Барбара Картленд

Скажи «да», Саманта

Раздумье первое

Разумеется, я собралась слишком быстро, как всегда бывает со мной, когда я нервничаю. Я предпочла бы не ходить на этот званый ужин, но знаю, что раз Джайлз сказал, что приглашены мы оба, то на сей раз мне не отвертеться.

Я боюсь снова появляться у Мэлдритов, потому что они друзья Дэвида… Но ведь Дэвид в Америке!

На днях в «Дейли Экспресс» появилась большая статья о фильме, который снимают по его книге, так что ясно одно: Дэвида на ужине не будет. Я пока еще не могу встречаться с ним… Не могу! Одна лишь мысль об этом приводит меня в ужас.

И все же я хочу видеть его! Хочу так сильно, что каждый нерв во мне трепещет, взывая к нему. Дэвид!.. О Дэвид!

Но я не должна изводить себя. Я снова и снова уговариваю себя успокоиться.

Пора мне взяться за ум. Только сейчас я начинаю мыслить здраво. Если я призову на помощь логику и рассудок, то встреча с Дэвидом не выведет меня из равновесия. Я стану такой, какой он хотел меня видеть. Но прежде всего мне необходимо стать хладнокровной и рассудительной.

Я говорю себе, что непременно стану такой, но сейчас во мне все еще живет прежнее, не поддающееся рассудку болезненное чувство, и я знаю, что когда мы войдем в дом Мэлдритов, мне покажется, будто где-то в груди у меня трепещут крыльями полсотни бабочек.

Наверное, наступит такое время, когда я смогу думать о Дэвиде без этой мучительной боли! Без того, чтобы ежесекундно не бороться с неодолимым желанием позвонить ему, только чтобы услышать его голос.

И отчего это любовь иной раз превращается в сущий ад?

Надо бы взглянуть на себя в зеркало. Говорят, что красивое платье прибавляет женщине уверенности в себе, а этот туалет, который я взяла напрокат у Нормана Хартнелла, по-моему, самый прелестный из всех, какие он когда-либо создавал. Интересно, подумал бы Дэвид, что я в нем очаровательна?

Стоп! Прекрати гадать о том, что подумал или не подумал бы Дэвид. Взгляни в лицо фактам, Саманта, и вспомни: он считает тебя скучной.

Ты ведь знаешь, что в этот момент он находится в обществе другой женщины, куда более привлекательной, чем ты! Женщины забавной, остроумной, веселой, опытной и очень умной. Да, да, очень опытной и очень умной. А ведь у тебя нет ни одного из этих качеств!

Джайлз был ужасно рад, когда его пригласили на сегодняшний званый ужин, потому что леди Мэлдрит дает его в честь князя Вецелоде из России. Она сама позвонила Джайлзу:

— Вы непременно должны прийти, мистер Барятинский, и привести с собой эту вашу знаменитую рыжеволосую фотомодель Саманту Клайд.

Джайлзу нравится, когда его принимают за русского, хотя на самом деле он англичанин. Его бабушка была Барятинская, но фамилия отца была не то Тревис, не то Трэвор. А решив заняться фотографией, он взял фамилию бабушки. Это была удачная мысль, потому что англичанам всегда гораздо больше нравится то, что делают иностранцы, чем то, что делают соотечественники. Не могу только понять, отчего.

Джайлз велел мне взять напрокат какое-нибудь сногсшибательное платье, и я отправилась к Норману Хартнеллу, в его салон на Братон-стрит. Увидев меня, он весь расцвел.

Норман стал модельером всего несколько лет назад, после того как уехал из Кембриджа, и тем не менее теперь все самые блестящие молодые щеголи заказывают одежду только у него. Он молод, ребячлив и полон энтузиазма. Он сказал мне:

— Вы знаете, Саманта, что я всегда рад, когда вы появляетесь в моих туалетах. Вы выглядите в них так экстравагантно!

Это точное описание моей внешности. Хотелось бы только, чтобы и я сама ощущала свою экстравагантность.

Впрочем, мне грех жаловаться. Я должна быть благодарна судьбе за свои рыжие волосы и большие зеленые глаза, потому что не будь их, я и по сей день продолжала бы устраивать церковные базары у себя в Литл-Пулбруке. Хотя, быть может, я была бы счастливее, если бы оставалась там, а не ездила бы в Лондон и не встречалась бы с Дэвидом!

Неужто и в самом деле лучше быть «любимой и брошенной»?

Иной раз мне кажется, что любовь — это пытка, придуманная дьяволом. Но потом я вспоминаю те мгновения невыразимого восторга, когда Дэвид возносил меня к небесам и я могла прикоснуться к звездам…

Раздумье второе

Просто удивительно, какие неожиданности иной раз преподносит нам жизнь.

Когда я проснулась одним субботним утром полгода назад, у меня и в мыслях не было, что этот день станет пробным камнем или, вернее говоря, поворотным пунктом в моей судьбе.

Меня разбудило пение птиц в саду, и я подумала, что еще очень рано и можно не торопиться. После смерти мамы я всегда боялась проспать, потому что мне нужно было каждое утро подниматься около семи часов, чтобы приготовить папе завтрак.

Разумеется, в воскресенье приходилось вставать еще раньше, потому что первая служба в церкви начиналась в восемь часов, а папа любил приходить туда по меньшей мере минут за двадцать до того, как начнут собираться прихожане, если вообще кто-нибудь из них туда являлся.

Во всяком случае в ту субботу, проснувшись, я внезапно вспомнила, что сегодня — день церковного базара и что мне предстоит переделать уйму дел.

Я вскочила с постели, наскоро умылась и стала одеваться.

Я не собиралась с самого утра облачаться в свое лучшее платье, сшитое мной из хорошенького зеленого муслина, потому что решила надеть его в самый последний момент, и набросила на себя одно из старых ситцевых платьев, которое стало мне слишком узко. Впрочем, меня все равно тут никто не увидит.

Я сбежала вниз и принялась готовить завтрак, а когда папа присоединился ко мне, я поняла, что он начисто забыл о сегодняшнем церковном базаре и думал, что это обычная суббота.

После смерти мамы он день ото дня становился все забывчивее, а может быть, мысль его сосредоточилась на том, чтобы помнить ее, и он был так убит горем, что ему трудно было думать о чем-нибудь еще.

Я подала ему завтрак, напомнила, что он обещал заглянуть на репетицию хора в девять тридцать, и сказала, чтобы он надел свой лучший сюртук и чистый белый воротничок перед тем, как пойдет в замок.

— Слава Богу, что сегодня погожий день, — сказала я. — Если бы погода была такой, как в прошлом году, то долгов у нас стало бы еще больше, чем сейчас.

— Да, конечно, Саманта, возблагодарим судьбу за погоду, — произнес папа таким тоном, словно сам был удивлен тем, что судьбу еще можно за что-то благодарить. А ведь когда мама была жива, он всегда был таким счастливым и веселым! Я чуть не заплакала при мысли о том, каких усилий ему стоило казаться оживленным, ведь он думал, что я жду этого от него.

— Базар будет открывать леди Баттерворт? — спросил он.

— Конечно, папа, — ответила я. — Ты же знаешь, она никому другому не уступила бы этой чести.

Я увидела знакомое выражение на его лице. Я знала, что если папа и способен ненавидеть кого-либо, то только леди Баттерворт.

Папа был из семьи Клайдов, а Клайды владели замком еще со времен Вильгельма Завоевателя. Но они не в состоянии были содержать его в порядке, и он все более приходил в упадок, пока не стали рушиться потолки, а стены в комнатах не покрылись пятнами плесени. Тут-то и явились Баттерворты и купили замок у папиного отца, моего дедушки, незадолго до того как его сразил удар.

Не думаю, чтобы они заплатили за него слишком много, но, во всяком случае, это было кстати, потому что после смерти дедушки были выплачены его долги, а оставшиеся деньги поделены между папой и его сестрой.

Затем Баттерворты восстановили замок и поселились в нем. Сэр Томас Баттерворт делал деньги в Бирмингеме, где у него были громадные фабрики. Поскольку он был несметно богат, они с женой хотели быть причисленными к «знати». Конечно, они понятия не имели о том, как этого добиться, и их замок был обставлен хотя и роскошно, но ужасно безвкусно.

Я не раз наблюдала, как папа морщится, входя в холл замка, и подозревала, что он зажмуривается, оказавшись в гостиной.

Но однажды я ему сказала:

— Все-таки лучше, что в замке живут Баттерворты, чем если бы он окончательно превратился в руины и стал бы пристанищем для птиц и летучих мышей.

На какой-то момент мне показалось, что папа готов напуститься на меня и сказать, что ему невмоготу видеть, как Баттерворты уродуют имение, и что он предпочел бы, чтобы все осталось, как раньше. Но потом, явно сделав над собой усилие, он произнес:

— Они были щедры к жителям деревни, Саманта, а мы должны благодарить Бога даже за малые милости.

Лично мне трудно было вообразить себе леди Баттерворт, которая весила, наверное, килограммов девяносто, «малой Божьей милостью», но у нее и вправду было доброе сердце. Она провела в церкви отопление, которого у нас прежде не было, построила павильон для игры в крикет и поставила на лужайке водопойную колоду.

Когда я пришла к месту базара, нагруженная корзинами с кексами и плодами из сада, предназначенными для пасторского киоска, леди Баттерворт уже распоряжалась там, переделывая все по-своему и нарушая порядок, сложившийся годами.

Мама была единственной, кто никогда не обращал внимания на то, что ее киоск передвигался на другое место или что ей предлагалось по-иному разместить кексы на прилавке. Все другие жители деревни реагировали на подобное вмешательство весьма бурно. Я сразу увидела, что все они так и кипят от возмущения. Зная, что это моя обязанность, я, как могла, постаралась погасить огонь всеобщего негодования.

— Ты опоздала, Саманта, — сурово произнесла леди Баттерворт.

— Простите, — ответила я, — но мне пришлось кое-что сделать, прежде чем идти сюда.

— Я полагаю, нет ничего важнее, чем наш церковный базар, — проговорила леди Баттерворт с лучезарной улыбкой.

Я едва сдержалась, чтобы не сказать ей, что она-то свободна от всяких дел, поскольку у нее в замке полным полно слуг.

Она несомненно наслаждалась каждой минутой этих благотворительных базаров, сельских концертов и даже церковных собраний, на которых говорила больше всех. По-моему, ей было одиноко в замке после жизни в Бирмингеме. Должно быть, у нее там были друзья, которые навещали ее; в замке же, при всем своем величии, она целыми днями сидела одна, напрасно дожидаясь, что кто-нибудь из знати нанесет ей визит.

— Бедняжка, — сказала мама однажды, — мне ее жаль. Она точно рыба, вытащенная из воды. Ты не хуже меня знаешь, Саманта, что даже если бы Хадсоны, Барлингтоны и Крумы стали принимать у себя Баттервортов, все равно между ними не могло бы быть ничего общего.

Я думаю, именно жалость заставляла маму быть с сэром Томасом и леди Баттерворт более любезной и несколько менее сдержанной, чем с остальными. Мама никогда не стремилась быть светской дамой и так же, как папа, ненавидела великосветские приемы.

— Я отказалась от них, когда вышла замуж за твоего отца, — сказала она мне однажды. — В молодости я была очень жизнерадостной, Саманта. А потом я влюбилась.

— И ты никогда не скучала по балам, которые устраивались в лондонские сезоны? Тебе не хотелось быть представленной в Букингемском дворце? — спросила я.

Мама рассмеялась:

— Скажу тебе честно, Саманта, а ты ведь знаешь, что я никогда не лгу, что я ни одной минуты не пожалела о том, что вышла замуж за твоего отца. Я стала ужасающе бедной, но в то же время очень, очень счастливой.

Лишь после войны, когда я стала постарше, мама иной раз говорила, что ей хотелось бы, чтобы я, так же как и она, испытала удовольствие от «появления в свете».

— Мне бы хотелось представить тебя ко двору, Саманта, — сказала она мне однажды. — Но мы не в состоянии этого сделать. Наверное, если бы были живы твои бабушка и дедушка, все было бы по-иному.

Мама была единственным ребенком в семье, и родители ее умерли во время войны. Она не слишком часто виделась с ними после замужества, потому что они жили на севере, но я знаю, что когда они умерли, она сильно тосковала по ним. Я думаю, что любой человек, осиротев, чувствует себя так, будто почва выбита у него из-под ног, Когда мама умерла, мне показалось, будто я лишилась руки или ноги, а когда папа… Но я не должна думать об этом!

