Я хотел шугануть кота но передумал. Может быть, от альбома идет какое-то доброе излучение и Елисей ощущает его? Ладно, пусть ощущает…

Я сел на вертящийся стул, покрутился. Включил компьютер. Пес, который подвывал у меня внутри, выжидательно притих. Я стал опасливо искать файл с повестью «Паровозик и волшебное зеркало». Как же Вовка назвал-то его? Я даже не успел спросить… А, вот! «Karuza»…

Начал читать. И заранее сжался от стыда. И от понимания, как отнесутся к этому косноязычному бреду в издательстве «Птицелёт». И зачем я только дал Вовке слово!.. А как было не дать? «Потому что иначе будешь предателем»…

Я будто наяву услыхал его перемешанный со слезами шепот.

Помотал головой… Сжал зубы и окунулся в текст.

Ну да, ну, конечно, стыд… Но… в конце-то концов, не многим хуже тех чахлых рассказиков, которые приносили в «Звонкое утро» заикающиеся от страха юные авторы… А кроме того, как бы это ни было написано, а ребята вот они — снова со мной. Брис, Инка, Баллон, Матвейка, Ташка… И нескладный, несчастный Вахтёркин. Я придумал ему счастливую судьбу, не ту, что была у его прототипа, ну и пусть. Он заслужил…

Читал я, задавив желание глянуть в конец раньше срока… И вот она, последняя страница. И…

«Как тебя зовут, паровозик?» — спросил Брис.

Мальчик, нагнувшись, посмотрел направо, налево. На каждого. Опять погладил яблоко. И сказал очень серьезно:

«Меня зовут Вовка».

Все стали смотреть на Баллона.

«Ну и что? — не растерялся Баллон. — Тоже неплохо…»

Я даже улыбнулся. Чуть-чуть. И подумал, что когда буду перечитывать эти строчки, то словно снова встречусь с Вовкой.

«Ну, утешай, утешай себя», — словно кто-то холодно сказал мне со стороны. Я скрипнул зубами и цыкнул на пса, чтобы тот опять не начал подвывать. И заставил себя думать о делах: как Махневский начнет «обратную раскрутку»? В том, что начнет, я не сомневался (уже начал), но в какой форме, с помощью каких решений и документов?

Махневский словно услыхал меня, позвонил. На мобильник.

— Иван… Вот что. Полезно бы встретиться, обговорить кое-что…

— Давай, — сказал я сразу. Встреча, видимо, в самом деле была необходима. К тому же я понял, что не чувствую к Стасу никакого зла. И потому, что он сдал свои позиции, и… потому, что от него ушел Егор. Мы были теперь как бы товарищи по несчастью.

— Где и когда? — спросил он.

— Давай только не сегодня…

— Завтра. Идет?

— Ладно, завтра. Ближе к вечеру…

— В семнадцать устроит?

— Давай.

— И где? — опять спросил он.

— А в твоей конторе что? Нельзя?

— Не хотелось бы, — признался он. — Может, в той кафешке, где бывали в прежние времена? В «Лолите»?

Я не удержался, хмыкнул:

— Ностальгия куснула, что ли?

— Вроде того, — сказал Стас.

Если не помнить того, что случилось, можно было представить обычного Стаса — стрижку ежиком, разлапистый нос, белесые ресницы, сохранившиеся с детства конопушки. Голос — в точности тот, что в студенческие времена.

Я хмыкнул снова:

— Вроде бы не по чину тебе ходить в такие забегаловки…

— Хрен с ним, с чином. Значит, замётано?

— Только не приводи своих амбалов.

— Охрану, что ли? Оставлю где подальше… Ну, до завтра?

— Ага…

Я нажал кнопку отбоя и оглянулся на кота. Елисей мявкал. Он просился из квартиры. Покидать ее через окно он не хотел. Я выпустил его через дверь и увидел, что из лифта вышла Лидия.

Ого, а я и не заметил, что уже вечер.

— Привет, Елисей, — сказала Лидия. — Привет, Иван. А Вольдемар дома?

И я ответил сразу:

— Ушел. Насовсем.

— Ну что ж… — умудренно произнесла Лидия, когда я все рассказал. — Это должно было случиться. Не сегодня, так завтра…

Ее рассудительность и твердокаменность меня покоробили, как скрип железа по стеклу. Я сжался, я не хотел ссоры.

Мы сидели на кухне. Я с отвращением жевал обеденную сосиску, которую Лидия наконец сварила — к ужину. Лидия глянула на меня из-за кружки с компотом. (Как взрослый человек может любить компот? Да еще из сухофруктов!)

— Ты только не напейся…

Я вытаращил глаза:

— С какой стати!

— Знаю я тебя…

Ей всегда казалось, что я могу напиться в стельку из-за каких-нибудь переживаний. Ну да, было такое, но всего раза два в жизни, а она… Ответить ей?

Но снова во мне заскулил щенок, и стало все равно… Я ушел к компьютеру, опять открыл файл «Karuza». И ушел в текст, как в спасение…

Сидел часа два. Странно, что Лидия ни разу не вошла, не стала ни о чем расспрашивать. И не стала рассказывать о своих делах, о своих клиентах, которые, как на подбор (по моему убеждению), были взяточники и кретины. Впрочем, понятно — сегодня не такой вечер…

А какой?

Я пошел в спальню. Лидия сидела на кровати. Был включен торшер, потому что на улице стемнело — не от обычных сумерек (они в июне совсем жиденькие), а от собравшихся дождевых облаков. Лидия что-то шила… Хотя вовсе не «что-то». Я узнал сразу Вовкину футболку. Лидия красными нитками зашивала на ней дырку.

Она посмотрела на меня.

— Вот… не успела вчера.

— Зачем? — одними губами спросил я.

— Не знаю… — Лидия отложила шитье на подушку. — Ваня, сядь рядом.

Я сел.

Лидия тихонько прислонилась к моему плечу.

— Ваня, я ведь все понимаю. Я тоже… стала привыкать, что вот вроде бы есть у меня племянник… а может, и не племянник даже… Но что поделаешь. С теми законами не поспоришь…

— Да уж… — по-дурацки отозвался я.

Лидия умница и молодец. И я был благодарен ей за ее признание, за ее понимание. И чувствовал, как люблю ее. И сидеть бы так и сидеть, утешая себя тем, что мы рядом друг с другом. Тем более, что «с теми законами не поспоришь».

Но… нет, я понимал, что «не поспоришь», только и сидеть не мог. Я должен был что-то делать. Пусть глупо, без всякой пользы, но хоть что-то …

Что?!

— Извини, я сейчас… — И ушел в свою комнату.

Оглянувшись на дверь, я достал из ящика и сунул в карман пневматическую хлопушку «Пикколо» (и коротко посмеялся над своим ребячеством). Затем я набрал на мобильнике номер домашнего телефона. Он тут же обрадованно заквакал на всю квартиру. Я снял трубку.

— Кто?.. А чего это на ночь глядя?.. А завтра никак?.. Ну, Костя, что за фантазии!.. Черт бы вас побрал! Хорошо, буду…

И я вернулся к Лидии.

— Травкин звонил. Говорит: какая-то неожиданная ситуация-информация, надо обсудить срочно. Придется ехать…

Лидия смотрел понимающе, будто заранее знала про такой звонок.

— Ты ложись, не жди, — неловко сказал я.

— Только не напивайся там, — попросила она. И на этот раз я не испытал ни раздражения, ни досады. Лишь резкую печаль.

6

Все, что двигало мной, теперь не поддавалось объяснению.

Будто во сне я вышел на улицу Хохрякова, встал у поребрика, вдоль которого проносились ослепительные, пахнущие бензином фары. Поднял руку. Тормоза взвизгнули сразу. И… надо же! Водителем оказался небритый детина, который утром возил меня на улицу Лесорубов. Оскалился:

— Ха! Вроде знакомый!

В совпадении была мистика. А в ней — неосознанная закономерность. Опять же как во сне.

— На Черданское шоссе, — сказал я.

— За столько же, как в тот раз, — нагло сказал он.

— За столько же…

Черданское шоссе было то самое, по которому мы с Вовкой три дня назад уезжали от кладбища.

В зеркальце над ветровым стеклом, в полумраке, колюче поблескивали глаза водителя.

— Чегой-то тебя, друг, мотает сегодня по окраинам… — сказал он.

— Мотает…

— Видать, дела?

— Ты ведь стольник просил, не так ли? — сказал я.

— Как договорились. А чё?

— Тогда помолчи.

