Владислав Крапивин

Струна и люстра

Мысли и заметки о ребячьих отрядах

Немного о вечности…

Так или иначе всё упирается в вопрос: зачем живет человек?

Ответов множество. Полного и стопроцентно ясного — ни одного. Потому что, как ни вертитесь, а сумрачное и боязливое «зачем?» остается внутри любых философских обоснований. Зачем, если жизнь конечна? Накопленное добро за грань бытия с собой не унесешь, самая безграничная власть (если ты ею обладаешь) развеется с твоим уходом, радости и удовольствия, которые ты испытал останутся в прошлом времени. (Рассуждения о загадках Времени, возможном бессмертии души, всякого рода реинкарнациях и гипотетическом существовании в иных мирах — это отдельная тема. Мы сейчас говорим о жизни на нашей грешной Земле.)

Обретению смысла (если не полностью, то все же в изрядном объеме) может дать ощущение человеком своего бессмертия. Приобщение к бессмертию. Оно возможно тем сильнее, чем крепче личность ощущает себя частью человеческого сообщества. «Я живу лишь определенное время, но человечество — вечно, а я его неотъемлемая часть, значит вечен и я». (Суждение, что человечество тоже может оказаться не вечным, опять же вынесем пока за скобки). Однако человек бессмертен не оставленной после себя памятью, славой и величием, а своими живыми делами, опытом, вдохновением, отданной людям радостью. Тем, что из прошлого перенесено в наши дни и перейдет в будущее и всегда будет оказывать живое влияние на множество поколений. Способствовать их пользе и дальнейшему развитию.

Бессмертны знаменитые мастера, художники, поэты, музыканты, поскольку радость, красота, богатство чувств, вдохновение, которое они подарили людям, всегда с нами и оказывают воздействие на нашу жизнь. Но так же бессмертны и те, кто во все времена пахал землю и сеял хлеб, строил корабли и дороги, сочинял бесхитростные, но мудрые сказки для своих детей и внуков, пас стада, обжигал кирпичи для будущих домов. Потому что их опыт и дела рождали новые опыты, дела, вещи, понятия и продолжают оказывать живое влияние на нынешних людей.

В душе ребенка, впервые увидевшего чудесный храм и распахнувшего от изумления глаза, оставляют свой след, живут неисчезающей жизнью не только великий зодчий, задумавший это строение, но и тысячи безвестных каменщиков, возводившие его…

Пора извиниться за это затянувшееся и, казалось бы, далекое от основной темы вступление. Но дело в том, что в течение трех с половиной десятков лет, когда я был руководителем и главным наставником в ребячьем отряде «Каравелла», я много раз говорил с детьми на эту тему. Не специально, не на лекциях, а в разных, порой неожиданно возникавших беседах «о жизни и мироздании». Бывает, что высказанные как бы случайно и между делом суждения оседают в сознании прочнее, чем услышанные на специальных семинарах… И судя по всему, они и вправду иногда оседали, поскольку творческих людей из «Каравеллы» вышло немало.

Я говорю «творческих», имея в виду не столько профессии, сколько отношение к жизни.

У меня есть книга, подаренная Вадимом Константиновичем Паустовским, сыном замечательного писателя, доброго и мудрого человека. В примечаниях к трудам Константина Георгиевича сын вспоминает, что писатель находил очень удачным выражение поэта Велимира Хлебникова, который делил людей на две категории — «изобретателей» и «приобретателей».

«Изобретатели» — все те, кто трудится, мыслит, разочаровывается, но следом за этим шаг за шагом снова овладевает культурой — то есть умением на каждом этапе пути отбрасывать худшее, неприемлемое и «культивировать» все ценное, оправдавшее себя (так пересказывает В.К. мысли отца).

«Приобретателям» все это не нужно. Они вполне довольствуется «лицом зверя»…

Оставим «приобретателей», тем более, что, про мнению Паустовского, их на свете все же меньше, чем «изобретателей», хотя именно «приобретателям» часто удается захватывать в жизни командные высоты.

«Для «изобретателей», напротив, власть сама по себе не имеет никакой цены. Боле того, они ее презирают, так как процесс развития культуры полностью занимает их силы. Он воспламеняет их и приносит то удовлетворение жизнью, что является высшим уделом человека. Они усердно служат ему у заводского станка, у письменного стола или в кабине космического корабля.»

Трудно не согласиться с этими мыслями. А согласившись, следует принять и ту истину, что культура создается творческими людьми.

Культура же — это основа цивилизации.

А цивилизация — это сфера существования человеческого сообщества, тесная причастность к которому и дает человеку ощутить себя в какой-то степени бессмертным. Ощутить — для пользы всем людям, для понимания смысла жизни, для радости бытия.

Культура — это не просто опыт и знания. Они — сами по себе ничто без определенного состояния души. Проникновение в тайну атомного ядра принесло не только понимание многих загадок природы, но и чудовищную опасность. Строится цивилизация в течение колоссальных времен, а погибнуть может от нажатия кнопки, до которой дорвется какой-нибудь спятивший «приобретатель».

По-настоящему творческий человек (творческий по состоянию души) не потянется к кнопке. Он ощущает (иногда осознанно, иногда интуитивно), что является одним из тех, кто причастен строительству гармоничного Мироздания. То есть такого мира, который и должен быть создан во вселенной по Генеральному Замыслу (Творца или Природы — оставим эту тему философам, главное, что такой Замысел во всеобщем пространстве ощутим).

По мнению некоторых ученых, нынешняя цивилизация на нашей планете — не первая. Из-за чего исчезли прежние? Остается гадать. Но одна из догадок та, что развитие технологий опередило рост культуры и что нравственные начала оказались недостаточным тормозом для тех, кто ради решения своих эгоистичных замыслов дотянулся до «кнопки». Неужели и с нами повторится то же самое? И все опять придется начинать с нуля?..

Надо в конце концов, чтобы люди с творческим началом, с ощущением, что доброта и товарищество — главные человеческие ценности, с пониманием, что лишь всеобщими усилиями, без вражды, мы сможем уцелеть на нашем земном шарике и построить мир, который даст людям ощутить максимальную радость жизни и приобщение к вечности — чтобы эти люди оказались сильнее.

А сделать это можно лишь при всеобщем содружестве.

А содружество начинается с детства.

Вот и приехали. От разговора о вечности к отрядным делам…

I. ОТРЯД

Как она начиналась (не вечность, а «Каравелла»…)

Не могу похвастаться, что на первом этапе создания своей «Каравеллы» я был озадачен упомянутыми выше глобальными проблемами. Приходилось решать вопросы весьма скромные по масштабу и весьма практические. Например, отучить мальчишек от дурацкой привычки — подскочить к однокласснику или приятелю-соседу со спины, опрокинуть, дать пинка и отпрыгнуть с обрадованным хихиканьем. Вроде бы невинная забава («А чё, я просто пошутил!»), но были в ней зачатки вероломства и стремления отыграться за счет того, кто слабее.

Народец-то был довольно дремучий — дети пригородного поселка с частными домами и огородами, с остатками «куркульской» психологии, с отнюдь не «лицейскими» нравами в окраинной школе…

Это были приятели и одноклассники моей племянницы (я, свежеиспеченный выпускник журфака, еще холостой и полный юношеской бодрости, жил тогда в семье старшей сестры). Ребята приходили ко мне в комнату, забавлялись моим фехтовальным снаряжением, дурачились, слушали мои истории из недавнего детства, рассказывали свои (стиль изложения был, прямо скажем, не салонный). Короче говоря, происходило то, что в нынешнее время называется «тусовка». Мне, автору детских рассказов, было интересно с ребятами, им было интересно со мной. Но между собой они общались на каком-то совершенно диком уровне: с гвалтом, криками, вечной возней (в которой порой проскальзывала нешуточная агрессивность), с прозвищами и «подначками»… Им все это казалось естественным. А мне не казалось. Помнились свои детские компании, где тоже хватало «всякого», но в то же время имели силу и какие-то, пусть и далекие от школьно-пионерских, кодексы ребячьей жизни…

Однажды я спросил прямо:

— Люди, а вы зачем ко мне ходите?

— А чё… Нам это… с тобой хорошо. Интересно…

— Этого, братцы, мало… — сказал я с умудренностью двадцатидвухлетнего наставника. — Надо для нормальной жизни, чтобы вам и друг с другом было интересно…

— А нам интересно!

— Надо, чтобы не только интересно, но и хорошо …

— А нам хорошо!

— Врете вы! Вам хорошо, как дикарям, не умеющим цивилизованно относиться друг к другу. Сперва поиграли вместе, потом скушали…

— Гы-ы… А как это цви… ви…

И я стал понемногу объяснять…

Они были в общем-то славные ребята и девчонки, их этакая нахрапистость и вредность служила им чем-то вроде оболочки. Я по годам ушел от них недалеко, держался приятельски, поэтому меня слушали с достаточным доверием. Привычка наскакивать сзади исчезла за несколько дней. Глядь, и нормальные имена стали звучать чаще, чем клички, и в речах поубавилось этакой уличной задиристости…

Тем более, что я гнул свое:

— Вы же решили устроить игру в парусный корабль. А в экипаже судна без товарищества не обойтись, булькнете на дно при первом шторме… Ну и что же, что игра? Игра тем интереснее, чем больше в ней правды…

…И вот уже оказывается, что совсем не противно, а даже хорошо сидеть у костра под одной ветровкой с восьмилетним соседом (которого зовут Васька, а вовсе не «Косой»), хотя он то и дело хлюпает носом. Простыл, вот и хлюпает, а приткнулся к тебе потому, что малость опасается каких-то непонятных шорохов в темных кустах за спиной, а в тебе видит защитника. И поддразнивать его за это не надо, тем более, что и самому было бы не по себе, если бы рядом не сидели Вовка, Стасик, Андрюшка…

И никто не называет тебя «нянькой из детсада», не хихикает, когда ты на берегу Патрушихи начинаешь с ворчанием растирать своей сухой майкой перекупавшегося до посинения шестилетнего Сёгу.

И вовсе не «тили-тили-тесто», а обычное дело, когда в лесной вылазке забираешь у Ольги или Лены отяжелевший рюкзак. И им хорошо, и… тебе как-то приятно даже…

И жить без постоянных подначек, дразнилок, забав-свалок, где «каждый за себя», без «эй ты, щас получишь в глаз» легче, свободнее, интереснее. Не надо бояться, потому что рядом не просто соседские пацаны, от которых можно ждать чего угодно, а товарищи…

Мало того, оказывается товарищей можно найти не только в своем окружении, но и «на стороне», если не смотреть вокруг ощетиненно. Однажды пошли мы с нашим «экипажем» (еще не отрядом) в поход с ночевкой, встали лагерем на лесной поляне. Прихватили с собой две пневматические винтовки (в начале шестидесятых эти штучки продавались свободно и по пустяковой цене). Устроили стрелковые соревнования. И в это время появились на поляне пацаны из ближнего поселка. Смотрели настороженно, хотя и с любопытством. Мои ребята тоже напряглись: чего им тут надо, на нашей стоянке? Может, кликнут на подмогу своих поселковых да устроят драку?

Один из наших старших мальчишек, Саня Бабушкин, повел себя умнее всех:

— Эй, народ, идите к нам! Постреляем вместе!

И через четверть часа все уже вели себя, как давние приятели. Провели общий стрелковый турнир. Даже приз нашелся — банка сгущенки, которую потом высосали все вместе (о, где вы были, инспекторы санэпидстанции!), пообедали сваренной на костре «пшенкой-тушенкой», до вечера сидели вместе у костра, делились школьными заботами и пересказывали друг дружке новые фильмы… Пусть не надолго, всего на полдня, но возникло содружество — маленькое общество, в котором относиться друг к другу по-товарищески, с доверием, было гораздо радостнее, чем по привычной схеме: «Ну, чё вы к нам приперлись?» И весомая гирька упала в ребячьем сознании на весы, качнув их в пользу простой истины — той, которую в последствии сформулировал мудрый кот Леопольд («Ребята, давайте жить дружно»).

Нельзя сказать, что возникновение ребячьей команды с такой вот «гуманистической» психологией было однозначно воспринято окружающим миром.

Первой «учуяла опасность» местная шпана. Хватало вокруг подростковых компаний, живущих по законам блатного мира. (Миссионерская деятельность на основе проповедей кота Леопольда в этих сообществах — утопия; даже могучему, многоопытному и мудрому Макаренко случалось порой терпеть в таких делах неудачи). Были стычки, засады, насмешки. Хулиганская братия громила оборудованные нами костровые площадки, привязывалась к нашим ребятам на улицах, устраивала всякие пакости, сваливая потом вину на «Бригантину «Бандерилью» (так стала тогда называться наша группа). Вскоре подключилась местная школа.

Настороженные нервы классных руководительниц и завучей ощутили в ребятах «Бандерильи» что-то не то. Слишком самостоятельными стали полтора десятка Вовок, Санек и Наташ. Ладно бы еще, если бы заступались друг за дружку перед драчливыми одноклассниками, а то ведь требуют справедливости от учителей. (Ну, подумаешь, обозвала завуч тихого безответного Юрика «моргающим идиотом», а физрук на уроке вделал Сережке по шее! «Учителя тоже люди, у них нервы! Сами довели педагога! Что значит „все равно не имеете права обзываться и драться“? Права-то вы знаете, а вот обязанности… Вот подожди, вызову отца!»)

Родители тоже смотрели на «экипаж» по-разному. «Ну и что же, что вам вместе интересно! А школа важнее! Почему на вас Анна Ивановна жалуется?! Как это сама виновата?! Вот наставят тебе двоек за год, пойдешь в самое зачуханное ПТУ!»

И постоянно — то шушуканье вездесущих «бдительных» соседей, то хор «педагогического коллектива» и «местной общественности»:

— А что это у них там за командир? Кто такой, откуда взялся? Мало ли что в газете работает? Знаем мы эти газеты! Надо разобраться, что у него на уме и кто ему разрешил работать с детьми!

А мне никто не разрешал. Они сами пришли ко мне однажды и расходиться не хотели. А у меня не хватало духу их оставить (хотя порой и появлялись такие мысли, человек слаб). Это было бы все равно, что капитан парусника (в данном случае «Бандерильи») однажды удрал с корабля на шлюпке, оставив на произвол судьбы беспомощный, не знающий навигации экипаж. Я не мог сделаться дезертиром. Хотя, конечно, не мог тогда и представить в какойхомут и на сколько лет впрягаюсь…

Впрочем, отвлекся. Сейчас речь не о трудностях, не о «сопротивлениях среды», не о нападках на мою дерзкую, но малоопытную особу, а о попытках осознать сутьсообщества.

Теоретик я тогда был никакой (впрочем и сейчас тоже, только практики прибавилось). По ночам, ворочаясь на жесткой холостяцкой постели, я размышлял:

а) на кой черт мне все это надо? и

б) раз уж связался с пацанами, то в чем суть моей возни с ними?

Может, поднаскребу материала для новых рассказов? Но это слишком тяжкий и хлопотный путь, да и на фига мне материал? У меня его в памяти на двадцать книжек, потому что прекрасно помню свое недавнее детство.

Нет, дело не во мне, а в них — в Ваське Беляеве, в Сеге и Валерке Стадухиных, в Альке с удивительной фамилией Сидоропуло, в Саньке Бабушкине, в Лене Кукушкиной, в Игорьке Егорове… — во всех, кто почему-то не отлипает от меня. Им-то что я могу дать?

И наконец шевельнулась догадка (ничего другого не мог придумать — и слава Богу!): надо просто стараться, чтобы у них было интересное детство. Не хуже, чем было у меня. Такое, которое бы навсегда осталось у них в памяти, как радостная, полная хороших событий, многому научившая их пора.

Вспомнились чьи-то умные слова (в самом деле чьи — то, не я придумал): «Детство — фундамент жизни; на плохом фундаменте не построишь хороший дом. То есть построить-то можно, только долго ли он простоит?»

Я считал, что мое детство было хорошим, хотя и не лучезарным. И юность — хорошая. И стал учить ребят тому, чему научился в детстве и юности сам. Читать и обсуждать замечательные книжки, строить модели парусников, клеить воздушные змеи, фотографировать, ходить в походы, писать заметки в стенгазету и — это было очень важное для ребят и для меня умение — спортивному фехтованию. Для мальчишек (да и для многих девочек тоже) стальные звонкие рапиры — такая притягательная сила!

Компания отказалась от прежнего названия «Бандерилья» и стала именоваться «БВР» (для придирчивых педагогов — «Берег веселых робинзонов», а для внутреннего пользования — «Братство Веселого Роджера»), потом — «Мушкетер»… Теперь мы уже официально именовали себя отрядом. В шестьдесят четвертом году появились сигнальная труба и флаг («Вы видели, видели?! — негодовала «общественность». — У них флаг не красный, а рыжий, и на нем не пионерский значок, а хулиган верхом на акуле!»).

Под флагом цвета походных костров в отряде кипели игры. Уже тогда я догадывался (а может, снова где-то вычитал), что игра — естественный образ жизни ребенка. И что детство — это не только (а может, и нестолько) подготовка к будущему взрослому бытию, а своя полноценная, самостоятельная, полная, проблем, открытий, драматический коллизий, горестей и радостей жизнь. Ничуть не менее насыщенная и трудная, чем у взрослых (и даже более опасная, поскольку у мальчишек и девчонок мало опыта и умения для защиты от разных бед). То есть дети живут с полной отдачей, радуясь нынешнему времени, а не только помышляя о будущих эпохах…

Самуил Яковлевич Маршак замечательно сказал по этому поводу:

Существовала некогда пословица,

Что дети не живут, а жить готовятся.

Но вряд ли в жизни пригодится то,

Кто, жить готовясь, в детстве не живет.

А ведь сколько взрослых готовы превратить детство своих отпрысков в сплошное учение уроков и накапливание всяких умений для будущих лет, не понимая, что такое «воспитание» ведет не к обретению, а к утрате опыта.

Положительный опыт детства во многом обретается в игре, в постижении товарищеских отношений, в умении ощущать красоту и радость бытия среди ежедневных, неожиданных (хотя на первый взгляд и не очень важных) открытий.

Значит, следовало делать детство ребят как можно более интересным. И это опять же могло получиться лишь при воспитании в них доброго отношения друг к другу. Только ощущая локоть товарища, можно жить полной жизнью…

Однако как далеко от обычной дружеской компании (пусть даже называющей себя отрядом, живущей интересно и весело), до сообщества, которое осознаёт себя ячейкой человечества и понимает, что надо вносить свою лепту в общее добро, в общую пользу, и видеть в этом смысл существования! Конечно, тогда (да и сейчас тоже) никто из нас не говорил столь многомудрых и значительных слов. Дело было не в словах, а в постепенном (и долгом!) осознании, что у нас, живущих вместе и дружно, должен быть какой-то более высокий смысл этой жизни и что он, видимо, кроется в принесении пользы другим людям и миру вообще.

…Мы договорились с местным лесничеством и стали охранять подступавший прямо к домам лес. Нередко пожары возникали от костров, которые разжигали и оставляли бестолковые любители пикников. Наши патрульные группы, называвшие себя «Лесная звезда», вразумляли «шашлычников» беседами о технике безопасности, заставляли окапывать костровые площадки и держать рядом ведра с водой. С упрямыми доходило до скандалов, приходилось грозить милицией и лесником (хотя как их дозовешься — о мобильниках-то никто и не слыхал тогда; правда, были в запасе одна-две сигнальные ракеты, и выпущенные в воздух просто так, для острастки, они заставляли присмиреть скандалистов…). В общем, дело было хлопотное и не всегда безопасное. Зато давало ощущение своей «общественной значимости». Тем более, что польза от лесных патрулей и в самом деле была реальная.

Порой случались комедийные эпизоды. Однажды наткнулись мы на благопристойное интеллигентное семейство, которое поджаривало рыбу на костерке, разложенном среди сухой хвои. Мальчишки индейским шагом выступили из кустов, стали вокруг и начали решительную беседу, предварив ее вежливым «Вы, конечно, извините, но…»

Глава семейства засуетился, признавая, что он, «увы, и в самом деле не досмотрел» и что «сейчас примем меры». И «ах, какие вы, ребята, молодцы…» Я подошел чуть позже и обнаружил, что нарушитель — не кто иной, как известный писатель-натуралист Борис Рябинин. Узнали друг друга, рассмеялись, он опять покаялся и начал хвалить ребят. Когда расставались, десятилетний Алька в нахлобученной старой пилотке и с зеленой нашивкой «Лесной звезды» на рукаве, сказал:

— Борис Степанович, у вас хорошие книжки про собак, я их люблю…

— Книжки или собак? — поинтересовался польщенный автор.

— И то, и другое, одинаково. Но вы ведро с водой все же не забудьте поставить у костра, такое правило…

В этом уже прорезалась бескомпромиссность отрядных принципов — та, за которую впоследствии то хвалили то (чаще) ругали пресс-центр и флотилию «Каравелла».

Видимо, эта бескомпромиссность (вкупе со стилем отношений внутри отряда и его умением быстро подниматься на разные дела) понравилась приехавшему ко мне в гости Володе Матвееву, тогдашнему заместителю главного редактора журнала «Пионер», в котором я раз за разом уже печатал свои рассказы и повести. Володя (в будущем — один из инициаторов и создателей известной «педагогики сотрудничества») сказал, что из такой «дружной ватаги» может получиться настоящий отряд юных корреспондентов, и для начала попросил сделать коллективный материал о проектах будущих городов. Сделали. В редакции ребячьи рисунки и заметки понравились… Так появился в Свердловске детский пресс-центр, подчиненный непосредственно центральному журналу, органу ЦК ВЛКСМ.

Сколько истерик это вызвало у всякого областного начальства («Почему не согласовали?! Кто разрешил?! Зачем они снова лезут в конфликтные ситуации, лучше бы на себя посмотрели!..») — это опять же отдельный разговор. Да и написано про те дела уже немало. Вопрос в другом. Как крепло и осознавало себя ребячье сообщество. Чем оно было полезно. Как и за счет чего сумело выжить в самые трудные времена?

Ведь проходили десятилетие за десятилетием, исчезали и возникали государства, менялись генсеки и президенты, политические режимы и понимания жизненных ценностей, поколение за поколением, вырастаая, расставались с отрядом (который с 1968 года стал называться «Каравеллой»), а это ребячье сообщество продолжало существовать, хотя порой становилось мне уже совсем невмоготу. Бывало, что и я грешный, и мои взрослые помощники (обычно из выросших членов отряда) приходили к выводу, что «всё, кранты, пора завязывать это дело, ребята». Но другие ребята, еще не выросшие — барабанщики, юнкоры, матросы, штурманы и капитаны построенных своими руками парусников — вставали на дыбы и отказывались «открывать кингстоны». «Жили и выживем снова!»

Так в чем же причина живучести?

Причин несколько, и, рассказывая о них, я возможно, буду говорить не по принципу их важности и весомости, а о том, что приходит в голову в первую очередь (ну, не теоретик же я, черт возьми, предупреждал ведь! А те, кто придумал термины «крапивинская система», «крапивинская педагогика», пусть сами и облекают их в научные формы).

Сначала я снова хочу сказать о товариществе.

Когда мы вместе…

Мне, а потом и моим помощникам (и воспитанным в отряде, и пришедшим со стороны энтузиастам) приходилось учить ребят многому (предварительно выучившись самим): фехтовальным приемам, туристским навыкам, фотоделу, киносъемкам, такелажным премудростям, элементам навигации, морским сигналам, умению владеть инструментами при постройке яхт и шитье парусов, токарному мастерству, стихосложению, журналистским жанрам, выступлениям на сцене, игре на сделанных своими руками «суворовских» барабанах и… да и не перескажешь всё. Однако самой трудной наукой было воспитание человеческих отношений. Во все времена. Так, чтобы ребята относились друг к другу по-доброму.

Может возникнуть недоуменный вопрос: как же это получается, ведь традиции товарищества вы заложили в ребячьей компании еще в самом начале и дальше они должны были работать автоматически, по инерции, поддерживая в коллективе необходимую атмосферу! Разве не так?

Так-то оно так, но… если в топку разогнавшегося паровоза не подбрасывать уголь, он долго не проедет. Несмотря на инерцию. И если не проветривать самую замечательную квартиру, воздух в ней потеряет свежесть. Ведь приходили новые ребята с привычными уличными и школьными замашками, где отношения типа «эй ты, конопатый, ну-ка подвинься, здесь мое место, я чё сказал…» были обыкновенны, как летний дождик. И довольно заразны. Их надо было нейтрализовать и менять внутри общей отрядной атмосферы. А для этого атмосферу нужно было поддерживать в «постоянном режиме». Иногда незаметно: «Саня, поговори-ка осторожно с Игорьком, чего-то малыш утром в палатке носом хлюпал, может, по маме заскучал…» или «Анютка, вечером спой у костра про барабанщиков, наш новичок Шурик по этой песне просто обмирает…» А иногда прямее и жестче: «Братцы, вы пришли в отряд недавно и должны запомнить сразу: здесь никто никогда никого не дразнит, никого не обижает, ни на кого не замахивается, не показывает силу. И никаких кличек и прозвищ…»

— Ага, «никаких», — иногда возражали новички. — А вон Сережку зовут Рыжиком.

— Но это ласковое прозвище, оно ему самому нравится. Одно дело «Рыжик», другое «Рыжий». Уловили?

— Ага…

— Вот и молодцы. А теперь шагайте, помогите девочкам дошивать паруса.

— А мы не умеем!

— А они покажут. Будете люверсы обметывать.

— А если не получится? Смеяться будут…

— Да никто не будет смеяться. Покажут, как надо… А если люверсы не обметать как следует, парус вод ветром — р-раз и на мелкие клочья. Так же, как отряд, если в нем не дружба, а вредность. Ясно?..

Вроде бы не хитрые нравоучения, а делали свое дело. Но, конечно, не только они, а общий настрой отрядной жизни. Понимание, что без чувства локтя друг друга «вымрем, братцы, как динозавры», и ощущение, что жить гораздо легче и смелее, когда ты «свой среди своих и равный среди равных»…

Вот, пожалуй, подходящая иллюстрация.

Двадцать лет назад, в 1986 году, «Каравелла» по заказу одного московского издательства подготовила книжку «Здравствуй, отряд!» В ту пору пионерская организация жила уже с ощущением близкого кризиса, и наиболее умные руководители искали пути ее сохранения (понимали, что вообще без детской организации стране никак нельзя). И хотели обрести какие-то примеры жизнестойкости. Вот и вспомнили про «Каравеллу». Решили получить книжку про отряд, действующий не по указаниям методистов Минпроса и завучей по воспитательной работе, а по инициативе и в интересах самих ребят.

Общими усилиями юнкоры и инструкторы пресс-центра книжку «склепали» (примеров-то и опыта хватало!). На мой взгляд, если убрать из текста слова «пионеры», «пионерский» (чтобы не шокировать нынешних борцов с «излишней заидеологизированностью»), эта ребячья книжка и сейчас могла бы во многом быть полезной для сохранившихся и возникающих вновь разновозрастных внешкольных объединений. Но сейчас я хочу поместить здесь только маленькую главу — о том, как ребята в отряде понимали (и понимают нынче) отношения внутри своего сообщества. Называется глава «Товарищи». Вот она (даже с эпиграфом).

…Жил, играл, книжки читал и думал, что у меня всё хорошо, лучше некуда. Потом пришёл в отряд… и оказалось, что ещё лучше. С настоящими товарищами — лучше в сто раз!

Митя Кононов.

(Из рассказа в ребячьем журнале «Синий краб»)

В отряде «Каравелла» новички не сразу становятся полноправными членами своего экипажа и получают нашивку с якорем. Сначала они — кандидаты. Ребята неназойливо, но внимательно приглядываются: что за люди, не подведут ли? Потом совет отряда решает, кому закрыть кандидатский стаж, а кому — подождать.

…В сентябре пришли к нам два пятиклассника — из одной школы, из одного класса. Приятели. Месяц прошёл, совет обсуждает:

— Ну что, можно закончить кандидатский стаж Павлику и Витьке?

— Можно. Работают вроде бы нормально, задания выполняют…

И вдруг Лариска Коробицына, одна из главных командиров «Каравеллы» (она с четвёртого класса в отряде, а теперь уже комсомолка), говорит:

— С Витей надо бы подождать, ребята…

Переглянулись наши капитаны и штурманы: чем пятиклассник Витька не понравился Лариске?

— Я вчера в их группе была на занятиях по фехтованию. Новичок Илюшка к Вите подошёл, попросил помочь защитный жилет застегнуть, а тот говорит: «Да ну тебя, некогда мне. Попроси кого другого…»

Опять переглянулись ребята. И… ни один не поднял руку, чтобы проголосовать за Витьку.

Витька, конечно, очень огорчился. И удивился:

— Подумаешь! К такому пустяку придрались!

— Из таких пустяков иногда характер складывается, — сказали ему.

— При чём здесь характер? А если этот Илюшка мне не нравится!

Ребята усмехнулись. И два шестиклассника — Валерка и Андрей — тоже усмехнулись. У Валерки на скуле был синяк. Дело в том, что Валерке очень не нравился Андрей. Спорили они часто, считали друг друга болтунами, выскочками и очень неважными матросами. Даже просили развести их по разным экипажам. Но вчера на улице увидал Валерка, что Андрея поймали на углу двое незнакомых мальчишек. Один держит Андрюшку за руки, а второй пытается содрать с рукава якорь…

В общем, хоть и здоровые были парни, а бежали они от Валерки и Андрея очень быстро. Бежали после короткого боя с двумя товарищами, которые умеют постоять друг за друга.

Хорошо бы, конечно, рассказать, что после этого случая Валерка и Андрей стали друзьями. Но это была бы неправда. Не стали. По-прежнему спорили и друг друга недолюбливали. Что поделаешь: разные бывают люди, часто случается, что один другому не нравится. Не каждый может стать твоим другом, с которым всё в жизни пополам — и счастье, и горести, и которому можно любую тайну открыть, любую мечту доверить. Но товарищами в отряде должны быть все. Потому что товарищ — это такой человек, с которым у тебя общая работа, общая цель. И на которого можешь положиться в трудную минуту. Пусть, он и не друг твой, но тащить тяжёлый рюкзак в утомительном походе поможет. В опасности не струсит, выручит. И если ты несправедливо обижен — он заступится. Потому что товарищество нужно и тебе, и ему, и всему отряду. Хорошо стоять в строю, чувствуя, что рядом надёжныелюди. Хорошо жить на свете, когда знаешь: есть у тебя верные товарищи, в любом хорошем деле поддержат…

А как это сделать?

Прежде всего старайся быть хорошим товарищем сам.

Возможно, эта маленькая главка кому-то покажется излишне нравоучительной и придуманной специально для книжки. Но она отражает искренние воззрения ребят и опыт отрядной жизни. Как говорится, что было, то было…

Так или иначе, но в конце концов отряд обрел ту атмосферу товарищества и дружелюбия, когда среди ребят нет ощетиненности, столь свойственной многим уличным компаниям и школьным классам, в которых многое держится на силе и кулаках мускулистых и агрессивных «лидеров». Атмосферу, где все живут с ощущением равенства и безопасности. И это, по правде говоря, я считаю своим главным достижением в работе с ребятами за все годы. Гораздо большим, чем построенные парусники, написанные в отряде книги, снятые фильмы, массу всяких дел и обретенные членами «Каравеллы» профессиональные навыки.

Бывало не раз, что боязливые и неумелые мальчишки и девчонки, «затюканные» во дворе и на улице, признанные безнадежными тупицами в школе, буквально расцветали, оказавшись в «Каравелле». Помню один случай. В начале семидесятых появился у нас тощенький остролицый третьеклассник с репутацией ощетиненного, неуживчивого (в классе) пацаненка, с длинным шлейфом заработанных в школе двоек. Рыжий, сумрачный, с трудом разговаривающий из-за постоянного заикания… Через месяц он вел на областном телевидении передачу о «Каравелле», а отрядные альбомы и альманахи украшал великолепными «мультяшными» рисунками. Стал смелым и жизнерадостным и на многие годы обрел веселое (совсем не обидное) прозвище Бец (то есть Бес, Бесенок)… А что касается той телепередачи, то ребята радовались не столько своему проникновению в телеэфир, сколько Сережкиным успехам…

Не обходилось, конечно, без накладок и срывов. Было несколько раз, что украшенный нашивками и регалиями штурман или капитан, выйдя из строя и сопя от виноватости, просил прощения у новичка, которого сгоряча обругал, а то и наградил подзатыльником. Впрочем, это в крайних случаях, чаще примирение достигалось в «частном порядке», где-нибудь в уголке: «Послушай, ну я же не нарочно, просто не сдержался. Ну, если хочешь, стукни меня тоже…»

Главное, чтобы не было обиды…

Запомнился один эпизод (сейчас его участники — люди солидные, предприниматели и компьютерщики). Любимец отряда и командир барабанщиков Вовочка однажды проводил тренировочное построение перед каким-то парадным сбором. Один из его ровесников и человек в отряде не менее заслуженный, Андрюшка, чего-то отвлекался и дурачился в строю. Вовочка глянул и вдруг скомандовал:

— Два шага вперед! Иди вон туда, в угол, и — десять отжиманий!