Однако вернемся к базару. Начался он так же, как и любой другой благотворительный базар, на которых мне доводилось бывать. Те же препирательства, те же поиски кнопок, чтобы прикрепить муслиновые драпировки перед киосками, те же разногласия по поводу назначаемых цен.

Миссис Блундель, жена пекаря, выражала недовольство тем, что цена испеченного ею кекса с глазурью была, по ее мнению, недостаточно высока. Она несколько успокоилась лишь тогда, когда узнала, что леди Баттерворт попросила, чтобы именно такой кекс был оставлен для нее.

Я бегала туда-сюда, выполняя распоряжения всех и каждого, но вот, наконец, киоски были готовы, мешочки с лавандой, салфеточки, вязаные шарфы и другие товары, приготовленные нами для продажи, были разложены на прилавках, а папа пришел с саквояжем мелочи, которую он распределил между продавцами, чтобы они имели при себе небольшую наличность перед началом торговли.

Когда наступило время ленча, я улизнула домой, чтобы приготовить отцу еду и самой проглотить кусок-другой.

Переодеваться мне не было нужды, потому что перед тем, как идти на лужайку у замка, где должен был состояться базар, я надела свое зеленое муслиновое платье. Но я поднялась к себе в спальню, чтобы поправить волосы и взять шляпку, которую я сама отделала специально для этого случая.

Шляпка была очень миленькая, украшенная водяными лилиями и обрезками зеленого муслина, оставшимися от моего нового платья. Мне казалось, что она ничуть не хуже тех, которые я видела в Челтенхэме и которые стоили целых пятнадцать шиллингов! Оглядев себя в зеркале, я понадеялась, что никто не сочтет меня чересчур расфуфыренной для дочери викария.

Мне было хорошо известно, что многие дамы не одобряют моей внешности. Всего лишь неделю назад я слышала, как одна из них сказала:

— Она такая милая девушка. Жаль только, что выглядит столь театрально.

Я поспешила домой и стала разглядывать себя в зеркало. Неужто я и вправду выгляжу театрально?

Конечно, у меня рыжие волосы, и с этим я ничего не могу поделать. Но они вовсе не такие уж яркие, и не безобразно рыжие. У них скорее золотистый, мягкий оттенок, хотя после мытья они сильно блестят. Ресницы у меня длинные и очень темные, а глаза кажутся то серыми, то зелеными.

Мама всегда говорила, что я должна беречь свою кожу, и настаивала, чтобы я надевала шляпу даже выходя в сад. И теперь кожа у меня очень белая, с легким румянцем на щеках.

Разумеется, моя новая шляпка придавала мне чересчур нарядный вид, но ведь все старались принарядиться к базару, потому что он был самым важным событием года у нас в деревне. Полагаю, что это был скорее праздник, чем благотворительный базар, потому что церковный совет устраивал соревнования для детей. Были здесь состязания, призом в которых являлся поросенок, предоставляемый для этой цели нашим самым именитым и богатым фермером, состязания с обручем, метание кокосовых орехов и игра в кегли, которые нам одалживал хозяин гостиницы. Когда у меня был пони, обычно устраивались катания по два пенса за поездку, но теперь Снежок состарился, а денег, чтобы купить мне лошадку побольше, у нас не было.

Я еще раз оглядела свою новую шляпку и передвинула подальше на затылок водяные лилии, купленные на распродаже очень дешево. Никаких изъянов в шляпке я не обнаружила, но я слишком хорошо знала, до чего придирчивы люди в нашей деревне и как любят они находить во всем недостатки — особенно жены членов церковного совета.

Чувствуя себя несколько скованно, я вернулась на лужайку у замка и проскользнула в пасторский киоск дожидаться покупателей. Там были еще три дамы, поставленные в помощь мне, и хотя никто из покупателей пока что не появлялся, они заметили мне с упреком:

— Где вы были, Саманта? Мы вас заждались.

— Мне нужно было кое-что сделать дома, — сказала я.

Я не собиралась признаваться в том, что пришлось готовить для папы ленч, поскольку наша приходящая помощница миссис Харрис по субботам к нам не являлась — в этот день бывал дома ее муж.

— Ну, теперь вы здесь, — сказала одна из дам, — и это очень хорошо, потому что леди Баттерворт намерена произнести речь ровно в два часа, а поскольку она приведет сюда гостей из замка, то надеется, что все мы соберемся и будем изображать толпу слушателей.

Я знала, что большинство покупателей появится позднее и не раньше, чем они вымоют посуду после ленча и принарядятся в свои лучшие платья, но могла понять и леди Баттерворт, которая не желала адресовать свою речь, можно сказать, в пустоту.

— А разве у нее много гостей? — удивилась я. Не в ее обычае было принимать в замке большие компании, за исключением Рождества, когда к ним съезжались все родственники.

— Да, она так сказала, — ответили мне. — И она очень возбуждена. Должно быть, это какие-нибудь важные особы.

Это звучало интригующе.

В то же время у меня были на этот счет некоторые сомнения. Мне еще не приходилось видеть, чтобы в замке гостили важные особы. Впрочем, я не могла об этом судить, потому что видеть гостей из замка нам доводилось по воскресеньям в церкви, да и то, вероятно, туда являлись далеко не все из них.

Без пяти минут два я увидела леди Баттерворт, вышедшую в окружении довольно большой компании из парковых ворот замка, которые вели прямо к лужайке, где разместились торговые киоски.

Замок служил весьма подходящим фоном для церковного базара, его серые каменные стены выглядели мрачно и в то же время величественно. А публика, находившаяся снаружи, была милосердно избавлена от необходимости лицезреть ужасающе пестрые ковры или бархатные генуэзские шторы с причудливой бахромой.

Целая армия садовников, нанятых Баттервортами, регулярно подстригала живую изгородь из тиса. Кусты сирени и жасмина походили на розовато-лиловые и белые благоухающие островки, а высаженные еще моей бабушкой миндальные деревья с их белыми и розовыми цветами казались воплощением поэзии.

Когда леди Баттерворт с компанией подошла к нам, я услышала мужской голос, который произнес, как мне показалось, несколько аффектированным тоном:

— Все это истинно по-английски!

А кто-то другой, точно поддразнивая, возразил:

— Только не говорите мне, Джайлз, что вы не привезли с собой фотоаппарат.

— Пойду-ка я схожу за ним, — ответил мужчина.

К этому времени вся компания приблизилась к помосту, служившему трибуной, и леди Баттерворт не без труда взобралась на него, а мы все сгрудились вокруг, точно стадо овец, пожирая глазами гостей из замка.

Это и впрямь было пестрое сборище, ничего подобного я доселе не видела. Женщины были очень привлекательны, чтобы принадлежать к числу друзей сэра Томаса и леди Баттерворт.

Мужчина, которого назвали Джайлзом, повернулся, чтобы идти в замок, но леди Баттерворт, заметив это, окликнула его:

— Вы не должны уходить сейчас, мистер Барятинский, по крайней мере, пока не выслушаете мою речь!

— Да, конечно! — ответил он с улыбкой.

Это был человек довольно привлекательной наружности, худощавый и элегантный, с темно-каштановыми волосами, которые были откинуты назад и открывали высокий лоб. В разговоре был упомянут фотоаппарат, и я подумала, что человек этот выглядит весьма артистично. Я заметила, что у него длинные пальцы, а на одном из них надет перстень с зеленым камнем.

У нас было достаточно времени, чтобы обозреть компанию из замка, пока папа, прежде чем дать слово леди Баттерворт, благодарил ее за предоставление в аренду земель замка и превозносил ее щедрость и доброту.

Леди Баттерворт, улыбаясь, выслушала эти приятные слова, а затем с воодушевлением призвала всех не жалеть денег на покупки, с тем чтобы избавить церковь от финансовых затруднений, поскольку в будущем году предстоит многое сделать.

Все это я слыхала уже не раз и потому не особенно прислушивалась к ее речам. Я разглядывала гостей замка, и мне все яснее становилось, насколько дилетантски выглядит мой наряд из зеленого муслина по сравнению с платьями приезжих дам. К тому же мне сразу стало ясно, что моя шляпка довольно аляповата и вдобавок велика не по моде: на большинстве дам были маленькие элегантные шляпки, плотно прилегавшие к ушам наподобие шлемов, и из-под них у щек выбивались лишь отдельные завитки волос. Платья на дамах также были гораздо проще и строже, чем мое. В минувшем году талия поднялась чуть выше, но юбка удлинилась, мое же платье было чересчур коротко и чересчур широко.

«Все у меня не так, как нужно», — со вздохом подумала я и стала соображать, как бы мне незаметно спрятаться в кусты, чтобы убрать со шляпки водяные лилии.

Я все еще размышляла над своим внешним видом, когда леди Баттерворт закончила, наконец, говорить, что, естественно, послужило сигналом для шквала аплодисментов.

Затем она приняла букет цветов от ребенка, которому в последний момент, по-видимому, расхотелось выпускать его из рук, и открыла торжественное шествие по киоскам в сопровождении моего отца и потянувшейся вслед за ними вереницы гостей.

Леди Баттерворт здоровалась за руку со всеми продавцами киосков, словно бы и не встречалась с ними всего лишь час назад, когда мы готовились к торговле. Она не жалела денег на покупки, так что бедному папе и гостям пришлось нести за нею подушечки, шерстяные джемперы и купленные ею овощи с ее же огородов.

Когда она дошла до киоска, в котором торговала я, то поздоровалась за руку с моими помощницами, а мне лишь улыбнулась.

— Я знаю, ты весь день хлопотала, Саманта, — снисходительно обратилась она ко мне. — Предложи мне какой-нибудь из этих восхитительных кексов. Я хочу, чтобы выручка пасторского киоска была больше, чем у других.

— Вот этот кекс мы оставили для вас, леди Баттерворт, — сказала я.

— Он выглядит соблазнительно и непременно понадобится нам к чаю. Быть может, ты, Саманта, будешь столь любезна и отнесешь его в замок?

— Да, конечно, — ответила я.

Затем она повернулась и стала решать сложную задачу — купить ли ей еще лавандовых подушечек или остановиться на шарфе, крайне неудачно связанном одной из пожилых деревенских дам.

Я раздумывала, нести ли мне кекс в замок прямо сейчас или подождать, когда подойдет время чая, но тут мои размышления прервал чей-то голос:

— Я как будто слышал, что леди Баттерворт назвала вас Самантой? Это очень необычное имя.

Я удивленно подняла взгляд и обнаружила, что ко мне обращается человек, которого гости называли Джайлзом.

— Да, это мое имя, — довольно глупо ответила я.

Он смотрел на меня так странно, что я почувствовала смущение. Джайлз молчал, и я тоже не знала, что сказать. В то же время у меня было такое чувство, будто сейчас что-то должно произойти.

Расплатившись за кекс и за другие покупки, леди Баттерворт обратилась ко мне довольно резко:

— Я полагаю, Саманта, что тебе лучше отнести кекс в замок немедленно, а не то он может испортиться на солнце, и к тому же здесь полно мух.

— Да, конечно, леди Баттерворт.

Я обрадовалась случаю сбежать отсюда, потому что внимание этого странного человека меня смущало.

Итак, я взяла кекс и, обойдя киоски сзади, направилась к замку. Дойдя до края лужайки, где киоски кончались, я поняла, что иду не одна: Джайлз шел следом за мной.

— У меня жуткое предчувствие, — сказал он с улыбкой, — что нас заставят съесть это отвратительное кулинарное изделие, хотим мы того или нет.

Я хихикнула.

— Леди Баттерворт обожает кексы с глазурью, так что, ей, должно быть, ваша помощь не понадобится.

— Надеюсь, вы правы. Я терпеть не могу сладости.

— Оттого-то вы, наверное, такой худой, — сказала я, не подумав, и испугалась, что он может счесть бесцеремонным с моей стороны столь личный выпад.

Он молчал, и я, чувствуя, что допустила бестактность, спросила нервно:

— Вы собираетесь фотографировать наш базар?

— О нет, это значило бы попусту тратить пленку, — возразил он. — Но я хотел бы сфотографировать вас.

— Меня? — Я с удивлением уставилась на него.

В этот момент мы приблизились к дверям замка, и я остановилась, не зная, как быть — войти ли так как дверь была открыта, и поставить кекс на стол, или позвонить в колокольчик.

Джайлз принял решение за меня.