— Понял…

Я велел ему остановиться у поворота на шоссе. Не хотел, чтобы он знал, куда я иду.

— Ля-ля-ля… Нехорошие здесь места… — протянул он, пряча сотенную бумажку.

— Понял, — сказал теперь я и тут же забыл об этом. Подождал, когда небритый тип уедет, и пошел по обочине.

Справа тянулась кладбищенская изгородь, сложенная из ребристых каменных плиток. Над ней чернели великанские головы сосен. Слева была пустошь. Далеко за ней мигали редкие огоньки, а на низких тучах вспыхивали зеленые отблески далекого трамвая. Темноты не было. В тучах, пообещавших было грозу, появился широкий разрыв, выкатилась большущая луна кирпичного цвета. Она светила, как театральный прожектор, затянутый грязной оранжевой марлей. Тучи впитывали это свечение и принимали бурый оттенок.

И неестественный свет, и само появление круглой луны вносили свою долю в ненатуральность происходящего. Ведь на самом-то деле, по календарю, следовало появиться месяцу в последней четверти, и то ближе к утру. Я отметил этот факт, но он отложился у меня в голове отстраненно, без удивления.

На пустоши, недалеко от дороги, громоздились на фоне туч будто нарисованные тушью конструкции. Какие-то искривленные башенные краны и обрывки эстакад. Странно — в прошлый раз я их не заметил… От конструкций ощутимо пахло ржавчиной. Этот запах перемешивался с запахами болота, теплого асфальта и бензина. Но машин не было — ни обгоняющих, ни встречных. И пешеходов, конечно, не было — кого сюда понесет в такую пору!..

И тихо, тихо, тихо. Только мои шаги…

Я шел как заведенный. Расталкивал грудью плотный душный воздух. Во мне была спрятана четкая цель, но в то же время все, что делалось со мной, и все, что было вокруг, явно отдавало природой потусторонних пространств или сном. И в то же время не было в этом сумрачной таинственности и торжественного настроя души, а была какая-то расхлябанная дурь. Она лезла в меня снаружи и отзывалась внутри обрывками паршивых воспоминаний, кривляющихся мелодий и дурацкими строчками, которые появлялись неизвестно откуда. Стоило мне взглянуть на черные конструкции, как в голове начинало прыгать:

Всюду краны, краны, краны,

Поржавевшие вконец.

Ах, не сыпьте соль на раны —

Этой строечке п…ц!

А когда я переносился мыслями вперед, начинала вертеться в памяти залихватская частушка студенческих времен:

Вот, друзья, профилакторий

По названью крематорий,

Каждый будет в нем здоров —

Было бы побольше дров!

Я мотал головой, чтобы прогнать поганую песенку. Сейчас она была не просто поганая, а кощунственная. Ведь я шел к стене.

«Это недалеко, вон там, у самой изгороди… стена такая из кирпича, в ней углубления, а в них вазочки с пеплом. И больше ничего. Только снаружи дощечки с именами и фотографиями…»

«А интересно, у него какая вазочка? Наверно, самая дешевая. Кто стал бы тратить большие деньги ради мальчишки. Да и не было их, скорее всего, у тетки… Идиот, что значит «интересно»! Совсем это не интересно!» Пепел мне был не нужен. Мне был нужен снимок на табличке. Я высвечу его ярким фонариком-брелком и нажму кнопку спрятанного в мобильнике аппарата. Потом я увеличу снимок на экране компьютера, обработаю в программе «Фотошоп» и превращу в портрет. И больше никогда не пойду к стене с табличками. Вовка будет у меня дома…

По здравому размышлению, вовсе не было резона переться на кладбище в такую пору. Никто не мешал дождаться дня и отыскать, что хотел, при солнечном свете. И легче, и безопаснее — меньше риска свернуть себе шею или наткнуться на опасных типов. Но это — именно по здравому размышлению. А его тогда у меня не осталось ни вот настолечко. Была лишь неумолимая тоска, было отчаянное желание немедленно сделать хоть что-то такое, чтобы… Чтобы что? Сохранить хоть какую-то, пускай призрачную связь с Вовкой? Оправдаться перед ним? Просто уменьшить тоску?.. Мне казалось, что я совершаю тайный обряд, который освободит от тяжести душу. Снимет с меня вину…

А об опасностях я, кстати, и не думал. Ничуть…

Наконец я увидел в кладбищенской изгороди черный провал. Тот самый, из которого мы с Вовкой выбрались сюда, на шоссе. Не сдерживая шага, я по шумно зашелестевшей лебеде приблизился к пролому и с маху окунулся в него.

Здесь все оказалось не так, как на дороге. Сразу обняла меня тьма. Непонятная луна осталась в другом мире. Навалились влажные кладбищенские запахи. И… никакого страха. Да, никакого, хотя казалось, что вокруг, повсюду, много невидимых существ. Они приблизились с осторожным любопытством, но без всякого желания причинить зло. А когда они тонким чутьем жителей иного мира ощутили, зачем я здесь, то даже прониклись пониманием. И, наверно, это их понимание позволило мне быстро добраться, куда я хотел, — не плутать среди неразличимых надгробий, не застревать в кустах и не путаться в травяных плетях, а через минуту оказаться у пахнущей кирпичом стены со смутно белеющими квадратами табличек.

Я уперся в теплые кирпичи ладонями — понял вдруг, что устал. Отдышался. Включил фонарик-брелок. Тонкий луч прорезал сумрак, отвоевав у него кусочек реального мира. Сопровождавшие меня невидимки деликатно отступили подальше в чащу.

Каменные пластинки с именами и овальными снимками были расположены в три ряда. Нижние на уровне пояса, верхние выше головы. На узеньких выступах кое-где лежали высохшие букетики. Я снизу доверху и обратно прошелся лучом по ближним табличкам. Потом по соседним. Вдоль стены тянулась травянистая тропинка, я медленно, боком, пошел по ней, выхватывая фонариком имена и фаянсовые овалы с лицами. Вверх-вниз, вверх-вниз… Длина стены оказалась около тридцати шагов. И на всей длине я не нашел того, кого искал… Пропустил?

Я пошел обратно. Опять фонариком — верх-вниз…

Не было Вовки.

Не было, не было, не было…

Снова прошел я туда и обратно — уже понимая, что не найду. Невидимки, что провожали меня, еле слышно и виновато вздыхали неподалеку: мы, мол, ни при чем, не знаем, где он…

Наконец стала садиться батарейка. Быстро так. Свет фонарика сделался кирпичным, как у той луны. Я сунул брелок в карман и пошел к пролому.

Я не понимал, огорчаюсь или радуюсь.

Если Вовки здесь нет, значит… А что «значит»? Может быть, все, что случилось, какой-то громадный розыгрыш? Стечение обстоятельств? Гипноз? Сон? Может быть, Вовка все-таки не оттуда?

Или…

Или, может быть, я просто не понял? Где-то рядом есть еще одна такая же стена?

Но я знал, что больше не пойду сюда. Ни ночью, ни при свете дня. И не буду нигде искать Вовкину фотографию (хотя, наверно, можно было бы найти, если постараться, — в школе, у друзей-приятелей). Нет, не буду. Потому что это было бы… ну, словно насилием над природой неведомых законов и правил. Попыткой изменить то, что подарила судьба.

Видимо, у ангелов-хранителей не бывает портретов. Наверно, это почему-то нельзя…

А что можно? Что осталось? Спасение от нищеты? Как мне теперь было на это наплевать!.. Что еще? Альбом с бабочками, половинка бинокля, стопка выстиранной и заштопанной одежды…

«Еще мальчик Вовка в конце повести…» — словно сказал кто-то со стороны. Да, это было, пожалуй, главное. Но было ли это утешением?..

Невидимки незаметно оставили меня, и потому на обратном пути я изрядно заплутал. Царапаясь, цепляясь, застревая, выбрался через тьму к дыре в изгороди чуть ли не через час (или так показалось?). Наконец снова увидел над каменным забором кирпичную луну. Я уже понимал нелепость своей ночной вылазки. Мне хотелось домой. (А еще хотелось заплакать, как маленькому, но это где-то в глубине — как говорят, на уровне подсознания).

Порвав о камень рубашку на плече, я вылез из дыры под ненатуральный и довольно сильный свет луны.

И сразу навстречу шагнули двое.

Я не разглядел лиц, видел только фигуры. Один приземистый, стриженый наголо, другой тощий и косоплечий.

— А, вернулся все же, — с хрипотцой заядлого курильщика выговорил тощий. — А зачем вернулся, козявочка? Думал, договоримся?