Строй замер. Андрюшка… он мигнул, простоял секунду и пошел. И сделал десять отжиманий от пола, вернулся в строй и с мокрыми глазами замер в шеренге. Мне, наверно, следовало вмешаться. Однако (ради дальнейшей пользы) я решил дать событиям развиться до конца. Впрочем, ничего особенного больше не случилось. Тренировку закончили, все разошлись, только какие-то чересчур молчаливые. Я переглянулся со своей взрослой помощницей Натальей, которая тоже была свидетельницей происшедшего.

— Что будем делать? — шепотом спросила она.

— Подожди… — Прежде всего надо было разобраться с Андрюшкой. Он стоял в коридоре у вешалки и уже откровенно ронял слезинки. Когда такое происходит с мальчишкой, которому почти двенадцать лет, значит, дело серьезное.

— Почему ты не отказался и не потребовал немедленного совета? — спросил я (потребовать отрядного совета для защиты от несправедливости всегда имел право любой член «Каравеллы»). Андрюшка удивленно глянул мокрыми глазами:

— Да ну… устраивать скандал перед всеми. Перед новичками…

Видимо, въевшаяся в суть Андрюшкиного характера дисциплина — не уставная, а внутренняя, на уровне этики — не дала ему скомкать ссорой и враждой отрядное дело. И в этом была своя логика. Но больше логики (на мой взгляд) было бы тогда, когда Андрюшка отчетливо заявил бы: «Не имеешь права. Так не делают в нашем отряде, пусть собирается совет!»

Об этом я и сказал Андрюшке. Он смотрел нерешительно: как поступить?

Я сказал в открытую дверь:

— Наташа, быстро совет в кают-компании…

На совете прежде всего Вовочке (уже почуявшему неладное) инструкторы ласково сказали:

— Ты, голубчик, встал бы как следует, не у бабушки в гостях… А теперь объясни: где ты нахватался таких воспитательных методов?

Выяснилось, что нахватался он у ветерана Димы, который недавно вернулся из армии и взялся вести у младших ребят занятия по самбо. Мол, такой у него стиль обращения с воспитанниками… Ну ладно, старшие инструкторы в доверительной беседе объяснят Диме неуместность казарменных привычек в отряде и быстро вернут его в лоно каравелловских традиций. А вот как быть с Вовочкой? Видно было, что «мальчика малость занесло».

— Почуял сладость командирства? — спросили его. — Забыл, что командовать надо для пользы дела, а не ради того, чтобы показать власть над человеком? Скажи спасибо Андрюшке, что он не ответил тебе перед всеми, как ты того заслуживаешь… А если он, когда будет вахтенным командиром, поступит с тобой так же?

— Ну и чё… — буркнул, цепляясь за остатки упрямства, поникший Вовочка. — Если я заслужил…

— Да ты чего-то совсем дремучий стал, — сказали ему. — Как бы кто бы не сделался виноват, а унижать нельзя. Небось, понравилось, что твоей дури подчиняются без спора?..

— Не… — сказал Вовочка (а глазу уже набухали, как недавно у Андрюшки).

Только немалые заслуги Вовочки перед «Каравеллой» (а также заступничество Андрюшки) позволили незадачливому командиру сохранить капитанские шевроны. Было видно почти что простым глазом, как с него слетает недавно обретенная «дембельская» шелуха.

— Перед Андреем догадаешься извиниться сам или напомнить на общем сборе? — спросили его в заключение.

— Дрюня, извини, — выдохнул капитан Вовочка. Судя по всему, искренне.

— Да ладно… — сказал великодушный Андрюшка.

Через полчаса капитан Вовочка и штурман Андрюшка с хохотом гоняли полуспущенный волейбольный мяч по пыльному полу отрядного помещения, именуемого «муравейник». А десятилетний командир вахты, барабанщик и подшкипер Алешка грозил каждому вляпать по два наряда вне очереди (на что в данном случае имел право) или огреть нарушителей шваброй по кормовой части (на что права не имел, но знал: совет его не осудит).

От семи до семнадцати…

В общем-то в отношениях между ребятами в отряде всегда было немало забавной мешанины. С одной стороны жесткие требования устава (связанные с безопасностью парусных плаваний, выполнением серьезных корреспондентских заданий и обращением с оружием) требовали быстрого и четкого подчинения командирам. С другой стороны, это не мешало маленьким матросам в свободное время ездить на своих капитанах верхом, подвергать их зубастой критике и вместе дурачиться, напрочь отметая всякую субординацию.

Видимо, это естественно в ребячьем сообществе, где с самого начала одним из принципов была разновозрастность.

Основной состав «Каравеллы» — от девяти (а то и от семи) до шестнадцати-семнадцати лет. Так сложилось изначально. Ребята приводили в компанию братишек и сестренок, за старшими увязывались младшие соседи по двору и подъезду… Сразу было установлено: маленьких не обижать «ни действием, ни словами».

— Ты пять лет назад был таким же, как он. Нравилось тебе, когда не берут с собой, цыкают, отшивают от игры?

— Ну а если он мяч пнуть не может толком!

— Научи…

Учили. И начинали понимать, что в этом есть своя радость: охранять, заботиться, обучать разжиганию костров и фехтовальным приемам, следить, чтобы не продрогли при купании, шепотом утешать, когда в дальней поездке заскучал по дому…

Это потом уже начали складываться «теоретические положения», которыми набравшие опыт и ставшие журналистами инструкторы делились с читателями и зрителями в интервью и телепередачах:

«Принцип разновозрастности дает возможность коллективу существовать теоретически неограниченное время. Старшие вырастают и расстаются с отрядом, на их место встают те, кто еще не так давно был в младшей группе, и сами принимают новичков. Маленькие привыкают видеть в более взрослых ребятах наставников, помощников и защитников (причем не сурово-назидательных, а заботливых, терпеливых, никогда не хвастающихся преимуществом своих лет и опытности). Старшие обретают опыт наставничества и навсегда впитывают в себя (буквально на уровне инстинкта) ощущение ответственности за тех, что меньше и слабее. Причем ни это «почтение» маленьких к большим, ни эта опека старшими младших почти никогда не выплывают наружу, да, пожалуй, и не осознаются в повседневном быте. Они просто есть, вот и все. Тем более, что в постоянной круговерти общих дел ребята разных возрастов всегда вместе, и разница в годах часто не играет роли. Вот при обшивке каркаса яхты девятилетний Геночка вбивает молотком шурупы, а идущий следом четырнадцатилетний Игорь коловоротом ловко вкручивает их в фанеру — оба строят судно. Вот при съемке фильма пятнадцатилетний помреж Володя обстоятельно объясняет десятилетнему Сережке-д'Артаньяну, по какой линии проскакать на деревянном коне, а тот, преисполненный осознанием своей миссии, высказывает встречные соображения. Оба заняты одним важным делом… И в таких вот делах, где «всё зависит от всех», вырабатывается уважение каждого к каждому, независимо от возраста и числа полосок на отрядных шевронах… И никакому ветерану не придет в голову снисходительно усмехнуться, когда на линейке флотилии назначенный строевым командиром самый маленький из матросов чеканно произносит: «Флотилия, внимание! На флаги…» И ему, юному командиру, не приходит в голову, что кто-то небрежно и расхлябанно отнесется к его команде. Ни большущий Борис, который вчера нес его на плечах (как слон кузнечика) с водной станции на трамвайную остановку, ни строгая Ольга, которая накануне прикрикивала на него, как на детсадовского малыша, когда бинтовала ободранный на камнях локоть («Ну-ка, не пикать! Я вот покажу тебе „зараза к заразе не липнет“! Тоже мне герой!)…»

Да, рассуждения на эту тему стали появляться уже после, когда приходилось объяснять посторонним «принципы отрядной жизни». А в самой этой жизни, и в начале, и потом, было проще. Например, в походе:

— Младших в цепочке поставьте впереди, чтобы не отставали…

— Сега, что у тебя рюкзак больше тебя самого? Какое еще запасное одеяло бабушка положила? Конечно, ей самой-то этот тюк не тащить… Ну-ка, перегружай ко мне…

Или на парусной тренировке:

— Наталья, объясни еще раз своей Леночке-красавице, что ничего страшного при опрокидывании не случится, в жилете не утонет. А то будет верещать, как в прошлый раз…

— Она не в воде верещала, а уже на берегу, когда я ее растирала насухо…

Случались порой и забавные ситуации, когда пришедшие в отряд двенадцатилетние новички оказывались в каких-то делах под командой у десятилетних «старожилов» флотилии. И ничего, «притирались», поскольку очень быстро понимали: главное не «в выяснении отношений», а в пользе отрядного дела. И что в общем-то все здесь равны…

Кстати, то, что я сейчас рассказываю, характерно отнюдь не для одной «Каравеллы». Такие отношения складываются в большинстве разновозрастных детских коллективов, где ребята заняты общим интересным и важным делом. Независимо от направленности этого дела.

Недавно из Нижнего Новгорода, из детской театральной студии «Синий краб» мне прислали кассету с записью постановок «Тополиная рубашка» и «Бременские музыканты». Оба спектакля я посмотрел с большущим удовольствием: играли девчонки и мальчишки талантливо и вдохновенно — как говорится, от души. Там же была и запись студийного сбора, посвященного работе над пьесами, и ее я смотрел с не меньшим интересом, чем спектакли. Казалось, что нахожусь прямо среди этих юных актеров и постановщиков. Потом, при телефонном разговоре с руководительницей студии, я сказал:

— Знаете, Елена Алексеевна, меня все время не оставляло ощущение, что я давно знаю ваших ребят. Что-то очень знакомое в них: характер общения, интонации, взгляды. Мне кажется, у вас очень дружный народ.

— Очень дружный, — понимающе отозвалась Елена Алексеевна. — Одно дело делаем, вот вместе нам и хорошо. Поэтому, наверно, каждый чувствует друг друга и вместе радуемся удачам…

Это лишь один пример. А за три с лишним десятка лет встречаться с подобными ребячьими сообществами мне приходилось немало. Такими, «где каждый чувствует друг друга и вместе радуются удачам». Это были и коммунарские отряды шестидесятых-семидесятых годов, и клубы юных следопытов, и детские театральные студии, и юнкоровские группы, и, конечно, ребячьи флотилии вроде нашей «Каравеллы». Похожи друг на друга они были не родом своих занятий (часто очень разных), а стилем внутреннего общения, уважением ребят друг к другу, радостью общения, увлеченностью своим делом.

Интересно, что такие коллективы легко «нащупывают» друг друга. Как говорится, «рыбак рыбака…» Они, как молекулы одно вещества, несут в себе «общие главные свойства» и при достаточном сближении готовы слиться в одно целое. Как маленькие капли на клеенке стола охотно соединяются в большую. Такое соединение, кстати, не раз происходило и происходит на межотрядных сборах и слетах, при организации общих дел в разных городах, при запланированных и случайных встречах… Это стремление к дружеским контактам, к постоянному общению, ко объединению стоит всячески учитывать, использовать и делать главным стимулом, если речь заходит о создании детской организации в большом регионе или даже в стране… Но о возможности (и необходимости) такой организации речь пойдет позднее. А пока мне хочется вернуться в отряд и порассуждать еще о его внутренних свойствах.

Дело и польза

Итак, основа — товарищество. Товарищество особенно крепко там, где оно складывается между ребятами разных возрастов. Но — на основе чего?

На основе общих дел.

Каких?

Очень важное дело — игра. Она в детстве — образ жизни (извините, если повторяюсь). В ней приобретаются и многосторонний опыт, и умение строить отношения, и всякие знания. Но у игры есть разный уровень «позитивной насыщенности» (простите за наспех придуманный термин). Иногда игра — просто развлечение. Иногда — в ней рождается реальная польза для окружающих людей (бывает, что немалая и для многих). Уже банальный и миллион раз использованный пример — Тимур и его команда. Никогда и никуда от этого примера не уйдешь, он частица истории нашей страны. В тимуровской жизни хватало тайн, приключений, ребячьего азарта, риска, от которого замирают детские души, но был и весомый практический результат. Особенно в дни, когда страна содрогнулась от общей беды. Результат, который невозможно списать в небытие, несмотря на вальяжные и многоумные суждения нынешних критиков и литературоведов о «заидеологизированности творчества Гайдара» (некоторые такие «критики» в прежние времена старательно славили и воспевали этого писателя). А он вовсе не был рабом большевистской идеологии. С детства искалеченный войной, он был человеком трагической судьбы, светлой души и большого, до конца не раскрывшегося таланта. И его заслуга в том, что он создал образ детского содружества, в котором сочетались животворная романтика, чистота помыслов, настоящее товарищество и желание помогать людям.

Вольно или невольно потом, в разные времена, эти принципы возрождались во множестве детских самодеятельных коллективов страны (возникавших, как правило, без «санкции сверху» и потому изничтожаемых властями всех уровней, чиновниками и от педагогики и «местной общественностью»; впрочем, возникавшие «по санкции» тоже часто изничтожались, на всякий случай).

Опять отвлекся… Значит, речь идет о деле, связанном с пользой для окружающих. Что ни говорите, а понимание причастности к такому делу дает мальчишкам и девчонкам ощущение, что они в конце концов включены в общий процесс усовершенствования мира и созидания гармонии. Разумеется, едва ли ребятам приходят в голову такие формулировки. Это ощущение — на уровне подсознания. Но оно дает возможность небольшому по возрасту человеку ощущать себя, как личность, понимать, что уже сейчас он живет не зря и оставляет в общей жизни пользу и след.

Далеко не всякие дела «Каравеллы» в глазах «общественности» выглядели нужными. Ну ладно, лесное патрулирование или сбор денег и вещей для помощи вьетнамским детям можно, скрепя сердце, признать имеющими какую-то пользу. А остальное? Сплошная «развлекаловка»!

Не раз возникали дискуссии со взрослыми скептиками и оппонентами.

— Ну и какой людям прок от ваших занятий фехтованием?

— А какой вообще от спорта прок? Для физического развития, — парировали ребята.

— Но ведь это развитие только для вас самих!

— Неправда! Мы научили фехтованию ребят в нескольких отрядах, поделились оружием, наладили там регулярные занятия!.. А еще фехтование нужно нам для съемок мушкетерских фильмов.

— А эти фильмы опять же — для кого? Сами снимаете, сами крутите для себя в своем «муравейнике»!

— Опять неправда! Мы их многим людям показываем! Родителям, ребятам из разных школ, в разных городах! В «Орленок» и в Артек возили! За них у нас даже грамоты есть…

(Кстати, сейчас, с развитием технологий, со всеми этими кассетами и дисками, фильмы «Каравеллы» пошли по стране так далеко, что уже и не уследишь.)

— Все равно это несерьезно. Так же как и ваши паруса. Строите свои фанерные яхточки, сами катаетесь на них по ближнему озеру, а что дальше?..

— Мы не катаемся! Мы учимся морскому делу — и когда строим, и когда водим парусники! Наш Алешка Васильев сделался инженером-кораблестроителем, Димка Стражников закончил мореходку, Слава Гулевич стал капитаном первого ранга, Сергей Кузнецов служил на крейсере… А знание корабельных конструкций вообще полезно всем. Морское искусство — часть человеческой истории!

— Вы лучше бы историю в школе учили как следует! А то вот вашего Сергея Коробова учительница по этому предмету оставила на осень!

— Не оставила, а пыталась оставить! У него по истории ни одной двойки нет, а она его за споры, в «воспитательных целях»! Пресс-центр тут же поднял шум!

— Ох уж, ваш пресс-центр с его вечными конфликтами! Хотите сказать, что от него тоже польза?

Единого положительного мнения о пользе пресс-центра «Каравелла», разумеется, нет. Слишком много было критических выступлений, шумных дискуссий, споров с ревнителями тоталитарной, авторитарной и всякой другой подобной педагогики. А то, что в свое время спасли от неприятностей сотни школьников, этим ревнителям какое дело? Наоборот… Но так или иначе, а в течение многих лет и в областных газетах, и в центральных, и в журнале «Пионер», и на ТВ «Каравелла» доказывала, что дети — полноценные личности, что ученики должны иметь свои права, что они вправе требовать уважения к себе… Можно сказать, что корреспонденты «Каравеллы» не раз выступали в роли юных правозащитников и до сих пор вспоминают это с гордостью. Правда, в наше время деятельность правозащитников опять все больше подвергается сомнению (и все чаще это слово употребляют с эпитетом «так называемые»), но пресс-центр продолжает жить. И принципам не изменил…

Была ли в деятельности юных корреспондентов польза? Безусловно! Возьмите подшивки газет и журналов за многие годы, убедитесь. Была ли в то же время в этом игра? Конечно! Озорные стенгазеты, конкурсы, соперничество юных авторов, только что постигших на занятиях азы журналистских жанров… Были и волнения при серьезных заданиях редакций.

Давно еще по просьбе журнала «Пионер» в «Каравелле» сочинили «Марш юнкоров». Там есть такие слова:

Работа наша — не парад.

С гвоздя срывая аппарат,

Не раз ты проклинал сигнал тревоги…

Конечно, в этих строчках — романтическое преувеличение. Редко приходилось вот так стремительно подыматься по тревоге и хватать свои пластмассовые двенадцатирублевые «смены». Однако ощущение тревожности и важности корреспондентского дела жило в ребятах всегда. И не раз выпускники пресс-центра несли заявления о приеме на журфак и кончали его. Сейчас уже трудно сосчитать, сколько журналистов с «каравелловским» багажом работают на Урале и в столице. Один пример. Девочка Ника Куцылло, которая в конце семидесятых получила в «Каравелле» начатки корреспондентских навыков, потом в Москве, при недоброй памяти осаде Белого дома, под огнем, провела там все эти беспощадные дни и написала о них книгу…

Опять я отвлекся от «теории». Но это из желания показать, что игра и серьезное дело в добром ребячьем коллективе бывают тесно сплетены и что польза такого дела обладает свойством крепкого цементирующего начала.

Всякое общее дело — результат усилий коллектива, но коллектив-то состоит из личностей. Очень непохожих, со своими характерами, устремлениями, вкусами, интересами. Если в школьном классе (на практике, не в теории) усилия замороченных, вечно утомленных, лишенных нормальной зарплаты педагогов сводятся к уравниванию этих индивидуальностей, чтобы легче добиться двух простых вещей: послушания и отсутствия плохих оценок, то в добровольном разновозрастном ребячьем сообществе такая задача была бы абсурдна.

Задача — иная. Рассмотреть скрытые в мальчишках и девчонках способности и таланты, постараться, чтобы они «расцвели пышным цветом» и по мере возможности обратить на пользу общего дела. Те или иные таланты в детях всегда есть (хотя порой прячутся глубоко). Часто бесполезные в школьном классе, во дворе и на улице (с их вечной насмешливой агрессивностью), они всегда могут пригодиться в коллективе, где сложились добрые отношения. Особенно там, где всяких дел много и всегда найдется точка приложения для самых разных способностей.

Возьмем для примера детскую киностудию.

Каких разных умений требует работа над фильмом! Прежде всего — сценарий. Кто-то пишет основной текст, кто-то сочиняет для него песни и стихотворные вставки, кто-то, отправившись «на разведку», ищет подходящие места для съемки (кстати, увлекательное занятие, знаю по своему опыту), кто-то использует свои знания по истории, разрабатывая эскизы костюмов и оружия; кто-то дрессирует знакомого черного кота (в которого по сценарию превращается колдун), кто-то мастерит макеты и рисует декорации, кто-то возится с аппаратурой и освещением…

Я уже не говорю об «актерах», которые, преодолев изначальную стеснительность, «въезжают» в роли, где надо уметь всерьез вникать в «жизненные ситуации», а также петь и танцевать, драться на шпагах и прыгать через заборы, поизносить монологи, а иногда и плакать по-настоящему. И порой здесь сквозь скорлупу скованности и робости вдруг прорываются такие вспышки мастерства, что порой диву даешься…

Обычно процессом руководит взрослый (хотя и не профессиональный, конечно) режиссер, но сколько помощников учатся у него этому делу!

А сколько хлопот с озвучиванием фильма: подбор музыки, всякие шумовые эффекты, пение! (Например, Володька прекрасен в своей главной роли, но петь совершенно не умеет, и тогда пусть его песню за кадром исполняет Андрюшка, у которого вообще-то в фильме совсем другая роль. Потому что все знают — голос у него замечательный).

А дублеры! Их способности порой не менее важны, чем таланты главных исполнителей. Есть в одном фильме эпизод, где коварные пираты похитили на улице пятиклассницу Наташу и привезли на необитаемый остров. Но ведь не будешь во время съемок два часа таскать девочку по кустам в пыльном мешке, не по-рыцарски это, не благородно (хотя искусство и требует жертв). И вот на выручку самоотверженно приходит Антошка — забирается в мешок, выставив наружу обутые в Наташкины башмаки ноги и… бедные пираты! Ух что-то, а сопротивляться, извиваться, барахтаться и орать Антошка умеет, как сразу сто самых вредных Наташек! Правда, отснятый эпизод займет в фильме всего пять-десять секунд, зато сколько во время такой съемки радостей и смеха!..

А как много творческой возни с титрами названий, с текстами и рисунками внутри фильма, с мультипликацией! Здесь простор для всех, в ком живет талант живописца и графика…

И в этом сплетении самых разных призваний, умений, вдохновения, азарта, неожиданного раскрепощения неведомых ранее способностей вдруг являет себя долгожданный и в то же время неожиданный результат: наш фильм!

Последний (на этот раз) всплеск вдохновения — большущая разноцветная афиша: «Скоро премьера!» Событие одинаково радостное и для исполнителей главных ролей, и для восьмилетнего Валерика, который при озвучивании вдохновенно гремел стеклами в жестяной коробке, изображая битье посуды в таверне «У бубновой дамы»; и для строителей макета пенопластового замка; и для «пиротехников», заставивших стрелять сувенирную модель бронзовой пушки; и для гримерши Леночки, талантливо рисовавшей актерам синяки на скулах и «кровавые ссадины» на локтях; и для участников самодеятельного пиратского хора, подарившего фильму зловещую, но и самокритичную песню о своей флибустьерской доле:

Жизнь послушного теленка

Нам была не по нутру:

Убегали мы с продленки

И не мылись поутру.

Мы могли чужую кошку

Подстрелить из-за угла.

Эта скользкая дорожка

Нас в пираты привела…

…Да, я увлекся, ностальгически окунувшись в давние эпизоды деятельности отрядной студии FIGA (Фильмы Интересные, Героические, Артистические). Но ведь это не только прошлое, студия снимает кинокартины и сейчас. Да и не в одной лишь «Каравелле» увлекались и увлекаются этим делом. Какие замечательные киноленты я смотрел в гостях у пятигорского отряда «Пламя», которым руководил талантливый вожатый Женя Филиппов! Какой славный фильм «Камешек с берега моря» прислали недавно мне в подарок из живущего в Пермской области отряда «Эспада»! С каким интересом я два раза подряд крутил кинокомедию «Мушкетер и фея», снятую в Екатеринбурге группой ребят под руководством инструктора Юрия Никитина. А видеофильмы калининградской студии «Солнечный сад» и томского отряда «Странник»! А фильм «Рыцарь», который весной 2006 года подарили мне четвероклассники-москвичи на конференции «Роскон»… Ну, мой интерес, это дело, как говорится, субъективное. Но каждый раз я думал об интересе ребят, с которым они отдавались этой киносъемочной затее. Сколько своих способностей и вдохновения вложили в нее, сколько получили удовольствия и как многому научились друг у друга (может быть, не столько конкретным навыкам, сколько радости общения при большом увлекательном деле)…

Опять же я все про кино, да про кино. А ведь во множестве коллективных дел в самых разных ребячьих сообществах важны непохожие друг на друга таланты мальчишек и девчонок. Например, в походных и поисковых отрядах — от способности распознавать минералы и найденные экспонаты до умения лихо отчищать с помощью песка и золы закопченные на огне ведра, от знания разных способов разжигать под дождем костер до артистического дара таинственным шепотом рассказывать в палатке после отбоя «душеобмирательные» истории про нечистую силу (несмотря на притворно-строгие покрикивания ночного дежурного)…

Ну и так далее. Примеры длинные, а мысль в общем-то проста: чем больше в коллективе самых разных ребят с непохожими характерами и способностями (которые порой приходится старательно «раскапывать»), тем больше у такого коллектива возможностей жить интересно, творчески и… дружно. Да, потому что умение жить по-товарищески чаще всего возникает в среде творческих индивидуальностей, объединенных общей целью. Если в уличной компании, где наибольшей ценностью считается агрессивная сила, или в классе, где изначально царит убеждение, что «надо быть как все», непохожесть часто вызывает насмешки и отторжение, то в нормальном творческом коллективе (в дальнейшем для краткости буду именовать его «отрядом», хотя далеко не всегда это отряд) всегда живет интерес к индивидуальности. Приходит новичок, и у остальных — радость, что есть пополнение, и любопытство: а какой ты, что ты умеешь, что интересного принес нам? Это не столько прагматический интерес, сколько интуитивное желание живого организма-сообщества обогатить себя, сделать общение внутри коллектива еще более увлекательным.

Каждый и все вместе

В отряде, объясняя новичку нормы общих для всех требований, пункты устава и неписаные традиции, в то же время никто не станет от него требовать быть «похожим на других». Отрядные нормы — это как стебель растения, один для всех, но ветки и листья на нем могут быть самые разные и цветы могут вырастать всякого размера и красок, хотя и питаются «одним соком». Прошу прощения за этот несколько неуклюжий, излишне цветистый образ-сравнение, но его придумал не я, а много лет назад так рассуждала на сборе инструкторов «Каравеллы» вдохновенная девушка с флагманскими нашивками, ныне весьма почтенная дама, известный в стране журналист…

Короче говоря, можешь цвести всеми оттенками радужных красок, всеми формами лепестков. Только не отрывайся от общего стебля — и сам увянешь, и всему растению вред…

Подобное отношение ребят друг к другу и всего отряда к каждому члену сообщества возможно лишь при достижении определенного уровня товарищества (опять я об этом же, но куда денешься!) Такого, когда естественным, вжившимся «в плоть и кровь» коллектива становится уважение к личности. Добиться «обратной связи» — уважения личности к коллективу — в общем-то легче. Постановка вопроса здесь более проста — ты пришел к нам, тебе с нами хорошо, значит, следуй нашим традициям, нашему пониманию жизни. А вот суждение, что «ты к нам пришел, и мы тебе рады и готовы понимать твой характер и ценить в тебе все хорошее и уважать даже твои слабости, если они не вредят остальным» — это дается потруднее. Но без этого нельзя, если хочешь, чтобы в отряде были доброта, искренность и доверие.

Итак, надо стараться усмотреть в человеке самое хорошее, ценить его именно за это и сделать это хорошее достоянием всех.

Разные люди в отряде. Что-то не ладится у Игорька на занятиях по фотоделу, но зато какой веселый репортаж он сочинил для газеты «Гардемарин». Не получаются у рассеянной и малость неповоротливой Катерины повороты фордевинд на яхте, но ведь она недавно сшила удивительные платья для постановки «Золушки»…

Однажды озабоченный папа привел в отряд двенадцатилетнего худого нерешительного мальчугана. Неловко объяснил, что у мальчишки после давней болезни осталось нарушение координации в движениях. «Но ему так хочется к вам… Столько книжек про паруса прочитал…»

Ну, если прочитал, если хочется… У нас ведь не училище с медкомиссией и отбором. При плаваниях можно определить новичка на двухмачтовую яхту, где экипаж помногочисленнее, там проследят, чтобы мальчишка не растерялся при откренке, не запутался в снастях… Конечно, трудно ему участвовать в фехтовальных турнирах, но быть боковым судьей в таком турнире он может вполне (а это ведь тоже участие), и в массовках фильма, где кипит лихая схватка мушкетеров с гвардейцами, вполне можно помахать рапирой… А зато какие стихи он сочиняет! И какие рисунки появляются из-под его не всегда послушных пальцев!.. И как он улыбается навстречу тем, кто искренне рад его стихам и вообще тому, что он есть … А за то, что на целый час задержал обещанную заметку для «Флибустьера», можешь и нахлобучку получить от дежурного редактора, не жди снисхождения. И в этом, если хотите, тоже уважение к его, к Сережкиной, личности.)

«Старайтесь, ребята, понять каждого, — постепенно складывается в отряде неписаный закон. — В том числе и непохожих…»

Несколько лет назад появились в отряде трое братьев-погодков — светлоголовых, курносых, голубоглазых, а фамилия Гофман. Славные такие ребята, дружелюбные, будто давно знакомые, только одно поначалу казалось странным: всегда ходят в плоских круглых шапочках на темени (называется «кипа»). Ну и что? Старшие, наиболее понимающие ребята, символически показали младшим и любопытным кулаки: не суйтесь, мол, с расспросами. А инструктор Сева сказал другому инструктору, Евгению, составлявшего недельное расписание вахт:

— Ты зачем эту лихую тройку записал на субботу? Соображать надо…

Бывает, что уважение следует проявлять в терпеливом внимании старшего к младшему. Был в отряде Алешка, старательный матрос, рассудительный книголюб, общий любимец. Один у него имелся «недостаток»: очень любил пересказывать прочитанные сюжеты. Однажды он с помощью мамы (тоже «той еще читательницы»!) осилил совсем не детский и громадный роман «Унесенные ветром». Потрясенный этой эпопеей, он напрашивался «волонтером» (то есть сверх экипажа) в какую-нибудь яхту или в дежурный катер и начинал во время плавания повествовать о похождениях Скарлетт и ее друзей и недругов. Народ стонал про себя, и случалось, что под каким-нибудь убедительным предлогом командир судна старался избавиться от рассказчика. Но пока Алешка говорил, матросы, подшкиперы, штурманы и капитаны самоотверженно слушали, понимая, как он сострадает персонажам этого американского эпоса. И не знаю случая, чтобы кто-то сказал: «Да помолчи ты, пожалей нас, несчастных».

Кстати, Алешка через год ушел из отряда. Без обид, без какой-то особой причины — просто изменились у него в жизни интересы, бывает такое. Проводили его с сожалением, но без всяких упреков, с пониманием. Через месяц он пришел на занятия, улыбнулся, как прежде, доверчиво и ясно:

— Я по вам соскучился.

— Молодец, что пришел! Мы по тебе тоже соскучились, — раздались сразу несколько голосов. — Ты заходи почаще!

И Алешка стал заходить. Просто так. Иногда принимал участие в занятиях и плаваниях («волонтером», по старой памяти), иногда опять рассказывал про книжки… Этакое светлое пятнышко в памяти у всех… А у меня он остался не только в памяти, а еще и на обложке журнала «Уральский следопыт», где печатался роман «Острова и капитаны». Там он снят в обнимку с большущим глобусом, в роли одного из героев романа, второклассника Ванюшки Ямщикова. Было это два десятка лет назад…

Впрочем, я отклонился от сюжета, потянуло на лирику. А возвращаясь к теме уважения личности, хочу заметить, что не обходилось и без осложнений. Когда с одной стороны эта самая личность со своими справедливыми взглядами, а с другой отряд — тоже со справедливостью своих требований и традиций.

В начале «перестроечных» времен возникла вдруг в «Каравелле» непредвиденная ситуация. Командир группы барабанщиков — всеми уважаемый, заслуженный, рассудительный и авторитетный Тимка (двенадцати лет) вдруг заявил, что не будет больше носить красный галстук. Не шумно заявил, не декларативно, а так, в узком кругу инструкторов. Вроде и виновато и в то же время твердо. И с вопросом: «Как теперь быть?»

— Да что случилось-то? — не на шутку встревожились командиры.

— Мы с отцом разговаривали. Про веру. И я понял, что, раз я верю в Бога, галстук носить не должен. Пионеры ведь боролись против религии…

Времена были не нынешние, и само по себе заявление мальчишки о своей приверженности к вере требовало определенной смелости. Но, впрочем, не столь уж большой — в «Каравелле» к таким явлениям всегда относились понимающе. Больше смелости нужно было пойти вразрез со сложившимися за три десятка лет традициями отряда.

— Но Тима, — осторожно сказал я. — При чем здесь твоя вера? Это твое личное дело. А галстуки — отрядное, это форма. Сказано ведь, что Богу Богово, а кесарю кесарево. И к тому же наши галстуки давно уже не имеют отношения к большевизму, они — символ алых парусов. На эмблеме флотилии — сделанные из галстуков три красных кливера…

— Я понимаю. Но все равно…

— Что «все равно»? Некоторые ребята носят крестики под каравелловскими галстуками, и одно другому не мешает…

— Я знаю. Но я не хочу. Не могу… Будем собирать совет, да?

— Этого еще не хватало, — сказал кто-то из инструкторов.

— А что делать? — угрюмо спросил Тимка.