— Пойдемте, — сказал он, — отдадим кекс кому-нибудь из лакеев, а потом я попрошу вас сделать кое-что для меня.

Я была слишком удивлена, чтобы возражать, и пошла следом за ним по коридору, ведущему в главный холл.

Он теперь выглядел совсем не так, как во времена дедушки, хотя сохранились и витражи на окнах, и мраморный пол в белую и черную клетку.

У входной двери стояли два лакея в блестящих ливреях с серебряными пуговицами и в полосатых жилетах. Джайлз подозвал одного из них:

— Миледи желает, чтобы этот кекс был подан к чаю.

— Очень хорошо, сэр, — почтительно ответил лакей.

Он взял у меня кекс, после чего Джайлз сказал мне:

— Пойдемте сюда.

С этими словами он открыл дверь, ведущую в гостиную, и я в который раз подивилась тому, что в убранстве помещений леди Баттерворт предпочитает такие пестрые, дисгармоничные цвета и комната походит на калейдоскоп, который обычно покупают на дешевых базарах за несколько пенни.

Джайлз прошел на середину комнаты и встал там.

— А теперь, — сказал он, — снимите с головы этот причудливый предмет туалета. Я хочу разглядеть вас получше.

— Вы имеете в виду мою шляпку? — с изумлением поинтересовалась я.

— Да, если вы так называете это нелепое сооружение.

Я была слишком удивлена и унижена для того, чтобы возражать. Я просто сделала так, как он велел: сняла шляпку и стояла, освещенная солнцем, проникавшим в гостиную через продолговатые окна, выходившие на террасу.

— Невероятно! — воскликнул он.

— Я сама ее отделала, — извиняющимся тоном сказала я, — но теперь понимаю, что не слишком удачно.

— Я не имею в виду вашу шляпку, — резко возразил он. — Я говорю о ваших волосах.

— О волосах? — Я смотрела на него широко открытыми глазами.

— Да, и о ваших ресницах. Посмотрите вниз!

Я пришла к выводу, что он сумасшедший. Ни один нормальный человек не стал бы так себя вести.

Он повергал меня в изумление, и я отвела от него взгляд. Сначала я посмотрела на ковер, затем обвела глазами комнату, подумывая о том, чтобы сбежать от него через одно из раскрытых окон.

— Невероятно! — снова вскричал он. — Совершенно невероятно! А теперь скажите мне, кто вы такая?

— Меня зовут Саманта Клайд, — ответила я. — Мой отец — священник здешней церкви.

— Вы точно сошли со страниц книг Джейн Остин, — заявил он. — Впрочем, вы слишком обворожительны для того, чтобы быть одной из ее героинь.

Я снова взглянула на него, на этот раз в полном убеждении, что у него не все дома.

— Вы должны знать о том, что вы обворожительны, Саманта! — спустя минуту добавил он.

— Никто никогда не говорил мне такого… прежде… — пробормотала я.

— Разве у вас в Литл-Пулбруке нет мужчин?

— Не так уж много, — ответила я. — Большинство молодых людей погибли на войне, так что у нас в деревне преобладают старики.

— Что ж, этим все объясняется. Позвольте мне кое-что сказать вам, Саманта. Ваше лицо — это ваше богатство.

Я рассмеялась:

— В Литл-Пулбруке нет богачей, если не считать обитателей замка.

— Я не имею в виду эту забытую Богом дыру, — ответил он. — Я увезу вас в Лондон. Я собираюсь фотографировать вас, Саманта. Я намерен сделать вас знаменитой. Ваше лицо станет самым узнаваемым и легендарным лицом в Англии.

— Очень мило с вашей стороны, если вы так думаете, — ответила я. — Но теперь мне, пожалуй, пора вернуться на наш базар. Не то они не поймут, куда я подевалась.

— К черту базар! — воскликнул он. — Вы останетесь здесь, потому что я хочу сделать несколько ваших снимков. Я хочу убедиться, что вы хорошо получаетесь в черно-белом варианте, с рыжими волосами всегда проблемы. А теперь не двигайтесь. Обещайте, что вы останетесь здесь, пока я не вернусь.

— Я… я не знаю! — пробормотала я. — Не уверена, что я… могу.

— Вы сделаете, как я сказал, — резко возразил он. — Я вернусь через минуту!

С этими словами он быстро пересек гостиную и скрылся за дверью. Я стояла, глядя ему вслед.

— Он не в своем уме! — вслух произнесла я, но в то же время была несколько взбудоражена его словами о том, что я обворожительна.

Я знала, что некоторые считали меня миленькой, а мама часто говорила мне:

— Ты становишься очень хорошенькой, Саманта. Как бы мне хотелось, чтобы мы с папой могли дать бал в твою честь, и ты могла бы надеть платье, такое же, какое было на мне, когда я впервые появилась в свете! — Она вздохнула и мечтательно продолжала: — Оно было из белого атласа, отделано тюлем и украшено розовыми бутонами. Мне тогда казалось, что во всем мире нет прелестнее платья.

Но денег у нас хватало лишь на то, чтобы покупать мне одно или два самых обычных платья в год, а также зимнее пальто. О бальных туалетах не могло быть и речи, а уж о бале я и мечтать не могла.

А вот теперь этот странный человек говорит, что я обворожительна.

Я и вправду не двинулась с места с той минуты, как он покинул гостиную. Но потом мне стало любопытно взглянуть на себя, и я подошла к высокому зеркалу в золоченой раме, которое находилось в простенке между окнами.

Посмотрев на себя, я еще раз убедилась, что волосы у меня действительно необычного цвета. Кроме того, у меня не было модной стрижки. Хотя я подрезала волосы по бокам, но на затылке у меня все еще оставался пучок, который я так и не решилась остричь. Волосы у меня вились от природы, и несколько завитков, выбившихся из-под шляпки, курчавились у щек, напоминая крошечные язычки пламени.

Разглядывая себя в зеркале, я подумала, что выгляжу вовсе не такой юной и неопытной, какой себя ощущаю. Быть может, моя внешность с годами менялась, и теперь стала больше соответствовать экзотическому имени. Мама рассказывала, что когда она ожидала меня, ей ужасно хотелось всяких дорогих деликатесов, которые им с папой были не по карману.

— Мне хотелось икры и перепелов, — рассказывала она, — шоколадного крема и трюфелей. И очень хотелось шампанского. — Она слегка вздохнула. — Конечно, я не говорила об этом твоему отцу, чтобы не расстраивать его. Наверное, это была реакция на вынужденную экономию и поедание сырных корок в течение всего первого года моей замужней жизни. — Мама улыбнулась, чтобы я не подумала, будто она сожалеет, что вышла замуж за папу, а потом добавила: — Мой отец не дал мне много денег. Он всегда считал, что женщине не следует иметь деньги. К тому же, он был разочарован тем, что я не вышла замуж за кого-нибудь побогаче и повлиятельнее. — Она рассмеялась. — У нас с твоим отцом было в то время лишь двести фунтов в год, а я была никудышной хозяйкой, поэтому денег постоянно не хватало.

— Но мама, ты ведь была рада, что у тебя появилась я?

— Конечно рада, дорогая! Мне очень хотелось иметь ребенка, и я мечтала, что если это будет девочка, то непременно красавица. — Мама обняла меня. — Мне так надоели эти простенькие, заурядные девчушки, которых я обучала в воскресной школе, что мне хотелось, чтобы моя дочь была похожа на принцессу из волшебной сказки. И ты действительно была на нее похожа, Саманта.

— Я так рада! — вскричала я.

— И когда ты родилась, я сказала твоему отцу: «Мне хочется дать нашей дочери какое-нибудь необыкновенное имя, чтобы она отличалась от всех других детей». — Мама помолчала, а затем продолжала рассказ: — Твой отец хотел назвать тебя Мэри в честь своей матери и Люси в честь сестры.

— Я ненавижу эти имена! — воскликнула я. — Но ты все-таки дала их мне.

— Да, — ответила мама. — Это потому, что я любила твоего отца, и мне не хотелось его разочаровывать. При крещении тебя назвали Мэри Люси, но к ним я прибавила еще имя Саманта, потому что это было самое прекрасное, необыкновенное имя из всех, которые я когда-либо слышала.

Впоследствии я всегда игнорировала эти скучные имена Мэри Люси, и прибегала к ним, лишь когда мне нужно было подписывать свои контрольные работы в школе.

Я все еще разглядывала себя в зеркало, когда дверь отворилась и в гостиную вошел Джайлз. В руках у него был фотоаппарат, а под мышкой тренога.

Он стал устанавливать свою аппаратуру, сердито ворча при этом:

— Не люблю делать снимки где бы то ни было, кроме своей студии. Мне требуется освещение и фон. Я вижу вас на фоне сверкающего серебра и хрустальных канделябров над головой. Я вижу вас лежащей на тигровой шкуре. Я предложил бы вам откинуться на черные атласные подушки, а на заднем плане развевались бы белые воздушные шары.

— Вы продаете свои фотографии? — спросила я.

— Конечно, — ответил он. — У меня постоянный контракт с журналом «Вог». Но все другие журналы тоже стремятся заполучить снимки, сделанные Джайлзом Барятинским. И, уверяю вас, они платят мне немалые деньги.

Он заставлял меня сидеть, стоять и лежать на ковре. Я ужасно боялась, что кто-нибудь войдет в гостиную. Мое поведение наверняка вызвало бы удивление.

Джайлз отрывисто бросал приказания, и, хотя я чувствовала угрызения совести из-за того, что не помогаю на базаре, не повиноваться ему было невозможно.

Наконец, отсняв, наверное, кадров сто, он поинтересовался:

— Когда вы сможете приехать в Лондон?

— Приехать в Лондон? — тупо переспросила я.

— Я нанимаю вас на работу. Хочу, чтобы вы стали одной из моих фотомоделей. Мне как раз нужна девушка вашего типа. У меня уже есть блондинка и брюнетка. А теперь будете и вы.

— Это невозможно! — ответила я. — Здесь мой дом.

— Не будьте дурочкой, — возразил он. — Вы не можете всю жизнь оставаться в вашем Литл-Паддельдоке, или как там называется эта дыра.

Я рассмеялась тому, что он так забавно переврал название нашей деревни, но тем не менее ответила вполне серьезно:

— Я должна заботиться об отце. Он и слышать не захочет о том, чтобы я уехала в Лондон.

— Мне придется поговорить с ним, — сказал Джайлз, — пойдемте!

Он взял свою аппаратуру, и я пошла за ним.

Мне еще предстояло узнать, что если Джайлз говорит «пойдемте!» таким тоном, то вам не остается ничего другого, как только повиноваться ему.

Я взяла свою шляпку.

Джайлз повернулся ко мне и сказал:

— Не будем терять времени. — А потом добавил: — И Бога ради, когда вернетесь домой, сожгите этот чудовищный головной убор. Меня тошнит от одного его вида.

Раздумье третье

Когда я смотрю на себя теперь, мне трудно даже вспомнить, какой я была, когда Джайлз впервые увидел меня.

В платье от Хартнелла юбка цвета желтого смарагда заткана тигриными лилиями с блестящими лепестками и тычинками. На спине очень глубокий, доходящий до талии вырез, а корсаж украшен желтыми смарагдами и вышит золотым бисером, что как нельзя лучше подходит к цвету моих волос. Сзади подол платья доходит до пола, а спереди приподнят до щиколотки, приоткрывая желтые атласные туфельки. Ажурные чулки до такой степени прозрачны, что нога в них оголена почти до неприличия.

Когда я только приехала в Лондон, Джайлз велел мне сделать короткую стрижку, но теперь волосы у меня отросли. Они разделены слева на пробор, пышной волной взбиты над лбом и завиты кудряшками на затылке.

Газетчики из светской хроники утверждают, что во мне есть что-то обольстительное. Все их описания моей особы начинаются со слов «Обольстительная Саманта Клайд» или «Загадочная Саманта Клайд». Иногда они выражаются даже более романтично. Особенно понравилось мне начало одной статьи, где было сказано: «Саманта Клайд, полная скрытого огня и таинственная, как туман на горных вершинах». Первое время, робея перед Джайлзом, я взглядывала на него чуть искоса, и этот взгляд казался газетчикам «загадочным», а когда я смотрю из-под полуопущенных ресниц, они называют меня «экстравагантной».

Я и правда часто опускаю глаза просто от смущения, но газетчики об этом, конечно, не догадываются и считают меня средоточием всяческих мирских соблазнов, что, к сожалению, далеко от истины.