— Шеф правильно угадал: придет, — сказал беззлобно, даже с ноткой сочувствия, стриженый. — У их, у интеллигентов, это завсегда. Называется «комплекс жертвы». Когда кролик в пасть удава… Ну, давай, Гоша…

Пока они давили из себя слова, я дергал из кармана пневматическую хлопушку «Пикколо». Конечно, из нее не уложишь наповал, но если в глаз или в пасть…

А они вынули черные, отразившие луну пистолеты.

И все это было медленно, невероятно медленно, как в жидкой резине до ужаса растянувшегося сна. Я, с трудом преодолевая вязкую тяжесть револьвера, поднял его и выстрелил в лицо тощему. А он выстрелил в меня. И стриженый тоже — два раза. И когда пули были уже в полете (я четко видел их тупые головки с лунными искорками), между ними и мной горизонтально метнулась светлая тень. С тонкими раскинутыми руками.

И пули с чмоканьем вошли в эту тень.

Не в тень, а в мальчишечье тело…

И лишь через секунду я услышал четыре неторопливых выстрела — трескучий хлопок «Пикколо» и три медленных, бухающих удара боевых пистолетов.

Тощий, прижимая руки с пистолетом к лицу, начал пятиться, стриженый заторможенно откачнулся и, кажется, крикнул: «Давай ноги, сволочь! Он не тот!..» (Но это вспомнилось много позже). И они, словно расталкивая толщу воды, стали убегать к стоявшему вдали автомобилю.

А мальчишка падал, падал — тихо и невесомо, преодолевая сантиметр за сантиметром. Словно вырезанный из папиросной бумаги. И он еще не коснулся верхушек травы, а я уже знал, что это Вовка.

7

Да, это был он. В рыжем свете луны я сразу разглядел его лицо. Рот был приоткрыт, между губ светились передние зубы — в замершей полуулыбке. Из-под опущенных ресниц чуть заметно блестели белки глаз. Вовка лежал навзничь и не двигался. Он был в незнакомой одежде. То есть почти в знакомой — в таком же баскетбольном костюмчике, как на Аркаше тогда на пляже. Такой же утенок-флибустьер вырисовывался на светлой фуфайке.

А слева от утенка чернели две круглые дырки.

Я отогнул фуфайку до сосков. Из дырок под левым соском вдруг несильными толчками выскочили кровяные капли, растеклись. Вовка вздрогнул, сильно вытянулся и замер опять. И сразу стало ясно, что это — всё.

Отчаяние наливало меня, как холодное жидкое стекло. Оно почти сразу застыло, заморозило душу. Но двигаться оно не мешало. Только двигался я, как автомат. Я подтянул Вовку к стене, сел, прислонился спиной к ребристым каменным плиткам, положил Вовкину голову себе на колени.

От его спутанных волос пахло теплой пыльной травой.

«Ну, зачем, зачем ты вернулся?! Не надо было меня защищать! Такой ценой — не надо…»

Я сидел, не чуя времени, не зная, что будет дальше, не делая попыток что-то решить и предпринять. «Не будет дальше, не будет потом…»

«Нет, будет… — наконец протолкнулось сквозь лед короткое понимание. — Одно дело ты должен сделать обязательно…»

Я стал гладить Вовкины волосы и думать, как завтра убью Махневского. Эту гниду, этого подонка, который сегодня днем разливался соловьем, а на самом деле выследил, послал этих двух сволочей… Ну ладно бы меня кончили! А Вовка-то при чем?!

Вот он лежит совершенно неподвижный, совершенно неживой, и я чувствую, что на этот раз — полностью, навсегда…

Конечно, я не буду стрелять в Махневского из своей итальянской игрушки. Каждый, кому это надо, знает, где в нашем городе можно за три тысячи баксов купить «макаров» или «ТТ». Куплю, баксы есть. И если Махневский придет в «Лолиту», там я и сделаю это … Всю обойму… А если не придет, пробьюсь в его офис. Пусть придется положить при этом пару его амбалов-охранников, они такие же гады, как их хозяин…

Короткий толчок слёз в глубине груди тряхнул меня, как внутреннее кровоизлияние. Разогнал по застывшему стеклу трещины. Оно ощетинилось острыми осколками. Пусть. Так даже лучше.

Я закашлялся, чтобы прогнать колючие стеклянные крошки из горла. Отдышался. Снова погладил Вовкины волосы… Надо было что-то делать. Что? Видимо, куда-то звонить. В «Скорую», в милицию… Хотя в «Скорую» зачем? Поздно уже… Нет, все равно надо. Кажется, они должны «зафиксировать»… А милиция… Что они, будут ловить тех двух сообщников Махневского? На фиг им это надо! Скорее всего, меня же и сделают виноватым. Тем более, что ничего толком объяснить я не смогу: зачем оказался у кладбища, откуда убитый мальчишка… Ладно, лишь бы не посадили в камеру сразу. Лишь бы успеть с Махневским, а потом наплевать…

Осторожно, чтобы не толкнуть Вовкину голову, я завозился, отцепил от пояса мобильник. Он почему-то оказался выключен. Я хотел надавить кнопку…

— Иван Анатольевич, не надо… — кто-то мягко сказал сбоку от меня.

В двух шагах стояли трое. Одинаковые, в похожей на военный камуфляж одежде, только с размытыми и мерцающими, как фольга пятнами. Лица были неразличимы, а в светлых, как у Вовки, волосах, поблескивали красноватые лунные искры.

И сразу же я, со смесью горечи и облегчения, понял, кто они.

— Хотите забрать его? — сказал я, проглотив последние крошки стекла.

— Да, Иван Анатольевич… Самому ему теперь не добраться, растратил все силы…

Те, Кто Пришел за Вовкой, были одинаково неразличимы, я не мог определить, кто из них какие слова говорит. Да и не пытался. Их голоса были не тихие и не громкие, звучащие как будто в плотных, надетых на меня наушниках. И во всех голосах слышалось сочувствие.

— Защит у него уже не было, а то, что он Хранитель, еще сидело в памяти. Вот и рванул обратно с полпути. Закрыл собой… — произнес один из Тех с ощутимым человеческим вздохом.

— Я не хотел этого, — тоскливо сказал я.

— Да вас же никто не винит, Иван Анатольевич. И… в конце концов, все к лучшему. Мальчик сделал все как надо…

— Куда уж как «к лучшему», — выговорил я, глядя на Вовкины ресницы. На них тоже блестели красноватые искорки.

Они деликатно молчали, стоя надо мной.

— И куда он теперь? — с непонятной неловкостью и опаской спросил я. — Опять на свои поля?..

— Не сразу… — отозвался один из Тех. — Он потратил массу энергии, теперь ему придется копить и копить силы. Вроде как в изоляторе. Расплата за содеянное…

— Разве нельзя его простить? — чуть не со слезами вырвалось у меня. — Ведь он же… он не для себя это… — И я через плечо посмотрел на Тех.

Один из них слегка нагнулся ко мне.

— Иван Анатольевич, вы не понимаете. При чем тут прощение? Вы думаете, что его поведут на расправу, как в кабинет к завучу? Просто необходимо восстановить энергетический баланс, а на это требуется время. В каждом пространстве есть свои законы… Да вы не тревожьтесь, все со временем придет в норму.

Он выпрямился и стал опять неотличим от товарищей. Мне почудилось во всех троих сдержанное нетерпение.

— Можно мне еще посидеть с ним? — торопливо попросил я.

— Да, но только недолго. Мальчику все-таки больно, хотя он и без сознания…

— Как… без сознания? — дернулся я. — А разве он… не…

— Что?.. Нет, вы ошибаетесь. Вот… — Один из Тех присел рядом со мной, вынул из моей руки мобильник, положил в подорожники, а мою ладонь осторожно прижал к Вовкиной голой груди, пониже пулевых отверстий. Под тоненькими ребрами, редко, еле ощутимо, но равномерно тукало Вовкино сердце.

— Подождите, — вдруг оживился один из стоявших. — Можно ведь это и здесь…

Он и его товарищ шагнули ближе, присели передо мной и Вовкой на корточки по сторонам от моих вытянутых ног. Тот, что справа, повел над Вовкиной грудью ладонью. Потом оглянулся на луну:

— Да уберите вы это безобразие…

Тот, что слева, щелкнул над плечом пальцами, и луна погасла, как прожектор, когда на театральном пульте дернули рубильник. Послышался во тьме новый щелчок, и над нами загорелся, как лампа, белый, размытый в воздухе шар. Свет его был сильный, но не резкий. Тот, что справа, опять повел над круглыми ранками ладонью. Потом резко перевернул ее. На ладони лежали две тупоносые пули. Он швырнул их через плечо.