Мы не знали что делать. И знали Тимку. Мы… пожали плечами и никто не стал принимать никакого официального решения. Только один из инструкторов, знаток романов Вальтера Скотта, сказал:

— Однажды в рыцарском лагере случилось ЧП: кто-то похитил королевское знамя. Разгневанные рыцари требовали казни часового. А король Ричард рассудил: знамя, даже всякое героическое и славное, все-таки лишь кусок ткани. А жизнь человека — это жизнь человека, ее не вернешь. И нельзя отнимать ее из-за куска материи.

Аналогия была так себе, неуклюжая. Но почему-то после этого разговора никто больше не поднимал вопроса о командире барабанщиков. И он ходил без галстука. И все делали вид, что не обращают на это внимания, даже члены его лихой барабанной команды. Так он и барабанил на всех линейках, пока не подошло время ему передать барабан одному из младших ребят.

Не знаю, правильным ли было наше «решение не принимать решения». Но, по крайней мере, уважение к Тимке было проявлено, понимание тоже, отряд не пострадал, а молчаливое снисхождение порой лучше суровой принципиальности. По крайней мере, оно во многих случаях помогает ребятам сохранять доверие к отряду. А отряду — доверие к каждому из ребят.

От этого тезиса можно плавно переехать к вопросу именно о доверии.

«Я обещал…»

Опять же речь идет о том уровне отношений, который достигается постепенно, по мере развития и становления отрядного коллектива. Возникает атмосфера, в которой ребята чувствуют себя уверенно, в безопасности, в понимании, что никто их не обидит, не обманет, не подведет и они не обманут, не подведут, не обидят. (Разумеется, бывают горькие исключения, досадные недоразумения, сбои, но мы пока рассуждаем не о них, а о закономерности.) Такая атмосфера возникает из уважения друг к другу и к отряду в целом (об этом уже говорили), из глубокого понимания дисциплины, когда она уже не перечень требований, за невыполнение которых может влететь, а внутренний стержень, нормы этики, нарушение которых делает твое мироощущение очень даже некомфортным. А еще — и это, пожалуй, прежде всего — из впитанной в душу простой истины, что нам хорошо вместе и это «хорошо» будет крепким лишь тогда, когда мы верим друг другу…

Проявляется влияние такой атмосферы чаще всего незаметно, в мелочах. Если инструкторы флотилии поручили проводить по домам задержавшихся допоздна маленьких новичков, они, эти инструкторы, уверены, что ребятишек доставят до дверей и «сдадут с рук на руки мамам и бабушкам». Барабанщики знают, что никто не возьмет без спросу их барабаны и не станет забавляться с ними, как с игрушками, потому что «так у нас не делают». Командир вахты понимает, что никто не полезет в оружейную кладовую, которую открыли для приборки, и не станет баловаться с фехтовальными клинками и пневматическими ружьями, потому что… ну, так нельзя! Получится что нарушишь общий закон и обманешь всех.

Маленький матрос перед выходом под парусом знает, что если рулевой проверил на нем, на матросе, спасательный жилет, значит, все застегнуто и завязано, как нужно. А рулевой, командир экипажа, знает в свою очередь, что этот маленький матрос, назначенный в походе на ночную вахту, не уснет, не оставит дежурство. Ну, разве что на несколько секунд сунет голову в палатку и прошепчет ему, командиру:

— Гена, подежурь со мной немножко, а? Мне как-то это… неуютно… — И, отважившись на такую откровенность, он в свою очередь будет уверен, что его командир (может быть и чертыхнувшись в душе), вылезет из палатки и они станут обходить территорию лагеря вдвоем…

И знают ребята, что в разных трудностях, в стычках на улице, в школьных конфликтах и прочих неприятностях они могут ждать помощи от отряда. Потому что сами никогда отряд не подведут. Ни в пустяках, ни в трудном деле.

Помню случай в 1986 году. Снимали фильм «Манекен Васька». Ваську играл одиннадцатилетний Андрюшка, играл замечательно (может быть, потому, что судьба «киногероя» в чем-то перекликалась с его собственной нелегкой судьбой). Можно сказать, на нем, на Андрюшке, держался весь фильм. А время поджимало, график съемок трещал по швам (ну, совсем как у киношников-профессионалов). И вот собрались на берегу озера, чтобы снять эпизод, когда найденный на свалке маленький магазинный манекен впервые начинает осознавать себя живым мальчишкой — потому что рядом друзья… Ждем, ждем, Андрюшки же все нет. Начинаются всякие панические мысли. Может, что-то случилось по дороге? Или дед, у которого Андрюшка тогда жил, крепко рассердился на внука и запер его?..

Наконец подлетел взмыленный старенький «москвичонок». Андрюшкин дед, высунувшись из кабины, закричал сердито и жалобно, что «провалилось бы оно куда подальше это кино, из-за которого внук уже совсем помирает!»

Андрюшка полулежал на заднем сиденье, розовый от жара, с каплями на лбу, со сжатыми губами.

— Он же стоять не может, у него ангина страшенная! — чуть не плакал дед. — Я ему велю: «Лежи, не дергайся!», а он мне: «Вези на озеро, а то поеду на трамвае!»

— Ты с ума сошел! — завопили на Андрюшку несколько голосов! — Зачем ты? Ведь еле дышишь!

— Но я же обещал… А вы ждали…

Прибежали девочки с аптечкой, сунули Андрюшке градусник. Оказалось — тридцать девять с половиной.

— Домой! — сказал я деду. — С заездом в поликлинику.

Андрюшка вскинулся на сиденье.

— Нет, я буду сниматься. Иначе все сорвется…

Он понимал: мы ему доверяли и это доверие он не мог обмануть. И в этом понимании было его доверие к отряду… Запутанно излагаю, да? Но дело не в словах, а в тогдашнем ощущении, что мы не имеем права пренебречь нынешним героическим усилием Андрюшки — он как бы старался перебороть свою неласковую судьбу. И ждал от нас помощи в этом. (Черт с ним, с фильмом, но Андрюшку обмануть было нельзя.)

— Вылезай, — решил я. — Снимем крупный план, остальное сделает дублер. Тебе надо будет только взглянуть на ребят и выговорить пару слов…

Съемка заняла минуту. Андрюшка взглянул и выговорил все, как надо. И улыбнулся. Потом пошел к кустам, сел там в траву, его затошнило, беднягу, крошками недавно проглоченного аспирина. Тут же Андрюшку на полной скорости увезли.

Похожий на Андрюшку темноволосый мальчишка натянул такие же, как у него брюки и рубашку, мы сняли его то со спины, то издалека, то в гуще ребят — в общем, выкрутились. И получилось хорошо, только все это время в каждом из нас сидела тревога: а как там наш Андрей?

К счастью, через несколько дней он поднялся на ноги и скоро с удовольствием просматривал эпизод со своими крупными кадрами и с дублером. Говорил, улыбаясь чуть виновато: «Никакой замены и не видно, везде будто я…» И ничуть не гордился своим подвигом, хотя имел право…

На мой взгляд, фильм «Манекен Васька» — лучший среди сделанных на студии FIGA. И, кстати, последний, который снимали на кинопленку. Дальше началась «эпоха видео»…

Потом, лет через десять, я спросил у взрослого Андрея:

— Помнишь, как ты вынудил своего несчастного дедушку везти тебя, почти бесчувственного, на киносъемку?

Он совсем по-ребячьи сморщил нос:

— А что было делать? Обещал же…

Вот такое «обещал же…» достаточно крепко сидело (да и сейчас сидит) во многом, что касается отрядной жизни. Оно будто раз и навеки данное друг другу слово.

В прежние времена (сейчас такого обычая, кажется, уже нет) некоторых нарушителей и склонных к разгильдяйству личностей командиры отправляли на сутки или двое под домашний арест: сиди дома, обдумывай свое поведение и не высовывай на улицу носа! И в голову не приходило кого-то проверять, следить: не злоупотребил ли «грешник» доверием, не отправился ли гулять, пользуясь отсутствием всякого «караула». Лишь один раз объявился нарушитель: он сам признался на совете, что мама вынудила его пойти в магазин за покупками.

— Она сказала: «Мне на ваши законы наплевать. Если не пойдешь, совсем заберу тебя из этой вашей «Бригантины», — всхлипывая, каялся оказавшийся в безвыходном положении мальчонка. — Я говорю: «не «Бригантина», а «Каравеллы». А она: «Все равно заберу»…

Да, замороченную домашними заботами и далекую от отрядных традиций маму можно было понять. Ее сына — тоже…

— Сколько времени ты ходил в магазин? — спросила умудренная многолетним каравелловским и житейском опытом флагман отряда Иринка Чеснокова (в дальнейшем сотрудница «Пионерской правды» и «Учительской газеты»).

— Ровно час… — шмыгнул носом несчастный.

— Ну вот, иди и досиживай этот час дополнительно, — решила Иринка.

— Ладно! — возликовал «арестант».

Тогда все засмеялись.

— Лучше топай к вахтенным и помоги им вытащить мусор, — сказал кто-то из капитанов. — А то «снова вмешается мама и будет ужасная драма»…

Слово «данное раз и навсегда» во многом определяет стиль жизни сообщества.

Например, никто в отряде (кроме самых «новеньких новичков», еще незнакомых с правилами) не вздумает направлять на человека даже игрушечное оружие. («Мало ли что деревянное! Иногда и оно стреляет! А кроме того так нельзя, вот и все!»)

Никто в походе или на водной станции не пойдет купаться без разрешения. Был только один случай, еще в семидесятых годах, когда недавно принятый в отряд мальчишка во время плавания на дальнее озеро улизнул в сторонку и побултыхался у берега. Его не ругали, не прорабатывали. Только спросили:

— Ты же знал, что нельзя?

— А чё… Я маленько… Там же неглубоко…

К нему приставили на всякий случай дежурного, а вернувшись из похода, отвели к родителям:

— Извините, но отряд не может отвечать за человека, которому не доверяет. И который не доверяет нам…

Мама и папа заохали. Папа предложил самый простой вариант:

— Давайте я его выпорю, и он все поймет, а вы возьмете его обратно. А если он что-то опять, я его снова…

Ну, как объяснить такому папе, что на угрозе быть выпоротым доверие не рождается?

— Не трогайте его, пожалуйста. Пусть пока поживет без нас, подумает. И, если что-то поймет, пусть приходит осенью.

Осенью мальчик не пришел. Боюсь, что папаша все же не внял нашему совету и применил к сыну «испытанный способ». А это, как правило, никогда не приводило к добру. Ребята, которых дома регулярно воспитывали ремнем, не часто удерживались в «Каравелле». Это и понятно. Они ведь приходили в отряд с опытом своей жизни в семье, а опыт, основанный на постоянном страхе унижения и боли, отнюдь не помогает вписаться в нормальный коллектив. Впрочем, бывали исключения. Однако они тоже не приносили полного благополучия. Знаю, как один мальчишка замахнулся стулом на «поддатого» отца: «Не смей больше трогать ни брата, ни меня!» Папочка сник. Но о победе говорить не решаюсь: вскоре отец ушел из семьи. Братья вздохнули с облегчением, а мать, говорят, страдала…

А вот еще один давний пример — из истории вполне «благополучного» семейства. Один третьеклассник (назову его Стасиком), казался самым аккуратным, дисциплинированным, старательным среди новичков. Записался он в сентябре. А в октябре стали происходить странные события: начали исчезать в отряде вещи. Карманная кинокамера, фотоаппарат «Зенит», всякие мелочи и наконец пневматическое ружье из запертого и неумело вскрытого шкафа. Когда дело коснулось оружия, пришлось заявить в милицию. Мы были уверены, что все это — результат «войны», которую постоянно вели с отрядом компании окрестной шпаны. Так оно в общем-то и было, но «непосредственным исполнителем» оказался Стасик. Шпана умело и незаметно прибрала его к рукам, выведала, что излишне доверчивые «отрядники» не очень следят за имуществом, и проинструктировала, как этим имуществом овладеть. Для опытного участкового не составило труда разобраться «кто, что и где», когда стало известно про аппарат, который «маленький мальчик принес большим мальчишкам»…

Для меня это было большим (хотя, увы, не первым) потрясением. Не мог поверить, что такое вот симпатичное существо в белых гольфиках и с новеньким красным галстуком (только что приняли в пионеры) могло обворовывать тех, с кем рядом играл, учился фехтовальному бою, отдавал салют отрядному знамени! Мелькнуло даже в голове беспощадное слово: «Вероломство!» Ну, молодой еще был, идеалист во многом, хотя, казалось бы пора поднабраться горького опыта. Думал, что, если ты к кому-то с доверием, то и они к тебе тоже — все и всегда. Особенно такие вот доверчивые и бесхитростные на первый взгляд детки. А они — вот…

Стасик при объяснении с нами даже не особенно смущался, тут же понятливо снял пионерский галстук, сказал, что «большие парни меня заставили, пугали» и убедительным шепотом попросил:

— Папе не говорите…

А чего там «не говорите», если отца вызвали в милицию…

— Ох и врежет ему опять папа… — горько вздохнула Стаськина сестра-пятиклассница, когда мальчишку отпустили со сбора.

— Как врежет? Почему опять? — сразу напряглись старшие ребята, капитаны.

— Да он его всегда так… Если что не так….

— Ты вот что, пригласи-ка папу в отряд. От разговора все равно не уйти, — сказал я сестре Стасика.

Папа откликнулся на приглашение через три дня. Этакий ладный (только малость кругловатый) майор артиллерии в тугих сапожках и ловко подогнанной форме, преподаватель военного училища, что располагалось неподалеку от «Каравеллы», на краю Уктусского леса. Держался вежливо и с пониманием ситуации. Принес извинения за сына. Признался, что опасается неприятностей, если «инцидент» станет известен командованию, но…

— Что заслужил, то заслужил, деваться некуда. Остается одно: усилить воспитательные меры. Раньше я этого голубчика тоже учил крепко, потому что и прежде замечал за ним всякие склонности. Но от случая к случаю. А теперь начал регулярно и ежедневно.

И этот гладковыбритый папа в погонах начал подробно, с деталями излагать, какие теперь применяет меры. Как сын, запертый в комнате, сперва обмирает в ожидании «процедуры», как потом эта «процедура» готовится и как протекает.

По правде говоря, я холодел. И думал: «Сволочь, это же твой сын». И сдерживал вполне отчетливое желание вляпать по округлой блестящей щеке. Потом остановил разговорившегося папашу, который возбужденно облизывал розовые губки.

— А вы не пробовали хоть раз поговорить со Стасиком по-доброму?

— А как «по-доброму»? Он сжимается, будто мышонок и талдычит: «Больше не буду»… Вот и приходится добираться до ума через другое место…

— Вот что, майор… — (так и сказал, без «товарищ»). — Сына вы успели поломать изрядно. — Вряд ли сейчас его можно вернуть в отряд, не приживется после всего, что было. Но одно для него я все же сделать могу. Если я узнаю, что вы еще раз ударили мальчика, я гарантирую вам свидание с военным прокурором. Я, помимо всего, корреспондент центральной прессы и обладаю определенными полномочиями.

Розовость несколько спала с майорских щек. Он не возмутился, не заспорил. Пообещал, что примет во внимание мои слова, и распрощался.

Сестра говорила, что больше он Стасика не трогал. Впрочем, скоро она ушла из отряда. Боюсь, что из-за брата: трудно было вспоминать случившееся.

А про Стасика его одноклассники рассказывали, что с ним «вроде все нормально». Учится не хуже других, ни в чем плохом не замечен. Вскоре опять стал ходить в пионерском галстуке…

Мне, однако, от такой «нормальности» было не легче. Я понимал, что во многом виноват отряд и прежде всего я сам. Надо же, придумал тогда: «Вероломство!» Никакого вероломства не было, был страх задерганного, не наученного доверию к людям мальчонки, зажатого ужасом между собственным папашей и живущими по соседству хулиганами. Ему бы рассказать в отряде, как грозит ему шпана, однако доверия к себе отряд воспитать у мальчишки не успел, соседские хулиганы и жулики были ближе, грозили реальной опасностью, страх (который и дома, и на улице) заслонил все на свете…

Женька

Впрочем, Стасик — это все же только грустный эпизод давнего прошлого. В конце концов, и в отряде-то этот мальчишка был всего полтора месяца. Другой пример, который помнится и сейчас, через тридцать с лишним лет, гораздо драматичнее. Никак не назовешь его эпизодом. Потому что Женька был в «Каравелле» несколько лет, со второго класса по седьмой. Казалось — кровь от крови, плоть от плоти отряда.

Недавно один из взрослых друзей «Каравеллы», работающий на киностудии, отыскал там в архивах документальный фильм «Ветер и паруса». Двадцатиминутная лента, снятая в 1970 году, о набирающем силу ребячьем парусном отряде (на яхтах мы тогда ходили только первый год). Хороший фильм, он, говорят даже взял тогда какой-то приз в Мурманске, на конкурсе документального кино про море (хотя моря в нем ни капли, только наше Верх-Исетское озеро). Ну и вот, смотреть бы сейчас на себя молодого, на ребятишек того времени (у некоторых теперь уже внуки), предаваться сладкой ностальгии по прошлому и радоваться, что отряд жив до сих пор. Но… там в кадрах везде горнист Женька.

Без него невозможно было представить тогда отрядную жизнь. Вот он в фильме про Золушку играет лихого чертенка, вот он на палубе балтийского тральщика дует в блестящий горн, подавая сигнал к началу морской игры; вот несется под парусом над волнами; вот смеется вместе с друзьями-мушкетерами, салютуя рапирой летнему утру… Фотоснимки, кадры хроники, игровые фильмы… Он был с нами в Москве, в Риге, в Севастополе на барке «Крузенштерн», где тогда снимался гриновский фильм «Рыцарь мечты». Веселый нрав, готовность взяться за любое дело, обаятельная улыбка. Артисты на «Крузенштерне» звали его «Джон Ланкастер», потому что вторым Женькиным именем было веселое прозвище Джон…

Севастополь был в шестьдесят седьмом, фильм «Ветер и паруса» в 70-м, а через год Женька стал мрачноватым, замкнутым, каким-то уклончивым… Переходный возраст? Ну так что же? Его ровесники в отряде тоже достигали этой «опасной черты» — и ничего, обходилось без неприятностей. А Женька все чаще стал проводить время в блатной компании на улице Самолетной.

— А чего… — отвечал он на упреки. — Там нормальные парни, с ними тоже интересно. Они мои друзья, а друзей не бросают…

Друзей не бросают, но рано или поздно приходится делать выбор: где именно твои друзья? Женька сделал.

Пресс-центр «Каравелла» долго и старательно готовил для областной газеты материал о распоясавшейся уктусской шпане. Это была не просто хулиганская компания, а уже сложившееся сообщество с уголовной «философией» и соответствующими делами. Оно третировало в округе и ребятишек, и взрослых. Женька знал о подготовке статьи, от него по привычке ничего не скрывали. Ведь несмотря ни на что — все же свой до мозга костей… А этот «свой» пошел к тем и подробно, с беззаботным смехом и в подробностях изложил им планы пресс-центра…

Статья в газете «На смену», разумеется, все равно вышла (помню, называлась «Сережа играет на трубе»), но эффект и результаты оказались, конечно, слабенькие. Да и никого в отряде уже не волновали эти результаты. Все были ошарашены Женькиным поступком. «Все равно, что мина под днищем», — сказал барабанщик Вовка, бывший Женькин приятель…

Сейчас, вспоминая и сопоставляя события тех давних лет, я вдруг спохватываюсь: а ведь случай с Женькой-то был раньше истории со Стасиком. Почему же она, Стаськина история, тогда ударила меня, будто первый в жизни «педагогический провал»? Наверное, потому, что каждый мальчишка, каждая девочка, с которыми имеешь дело, не часть общей массы, а «отдельные», неповторимые личности, и всякая боль, связанная с ними — новая, «самостоятельная» боль…

Конечно, предательство Женьки было не в пример страшнее воровских приключений запутавшегося мальчонки Стасика. Уж оно-то без всяких оговорок могло называться вероломством. Мы не раз обсуждали с ребятами Женькин случай, пытаясь докопаться до причин.

В самом деле, что его на это толкнуло?

Трусом он не был. Дома не знал никакой «ременной педагогики», у мамы и папы — любимый сын. В отряде — товарищеская привязанность и уважение ребят. Множество интересных дел. И к парусам он, казалось бы, привязан был всей душой…

— Может быть, у него что-то с головой? Ну, это… психическое заболевание? — высказал предположение Валерик Кузнецов (кстати, будущий психиатр).

На лицах появилась надежда: если так, то хотя бы в какой-то степени Женьку можно оправдать.

— Да бросьте вы, — хмуро отозвался Саня Бабушкин (в ту пору уже курсант военного училища). — Заелся мальчик. Все ему стало привычно, неинтересно, захотелось в жизни «новенького»…

— Но не такой же ценой, — возразила Иринка Чеснокова.

В самом деле, случалось и раньше, что ребята, какое-то время состоявшие в отряде, потом, повзрослев, уходили и оказывались в сомнительных компаниях. Да, не часто, но случалось такое (незачем идеализировать и давнюю, и нынешнюю жизнь «Каравеллы»). Но никто из них не таил обиды на отряд и никогда не пытался вредить ему. Наоборот, бывало, сделавшись взрослыми, отслужив в армии, приходили по старой памяти в кают-компанию и на причалы, вспоминали, «как было тогда здорово и какие дурни мы были».

Как-то глухим осенним вечером несколько дышащих перегаром парней (из тех, кого «общественность» натравливала на «Каравеллу») обступили меня в безлюдном переулке. «Ну чё, писатель, поговорим без свидетелей?» И вдруг врезался в их окружение еще один, с яростным придыханием: «А ну отвали, сволочи! Нам кого лезете! Охренели, да?! — Раскидал несколькими движениями. А мне сказал, как давнему знакомому: — Иди, Слава спокойно. Еще сунутся, пообрываю гадам все на свете…

Оказалось, и правда знакомый. Бывший четвероклассник Юрик, которого я когда-то учил держать рапиру и ставить палатку. Недолго был в отряде, но, значит, что-то осталось в душе…

Впрочем, и у Женьки, видимо, что-то осталось. Однажды мы с ребятами увидели, как он, уже почти взрослый, остановился с двумя полупьяными дружками напротив отрядных окон (жил-то все так же неподалеку).

— Ты чего, Евгений? — спросил я (признаться, настороженно).

Он чуть улыбнулся (черт возьми, знакомо так):

— Да ничего. Детство вспомнилось…

Память детства не спасла Женьку. Скоро он за какие-то дела оказался в тюрьме. И — по разным сведениям — то ли умер там от болезни, то ли был убит сокамерниками.

Никто не стал убирать из отрядных альбомов Женькины снимки, вырезать из фильмов кадры. Да и невозможно. Несколько лет Женька был «наш», и никуда от этого не денешься. А потом… может, и правда болезнь? Какой-то сдвиг, заставивший мальчишку против воли забыть и бросить все, что раньше было дорого?

Таких горьких случаев за сорок пять лет отрядной жизни было несколько. Всего несколько на фоне в общем-то немалых славных дел, на фоне памяти о множестве замечательных ребят. А вот крепко сидят в голове, и печаль с годами не становится меньше.

Однажды (давно еще) ветеран отряда Алик Сидоропуло, иногда склонный к философским сентенциям, заметил по такому поводу:

— Оно как болячка на пятке у слона. Слон большущий, здоровый, крепкий, а болячка маленькая, но вот не дает покоя, и потому он больше думает о ней, чем о себе целиком…

Посмеялись. Но печаль, конечно, не исчезла.

Здесь сделаю отступление и коснусь темы, которой не раз (не без ехидной нотки) касались в беседах наши оппоненты. «Ну да, ваш отряд хорош, — говорили они, — Однако вокруг столько хулиганов, правонарушителей, по которым плачут спецшколы и колонии. Почему вы не работаете с трудными подростками?»

Отвечу сейчас так, как отвечал тогда, честно и с сожалением. Нам эта задача была не по силам. Окружавшая нас шпана была в основном старше по взрасту и достаточно прочно пропитана уголовной идеологией, агрессивностью, убеждением, что все хорошее достойно отторжения и осмеяния. Ребячья группа из трех десятков человек девяти-тринадцати и нескольких юных командиров вынуждена была жить в глухой обороне. Тем более, что и скандальные соседи, которым якобы мешали наши горны и барабаны, и даже школа склонны были поддерживать хулиганов, лишь бы «показать этим пионерчикам, что тута им не место…» Разный интеллектуальный уровень — с одной стороны корреспондентский отряд литературного журнала, с другой парни с дремучим сознанием, для которых выпивка и сомнительные похождения были основным содержанием жизни (какие уж там книжки!) — практически не оставляли точек соприкосновения.

Иногда нам удавалось оттянуть от этих компаний младших ребятишек, но не часто. С другой стороны, и «противник», бывало, наносил нам потери — вспомним те же истории с Женькой и Стасиком…

Чтобы перевоспитывать таких подростков, которые оторвали у нас Женьку, нужен был Макаренко с его системой жестких традиций, рожденных жизнью четко организованного замкнутого коллектива. Или знаменитая в шестидесятых годах «Бригантина» тульского журналиста Евгения Волкова. Женя создал эту организацию специально для «перековки» четырнадцати-семнадцатилетних ребят, «подверженных растлевающему влиянию улицы». Человек волевой, талантливый, твердый, он многого добился в своем деле. Но, разумеется, партийно-комсомольские власти усмотрели в его работе излишнюю самостоятельность, «отход от принципов» и не простили такого «отхода»…

Что касается нашей «работы с трудными», то оппонентам мы отвечали так: «Мы берем к себе маленьких ребят, которые трудными стать еще не успели. И стараемся, чтобы такими они не становились никогда». Так оно и было на самом деле. И в большинстве случаев получалось, несмотря на отдельные горькие эпизоды…

О честном слове

Вдруг спохватился, что начав рассуждать на тему доверия, увлекся и написал об этом больше, чем обо всем остальном. Видимо, потому, что доверие между сообществом и личностью — одна из главных составляющих в жизни коллектива (во как стал выражаться, будто в диссертации!). А печальные примеры — так это как бы «доказательство от противного». Ну и опять же — «болячка».

Мало того, хочется коснуться еще одного грустного случая, тоже имеющего отношение к вопросу о доверии (вопросу, кстати, непростому и даже опасному).

Есть у меня рассказ «Штурман Коноплев», совершенно документальный. Только имя главного персонажа в нем изменено, однако я таким его здесь и оставлю: Сережка Коноплев. Суть рассказа в том, как одиннадцатилетний штурман ребячьей флотилии, скучая на вахте, подрисовал в на фотоснимке в альбоме нескольким мальчишкам усы. Народ обиделся, стали выяснять, чьих рук дело. Командир потребовал: «Пусть каждый даст честное пионерское слово, что не виноват!. И Сережка вместе с остальными, с перепугу, дал такое слово: не я, мол. И почти сразу выяснилось, что все-таки — он.

Одно дело, когда обычное баловство, другое, когда ты даешь отряду честное слово и оно оказывается ложным (а в отряде пионерское слово ценилось ого-го как!)…

Все-таки пожалели Сережку, не исключили совсем. Но звания лишили и — самое тяжкое — потребовали снять галстук. За то, что нарушил общее доверие… И ходил Сережка неделю за неделей, мучаясь своей виной, пока однажды шквальный ветер не сорвал с отрядной мачты флаг. Сережка героически, рискуя, напрягая все силы, добрался до верхушки мачты и продернул в блок вылетевший фал. Делая это, он не думал ни о подвиге, ни о прощении, думал только о флаге. Но оказалось, что спустился на землю он уже с правом на прежнее штурманское звание и красный галстук.

Повторяю, что рассказ (невзирая на некоторую хрестоматийно-пионерскую назидательность) абсолютно достоверен. И, собравшись написать его, я даже спросил Сережку: можно ли рассказать эту историю, не обидится ли он? Сережка ответил в том смысле, что, раз оно так было, то обижаться нечего… И рассказ потом печатали неоднократно, включали во всякие учебные сборники, даже выпустили по нему диафильм.

Но через какое-то время (не сразу, через годы) меня стало грызть ощущение неправоты. Может быть, потому, что вдруг вспомнилась история из собственного детства.

Тогда у нас в пятом классе появилось увлечение «пистолетиками», сделанными из резинок и катушек для ниток. На уроках палили сухим горохом по чужим ушам и затылкам. Представляете, как весело было? Нам, конечно, а не учителям. Те пожаловались классной руководительнице. Она взялась за дознание. Тем, кто был «взят с поличным» пришлось каяться, но заподозренных оказалось больше, чем виноватых. Александра Ивановна вызывала подозреваемых к доске и требовала честного пионерского, что не стрелял. Те, кто был ни при чем, давали слово охотно. Но был среди них и виноватый (угрюмый белобрысый Владик, новичок), который тоже дал слово. Пробубнил, глядя в сторону. Слову его «классная» не поверила и вместе с другими стрелками «прописала» в стенгазете «За учёбу!». А наш принципиальный председатель совета отряда Генка Николаев сказал:

— Эх ты! Стрелял ведь, а слово дал. Тебя за это надо из пионеров…

Но никто не поддержал председателя (да он и не настаивал). А второгодник Сашка Шуров сумрачно возразил:

— Это Александра виновата, а не он. Потому что она сделала… припирание к стенке. Так нельзя…

Странно, что эта история не вспомнилась мне при случае с Сережкой Коноплевым, а всплыла в памяти лишь потом, когда я перебирал детские фотоснимки. И я подумал: «А ведь в самом деле получилось «припирание к стенке». И понял (вернее сперва почувствовал), что и в первом, и во втором случае так поступать было нельзя.

Потому что, человеку не оставляли выбора. Он должен был или поступиться честью, или сам обречь себя на неминуемую расплату (путь и заслуженную). И здесь ситуация строилась уже не на доверии, а на какой-то механической правде, как в шахматной партии, когда загнанный в угол король получает мат при любом из ходов. А ребенка загонять в угол нельзя, особенно когда это делают его же товарищи. Даже если он виноват. Даже, если это делается (на первый взгляд) во имя справедливости. Механическая игра с нормами морали несовместима с доверием, при котором только и возможна свобода нравственного выбора…

Хорошо, что у Сережки Коноплева этот случай не оставил большой отметины в душе. Сережка слишком доверял отряду, чтобы усомниться в справедливости его требований. И не заметил, что в отношении к нему настоящего доверия проявлено не было.

Честное слово должно даваться добровольно, а требовать его… нечестно.

Опять, кажется, съехал к диссертационному тону. И вообще затянул рассуждения. Но это — из желания помочь тем, кто в нынешние времена возьмется работать с ребятами. Хочется сказать: не играйте бездумно такими тонкими и сложными инструментами, как честное слово, клятва, торжественные обещания.

Вспомнив случай с пятиклассником Владиком и перелопатив в голове все соображения на тот счет, я в отряде стал удерживать инструкторов от попыток ввести для принимаемых в «Каравеллу» ребят всякие ритуальные обещания и присяги. Потому что дети есть дети. Мало ли при какой ситуации кто-то из них может не выполнить данную клятву? И что, после этого ходить клятвопреступником?

Вспомните, сколько «клятвопреступников» рождала пионерская организация.

Как там было при вступлении? Кажется так: «Я, такой-то, вступая в ряды Всесоюзной пионерской организации имени Владимира Ильича Ленина, перед лицом своих товарищей тожественно обещаю: горячо любить свою Родину, жить и учиться, как завещал великий Ленин, как учит Коммунистическая партия, всегда выполнять Законы пионеров Советского Союза»…

Многие ли из девятилетних пацанят знали, что там завещал Ленин и чему учит партия? Все ли помнили законы пионеров и, тем более, все ли их выполняли? А любовь к родине? Как можно заставлять обещать заранее горячо любить кого-то или что-то? Любовь ребенка всегда ответна, она отклик на любовь матери и отца, доброго учителя, хороших друзей. Если родина заботлива и добра к детям, если они чувствуют ее любовь, значит будут любить и ее, родину. Без обещаний. Просто душой…

Когда в «Каравелле» вручают закончившему стаж кандидату шеврон полноправного члена флотилии, этим ему как бы говорят: мы принимаем тебя в наше содружество, значит, мы верим тебе. Этого достаточно. Доверие не требует клятв.

Мне кажется, те ребячьи сообщества: клубы, отряды, флотилии, студии, экипажи, команды, которые станут возникать в будущем, не должны повторять ошибок пионерской организации, не ожидать, что доверие внутри таких коллективов возникнет в результате торжественных обещаний. Оно может возникнуть в результате общих совместных дел, товарищеских отношений, уважения каждого к каждому и к сообществу в целом.

Понимаю, что многие не согласятся со мной и в качестве контраргументов приведут мои же недавние грустные примеры. Но пожилые ветераны «Каравеллы» (иные уже с сединой), которые нередко собираются вместе чтобы вспомнить былое и подумать, чем они могут помочь нынешней флотилии, мне кажется, согласятся. Потому что, несмотря на многие сбои, ошибки и потери, сохранили доверие друг к другу и к отряду…

Хотим быть вместе. Но зачем?