Надеюсь, Джайлз будет доволен тем, как я сегодня выгляжу. Иногда он бывает несносен, особенно когда ему кажется, что наряд мне не к лицу. Но Хартнелл убежден, что «Тигровая Лилия» — так называется эта модель — словно для меня сшита, и у него на показах ее демонстрирую только я.

Когда-нибудь я напишу книгу, в которой расскажу о своей судьбе и об удивительных событиях моей жизни. Я назову ее так: «Скажите «да», Саманта», потому что именно с этими словами люди часто обращаются ко мне. Но первым мне их сказал Джайлз, когда мы вместе с ним шли из замка, возвращаясь на церковный базар. Он заявил:

— Я собираюсь сказать вашему отцу, что вам непременно надо поехать со мной в Лондон. Ведь вы этого хотите, не так ли? — Я ничего не ответила, и тогда он настойчиво добавил: — Вы должны ехать! Вы не можете вечно оставаться в этом Богом забытом месте! Скажите «да», Саманта, и поставим на этом точку!

Но я не смогла сказать ни «да», ни «нет».

Придя на церковный базар, мы узнали, что папа пошел домой отнести выручку, собранную после ленча.

— Он вернется сюда попозже, — сказала мне одна из помощниц.

Но Джайлз не захотел ждать.

— Покажите мне дорогу к усадьбе викария, — сказал он, и мы пошли по деревне, а затем свернули на лужайку.

— Почему вы гостите в замке? — спросила я. Потом, спохватившись, что вопрос мой прозвучал несколько бестактно, я поспешила добавить: — Обычно друзья леди Баттерворт гораздо старше.

— Сегодня вечером в Челтенхэме состоится большой благотворительный бал, — ответил Джайлз, — и графиня Крум, председательница местного благотворительного комитета, попросила всех окрестных жителей принять у себя ее друзей из Лондона.

Теперь мне стало ясно, отчего леди Баттерворт в таком ажиотаже из-за своих гостей. Она уже давно страстно желала сблизиться с Крумами. Но я подумала, что они вряд ли станут обращать на нее внимание после того, как помощь им будет больше не нужна.

Усадьба викария находилась рядом с уродливой викторианской церковью, которая была возведена после того, как стоявшее на этом месте древнее сооружение эпохи норманнов превратилось в руины. Мне никогда не нравился ее уродливый интерьер, я вообще с самого детства инстинктивно не выносила ничего безобразного.

Джайлзу предстояло открыть для меня целый мир красоты, о существовании которого я даже не подозревала. Но в тот момент меня лишь отпугивала его настойчивость. Я никак не могла поверить, что он и в самом деле хочет увезти меня в Лондон, как не верила и тому, что папа отпустит меня с ним.

Мы застали папу в его кабинете. Он сидел за письменным столом и сортировал деньги, складывая столбиками серебро и медь.

Когда мы вошли, он сказал, не поднимая головы:

— Я занят, Саманта, но ты можешь принести мне сюда чашку чая.

— Я привела гостя, папа, — ответила я. — Он хочет поговорить с тобой.

Отец нетерпеливо обернулся, но, увидев Джайлза, такого элегантного и казавшегося столь неуместным в этом убогом обшарпанном кабинете, нехотя поднялся с места.

— Меня зовут Джайлз Барятинский, я нахожусь с визитом в замке, — сказал Джайлз, — и я хотел бы поговорить с вами, викарий.

Папа выразительно посмотрел на меня, и я повернулась к двери, чтобы уйти.

Но Джайлз заметил:

— Я бы предпочел, чтобы Саманта осталась здесь.

Я увидела, что папа чуть приподнял брови, удивляясь не только тому, что Джайлз попросил меня остаться, но и тому, что он назвал меня просто по имени. У нас в Литл-Пулбруке к людям обращались по имени после многих лет знакомства.

— Прошу вас, садитесь, мистер Барятинский, — спустя минуту сказал папа.

Джайлз опустился на подлокотник кожаного кресла.

— Я хочу сказать вам, викарий, — начал он, — что ваша дочь — одна из самых очаровательных женщин, каких я когда-либо видел, и она произведет фурор на том поприще, которое я намерен ей предложить.

Бедный папа выглядел совершенно ошарашенным. Но Джайлз, не давая ему опомниться, продолжал говорить. Он объяснил, что сейчас существует большой спрос на фотогеничных молодых женщин, которые могут носить красивые платья, с тем чтобы их фотографии появлялись на страницах журналов с глянцевыми обложками. Перед ними открываются большие возможности, потому что их также могут использовать в качестве манекенщиц на показах моды.

— Разумеется, такие модные дома, как «Молинью», «Ревилл» и «Хартнелл» имеют в штате собственных манекенщиц, — пояснил Джайлз, — но когда они устраивают грандиозные показы, им приходится приглашать девушек со стороны. — Он бросил на меня взгляд и продолжал: — Я владею собственным фотоагентством. Его услуги очень дороги и доступны далеко не каждому. В настоящий момент у меня есть две фотомодели. Обе они по-своему очаровательны, но им не под силу справляться со всеми заказами, и потому я хотел бы нанять вашу дочь.

Джайлз умолк, чтобы перевести дух, однако папа так и не успел вставить ни слова, потому что Джайлз через минуту снова заговорил:

— Я буду платить ей по четыре фунта в неделю в течение всего года. Кроме того, она сможет легко заработать от десяти до пятнадцати фунтов на стороне, и от этого заработка ей придется отдавать мне всего лишь пятьдесят процентов.

Мы с папой раскрыли рот от изумления, что неудивительно, если учесть, что стипендия викария составляла всего триста фунтов в год, из которых приходилось еще выплачивать ренту за усадьбу.

— Неужели это возможно? — наконец спросил папа.

— Это лишь то, что ваша дочь сможет заработать по самым скромным подсчетам, — ответил Джайлз. — Я уверен, что со временем Саманта будет зарабатывать гораздо больше. Разумеется, у нее будут и расходы.

— А где она будет жить? — довольно неуверенно спросил папа.

Я очень удивилась, что он с ходу не отверг предложение Джайлза. Но тут папа, не дожидаясь ответа Джайлза, решительно заявил:

— Разумеется, Саманта не сможет жить одна. Ей только восемнадцать лет, и она всегда жила тихо и уединенно.

— Я понимаю… — начал Джайлз.

— И потому, господин Барятинский, — продолжал папа, не позволив Джайлзу перебить себя, — боюсь, что в данных обстоятельствах мне придется ответить отказом на ваше предложение. Я убежден, что если бы мать Саманты была жива, она согласилась бы со мной, что Лондон не самое подходящее место для молодой девушки.

Мне не верилось, что предложение Джайлза серьезно. Я не могла отделаться от чувства, что все это слишком невероятно, чтобы быть правдой. Он наверняка просто-напросто разыгрывает нас, думала я. А может, он и в самом деле сумасшедший, как я заподозрила с самого начала? Но услыхав слова папы, я почувствовала легкое разочарование оттого, что не смогу поехать в Лондон и мне придется дальше жить в Литл-Пулбруке, носить не те платья и отделывать не те шляпки. И никто больше не скажет мне, что я обворожительна.

Однако я тогда еще не знала Джайлза. Мне было невдомек, что он всегда добивается того, что задумал.

— Я вполне понимаю ваши чувства, викарий, — сказал Джайлз примирительно. — Но не кажется ли вам, что вы несколько эгоистичны?

— Эгоистичен? — воскликнул папа.

А ведь он всегда тешил себя мыслью, что нет на свете человека бескорыстнее его! Он и в самом деле всегда в первую очередь думал о других.

— Назовите это случаем, судьбой или удачей, — продолжал Джайлз, — но у вас необыкновенно красивое дитя. И вы полагаете, будет честно с вашей стороны утаить ее от мира и держать постоянно при себе? Неужели вы хотите обречь ее на вечное прозябание в этой тихой заводи? — Он помолчал, а потом раздельно произнес: — Разве не говорится в Библии, что «не следует держать свет под спудом»? Вам посчастливилось, викарий, произвести на свет одно из самых прелестных созданий, какие только мне довелось видеть за всю мою карьеру.

Вероятно, этот последний довод и решил дело.

Они все еще долго говорили, но я видела, что папа уязвлен обвинением в эгоизме и в том, что он стоит у меня на пути, а Джайлз, нащупав это его слабое место, продолжал настаивать, пока наконец сопротивление отца не было сломлено.

— Саманта будет жить под надежным присмотром, — пообещал Джайлз. — В Лондоне есть пансион, куда я помещал и других девушек. Его хозяйка мой друг, она женщина весьма строгих правил. К тому же, уверяю вас, Саманте придется так много работать, что ей будет не до глупостей.

Это, как я поняла позднее, был один из самых излюбленных доводов Джайлза, в который он и сам неколебимо верил. Но в то время мы с папой были слишком несведущими, чтобы возражать Джайлзу или подвергать сомнению его слова.

Наконец я услышала, как отец сказал слабым голосом, явно сдаваясь:

— Когда вы хотите, чтобы Саманта приступила к работе?

— Немедленно, — безапелляционно заявил Джайлз. — На этой неделе. Собственно говоря, я хочу взять ее с собой в Лондон уже завтра вечером.

— Это невозможно! — воскликнули мы в один голос.

Но Джайлз стал разбивать наши доводы один за другим, и в конце концов мы капитулировали.

— У меня нет подходящей одежды, — пробормотала я, когда наше сопротивление было почти сломлено.

— Не хотите же вы тратить деньги на покупку всякого негодного тряпья, вроде того платья, которое сейчас на вас, — пренебрежительно заметил Джайлз. — Я постараюсь снабдить вас подходящей одеждой, как только мы приедем в Лондон. — Он бросил презрительный взгляд на мой зеленый муслин и продолжал: — А когда у вас появится хоть малейшее подобие вкуса, то вы легко сможете сами выбирать для себя вещи.

Я безропотно проглотила этот уничтожающий приговор моему новому платью, на которое я потратила столько времени и усилий! Я знала, что он был прав! И тут же меня охватил страх при мысли, что мне еще очень многому предстоит научиться. Тогда мне еще не было ясно так, как это ясно теперь, насколько я невежественна.

Раздумье четвертое

Джайлз должен быть здесь с минуты на минуту, так что мне лучше перейти в гостиную и дождаться его там.

Одно из преимуществ квартиры на первом этаже заключается в том, что вам не приходится заставлять ждать тех, кто за вами заезжает, а ему нет надобности заходить к вам в дом.

Собственно говоря, единственным, кто ненадолго заходил сюда, был Питер. Он приходил, чтобы повесить картины, которые прибыли в Лондон вместе с остальной мебелью из усадьбы викария.

Мне так хотелось, чтобы меня здесь окружали вещи, которые я знала всю жизнь. Разумеется, некоторые из них чересчур громоздки, как, например, кровать красного дерева, которая занимает почти всю спальню, так что тут негде повернуться. Но я не могла не привезти сюда эту кровать. Она была со мной с раннего детства. Я родилась в ней и помню то время, когда я малышкой много раз среди ночи прокрадывалась в мамину спальню и говорила:

— Мамочка… Там, в моей комнате… призрак!

— Глупости, Саманта! Никаких призраков не существует.

Мама говорила шепотом, чтобы не потревожить папу, спавшего рядом с ней.

— Наверное, это не призрак… а огромный домовой. Я слышу, как он шумит.

— Ну, ну, дорогая моя, ты же хорошо знаешь, что это всего лишь шум водопроводной трубы, — успокаивала меня мама.

— Все равно я… боюсь!

Это, само собой, означало, что мне должно быть позволено лечь в кровать к маме и папе, чтобы я могла почувствовать себя в полной безопасности.

И никогда с тех я не чувствовала себя более защищенной, чем в те минуты. Интересно, появилось бы у меня то же чувство защищенности, если бы я лежала, прижавшись к Дэвиду? Но я не хочу думать о том, что… Нет, нет, не хочу об этом думать!

Надо напудрить нос и подойти к окну посмотреть, не появился ли Джайлз.

Нет, пожалуй, больше не надо пудры. Я вспоминаю, как Дэвид однажды сказал:

— Я обожаю ваш маленький гордый носик, Саманта. — Я вся затрепетала от этих слов, но он тут же не преминул добавить шутливо, хотя и не без яда: — Он, конечно, такой же прямой и непреклонный, как ваши принципы, которые доводят меня до бешенства.