Пулевые отверстия зарастали на глазах. Кровь вокруг них исчезала, будто испарялась. Через полминуты на месте черных дырок были розовые плоские бугорки. Вовка шевельнулся и тихо задышал.

— Теперь можно и подождать минут десять, — сказал Тот, Кто Выбросил Пули.

— Но не больше, — отозвался другой, который сидел рядом со мной. И опять встал. — Скоро рассветает, а тучи уйдут… — Мне показалось, что он здесь главный.

Оглянувшись на него, я спросил:

— А разве это можно вот так? Забирать его туда … живого?

— Все можно, — нехотя отозвался Главный. — Особенно если не первый раз…

— А можно, чтобы он сейчас очнулся? Хоть на минуту? Чтобы услышал меня?

— А вот это не получится, — с виноватой ноткой сказал Тот, Кто Выбросил Пули. — Он будет спать несколько часов…

Вовкина голова чуть шевельнулась на моих коленях. И губы шевельнулись. Тот, Кто Выключил Луну и Зажег Шар, натянул Вовке на грудь фуфайку. И опять я почувствовал во всех троих деликатное нетерпение.

И тогда я сказал самое главное — то, что стремительно зрело во мне и что я должен был сказать, но боялся. Боялся, что ответят «нет».

— Но если он жив… и если там ему без энергии будет тяжело… оставьте его здесь…

— Зачем? — быстро и досадливо сказал с высоты Главный. А горящий шар словно испугался моей дерзости, взлетел в высоту и светил оттуда совсем неярко.

— Чтобы он… со мной. У нас…

Голос Главного обрел прежнюю мягкость:

— Иван Анатольевич, зачем вам это? Он ведь уже не сможет быть вашим ангелом-хранителем. Никогда. Обыкновенный пацан…

— И пусть!

— Мы понимаем, вы сейчас благодарны за спасение, но потом…

— Да нет же!

В эту минуту я и не помнил, что Вовка спас меня от пуль. И не нужен был мне ангел-хранитель! Нужен был просто Вовка. Мой братишка, мой спутник… герой моей ожившей повести… мой Вовка, вот и все!

Кажется, они прочитали мои мысли. И теперь молчали озадаченно. Думали, наверно, как помягче довести до меня свое «нет».

— Значит, нельзя… — сказал я, словно шагая в яму.

— Иван Анатольевич… — Главный, видимо, был в растерянности, хотя и не земной житель. — Если бы можно было просто взять и сказать «нельзя»… Вы сами не понимаете, что сделали. Своей просьбой вы сразу в нескольких пространствах создали новую причинно-временную связь, которую так просто теперь не уберешь… Лучше всего, если бы вы отказались от своей просьбы сами… Вы отдаете отчет?

— В чем?!

— Вот мальчик Вовка Тарасов. Пока… Но скоро пройдет эйфория, начнутся будни. Школа, тройки и двойки, проблемы с математикой и английским… Кстати, характер у мальчика не сахар. Вот и курить уже недавно пробовал…

— Я и сам пробовал в таком возрасте! — взвинченно сказал я. — Ну и что…

— Скоро мальчик начнет подрастать. Отношения с девочками, поздние возвращения, тайны от взрослых, дерзости в ответ на замечания…

— Знаю, проходили, — откликнулся я с нарастающим упрямством.

Что они, разве не понимают?! Не надо, чтобы он был ангелом-хранителем и уж тем более просто ангелом! Пусть смотрит до ночи своего «Буратино», пусть хнычет, когда Лидия смазывает его болячки, пусть упрямится и тянет свое вредное «чево-о», пусть получает учительские записи в дневник, пусть мы с Лидией будем изводиться, когда он станет шастать допоздна с приятелями и девочками. Так же, как (увы!) изводилась когда-то моя мама… Пусть будет все, что положено, лишь бы…

— У него, кстати, хронический холецистит, — вдруг сказал Тот, Кто Выбросил Пули.

Тогда я засмеялся. Вовка во сне чмокнул губами. А может, он нас слышал?

— У вас будет куча проблем с документами, — сообщил Главный. — Подумайте сами: беспризорный, неизвестно откуда взявшийся мальчишка…

— Пусть, — откликнулся я уже как бы по инерции.

— И поймите, — продолжал Главный. — Во всех трудностях, которые неизбежны, мы ничем не сможем вам помочь…

«Только отдайте мне его!»

— Помочь, пожалуй, можно, — вдруг вмешался Тот, Кто Зажег Шар. — Но только слегка… Можно сделать, чтобы никто не помнил того случая с велосипедом. То есть помнили бы, что разбился, но не совсем… Тетка уехала, мальчик не захотел, остался…

— А как отнесется тетка? — подал голос Главный.

— Она же далеко… Впрочем, это проблемы Ивана Анатольевича. И мальчика…

Они уже знали, что я готов ко всем проблемам.

— Боюсь, что не ко всем, — сказал Главный. Иным каким-то голосом, сумрачно так. — Вы, Иван Анатольевич, не знаете самого важного. Оставляя мальчика у себя, вы должны пожертвовать частью своей жизни, чтобы соблюсти межпространственный баланс. Тем сроком, который успел прожить на свете он. Это вычтется из того, что отпущено вам судьбой.

«Ну что ж… Двенадцать лет. Ладно, примем это как новую судьбу».

— Одиннадцать, — поправил Тот, Кто Зажег Шар. — Один год он отмотал назад в полете…

— Зачем? — удивился Главный.

— Судя по всему, ни за чем, просто темпоральный эффект. Полет-то обратный…

— Итак, Иван Анатольевич, вы согласны расстаться с одиннадцатью годами? — спросил Главный сухо, будто клерк в казенном учреждении.

— Пусть, — ответил я с нетерпеньем.

— Подождите, — насупленно сказал Тот, Кто Выбросил Пули. — Все гораздо хуже. Здесь не одиннадцать, а двадцать два. — Он зачем-то разгладил на Вовкиной груди фуфайку. Поднял неразличимое лицо. — Пуль-то две. Хорошо, что третья ушла мимо, но эти две — обе смертельные. Поэтому… вот…

Нельзя сказать, что я сразу произнес свое «пусть». Нет, обдало меня ощутимым холодком. Но все же я пришел в себя раньше, чем они ждали. Вовка с головой на моих коленях дышал спокойно и чуть улыбался. Это было главное.

— Пусть двадцать два…

Голос Главного стал очень добрым и осторожным:

— Иван Анатольевич, средний срок жизни у мужчины в наших краях пятьдесят семь лет. Вам, если не ошибаюсь, двадцать девять. Посчитайте, сколько останется…

Я вдруг понял, что начинаю злиться.

— А сколько мне осталось бы, если бы Вовка не заслонил меня!.. И, кроме того, мой дед жил до восьмидесяти пяти…

Они сразу увидели, что это окончательный ответ.

А разорвать возникшую в пространствах причинно-временную связь они, наверно, не имели права. Да и для чего?

— Давайте мы вам поможем, — сказал Тот, Кто Зажег Шар. Он приподнял Вовку и хотел взять на руки, но я вскочил и подхватил Вовку сам. На всякий случай.

Вовка был очень легкий.

Тот, Кто Выбросил Пули шагнул к обочине и поднял руку. Сразу возникла невесть откуда темная «волга», открылась дверца. Тот, Кто Выбросил Пули, сказал водителю несколько слов. И обернулся:

— Садитесь, Иван Анатольевич.

Я посмотрел на оставшихся двоих, на Тех, Кто Приходил за Вовкой. Надо было что-то сказать. Что? «До свиданья»? Не дай Бог… «Прощайте»? Драматично как-то… «Спасибо?» Почему-то не решился…

Они сказали первые, просто, по-житейски.

Главный:

— Всего хорошего, Иван Анатольевич.

Тот, Кто Зажег Шар:

— Удачи…

Тогда я все-таки сказал:

— Спасибо…

Задняя дверца была уже распахнута. С Вовкой на руках я протиснулся в кабину, сел откинувшись. Во мне была упругая радость, которая заставила напрочь забыть о двадцати двух годах. Тот, Кто Выбросил Пули сел рядом с водителем.

— На Тургенева…

— О’кей, — откликнулся неразличимый в сумраке водитель.