С самых давних времен (уверен, что с неандертальских), детям хотелось быть вместе. Так им было интереснее жить, играть, узнавать об окружающем мире, учиться быть похожими на взрослых и в то же время создавать свою, ребячью вселенною, в которой жизнь течет по законам детства.

Главным в этой жизни была игра, если даже она содержала в себе дела нешуточные — например, шумовые эффекты при участии в облаве на мамонта, сбор пуль и ядер для защитников севастопольских бастионов или (увы) попытки обчистить соседний сад, угнать лодки с водной станции, сойтись в нешуточной драке с компанией из другого района… Жить интересно! А что в этом интересе полезного, что вредного — разобраться получается не всегда.

Судя по всему, так было и в античную эпоху, и во времена баронов и рыцарей, и в дни Тома Сойера. И так же оно сейчас… Одинаково увлекательно совершать благородные поступки и пускаться в дела, где благородства ни на грош. Главное — щекочущий нервы риск, азарт, заражающая тебя лихость приятелей, ветер приключения… И никто не объяснил толком, что смелость хороша лишь там, где помогает справедливости, что всякое умение должно служить добру. Да и что такое, это самое добро, всегда ли в детские годы осознано до конца?

Да, конечно, добру учили во все времена. Везде по-своему и со своих позиций. А детское сознание (порой достаточно эгоистичное и гибкое) умело находило свои контраргументы наставлениям пастырей, педагогов, родителей и вообще всех, кто пытался держать в узде и учить уму-разуму подрастающее племя.

В ребячьих мозгах жило понимание (иногда, кстати, вполне обоснованное), что «они нам вдалбливают свои правила и поучения, потому что это надо для удобства именно их (взрослых).

А дети хотели жить по-своему… И в ответ на упреки всегда находили ответ. Начиная от примитивного: «А чё…» и кончая более развернутыми формулировками: «Вы только и знаете что вдалбливать нам: делай так, не делай этого, а сами…» «Если вас слушать, можно вообще сдохнуть от тоски и усталости…»

То есть оправдания можно было найти во все времена и во всех ситуациях. Независимо от того, строились они на правде или хитрости.

Детство автора этих строк тоже далеко не безгрешно. Компания на тюменской улице Герцена, в которой я проводил большую часть своего «уличного» времени, отнюдь не была тимуровской командой. Грехов хватало. Однажды осенью, например, затеяли «партизанскую» игру: темными вечерами занимали позицию наверху забора, выходившего на соседнюю улицу Дзержинского, и бомбардировали редких прохожих комками мерзлой грязи и щепками с ближнего дровяного штабеля. А потом, издав боевой клич: «Ура, бей фрицев!», удирали в глубину двора, за сараи и поленницы. Веселье и героизм!.. В глубине души и я, и мои приятели: Толька Рыжий, Вовка Покрасов, Семка Левитин, Амирка Рашидов понимали, что дело наше неправое. Но быстренько соорудили для себя оправдательную формулу, что «все они (то есть взрослые) — такие (то есть подлые, вредные и вообще заср…) и так им и надо. В самом деле, разве они не такие? На днях какая-то горластая тетка выкинула из очереди за мукой Вовку, который эту очередь честно занимал; вчера соседка Рыжего Таисия Тимофеевна нажаловалась на него, будто он у нее под дверью стрелял охотничьими капсюлями (а он грохнул всего раз, да и то не у двери, а на лестнице); совсем недавно какие-то незнакомые дядьки явились в сквер у цирка и заорали на ребят, чтобы не смели играть там в футбол; а сегодня на уроке учитель немецкого по фамилии Цвиккер вкатал мне двойку только за то, что я забыл дома тощий самодельный словарик, хотя все слова я и без того знал наизусть… В общем, все они один другого стоят. И следовательно, все взрослое сообщество заслуживает мести…

Эту нашу аргументацию, однако, не воспринял один из лидеров старшей компании (по прозвищу Атос), к которой мы иногда примыкали для общих игр. Узнав о наших подвигах, он спросил в лоб:

— Вы что, о…ели? — И пообещал: — Еще раз узнаю, черта с два кого-нибудь возьму в команду, даже тебя, Рыжий!

Речь шла о команде для футбольных состязаний, которые не прекращались на окрестных лужайках и в скверах до зимы. Рыжий Толька — лихой и почти «непрошибаемый» вратарь — изрядно струхнул и сказал, конечно: «А чё я…»

А финальное слово произнес наш ровесник Вовка Пятериков, оказавшийся при этом разговоре:

— Вы, парни, почто совсем спятили? Переутомились мозгами в школе, да? Те люди вам чего плохого сделали? А если бы на ваших матерей кто-нибудь вот так в темноте?…

Вовка был человек умный и начитанный, деревенское «почто» (вернее, «пошто») любил вставлять в свою интеллигентную речь только ради оригинальности и отличался здравостью суждений. Его аргумент про матерей возымел остужающее головы действие (я тут же представил маму под такой «бомбардировкой»). Сказать было нечего, оставалось сопеть с остатками независимости на рожах…

Прочитай нам кто-нибудь из взрослых мораль по такому поводу, едва ли она всерьез расшевелила бы нашу совесть. Но тут «воспитателями» оказались совершенно свои люди, представители нашего же уличного содружества. Как говорится, крыть было нечем, оставалось принять их логику, тем более, что в глубине души мы ощущали ее изначально…

Потом, вспоминая детские годы и этот случай в частности, я думал: детский, сложившийся сам собой коллектив, способен быть добрым, несущим в себе «позитивное начало», когда это начало внушают ребятам их же товарищи. Собственной убежденностью. Впрочем, такая убежденность может исходить и от взрослого лидера, но только в том случае, когда ребята признают его за равного и, видя в нем старшего авторитета, в то же время с ним «на ты» (иногда в переносном, а иногда и в прямом смысле). Такое единство лидера и сообщества дает возможность вырабатывать совместные нравственные принципы и не вызывает ощущения, что кто-то большой, «назначенный сверху» навязал ребятам эти нормы. «Нет, — понимают те, — мы живем так, потому что решили это сами».

Так бывает обычно в более или менее сложившемся коллективе (или, используя принятый термин, в отряде).

До сей поры речь шла именно об отдельно взятом отряде. А сейчас, когда речь то и дело заходит о создании (или, если хотите, воссоздании) большой детской организации, встает вопрос о каких-то общих нормах (законах, постулатах, позициях, нравственных категориях — как хотите), которые объединяли бы отдельные ее звенья так же, как объединяют мальчишек и девчонок отряды.

II. ОРГАНИЗАЦИЯ

«Одуванчики»

Казалось бы, дело не хитрое. Кликни клич, и найдется немало «опытных специалистов», методистов с тридцатилетним стажем, отставных и «ныне востребованных» деятелей Минпроса и ностальгирующих по лагерным ритуалам тетенек-вожатых, которые тут же примутся разрабатывать структуру, проектировать, вычерчивать схемы, расписывать положения и нормативы. Их, таких деятелей, кстати все еще немало в тех остатках прежних детских союзов и объединений (существующих в основном формально), прижившихся при всяких администрациях и ведущих тихое нехлопотное существование. Но к старому возврата нет (и слава Богу!) А если говорить о нормах жизни новой организации, сначала надо задать себе вопрос: зачем такая организация нужна?

В общем то мы уже говорили об этом: чтобы помогать детям расти творческими личностями, противостоять идеям злобы и агрессии, культивировать добро и жить для пользы человечества (звучит, конечно, чересчур глобально — но это для упрощенности изложения; и в целом все равно правильно).

«Вы что же, полностью хотите выкинуть за борт педагогики многолетний опыт пионерской организации? — слышится мне хор слегка очухавшихся после «перестроечных» потрясений оппонентов. — Да вы же сами столько лет работали под ее знаменами!»

Ничего я не хочу выкидывать. И пионерские знамена до сих пор с почетом хранятся в специальной комнате «Каравеллы». И выносятся перед строем на торжественных сборах. И не один десяток лет пресс-центр и флотилия официально числились отдельной дружиной пионерской организации. Во-первых, иначе существовать тогда было просто невозможно. Во-вторых, «Каравелла» действительно много доброго впитала в свой опыт из жизни и традиций пионерии.

Мы всегда оставляли в стороне — как бы по общему согласию «выносили за скобки» — «классовую сущность» этой организации («мы пионеры — дети рабочих…»), не принимали во внимание попытки официального руководства внушать детям оголтелый атеизм, не обращали внимания на трескучие лозунги, что пионеры — смена комсомола, который в свою очередь — смена КПСС. Мы брали для себя поэзию костров и походов, память о юных партизанах и сынах полков, о тимуровских командах и фронтовых бригадах военного времени, о героической работе пионеров пятидесятых годов по озеленению городов и сел. Мы воспитывали в мальчишках и девчонках верность красному галстуку, как символу ребячьего содружества всей страны. Мы всегда любили песни о веселом ветре, об Орлятском звездопаде и юном барабанщике. (Впрочем, и своих песен подарили пионерской организации немало.)

И мы никогда не принимали казенного духа, политической зашоренности, искусственного бодрячества и всеобщей обязательности, насаждаемых центральным руководством ВПО и недремлющим Минпросом.

Мне пришлось читать немало статей о недавнем прошлом пионерии, и почему-то нигде я не встречал простого понимания, что организация была неоднородна. Если смотреть чуть пристальнее, то видно: фактически их было две.

Одна — та самая, которая волеизъявлением руководителей страны в тридцатых годах была отдана под власть школьного начальства. То есть директоров, завучей и соответствующих инструкторов наркомпроса. Были конечно в школе и вожатые отрядов (отличники и хорошисты старших классов, боящиеся вздохнуть без позволения учительницы), и старшие вожатые (чаще всего девочки на побегушках при завучах по воспитательной работе). Но реальная власть оказалась в руках классных руководительниц. Те вовсе не радовались этому обстоятельству — лишние хлопоты на их без того замороченную голову. Но деваться было некуда и оставалось приспособить пионерское движение для своих насущных целей. Целей было две: 1) чтобы дети учились без двоек; 2) чтобы «делали то, что я сказала». При добросовестном выполнении этих требований отряду-классу были гарантированы всякие вымпелы, почетные звания («спутник семилетки», «Маяк школы», «Передовик дружины» и т. п.), а классной наставнице благосклонность школьного руководства и, возможно, какие-то скромные награды.

Таким образом, школа полностью подчинила организацию ребят своим прагматическим требованиям. Тем более, что и руководством всех мастей и рангов это одобрялось. С давних пор сидят в голове многозначительные строчки какого-то детского поэта:

Оценки в журнале — вот высшая мера,

Судить по которой должны пионера…

Ростки всякой ребячьей демократии были старательно выполоты, как сорняки с морковных грядок. Все было подчинено строгому школьному регламенту. Класс — отряд. Звенья в классе (не всегда, но часто) — по рядам парт. Если Марь-Иванна пересаживала вертлявого Петьку Иванова с одного ряда на другой, он автоматически переходил в иное звено. («Что значит привык к тем ребятам?! Сначала привыкни вести себя как следует, а потом рассуждай!»). Были времена, когда командиры отрядов («председатели совета») назначались учителем. А если и выбирались, то, как правило, под нажимом того же классного руководителя.

Пионерские отряды двадцатых и начала тридцатых годов жили, проявляя свою инициативу, исходя из понимания интересов страны и времени (понимания, часто ошибочного, максималистски детского, но порой и очень правильного; и, по крайней мере, с искренними устремлениями). Обучали азбуке неграмотных взрослых, боролись с пьянством отцов, клеймили на демонстрациях «ременную педагогику», собирали средства для иностранных безработных, возились с малышами-октябрятами, устраивали настоящие палаточные (без квохчущих тетушек в белых халатах) лагеря, воевали со скаутами (хотя свидетели тех времен рассказывают, что пионерские и скаутские отряда иногда мирно существовали рядом друг с другом — и слава Богу)…

Пионерское содружество тогда вбирало в себя тех, кто хотел. Мальчик и девочка могли вступать в пионеры, а могли обойтись и без этого. Отряды были добровольными объединениями.

Попав под власть школы, организация лишилась абсолютно всех элементов добровольности. Она по сути дела перестала быть организацией, а сделалась возрастной категорией (так же как ее «подготовительная ступенька» — октябрята). В первом классе все ученики получали звездочки с портретом Володи Ульянова (который сам октябренком, естественно, никогда не был), а достигнув девяти— или десятилетнего возраста, хором зачитывали Торжественное обещание юного пионера и начинали носить красные галстуки. Эйфории хватало обычно на неделю-две. Затем начиналась рутина. Выяснялось, что главная задача пионера все та же: «Учиться, учиться, и учиться…» (а зачем тогда галстук?) Сборы похожи на дополнительные уроки и классные часы («Петров, тебя зачем принимали в пионеры? Чтобы ты чесал языком с соседом, когда твои товарищи по кл… по отряду готовятся к мероприятию? Сейчас пойдешь в коридор!.. Итак, начинаем сбор. Атрибутику к доске!.. Горнист и барабанщик — к доске, я сказала! Давайте сигнал к открытию сбора! Да не так громко, в соседнем классе урок…»)

Или так:

— Кто завтра не явится на сбор металлолома, пусть заранее готовит дневники! Для двойки по поведению за неделю!

В конце семидесятых мне пришлось (увы, не первый и не последний раз) «влезать» в заурядный школьный конфликт, связанный с директором, до того момента весьма ценимым педагогическим руководством. Узнав про директора «много всего», я вынужден был пригласить с собой представительницу облоно и стремительно приехать в школу. (Потом была шумная статья «Смотреть не только в ведомости» в газете «Уральский рабочий».) Ошарашенный директор, в присутствии пострадавших школьников, был вынужден согласиться, что «да, случалось». Раздавал подзатыльники, таскал детей за волосы, насильно стриг, орал, оскорблял прямо на школьных собраниях и… ну, в общем, вполне характерный педагог советского времени. Он признавал «ошибки» и оправдывался: «Да, не сдержался… да вспылил… ну, не так уж и часто… нервы, здоровье, жена болеет… они хоть кого доведут… обещаю, что впредь…» (О, сколько прочитавших эти строчки сейчас сочувственно покивают!) Но в одном он не мог понять своей вины. Почему ему предъявляют претензии за то, что нескольким мальчишкам он выставил двойки по поведению в четверти — за то, что не участвовали в пионерской игре «Зарница»? Здесь-то что он сделал неправильно? Они злостно нарушили дисциплину, пренебрегли интересами школьного коллектива! Разницу между обязательной учебной программой и пионерскими делами директор просто не мог осознать. И мысль о том, что в данном случае поведение ребят должны оценивать не учителя, а сами пионеры, казалось ему, видимо, выходящей за рамки здравого смысла…

Практически, так было в большинстве школ…

Не принятых в пионеры школьников соответствующего возраста были единицы. Выйти из организации по своему желанию или несогласию было немыслимо. Поступивший так (или — что еще хуже — исключенный из организации за какие-то грехи) ученик становился изгоем. Самым страшным оказывалось даже не отношение окружающих, не родительские кары, а собственное чувство отлучения от ребячьего сообщества, от привычной среды, ощущение своей неполноценности. «Душевные муки» делались порой нешуточными. Об этом, кстати есть написанная в давние сороковые годы пьеса С.Михалкова «Красный галстук» — совсем не такая «примитивная, лобовая и пропагандистская», как иногда пытаются представить современные «критики», а умная и актуальная для той эпохи. Хотя и вполне, казалось бы, поддерживающая систему той, официальной пионерской организации…

Но была еще вторая пионерская организация — с великими трудами, риском, потерями, но и с определенными успехами, отстаивающая право на свое существование, право ребят быть настоящимипионерами — юными открывателями жизни, творцами, следопытами, строителями, теми, кто хочет творить добро по своему детскому вдохновению, по велению сердец.

Возникали отряды вне школ. Рождались клубы, кружки, экипажи, спортивные команды, где хозяевами были ребята и выбранные ими взрослые командиры. То на убыль шло, то возрождалось опять движение этих коллективов, появлялись методики, возникали союзы, делались конкретные добрые дела.

Естественно, и минпросовские и партийные власти, своими чуткими ко всяким неутвержденным новшествам нервами, улавливали в этих объединениях опасность для своей чиновничьей заскорузлости, для стабильности замшелой педагогической системы (два основных требования которой я уже упоминал). «Самостийные» (и «полусамостийные») ребячьи объединения подвергались проверкам, запретам и разгонам, лидеры — санкциям всякого рода и отлучениям от работы с детьми. Но это было похоже на борьбу с одуванчиками в городе Екатеринбурге (объявленными, как и могучие тополя, сорными и вредными растениями) — их каждое лето старательно изничтожают деловитые дяди с газонокосилками, а в каждом мае одуванчики на радость людям снова отважно усеивают городские лужайки и обочины.

Так же, несмотря на всякие «санкции», продолжали возникать выбивающиеся из официальных рамок, но истинно пионерские отряды.

Мне кажется, что именно опыт этих вот «одуванчиков» следует прежде всего учитывать, если речь зайдет о детской организации нового типа.

«Барабанщики, вперед!»

Взявшись писать этот текст (как его назвать: книжка, брошюра, статья?.. ну, не исследование же, елки-палки — какой из меня научный работник!), я полез в интернет и там наткнулся на статью Ричарда Соколова — давнего руководителя ребячьего форпоста имени Шацкого в Москве — об истории коммунарства и других подростковых объединений в шестидесятых-семидесятых годах. И охнул…

Господи, ну все это уже было! И не раз! Появлялись, распадались, возникали снова детские объединения очень разных направлений и профилей (но всегда с хорошими целями), потому что потребность ребят в своей организации диктовалось самой их ребячьей сущностью, их природой, стремлением видеть рядом надежных товарищей и делать в жизни что-то интересное и полезное.

Можно вспоминать следопытов и разведчиков Сетон-Томпсона и Баден-Пауэла, русских скаутов начала двадцатого века, Российское общество юных разведчиков, возникшее среди питерских детей, волею гражданской войны заброшенных в двухлетнюю безжалостную эвакуацию и совершивших вынужденное кругосветное путешествие под опекой энтузиастов Американского Красного креста (об этой одиссее рассказано в замечательной книге Владимира Липовецкого «Ковчег детей»; а РОЮР потом оказал немалое влияние на юную пионерию Петрограда). Можно писать о лагере «Орленок», который, в отличие от «правильного», образцово-показательного «Артека», всегда был «рассадником оппозиционных идей». Можно отыскать прекрасную книгу Любови Кабо «Повесть о Борисе Беклешове» про ребячью Академию наук (и про горести ее беззаветного руководителя), можно раскопать сотни историй о жизни то знаменитых (вроде «Фрунзенской коммуны»), то совсем безвестных ребячьих коллективов — иногда с грехом пополам дотянувших до наших дней, а чаще — сгинувших под неумолимым натиском чиновничьей и педагогической систем. Ибо то, что нужно детям, совершенно не нужно этим системам.

В давней отрядной песне «Каравеллы» о барабанщиках есть строчки:

Горьким горнов молчанием

Будет память пропета

Всем сгоревшим отрядам —

Маленьким кораблям…

Они действительно то сгорали, то шли ко дну, потому что были не нужны системе. Мало того, рассматривались, как «источник крамолы», поскольку власти всегда отчаянно боялись тех, кто несет в себе зародыши самостоятельных мыслей и творческого подхода к жизни…

Сохранить себя удавалось немногим.

Но те, кто выжили, несут в себе немалый опыт детского движения, и если создавать новую организацию для ребят школьного возраста, надо учитывать опыт именно этих выживших и закаленных отрядов — знающих, для чего они живут.

Их, несмотря на «попытки искоренения» все еще немало. Они выжили не за счет каких-то спонсорских пособий и благосклонного отношения администраторов, а благодаря собственному упорству, единению ребят, самоотверженности их бескорыстных лидеров и понимания, что они нужны друг другу и людям вообще.

Думая о создании новой организации, надо опираться прежде всего именно на эти ребячьи сообщества.

Они очень разные. И вовсе не следует пытаться подчинить их единым нормативам, общей системе управления, одевать в единую форму. Следует обратиться к тем, кто возьмется за дело объединения: «Ребята, давайте подумаем, как жить вместе, чтобы от этого была польза и нашим отрядам, и окружающим людям». И основой объединения должны стать самые общие принципы (о которых я надоедливо твердил на протяжении многих страниц):

— товарищество;

— уважение друг к другу, к коллективу и к людям вообще;

— доверие;

— стремление к творчеству;

— уверенность в том, что твое дело приносит людям пользу:

— отрицание агрессии и убежденность, что нельзя самоутверждаться за счет силы;

— стремление к доброму человеческому общению.

Совокупность и осознание этих качеств помогает отдельным ребячьим сообществам ощутить родство душ.

На обложке одного из каравелловских альманахов «Синий краб» есть прекрасный снимок: группа барабанщиков из разных городов играет сигнал открытия общего сбора (кажется, это 1982 год). В летнем лагере под Екатеринбургом собрались уральские, подмосковные, крымские ребята, чтобы создать объединение юнкоровских отрядов (называлось «Звезда»). И создали. И оно работало несколько лет. Ему бы хоть капельку внимания тех, кто отвечал тогда в стране за работу с детьми. Хоть чуточку помощи и защиты от равнодушных и подозрительных бюрократов — может быть, жило бы оно и до сих пор. Закручивали бы хорошие дела по всей стране, выпускали бы общие газеты, собирались бы в летних лагерях, звали бы к себе новых и новых ребят, чтобы показать, как жить осмысленно и без злобной ощетиненности. «Для блага всей Земли…», как пел Андрей Миронов в знаменитом фильме «Человек с бульвара Капуцинов»…

Кстати, и до того, и потом были попытки таких объединений. И общие слеты, газеты, совместные дела… И сейчас «Каравелла» каждый год проводит в загородном лагере операцию «Оранжевое лето» (никакого отношения к украинской политике!), куда собираются не меньше десятка отрядов со всей страны. Но это же такая капля в море! И на грани вечной опасности срыва, потому что в следующий раз могут не помочь, не пустить, запретить, объявить это дело не нужным… Потому что все это зависит от доброй воли местного начальства, которая (то есть воля) в свою очередь зависит от настроений, склонностей и субъективного отношения отдельных чиновников. И от местного (якобы всегда чахлого) бюджета…

Я смотрю на снимок, на лица барабанщиков, которые вскинули палочки в едином порыве. Они, эти ребята, хотя и очень разные, чем-то похожи друг на друга. Если бы не различные нашивки и эмблемы на барабанах, может показаться, что из одного отряда. Они и в самом деле едины по духу. Мне уже приходилось упоминать, что такие вот ребячьи сообщества — с похожим восприятием жизни, с одинаковыми нравственными постулатами, очень легко, как маленькие капли на гладкой поверхности, сливаются в одну большую каплю. Потому что однородны по своему «идейному веществу».

Начиная создавать организацию, следует иметь в виду именно такие, уже существующие, детские объединения. (Повторяюсь, да? Но это специально.)Они могут стать основой, костяком организации. Надо не бояться их кажущейся разношерстности, различия в направлениях деятельности, возможных противоречий, надо находить в них элементы общего, единых принципов, заботливо вычленять их и использовать, как цементирующее начало. Ни в коем случае нельзя пытаться вогнать эти разные отряды в рамки единой программы. Программа организации не должна сочиняться изначально, не должна выписываться методистами на гладких листах с фирменными бланками, ей следует рождаться постепенно, исходя из опыта отдельных сообществ, интересов ребячьей жизни, реальных факторов современности и разнообразия отдельных детских объединений.

Да, единство и разнообразие. Довольно простая диалектика, которую, возможно тут же примут в штыки (не на словах, а на практике) деятели, привыкшие к тому, что гармония должна царить прежде всего в документах…

В создании большой детской организации недопустимы спешка и казенщина. Если за дело возьмутся опять люди, которые будут видеть основной смысл своих усилий в требовании отчетности и планов, в составлении общих методик, в проведении конференций, в насаждении «педагогических экспериментов», чьи сценарии рождены в уюте педвузовских кафедр, можно ставить на деле очередной крест. Да, собственно говоря, он сам не замедлит поставиться.

Задача руководства новой организации — не в создании «налаженной административной структуры», а в живом общении с каждым отрядом. Это руководство должно прививать отрядам понимание (и подтверждать его делом), что они теперь одна большая семья. Задача — в практической помощи этой семье, в защите ее от тех, кто захочет ей помешать и поживиться за ее счет, в умелой организации общих дел, где ребята почувствуют, что они действительно «все вместе». А не в устройстве парадных, для внешнего эффекта, мероприятий.

Иначе придется вспомнить набившую оскомину, но все равно актуальную формулировку: «Хотели как лучше, а…»

…Небольшое лирическое отступление, эпизод для примера.

Несколько лет назад екатеринбургские чиновники от педагогики спохватились, что, оказывается, дело воспитания катится куда-то не туда и что, кажется, ликвидировав пионерскую организацию, они «с водой выплеснули ребенка». Решили что-то реанимировать. А для этого нужно хоть несколько живых клеток организма («оставшегося от…»). Вспомнили, что, несмотря на все их прежние усилия, живет до сих пор (и активно живет — надо же!) «Каравелла» и есть еще несколько близких ей по духу отрядов.

— Вот она, настоящая пионерия! — воскликнули представители взбодрившегося педагогического анклава и кинулись собирать «конференцию по возрождению». На конференции тут же принялись обсуждать первое мероприятие: детский слет.

— Значит, так! — ощутив прилив прежней вожатской энергии, распоряжались эти дамы. — Все начинается с выноса знамен. В каждой группе — три девочки и два мальчика. Он выходят на сцену и…

— Позвольте, — перебила методистов нынешняя руководительница прессцентра и флотилии Лариса Крапивина, не искоренившая в себе прежние «вредные» привычки — В «Каравелле» четыре знамени, а вся знаменная группа состоит из шести, а не из пяти человек. И девочка там, кстати, только одна.

— Ну и что?! Переформируете ради такого дела!

— С какой стати? — изумилась Лариса Александровна. — Вы понимаете хотя бы, что такое знамена и знаменная группа отряда?

— Ну вот, — застонали инициаторши слета. — Опять эта «Каравелла»! Со своими принципами! С вами каши не сваришь!

— Так ведь сами позвали, мы не просились, — резонно ответствовала нынешняя командор «Каравеллы».

«Кашу» все-таки попытались сварить, слет провели. А после него что? Правильно, дискотека. Как без нее в наше время? Дети не поймут…

Но представители «Каравеллы» в зал, где ревели и брякали электронные инструменты, почему-то не шли.

— Ребятки, что же вы стоите? — ласково обратилась к ним одна из организаторш. — Давайте, давайте, все должны веселиться…

— Но мы не можем оставить знамена, их негде запереть, — возразили «эти непонятные дети».

— Оставьте в гардеробной!

— И что, прямо там выставить караул?

— Да зачем караул, что случится с вашими флагами?

— О, Боже… — сказали «ребятки». — Ладно, пошли домой…

…Людей, не понимающих, что невозможно оставлять знамена в гардеробной (ни ради дискотеки, ни ради других столь же насущных дел), нельзя подпускать к работе в новой организации. Но ведь полезут же. Избежать этого — одна из многих задач…

Но более масштабная задача — рост состава организации. Чем больше мы увидим барабанщиков разных отрядов, играющих общий веселый марш — тем лучше. Это, конечно, символический образ. Но хорошо, если он будет иногда и реальным…

Однако здесь все ох как не просто…

Те, кто появятся сейчас…

Существующие нынче отряды могут создать ядро организации. Но ведь задача — сделать ее массовой, чтобы как можно больше ребят набирались позитивного опыта и для нынешней, и для будущей жизни. Следовательно, надо создавать новые объединения. А это дело — потруднее объединения уже существующих отрядов.

Создание детского сообщества с «положительным зарядом» — дело более трудное, чем может показаться на первый взгляд. Это более или менее просто, если речь идет о формировании отрядов в летних лагерях. Такие отряды могут быть относительно дружными и совсем не дружными, активными и ленивыми, дисциплинированными и разгильдяйскими — все равно в ребятах и воспитателях живет понимание: это не надолго, так или иначе скоро, через месяц-два, все кончится, нам вместе детей не крестить… А если необходимо создать дружное объединение, в котором придется «крестить детей» (иногда не только в переносном, но и в прямом смысле, поскольку представители отряда имеют обыкновение вырастать и порой жениться друг на друге), то здесь нужен совсем иной подход.

Прежде всего недопустима спешка. Процесс сплочения имеет свои законы, и нарушение их приведет к созданию формального, способного развалиться при первых трудностях сообщества. Я уже рассказывал, сколько времени понадобилось для создания относительно прочного, с элементами товарищества, коллектива в будущей «Каравелле». Возможно, у кого-то более опытного и профессионально подкованного это получилось бы скорее и легче, но думаю, что все равно не за месяц и даже не за год. Если, конечно, говорить о действительно сплоченном отряде.

Сплоченность крепится собственными правилами, традициями — не взятыми со стороны, а, можно сказать, «выстраданными» в жизни. Конечно, чужой опыт и методики тоже ценны, но их применение дает пользу только в сочетании с тем, что обретается собственными усилиями. А для такого вот, собственного, опыта необходимо время, это закон природы, и спешить здесь бесполезно (морковку не заставишь расти быстрее, сколько ни тяни ее вверх за ботву).

Как создаются нормы жизни, можно опять же увидеть на примере «Каравеллы», его устава. Там нет ни одного пункта, который был бы взят с потолка. За каждым — или какой-то случай, или практика серьезных дел.

Вот первый пункт — не общие слова о верности отряду, дисциплине, программе, а сразу: «Ветер и волна не прощают никаких ошибок, и во время шквала учиться поздно. Учись морскому делу заранее». Мало того, что этот пункт выстрадан трагическим морским опытом тысячелетий. Понадобилось несколько драматических ситуаций с яхтами «Каравеллы», чтобы убедиться в незыблемой истине: штормовой погоде нет дела ни до того, сколько тебе лет, ни до того, что ты не успел выучить порядок действий при срочном повороте фордевинд. И что в школе невыученный урок может в худшем случае обернуться двойкой в дневнике, а в плавании какое-то незнание или небрежность в виде плохо завязанного узла на шкоте приведут к… впрочем, ну его, не надо об этом. Поняли и ладно…

А пункты о точности и добросовестности в выполнении корреспондентских дел появились после того, как из-за легкомыслия одного бестолкового третьеклассника сорвалась наша телепередача, планируемая на область (несколько сотрудников ТВ схлопотали выговоры).

А слова «Я вступлю в бой с любой несправедливостью, подлостью и жестокостью» оказались в уставе в результате многочисленных разборок с окрестной шпаной, с любителями «трясти» деньги в школе из карманов младших ребятишек, со «скорыми на руку» учителями, с хамящими в автобусах водителями и контролерами, с претендентами на отрядное полуподвальное помещение («Здесь будет билльярдная для местных жителей!») и даже с милицией, которая «в упор не видела» настоящих хулиганов, но тащила в отделение оторопевших пацанят за невинную игру в снежки…

Жесткий пункт об оружии «Взяв в руки оружие, я буду помнить, что в нем заключена смерть…» тоже появился не сразу. То есть о технике безопасности при упражнениях с ружьями и клинками говорили постоянно и не раз приводили известные по рассказам трагические случаи. Но надо было, чтобы Санька Бабушкин в ночном карауле у походного костра по своему разгильдяйству (иначе не назовешь) разрядил пневматическую винтовку себе в сапог. До смерти, конечно, не дошло и вообще все кончилось бескровно: пуля прошла между указательным и вторым пальцем ступни, оставив легкую царапину. Однако дырка в сапоге и эта царапина, а главное — четко высказанное кем-то понимание, что «на три миллиметра в сторону, и… да фиг с ним с твоим пальцем, но отряд из-за этого случая разогнали бы на все четыре стороны, а Славу (то есть автора этих строк) отправили бы за решетку», оказалось сильнее всех слышанных и читанных примеров. Прямо там же и внесли добавление в устав, в десять раз усилив после этого осторожность при обращении с отрядным арсеналом…

Откуда появилось в уставе обещание «Я никогда не обижу того, кто меньше или слабее, всегда буду помощником и защитником младшим ребятам», я не помню. Судя по всему, оно было одним из первых — как естественная необходимость для существования нормального ребячьего коллектива… Любопытно вот что. Накануне (то есть за день до того, как пишу эти строки) пришла с отрядного причала моя шестнадцатилетняя племянница Даша, выросший с пеленок в «Каравелле» ветеран и флаг-капитан. Я спросил:

— Что нового?

— Гости приходили. Из какого-то уралмашевского форпоста, мы их катали под парусами.

— Что за форпост? Вроде отряда?

— Вроде…

— Похожего на наш?