И я сразу же сникла. Восторг и счастье сменились чувством бессилия и пустотой, и мне захотелось плакать.

Но теперь это все уже в прошлом. Теперь я намереваюсь стать другой… По крайней мере надеюсь, что стану.

Джайлз еще не показался, но я подожду его у двери и выйду к нему навстречу, как только его автомобиль остановится у дома.

Мне нравится жить по-своему, в окружении дорогих мне вещей, и я бы не вынесла, если бы кто-то отозвался о них пренебрежительно, а я уверена, что так оно и будет. Я понимаю, что зеленый ковер, который висел в маминой комнате, изрядно потерт, цветы на нем слегка поблекли, но он часть меня. Я люблю его, так же как люблю мозаичный китайский комод из наборного дерева, о котором Питер сказал, что он очень ценный, люблю и мамину рабочую шкатулку времен королевы Анны, и старый стул с гобеленовой обшивкой, на котором часто сидел папа.

Я люблю все эти вещи, потому что они неотъемлемы от меня. И мне все равно, если Джайлз или кто-либо другой сочтут их старыми или изношенными. Но не хочу, чтобы мне говорили об этом в глаза.

А, вот и он! Наконец-то мы можем отправиться на этот ужасный светский раут. Интересно, скоро ли я смогу оттуда улизнуть? Джайлзу, правда, придется пробыть там до самого конца, но среди гостей наверняка найдется кто-нибудь, кто сможет отвезти меня домой вместо него.

Раздумье пятое

Когда Джайлз молчит, это означает, что он сильно не в духе. Но я даже рада этому, потому что мне тоже не хочется ни о чем говорить.

Автомобиль у него шикарный. Испанские автомобили всегда казались мне романтичными. Но все-таки мой любимый автомобиль — это «бентли». У всех блестящих молодых людей теперь есть «бентли», из-за этого их даже прозвали «мальчики бентли».

Когда я, очутившись в Лондоне, впервые ехала в «бентли», то чувствовала себя едва ли не светской дамой и ужасно важничала. К тому же у меня дух захватывало от скорости; с такой быстротой я никогда прежде не ездила.

Но «бентли» Дэвида увозил нас в наш собственный мир. Это была огненная колесница, в которой мы могли скрыться от всех, так что никто не знал, где мы, и не мог нам помешать.

Это было потаенное место наших мечтаний, сказочное облако. Мы возносились над миром и забывали о его существовании. Это было поистине седьмое небо на колесах, и тут я впервые узнала, что значит трепетать от любви.

Раздумье шестое

Эти первые недели моей жизни в Лондоне были полны впечатлений. Все было для меня ново, и на каждом шагу меня подстерегали сюрпризы. А самым большим сюрпризом было то, что папа вообще согласился отпустить меня в Лондон, хотя буквально через две минуты после того, как Джайлз покинул нас с торжествующей улыбкой на лице, страшно довольный тем, что добился своего, папа начал терзаться сомнениями.

— Надеюсь, Саманта, я поступил правильно, — то и дело повторял он.

Когда благотворительный базар закончился, мы вернулись домой и принялись за подгорелый мясной пирог, который миссис Харрис оставила нам в перекалившейся духовке.

Отец сидел за столом, и вид у него был до того озабоченный, что я тихонько сказала:

— Папочка, если ты не хочешь, чтобы я уезжала, то я останусь… здесь, с тобой.

— Нет, Саманта, — ответил он. — Я думаю, тебе надо ехать. Этот мистер Барятинский совершенно прав, говоря, что для тебя это шанс уехать из Литл-Пулбрука и повидать мир.

— Я не уверена, что хочу уезжать отсюда, — возразила я.

— Ну что ж, если тебе там будет плохо, ты всегда можешь вернуться домой, — сказал отец.

— Конечно, — согласилась я. — Я вернусь сразу же, как только заработаю достаточно денег, чтобы сменить духовку в кухонной плите, и тогда нам больше не придется есть пирог с подгорелой коркой.

Эти слова рассмешили отца, чего я собственно и добивалась. Но когда мы перешли в его кабинет, папа стал беспокойно ходить из угла в угол, а это означало, что ему не дает покоя какая-то мысль. Немного погодя он сказал:

— Я бы хотел, чтобы с нами сейчас была твоя мать и чтобы она могла поговорить с тобой, Саманта.

— О чем? — спросила я.

— Об этой поездке в Лондон, — ответил папа. — Ты ведь понимаешь, моя дорогая, что тебя там ждет немало трудностей и соблазнов, с которыми ты до сих пор не сталкивалась.

Папа старался не смотреть на меня, и я поняла, что его что-то смущает.

— Во-первых, ты очень хороша собой, Саманта, — сказал он, — и я предвижу, что найдется немало молодых людей, которые захотят сказать тебе об этом.

— Разве в этом есть что-то плохое? — спросила я.

— Нет, конечно, нет! — воскликнул он. — Но я не хотел бы, чтобы это вскружило тебе голову и ты стала вести себя так, что твоей маме это не понравилось бы.

— Зачем же я стану так себя вести? — возразила я. — Я всегда старалась вести себя таким образом, чтобы мама могла одобрить мое поведение.

— Да, знаю, — сказал папа. — Ты хорошая дочь, Саманта, но в Лондоне все может обернуться по-иному.

Он сказал это каким-то озабоченным тоном, и мне показалось, что он чего-то не договаривает.

— Что ты хочешь этим сказать, папа? — спросила я.

— Я хочу только предостеречь тебя, — ответил он. — Молодая девушка легко может сбиться с пути, особенно, если она красива.

— Ты хочешь сказать, что мужчины будут объясняться мне в любви?

После недолгого молчания папа сказал:

— Я надеюсь, Саманта, что в один прекрасный день ты влюбишься в кого-нибудь, выйдешь замуж и будешь по-настоящему счастлива, как были счастливы мы с твоей мамой. Тебе ведь известно, что у нее было много возможностей выйти замуж за кого-нибудь из более влиятельных и богатых мужчин, нежели я. Но как только мы встретились, то сразу поняли, что предназначены друг для друга.

— Мне бы хотелось, чтобы и со мной было то же самое, — мечтательно произнесла я.

— Надеюсь, что так и будет, — ответил папа, — и я стану молиться об этом, Саманта. Но я хочу, чтобы ты сберегла себя для того единственного человека, который станет смыслом твоей жизни.

— Одно я могу тебе обещать твердо, папа, — заявила я. — Я никогда не выйду замуж за человека, если не полюблю его всем сердцем.

— Надеюсь, — сказал папа. — Но, знаешь ли, молодые люди не всегда хотят… жениться.

Поразмыслив с минуту над его словами, я спросила:

— Ты хочешь сказать, что они захотят целоваться со мной и в то же время не будут влюблены в меня по-настоящему?

— Да, что-то в этом роде.

— Ну, я надеюсь, что смогу распознать, любят ли меня по-настоящему. Тебе нечего тревожиться обо мне, папа. Я уверена, что смогу за себя постоять.

Я и вправду верила в свои силы, пока не приехала в Лондон и не увидела, до чего огромен этот город и как он ошеломляет и подавляет человека.

Джайлз взял меня с собой, но он мало разговаривал со мной по дороге, а когда мы приехали в Лондон, то сразу же отвез меня прямо в пансион, о котором говорил и который находился в Южном Кенсингтоне.

Хозяйка, которая явно была от него без ума, оказалась женщиной средних лет, довольно сурового вида. Но когда Джайлз объяснил ей, что привез ей новую жилицу, она стала рассыпаться в любезностях.

— Мисс Клайд приехала из деревни, — говорил Джайлз. — Я обещал ее отцу, приходскому священнику, что вы присмотрите за ней и проследите, чтобы она не натворила глупостей.

— Разумеется, мистер Барятинский, — с уверенностью произнесла миссис Симпсон. — Ей будет очень хорошо в нашем небольшом дружеском кругу, к которому я причисляю всех моих постояльцев.

Когда Джайлз ушел, она повела меня наверх и, показав очень маленькую, неуютную комнатенку, сказала, что я могу снять ее за двадцать пять шиллингов в неделю плюс завтрак.

— За ужин полагается особая плата, — добавила она. — Все мои постояльцы едят ленч вне дома. Большинство из них так же, как вы, работают.

Показав мне ванную, она сообщила, что мне придется платить шесть пенсов всякий раз, когда я буду пользоваться ею. Затем она добавила:

— В доме имеется комната, где вы сможете принимать своих друзей. Надеюсь, вы понимаете, что они не должны быть допущены в вашу спальню.

Слово «друзей» она произнесла с какой-то странной интонацией, а я подумала, что едва ли кто-то захочет навещать меня в таком унылом и безрадостном месте. Но вслух я этого не сказала, а миссис Симпсон, спустя минуту добавила более суровым тоном:

— Кроме того, я не могу допустить, чтобы джентльмены находились в комнате для гостей после десяти часов вечера. Надеюсь, это понятно?

— Да, конечно, — ответила я. — Но поскольку я никого в Лондоне не знаю, то вряд ли кто-нибудь будет приходить ко мне в гости.

Она бросила на меня сердитый взгляд, словно подозревая, что я ее обманываю, и пошла отдать распоряжение привратнику принести мой багаж.

Я распаковала вещи и улеглась в постель. Должна признаться, что когда я лежала в темноте на твердом матрасе, меня вдруг охватила тоска по дому, и я пожалела, что согласилась на это предприятие. Мне хотелось снова оказаться в своей комнате, в своей уютной постельке, и знать, что я могу без страха думать о завтрашнем дне, потому что мне предстоит всего лишь встать пораньше, чтобы приготовить завтрак, а потом убрать беспорядок, оставшийся после базара.

Я вдруг поняла, что все это просто смешно. Как могла я, маленькая, заурядная Саманта Клайд, рассчитывать на то, что в Лондоне кто-нибудь сочтет меня не только обворожительной, но даже просто привлекательной? Теперь я была совершенно уверена в том, что когда Джайлз проявит отснятые пленки, он увидит, что я выгляжу просто ужасно. Да, надо признать, что в свой первый вечер в Лондоне я чувствовала себя крайне подавленной.

Раздумье седьмое

Первые несколько дней в Лондоне были ужасны.

Наутро после приезда я отправилась в студию, как велел мне Джайлз, и была представлена его секретарше мисс Мейси, сухопарой, невзрачной, но грудастой особе в очках, которая разговаривала с Джайлзом одним тоном, а со мной и остальными фотомоделями — совершенно другим. У меня создалось впечатление, что она нас попросту презирает, но Мелани и Хортенз сказали мне, что она до чертиков влюблена в Джайлза и не терпит рядом с ним никакой другой женщины. Она всегда пунктуально исполняла все приказания Джайлза. Он велел ей купить для меня все необходимое из одежды, и надо признать, что все купленные ею вещи были прелестны, так что трудно было бы к чему-нибудь придраться.

У Мелани были красивые золотистые волосы и детское личико, из-за чего она выглядела необыкновенно юной и походила на ангелочка с рождественской открытки. Она потрясающе смотрелась на фотографиях Джайлза, который снимал ее в платьях для молодых девушек, но у нее был острый язычок, и временами она бывала ужасной злючкой.

Хортенз была, наоборот, жгучая брюнетка. Мне очень нравилась ее внешность. Она была слишком ленива для того, чтобы спорить или пререкаться с кем бы то ни было, и больше всего на свете любила поспать.

— Ах, я едва держусь на ногах, — заявляла она по утрам, появившись в студии. Как только выдавалась свободная минутка, она тут же хлопалась на стул и закрывала глаза, доводя этим Джайлза до белого каления.

Оказалось, что помимо нашей основной работы мы в промежутках между съемками должны выполнять множество всяких мелких дел.

Нам приходилось сортировать снимки, помогать мисс Мейси раскладывать их по конвертам, отвечать на телефонные звонки и делать еще много такого, что, как ворчала Мелани, вовсе не входило в наши обязанности.

Мне было все равно, но Мелани называла Джайл за эксплуататором и говорила, что он стремится «урвать свой фунт мяса» хотя бы таким способом, поскольку его раздражает, что мы зарабатываем много денег на стороне, а ему из них полагается всего лишь пятьдесят процентов.

Но все-таки в отношении моей экипировки Джайлз поступил весьма великодушно. За некоторые вещи я заплатила ему сама, а остальные взяла в долг, в счет моего будущего жалованья.

Впервые в жизни у меня были собственные деньги, и мне казалось, что я несметно богата!