И мы помчались — ровно и бесшумно.

И очень быстро оказались у нашего подъезда (а Вовка спал и спал, пошевеливаясь и чмокая губами).

У подъезда светила яркая лампочка.

Я полез в брючный карман за деньгами.

— Не надо, — сказал мой спутник.

Он помог вытащить Вовку и снова положил его мне на руки.

— А теперь вот это. Вы забыли там, в траве… — Он протянул мобильник и револьвер. Руки у меня были заняты, и Тот, Кто Выбросил Пули сунул мне мобильник в левый карман на брюках, а револьвер в правый. Перед этим он пару секунд поразглядывал «Пикколошку».

— Игрушка… — смущенно сказал я.

— Однако вы крепко врезали из этой игрушки одному из тех… Кстати, Иван Анатольевич! Едва не забыл. Вы, очевидно, полагаете, что виновником нападения на вас был некий Станислав Юрьевич Махневский? Это не так, он ни при чем. Произошла досадная путаница. Некие мафиози ждали для разборки одного задолжавшего им человека, он не пришел, а тут подвернулись вы… Впрочем, все в прошлом…

А я уже совсем не помнил о Махневском. И, уж конечно, не собирался стрелять в него… Хотя сказанное избавляло Станислава Юрьевича от некоторых проблем…

Я посмотрел вверх. Окошко моей комнаты светилось. Бедная Лидия…

— Помочь вам отнести мальчика? — спросил мой спутник.

— Нет, что вы! Весу-то в нем… Ой, только ключи…

Ключи от подъезда и квартиры были в кармане под револьвером. Но Тот, Кто Выбросил Пули вытянул руку, и железная дверь мягко, без привычного скрипа, отворилась.

— Спокойной ночи, Иван Алексеевич… Хотя уже почти утро.

В самом деле, тучи разошлись, и летнее небо растворяло в себе предсолнечный свет.

Мой спутник сел в машину, она тронулась.

— Спокойной ночи, — сказал я вслед. Запоздало и не к месту.

Лифт не работал, я поднялся на третий этаж пешком. Надавил кнопку звонка.

Лидия начала говорить еще за дверью:

— Мог бы и вообще не появляться!.. Я, как дура, названиваю Травкину, знакомым, на твой мобильник, хочу уже звонить в милицию, а…

Она, слегка помятая и растрепанная, возникла на пороге и… тут же превратилась в железную леди:

— Неси его на тахту! Он цел? Прекрасно. Подробности потом. Уложи… Ох и перемазанный…

— Не вздумай сейчас будить его.

— Я не глупее тебя. Достань одеяло… Укрой… А теперь иди на кухню, будешь рассказывать.

Вопреки ожиданию, для рассказа потребовалось очень мало слов: «Пошел… не нашел… вышел… стреляли… заслонил… появились… уговорил…»

Лидия уже совершенно обрела самообладание.

— Не понимаю одного: зачем было выключать телефон?

— Он сам. Случайно…

— Ты всегда был растяпой.

— Ага…

— А те твои… знакомые, они совершенно правы: будет масса бюрократической возни. Надо для начала восстановить хотя бы свидетельство о рождении.

— Может, попросить о содействии этого твоего… Челубея? То есть Кочелая. Он ведь большая шишка.

— Что значит «твоего»?!

— Извини, я нечаянно… А если не захочет так, можно сунуть ему несколько зеленых бумажек из той пачки.

— Обойдется, — решила Лидия, — без бумажек. Я и так знаю, на какой позвонок ему надавить…

Мы вернулись в комнату. Вовка спал на спине, укрытый до подбородка. Этакий смирный племянник, приехавший из Сургута. Но когда мы остановились над ним, Вовка открыл глаза. И брызнула из них синяя тревога.

— Иван… тетя Лидия… я…

— Спать, — велела Лидия.

— Ладно… Только я ведь никак уже не смогу вернуться туда… То есть я попробую, но…

— Я тебе попробую, — сказала Лидия.

8

Спал я до полудня. И проснулся от сдержанных подвываний, смешанных с бульканьем и плеском. Они доносились из ванной.

— Ну чево-во!.. Ну не надо… Ай… Ну маленький я, что ли!

— Не пищи, — звучали неколебимые ответы. — Экие мы взрослые. Экие мы церемонные… Будто не видала я вашего брата… — Буль-буль-буль… Ай! — И вообще… я теперь тебе кто?

— Ой!.. Кто? — Буль…

— Я…

— Ой-ёй…

— Твоя… — плеск и журчание, — хотя и приемная… но все равно… мама… — На несколько секунд тишина. — А мама должна знать свое чадо с головы до ног… до последней родинки… А ты ёжишься-корёжишься…

— Да я не поэтому… ай… корёжусь! Мыло же ядовитое! А мочалка… какая-то мойдодыровская… Ой, мамочка!..

— Вот именно мамочка… Мыло бактерицидное, а мочалка… специально для мальчишек, которые лазят по глине и мусору… Всё. Вытирайся…

Я торопливо умылся на кухне и вытерся посудным полотенцем — перед Лидией следовало предстать в бодром виде, а то, чего доброго, подвергнешься той же процедуре, что Вовка.

Лидия и Вовка вышли из ванной малость запыхавшиеся, но, кажется, довольные, хотя Вовка и притворялся сердитым. Волосы его торчали длинными сосульками, глаза поблескивали, ресницы щетинились. Был он босиком, но уже в одежде, в своей прежней.

И сразу же я заметил, что он стал помладше. Футболка с вождем-ирокезом была широковата и болталась, как платьице. Штаны, которые раньше едва прикрывали коленки, теперь свисали до середины икр… Впрочем, штаны, возможно, просто сползли, футболка растянулась… а лицо… оно было вроде бы то, что и прежде, только стало чуть помягче и круглее, но, возможно, это после «банной процедуры»… Но нет! Не зря же Те говорили про отмотанный в обратную сторону год.

Ну и что? До так называемого переходного возраста есть еще некий «буферный срок». Я хихикнул про себя. И опасливо глянул на Лидию. Она известила:

— Я сегодня не пошла на работу. Из-за вас, голубчики… Через полчаса будет завтрак. То есть уже обед. Засони… — И удалилась на кухню. Она явно давала понять, что ничего особенного не случилось.

— Что, попал в переделку? — сказал я.

Вовка посопел, покосился не дверь.

— Ага… И не поспоришь…

— И не вздумай спорить никогда. Это ведь «железная леди».

— Железная Лиди, — хихикнул Вовка. Он вдруг с размаха прыгнул на тахту, перевернулся на спину, поболтал руками-ногами, снова улегся на живот и… увидел свой альбом, который лежал на подоконнике, рядом с изголовьем.

Подполз, дотянулся, положил его на диванную подушку. Расправил, раскрыл. Со страниц метнулась пестрота фантастических бабочек. Вовка покосился на меня через плечо. Я показал ему кулак. Вовка движениями тела изобразил виноватость и смущение. А еще (или мне показалось?) что-то такое: зато, мол, исполнилось желание, которое я загадывал по правде.

Возникла Лидия. Она держала плечики с висевшей «баскетбольной» одежкой.

— Вот, я постирала и заштопала.

И когда успела?!

Штопка серыми нитками была такая, что едва разглядишь. Две шероховатых чешуйки.

— Где это ты, Вольдемар, откопал такой наряд?

— Аркашин, — буркнул он, животом прикрывая альбом. — Вчера… забежал к нему… и вот…

— Полагаю, его следует вернуть. — Требовать подробностей Лидия не стала. Со свойственной ей мудростью она рассудила, видимо, что подробности никуда не денутся, все в свое время.

— Да! — подскочил Вовка. — Давайте я сейчас отнесу!

— Чево-о? — очень удачно скопировала его Лидия. — До завтра из дома не высунешь носа. У вас, милостивый государь, сегодня карантин. В целях медицинского наблюдения и реабилитации организма.

— Ну че…

— Цыц!

— И ведь не улетишь обратно теперь… — проворчал Вовка, когда Лидия, повесив плечики с одеждой на стул, покинула нас.

— Я вот тебе улечу, — сказал я почти так же, как вчера Лидия. И суеверно сцепил за спиной пальцы. И сел рядом с Вовкой.

Он смотрел с пониманием: будешь расспрашивать?