— Не похожего, — веско сказала Дарья. — Они плохо относятся к младшим. Насмешничают, цыкают на них…

Дальше вопрос о «похожести» обсуждать не имело смысла. Пусть хоть какие одинаковые с «Каравеллой» дела обнаружились бы у гостей…

Надо учитывать и то, что детское сообщество может удачно формироваться лишь вокруг какого-то достаточно интересного и серьезного дела (или дел). Если есть стремление создать отряд, если этого требуют взаимные симпатии ребят и желание постоянного общения, а чем заняться, не ясно, нужно как можно скорее искать общее дело, ибо только оно придает существованию сложившейся группы мальчишек и девчонок реальный смысл, не дает ей распасться.

Опять обращусь к собственным примерам. В начале существования нашу уже достаточно сложившуюся компанию не раз подстерегали всякие кризисы, смысл которых формировался просто: «Ребята, а чем заняться?»

Лесное патрулирование было делом летним, эпизодическим и не столь уж частым. Походы по окрестным лесам и берегам приносили определенное удовольствие, но оно было похоже на удовольствие выбравшихся на пикник городских обывателей (хотя и давало некоторый туристский опыт). Игры и развлечения в ближнем лесу были только забавами. Коллективное чтение книжек и пение песен у костра тоже не могли стать основной коллективного бытия. Даже фехтование на рапирах (оставшихся у меня после занятий в университетской секции) не способно было поглотить всю энергию юной энергичной команды. Тем более, что состязания шли только между собой, для участия в настоящих соревнованиях не хватало ни умения, ни снаряжения, ни опыта. Я ведь не был спортивным тренером — так, любитель! Да и превращать отряд в спортивный клуб не было желания: одно дело устраивать с ребятами игры в атосов-портосов, другое — изнурять их и себя на тренировках для достижения «звездных» результатов. Для этого нужен особый талант. И такая вот неопределенность в делах изрядно портила нам настроение. Пока у меня не оказалась крохотная любительская кинокамера «Экран». С ней, оказывается, можно было творить чудеса: снимать с ребятами игровые и документальные короткометражки, учить народ проявлению, монтажу, мультипликации, затеять большой фильм (тут дел столько, что продохнуть некуда)… А вскоре подоспело и еще одно важное занятие — корреспондентские заботы. Оказалось, что все это — на долгие годы…

Проблемы комиссаров…

От вопроса о делах, которыми занят отряд — плавный переход к теме руководителей. Обычно главное направление деятельности отряда зависит от того, что именно знает и умеет его руководитель, чему он может научить ребят. Руководитель как правило — не педагог-профессионал, он приходит к детям не по разнарядке пединститута, а по велению души. И естественно, прежде всего старается передать им собственный опыт. Такой человек может быть сведущ в технике, музыке, туризме, железнодорожном транспорте, фотоделе, спорте, астрономии, археологии, геологии… да еще Бог знает в чем. Мало ли на свете профессий и талантов! Главное, чтобы у человека был еще один талант: умение общаться с детьми и передать им свой интерес к делу. Тем и определяется стержневое направление возглавляемого им ребячьего содружества.

Правда, если такой человек работает с ребятами всерьез и долго, ему дополнительно приходится осваивать немало умений и навыков. Автору этих строк, например, вместе со своими юными подопечными, пришлось изучать самые разные предметы (извините, повторяюсь): от проектирования малых судов до азов режиссерского мастерства и от работы на токарном станке до хитростей навигации. Впрочем, когда это делаешь с мальчишками и девчонками, во время игры и составления «фантастических» планов на будущее, дело не столь уж утомительное. Наоборот — увлекательное и полное веселого азарта…

Умение заразить такой увлеченностью окружающих детей— это особый дар, одна из тех черт, из которых «слеплена» личность ребячьего лидера. Личности эти — «всякие», с непохожими характерами, разные по возрасту, увлечениям, темпераменту. Но у них одна общая черта: им интересно с детьми, и они хотят, чтобы детям было тоже интересно — жить, играть, расти, познавать мир, становиться лучше…

В разные времена таких людей называли (и называют) по-разному: наставники, инструкторы, вожатые, скаут-мастеры, командоры, флагманы… Но мне до сих пор самым подходящим кажется появившийся в шестидесятых годах термин «ребячьи комиссары». Конечно, понятие «комиссар» изрядно скомпрометировано его связью с большевистскими политдеятелями, но все же оно гораздо шире по смыслу и до сих пор несет на себе отсвет героической романтики. К тому же, комиссар — это и командир, и носитель идеи в одном лице. То есть то, что и надо для человека, взвалившего на себя нелегкий и не приносящий никаких жизненных благ и выгод труд воспитания «вот этого гвалтливого, непоседливого, любопытного племени», которому надо помочь вырасти хорошими людьми.

У меня в памяти многие десятки «ребячьих комиссаров», с которыми я был лично знаком и о которых можно было бы (о каждом отдельно!) написать увлекательные книги. Симон Соловейчик, Владимир Матвеев, Евгений Волков, Ричард Соколов, Сергей Петров, Наталья Соломко, Иван Иостман, Игорь Киршин, Борис Галенков, Владимир Карпов, Наталья Смарцелова, Олег и Аркадия Лишины, Евгений Филиппов… и много еще. Жаль, что никогда не хватит времени рассказать о всех. Впрочем, некоторые сами написали о своих идеях, делах и отрядах. Это преданные детскому движению люди, которые никогда не искали в нем чего-то лично для себя. Жившие и живущие в постоянных тревогах и заботах о растущем поколении…

Но сейчас речь пойдет не об успехах и радостях деятельности таких вот, утвердивших себя в этой должности и звании ребячьих комиссарах. Они были, они есть — и слава Богу!

А главный разговор — о том, что беспокоит. Чего не должно быть в новой организации, если она появится.

Когда комиссарские заботы не приносят человеку никаких весомых наград и благополучия, зачем ему это надо?

Видимо, здесь действует вечный закон природы. В одних людях меньше, в других больше (чаще всего в тех, кто не забыл собственное детство) живет потребность помогать детям, заботиться о них. Не только о своих, а о детях вообще. В теплом отношении к ребятишкам, в стремлении сделать им что-то доброе, приласкать, защитить от беды и от боли, поделиться радостью, а то и прикрыть собой от неожиданного несчастья — вечный инстинкт, заставляющий выросших представителей живого сообщества заботиться о тех, кто еще только подрастает. Согреть, накормить, научить полезному, уберечь, дать почувствовать любовь взрослых и уверенность, что они тебя не дадут в обиду… Это всегда было свойственно даже не только человечьему племени, но любому более или менее организованному биологическому сообществу. Утратившее такой закон сообщество просто не выживет. (О том, что, увы, именно люди все больше его утрачивают в наше время и чем это может кончиться — тема отдельных философских и социальных исследований). Таким образом, теплое отношение к любому ребенку — чувство, понятное всякому нормальному человеку.

Но непонятное нынешнему обывателю. То есть чрезвычайно прогрессирующей сейчас в человеческом обществе особи, основу которой составляют эгоизм и патологическая склонность к потребительству. То поведение человека, которое не демонстрирует в нем стремления к выгоде и личным благам, обывателю представляется выходящим за рамки здравого сознания.

И потому — подозрительным.

О подозрительности

«До сих пор не купил себе даже паршивого «жигуленка», а тратит свои деньги на мячи и палатки для этих сопляков!»

«Приличные люди едут со своими детьми в Анталию или, в крайнем случае, в Сочи, а этот опять прется с чужими обалдуями в поход на какие-то дальние озера…»

«Вы только подумайте! Взрослый мужик, а устроил на лужайке с малолетками какой-то карнавал и бегает среди них с видеокамерой! Говорят, что кино снимают!.. Не знаю, какие деньги ему за это платят…»

А когда выясняется, что ему за это не платят никаких денег, накал подымается до истерического визга:

«Понятно, понятно, зачем ему это надо! Вот недавно в газете писали, что один такой тоже придумал похожий клуб, а там… А по телевизору была передача, как мужик зазывал ребятишек к себе домой и…»

Да читали, видели, слышали! Про маньяков, извращенцев и сластолюбивых типов, которые подло и гадостно «развлекаются» с детьми.

От этой темы никуда не уйдешь, если касаешься взаимоотношений ребят и взрослых в рамках детского движения. Писать об этом противно, однако зажмуриваться — нечестно.

Всяких гадов с «такими склонностями» развелось немало. Впрочем, судя по всему, их всегда хватало. А с развитием «гласности», с расширением интернета сведений об этой сволочи стало больше, да и сама она получила неограниченные возможности для «обмена опытом».

Поневоле задумаешься: сколько же их — тех, кого дети интересуют «в таком вот ключе»! Если этой тематики так много в сети, значит, и тех, кому она нужна, немало. Да и в самом деле, известно, как люди подобного склада, проникают и в школы, и в медицину, и в религиозные общества, и в большую политику. Не убережешь от них и внешкольные детские учреждения.

И что же теперь?

Есть два выхода.

Первый: быть внимательнее при подборе лидеров ребячьих объединений, стараться делать эти объединения максимально открытыми для родителей, прессы, властей и всех, кого интересуют детские проблемы.

Второй: отдаться на откуп огульной подозрительности и уничтожить всякое внешкольное детское движение на корню, как из-за одного, заподозренного в птичьем гриппе петуха пускают под нож многотысячное куриное население птицефабрики.

Похоже, что вторая тенденция у нас в стране явно преобладает. Тем более, что не требует ни усилий, ни затрат (а освободившиеся помещения подростковых клубов, студий и технических станций так жаждут получить представители ненасытного «новорусского» бизнеса и готовы платить за них чиновникам немалые суммы; а с пацанов что возьмешь?).

Висящая над головами ребячьих комиссаров подозрительность — вечный их гнет и проклятие. И прекрасная возможность свести с ними счеты

Лет пятнадцать возник в нашем городе небольшой отряд (назовем его в целях деликатной анонимности «Баллада»). Организовал его студент, приехавший в Свердловск из Подмосковья (там он был инструктором в детском объединении и не потерял интереса к этому делу). Сперва попробовал сотрудничать в «Каравелле», но дело не пошло в силу некоторой «психологической несовместимости», вот он и решился на «автономную деятельность». Бедняга, знал бы он, к чему это приведет! Какая-то мамаша, недовольная, что ее сын чересчур много времени проводит в «Балладе» и «перестал слушаться», поделилась с представителями МВД «некоторыми предположениями». И вот однажды на рассвете к нескольким домам подкатили бравые милицейские патрули, похватали из постелей десяти-двенадцатилетних пацанят, отвезли в отделение и подвергли там старательному допросу. А те просто не могли понять, о чем их спрашивают и что этим суровым деятелям в погонах от них надо…

«Операция» была проведена с таким диким нарушением юридических и педагогических норм, что сведения о ней даже просочились в центральную прессу. Криминала не нашли. Перед командиром «Баллады», говорят, даже извинились. Вскоре он уехал с Урала в родные края и там сейчас, по некоторым сведениям, руководит «военно-патриотическим» отрядом, основанным на истории белого движения. Ну и ладно. Как говорится, его дело («Каравелла» никогда не увлекалась такой тематикой, потому и не было с тем деятелем взаимного интереса). Но один милицейский чин в приватной беседе со мной потом убеждал меня:

— Все равно там что-то такое было. Просто не могло не быть. Мы же знаем: в подобных заведениях это везде …

— Это намек? — в упор спросил я.

Он заморгал:

— Ну что вы! Разве я имел в виду вас! При вашем авторитете, опыте, стаже, известности…

А что там известность и авторитет! Не раз приходилось читать и слышать, как такое с готовностью приписывают самым известным педагогам и литераторам. (Тем более, что интернету пасть не заткнешь, скрытых под «никами» авторов не притянешь к суду).

Особенно часто встречаются «кивки» в адрес знаменитого доктора и писателя Януша Корчака.

«Вы знаете, у него даже не было семьи!» (Ну, не удалась в этом плане жизнь у человека — так что?) «А во время первой мировой войны он, будучи военным врачом, возил с собой мальчишку-воспитанника!» (Конечно, было бы понятнее, если бы детский доктор выкинул бесприютного пацана на обочину.) «И вообще он…» (Действительно «вообще». Так закоренел в своей «порочной» привязанности к детям, что даже отправился с ними в фашистскую газовую камеру, хотя мог бы остаться — предлагали! Разве это укладывается в рамки поведения нормального человека?)

И еще пример.

В те же дни, что пишу эти заметки, я (для разрядки и отдыха — ибо сказано, что лучший отдых состоит в смене занятий) готовлю рисунки к своей повести «Нарисованные герои». Рисунки (в подтверждение названия) должны быть сделаны в виде черновых набросков на тетрадных листах, небрежно брошенных на старые газеты. Один из набросков изображает десятилетнего Витальку — мальчишку боязливого, но доведенного до отчаяния вредными девчонками и ворвавшегося с поднятыми кулаками в их компанию. Хотелось, чтобы газета-подкладка хоть немного соответствовала теме, и я полез в папку со старыми «Известиями» и «Комсомолками». И вот удача — наткнулся на страницу «Комсомольской правды» (за 11 марта 1998 года), где напечатан заголовок «И вновь продолжается бой!» Ну, точно для Витальки с его проснувшейся лихостью! Порадовавшись, я перевернул газету и у видел статью, которую (как вспомнилось) прочитал еще восемь лет назад, а потом, плюнув от отвращения, засунул в папку с газетным старьем.

Статья журналиста Сергея Рыкова называется «И девочки кровавые в глазах…» Посвящена она болезненному явлению — педофилии. «Эрудированность», «глубину» и логичность» этого исследования можно оставить на совести автора (тем более — дело давнее). Но удержаться от цитирования одного абзаца все же не могу.

«В педофилии подозревался (а некоторыми специалистами подозревается и до сих пор) «великий педагог» Макаренко. Даже простой текстуальный анализ его произведений позволяет с высокой вероятностью заподозрить, что в колониях и «шкидовках», где начальствовал педагог и писатель, педофилия была одним из главных движителей «социалистических методов перевоспитания».

Читаешь и думаешь:

«Даже простой текстуальный анализ…» — А где хоть слабенькая иллюстрация такого анализа?

«…в колониях и «шкидовках»… — Что кроется под презрительным термином «шкидовка»? Школа имени Достоевского, описанная в известной «Республике Шкид» Л.Пантелева и Г.Белых? Но Макаренко никогда не руководил этой школой, и у его колоний и ШКИДа были весьма разные методики.

«…педофилия была одним из главных движителей «социалистического метода перевоспитания». — Это значит, порочную и преступную страсть (в которой автор обвинил педагога) можно сделать движущей силой многолетнего позитивного процесса в большущей организации в течение многих лет (а в позитивности результатов этого процесса сомневаться не приходится, живое доказательство тому — сотни спасенных от физической и моральной гибели подростков и юношей — выпускников макаренковских коммун)?

А дальше — еще интереснее. Новую подглавку своего исследования С.Рыков называет: «От Макаренко до Чикатило — один шаг?» Знак вопроса демонстрирует некоторое смягчение категоричности данного суждения. Но дальнейшее повествование о злодеяниях маньяков-убийц, очевидно, должно служить подтверждению мысли, что деятели, подобные Антону Семеновичу, вполне смогут скатиться к связанным с детьми чудовищным кровавым преступлениям.

Вот так, одним взмахом пера, на уровне грязной сплетни, можно зачеркнуть многолетний самоотверженный труд человека, педагога, чьи труды изучают и чтят во многих странах. И сочинить пасквиль, чтобы найти поддержку в среде любящих жареные факты читателей.

«Все они такие!.. — вопят «всезнающие» обыватели.

«Почему эти вот не были женаты?!»

«Почему они столько сил тратили на чужих детей, а своих не завели?!» (А если завели то, «все равно чужие им дороже»!)

«Почему в их повестях только и речь о ребятне и ничего нет о сексе с женщинами!»

«Почему в их книгах столько раз упоминаются ребячьи исцарапанные коленки?!»

Ох уж эти коленки! По мнению «здравомыслящего человека», их частое упоминание несомненно говорит о скрытом стремлении автора видеть в ребенке субъект сексуального интереса. И нет того понятия, что побитые коленки пацанят — это всего-навсего одна из характернейших черт детства, от которой никуда не уйдешь, если пишешь о мальчишках и девчонках. Забывшим детство дядям и тетям уже неведомо, что этими частями организма (которые совсем близко от земли) ребятишки воспринимают окружающий мир почти так же ощутимо, как зрением и слухом. Шелестящее касание травы, тепло солнца, прохладу речного песка, удары дождевых капель, шероховатость коры на дереве, по которому забираешься с замиранием души… А поцарапанные и побитые они потому, что ими же юный житель Земли в первую очередь испытывает жесткость и неласковость окружающего мира: твердость попавшегося на дороге кирпича, занозистость заборов, ржавость железных крыш, крепкий удар сухой грязи на дороге, когда летишь на нее с велосипеда… Читал даже где-то стихи под названием «Счастье содранных коленок»; а еще — медицинскую статью, что в коже на ребячьих коленях есть особые рецепторы, позволяющие особенно чутко воспринимать среду, в которой дети обитают… Но ни лирика, ни медицина — не аргумент для обывателя. У них один аргумент: «А-а, знаем мы вашего брата!..»

А ни фига они не знают. Знают только себя — те, кто сами готовы пускать слюни при виде симпатичных пацанов и девочек, и приписывают свои скрываемые склонности, другим (очевидно, интуитивно, стараясь отвести подозрения от себя). Но позвольте, господа, если у вас при упоминании о выпирающих ребячьих ключицах, симпатичной мальчишечьей физиономии или тех же коленках, возникает нервное подрагивание или затвердение в паху, при чем здесь дети, при чем литераторы, которые о них пишут, и художники, которые их рисуют, и режиссеры, которые снимают фильмы про героев в коротких штанишках? Обратитесь к сексопатологу и не валите с больной головы на здоровую…

И не пребывайте в уверенности, что, когда взрослый инструктор смотрит на коленки своего подопечного, он мечтает о том, как бы затащить их обладателя к себе в постель. У него иная забота — вовремя смазать на этих коленках йодом или зеленкой (а то и забинтовать) ссадины и царапины, чтобы, не дай Бог, не случилось бы какого-нибудь заражения.

Страх

Поскольку здесь промелькнули фразы о беспокойстве из-за ребячьих ссадин, мне показалось, что есть смысл именно в этом месте вставить только что написанную главу о страхе вообще.

Рукопись этой книжки была уже закончена, когда я понял: необходима еще одна глава. Та самая, которую вы читаете сейчас.

Я лежал на диване и смотрел в пасмурное окно. За окном дождь и восемь градусов «тепла». Начало июля! Ур-ральская погодка, будь она неладна. Ветки кленов сердито мотались на ветру. И я вдруг ощутил тревогу — давнюю, привычную. Ведь, чего доброго, нынешние экипажи каравелловских яхт понесет нелегкая на воду. У них же гонки, график…

Я давно уже не командую этой парусной эскадрой и даже в роли гостя бываю на причалах и судах лишь изредка. Но постоянная тревога — которую проще и честнее назвать коротким словом «страх» — все еще не ушла из души. Видимо, она застряла там до конца жизни.

…Помню, было лето семьдесят девятого года. Мы на наших двухмачтовых «Мушкетерах» — «Атосе», «Портосе», «Арамисе» и «Д'Артаньяне» шли по Верх-Исетскому озеру от мыса Гамаюн к себе на базу. Когда оставалось до нашей пристани мили две, начали сгущаться облака. Если бы обычного дождливо-серого цвета, тогда еще «фик с имя», как изящно выражались наши отважные капитаны. Но в этой серости стала проступать коварная лиловость, в которой мой уже достаточно опытный глаз усмотрел признаки близких шквалов. И тут же стало свистеть «в нехорошей тональности». До родного берега оставалось не больше мили, но я дал команду приткнуться к острову Барану, рядом с которым пролегал наш курс.

Приткнулись вовремя. Дунуло так, что сразу стало ясно: надо спускать паруса, пока не изодрало. Спустили. В эти минуты сизо-серая вода вздулась крутыми волнами и украсилась пенными гребешками. Загремело, пошел неподалеку ливень, с кустов полетели сорванные ветки. Мы выволокли брезент, чтобы укрыться от дождя.

К счастью, грозовой ливень прошел чуть в стороне, нас зацепило лишь редкими каплями. Центр грозы отодвинулся к востоку, ветр стал ровнее, волна спокойнее. Капитаны наперебой оживились, заговорили, что «погодка в самый раз» и мы домчимся до наших причалов в три минуты. Это было бы очень эффектно — подлететь к базе при полной раздутой парусности на фоне сизой облачности.

Я дождался, когда они поставят все паруса и сказал:

— Хорошо. Только уберем бизани и кливера и возьмем рифы на гротах.

— У-у…

— Никаких «у». Пижонство всегда выходит боком.

Никто, конечно, не спорил — такое «не предусмотрено уставом». Надулись, но сделали с парусами все, как было сказано.

Даже под уменьшенной вдвое парусностью мы курсом крутой бакштаг, среди пены и брызг, лихо подкатили к пирсу и умело прижались бортами к свешенным шинам.

— Видите, как здорово домчались, — сказал я капитанам с несколько искусственной бодростью. Те сопели и отводили глаза. Были явно недовольны моей излишней, по их мнению, осторожностью. А совсем юный капитан Санька Шардаков пробурчал:

— Если испугался, так бы и сказал… — Это он не мне, разумеется (такая дерзость «при исполнении обязанностей» была немыслима), а какому-то другому капитану. Я однако, услышал и посмотрел выразительно: пусть поймет, что я о нем думаю. Санька понял и надулся еще сильнее. Я в свою очередь тоже надулся и мы «не общались» целые сутки.

Санька Шардаков (у которого сейчас в «Каравелле» ходит капитаном пятнадцатилетняя дочь Ольга), был в общем-то прав. Я действительно тогда испугался. Потому что знал: с полной парусностью при таком ветре яхты могли опрокинуться. Они не обязательно опрокинулись бы, но «был шанс». А я без излишней необходимости не имел права рисковать. И дело было даже не в ответственности (вернее, не только в ответственности), а просто в страхе за этих десяти-двенадцатилетних «флибустьеров», у которых инстинкт самосохранения и понимание разумной осторожности были гораздо слабее азарта, парусной лихости и уверенности в своих силах. У меня же ощущение «допустимой нормы риска» за десять парусных навигаций напоминало уже настройку чуткого прибора. И «гармонично» сочеталось с ощущением постоянного страха. И не только в парусных делах. Во всем, что касалось вот этой братии в лихо заломленных беретах, с которой «черт меня дернул однажды связаться, не предупредив, что это — до пенсионных лет».

Сперва я по наивности и неопытности думал, что такой страх — у меня одного. Мол, следствие давней детской боязливости, из-за которой я долгое время не мог решиться прыгнуть в воду с вышки и переплыть нашу Туру. Укорял себя, говоря, что надо быть посмелее, раз уж взялся командовать юным народом. И однажды, в минуту откровенности, поделился сомнениями со своим другом Володей Матвеевым, он работал тогда заместителем главного редактора журнала «Пионер». Вожатский стаж у Володи был к тому времени ого-го какой, не в пример моему!

Володя глянул на меня слегка удивленно и сочувственно.

— При чем тут твои детские страхи? Сейчас-то ты боишься не за себя?

— Ну… теперь уже не за себя. Я вообще боюсь… За них…

— Так пора уже сообразить: это на все время, пока ты с ребятами. А может, и на всю жизнь. Понимаешь, это неискоренимо, раз уж заставила судьба вляпаться в вожатское дело. Такой страх — у всех у нас … А как без него? Если вдруг почувствуешь, что он пропал, оставляй работу с детьми…

— Спасибо, утешил, — проворчал я, разом ощутив Володину правоту. И… успокоился: раз неискоренимо, то куда деваться? Так и жил с той поры.

Если кто-то из мальчишек-девчонок не пришел на занятия, посылаешь к нему вахтенного (телефоны тогда были далеко не у всех): не случилось ли чего-то серьезного? В поездке на теплоходе или вагоне несколько раз ночью встаешь, смотришь: не раскинулись ли во сне и не загремят ли с верхней койки? Кто-то сильно закашлял в палатке — думаешь: не простыл ли под шквалистым ветром? Или с много раз уже упомянутым Вовочкой Шардаковым (Санькиным братом) эпизод: он, бестолковая личность, изображая раненного барабанщика, покатился с горы не в ту сторону, к обрыву, и пришлось отбрасывать камеру, лететь к нему в лихом вратарском броске…

А вот с тем же Вовочкой еще случай (раз уж пошло одно к одному). В зимние каникулы 1983 года был слет юнкоровских отрядов, ребята съехались из разных городов, поселились в одном из свердловских интернатов. Наша делегация, чтобы не отрываться от иногородних друзей, жила там же. Днем — всякие пресс-конференции, практические занятия, конкурсы, киносеансы. Вечером, оставив ребят с дежурным заместителем, я приходил домой и «вырубался», засыпал сразу. Но вот однажды — не могу уснуть. Точит какая-то нехорошая «пила». Вертелся почти до полуночи, потом встал. Сказал жене:

— Чую, что-то не так там. Поеду…

Та лишь вздохнула. Привыкла уже, как привыкают к ночным тревогам офицерские жены…

То пешком, то на «последнем случайном» троллейбусе добрался от дома до интерната. Вошел, спрашиваю у дежурного:

— Как вы тут? Все в порядке?

— Вообще-то в порядке… Только Вовка…

Оказалось, что Вовка лежит с температурой выше 39-ти — то ли с простудой, то ли с какой-то (не дай Бог!) инфекцией. У него уже суетится поднятый с постели по телефону молодой врач Андрюша Смирнов (одинаково преданный «Каравелле» и детской медицине). Здесь же врачи вызванной Андреем — на всякий случай — неотложки… Общими усилиями установили, что заразы нет, лишь какая-то лихорадка от перевозбуждения и усталости. «Будет жить…»

Потом «доктор Андрюша «обратился ко мне:

— А тебя-то чего принесло среди ночи?

— Не знаю. Интуиция…

Андрей подергал густую (тогда еще без седины) бороду. И поставил диагноз:

— Синдром повышенной тревожности, плавно переходящий в пожизненную паранойю. Долго не протянешь…

— Да хотя бы еще чуть-чуть… — просительно сказал я.

С той поры протянул почти три десятка лет. Но от «синдрома» не избавился…

К чему я вспомнил эти истории? Видимо, для того, чтобы «утешить» более молодых лидеров ребячьих сообществ: «Если у вас, ребята, в душе постоянно живет вот такой страх, не бойтесь его, это нормально. Бойтесь другого — если он вдруг исчезнет. Тогда лучше «завязывать» свое командирство, идти в дворники, продавцы или министры…

В мае 2004 года, накануне Дня победы, союз живущих в Екатеринбурге моряков-ветеранов наградил меня медалью, выпущенной к юбилею Российского флота. Вручал медаль Игорь Анатольевич Британов, капитан первого ранга, командир легендарной атомной подлодки К-219.

Я смотрел на него и думал: что же он испытывал, когда боролся за спасение своих матросов и офицеров, своего боевого корабля от смертельной опасности, от ядерного взрыва! Наверно, в нем тоже жил страх, и, конечно же, это страх был на много порядков масштабнее моего. Однако, думал я, у обоих этих страхов один «химический состав» (и, по правде говоря, даже по-мальчишечьи погордился этим).

Вернувшись домой, я на несколько минут прицепил медаль на обшарпанный комбинезон своего тряпичного зайца Митьки — это мой давний талисман, спутник и друг, не раз бывавший в шквальных переделках.

Митька вопросительно глянул уцелевшим в штормах пластмассовым глазом: «За что?»

— За наш страх, — сказал я.

Митька смотрел понимающе…

О «благодарности» и «общении»

Ну ладно, пора продолжить разговор о лидерах (ребячьих комиссарах). Еще об одной стороне дела. Если всякие «отклонения», вопреки мнению ранее упомянутого автора «Комсомолки», среди лидеров встречаются редко, то другой грех (да и не грех даже, а черта характера) замечаются чаще. Ее можно назвать «синдромом ожидаемой благодарности».

Люди с такой чертой очень часто самоотверженны, талантливы, готовы отдавать силы и время работе с детьми и не хотят за то никаких материальных благ и наград. Но хотят от ребят адекватной (по их, этих людей, пониманию) ответной отдачи: благодарности, преданности, любви и даже обожания. Желание в какой-то степени объяснимое, когда оно сидит внутри или проявляется в разумных и скромных пределах. Но, увы, часто (обычно со временем, когда накапливается утомление и начинает свербить опасный вопрос: «А для чего все это?») пределы размываются и «детская неблагодарность» предстает перед как бы очнувшимся наставником во всей своей «кошмарной масштабности».

И начинаются драмы, а порой и трагедии.

«Ах, я потратил (потратила) столько лет… Ах, я отдавала (отдавал) им всё, а они… Он вчера шел на улице навстречу и даже не поздоровался… Это крах моей жизни…»

Если не быть морально готовым к подобным «крахам», можно в самом деле однажды почувствовать себя банкротом. Но надо понимать, что, во-первых, такие случаи не столь и часты. А во-вторых, они вызваны обычно сугубо возрастными причинами старших подростков, когда у них начинаются всевозможные (в том числе и психические) ломки и гипертрофированная обидчивость, пересмотр «детских идеалов», разочарованность в прежних «кумирах» и стремление «по-новому осмыслить действительность». Здесь немалое поле для конфликтов, обид, ощущений, что «меня не поняли» и даже для заявлений: «Я тебе так верил, а ты…» Иногда такие конфликты удается сгладить, но бывает, кто кончается и хлопаньем дверью.

С давних пор я внушал своим помощникам и инструкторам, что мы работаем ради ребят, а не ради их признательности в свой адрес (признательность такая приятна, однако, если ее не заметно, не надо впадать в депрессию). Как правило, это встречало понимание. Была в ходу даже особая формула, выраженная словами известной песенки: «Можешь совсем уйти, только свети, свети…»

Надо учесть, что нередко те, «кто ушел совсем», возвращаются. Иногда через год, иногда через три или пять, иногда через десять или двадцать лет. Уже без обид, а с доброй памятью о прошлом и с желанием помочь нынешнему отряду. Потому что как ни «открещивайся от прошлого» и как ни «пересматривай идеалы», а от собственного детства не уйдешь и то, что оно дало тебе, не вытравишь из души… И всегда тех, кто пришел, встречают, как друзей…

А вожатым и наставникам, трепетно жаждущим ответной привязанности и признательности, могу только сказать: главная ваша награда в том, что вы смогли много хорошего вложить в выросших ребят. Благодарность же их никуда от вас не денется. Вы рано или поздно ощутите ее, только не надо спешить…

Примерно эти слова я говорил год назад одному своему знакомому из далекого от Урала города, специалисту по электронике, руководителю то и дело создаваемых им компьютерных клубов. Он очень любит компьютеры, но еще больше любит заниматься с ребятами. Причем, главным в этих занятиях, как я понял, не обучение профессиональным премудростям, а «роскошь человеческого общения» (по Сент-Экзюпери). Он собирает группу ребят и жаждет связать их прочными узами дружбы между собой и с ним, их лидером. (Не ищите здесь ничего такого, все в рамках добропорядочных отношений.) Он придумывает для мальчишек и девчонок клятвы верности их союзу и даже предлагает уколоть пальцы, смешать капли крови с вином и выпить в знак «кровного родства»… А когда замечает в ребятах некоторое охлаждение («Он вчера обещал и не позвонил!.. Я с ним говорю, а он и слушать не хочет!..»), начинаются терзания шекспировского масштаба: «Это предательство! Мы поклялись, а он…»

— Ты ребят просто угнетаешь своими требованиями дружбы, — сказал я ему. — Требуешь неукоснительных демонстраций преданности, а это живые дети со своими характерами и отношениями. Пойми же наконец, что нормальные товарищеские (и тем более дружеские) отношения не возникают по договору, подписанному кровью. А радость общения не может быть самоцелью…

— Но Экзюпери говорил, что роскошь человеческого общения — самая большая ценность!

— Экзюпери был летчик, писатель, журналист, солдат. Он радовался общению, возникающему в процессе полноценной жизни, активных дел, преодоления опасностей, достижения важных целей. А не в душевных беседах и доверительном заглядывании друг другу в глаза. То есть возможно и такое, но в отдельных случаях, а не как основная форма…

— А его «Маленький принц»!

— Там тоже во главе угла стояла цель. Надо было помочь друг другу, найти колодец, принять правильные решения. И летчик не устраивал никаких драм, когда Принц оставил его ради своего главного дела: спасти на маленькой планете одинокую розу. Была печаль, но не было трагедий и упреков…

Боюсь, что я не убедил своего знакомого. Такой уж склад характера. И, по-моему, в подобном характере кроется уже не просто обостренное требование ребячьей дружбы и благодарности, а то что называется энергетическим или духовнымвампиризмом. В точности формулировки не уверен, однако смысл именно таков. И в этой формулировке нет обвинительного или уничижительного оттенка, просто фиксация факта. Есть люди, которые не могут нормально жить, если не «подзаряжаются» чужой энергией, настроением, энтузиазмом, «излучением души» при активном общении с другими людьми. Среди тех, кто взялся работать с детьми и заражен таким «вампиризмом», его проявления порой бывают особенно болезненными.