Перед тем, как Джайлз заехал за мной в воскресенье вечером, папа дал мне пять фунтов банкнотами и еще чек на пятнадцать фунтов.

— Неужели ты все это сэкономил? — изумилась я.

— Я не хочу, чтобы ты нуждалась в деньгах, Саманта, — сказал отец. — И к тому же у тебя всегда должна быть отложена необходимая сумма на обратный билет домой.

— И куда же я могу потратить целых двадцать фунтов? — воскликнула я.

— Ты увидишь, что в Лондоне они у тебя быстро разойдутся, — сухо возразил он.

— Но как тебе удалось набрать для меня столько денег? — спросила я.

— У меня была некоторая заначка в банке на черный день, — ответил папа. — И я боюсь, что такой день наступил.

Я поняла, что хотя папа храбрится и делает вид, что смирился с моим отъездом, на самом деле его не покидает тревога за меня. Я рассмеялась, обняла его и пообещала, что верну ему эти деньги, как только начну загребать миллионы, которые посулил мне Джайлз.

— Я хочу, чтобы ты весело проводила время, — сказал папа. — Теперь мне ясно, до чего тоскливо ты, должно быть, чувствовала себя здесь, в Литл-Пулбруке. Боюсь, я упустил из виду, до чего ты еще молода, Саманта, и что, с другой стороны, ты уже достаточно взрослая, чтобы захотеть чего-нибудь более интересного, чем чайные посиделки в нашем приходе.

— Не надо так говорить, папочка, не то я расплачусь, — попросила я. — Я была здесь ужасно счастлива, и мне вовсе не хочется уезжать. Так что не удивляйся, если уже на следующей неделе я вернусь обратно.

— Ты должна попытать счастья, Саманта, — сказал папа. — Но если у тебя что-то не заладится, обещай мне, что ты вернешься домой.

— Что не заладится? — спросила я. — Что ты имеешь в виду, папа?

— Ну, что тебе будет там плохо, — ответил он. — Или если ты потеряешь работу.

У меня было такое чувство, будто он чего-то не договаривает, но я никак не могла понять, что он пытается мне сказать. В конце концов мы оба замолчали и стали просто дожидаться Джайлза.

До своего приезда в Лондон я даже не могла себе представить, насколько знаменит Джайлз в своей профессии. Несомненно, он сделал себе имя, как говорили о нем.

— Неужто вы в самом деле работаете фотомоделью у Джайлза Барятинского? — спрашивали меня на светских раутах. А иные добавляли: — Не удивительно, что он захотел вас снимать. Он предпочитает фотографировать только очаровательных женщин.

Ходила легенда, которая на поверку оказалась чистым вымыслом, будто некая невзрачная женщина готова была выдать ему незаполненный чек, только бы он согласился сфотографировать ее, но он якобы с пренебрежением отклонил эту просьбу. На самом же деле он снимал непривлекательных женщин на фоне самых причудливых, фантастических декораций, отчего их уродство скрадывалось. Кроме того, он умел мастерски ретушировать снимки.

Джайлз был настоящим художником и благодаря своему мастерству умел создавать изумительные портреты даже в тех случаях, когда снимал женщин, физиономии которых, по выражению Мелани, были похожи на зад кебмена.

Не удивительно, что клиентки приходили в восторг от своего изображения и выкладывали баснословные суммы за дюжину снимков в разных позах, после чего дарили их своим друзьям.

Но я вскоре поняла, что позировать Джайлзу — работа отнюдь не из легких. Свет ламп обжигал и слепил немилосердно, а он часами искал нужную позу и не успокаивался, пока не добивался своего.

Позировать Джайлзу было, пожалуй, не менее утомительно, чем демонстрировать модели.

Когда я раньше разглядывала журналы, то представляла себе, что девушки, которые были там изображены в платьях знаменитых кутюрье, ведут шикарную жизнь. И только теперь я поняла, насколько это тяжелый и изнурительный труд. Во время показа приходилось раз по двадцать менять туалеты, а после него нужно было снова и снова надевать их то для одной, то для другой клиентки.

Как ни странно, но именно мисс Мейси обучила меня походке на демонстрационном подиуме. Я узнала, что есть специальные школы для манекенщиц, но Джайлз считал, что посещать такую школу — лишняя трата времени.

— Если девушка грациозна от природы, как вы, Саманта, — сказал он, — то ей достаточно всего лишь усвоить несколько приемов — как держать осанку, как правильно ходить и что делать с руками.

На первый взгляд казалось, что в этом нет ничего мудреного, но на самом деле приходилось часами ходить по студии — туда и сюда, взад и вперед, поворачиваться, улыбаться, снова поворачиваться — и так до тех пор, пока Джайлз и Мэйси не говорили, что теперь все хорошо.

Я казалась себе неловкой и неуклюжей, но Хортенз сказала, что у нее ушло гораздо больше времени на то, чтобы обучиться всему, что требовалось, и что одно время Джайлз даже собирался уволить ее из-за неповоротливости.

Это немного подбодрило меня, но когда я увидела Мелани и Хортенз на нашем первом совместном показе, то поняла, насколько они грациозны и как умеют каждое платье сделать воплощением элегантности.

Вскоре я также поняла, что мы должны работать не только в дневное, но и в вечернее время. Девушки Джайлза должны были показываться на вечерних коктейлях в туалетах, о которых писали в светской хронике, чтобы дамы из общества потом заказывали полюбившиеся им модели.

Мелани и Хортенз дали мне понять, что если кто-либо из мужчин, беседовавших с нами на коктейлях, приглашает нас на ужин, то мы не должны отказываться. Я узнала о том, что все платья, в которых Джайлз фотографировал меня, были созданы в самых знаменитых модных домах — «Пакэн», «Ревилл», «Молинью» и «Хартнелл».

Разумеется, платья, в которых мы появлялись, были моделями минувшего сезона, и владельцы готовы были сбыть их за несколько фунтов, но они по-прежнему отличались неотразимым шиком, и это заставляло всех обращать на меня внимание, когда я входила в ресторан или появлялась на вечерних коктейлях.

А в особых случаях нам даже давали напрокат самые последние модели, и это доставляло нам массу волнений. Я до того боялась случайно порвать платье или опрокинуть на него какой-нибудь напиток, что вечер бывал мне не в радость, поскольку меня не покидала тревога за наряд.

Хортенз рассказала мне леденящую душу историю о том, как однажды молодой человек опрокинул стакан вина на ее белое платье. Магазин, откуда оно было взято, потребовал от нее плату за испорченный туалет, и прошло целых четыре месяца, прежде чем она расплатилась с этим долгом.

Эта история отнюдь не прибавила мне уверенности, и я стала нервничать еще больше, чем прежде.

Вообще-то я не любила брать на прокат туалеты, но Джайлз ужасно сердился, когда ему казалось, что я выгляжу недостаточно эффектно.

Фотографии его были поистине сказочными. Я пришла в восторг, когда впервые увидела их в журнале «Вог», Мисс Мэйси снисходительно сообщила мне, что спрос на мои фотографии постоянно растет и со стороны других журналов.

Сперва я подумала о том, чтобы послать снимки папе, чтобы продемонстрировать, до чего потрясающе я выгляжу, но потом побоялась, что это только расстроит его. Дело в том, что на них я была не похожа на себя. На фотографиях Джайлза я выглядела обольстительной, загадочной, экстравагантной и многоопытной женщиной, а подчас даже слегка порочной.

Молодые люди, которые приглашали меня по вечерам, почти всегда дарили мне орхидеи, говоря, что я напоминаю им этот цветок. Я же никогда не любила эти цветы и не понимала, отчего они так ценятся. Они не имеют запаха, и в них есть что-то неприятное. Разумеется, я об этом не говорила и первое время, придя домой, ставила их в вазу и следила за тем, чтобы они не скоро увяли. Но потом я стала их выбрасывать и, если позволяли средства, покупала себе несколько роз у цветочницы, торговавшей с тележки в конце улицы.

Оглядываясь на свое прошлое, я теперь уже не могу припомнить, кто первым из молодых людей попытался поцеловать меня, провожая вечером домой со званого вечера. В среде светской молодежи считалось весьма престижным появляться в обществе с фотомоделью Джайлза Барятинского. Мелани и Хортенз представили меня некоторым из них, а те в свою очередь познакомили меня со своими друзьями, так что, не прошло и недели, как я уже знала многих молодых людей в Лондоне.

Сперва меня смущала мысль об ужине наедине с мужчиной, и я бывала очень довольна, когда приглашали также Мелани и Хортенз и мы ужинали вчетвером. Но однажды вечером молодой человек, которому симпатизировала Мелани, стал во время ужина отдавать предпочтение мне, и она пришла в ярость. С тех пор девушки стали отказываться ужинать «квартетом», и мне приходилось выбирать — либо принять приглашение какого-нибудь кавалера, либо коротать вечер в одиночестве в пансионе. Последняя перспектива выглядела столь безрадостной, что я готова была идти с кем угодно, лишь бы не оставаться дома.

Вместе с тем каждый, кто приглашал меня по вечерам, считал своим непременным долгом попытаться поцеловать меня на прощание. Это меня крайне удивляло. Я привыкла к тому, что молодые люди могут приставать ко мне с поцелуями только после весьма продолжительного знакомства. Если юноша, пригласивший меня на ужин, ехал на собственной машине, он обычно ждал, когда мы притормозим перед пансионом, выглядевшим особенно мрачно и неприветливо в предутренние часы. Как только машина останавливалась, он обнимал меня за плечи и начинал:

— Вы так прекрасны, Саманта!

Я наловчилась открывать дверцу автомобиля как раз в тот момент, когда мой кавалер нажимал на тормоз, и оказывалась на тротуаре еще до того, как он успевал сообразить, что произошло.

— Доброй ночи! — говорила я.

— Подождите, Саманта! Подождите! — взывал он мне вслед, но я была уже далеко от автомобиля.

Он нагонял меня, когда я была уже у входной двери и нажимала кнопку звонка.

— Разве вы не хотите проститься со мной? — спрашивал он.

— Не здесь! — быстро отвечала я.

Иной раз привратник, который был очень стар, из-за чего миссис Симпсон наняла его за мизерную плату, чересчур долго семенил к двери через холл. Тогда мне приходилось увертываться и выдерживать небольшую борьбу, но я всегда успевала вовремя проскользнуть в открывающуюся дверь.

— Доброй ночи и спасибо за все! — говорила я и скрывалась за дверью до того, как он успевал что-либо предпринять.

Труднее приходилось, когда меня отвозили домой в такси, потому что дверца такси открывается изнутри лишь после некоторых усилий.

Но скоро я поняла, что молодые люди, провожавшие меня домой в такси, не столь развязны и самоуверенны, как владельцы автомобилей и в особенности «мальчики бентли».

Такой провожатый обычно начинал клянчить:

— Позвольте мне поцеловать вас, Саманта! Ну пожалуйста!

— Нет, — отвечала я. — Я не хочу, чтобы меня целовали.

— И вы думаете, я этому поверю? — восклицал он. — Ну, скажите «да», Саманта! Только один раз!

Иногда приходилось выдерживать небольшую борьбу, но мне всегда удавалось избегать поцелуев, только потому что я этого не хотела… До тех пор, пока я не встретила Дэвида. О нет, Господи, я не хочу думать об этом… Но и не думать тоже не могу. Он запечатлен в моем сердце, этот удивительный, волшебный, незабываемый поцелуй…

Раздумье восьмое

Наконец-то мы здесь, в особняке Мэлдритов на Гросвенор-сквер, и я очень надеюсь, что леди Мэлдрит не станет спрашивать меня, видела ли я Дэвида в последнее время.

В воображении леди Мэлдрит мы всегда фигурируем парой, поскольку я познакомилась с ним на одном из ее раутов. Впрочем, едва ли она помнит это, да и к чему ей вспоминать о том, что произошло в июне? В особняке леди Мэлдрит перебывало столько народу, что вряд ли она запомнила день, когда я впервые оказалась среди ее гостей. Правда, с тех пор как я вернулась в Лондон, она уже дважды приглашала меня на ужин, но оба раза я в последний момент посылала ей отказ, будучи просто не в силах видеть этот дом, вызывающий у меня слишком много воспоминаний. Но я уверена, что леди Мэлдрит приглашала меня как одну из фотомоделей Джайлза Барятинского.

Как хорошо я помню этот холл! Когда я появилась здесь впервые, он произвел на меня неизгладимое впечатление.