— Вовка, все рано ведь от разговора про все проэто не уйдем. Расскажи уж сразу…

Он не стал упрямиться, говорить «а про что рассказывать-то» и неохотно бубнить. Начал четко, с явным желанием объяснить понятно и быстро, раз и навсегда:

— Когда ты ушел за мобильником, я сбросил одежду и сразу оказался в рубахе и с крыльями. Сам не знаю как. И сразу шагнул в пустоту… Был полет, но я его помню плохо. Не знаю, сколько времени. Помню только, что меня будто растянули, как тонкую резину, по всему пространству. Это не больно, но и… хорошего мало… Потом эта резина будто лопнула. От страха, как от удара. Я почувствовал, что с тобой случится что-то очень плохое… То есть я уже знал что. И знал где. И сразу — назад… Но я же не мог быть здесь в своей рубахе и с крыльями… Крылья сразу исчезли, как только я упал в траву, а в рубахе я помчался к Аркаше. Хорошо, что было темно… Я специально приземлился рядом с его домом…

— Почему?

— Оттуда до кладбища гораздо ближе, чем с этой улицы. Я уже и так не успевал, каждая секунда дорога… Я постучал ему в окно, он открыл тут же, я попросил одежду…

— А мама его?..

— Она ничего не знала, спала в другой комнате…

— А он сильно удивился, наверно?

— Нет, он сразу понял… Дело в том, что он тоже… ангел-хранитель.

— Не может быть!

— Почему не может? Правда… Только он не такой, как я… как был я… Он никогда не уходил с Земли, а стал сразу… Так иногда бывает, хотя и редко…

— И… чей же он…

— Своей мамы.

— Вот как… — И я подумал, что уже дней десять не звонил своей маме, в Тальск. Скотина… И разозлившись на себя, спросил у Вовки ворчливым тоном:

— Когда он успел тебе это рассказать?

— Пока я одевался. И когда он провожал меня… Он показывал самый короткий путь, пустырями, и говорил на бегу… А потом я велел ему возвращаться. Объяснил, что так надо по правилам, что я должен один… А у него там мама одна…

— Фокусники вы… — совершенно идиотски высказался я. Вовка не обиделся, сказал очень серьезно:

— Вань, ты не думай, что я хотел это… как Александр Матросов… Думал только предупредить тебя. Но не успел. Ну и вот… А дальше ты знаешь…

Я не стал ничего говорить. Просто не знал, какие тут слова… Я подтянул Вовку ближе и положил его голову себе на колени — как тогда, у шоссе. Вовка улыбался и смотрел в потолок. Будто там сидела одна из его бабочек.

Мы молчали минуты две.

Потом я все же спросил:

— Больно было… когда пули?..

— Не-а… То есть я не помню. То есть помню обрывками… Кажется, приходили Те?..

— Приходили… Иначе кто бы тебя вылечил?

— Хотели унести, да? — Он поежился.

— Я не отдал. То есть упросил…

Он резко повернулся, уткнулся лицом в мой живот. Нет, не всхлипнул, просто лежал так и молчал. Я гладил его мокрые пряди на затылке.

Вовка с минуту подышал мне в рубашку, а потом быстро опять лег на спину и весело сообщил:

— А следов почти не осталось. Только чуть-чуть…

Он лихо задрал футболку до подбородка. Ниже левого соска видны были два круглых розовых пятнышка. Словно следы от подсохших и отпавших коросточек. Вовка вдруг закрыл глаза и шепотом сообщил:

— Мама Лидия их увидела и вдруг завсхлипывала. Но только чуть-чуть, на две секунды. Наверно, думает, что я и не заметил… — Он сказал «мама Лидия» просто, будто называл ее так всегда. А я опять покаянно подумал о звонке в Тальск.

Мама Лидия оказалась легка на помине.

— Долго вы намерены нежиться? Ну-ка мыть руки и за стол…

— А потом можно посмотреть «Буратину»? — голосом примерного мальчика спросил Вовка.

— С ума сойти! По-моему, это уже мания!

— Ну хоть одну серию?

— Поглядим на ваше поведение… Шевелитесь, господа.

Но мы сидели на тахте еще несколько минут.

— А почему она сказала «мания»? — прошептал Вовка.

— Пошутила.

— Я раньше думал, что «мания» это от слова «мани-мани». То есть «деньги». У многих мания на мани-мани…

— Особенно мания разгорается, когда мани-мани сжирает инфляция… Знаешь, что такое инфляция?

Вовка притворно надулся:

— Думаешь, если я с виду стал младше на год, то на год и поглупел?

Я перепугался:

— Откуда ты взял, что стал младше? Слышал разговоры Тех?

— Ничего я не слышал. Просто знаю, что отмотал год обратно. Это нужно было для скорости…

— Долго я буду ждать? — донесся из кухни голос «железной Лиди».

После обеда я был мобилизован на уборку во всех помещениях, кроме комнаты, где «ребенку полагался отдых» и где с милостивого соизволения Лидии был включен любимый Вовкин фильм.

Затем я пошел на встречу с Махневским.

Затрапезное кафе «Лолита» находилось в пяти кварталах от нашего дома. Оно было хорошо лишь тем, что вызывало память о студенческих временах.

Амбалов при подходе к «Лолите» я не заметил. А Махневский был уже внутри. Сидел в углу за пластмассовым столиком. (Знакомый такой Стас, ну совсем, как прежде; даже что-то шевельнулось под сердцем.) На столике блестел графинчик, явно с коньяком, и рюмки. Минералка, салаты какие-то…

Стас поднялся на встречу.

— Привет, Иван… — И шевельнул плечом, словно хотел протянуть руку.

— Привет, — сказал я, отодвигая стул.

Мы сели. Стас, глядя в стол, тут же наполнил рюмки. Потом посмотрел мне в лицо:

— За встречу?

— Давай, — согласился я.

Мы выпили. Коньячок он заказал хороший, даже удивительно, что такой нашелся в этом заведении. Я начал жевать салат оливье. Потом опять взглянул Махневскому в глаза (а чего тянуть?).

— Ну? — сказал я.

Он откинулся к заскрипевшей спинке.

— Значит так… — Вот дурацкое выражение! Обязательно у них «значит так»! — Как говорят в Одессе, вы, Жора, будете смеяться, но… В общем, я всему этому делу даю откат. Меня грозили пристрелить, но, кажется, теперь пронесло…

— Не понял, — сказал я, хотя вроде бы, понял в основном. Сразу.

— Значит так… Я верну всё. Не только то, что уже вернул, а полностью. Тебе и всем вашим. То есть особняк ваш и оборудование ушло, но я возмещу. Если не за счет «Рынков», то сам…

Я почему-то вылил остатки из рюмки в салат. Размешал это дело вилкой.

— Станислав Юрьевич, а можно вопрос?

— Иван, не надо так… А вопрос давай.

— Стас, а почему?

— Давай еще по одной. За вопросы…

— Давай… — Мы чокнулись. «За вопросы».

— И все же, Стас, почему?

— Опять же, как говорят в Одессе… Вы не поверите снова, но… атавизм такой зашевелился внутри. Отжившее понятие. «Совесть» называется, сволочь… Или сейчас уже не так? Но все равно… — Он сказал это без ухмылки, без рисовки и ёрничества, а с той виноватостью, с какой в детстве признавался друзьям, что испугался прыгать с гаража на сарай через заросший крапивой провал. Ну, испугался, потому что… «вот я какой». И никто не смеялся.

— Давай… — сказал я, берясь за графинчик.

— Давай… А еще… насчет этого атавизма. Начал царапать мне его… один юный засранец. До невозможности. Мой, так сказать, заезжий родственничек…

— Рыжий-конопатый? — сразу спросил я.

— Да! А ты… откуда знаешь?

— Да так… слышал…

— А… ну да… Ну да! Конечно… Тогда тем более…

— Давай, — сказал я опять.

Мы чокнулись вновь.

— Стас…

— Да? — Он вздрогнул и поставил рюмку, едва пригубил.

— Лично мне всего возврата не надо. Другим верни, а мне… Вместо этого сделай одну вещь. Обойдется, я думаю, дешевле…

Он сразу подобрался:

— Я слушаю…

— На западе, в Косом переулке, есть дом. Номер один. Продан на снос. Перекупи. Думаю, много не запросят…

Продолжая смотреть на меня, Стас вынул из кармана джинсовки мобильник. Понажимал.

— Антон? Слушай. Косой переулок, дом один. Старый дом продан на слом… Да… Перекупи. На имя… — Он посмотрел на меня.

— Пока на мое, — сказал я.

— На имя Тимохина Ивана Анатольевича… Что «когда»? Сегодня. Сейчас… Что значит «вечер»? Мне тебя учить? Конечно, бумаги потом, но факт — немедленно… Да, на любых… Я понятно сказал? Отбой…

Он убрал мобильник.