Такие люди видят смысл существования в том, чтобы постоянно крутиться, в гуще ребят, впитывать «ауру детской жизни», находить в этом ощущение нескончаемого праздника и благодаря такому ощущению поддерживать в себе душевную стабильность….

В чем причина появления таких людей? Наверное, их много, этих причин. Иногда просто такой склад души, какие-то «гены» виноваты. Иногда это люди, не нашедшие себя во взрослой жизни… Но сейчас речь не о причинах, а о факте существования таких людей и о том, что они довольно часто просачиваются в сферу детского движения. Они могут быть даже в чем-то полезны — в силу своей эйфории, энтузиазма и преданности делу, если их в каких конкретных случаях делать помощниками «на подхвате» или назначать заместителями в тех делах, где не требуется квалификации. Но не приведи Господь, если они становятся во главе детского объединения.

Во-первых, потому, что опыта у них крайне мало и они почти ничего не умеют делать.

Во-вторых (а может быть, как раз во-первых), потому, что они не в состоянии всерьез думать об интересах детей и в работе с ними ищут прежде всего праздника для себя, той самой «роскоши общения» в чистом виде. Это неизбежно рано или поздно (как правило — рано) приводит к развалу возглавляемого ими сообщества и к разочарованию ребят.

Характерный пример такого развала — крах детского объединения АРДО («Ассоциация разновозрастных дружин и отрядов»).

Почему погасло «Лунное пламя»

На границе 80-х и 90 годов вокруг «Каравеллы» стали «кучковаться» несколько отрядов (точнее, отрядиков), созданные в разных городах (Киеве, Симферополе, Первоуральске…) молодыми энтузиастами. Эти энтузиасты — естественно, много читавшие книги В.Крапивина — познакомились друг с другом во время своих «гостевых» приездов в «Каравеллу» (такие поездки тогда были несложными и недорогими) и возымели намерение обзавестись своими отрядами.

Вот как пишет об этом командир самого главного из этих отрядов — «Лунного пламени»:

«В большинстве случаев отряды создавались людьми, к педагогике отношения не имеющими. „А попробуем“, — говорили они. И пробовали».

Сразу хочется сказать: «Прежде, чем пробовать, надо десять раз подумать: «Зачем нам все это и сумеем ли мы?» Не с овощами и фруктами, а с живыми людьми собираетесь иметь дело… Ну, ладно. Далее автор сообщает:

«А начиналось все примерно так. Молодой человек или девушка, „ушибленные одиночеством“ (термин знаменитого Сергея Лукьяненко) решил круто переменить жизнь и стать Командором. Он или она создавали отряд — находили помещение, набирали детей — и вот перед ними вставали два вопроса — „что делать?“ и „как удержать?“

Ну, что делать — понятно, у ВПК (т. е. В.П.Крапивина)написано, а как удержать — что ли почитаем того же Крапивина.

Молодые люди, любящие песни под гитару и тусовки у костров, были полны энтузиазма, но кроме него у них за душой не было ничего. И вполне объяснимо, что к делу они подходили наощупь и явно не с той стороны.

Во-первых, они ошибались: в книгах ВПК не было написано, что делать. Даже в единственном тогда касавшемся отрядной жизни романе «Мальчик со шпагой» события разворачиваются не столько вокруг позитивных дел, сколько вокруг истории, как отряд «Эспада» недруги пытались сжить со света и в конце концов сжили. Тут уж не до педагогической методики.

Во-вторых, там (в этих книгах) ничего не сказано, как удержать. Потому что об этом нет смысла говорить. «Удержание» мальчишек и девчонок в сообществе не может быть самоцелью. Удерживает их конкретное — интересное и полезное — дело, которое собирает вокруг себя ребят, как магнит собирает железные опилки (сравнение банальное, но точное). Конечно, возникшее вокруг этого дела товарищество, стремление оставаться в дружеской среде — немалый стимул для сохранения коллектива, но не на пустом же месте, не ради самой по себе этой «дружественности». Иначе получается как орех без ядра. Поначалу он кажется вполне нормальным, однако скоро скорлупа дряхлеет и разваливается (ей нечего хранить в себе), и все видят, что внутри пусто.

Так получилось и с отрядами АРДО (эта «ассоциация» на какое-то время тогда создалась вокруг «Каравеллы»). Приезжая к нам на Урал, «тусуясь» вокруг свердловского пресс-центра и флотилии, устроив однажды совместный лагерь, проводя разные сборы, затеяв общий альманах, «подпитываясь» у «Каравеллы» энергией, эти отряды еще как-то могли сохранять видимость активной деятельности. Но ведь вечно жить под боком у «телки, которую сосешь» невозможно. Мы со старшими инструкторами не раз (сперва осторожно, а потом и решительно) пытались внушить молодым «комиссарам», что надо обретать серьезные навыки, заниматься не сюсюканьем с мальчиками и девочками, не пением у костров (или не только пением), не романтикой палаточного быта (она кратковременна и вторична), а искать дела, которые стали бы стержнем отрядной жизни, их идеей и смыслом. А для обретения опыта в таких делах лидеры должны учиться сами. С пониманием всей важности этого процесса.

Но понимания мы не встречали.

Приходилось «Каравелле» общаться «и до и после» с разными отрядами — в Серове, Пятигорске, Москве, Первоуральске, Ивделе, Петрозаводске, Каменске-Уральском, в Крыму, в Тюмени… Сейчас всех сразу и не вспомнишь. И никогда мы не встречались с таким, как у лидеров АРДО, непониманием, что на одной эйфории и привязанности к детям деятельность ребячьего сообщества развивать нельзя. (Да в общем-то отряды из только что названных городов и не нуждались в советах, у них были те же взгляды, что у нас. И стремление к настоящим делам.) А в новоявленном объединении — ну, как о стенку лбом… Видя, что «каши не сваришь», «Каравелла» вскоре вышла из АРДО. А создателя «Лунного пламени» еще до этого постарались деликатно отодвинуть от общения с пресс-центром и флотилией, поскольку возникло впечатление (возможно, ошибочное), что его стремление к излишне частому общению с юными матросами и юнкорами отвлекает ребят от насущных отрядных дел.

Ассоциация, разбросанная по разным городам, через некоторое время мирно почила, отряды один за другим сами по себе тоже распались.

А через несколько лет, в 1995 году, бывший командир отряда «Лунное пламя», взявший себе псевдоним «Т.В.Кертис», опубликовал о судьбе АРДО статью, полную ностальгической горечи, исповедальной грусти и гордой печали. Называется она «Система против» и «крапивинские дети».

Надо признаться, это была крепкая торпеда под днище «Каравеллы». Статью напечатал малотиражный альманах «Та сторона», но она обрела шумную известность, попала в интернет и до сих «висит» на многих сайтах. До недавнего времени руководителям отряда приходилось слышать от недоброжелателей подобные высказывания: «Да-да, есть одна статейка, читали! Теперь все знаем про вас! Я ни за что в жизни не отдала бы своего ребенка в вашу эту самую «Бригантину»!»

В чем же суть сочинения г-на Кертиса?

Не избегая критики в адрес себя и своих коллег — командиров других отрядов — автор, конечно же возлагает вину за развал АРДО на «Каравеллу». Оно, в общем-то, понятно. Если уж потерпел крах, надо хотя бы найти виновника на стороне.

Вина «Каравеллы» и ее руководителя, оказывается, в том, что ими была создана «Система против».

В чем она?

Ну, разумеется, в противопоставлении «крапивинских детей» всему остальному миру. Здесь придется прибегнуть к развернутой цитате, чтобы показать, как г-н Кертис излагает постулаты этой якобы существующей «системы против». Излагает как бы от имени ребят и командиров «Каравеллы».

1. Мы не такие, как все. Мы обособленные и уникальные. Мы — надежда общества. Там — на улице — серость и грязь, только у нас в отряде можно быть нормальным человеком…

2. Вы — дети — не такие, как взрослые, вы лучше и честнее — ни в коем случае не должны стать похожими на них…

3.. Мы уникальны, мы посланники света и должны бороться со злом, наполняющим мир.

Г-н Кертис неплохой стилист (правда, врет изрядно, однако в полемике это дело простительное), а от интонации и стиля зависит многое. В самом деле — о необходимости борьбы со злом, подлостью и жестокостью сказано в Уставе «Каравеллы» (кстати, скопированном многими отрядами). Но при чем здесь «зло, наполняющее мир»? И если бы какому-нибудь юному рулевому яхты или десятилетнему барабанщику сказали, что он «посланник света», тот решил бы просто-напросто, что говорящий спятил. А поскольку это говорит г-н Кертис, то… ну, ладно. Вот что он пишет дальше:

«И тут начинается деление „свой — чужой“. „Свои“ поддерживаются всегда, даже если они где-то не правы, они „свои“. А „чужие“ — это вечные противники. И не имеет значения, кто это — дамы из пионерской организации, учителя в школе или соседний отряд.»

В общем-то старая песня. Мы ее слышали, начиная с шестидесятых годов, от уличенных в рукоприкладстве школьных завучей и физруков, от комсомольско-обкомовских чиновников, негодующих по поводу излишней автономии «Каравеллы», от методистов Дворца пионеров, возмущенных, что «у них форма и барабаны не как у всех». И ничего здесь не было бы нового, если бы не слова «…или соседний отряд».

Обвинить «Каравеллу», которая

— в свое время раздарила половину своих яхт другим ребячьим флотилиям;

— много лет подряд забирала (и забирает) к себе на стажировку экипажи, и просто ребят из разных отрядов;

— не раз проводила с такими отрядами летние лагеря и совместные операции;

— вместе с ними снимала фильмы;

— защищала их (хотя и не всегда успешно, поскольку — «бодался теленок с дубом») от чиновников, отнимавших у ребят отрядные помещения;

— мастерила по своей технологии для других объединений высокие «суворовские» барабаны»;

— помогала в журналистских делах и

— никогда не делала разницы между «нашими» и «не нашими»

…так вот — обвинить ее во вражде с другими отрядами было полным бредом.

Могли иногда спорить по всяким оргвопросам взрослые лидеры, но это никогда не сказывалось на отношениях между ребятами.

Кертис дает понять, что сначала АРДОвские лидеры охотно восприняли каравелловскую «систему против», а потом «прозрели», и это стало причиной кризиса.

Но истинная причина невольно пробивается в откровениях автора статьи.

Г-н Кертис сообщает:

«Книги ВПК — опасное оружие в умелых руках. А люди, входившие в АРДО, были умелыми. Сейчас я общаюсь со скаутами, у меня огромное количество знакомых руководителей, но среди них почти нет людей, умеющих так управлять сознанием ребенка».

Может быть, они и умели управлять «сознанием ребенка», но книги Крапивина никогда к этому не звали.

И далее.

«Есть в „крапивинской“ системе такой термин — „присоединение и ведение“. Ввел его, кажется, Дима Лысенко… (иначе говоря, автор статьи, который взял псевдоним и пишет о себе в третьем лице; и обратите внимание: придумал термин Дима, но систему с его применением называет почему-то «крапивинской»). Суть этого метода сводится к тому, что командор сначала «присоединяется» к ребенку, ставя себя в «детскую» позицию, показывая, что он такой же, устанавливая дружеские («братско-отцовские»?) отношения и после этого ведет за собой…»

Честное слово, иезуитство какое-то, бессовестный обман. Ставить себя в искусственную «детскую» позицию, чтобы завоевать доверие ребенка! И вести за собой (причем непонятно — куда?)! Сроду в «Каравелле» не было ничего подобного. Ни ваш покорный слуга, ни каравелловские капитаны и флагманы не обременяли себя установлением особых «братско-отцовских отношений» и никого за собой специально не вели. Скорее уж, нашу методику можно было выразить строчками известного поэта-фронтовика Венедикта Станцева — он в своей «Апрельской балладе» писал о двадцатилетнем комсорге, которому приказано поднять солдат в атаку:

Я никого не зову, не веду,

А просто встаю и к речке иду…

Мы в самом деле «вставали и шли», показывая ребятам — «делай, как я»…

Далее Т.В.Кертис переходит к самому (на мой взгляд) существенному:

В «Лунном пламени», например, дети были достаточно разобщены внутри отряда, но не разбегались, так как были намертво завязаны на командоре, а позже еще и на других инструкторах.»

Ну вот и добрались до сути! До причины развала.

Как может существовать отряд, в котором дети «достаточно разобщены друг от друга»? Каким совместным делом он может заниматься? И что это за сообщество, которое существует при условиях, когда ребята «намертво завязаны на командоре, а позже еще и на других инструкторах»? В чем здесь стимул жизнедеятельности? Ну, что касается лидеров, оно понятно — в наслаждении общением со своими подопечными, доставляющими удовольствие своей искренностью, непосредственностью, доверчивостью, ласковостью и тем, что видят в тебе «отца и брата». Для ребят — в своей привязанности к взрослому лидеру, который «друг, товарищ и брат». Ну а дальше-то что? Проводить время в задушевных беседах у костра и в палатке?

Автор сетует, что сейчас рядом с ним (нынешним скаут-мастером) «нет в отряде второго Дэмы (видимо, имя такое), который мог позволить себе разбудить меня в восемь утра просто для того, чтобы пообщаться».

Оно, конечно, трагедия, когда рядом не стало мальчика, чьим сознанием ты умело управлял и смог влюбить в себя ребенка, чтобы греть себе душу. Но при чем здесь роль командира отряда?

Еще цитата.

«Если посмотреть на АРДО-вские фотографии прошлых лет, вы удивитесь такому количеству «крапивинских» детей с их широко открытыми глазами, ободранным коленками (опять эти коленки — постоянный объект интереса и пуритански настроенных критиков, и личностей, сдвинутых на любовании детьми) — детей, созданных для «накидывания курточек…

Почему их так много?»

Кертис покаянно объясняет, что первым принципом подбора ребят в АРДО-вские отряды была — «1.Симпатичность. Ну какой крапивинист станет работать с несимпатичными детьми?»

Именуя себя и единомышленников «крапивинистами» (и тем сознательно или несознательно пытаясь разделить с «Каравеллой» и ее лидером свои грехи) Кертис демонстрирует полное незнание простой истины: несимпатичных детей не бывает.

Любой ребенок становится симпатичен, если придать его жизни осмысленность. Всякое детское лицо привлекательно, когда в глазах живой огонек, когда во взгляде заметно понимание смысла своего существования, вдохновленность какой-то идеей и чувствуется доброе отношение к людям. Отсюда те самые «распахнутые глаза», «ясноглазость», о которых с ядовитым скепсисом не раз писали противники «Каравеллы» и критики книг ее Командора. А если мальчик или девочка еще и умеют держаться, четки в движениях (сказывается и знание знаменного строя, и мушкетерское изящество фехтовальной подготовки, и ощущение уверенности, когда ходишь, не сутуля плеч) да при этом одеты в подогнанную форму с флотскими поясами и аксельбантами — они становятся просто красивы. Независимо от комплекции, степени конопатости и курносости, лопоухости и разреза глаз.

Не исключено, что симпатичность АРДО-вских ребятишек на фотоснимках была вызвана именно такими причинами, а не природной большеглазостью и трогательной поцарапанностью коленок. На какое-то время ощутив радость от пребывания в отряде, раскрепощенность и доверие к взрослым, которые пообещали им интересную жизнь и романтику, эти дети в самом деле «расцвели». Беда в том, что время «расцвета» оказалось непродолжительным.

«Да, дети взрослели и начинали что-то понимать — ведь нам до них не было дела, мы не работаем с подростками и не „крапивинский“ это возраст. Сами уже могут о себе позаботиться, а у нас новые дети, новые любимчики. Круг замкнулся».

Откровение потрясающее и могло бы послужить ярким предостережением всем, кто берется за руководство внешкольным коллективом. Однако дальше идет несусветный бред, что, мол, и в «Каравелле» те же проблемы: куда девать выросших ребят. Оказывается, у нас поступают так: «И под барабанный бой плачущий от горя (или счастья) командор пинком вышвыривает бывших детей за дверь».

На самом деле методика работы со старшими давно отработана, и достигшие «молодежного» возраста ребята всегда могут найти дело в «Каравелле» — по своим силам, умению и времени, — если сохранили к отрядной жизни интерес. Хочешь — становись инструктором (их всегда не хватает), хочешь — помогай в конкретных делах: при киносъемке, ремонте судов, спортивных тренировках, проведении фехтовальных турниров, парусных занятиях и гонках — только именно помогай, а не ищи развлечений лишь для себя, поскольку ты уже большой и должен понимать свою ответственность перед младшими. Например, зам декана журфака Сева Доможиров, предприниматель и музыкант Рома Родыгин, бизнесмен и книгоиздатель Гена Ходжаев, астроном и фотомастер Володя Колесников, студент Женя Нуруллин, учительница Лариса Захарова (не всех, конечно, вспомнил и назвал, пусть простят) регулярно «вкалывали и вкалывают» в отряде, несмотря на чудовищную занятость. А без старшеклассников трудно представить проведение парусных занятий и летних лагерей. Мало того, в 2006 году, когда отмечалось 45-летие «Каравеллы», ветераны разных лет начали создание своей организации «Узел», задача которой всегда помогать отряду…

Порой бывают со старшими «проколы», но как проживешь без сложностей? И они не пример, а исключение…

Вернемся к судьбе «Лунного пламени» и его «союзных» отрядов. Мне кажется, автор статьи сам убедительно показал причину распада. Вместо поиска живых конкретных дел АРДО-вские лидеры упивались «радостью общения» с «симпатичными» детками и логично оказались у разбитого корыта.

Еще в начале статьи, утверждая, что «крапивинской системы отрядов не существует и существоватьне может (и затем противореча себе в рассуждениях о якобы существующей «системе против») Т.В.Кертис сообщает:

«Действительно, методики нет. Есть художественные книги, есть „Каравелла“ — можно прийти и посмотреть. В „Каравелле“ есть дети, хорошие, „крапивинские“. Можно сказать, так и хочется притаиться за дверью и накидывать на всех выходящих из отряда курточки. И провожать их домой и по дороге вести умные беседы…»

(В одном из вариантов статьи — кажется, на сайте «Технология альтруизма» — автор не обрывает фразу многоточием, а более подробно изъясняется по поводу интереса к каравелловским детям: «Можно сказать, так и хочется притаиться за дверью и накидывать на всех выходящих из отряда курточки. И провожать их домой, и по дороге вести умные беседы. И посадить на колени, ласково поглаживая по голове: «Ну что, не плачь, не всё так плохо…» Мечта педофила». Обратите внимание, не я это написал, а сам автор статьи. И если он потом, в интернетной полемике по поводу помещенных в сеть фрагментов этой книги, сетовал, что его будто бы пытаются обвинить в чем-то нехорошем, то кто здесь виноват? Его просто процитировали. Надо быть сдержаннее в своих лирических высказываниях.)

Прежде, чем продолжать, опять нужно сделать некоторые объяснения.

Во-первых, о курточках, будь они неладны. В своих книжках из цикла «В глубине Великого Кристалла» Командор «Каравеллы» имел неосторожность раза два— три упомянуть, как старшие ребята или взрослые накидывают на озябших маленьких мальчишек свои куртки (чаще всего объектом такой заботы оказывался маленький Юкки — вечный странник на звездной Дороге). Казалось бы, дело обычное. Мне трудно представить, как при внезапном холодном шквале или снежных зарядах (бывало такое) инструкторы «Каравеллы» оставили бы на себе свои штурманские куртки и не отдали бы их мальчишкам и девчонкам, оказавшимся в легкой летней форме. Но с точки зрения «критиков» в таких поступках кроется что-то непозволительное: то ли излишне сентиментальное, то ли даже порочное.

В связи с этим хочу сделать «декларативное заявление», обращенное к руководителям существующих и будущих отрядов: «Господа, товарищи и коллеги, не опасайтесь накидывать свои штормовки и ветровки на продрогших ребят, не бойтесь насмешек и подозрений, детское здоровье дороже!»

Теперь (то есть во-вторых) — о термине «крапивинские дети», «крапивинские мальчики». Не знаю, какой недоразвитый теоретик впервые ввел это понятие, но оно многие годы кочует из статьи в статью, с сайта на сайт. А когда начинаешь перечислять черты и свойства «крапивинских детей», то обнаруживается, что это типичные признаки самых обычных ребятишек, которых миллионы и миллионы. Тех, у кого любовь к приключениям и занимательным книжкам, мечты о парусах и других планетах, тоска по маме, если впервые оказались далеко от дома; растрепанные волосы и торчащие под майками лопатки, обиды на несправедливости и стремление с этими несправедливостями воевать (неумело, но достаточно храбро); досадные двойки и тройки в дневниках и пристрастие к корабельным моделям, воздушным змеям и футбольным мячам (ах да, еще «поцарапанные коленки»; но тогда таких ребят на Земле просто миллиарды). Сами, что ли, не были такими? Или не встречали в детстве таких среди соседей и одноклассников? Подобных ребят полно в повестях Гайдара и Кассиля, Осеевой и Железникова, Юрия Яковлева и Радия Погодина, Веры Пановой и Сергея Иванова, Носова и Сотника, Лиханова и Алексина, Бременера и Прилежаевой… Так чего приписывать В.Крапивину создание какого-то особенного типажа? Или то, что раньше воспринималось, как нормальное, теперь уже не в ходу?..

По крайней мере, АРДО-вские лидеры ухитрялись усматривать в обычных детях черты особой симпатичности и привлекательности, ощущая желание «прятаться за дверью», «накидывать курточки» и «провожать их домой и вести умные беседы» и т. д. (признание Т.В.Кертиса в этом уже процитировано выше).

Не знаю, насколько проникновенны были такие «беседы», но столь «сокровенное» общение с ребятами в «Каравелле» не одобрялось (на гостей, демонстрирующих подобный стиль отношений, смотрели холодно). Пока наши мальчишки и девчонки, скинув рубашки с аксельбантами, обдирали ладони и перемазывались шпатлевкой и краской при ремонте яхт, расшибали те самые «коленки», сгружая суда с машин на причалы», выматывались на тренировках и съемках, сочиняли репортажи и заметки по заданиям «Пионерской правды» и областных газет, АРДО-вские гости «прятались за дверью» и при первой возможности уводили юных барабанщиков, матросов и подшкиперов в свою компанию. Где-нибудь на лужайке или в укромном уголке вели те самые «умные беседы» и пели под гитару. Каравелловские песни АРДО-вцам нравились. Думаю, что кроме одной — той, где такие строчки:

Много на свете есть песенок о бригантинах,

О парусах невесомых и шелково-алых.

Те, кто поют их, за плечи обнявшись картинно,

Знают ли сами про жесткость пенькового фала?

Те, кому хотелось «прятаться за дверью», про жесткость фалов не знали. И знать не хотели. Поэтому их конец был предрешен…

Не стоило бы так подробно останавливаться на сочинении Т.В.Кертиса, если бы оно не служило доказательством простой истины: с ребятами надо заниматься делом, а не пускать вокруг них слюни и не становиться энергетическими вампирами, получая «подзарядку» и удовольствие от общения с теми самыми детками — «симпатичными, беззащитными, с широко распахнутыми глазами».

Про союзников и «люстру»

Возвращаясь к вопросу, как избежать проникновения в организацию тех самых псевдолидеров и тем более (упаси Господь!) их воцарения там, хочу вернуться к мысли: все звенья организации должны быть предельно открытыми. И прежде всего для родителей.

Это дает немало преимуществ.

Во-первых, родители, имеющие возможность и право прийти в отряд в любое время, на любые занятия, вникнуть во всякие дела и проблемы, могут быть уверены, что с их детьми все в порядке.

Во-вторых, среди родителей (а также и других родственников) находятся замечательные помощники — спонсоры, мастера всякого дела, готовые поделиться своим умением; водители автомобилей (а как, например, обойтись без них при перевозке судов из мастерской на причалы?); художники и музыканты; плотники и портные (опытные руки для ремонта нужны? — нужны; для возни с ребячьей формой и шитьем костюмов «киноактерам» помощь нужна? — нужна). Люди, занимающие места во всяких властных структурах, тоже полезны (простите уж за прагматизм, но такова жизнь). В общем «мамы (и папы) всякие нужны…»

И — очень важный фактор (это в-третьих) — хорошее знакомство родителей с ребячьей организацией, их проникновение в ее жизнь, очень помогает взаимопониманию родителей и детей внутри семейства. Поддерживанию того гармоничного быта, в котором мамы-папы и дочери-сыновья действительно одна дружная семья. Поэтому на праздниках «Каравеллы» всегда проблема — как разместить в «муравейенике» множество взрослых гостей, а в специальные «родительские» дни парусной практики на берегу (да и на яхтах) тоже полно «представителей старшего поколения».

Особенно хорошо налаживается взаимопонимание между двумя поколениями, если мама или папа в свое время тоже прошли школу «Каравеллы»…

Сейчас конфликты с родителями редки. В прошлые десятилетия было сложнее. Взрослые не сразу привыкали к пониманию, что у их отпрысков в отряде свои серьезные дела и программы и надо с ними как-то сочетать семейные интересы. Не отправлять детей в пионерские лагеря, пока во флотилии не закончена обязательная летняя программа. Согласовывать с этой программой свои отпуска и пребывание на дачах. И ни в коем случае не прибегать к аргументам такого типа: «Пока не прополешь всю клубнику, ни в какой отряд не пойдешь!» Потому что график летних занятий «Каравеллы» не зависит от произрастания на грядках ягод и овощей и подогнать его (график) к этому явлению невозможно.

Порой конфликты создавали трагикомические ситуации. Году в 72-м или 73-м мама и папа двенадцатилетнего штурмана Андрюшки Ш. (сейчас он штурман северной авиации) возымели намерение отправиться с сыном на Юг.

— У меня же парусные гонки и зачеты! — завопил Андрюшка.

— Но в кои-то веки можно сделать исключение!

— Я не хочу! Не имею права! Я штурман флотилии!

— Обойдется флотилия без тебя! Один-то раз! Укладывай чемодан!

В квартире все было готово к долгому отсутствию хозяев. Постели свернуты в тюки. Андрюшка сел на голую кровать с ромбической сеткой, пропустил сквозь эту сетку ноги и вцепился в проволоку. Утвердившись в такой позиции, штурман объявил родителям, что увезти его к Черному морю они смогут лишь вместе с кроватью. По некоторым (правда, непроверенным) данным, папа попробовал прибегнуть к «сильнодействующим», методам, но Андрюшка держался за сетку мертво.

Мама и папа кинулись в отряд.

— Повлияйте на него!

— Но у него же парусная практика. А вы подписывали в анкете обещание не срывать сыну летнюю программу, — отвечал я при молчаливом одобрении флагманов.

— Но мы… у нас горящие путевки!

— Сдайте Андрюшкину путевку обратно, а его оставьте с бабушкой…

— Но он никогда не видел моря!

— А он хочет видеть его сейчас?

— Значит, если мы его заберем, вы его отчислите?!

— Сперва попробуйте забрать… — хмыкнула как бы про себя флагман Наталья С. (ныне известная детская писательница).

— Дело даже не в том, что отчислим, сказал я (дипломатично уклоняясь от «да» или «нет»). — Вы подумайте лучше, какой у вас будет отдых с Андрюшкой, если вы его все-таки увезете…

Папа подумал.

— Тьфу… — сказал он (это мне).

— Иди договариваться с бабкой, — сказал он (это жене).

— Пойду сдавать путевку, — сказал он (это в пространство).

Через час штурман Ш. появился в отряде — встрепанный, сопящий, но довольный.

— То-то же… — заметила флагман Наталья. И велела вахтенному: — Принеси из аптечки зеленку… — потому что Андрей сердито растирал ссадины на загаре исцарапанных кроватной сеткой ног.

— Не надо! — малодушно взвыл только что проявивший незаурядное мужество и твердость штурман.

— Надо, — сурово решила Наталья. — От судьбы не уйдешь, это тебе не поездка на курорт…

После этого у отряда с Андрюшкиными родителями всегда был взаимопонимание.

Теперь собираюсь вспомнить случай, когда взаимопонимания с родителями (по крайней мере, с некоторыми) так и не было достигнуто. Останавливаясь на «негативных» примерах, должен подчеркнуть снова, что, на мой взгляд, «доказательства от противного» действуют порой сильнее тех, которые «за»…

Мне довольно часто приходили (и приходят сейчас) письма от читателей, в том числе от педагогов. Особенно от молодых, только начинающих свою работу. К сожалению, не все они сохранились. Например туго набитый рюкзак с конвертами 70–80 годов безвозвратно погиб, когда в кладовке прорвало трубу с горячей водой — бумага превратилась в месиво. Конечно, очень многие из этих писем забылись, но одно я помню хорошо. Писала двадцатипятилетняя классная руководительница из города Горького — про четвероклассника Ромку, который был потрясен «предательством» родителей. Они обещали отправить его на летние к каникулы к хорошему другу, недавно уехавшему в другой город, но в последний момент оказалось, что нет денег. Потому что их предпочли потратить на покупку роскошной хрустальной люстры, которая должна была чудеснейшим образом украсить интерьер.

Учительница сообщала, что Ромка не рыдал, забившись в угол, не устраивал шумных скандалов и не пытался разбить ненавистную люстру. Только он «будто закаменел и перестал разговаривать с матерью и отцом».

«Понимаете, у него с этой дружбой было столько связано, — писала учительница. — Будто какая-то особая струна пела в душе. И она лопнула… Я не знаю, что сказать мальчику, что делать. Я даже предлагала свои отпускные деньги для Ромкиной поездки, но родители, конечно, отказались. Да теперь уже не столько в поездке дело, сколько в том, что нет у него к родителям прежнего доверия и любви…» (Это я цитирую по памяти, но уверен, что близко к тексту.)

Я тоже не знал, что тут можно сказать мальчику. Так и написал учительнице, выразив сочувствие и ей и Ромке. А вскоре, на родительском собрании в «Каравелле» я рассказал об этом случае отцам и матерям наших ребят.

Все-таки, несмотря на многочисленные «шишки» и «обломы», я все годы своего активного командорства оставался идеалистом. Точнее, идеалистом в большей степени, чем следовало бы. Поэтому, излагая Ромкину историю, я был уверен, что встречу у «наших» мам и пап полное понимание. И был крайне удивлен, когда увидел на лицах чуть ли не половины присутствующих этакую «затверделость» и отведенные в сторону глаза.

«…И было молчание.»

— Видите ли, Владислав Петрович, наконец взял на себя роль первого выступающего один папа, человек с высшим образованием и внешностью доцента. — Вы, как литератор (к тому же талантливый), усматриваете в данной ситуации нечто вроде книжного сюжета. Для этой цели ситуация вполне подходящая. Можно вызвать читательское сочувствие к мальчику Роме и развернуть сюжет в драматическом ключе: переживания, ночные слезы, бегство из дома к другу, дорожные приключения, возможное раскаяние родителей… ну и так далее. Но, если смотреть с житейской точки зрения, родителей Ромы можно понять… Его душевная струна — вещь, так сказать, эфемерная, а люстра, для обретения которой они, родители, видимо, положили немало сил, представляет для них реальную и весомую ценность. Не только материальную, но и… как бы воплощение их давних стремлений, и, если хотите, некий эстетический фактор. Эта сверкающая, украшающая жилище вещь, видимо, символизировала для них и красоту, и уют, и благополучие семейного бытия…

— Особенно — последнее… — не удержался я.

— Да чего там, дурь одна у пацана, — выразила свое мнение чья-то мама, (не имеющая высшего образования). — Лучше бы книжки, заданные в школе читал, а не морочил отцу-матери головы…

Другая мама высказалась в том же ключе, хотя и не столь категорично:

— Мальчика жаль, но родители ведь тоже правы по-своему…

Мне стоило труда удержаться от цитаты Юрия Олеши по поводу учителя танцев Раздватриса: «Как видите, он был не глуп по-своему. Но по нашему глуп…»

Я сделал ход конем и сослался на педагогический авторитет:

— Однако вот и учительница сочувствует ребенку и не одобряет решения родителей…

— Молодая, вот и не одобряет! — подвела итог мама, самая безапелляционная из всех. — Небось, у самой еще мужа-детей нет, вот и не знает пока, как оно горбатиться на пользу дому… А мальчишка сперва пусть научится зарабатывать, в потом решает, к другу ехать или покупать холодильники-телевизоры и все такое…

Логика была непрошибаемая. Стало ясно, что убедить здравомыслящее собрание о преимуществе эфемерной «струны» перед реальной, увесистой и сверкающей люстрой нечего думать. Я осторожно свернул на другие рельсы — о необходимости добыть эмалевые белила для ремонта яхт по имени «Атос», «Портос», «Арамис» и «Д'Артаньян». Здесь понимания оказалось больше…

Думаю, что сейчас у многих, кто прочитает эту историю, появится снисходительная усмешка в адрес автора и понимание родительской правоты. Но дело происходило еще в «доперестроечные» времена, до той поры, которая открыла для многих как бы официальное признание приоритета материальных ценностей над нравственными и полную оправданность неудержимого стремления к приобретательству.