Мэлдриты, должно быть, сказочно богаты. По-моему, он один из капитанов индустрии или что-то в этом роде.

Мраморные статуи великолепны. Питер оценил бы их по достоинству, впрочем, он их наверняка видел. Я уверена, что все вещи в доме Мэлдритов когда-нибудь оценивались у Кристи.

Прислуга в этом доме ведет себя дерзко и высокомерно. У меня сразу же пропадает охота оставаться в доме, где слуги окидывают гостей презрительным взглядом, точно назойливых мух.

Если у меня когда-нибудь будут слуги, то я велю им встречать гостей приветливо и радушно. Впрочем, я подозреваю, что людям, которых принимают у себя Мэлдриты, нет никакого дела до того, что думают о них слуги. По-моему, они их вообще не замечают.

Дом леди Мэлдрит прозвали «общественным рестораном». Она принимает у себя всех без разбору — представителей знати и лиц, пользующихся скандальной известностью, знаменитостей и людей, ничем не прославившихся. Сказано очень метко, но я над этим не слишком задумываюсь. Просто я слышала, как кто-то так говорил о ее вечерах, и это показалось мне забавным.

Раздумье девятое

Было совершенно ясно, что леди Мэлдрит обязательно пригласит Дэвида на вечер в свой дом, как только он благодаря своей книге стал одним из тех молодых людей, о которых «говорят весь Лондон». Я услышала о нем только потому, что все тогда обсуждали его книгу «Стервятники клюют свои кости». Это странное, несколько пугающее название, и оно было буквально у всех на устах. Модный дом «Пакэн» создал модель под названием «Стервятник», после того как книга Дэвида была напечатана отдельными выпусками с продолжением в воскресных газетах, а критики стали ее наперебой то хвалить, то ругать.

Я вспоминаю, как Джайлз велел мисс Мэйси непременно убедить Дэвида прийти к нему в студию, чтобы сфотографироваться.

— А вы знаете, где он живет? — спросила мисс Мэйси.

— Понятия не имею, — ответил Джайлз. — Поищите в телефонном справочнике, попробуйте обзвонить клубы. Он наверняка член «Уайта» или «Будлз».

— Я уже где-то видела его снимок, — вмешалась Мелани. — По-моему, его фотографировала Дороти Уайлдинг.

Она сказала это только для того, чтобы позлить Джайлза. Он конкурировал с Дороти Уайлдинг и не терпел, когда ей удавалось опередить его.

— Разыщите мне Дэвида Дарэма и поскорее! — приказал он мисс Мэйси.

— Если он таков, как я предполагаю, то не похоже, чтобы он согласился позировать фотографу, — возразила мисс Мэйси.

— Но если верить Мелани, то он уже кое-кому позировал, — сказал Джайлз и пристально посмотрел на Мелани.

Та смущенно пробормотала:

— Наверное, я ошиблась. Его, должно быть, снимал кто-то другой. Скорее всего, обычный фотограф-газетчик.

Я не очень внимательно прислушивалась к их разговору, потому что в то время Дэвид Дарэм меня не интересовал. Но поскольку Джайлз поднял из-за него столько шума, то после его ухода я спросила у мисс Мэйси:

— А кто такой этот Дарэм?

— Он из числа так называемых «рассерженных молодых людей», — ответила та. — Его первые две книги произвели некоторую сенсацию, но она не идет ни в какое сравнение с шумом, которой наделала эта его последняя книга. Такое впечатление, что он затеял крестовый поход против всех и вся! Он буквально исходит злостью в этой книге.

Она была явно раздражена поручением Джайлза, и я больше не стала ее ни о чем расспрашивать. К тому же я не рассчитывала, что когда-нибудь встречусь с этим писателем.

За то время, что я прожила в Лондоне, я познакомилась со многими молодыми людьми, но среди них не было ни одной сколько-нибудь значительной личности. Почти все они были очень молоды и хотели лишь танцевать и гонять на машинах. Все их разговоры были только о гвардии, о парадах и о том, что сказал полковник за обедом. Они были неизменно веселы, и мне нравилось танцевать с ними, но вряд ли кто-нибудь, даже дочь приходского священника из Литл-Пулбрука, мог причислить их к интеллектуалам.

Я думала про себя, что этот Дарэм, наверное, способен внушить человеку страх, но не опасалась того, что когда-нибудь столкнусь с ним, даже в том случае, если он придет в студию фотографироваться. Уж Мелани наверняка сделает все, чтобы заполучить его для себя.

Мелани имела обыкновение всегда добиваться того, чего хотела. Она вбила себе в голову, что хочет побывать в Эскоте в обществе какого-нибудь шикарного кавалера. Она только и говорила об этом всю неделю перед скачками и была вне себя из-за того, что ее туда никто не приглашает. Между тем среди ее знакомых был некий небогатый баронет, который волочился за нею, и через него ей удалось познакомиться с лордом Рауденом. После встречи с ним она вернулась чрезвычайно довольная собой.

— Он устраивает небольшой прием, — рассказывала она, — и, подумайте только, мы поедем с ним в экипаже! У него будет много шикарных гостей, так что мне нужно будет подобрать себе какой-нибудь сногсшибательный туалет.

— Вы бы лучше держались подальше от этого джентльмена, — раздраженно заметила мисс Мэйси.

— Это почему? — резко спросила Мелани.

— Сами скоро поймете, — ответила мисс Мэйси.

— Уверяю вас, я умею постоять за себя, — едко возразила Мелани.

— Это вам только кажется, — парировала мисс Мэйси.

Между мисс Мэйси и фотомоделями особой любви не было, но я старалась никогда не вступать с ней в спор. Я даже не выносила, когда они с Мелани начинали пикировку, а уж тем более не шла на это сама.

Но Мелани все-таки отправилась в Эскот со своим шикарным провожатым. Потом она рассказывала, что изумительно провела время и даже выиграла больше двадцати фунтов на скачках.

— Приятно выигрывать, особенно когда делаешь ставку на чужие деньги, — заметила мисс Мэйси.

— Кто же будет настолько глуп, чтобы ставить свои? — возразила Мелани со своей невинной рожицей рождественского ангелочка.

Как раз в ту неделю, когда в Эскоте проходили скачки, у Мэлдритов должен был состояться большой светский раут. Они пригласили Джайлза и попросили его привести с собой одну из его фотомоделей. Этот прием не давался в честь какого-либо особо именитого гостя, и Джайлз решил взять с собой меня, поскольку Мелани была занята, а Хортенз уже бывала у них раньше.

— Вам понадобится платье для коктейля, — сказал Джайлз. — Отправляйтесь к Пакэну и попросите дать вам напрокат что-нибудь сногсшибательное. Вечер у Мэлдритов — лучшая реклама в Лондоне.

Я послушно отправилась к Пакэну, и когда объяснила им, чего хочет Джайлз, они выбрали для меня фантастический наряд. Ткань платья была с серебристыми нитями, на голове у меня был изумрудно-зеленый тюрбан, отделанный серебром, а в ушах — громадные серьги с искусственными изумрудами.

Мне показалось, что все это смахивает на маскарадный костюм, в котором я выгляжу чересчур экстравагантно, и это смущало меня. Но Джайлз пришел в восторг.

— Я сфотографирую вас в этом платье завтра перед тем, как вы отнесете его обратно, — сказал он. — Такие снимки охотно берут в журнале «Вог».

Но даже его энтузиазм не помог мне избавиться от ощущения, что я одета чересчур броско и экстравагантно. Поднявшись по парадной лестнице особняка Мэлдритов, мы вошли в огромную гостиную. Хотя мы появились довольно рано, там было полно народу и шум стоял невероятный. Играл оркестр, и повсюду, где было хоть немного свободного места, люди танцевали. Кажется, нет такого времени суток, когда бы в этом доме не танцевали. В сообщениях некоторых газет описывались танцы даже во время завтрака.

Я же за завтраком не встречалась ни с кем, кроме постояльцев пансиона миссис Симпсон, а большинство из них принадлежат к тому сорту людей, с которыми танцевать не хочется.

Блестящие молодые люди, излюбленные герои колонок светской хроники, похоже, танцевали с той минуты, как только открывали глаза, и до тех пор, пока не приходила пора укладываться в постель.

Мне ни разу не доводилось танцевать до наступления вечера, потому что я весь день была на работе, но Хортенз говорила мне, что ее несколько раз приглашали на чай с танцами в отель «Савой», и утверждала, что это было весьма шикарно.

Тем временем оркестр, состоявший из фортепьяно, саксофона и барабана, наигрывал мелодии в дальнем конце гостиной.

Если я выглядела необычно в своем серебристом платье, низ которого был сделан наподобие восточных шальвар, схваченных у щиколоток изумрудными застежками, то и другие гости были одеты не менее вычурно, а у одной дамы на голове красовалась чуть ли не целая райская птица.

Леди Мэлдрит, маленькая, подвижная особа, похожая на хорошенького длиннохвостого попугая, шумно приветствовала Джайлза:

— О, я так рада, что вы привели с собой вашу новую фотомодель. Мне очень хотелось познакомиться с ней. Ее фотографии в «Вог» просто божественны.

— Вы льстите мне, — ответил Джайлз, не скрывая восторга.

— Ни в коей мере! — возразила леди Мэлдрит, устремляя на меня выразительный взгляд из-под накрашенных ресниц.

Джайлз галантно поцеловал ее руку, но тут появились новые гости, и мы прошли дальше, в глубину гостиной.

Я огляделась. Женщины все до одной были в роскошных туалетах. Все они были ухоженные, изнеженные, с выражением скуки на лице. А мужчины выглядели постарше и казались какими-то отяжелевшими, точно бремя богатства пригибало их к земле.

Джайлз, разумеется, был знаком со многими из присутствовавших здесь гостей. Его моментально окружили женщины, прося сфотографировать их и уверяя, что умрут от огорчения, если он им откажет. Поскольку мною, похоже, никто не интересовался, я прошла к окну в дальнем конце гостиной. Оказалось, что оно выходит в тщательно распланированный английский сад на крыше. Здесь были чудные цветы, в том числе лилии, которые я так люблю, небольшой фонтан и скамьи под апельсиновыми деревьями в кадках. В саду никого не было, и я, надеясь побыть в одиночестве, вышла туда и остановилась полюбоваться лилиями.

Прошло всего несколько минут, как следом за мной в саду появились мужчина и женщина. Я отошла как можно дальше от них, но не услышать их разговора было невозможно.

— Вчера вечером вы сказали, что будете мне звонить, Ральф, — раздраженно произнесла женщина.

— Простите, Элси, но я слишком поздно вернулся с ипподрома.

— Я прождала вашего звонка несколько часов. Мне необходимо было поговорить с вами.

— Я был уверен, что вы развлекаетесь где-нибудь вне дома.

— Это неправда, и вы хорошо это знаете. Как можете вы обращаться со мной подобным образом? Ведь вы знаете о моих чувствах к вам!

— О, Бога ради, Элси, не устраивайте здесь сцен.

— Вряд ли мне представится случай устроить вам сцену где-нибудь в другом месте, не так ли?

Женщина слегка возвысила голос.

Хотя я стояла к ним спиной, но почувствовала, что мужчина смотрит в мою сторону.

— Когда я увижу вас снова? — почти с отчаянием в голосе спросила женщина.

— Не представляю, — равнодушно ответил мужчина. — Как-нибудь увидимся.

Женщина издала восклицание, в котором слышались одновременно и гнев, и слезы, а затем, точно не в силах больше владеть собой, круто повернулась и побежала из сада в гостиную, полную людей.

Я стояла, разглядывая цветы и надеясь, что мужчина последует за ней, но он пересек сад и подошел ко мне.

— Я знаю, кто вы, — сказал он, — позвольте и мне представиться.

Я обернулась и увидела перед собой довольно грузного мужчину. Он был старше, чем я предположила, судя по его разговору с дамой. Вид у него был весьма потасканный, но лет в двадцать он, вероятно, был недурен собой.

— Ваше лицо преследует меня с того самого момента, как я увидел вашу фотографию в журнале «Вог», — продолжал он. — Меня зовут Рауден, Ральф Рауден.

— Очень приятно! — отозвалась я несколько нервно.

— Вчера я сопровождал в Эскот одну из девушек, которая работает вместе с вами, — сообщил он.

— Да, знаю, — ответила я. — Мелани говорила нам, что вы ее пригласили.