— Иван, документы не сразу, но хозяйничать можешь с завтрашнего дня.

— Спасибо, Стас…

— А если не секрет… Это тебе зачем? Строиться будешь на этом месте?

— Да нет, что ты… Может, подремонтирую то, что есть…

— Ольгу Максимовну хочешь сюда перетащить? — Ольга Максимовна была моя мама.

— Нет, она из Тальска никуда… Стас, извини, что не могу утолить твое любопытство. Я и себе толком не объясню. Так, причуды сознания. Что-то вроде тоски по детству… Может, поселю там бесприютных гномов, которые раньше жили в старых вагонах. А? Разве плохая идея?.. Помнишь узкоколейку в Тальске?

— Если бы я не помнил…

— Ну вот… Давай по последней. А то Лидия небось уже в колокола бьет…

— Давай…

Мы глотнули и поднялись.

— Все, что касается дома, я завтра сообщу.

— Спасибо, Стас…

— Иван… Ты будешь опять смеяться, но… это тебе спасибо. Ничего, если я позвоню как-нибудь… не по делу, а так?

— Звони, Стас, конечно…

Он протянул руку. Я — свою…

«Но все же, Стас, извини, но снова менять имя в конце повести я не стану…»

Впрочем, Стас все равно не знал про мою повесть.

9

Когда я вернулся, Лидия на кухне мыла окно, а Вовка лежал пузом на тахте и читал что-то веселое, хихикал. Ну ясно, опять «Понедельник начинается в субботу». Он глянул на меня, извернув тощую спину, и сообщил с ненастоящим покаянием:

— Есть новость… ты только не ругайся. Тебе звонил редактор «Птицелёта»… — Он старательно прогонял со своей рожи лукавство.

— Уши надеру, — беспомощно пообещал я. Внутри противно засосало.

— Ваня, ну я же не виноват. Я… он просил тебя позвонить. Вон, я номер записал на календаре…

— Вечер уже, никакие «Птицелёты» не работают.

— Он все равно просил. Сказал «в любое время»…

— Кто-то из нас большой паршивец, — сообщил я, вовремя проглотив другое слово, сказанное недавно Стасом.

Вовка сокрушенно сопел: знаю, мол, кто.

Я — что делать-то! — позвонил. С великой надеждой, что сейчас получу от редактора отлуп, поглотаю, как куски свиного студня, заслуженный стыд, и на этом все будет кончено.

— Иван Анатольевич! — услышал я предельно доброжелательный (и предельно бархатный) голос. — Прежде всего я хочу поблагодарить вас за то, что не забыли нашу просьбу. А за сим — о деле. Если вы не станете возражать, повесть мы для начала поместим в коллективный сборник «Такое было детство…».

— Что, вы уже прочитали? За один день?

— За два… Я хочу сказать, что эта вещь почти не требует редактуры. Только всякие стилистические мелочи и грамматика. Убрать опечатки… И еще… Если вы, конечно, не станете возражать…

— Слушаю вас… — Я не знал, рыдать мне или улыбаться. Надо бы, конечно, рыдать, но… Все равно я не имел права отказаться.

— Иван Анатольевич, у меня и у моих коллег вызывает некоторое сомнение один эпизод. Где этот чудесный мальчик, Матвейка, оказывается на площади, а потом убегает. Само по себе это написано прекрасно, только… надо ли в наше непростое время акцентировать внимание юных читателей на элементах социальной напряженности? Нельзя ли это сократить?

— Ни в коем случае! — радостно взвыл я. Вот он, повод, чтобы забрать у них текст! Без нарушения данного Вовке слова.

— Вы меня не поняли, Иван Анатольевич! Это ведь не требование, а, так сказать, пожелание. Нет так нет, здесь полная ваша воля… Не смогли бы вы приехать к нам в понедельник для обсуждения условий и подписания договора?

— Не вздумай торговаться об условиях, — сдавленным шепотом сказал у меня за спиной Вовка. Что он, слышал разговор?

— Где вас найти? — обреченно проговорил я.

Редактор продиктовал адрес, я записал. И повернулся к Вовке.

— Доволен?

Он опять изображал раскаяние. Вытянул шею:

— Будешь драть? Уши?

— Провокатор…

— Не-а, — расплылся он. — Вань, а у тебя есть «Обитаемый остров»?

— Не «у тебя», а «у нас»… Вон там, на полке…

— Подсади меня…

Я приподнял его, легкого, как пластмассовый кораблик. Он безошибочно ухватил книгу и затанцевал посреди комнаты, перелистывая страницы.

И… только сейчас до меня дошло, что Вовка не в своей одежде, а в той, что вчера, — в трикотажных обвисших шортах и серой тонкой фуфайке с утенком-флибустьером. Меня поскреб суеверный холодок.

— Ты… чего это так нарядился?

Но Вовку не беспокоили никакие страхи.

— Аркаша мне это отдал насовсем. На память. Мы говорили по телефону… А я ему отдам свою футболку с индейцем, мама Лидия разрешила, только сказала: «Вы заморочили мне голову»… Он со своей мамой уедет на три дня, а потом приедет, и я пойду к нему. Мы будем дорисовывать альбом с бабочками… Я его разгладил утюгом, через полотенце…

— Аркашу? — глупо сострил я.

Вовка обрадованно захохотал.

Вошла Лидия. Принюхалась и сказала:

— Все ясно. Не дыши на ребенка.

Утром, около девяти (Лидия уже ушла), позвонили снизу в домофон.

— Господин Тимохин? Пакет от Станислава Юрьевича…

Появился высокий тип в кожаной безрукавке, с выправкой опытного официанта. Протянул твердый, из картона, конверт. Щелкнул каблуками и отбыл. В конверте были два плоских ключа и листок. Стас писал:

«Иван! Вопросы с бумагами — на той неделе. Всю возню я возьму на себя, но тебе надо будет расписаться в нескольких местах. А ключи — вот. Они от новых замков, хозяин врезал их недавно, сказал, что прежний замок был сломан злоумышленниками. Пока — всё. Будь.

Станислав».

Вовка тянул шею из кухни, где только что расправился с яичницей.

— Смой с любопытной физиономии желток и собирайся в путь.

— Куда? — подскочил он с веселой готовностью.

— До-мой, — веско сообщил я. Он помигал. Кажется, что-то понял.

Но на улице Вовка, разумеется, пристал с вопросами. Пришлось объяснить. Он… ускакал вперед, развернулся и, пятясь, вперил в меня синие смотровые щели. Но тут же глаза распахнулись и сделались… да, наверно, как у Карузы-Лаперузы в момент получения медали.

— И это будет совсем-совсем наш дом?

— Да. Вроде дачи… По сути дела, это будет твой дом. Как и был…

— Нет, наш!.. А мама Лидия знает?

Ох, «мама Лидия» еще не знала о моем безумном поступке. Но… я знал Лидию, и моя интуиция подсказывала, что этот поступок она признает закономерным, хотя сначала и подвергнет сокрушительной критике.

— Мы убедим ее. К тому же дело сделано… А через неделю мы с тобой на несколько дней съездим в Тальск…

— К твоей маме?

— И к Лёльке…

— А как ты объяснишь, кто я?

— Для начала скажем, что дальний родственник Лидии. А потом — что наш приемный сын.

Продолжая пятиться, этот обормот осмелился на замечание:

— Мама Лидия вполне как мама. А ты на папу, наверно, не тянешь. Скорее как старший брат.

— Это не помешает мне накрутить твои ухи за нахальство!

— Крути, — покладисто сказал он. — Такое у старших братьев право. Но когда мы приедем в Тальск, я наябедничаю на тебя твоей маме. И она накрутит ухи тебе.

— Сроду она так не делала!

— Ну и зря… Ой, я хотел сказать, что правильно!

— Вредина.

— Да… То есть нет! Я уж-жасно хороший… Ваня, а что мы будем делать в Тальске? Ну повидаемся. А еще?

— Посмотришь на большую реку, на пароходы… На теплоходы то есть. Покажу те места, где было… ну, многое из того, как в моей истории…

Вовка перестал пятиться. Снова пошел рядом. Показалось мне, что он хочет о чем-то сказать и боится. И все же он сказал, поглядывая нерешительно, как-то по-птичьи:

— То, что было в твоей истории, было не в Тальске, а здесь…

— С чего ты взял?!

— Так… взял, вот и все… Ну да, там тоже было многое, но главное все же здесь. Сейчас.