И, по правде говоря, я был раздосадован…

А что стало с Ромкой, я, к сожалению, не знаю, учительница перестала писать. Может быть, тоже склонилась в пользу «люстры»? Впрочем, не думаю. Среди учителей я встречал немало бескорыстных, понимающих детские души людей и не устаю это повторять, хотя среди некоторых критиков и педагогов бытует мнение, что «Крапивин и его отряд всю жизнь противопоставляли себя школе».

Отталкиваясь от этой своей «оправдательной» реплики, я имею возможность стилистически плавно перейти к «школьной» теме. То есть к теме отношений между школой и внешкольной детской организацией.

Про гостью на «Дике Сэнде»

Школа есть школа. От нее детям никуда не деться. Другой вопрос: какая она нынче и сколько в ней плюсов и минусов? Касаться этого вопроса — значит, уходить сейчас далеко в сторону от нашей основной темы. Но если даже предположить, что школа состоит из одних «плюсов», следует признать, что главная ее цель — дать ребенку знания. А получение знаний — процесс сугубо индивидуальный, поскольку индивидуальна цель учащегося: он (лично он) должен сделаться образованным человеком.

Попытки соединить обучение с воспитанием предпринимались с давних времен. Но делались они (несмотря на разные лозунги и декларации социального и общегуманистического плана) практически с одной целью: чтобы класс, в котором происходит обучение, был управляем и давал возможность наставнику нормально вести занятия. А показателем уровня этих занятий была успеваемость учащихся. По ней же, по успеваемости, ценился и сам ученик. Помните? —

Оценки в журнале — вот высшая мера…

Ну и, конечно, еще «дис-ци-пли-на!» При спокойном поведении и отсутствии двоек (а желательно и троек) ученик имел стопроцентные шансы характеризоваться, как благополучная во всех отношениях и перспективная в социальном плане личность.

Так, по крайней мере (если не на словах, то на практике) полагали (и полагают) школьные деятели.

Но власти — любого уровня и любой политической направленности — понимали, что этого мало. Поэтому и пытались возложить на учебные заведения роль воспитателя, призванного научить ребенка жизни в обществе, коллективным навыкам и нравственным понятиям, для данного общества и данного времени необходимым. Учебные заведения в полной мере справиться с этой задачей не могли, поскольку такая задача не стыковалась с основной целью — накачиванию своих питомцев знаниями.

Можно опровергнуть эти утверждения и привести обратные примеры (вроде, скажем, пушкинского Лицея или школы Сухомлинского), но они будут говорить об исключениях, а не о типичном положении дел.

Необходимость коллективного гражданского воспитания хорошо понимала и Советская власть. Именно поэтому в начале тридцатых годов она распорядилась передать школам пионерскую организацию, полагая, что, таким образом будут гармонично соединены два процесса — индивидуальное обучение и то самое коллективное воспитание.

Такое соединение свело роль детской организации к минимуму: школа с ее сложившейся авторитарной системой подмяла пионерию под себя, фактически подчинив ее своим двум целям — чтобы дети хорошо учились и слушались (опять же извините за повторение).

Школу можно понять. У нее своя забота. Но можно понять и детей, которым школьной жизни мало. Они не могут жить, подчиняясь только жесткой школьной регламентации и превращая свой быт в сплошной процесс обучения. Это понимают и здравомыслящие педагоги.

Как-то очень давно, еще в советские времена, сидел я в кабинете у своего друга, директора одной московской школы Семена Иосифовича Аромштама. (кстати, с него я «слизал» образ школьного директора Бориса Ивановича в цикле повестей «Мушкетер и фея»). И слушал, как он объясняется с бабушкой пятиклассника-троечника, вместе с остальными отпущенного на долгожданные весенние каникулы. Бабушка льстиво-жалобным голоском причитала:

— Вы уж построже с им, задайте ему на свободные-то дни побольше, чтобы не болтался зря, а сидел над книжками, коли до этой поры толку не было…

Семен Иосифоич дышал, «набухал» и вдруг взвыл плачущим голосом:

— Да вы ему кто!? Бабушка или… Он же ваш родной внук, почему вы его не можете пожалеть?!

Бабушка осела:

— Дак ведь… если троечник, тогда как? Учиться-то должон или нет?

— Учиться он должен в учебной четверти, а каникулы для того, чтобы отдыхать! Гулять на улице, читать фантастику, гонять футбол! Хоть троечник, хоть кто! Он ре-бе-нок! Он имеет право на нормальную детскую жизнь!

Бабуся мелко кивала и пятилась к двери — с таким видом, словно узрела перед собой нечистую силу. Когда она исчезла, Семен Иосифович простонал:

— Девяносто процентов родителей рассматривают своего сына или дочь исключительно как машину для приготовления домашних заданий, а все остальные их дела воспринимают, как помеху к этому процессу. Если только это не музыкальная школа, гимнастика и или фигурное катание… Сами абсолютно забыли, как были детьми…

— Сеня, гороно выгонит тебя из школы, — предрек я.

— Пробовали уже, обломались… — буркнул мой друг…

Дети имеют право на «нормальную жизнь». То есть на свою собственную.

Они не могут круглосуточно существовать под безапелляционным взрослым руководством. Они вправе состоять в сообществе, где чувствуют себя равными среди равных, получают возможность проявить себя в придуманных ими же делах, в творческих процессах, причем на основе добровольности.

Здесь принципиальный момент. В школу ребенка приводят, а в детское сообщество он приходит сам. Это уже изначально дает ему ощущение своей значимости и свободы. Он выбирает дело и образ жизни по вкусу, а может и совсем не выбирать, а просто уйти — если не понравилось.

Вот это ощущение добровольности и свободы всегда служило причиной, что за границами школы во все времена создавались ребячьи группы, команды, объединения.

Но здесь ребят часто поджидала другая беда. Уличные компании и ватаги далеко не всегда отличались демократизмом и доброжелательностью ко всем своим членам. Очень часто захватывал власть наиболее сильный неформальный лидер. Правила дворовой жизни были таковы, что приходилось или подчиняться чужим авторитетам, или отстаивать свое «я» дерзостью и кулаками (как, впрочем, нередко и в школьных классах). Это не устраивало и многих детей (особенно с более или мене развитым интеллектом), и взрослых, которые были неравнодушны к детской жизни.

Потому и стали появляться детские организации — разновозрастные, объединенные интересами, выходящими за рамки учебных программ, проповедующие товарищество и права детей и, как правило, не подчиненные ни стихийным дворовым традициям, ни школьному руководству.

Естественно, учителям это не могло нравиться. Не потому, что школьная система таит в себе какую-то изначальную зловредность, а потому, что у нее свои задачи.

Школа вдруг спохватывалась, что некоторые из ее питомцев, оказывается, подчинены не только классным руководителям и завучам, но еще и находятся под влиянием каких-то иных взрослых людей — неких неизвестных педагогам лидеров, которых ребята, к тому же, называют на «ты» и ценят их авторитет не меньше (а то и больше), чем авторитет Марьи Ивановны и Анны Петровны.

Школа начинала сталкиваться с фактами, что дети ни с того, ни с сего (а вернее, и «с того, и с сего» — из-за этого самозванного отряда!) начинают проявлять излишнюю самостоятельность суждений, а иногда позволяют себе даже высказываться в том смысле, что ученики должны иметь какие-то права… («Вы сперва научитесь себя вести, а потом уж…»)

Школа обнаруживала, что дети из этих самых отрядов подвергают сомнению и расшатывают незыблемость сложившейся системы: делают заявления, что не могут оставаться на продленку и участвовать в «добровольно-обязательном» школьном хоре, поскольку у них дела в какой-то подозрительной «Бригантине» или «Рапире».

Естественно, у школы возникала уверенность, что в этих «Бригантинах» и «Рапирах» учат не тому. Во-первых, тому учить могут лишь в школе с включенной в ее систему пионерской организацией и по утвержденным минпросовским планам занятий и воспитательной работы. Во-вторых, наглядное доказательство вредности этих «самостийных» объединений — испортившиеся характеры попавших туда школьников…

Я рассказываю не только об опыте «Каравеллы». Такая ситуация была характерна практически для всех разновозрастных самостоятельных отрядов, возникавших за рамками школы.

История внешкольных детских организаций богата и длительна по времени. Немалую часть в ней справедливо занимает скаутинг. Читая воспоминания скаутских лидеров, я не встречал упоминаний о конфликтах их отрядов со школами. То ли просто не наткнулся на эти эпизоды, то ли скаут-мастеры не упоминали их из деликатности. Но мне кажется, что серьезных конфликтов там просто не было. Скаутские организации в Европе и Америке оказались почти сразу признаны населением и правительствами, как одно из законных звеньев общества, призванных служить формированию будущих граждан. А потому признала их и школьная система (кстати, и не претендовавшая на монополию в деле воспитания).

Отсюда — простой вывод. Если в стране или в большом регионе возникнет массовая внешкольная организация, она должна быть признанна властями официально, объявлена законным — наряду со школой — средством воспитания детей и подростков, должна получать от этих властей поддержку, как моральную, так и вполне материальную — финансирование, помещения для занятий, помощь в подготовке инструкторских кадров. Иначе не стоит и огород городить.

Когда школа будет на должном уровне проинформирована о легитимности возникшей организации, она (т. е. школа), привыкшая всегда жить по указаниям сверху, примет эту организацию как данность (или пусть даже как неизбежное зло) и не станет ставить ей палки в колеса.

Это первый этап.

Второй же — налаживание контактов и возможных форм взаимодействия между организацией и школой, но на условиях творческого сотрудничества и равноправия, а не под патронатом системы Минпроса, мало что понимающего в детском движении, но всегда претендующего на главенство. То есть не так, как было у завучей по воспитательной работе, гонявших девочек-вожатых в магазин за канцелярскими скрепками и диктующих им, этим вожатым, как проводить пионерские сборы…

Вернусь к скаутам. Думаю, что и у них не все было просто. По крайней мере, когда я в 76-м году беседовал в Варшаве с лидерами польских морских скаутов («харцеров водных»), выяснилось, что у них проблемы отношений со школами те же, что у нашей «Каравеллы». Те же обвинения в «отрыве от школьного коллектива», «пренебрежении учебой», «непонимания простой истины, что школа — прежде всего». Те же звонки родителям: «Как только он записался туда, стал хуже себя вести и снизил успеваемость»… Впрочем, тогда Польша была социалистической, и, возможно, взаимопроникаемость партийных традиций сказывалась и на таких вот воспитательных проблемах.

Однако, в нынешней жизни России, счастливо избавившейся от «гнета социализма» (что получили взамен — отдельный вопрос), нравы школы — ослабевшей, раздерганной, уставшей от постоянного экспериментаторства, с униженными чахлой зарплатой учителями — отношение к внешкольным объединениям не стало лучше. По крайней мере, не на словах, а на практике.

Согласитесь, очень удобно видеть вину в неуспехах учебного процесса не внутри школы, а на стороне. И как соблазнительно воспользоваться удобным рычагом: «Мы вам советуем запретить вашему сыну (или дочери) посещать эту самую «Бригантину», пока он (она) не подтянется по английскому и геометрии…»

Впрочем, это уже не про «Каравеллу», а о более новых и неокрепших отрядах. «Каравелла-то» давно отучила классных наставников от такого метода. В давние времена бывало, что он действовал: родители накладывали «временное табу» на посещение своим отпрыском занятий пресс-центра и флотилии. Но здесь же сразу действовал и «контр-метод»: родители официально ставились в известность, что сын или дочь отчислены из отряда, поскольку они, папа или мама, нарушили данное ими при записи ребенка обещание не препятствовать ему в прохождении программы «Каравеллы». После этого ребенок, как правило, устраивал дома такой «бенц», что родители спешили в отряд с просьбами о «повторном принятии» и заверениями, что «больше не повторится», а корреспондентская группа «Каравеллы» устраивала «бенц» школе — по поводу применения той незаконных и антипедагогических приемов.

Здесь опять хочу оговориться. Может возникнуть впечатление, что «Каравелла» всегда была со школами «на ножах». Это вовсе не так. О конфликтах речь пошла, чтобы подчеркнуть необходимость независимости самостоятельной детской организации от минпросовской системы. А на уровне «обычной жизни» мы много сотрудничали с разными школами, встречали у себя в гостях учеников и учителей, устраивали в школах киносеансы, помогали там выпускать стенгазеты, принимали подшефных третьеклассников в пионеры. К нам приезжали школьные экскурсии из разных городов, мы организовывали для этих ребят прогулки под парусами, показывали свои спектакли.

Еще в середине шестидесятых отряд подружился с начальными классами в поселке Северском, собрал для них библиотеку, затевал совместные дела.

Примерно в это же время возникла дружба с московским интернатом № 58. Ребята не раз ездили друг к другу в гости, даже создали общий пресс-центр, вместе выполняли задания журнала «Пионер»…

Все это воспринималось, как самые обыкновенные дела, поэтому сейчас и перечень выглядит скучноватым, как в газетной заметке неопытного корреспондента. Драматические ситуации запоминаются крепче в силу их неординарности и «нервотрепки».

Кстати, бывают случаи, когда педагоги, вначале воспринимавшие отряд в штыки, потом, познакомившись поближе, меняют точку зрения на сто восемьдесят градусов.

Еще в тех же давних шестидесятых у нас с местной школой в поселке Уктус разгорелся конфликт из-за грубости и рукоприкладства некоторых наставников. Дело кончилось статьей в областной молодежной газете, всякими разбирательствами и наказаниями виновных. Завуч Алевтина Леонидовна поначалу крайне возмущалась «этими самыми юнкорами и их писателем». Однако однажды, в разговоре с глазу на глаз, она сказала: «Чего мы только ругаемся, позвали бы к себе в гости, показали как и что…»

Ребята охотно позвали и показали. Раз, другой… И скоро Алевтина Леонидовна стала союзником «Каравеллы». Неоднократно помогала во всяких делах. Однажды даже выделила из школьного фонда запас фанеры для строительства новых яхт. Мы друзья до сих пор и при встрече любим вспомнить «дни бурной педагогической молодости»…

А вот совсем необычный случай, в середине семидесятых. Были у нас отряде два брата, Боря и Рома, сыновья известного музыкального деятеля. Талантливые ребята. Они очень любили «Каравеллу» (кстати, и сейчас любят, хотя давно выросли), а папа ее не любил. Он считал, что отряд отвлекает сыновей от учебы и «противопоставляет детей взрослым». Однако характеры деток были таковы, что папа оказался не в силах категорически отрешить Бориса и Романа от флотилии, те вросли в нее всеми корнями. И папа пошел за помощью в школу.

Руководство к просьбе уважаемого человека отнеслось с пониманием (тем более, что разделяло его взгляды). И применило особую тактику: послало в отряд «объективного представителя» — студентку-практикантку — чтобы та «с независимых позиций» оценила ситуацию, разобралась в конфликтной схеме «папа-дети-отряд-школа», вынесла свой вердикт и способствовала нейтрализации дурного влияния «Каравеллы» на музыкально одаренных мальчиков.

К «независимости позиций» гостьи инструкторы отнесли со скепсисом, однако встретили ее на водной станции вежливо и охотно рассказали об отрядных делах.

— Как видите, не пьем, ни курим, занимаемся производительным трудом и общественно полезными делами, — комментировал коллективный рассказ пятнадцатилетний капитан Алеша Усов. — Смотрите, какой корабль отгрохали. То есть это не корабль в строгом понимании, а гафельный тендер, но тем не менее вполне морское судно…

Недалеко от причала, пришвартованный к плавучей бочке, покачивался на легкой волне наш недавно построенный «Дик Сэнд», очень похожий на суда восемнадцатого века.

— В самом деле красавец, — согласилась инспектирующая студентка.

— А внутри он еще лучше. Хотите посмотреть? — предложил Боря (потом он убеждал всех, что не таил никакого умысла).

Девушка (кстати, рослая, спортивного вида) хотела. Ей джентльменски предложили облачиться в брезентовый комбинезон и спасательный жилет. К пирсу подогнали сборно-надувную яхточку, которая служила тогда «разъездной шлюпкой». Сначала на «Дик» переправился его экипаж, затем Боря повез на него студентку.

Едва яхточка приблизилась к «Дику», девушка потянулась к нему и ловко ухватилась за высокий планшир. Но накачанный борт «разъездной шлюпки» упруго ударился о твердый борт тендера, и она быстро отошла от «Дика» на полтора метра.

— Ай! — сказала студентка. Потому что оказалась в «подвешенном состоянии»: ладони ее лежали на планшире большого судна, ступни цеплялись за борт коварной яхточки, а туловище повисло над водой, как бы образуя прогнутый мостик.

Яхточка в таком положении оказалась неуправляемой, Боря суетливо замахал веслом.

— Ай… — опять сказала студентка (впрочем, без паники) и разжала руки. Плюх!..

Ее довольно быстро, с охами, ахами и всяческими извинениями (искренними, потому что перепугались) выволокли на «Дика».

— Боря, — скорбно сказал я с полубака. — Ты можешь уверять сколь угодно и часто, что сделал это не нарочно. Ни педагогическая общественность, ни один человек вообще не поверят тебе ни в какие времена.

— Ну, правда же не нарочно! — взвыл он с интонацией, близкой к стопроцентной честности…

Единственным человеком, который полностью поверил Бориной клятве, была эта девушка. Отряхиваясь, как вылезший на сушу водолаз-ньюфаундленд, она восклицала:

— Как здорово! Какая прелесть! Настоящее морское приключение!

И повторяла это, когда ее в рубке угощали горячим какао из термоса (вода в сентябре была не совсем для купания). — Потом спросила: — А можно поставить паруса?

— Можно! — радостно возгласил Боря и только потом взглядом спросил разрешения у меня…

Видимо, отчет «инспектирующей студентки» школьному начальству был вполне восторженным. По крайней мере, оно больше не предпринимало негативных действий. Да и папа на какое-то время успокоился. А девушка еще несколько раз была у нас в гостях…

Этим жизнерадостным эпизодом мне и хочется закончить главу о взаимоотношении ребячьих отрядов со школами, хотя в общем-то тема неисчерпаема и могла бы послужить основой для пухлой монографии.

Да или нет (в смысле «быть или не быть»)?

Две ключевых темы — «Организация и семья» и «Организация и школа» я уже «копнул» (удачно или нет — судить читателю). Остался последний из «трех китов» — «Организация и власть».

Но зайду немного со стороны.

Когда в прессе появились поспешные сообщения, что автор этих строк побывал у мэра своего родного города Тюмени и обсуждал с ним вопросы о развития массового детского движения в Тюменском регионе, в интернете и на всяких диспутах раздались панические вопли: «Это что же! Опять всеобщая обязаловка?! Новая пионерская организация?! Снова неукоснительные инструкции и разнарядки, по которым мы должны будем строить свою работу?! Крапивин мечтает превратить детское движение в «Каравеллу» глобального масштаба?! Наверно, он сам хочет стать его лидером!»

Судя по всему, это встревожились руководители и начальники всяких отдельных детских объединений и клубов, которые чиновникам еще не удалось закрыть.

Господа, успокойтесь. Я не хочу быть никаким лидером (да и раньше не хотел, судьба заставила). Мне хватило «телеги», которую я волок в упряжке со своими помощниками в течение тридцати пяти лет, теперь пусть тянут молодые. Единственное, чего мне хочется в мои годы, это лежать на диване, чесать брюхо любимому коту Тяпе, попивать из жестянки пиво и время от времени сочинять сказки, которые еще, слава Богу, пока печатают. И встречаться со старыми друзьями… А что касается организации, меня попросили поделиться мнением, вот я и делюсь: иногда при встречах с представителями властей, а еще — вот в этой книжке.

Беспокойство детских руководителей, напуганным прежними годами тоталитаризма, можно понять. Но не надо паники, уважаемые коллеги! Ведь речь-то идет об организации, одно из генеральных условий которой — сугубая добровольность. И если вам хочется пребывать со своим отрядом или клубом в полной автономии, то и пребывайте на здоровье.

Только эта автономия часто чревата шаткостью прав и положения, вечной нехваткой средств и зависимостью от прихоти властей самого низового уровня, а то и от капризов отдельных чиновников. Потому что полной независимости не бывает никогда.

«Каравелла» уж на что была автономна, а никогда не выжила бы без поддержки настроенных к ней по-доброму людей и организаций. Бытует легенда, что Командор содержал отряд исключительно на свои средства. Но никаких личных средств здесь не хватило бы. Да, покупал ребятам форму и снаряжение, спортивное оружие, аппаратуру, кино— и фотоматериалы. Бывало, что возил группы к морю и в разные города. Но ведь надо было еще оплачивать аренду помещений, всякие коммунальные услуги. Это делали домоуправления — сперва на Уктусе, потом в разных районах Свердловска. Эти же домоуправления из своих небогатых средств выделяли деньги иногда на полставки, а иногда и на полную ставку для моих помощников, занятых всякими «оргделами». В 1980 году один из Свердловских заводов, где в ту пору работали несколько бывших воспитанников отряда, выделил «Каравелле» помещение заводского детского клуба (в ту пору совершенно «зачахшего») и твердую ставку воспитателя. На эти деньги, например, почти десять лет существовала самоотверженно обитавшая в общежитии моя помощница — преданная отряду, умелая и не жалевшая для «Каравеллы» сил Наташа Смарцелова. Но, к сожалению (хотя, конечно, и к радости) к молодым женщинам рано или поздно приходит время обзаводиться семьей…

А морское оборудование! А материалы для строительства судов! Нас снабжали ими и местная морская школа ДОСААФ (ныне школа РОСТО, которой сейчас руководит выпускник нашей флотилии каперанг Вячеслав Гулевич), и соседние яхт-клубы. Фанера, такелажные тросы и детали, якоря и блоки, шлюпки — списанные, но вполне годные для занятий — все это шло от них…

А навигационные приборы, флаги, учебные карты, пособия, своды сигналов… Их дарили нам моряки самых разных пароходств — с Черного и Белого морей, с Тихого океана и Балтики…

В начале девяностых годов (уже после моей формальной «отставки») «Каравелла» вошла в состав «Социума» — объединения детских клубов Кировского района Екатеринбурга, и положение еще больше стабилизировалось. Не особенно докучая предписаниями и проверками, «Социум» в нынешние дни регулярно финансирует пресс-цент и флотилию. За что, конечно, достоин всяческой признательности.

Но, во-первых, до этой поры относительного благополучия были тридцать лет, полных всяческих трудностей, бедности, иногда бесприютности, а то и кризисов… А во-вторых, это ведь удача одной, отдельной взятой «Каравеллы».

С другими отрядами дело обстояло и обстоит далеко не так хорошо. Иногда — совсем даже не хорошо. Их просто некому взять под свое крыло.

Будущая организация могла бы решить эти задачи.

Эта будущая организация (если когда-нибудь дело дойдет до создания) не предполагает централизации ни в методике, ни в руководстве. Пусть отряды (и объединения со всякой иной структурой) работают на местах в соответствии со своими планами и уставами. Пусть иногда собираются на общие сборы и слеты, чтобы познакомиться друг с другом, затеять (если возникнет желание) какие-то совместные дела, принять участие в больших соревнованиях и конкурсах, рассказать друг другу о своей жизни… Но главная их жизнь — у себя дома, по своим планам, в соответствии со своими интересами.

Нужна эта организация совсем не для того, чтобы ее высшие руководители и методисты (а попасть на эту должность захотят многие «дамы от Минпроса и бывшей пионерии») сочиняли для всех отрядов единые программы и «планы мероприятий», требовали отчеты о «проделанной работе» и «наполняемости контингента», прорабатывали неугодных им лидеров за отклонение от «утвержденной методики», убирали и назначали по своему вкусу «ребячьих комиссаров», устраивали себе в загородных лагерях праздничные «конференции по обмену опытом» и ездили для изучения такого опыта за границу…

Центральное руководство организацией (когда власти признают ее одним из законных институтов общества) необходимо для помощи своим отдельным звеньям — отрядам на местах. Чтобы поддерживать тех, кто существует уже давно и помогать становиться на ноги тем, кто едва появился на свет. Чтобы не давать в обиду местным чиновникам руководителей отрядов и ребят. (А то ведь как бывает! Поспорил «ребячий комиссар» с деятелем районной администрации или заступился за своих подопечных перед излишне ретивыми сотрудниками милицейского райотдела — и поехали на беднягу с возом компромата. Или отремонтировали мальчишки и девчонки вместе с родителями-энтузиастами добытый великими трудами полуподвал, и тут же на него «накладывают лапу» местные чиновники, чтобы устроить там свою контору или «подарить» помещение какой-нибудь фирме.)

Такая скрупулезная и мелочная деятельность, копание в судьбах маленьких объединений, а то и отдельных личностей, постоянные «защитные функции» — несущие только хлопоты и нервотрепку и не сулящие славы и наград — все это может показаться назначенному или выбранному на главную должность руководителю не приносящим радости и не сулящим карьерного роста делом. Возможно, оно и в самом деле так. Но тогда этому человеку надо руководить не детской организацией, а пивным заводом, акционерной компанией или конторой ритуальных услуг. А во главе организации должен появиться лидер, отчетливо понимающий (не как затверженную формулу, а всей душой), что дети — будущее страны. И не твердить эту формулу на митингах и в прессе, а пробивать в жизнь. Иначе все получится «как всегда».

«Пионерских генералов и генеральш» — в кокетливых бежевых пилоточках и с горизонтально лежащими на бюстах алыми галстучками — у нас хватало раньше. Они выглядели внешне энергичными, бодро улыбались и салютовали на телеэкранах, любили собираться в Артеке и были одержимы мероприятиями всеобщего масштаба — всесоюзными слетами, приветствиями и рапортами пионеров партийным съездам, грандиозными парадами «красногалстучного поколения» перед Мавзолеем, всякими фестивалями и смотрами. Не видевшие столицы Петьки, Васьки и Наташки где-нибудь в Верхней Салде или Нижнем Макарове если и принимались этими «генералами» во внимание, то не более, как статистические единицы для общей отчетности…

Людям, которые со всей ответственностью и бескорыстием взвалят на себя руководство будущей организацией (хочется верить, что хотя бы несколько таких «донкихотов» среди многих миллионов найдутся), очевидно, будут понимать, что их задача — не парады, а постоянная забота об отрядах, состоящих из упомянутых выше реальных Петек, Васек и Наташ. И главная задача — быть посредниками между вот этими маленькими звеньями организации и высшими эшелонами власти. Добиваться от властей внимания, помощи, защиты и все того же осознания простой истины, что без нормального, выращенного добрым, здоровым, исповедующим справедливые нравственные нормы поколения никакого светлого будущего у страны нет, нет и нет…

Не надо быть идеалистами и надеяться, что такое понимание быстро и легко будет достигнуто. Пришедший к власти, сформировавшийся на основе стремления к своим выгодам, крепкий и многочисленный класс чиновников не думает о детях. Естественно, кроме своих собственных, обучающихся в элитных колледжах и уже предопределенных на высокие посты и престижные должности. «Обычным детям» предстоит стать обслуживающим персоналом, пушечным мясом и добытчиками необходимых для пополнения капитала газовых и нефтяных богатств. Больше, по сути дела, никто чиновничеству (и слившемуся с ним классу бизнесменов) не нужен.

Кстати, в этих условиях делаются не совсем понятными призывы к повышению рождаемости. Ладно, можно, вдохновившись обещанными новыми пособиями, нарожать в два раза больше младенцев. А потом их куда? Их же надо растить, лечить, учить, воспитывать, обеспечивать рабочими местами, жильем, создавать нормальные условия бытия. Но как этого достичь, если и нынешнему-то количеству детей власть не может (или не хочет) эти условия предоставить.

Бесплатная медицина (в том числе и детская) все больше уходит в прошлое, образование — тоже. Выкачивание денег из семей школьников стало всеобщей традицией. Детские клубы, станции, бесплатные спортсекции остаются в воспоминаниях. В детских садах поселяются предприимчивые бизнесмены. Массовые, с миллионными тиражами, детские журналы, издательства и газеты канули неизвестно куда, а без них невозможно развитие детской литературы (которая не оставляла наших детей даже в трагические годы войны с фашистами). А без такой литературы невозможно полноценное воспитание, ибо при всех уровнях технологий и стремительных пертурбациях в политической жизни основой воспитания всегда остается Слово. Но сейчас Слово пытаются (и не без успеха) заменить агрессивными компьютерными играми и телевизионными сериалами, которые внушают детям, что главное дело в жизни — грызть друг другу глотки и стрелять, стрелять, стрелять…

Понимаю, что говорю общеизвестные вещи, однако, это лишь затем, чтобы повторить вопрос:

— А куда их, столько детей, если заботиться о них не можем, не умеем, не хотим? Чтобы пополнить и без того колоссальную армию беспризорников, а потом взрослых бомжей? Чтобы все чаще появлялись сообщения о мамашах, выкинувших новорожденных младенцев в мусорные контейнеры? Чтобы росла армия малолетних карманников и токсикоманов? Чтобы увеличивалось количество безграмотной и неприкаянной молодежи, поскольку то и дело слышны разговоры, что «вузов у нас слишком много и не пора ли их…»?

Ох уж эти постоянные крики: «Население сокращается, народ вымирает, страна в опасности!»

Но ведь население — это не поголовье! Оно должно состоять из людей активных, грамотных, здоровых, занятых полезным трудом и творчеством и формирующих жизнедеятельную нацию!

Может быть, кто-то скажет, что такую нацию мы сейчас и выращиваем?..

В газетах и компьютерных сетях нередко появляются отчаянные призывы: спасите тяжело больных ребятишек! Лейкоз, онкология, патология… «Помогите, соберите хоть сколько-то денег, люди добрые, на срочную операцию!» Вот прямо сейчас, когда редактирую этот текст (7 сентября 2006 г.) и полез за справкой в электронную почту, на экране появилось фото маленькой девочки и текст:

Диана серьезно больна, нужна персадка печени, в Бельгии.

Я понимаю, сумма поднебесная — 85 000 евро только за операцию без проживания. Но даже, если мы будем скидываться по тысяче, это даст некоторое увеличение общей суммы (на сегодняшний день собранно 17 500 тыс. евро), но я надеюсь и верю! правда Верю, что даже та маленькая лепта наших скромных финансов, хоть как то поможет малышке.

Возможно найдется СПОНСОР.

Давайте поможем?!!

Возможно, спонсор найдется. Случается, что добрые люди собирают, помогают, успевают… Всегда ли? А власть, которая должна радеть о каждом российском ребенке, плотно сидит на колоссальных золотых запасах, и специалисты порой дискутируют: как рациональнее использовать средства стабилизационного фонда?

Но ведь малой доли этих резервов хватило бы для создания другого фонда — обязанного помогать всякому больному ребенку, если ему грозит летальный исход. В конце концов, ребенок, как и любой гражданин своей страны, имеет права на долю средств, полученных за счет наших недр, которые принадлежат каждому — в том числе и этому мальчику, этой девочке…

Однако выгоднее инвестировать за счет стабфонда иностранные компании. А потом можно рассуждать о православии и перед телеобъективами, с благостными лицами, ставить в храмах свечки…

А отчаяние матери и отца, которые знают, что не хватит тех проклятых долларов и евро, чтобы спасти их малыша? А судьба самого этого малыша?

Но ведь «не мой же»! А на статистике отдельная потеря не отразится. Тем более, что уже заявлено о запланированном повышении рождаемости. Только вот будут ли запланированные новорожденные более здоровыми, чем эти, обреченные? И с удвоением рождаемости не вырастет ли вдвое число трагедий?

Недавно в папке со старыми газетами (той же, в которой отыскалась статья о «кровавых девочках») обнаружил «Литературку» за 18 ноября 1998 года. Там целая полоса, посвященная бесприютным детям и подросткам. Есть там, кстати, в корреспонденции В.Хилтунена, добрые слова про тюменский опыт Геннадия Нечаева, обосновавшегося в знаменитой водонапорной башне. Но главный материал полосы — статья Михаила Хромакова «Подранки». С подзаголовком: «В стране миллионы беспризорных детей. Какое будущее мы себе готовим?»

То самое и готовим…

Статью, опубликованную почти восемь лет назад, можно цитировать, как написанную сегодня. Ни-че-го не изменилось. Разве что (если верить весьма раздерганной и неточной статистике) увеличилось вдвое число беспризорных. И потому не удержусь, процитирую хотя бы эти строчки:

«Общество сшибается в очередной схватке. Кризисы и банкротства. Выброшенных на край большого круга с каждым днем все больше.

Беззащитные гибнут первыми.

Неужели не знают этих цифр там, около престола?

Да в том-то и собака зарыта, что знают. И я знаю, что знают. Один из «ближайшего круга» даже сам про все это писал когда-то в «Алом парусе» «Комсомолки». Неужели и правда власть такая крутая отрава, что едва глотнул, и уже совсем не до людей, а только до себя? Только до себя и дело.

Попробовать докричаться?

Эй, там, наверху! Полегче на поворотах истории. С нами дети!

Не слышат…»

Хочется надеяться, что хоть кто-нибудь да услышит.