Я с полминуты морщил лоб, пытаясь найти в Вовкиных словах какой-то смысл или подтекст (ведь говорил-то он серьезно!). Ничего не нашел. И повторил:

— Интересно, с чего ты все это взял?

— Я не взял. Это само… взялось…

— Ну и ладно, — сказал я примирительно.

Мы повернули было с Тургенева на Магнитную, к автобусной остановке, но Вовка вдруг тормознул сандалией и взял меня за руку.

— Ваня, пойдем пешком! Ну и что же что далеко? Зато интересно…

— Пойдем…

В самом деле, чего маяться в бензиновой толчее, когда погода чудесная и никто нас не торопит…

Вовка потянул меня через Гагаринский сквер, на старую Знаменскую улицу с ее покосившимися особняками и недавно отреставрированной церковью восемнадцатого века. Начинали цвести высокие тополя. Местные власти еще не успели повырубать здесь эти «сорные» деревья, и от них веяло прохладой. Пахли тополя так, словно недавно прошел дождик, хотя с утра не было ни облачка. Вовка отдувал от лица редкие пушинки. За церковью улица стала совсем деревенской, одноэтажной. А рядом с дорогой потянулась заброшенная трамвайная линия — такая же, как недалеко от озера.

Мы перешли с тротуара на эту линию, в лопухи и зацветающий иван-чай.

— Похоже на узкоколейку, — сказал Вовка. — Рельсы лежат широко, но такие же заросшие.

— Похоже, — сказал я.

— А вон совсем похоже …

Слева от линии были сложены штабелем длинные оструганные бревна, они золотились на солнце. На бревнах шеренгой сидели пятеро. Двое — мальчишки лет двенадцати, в подвернутых джинсах и выгоревших сизых майках. Один светловолосый, стриженный ежиком, другой темный и кругловатый. Слева от них — девочка в синем сарафанчике, с короткой стрижкой и решительным лицом. А левее девочки — тощий длинноногий мальчуган в летнем костюмчике, словно сшитом из сине-белой тельняшки, и вплотную к нему смуглая полная девочка с темными косами и в пестром, как восточный ковер, платье.

Кругловатый мальчишка, нагнувшись вперед, убеждал остальных:

— У Портоса фамилия была дю Валлон. Почти как моя. Меня даже в школе так называли. Гад буду, не вру!..

— Дю Валлон, я тебя убью, — сказала девочка в синем сарафане.

Мальчик в «тельняшечьей» одежке тоже нагнулся вперед. Спросил сипловато:

— А может, он и правда поедет по этим рельсам? Тот паровоз…

— Посидим еще, — решил стриженный ежиком мальчик. Похоже, что он был главный.

Мы прошли метрах в трех от штабеля, но ребята не обратили на нас внимания.

— Ну, что? — сказал Вовка.

— Что? — сказал я.

— Сам теперь видишь: если хорошо придумано, значит, есть на самом деле.

— Это просто совпадение…

— В жизни на каждом шагу совпадения, — сообщил Вовка совершенно философским тоном.

Я не знал, что ответить. Судя по всему, Вовка был прав. Но все же я возразил:

— У того… похожего на Карузу, на тельняшке нет медали. И ленточки нет… Ленточка была бы заметна: продольные полоски на поперечных.

— А ее и не может быть. Пока… Потому что Дня флота еще не было… Будет в июле.

— Фантазер, — буркнул я для порядка.

— Ну и что? Ну и пусть фантазер… В августе я пойду по этим рельсам с деревянным мечом и с железной круглой крышкой. И познакомлюсь с ними. Вот увидишь…

— А как же Аркаша? — осторожно напомнил я.

— А что Аркаша? Сперва пойду я, а следом он. Что такого? Разве нельзя? — Вовка слегка обогнал меня и заглянул в лицо. Требовательно так. Чего, мол, споришь?

— Да нет, я не спорю, все правильно, Вовка.

Было ясно, что он образовывает в пространствах новую причинно-временную связь и трогать эту невидимую струну ни в коем случае нельзя.

Мы несколько минут шагали молча. А потом… Потом Вовка испугался. Очень! Он опять обогнал меня и встал на дороге.

— Иван!

— Что? — сразу перепугался и я.

— Я вспомнил!

— Что?

— Я вспомнил, про что говорили Те!..

— Вовка… — выговорил я с упавшим сердцем. — Они много чего говорили. Но ничего плохого… Правда…

Смотровые щели опять были беспощадно синими.

— Я вспомнил. Они говорили, что из твоей жизни уберется столько лет, сколько прожил я!

«Слава Богу, ты, кажется, не услышал, что пуль было две…»

— Чушь какая, — сказал я совершенно беззаботно. — Это надо же, что почудилось ребенку… Хотя в таком состоянии не мудрено…

— Но я же слышал… — повторил он уже не так уверенно…

Я шагнул к нему. Я взъерошил его волосы. Я сказал, как умудренный взрослый маленькому мальчику, испуганному нелепым сном:

— Вовка, я верю, что тебе показалось, будто ты слышал. Это был обычный бред раненого человека. Мало ли что покажется пацану, в которого вогнали две пули. Забудь.

— Значит, этого не было? — Синева была такая, что очень трудно соврать. Но я соврал.

— Этого не было.

— Честное слово?

Вот за… то есть паршивец!

— Вольдемар, — проговорил я, заложив руки за спину и покачивая себя с пяток на носки. — Довожу до твоего сведения, что у меня с детства есть примета: не давать честное слово чаще раза в месяц. Недавно я тебе слово уже дал: насчет издательства, будь оно неладно. В дальнейшем уволь… Я тебе просто по — джентльменски сообщаю, что такого там не звучало. Доволен? — При этом я на всякий случай скрестил за спиной пальцы.

Не знаю, поверил ли он до конца. Но, судя по всему, почти поверил. Может быть, потому, что этого ему очень хотелось, а бояться не было сил.

— Смотри, бабочка, — сказал я. — Какая большущая, синяя. Таких я здесь никогда не видел… Да вон, вон…

Вовка оглянулся.

— Ой… это «адмирал»… — Он побежал за «адмиралом», но тот быстро набрал высоту и растаял в синеве. Вовка стоял, задрав голову. Волосы золотились…

Я тоже смотрел вслед улетевшей бабочке. Пахло всякими травами и ржавчиной старых рельсов. Звенела тишина. Если бы сейчас из этого звона и струящегося воздуха возник старинный серебристый паровоз, я бы не удивился…

А что касается напоминания об отобранных у меня годах, то сейчас оно не казалось страшным. Потому что я знал способ, как вернуть эти годы.

Надо только протянуть как-нибудь двенадцать лет. А потом, в июне две тысячи четырнадцатого, планета Венера снова пересечет диск Солнца. И глядя на них через Вовкин монокуляр, я скажу: «Солнце, Земля и Венера, сделайте, что я прошу. Верните отнятые у меня годы»… И я знаю, что это сбудется.

Правда, в нашей стране в момент прохождения будет уже ночь, но можно уехать куда-нибудь за границу. За двенадцать-то лет как-нибудь подготовлю такую поездку… Например, возьмем да укатим с Вовкой к его тетушке в Канаду. Конечно, сперва ее придется убеждать, что «случилась ошибка». Но и на это есть время.

Я наведу на Солнце объектив с фильтром и скажу… Те самые слова… Если только к той поре у меня не созреет более насущное желание. А если созреет, за меня скажет, что надо, Вовка.

Главное, чтобы в тот день облака не закрыли солнце.

…Здесь вопреки всем литературным традициям и в ущерб сюжету автор решил вместо эпилога поместить свое очень давнее стихотворение. Вот оно.

Заросшая узкоколейка —

Путь из волшебной страны;

Тополя листики клейкие,

Запах поздней весны.

Светкин пушистый локон

У твоего лица…

Свет из знакомых окон,

Мамин голос с крыльца…

Дождики босоногие…

Мяч футбольный в пыли…

Это было у многих.

А многие сберегли?

Зачем здесь эти стихи? Кому надо, тот поймет. Кто не поймет, пусть забудет… А мне они нужны. Именно в этом месте, в конце…

Ноябрь 2004 г.

Content

Владислав Крапивин
Прохождение Венеры по диску Солнца

Часть первая Ангел-хранитель Вовка

1

2

3

4

5

6

7

8

Часть вторая Каруза-Лаперуза

1

2

3

4

5

6

Часть третья Осколок и паровозик

1

2

3

4

5

6

7

8

9