Да ведь и услышали уже — те, кто в Тюмени предложил мне заняться такими вот заметками. Кстати, это именно заметки, а отнюдь не методическое руководство с капитально аргументированными рекомендациями, как следует строить организацию нового типа.

В нескольких высказываниях, промелькнувших в сети (и приправленных слегка раздраженной интонацией) уже звучало: мол, никакой своей педагогической системы у Крапивина нет, чего он лезет в педагоги-новаторы? Господи, да я и не лезу! Я всегда говорил, что не занимался теорией, с уважением относясь к опыту Макаренко, первых пионерских вожатых, Януша Корчака, знаменитых скаут-мастеров, ребячьих комиссаров «Орленка», лидеров коммунарского движения… Мой опыт, опыт «Каравеллы» — чисто практический, а если у кого-то есть нынче желание облекать его в научную форму (в статьях, дипломных работах, диссертациях), то мне лишь остается по мере возможностей делиться с авторами своими воспоминаниями.

И сейчас никакой особой системы предложить я не могу. И не считаю нужным. Чем более строго выстроена система, тем сильнее она ограничивает инициативу и творчество — особенно в начале создания организации (простите за такое спорное и дилетантское мнение). Нужны лишь несколько самых общих признаков у разных объединений и отрядов, которые (признаки то есть) дают возможность собраться под одним знаменем. С тем, чтобы кто-то из ребят, встретив далеко от дома незнакомых мальчишку или девчонку с тем же, что у него значком или шевроном, мог ощутить теплое чувство союзничества: «Мы одной крови! Мы рады тебе, мы готовы помочь тебе в трудном деле, готовы защитить тебя в беде, готовы порадоваться твоим успехам!.. И как хорошо, что нас, таких, много!»

А общие признаки — те, о которых здесь уже говорилось неоднократно:

1) Понимание (или даже ощущение душой) настоящего товарищества.

2) Уважение к личности каждого члена сообщества и уважение этой личности к сообществу.

3) Доброе сотрудничество между старшими и младшими.

4) Интересное и серьезное дело, которое придает смысл существованию сообществу, цементирует его.

5) Отрицание агрессивности в отношениях друг с другом и с людьми вообще.

6) Осознание, что лишь доброе взаимодействие между членами всего человеческого сообщества дает шанс сохранить цивилизацию и вообще планету.

7) Приверженность членов отряда истине, что духовные ценности имеют явный приоритет над материальными (то есть «струна» важнее «люстры»).

8) Готовность к сотрудничеству с другими детскими коллективами.

«Здравствуй!»

Ну, а как же практически начать создание общей организации? Начать так, чтобы не «наломать дров», не напугать уже существующие отряды, клубы, экспедиции, секции тем, что будто бы их хотят подчинить какому-то навязанному свыше начальству, заставить действовать по разработанным «знающими людьми» методикам, вогнать в русло чьей-то единой потребности создать союз детских объединений, нужный уже не детям, а взрослым тетям и дядям, затеявшим очередную компанию?

Видимо, здесь нужна небольшая группа инициативных, бескорыстных людей-практиков, которые будут думать об интересах мальчишек и девчонок, а не затевать дискуссии о преимуществе той или иной методики или грызню за лидерство. (Я боюсь слова «штаб», достаточного дискредитировшего себя за десятилетия и всегда пахнущего казенностью и формалистикой; у нас почему-то, затевая любое дело, изначально создают «штабы» и очень часто на этом успокаиваются). Где их взять, таких людей? Вообще-то это тема для отдельной книжки, дело не простое. Но, видимо, если начать искать, они найдутся.

А с самого начала…

Прежде всего нужна газета.

Большая, полноценная, с крупным тиражом, доходящая к ребячьему читателю в самые отдаленные уголки края.

При многих своих несогласиях с идеями В.И.Ленина, хочу сказать, что считаю его очень умным человеком, а одним из самых его умных дел — создание газеты «Искра», которая стала основой будущей партии. Высказывание Владимира Ильича, что «газета не только коллективный пропагандист и агитатор, но и коллективный организатор» (прошу прощения, если цитирую неточно — на журфаке учился полсотни лет назад), мне кажется верным на все времена.

Именно газета мне представляется изначальным организатором нового ребячьего движения.

Вспомните «Пионерскую правду» с ее десятимиллионным тиражом (при числе пионеров двадцать — двадцать пять миллионов. При всей своей зацикленности на школу и официоз она все-таки ухитрялась очень умело руководить акциями всесоюзного масштаба. Например, «Кожаным мячом», «Золотой шайбой», «Зарницей», следопытским движением, разными конкурсами, экспедициями. Ухитрялась помогать и отдельным отрядам, отдельным пионерам… Уважаемые боязливо-оппозиционные читатели этой книжки! Я совсем не призываю, чтобы новая газета тут же занялась организацией массовых мероприятий, которые будут объявлены обязательными и помешают собственным делам отрядов! Задача совсем в другом. Мне кажется, что газета (почему-то мне хотелось бы назвать ее «Здравствуй!» — то есть, здравствуйте все, кто хочет жить вместе и дружно, все кто пришел к нам!) должна прежде всего показать разным ребячьим сообществам, что они не одиноки, что их много и что при всем разнообразии у них похожие взгляды на жизнь, на свои задачи, значит, надо держаться вместе и помогать друг другу.

И побольше узнавать друг о друге. Ведь знаем-то мало и не о всех.

Вот досадный пример (в упрек самому себе). Столько раз бывал в Тюмени, встречался с разными детскими коллективами, а до последних дней ничего не знал о множестве инициатив и дел существующего в Тюменской области Объединения детских и пионерских организаций «Ребячья республика», об их археологической экспедиции «Мамонтенок», об их проекте «Мы живем в Сибири». О «Ребячьей республике», судя по всему» не раз писали газеты и журналы, но информация была рассеяна, не собрана воедино. А вот если бы существовала общая газета детских объединений…

Обмен информацией, перекличка разных объединений, рассказы о своих успехах и проблемах, организация разных соревнований, знакомств, поездок друг к другу и в конце концов — широких интересных дел (подчеркиваю — добровольных!), которые могли бы дать возможность проявить свои таланты и навыки отрядам самой разной направленности — вот главные задачи такой газеты на первом этапе существования. В дальнейшем задачи могут расширяться, опыт нарастать, идеи становиться шире, ярче и многообразнее. Но с самого начала газета должна стать не формальным, а подлинным центром новой организации. Таким, куда мальчишки и девчонки — живущие поблизости и приехавшие из дальних мест — могли бы прийти как к себе домой. Прийти с радостью, и с заботами, и просто, чтобы встретиться, поговорить, увидеться с теми, с кем до сих пор были незнакомы, но знал, что «мы одной крови»…

Почему-то вспоминаются рассказы Константина Паустовского про газету «Моряк» в Одессе двадцатых годов — как она была центром притяжения всех моряков, оказывавшихся в этом порту, имела среди них тысячи корреспондентов и преданных поклонников. Редакция всегда была похожа на громадную кают-компанию, где встречались множество друзей с разных флотов и обсуждались новости «кругосветного» масштаба… Но это так, лирическое отступление…

Конечно, вместо названия «Здравствуй!» можно придумать другое и, возможно, более удачное. Но идея — «Здравствуйте, друзья!» — должна там быть главной. Можно было бы в самых дальних поселках организовать корреспондентские пункты газеты, которые сделались бы «местными редакциями», «кают-компаниями», притягивающими к себе ребят…

В газете могли бы появится страницы с самой разной тематикой, в том числе и литературные, где взрослые и юные авторы имели бы возможность радовать читателей своими сказками, стихами, повестями, сценариями собственных фильмов, дневниковыми записями своих походов. Было бы прекрасно, если бы читатели с нетерпением ждали новые номера с продолжением увлекательных приключений полюбившихся героев…

Сколько было попыток объединения разных отрядов (в том числе и в истории «Каравеллы»), и всегда такие союзы рождали внутри себя газету, которая, читалась ребятами с неизменным интересом («Ведь про нас же!»). Но обычно трудности оказывались сильнее энтузиазма: сперва — запреты на тиражирование, затем сложности с техникой, нехватка денег, неопытность «журналистских кадров» и т. д. Да и сами «союзы» держались лишь определенное время (несколько лет, а то и месяцев), а затем «таяли», не выдержав житейских сложностей и противостояния чиновничьей системы.

Если же организация станет официальным институтом общества, получит поддержку властей, то и газета с самого начала сможет заниматься своим главным делом — объединением ребят, — а не собиранием крох и копеек на поддержание полуживого существования, как это происходит сейчас со многими детскими изданиями.

Властям надо понять, что ради интересов нового поколения следует раскошелиться и не ждать от новой детской газеты выгоды, самоокупаемости, рентабельности. «Выгода» может проявиться лишь через годы, когда нынешние читатели этой газеты вырастут порядочными людьми. Результат с сегодняшних позиций многим покажется эфемерным, не подлежащим учету и не окупающим себя. Но без газеты новую организацию не создать. Причем газета должна быть не местом расположения рекламы жаждущих известности фирм, не обсуждением «тусовочных проблем» томящихся от разочарованности жизнью тинейджеров (некоторые газетки сейчас охотно приседают перед этой категорией читателей на корточки), а рупором организации, которая обещает ребятам действительно интересное существование. Кстати, ребят всех возрастов. А то, сколько ни знакомлюсь, с деятельностью всяких отрядов и клубов, в подавляющем большинстве там самым младшим членам и участникам не меньше двенадцати лет. Как-то очень неохотно принимаю туда младших школьников: видимо, возни с ними много, а работать не так интересно, как со старшими. И получается, что целая армия ребят — от семи до двенадцати, — людей деятельных, стремящихся к познанию, любопытных, жаждущих интересной жизни, остается за рамками внешкольного движения. Ну да, таких в археологическую экспедицию или в сплав по горным рекам не возьмешь, автомат Калашникова разбирать-собирать не доверишь (если даже считать это детской внешкольной деятельностью), в философские диспуты не вовлечешь… Другое дело — четырнадцатилетние!..

Чувствую, что многие могут возразить: зачем газета, проще и современнее создать компьютерный сайт!

Проще — да! Но далеко не везде есть интернет, не в каждом отряде компьютеры. И, кроме того, это может привести к тому, что дело выльется в еще один вариант компьютерных знакомств и посиделок. Иных ребят и без того не оттащишь за уши от экрана, они отучились от нормального общения.

Сайт, на мой взгляд, может стать одним из подразделений газеты, вспомогательным средством, но печатное слово представляется мне гораздо более живым и действенным. Настоящая газета способна сделать своим корреспондентом и союзником любого из ребят…

Теперь, напоследок, еще один экскурс в историю.

В 1972 году в Свердловске вышла первая книга отряда: хотелось поделиться опытом с другими внешкольными сообществами. Книга называлась «Чем крепче ветер…» Там есть рассказ юнкора Саши Сергеева о нашей первой газете.

Наш не очень ручной «Тигренок»

Осенью 1966 года мы договорились, что вместе с общешкольной газетой будет выходить стенгазета нашего юнкоровского отряда. Мы думали, что получится интересное соревнование с дружинной редколлегией: чей выпуск интересней и лучше?

В тот же день в отряде собрался совет капитанов. И началась дискуссия:

— Как назовем газету? Всякие «иголки», «ежики», «кактусы» надоели до чертиков.

— Что-нибудь зубастое! Какие звери бывают зубастые?

— Волки!

— Нет, львы!

— А может, крокодилы…

— Страшное, ужасное, полосатое животное тигр!

— Зачем так длинно? Лучше покороче… — тигренок, — ласковым голосом сказал редактор Сашка.

Капитаны, раздумывая, взглянули на него. И вдруг раздался чей-то обрадованный крик:

— Ура1 «Тигренок Санька»!

Печальна была судьба первого номера «Тигренка». Редколлегия поместила в нем заметку «Искусство из-под палки». В ней было написано о том, что ребят заставляют ходить на занятия хора, не спрашивая о желании. Тем, кто отказывается, грозят директором, записями в дневнике, двойками за поведение. Такой метод имел даже свое название — «добровольно-обязательный».

Директор снял номер со стены и унес в учительскую.

Газета провисела всего сорок пять минут, но вспоминали о ней очень долго. На школьных линейках.

Юнкорам сказали, что критиковать можно только с разрешения учителей.

— «Тигренок» — не киска, — сказали ребята,

— Значит; вы отказываетесь выпускать газету для школы?

— А первый номер можно повесить снова?

— Нет, это подорвет авторитет педагогов.

Второй номер «Тигренка» мы вывесили в Красном уголке нашего домоуправления № 49.

Все-таки мы выпустили в школе еще одну газету. Был объявлен новогодний конкурс, и для него мы сделали веселое приложение к «Тигренку» — «Пингвин». Когда ребята принесли его, чтобы показать учителям, директор спросил:

— А там нет ничего «такого»?

Ничего «такого» в газете не было. Были репортажи, шутки, фотографии, научно-фантастический рассказ, который сочинили сами ребята. Газету повесили. Но в конкурсе ее почему-то не засчитали. Сказали, что забыли.

Мы, конечно, обиделись. Но очень огорчаться было некогда, «Пионерская правда» в это время проводила всесоюзный конкурс на лучшую стенгазету. Снова собралась редколлегия, и снова ожил «Тигренок Санька». Три номера полетели в Москву. Ребята, конечно, очень старались, но никто не ожидал, что материалы «Тигренка» будут перепечатаны «Пионерской правдой», а представители отряда поедут на Всесоюзный слет юнкоров в Артек.

С тех пор «Тигренок» не раз улыбался читателям своей задиристой улыбкой, глядя с фотографии, которая обязательно находится рядом с заголовком. Мы выпускали специальные номера для своих друзей в Москве и Перми, для студентов университета и пединститута. Иногда, когда группа новичков знакомится с правилами выпуска стенгазет, мы разворачиваем громадные рулоны ватмана со старыми номерами «Тигренка» и тихонько говорим ему «здравствуй». Новички удивляются. Но мы-то знаем: побудут годик в отряде — и привыкнут к «Тигренку», как к настоящему верному другу. И уже от них будет зависеть, останется ли он таким же задиристым, смешным и зубастым…

Продолжая Сашин рассказ, хочу сказать, что потом в «Каравелле» выпускали еще множество газет: «Петушок», «Анкерок» (такой морской бочонок), «Мушетер», «Барабанщики», «Гардемарин», «На абордаж!», всех уже не вспомню. Обычно выходило по номеру в неделю. Когда набиралась сотня номеров с одним названием, газете придумывали другое имя.

Вокруг каравелловской газеты нередко «кучковались» юнкоры других отрядов — чтобы обсудить и провести разные общие дела. И вот сейчас я думаю: если отрядная газетка могла заряжать энергией столько людей, то ребячья газета, выходящая в большом регионе способна объединить миллионы…

***

Судя по всему, сказано пока достаточно. Хотя предвижу упреки, что автор опустил многие чрезвычайно важные пункты. Ну, я же говорю — не теоретик. И вполне согласен с прозвучавшим в беседе молодого журналиста с одним лидером тюменского поискового отряда высказыванием: «Крапивин работает в русле общечеловеческих ценностей и романтики. Что нового может он сказать тем, кто давно уже работает по тем же принципам?»

Да ничего нового! Кроме известных слов кота Леопольда (кстати, тоже старых, как мир): «Ребята, давайте жить дружно!»

И, кстати, не следует, на мой взгляд, воспринимать романтику, как особый, отдельный признак и принцип. Романтику не вносят в программы и уставы специально выделенным пунктом. Она возникает сама собой в процессе разных интересных дел и товарищеского общения. Вот когда острым курсом прешь под парусом сквозь шквальный свист и штормовые гребни — это романтика. Но как следует ощущается она, когда уже благополучно сошел на берег. А во время плавания про нее как-то не думаешь, главное удержаться на курсе, вовремя скрутить поворот, смотреть, чтобы матросы-новички не зевали на шкотах и (упаси Господи) не оказались за бортом…

А насчет общечеловеческих ценностей… Несмотря на ироническое отношение некоторых деятелей к такой философской категории, я глубоко убежден, что именно на их (этих ценностей то есть) основе в наши дни только и можно строить отношения между людьми. Всякие другие ценности, более мелкого масштаба — классовые, региональные, державные, кастовые, религиозные, антирелигиозные, цеховые, политические и т. д. редко оправдывали себя в истории человечества. И становятся все опаснее, потому что наш земной шар, как живая биологическая клетка (каковой он, возможно, и является) все болезненнее реагирует на увеличивающийся в обществе раздрай. Ему, земному шару, безразличны споры человеческих каст и лидеров, их претензии на главные роли в истории и владение абсолютными истинами. Планета вздрагивает, как живое существо, которому злые бестолковые пацанята бездумно царапают колючками шкуру. В конце концов гуманное отношение этого доброго существа к суетливой и жестокой мелочи может уступить место инстинкту самосохранения (да похоже, что уже и уступает, поскольку живая планета все чаще вздрагивает и «показывает зубы»).

Все это может показаться фразами из фантастического романа, однако реальность ситуации мы сможем испытать в недалеком будущем.

Не исключено, что все может кончиться довольно скоро…

И встревоженным предвыборными проблемами разных уровней политикам, и обеспокоенным погоней за дивидендами бизнесменам, и занятым борьбой за выживание «рядовым гражданам» пока что трудно осознать эту глобальную угрозу. Ее в наши дни ощущают лишь люди наиболее восприимчивые, понимающие, что планета — живой организм, чувствующие ее боль. Это, как правило, те, кто «струну» ценит больше, чем «люстру».

Мне кажется, детям объяснить эти истины легче. Если не забивать им головы другим истинами — потребительского свойства и регионального масштаба.

А пока люди продолжают решать проблемы с помощью кулаков и новейшей техники. Когда видишь на экране, как мальчики с автоматами с одной стороны баррикады смотрят на таких же мальчиков по другую сторону, как они швыряют камни и кричат проклятия (храбрые, героические мальчики, каждый из которых уверен в справедливости только своей истины), и как и их потом хоронят под рыдания и призывы к мести взрослые люди, начинаешь содрогаться опять.

Неужели непонятно, что это должно остаться в прошлом? Иначе сгорим, как бенгальский огонь на новогодней вечеринке…

Рискуя навлечь на себя упреки в «хлипкой интеллигентности», «непонимании требований времени», «пренебрежении интересами государства» и «гнилом либерализме», я все же решусь посоветовать: программы всякого «военно-патриотического толка» следовало бы оставить за рамками организации.

«А как же воспитание у молодежи готовности к защите родины?!» — сейчас раздастся многоголосый вопль. — Любви к отечеству?! Патриотизма?! Вы кто? Не россиянин?»

Да россиянин я, россиянин. Даже русский по национальности. Но я уже писал здесь, что, по моему мнению, любовь ребенка к своей стране возникает лишь в ответ на любовь страны к этому ребенку. Так же, как любовь к матери в ответ на материнскую ласку. И никакими лозунгами, рассказами о победах над другими народами (кстати, нынче входящими в состав России или поддерживающими с Россией добрососедские настроения), никаким примериванием древних шеломов и гусарских киверов такую любовь детям не внушить.

Кстати, почему, если «патриотическое», то обязательно «военно…» Почему нельзя учить школьников гордиться соотечественниками-учеными, зодчими, поэтами, великими артистами и художниками? Доблесть защитников России несомненна, однако их победы все более становятся достоянием истории. В будущем же…

«А что, в будущем защитники отечества не нужны?»

Нужны. Однако, в наше время страна в первую очередь нуждается в защите не от внешнего врага, а от проворовавшихся чиновников, генералов, политиков, «оборотней» в погонах и «без», коррупционеров всех размеров и разного рода равнодушных типов, прорвавшихся к власти и наплевавших на всех, кроме себя… Борьба с ними требует не умения разбирать и собирать автомат Калашникова (каковое умение постигается за пару часов) и не способности пробегать в противогазе длинные дистанции (дело для детей отнюдь не безопасное), а готовности к смелому поведению и честным поступкам в повседневной жизни. Требует высокой нравственной закалки, эрудированности, умения ориентироваться в общественной обстановке и достаточного бескорыстия.

Полагаю, что на воспитание этих сторон личности «ребячьим комиссарам» будущего и следует прежде всего обратить внимание.

Военные профессии остаются, конечно, востребованными, однако это прерогатива взрослых людей. Потому что только взрослый вправе брать в руки смертоносное оружие и возлагать на себя моральную ответственность за его применение. И учиться этому следует тоже при достижении совершеннолетия.

А поскольку все же есть сторонники военного воспитания ребят со школьных лет, то для этого существуют суворовские училища и кадетские корпуса. При согласии родителей и желании самого подростка туда и следует определять его. По крайней мере, в этих учебных заведениях работают опытные (военные и штатские) педагоги, которые, насколько мне известно, во главу угла ставят не умение поражать стрелковые мишени, наматывать портянки, дышать в противогазе и бездумно выполнять любые приказы, а воспитывают прежде всего моральную стойкость, высокие нравственные нормы и дают немалую общеобразовательную подготовку…

И если уж в сфере детских объединений то тут, то там возникают фигуры отставных профессионалов из всяких спецподразделений и профессионалы эти, ощутив в себе педагогическое призвание, рвутся поделиться своим опытом с детьми то… ну и пусть делятся, коли есть на то желание детей и согласие пап и мам. Только не уверен, что это на пользу детям. Поскольку привычка к оружию и овладение боевыми навыками приводят к необходимости видеть перед собой врага (иначе зачем эти навыки и оружие нужны?) — независимо от того, существует враг на самом деле или его следует искать…

Подросткам, хлебнувшим пороха (пускай и в переносном смысле), хочется свою энергию освободить, а навыки применить к делу. Конечно, к справедливому.

Помню, еще в недавние времена ребята из разных поисковых и туристических отрядов любили петь у костров про тоскующих о борьбе за справедливость мушкетеров:

Неужели никого спасать не надо?

Неужели все тревоги пронесло?..

Только слышите — за лесом канонада!

Это нас, ребята! — шпаги наголо!

Ну, а если окажется однажды, что канонады за лесом нет? Тогда что? Все равно найдем, «кого спасать»…

Заранее слышу хор упреков и возражений. И все же скажу: уверен, что в любом случае отрядам военизированного толка следует объединяться в свою, специфическую организацию, где и отрабатывать соответствующие программы.

Мне остается сказать немного.

Есть еще одно соображение, которое у многих вызовет протест. Меня смущают призывы сделать основой духовного воспитания российских школьников православие. Я человек верующий, крещен в православной традиции и отношусь к православию с величайшим уважением. Еще в давние семидесятые годы я пересказывал ребятам истории из Нового Завета (немало рискуя при этом) и давал своим юным капитанам читать Библию. Но я считаю, что вера в Бога — дело сугубо личное, акт веления души, а делать религию политической силой и тем более стремиться придать ей роль одного из столпов государства — это подмена святой чистой веры грешной земной суетой, которая истинно верующим людям и их духовным пастырям не несет ничего, кроме душевного ущерба.

У кого-то из классиков, в мемуарах читал мнение, что нет более эффективного способа воспитать атеистов, как ввести в учебных заведениях преподавание Закона Божьего. В самом деле, вспомните, как многие писатели рассказывают о таких уроках в гимназиях и школах — скука, зубрежка, угроза наказаний за невыученные молитвы, страх … Но разве можно воспитывать любовь к Создателю страхом? И разве можно превращать Святое Учение в часть унылой школьной программы, за плохое постижение которой ребенку грозит двойка? По-моему, это кощунство.

Увы, не все считают так. Кое в каких районах страны православные предметы в школах уже сделали обязательными.

Недавно мне на глаза попалась газета «Уральский рабочий за 16 сентября 2006 года. Там, в правой колонке первой полосы — корреспонденция Георгия Борисова «ВОЗБЛАГОДАРИМ ТВОРЦА». Не могу не согласиться с автором и позволю себе привести здесь несколько его мыслей.

«Приходится признать, что любая идеология опасна в нашей стране с нулевыми традициями толерантности и передаваемой из поколения в поколение склонностью любую идею доводить до абсолюта. Все нам подавай «единственно верное учение»… Раз детям преподают именно православие, они вправе сделать вывод, что это — главная религия страны. А тут уж недалеко до представления, что «главная и… единственная». Потому что зачем нам «неглавные» религии, второстепенные какие-то?

Придерживаться их будет позволено только представителям каких-то других народностей, отношение к которым будет соответствующее — а как еще можно относиться к людям, которые верят в неправильные вещи?! И это уже прямая дорога к шовинизму и погромам…

Так к чему мы идем? К расцвету духовности… или все-таки к искоренению инаковерия и инакомыслия?»

Да, великое дело, когда дитя проникается верой в Христа и истинностью его учения — это результат открытости детского сердца и доброй мудрости наставника. Но при этом ребенок должен понимать, что, если Создатель дал людям Земли разные вероучения, в этом есть его особый замысел. И не должно у мальчика и девочки, приверженных православию, зарождаться ощущения своего превосходства над людьми других верований, ибо это рождает грех гордыни, самомнение и ложное чувство обладание абсолютной истиной…

На той же странице, где корреспонденция Г.Борисова, только слева, — заметка, хорошо на мой взгляд, показывающая, «куда мы идем». О трогательном единении некоторых (излишне усердных, на мой взгляд) религиозных и военных идеологов. Автор не указан, а название — «Десант под сенью храма». В заметке говорится, что в селе Малобрусянском (недалеко от Екатеринбурга) при православном храме собираются открыть центр воздушно-десантной подготовки для подростков.

«По инициативе настоятеля прихода священника Валерия Шумкова здесь будут готовить к предстоящей воинской службе молодых людей из городов и сел Белоярского района. В честь открытия центра пройдут показательные выступления бойцов 12-й бригады спецназа из Асбеста, демонстрация полетов радиоуправляемых моделей, а также откроется выездная экспозиция екатеринбургского музея ВДВ «Крылатая гвардия» и выставка оружия десантников.»

Возможно, писательское воображение подсказывает мне излишне гиперболическую картину, однако почему-то перед взором встает фигура пастыря, который однажды явится к детям прямо на урок с распятием в одной руке и учебным АКМ в другой. Боюсь, что это явление было бы положительно расценено некоторыми идеологами, готовыми видеть именно в такой фигуре образ «великой России».

Уверен, что величие России совсем не в том. Впрочем, это отдельная тема…

Государство есть государство, война есть война (увы, порой неизбежная), но необдуманное привлечение святой веры к решению политических проблем может сделать православие (впрочем, как и всякую другую религию) прагматичным рычагом для достижения чисто земных (и не всегда праведных целей).

И особая осторожность нужна здесь, когда речь идет о детях. Склонность детской натуры увлекаться любым интересным делом, конечно, позволяет заинтересовать ребенка и подростка оружием, а затем, с помощью нехитрых логических рассуждений и ссылок, связать этот интерес с религиозными догмами. Но ведь, по сути дела, такой прием — это соблазн детей. И ответственность здесь на взрослых.

Некоторые ревностно религиозные читатели моих книг, бывало, упрекали меня в излишне свободной (по их мнению) и спорной трактовке православных догм. Но я всегда старался в своих суждениях исходить из интересов детей. И помнил слова Спасителя: «Будьте, как дети». Убежден, что, пока люди не обретут способности к бескорыстной любви и открытости сердец, ни о Царстве Божьем на земле, ни просто о благополучной жизни на нашей планете говорить не приходится. Я не раз делился своими мыслями с православными священниками — молодыми и старыми, скромными пастырями и теми, кто занимает немалые посты в церковной иерархии. Это всё мои читатели. И вот эти-то читатели ни разу не упрекнули мои взгляды и мои книги в разногласиях с истинами православия. Ни там, где речь идет о детях, ни там, где я писал о священниках, опекающих детей. Они говорили мне за эти книги спасибо.

Отец Евгений, молодой священник одного из Екатеринбургских храмов, несколько лет назад подарил мне репринтное издание «Нового Завета» с надписью:

Пусть эта книга священная

Спутница Вам неизменная

Будет везде и всегда…

Я не раз перечитывал ее. И сейчас, касаясь темы, «Будьте как дети», снова открыл 18-ю главу «Евангелия от Матфея». Помните слова, сказанные Иисусом ученикам? «Истинно говорю вам, если не обратитесь и не будете как дети, не войдете в Царство Небесное…»

И дальше.

«…а кто соблазнит одного из малых сих, верующих в Меня, тому лучше было бы, если бы повесили ему мельничный жернов на шею и потопили его во глубине морской».

Тем, кто в силу своего честолюбия, ложно понимаемой «государственности», необходимости «мужского воспитания» и собственной приверженности смотреть на мир только через рамку прицела, соблазняет ребят военными игрушками и забавами, следовало бы помнить о «жернове». Кстати, как и тем, кто пытается уподобить духовное воспитание замшелым минпросовским программам.

Для воспитания религиозности в детях, истинной близости к Творцу, есть церковные воскресные школы, есть возможность проповедей в храмах и неформального общения священников с юными прихожанами на разных собраниях. Есть, в конце концов, православные гимназии… И прекрасно! А обычная школа в светском государстве должна быть сугубо светской. У нас, по-моему, еще не отменили свободу совести и принцип отделенности церкви от государства.

Светской должна быть и массовая детская организация.

Приверженность к какой либо религии внутри детского сообщества сразу ограничивает его рамки и возможности, создает элемент некоего давления на ребят.

Никогда не видел возможности касаться преимуществ православия (или какой либо иной религии) на собраниях своего отряда, где рядом сидели Митька Кононов, Гена Хабибрахманов, Лева Авербах, Саша Вайнштейн (с предками из Поволжья), Стасик Козловский (отмечающий праздники по католическому календарю)…

Опытные люди мне сейчас возразят, что можно заниматься религиозным воспитанием и при такой ситуации. Ну, не знаю… Смотря каким… Я не раз говорил ребятам:

— Ваша вера — ваше дело. Если вы ходите в храмы и соблюдаете традиции, рад за вас. Но помните, что эти традиции, различия в обрядах и толкованиях, многообразие религий и конфессий — в конце концов, результат человеческих противоречий, возникавших при развитии цивилизации. При всех этих противоречиях следует помнить, что Бог — един. И Бог есть Любовь. Думаю, что при понимании этой простой истины у каждого из вас гораздо меньше шансов стать врагом другим людям…

Вместо заключения

После сказанного выше мне уже не хочется вдаваться в многословные рассуждения.

Считаю нужным только напомнить, что все написанное — не попытка преподать какую-то методику или создать инструкцию для будущей организации, а заметки (возможно, спорные и субъективные) с кратким изложением своего сугубо практического опыта работы во внешкольном разновозрастном сообществе и желанием дать несколько советов «ребячьим комиссарам» будущей организации, если такая в самом деле появится.

И с учетом возможности этого появления хочу напоследок сказать вот что.

Если бы я обращался к взрослым руководителям такого нарождающегося широкого сообщества, я бы составил солидные фразы:

«Исходя из ситуации, когда жизнь требует от общества повышения усилий в деле воспитания подрастающего поколения в целях его более активного вовлечения в жизнь страны и воспитания в детях понимания приоритета нравственных и творческих начал над проявлениями эгоизма, агрессивности, стремления к накопительству, я приветствую вашу инициативную группу, стремящуюся к созданию общественной, добровольной, светской, неполитической детской организации, состоящей из разновозрастных внешкольных объединений (отрядов, студий, клубов, команд и так далее), как существующих, так и тех, которые возникнут в будущем, — на основе товарищества, творческого отношения к жизни, стремления приносить пользу людям и понимания, что от нынешних детей зависит в будущем судьба страны и планеты в целом»

Для ребят и для тех взрослых, которые будут работать вплотную рядом с ними, делить заботы и радости отрядного бытия, можно написать иначе:

«Друзья, давайте жить интересно! Стремиться к творчеству и открытиям! Давайте по-доброму относиться к людям и в каждом, кто состоит в нашей организации видеть, верных товарищей. Давайте помогать друг другу и защищать друг друга от невзгод. Давайте стараться стать полезными для страны и всей планеты — в этом смысл и радость.

А еще — давайте помнить, что, что струна человеческой дружбы дороже самой блестящей хрустальной люстры…

Октябрь2006 г.

Content

Владислав Крапивин
Струна и люстра
Мысли и заметки о ребячьих отрядах

Немного о вечности…

I. ОТРЯД

Как она начиналась (не вечность, а «Каравелла»…)

Когда мы вместе…

От семи до семнадцати…

Дело и польза

Каждый и все вместе

«Я обещал…»

Женька

О честном слове

Хотим быть вместе. Но зачем?

II. ОРГАНИЗАЦИЯ

«Одуванчики»

«Барабанщики, вперед!»

Те, кто появятся сейчас…

Проблемы комиссаров…

О подозрительности

Страх

О «благодарности» и «общении»

Почему погасло «Лунное пламя»

Про союзников и «люстру»

Про гостью на «Дике Сэнде»

Да или нет (в смысле «быть или не быть»)?

«Здравствуй!»

Наш не очень ручной «Тигренок»

Вместо заключения