— Уверен, что ей понравилось, — продолжал он. — А почему бы и вам не пойти со мной завтра?

— Нет, благодарю вас, — поспешно сказала я. — Боюсь, что я занята.

У меня уже были неприятности с Мелани из-за того, что один из ее молодых людей стал за мной ухаживать. Впрочем, лорда Раудена при всем желании нельзя было отнести к разряду «молодых людей», потому что на вид ему было не меньше сорока.

— Давайте присядем и обсудим это, — сказал он. — Я убежден, что вам, так же, как и мне, не по душе это шумное сборище.

— Я не люблю приемов с коктейлями, — сказала я. — Мне кажется, они такие бессмысленные.

— Пожалуй, нам следует познакомиться поближе. А что бы вы сказали насчет уютного легкого ужина вдвоем в ресторане, где мы могли бы поговорить?

Я не знала, что отвечать на это, и просто молчала, устремив взгляд на крыши домов.

— О чем вы думаете, Саманта? — спросил лорд Рауден.

То, что он фамильярно назвал меня по имени, показалось мне дерзостью с его стороны, но я не знала, как поставить его на место.

— Я думаю о том, скоро ли можно будет уехать отсюда, — ответила я.

Лорд Рауден рассмеялся:

— Не слишком лестно слышать это от вас, если, конечно, вы не предлагаете мне проводить вас домой.

— Нет, конечно нет! — поспешно ответила я. — Я здесь с мистером Барятинским, и он отвезет меня домой.

— Мне бы хотелось сделать это самому, — сказал лорд Рауден. — Но как раз сегодня я не могу просить вас поужинать со мной, потому что у меня назначена встреча, которую я никак не могу отменить. А как насчет завтрашнего вечера?

Внезапно я поняла, что не хочу ужинать с ним наедине. Было что-то неприятное в том, как он смотрел на меня, что-то, что стесняло меня и отчего мне было не по себе. Я, конечно, всегда чувствовала смущение при встрече с мужчинами, но тут было что-то другое.

— Я… думаю, это… невозможно.

— На свете нет ничего невозможного, — возразил он. — Особенно, если это касается нас с вами.

Я поднялась со скамьи.

— Пожалуй, мне следует пойти и отыскать мистера Джайлза, — сказала я, — он очень рассердится, обнаружив, что я исчезла. Я вышла сюда только на минуту, подышать воздухом.

— Я отпущу вас, но с условием, что вы пообещаете принять мое приглашение и поужинаете со мной завтра вечером, — сказал лорд Рауден.

Я готова была повторить свой отказ, но тут меня осенила более удачная мысль.

— Могу я дать вам знать об этом завтра утром? — спросила я. — Я могла бы позвонить и передать сообщение вашему секретарю.

— Если вы позвоните мне до одиннадцати часов утра, то я сам отвечу на ваш звонок, — сказал он. — А еще лучше будет, если я вам позвоню.

— Меня будет трудно найти, — уклончиво ответила я. — Но я позвоню вам обязательно. Обещаю.

— А вам можно верить, Саманта? — спросил он.

— Да, конечно, — ответила я.

— Слово «конечно» здесь неуместно, — возразил он, — потому что большинство женщин — безбожные лгуньи. Но, как ни странно, вам я верю. Раз вы говорите, что будете звонить, то так оно и есть. Но имейте в виду, отказа я не приму!

Мы разговаривали уже на ходу, и, войдя в гостиную, я к своему огромному облегчению увидела Джайлза, стоящего совсем близко от меня, около окна.

— Я позвоню вам завтра до одиннадцати, — сказала я лорду Раудену и поспешила к Джайлзу.

Он не обратил на меня ни малейшего внимания, поскольку был увлечен беседой с каким-то молодым человеком, но тот, увидев меня, сказал Джайлзу:

— Вы не представите меня даме?

Джайлз глянул в мою сторону так, словно только сейчас вспомнил о моем существовании.

— О да, конечно! Саманта, это знаменитый писатель, о котором все говорят и который довел до белого каления всех критиков небывалым успехом своей книги. Дэвид Дарэм — Саманта Клайд!

Дэвид Дарэм оказался совершенно не таким, каким я его себе представляла. Во-первых, он был более высок и широкоплеч, чем по моим наивным представлениям должен был быть писатель. Одет он был изысканно и обладал той особой непринужденной элегантностью, с какой обычно англичане носят костюм, отчего он кажется частью их. У него были проницательные темные глаза под крылатыми бровями, а рот его был искажен недоброй усмешкой. Это было странное лицо, почти сардоническое, оно казалось насмешливым, слегка грубоватым, точно он намеревался бросить вызов всему свету и сам же из-за этого над собой посмеивался.

Он задержал мою руку в своей, как мне показалось, несколько дольше, чем это было необходимо, а затем, уж не знаю, как это вышло, но Джайлз куда-то испарился, а мы с Дэвидом оказались в углу гостиной, держа в руках по коктейлю, который мне вовсе не хотелось пить.

— Расскажите мне о себе, — попросил он.

— Мне не о чем рассказывать, — ответила я. — Вот вам, наверное, есть.

Ответ этот, видимо показался ему забавным, потому что он рассмеялся.

— То, что я рассказал в своей книге, рано или поздно должно было быть сказано, — пояснил он. — Просто мне удалось заговорить об этом первому.

Я его книги не читала и не имела ни малейшего представления о ее содержании, поэтому не знала, что отвечать на его слова, и только спросила:

— Вам нравится быть знаменитостью?

— Еще бы! А вам разве нет?

— Сама по себе я вовсе не знаменитость, — ответила я. — Меня знают лишь как «фотомодель Джайл за Барятинского». Это разные вещи. У меня лично никаких особых достоинств нет.

— Кроме незабываемого лица, — вставил он.

— Ну, этот комплимент следует скорее адресовать моим родителям.

— Я завтра же пошлю им букет цветов, — сказал он.

— Составьте его из вечнозеленых растений, — пошутила я.

Мне казалось, я никогда еще не разговаривала с мужчинами так легко и непринужденно. Это было все равно, что выпить шампанского и почувствовать, как оно ударило вам в голову.

Мы разговаривали довольно долго, а потом он сказал:

— Давайте отправимся куда-нибудь в более уютное место. Мне всегда беседуется лучше, когда локти упираются в стол.

Я вопросительно посмотрела на него.

— Я предлагаю вам, — сказал он словно в ответ на мой немой вопрос, — поехать со мною куда-нибудь поужинать.

— Не думаю… что мне следует это делать, — ответила я, слегка волнуясь.

— Я никогда не делаю того, что следует, — ответил Дэвид. — Я делаю то, что мне хочется. А мне очень хочется быть с вами, Саманта!

Я почувствовала, что он не оставляет выбора и что я должна делать то, чего он хочет от меня.

Раздумье десятое

Ничто из моего недолгого жизненного опыта не подготовило меня к встрече с Дэвидом Дарэмом. Вероятно, как все дети, росшие без сверстников, я жила в мире своих фантазий, которые со временем превратились в девичьи грезы о любви. Я представляла себе, что мужчина должен быть сильным и мужественным, властным, но нежным и очень предупредительным по отношению к женщине. Скорее всего я почерпнула свои представления о влюбленном мужчине, наблюдая за отцом, который относился к матери с откровенным обожанием.

И я никогда даже представить себе не могла, что мужчина может быть таким неотразимо привлекательным, как Дэвид Дарэм.

Он отвез меня в маленький тихий ресторанчик, в котором почти не было посетителей. Метрдотель радушно встретил нас и проводил к уединенному столику в отделенной от зала нише.

Дэвид заказал нам обоим еду, и мне налили шампанского, хотя я об этом не просила.

Затем он положил локти на стол и заговорил.

Теперь я уже не могу вспомнить, о чем мы говорили. Помню только, что это было захватывающе интересно и я, вероятно, сидела зачарованная, как кролик под взглядом удава, не сводя глаз с Дэвида и пытаясь осознать смысл того, что он мне говорил. Разумеется, по моему виду никак нельзя было догадаться, что я чувствую себя глупенькой, ошеломленной, ничего не понимающей.

Перед Дэвидом сидела экстравагантная, загадочная дива, несомненно умудренная жизнью, в серебристом платье, в длинных изумрудных серьгах, колыхавшихся в ушах и выгодно оттенявших белоснежную кожу.

К концу ужина в дальнем конце зала негромко заиграл пианист. Дэвид поднялся с места и сказал:

— Я хочу танцевать с вами, Саманта.

Когда он положил руки на талию, в горле у меня появилось странное ощущение. Я не могла бы передать его словами, но оно было необыкновенно приятным. Он прижимал меня к себе, и хотя кроме нас по полу кружили всего лишь две или три пары, Дэвид вел меня в танце бережно, медленно, как будто мы танцевали в переполненном зале.

— Мне нравятся ваши духи, — заметил он немного погодя.

Я сразу даже не могла припомнить, что это были за духи. В модных домах, где мы брали напрокат платья, производят также собственные духи. Иногда владельцы проявляли щедрость и вместе с платьем давали нам маленькие флакончики, вероятно надеясь, что это явится отличной рекомендацией для клиенток. Скорее всего это были духи от Молинью, но я не была в этом уверена.

Спустя минуту я сказала:

— Я очень рада!

— Правда? Вы и вправду рады, что мне нравятся ваши духи и что мне вообще все в вас нравится?

— Вы не можете так говорить, вы для этого еще слишком мало меня знаете.

Но на самом деле меня взволновали его слова. Я действительно хотела, чтобы ему все во мне нравилось.

Он был наиболее яркой личностью из всех, кого мне довелось встретить в Лондоне. И в то же время он пугал меня. Он так много знал! Он казался таким сведущим и умным, и я чувствовала, что разоблачение всего лишь вопрос времени. Пройдет, быть может, час или чуть больше, и он поймет, что узнавать обо мне, в сущности, нечего и что я не стою даже того, чтобы составить ему компанию за ужином в ресторане.

Перед тем как покинуть Мэлдритов, я предупредила Джайлза, что мы уезжаем. Когда он увидел, с кем я еду, на лице его отразилось неподдельное изумление. Должно быть, он подумал, что девушка, которую он подобрал в Литл-Пулбруке и которая не умела должным образом одеваться, неподходящая спутница для знаменитого писателя.

— Вы очень загадочное существо, — шепнул мне Дэвид на ушко, пока мы с ним медленно двигались по отполированному до блеска паркету. — О чем вы думаете, и что таится за этим взглядом сфинкса?

Подобные замечания я и раньше не раз слыхала от других, но в устах Дэвида они приобрели особый смысл.

Я побоялась ответить что-нибудь не то, а он, увидев, что я молчу, рассмеялся, прижал меня покрепче к себе и сказал:

— Ну ладно! Вы, стало быть, бросаете мне вызов? Предпочитаете, чтобы я сам разгадал ваши тайны? Этого же хочу и я!

Мы вернулись обратно за столик и снова заговорили. Вернее, заговорил он.

Мало-помалу ресторан почти совсем опустел. Он расплатился по счету, мы вышли из ресторана и сели в его «бентли».

— А теперь куда вы хотите ехать? — спросил он.

— Я думаю, мне следует отправиться домой спать, — ответила я. — Завтра с утра у меня будет много работы.

Я произнесла это не совсем уверенно. Меньше всего на свете мне хотелось бы сейчас расставаться с Дэвидом. Но я знала, что и он был весь день занят, а к тому же я решила, что разумнее будет проститься с ним сейчас, пока он еще хочет, чтобы я осталась, чем дожидаться, когда он начнет мною тяготиться.

— Где вы живете? — спросил он.

Я назвала ему адрес пансиона в Южном Кенсингтоне.

— У вас своя квартира? — спросил он.

— Нет, — ответила я, — я живу в пансионе.

— А могу я заглянуть туда, чтобы выпить с вами на прощание?

— Нет, не можете, — ответила я. — В пансионе миссис Симпсон очень строгие правила, и одно из них гласит, что мы не должны приглашать мужчину в комнату для гостей после десяти часов вечера.

— Я, собственно, не имел в виду комнату для гостей, — заметил Дэвид.

Он сказал это таким тоном, словно хотел меня рассмешить, но мне это смешным не показалось.

Мы уже проехали часть пути, когда я вдруг заметила, что мы движемся вдоль реки. Дэвид вел машину по набережной, а затем остановил ее между двумя уличными фонарями. По одну сторону от автомобиля текла река, по другую — темнели деревья. Было очень тихо.

— Почему мы здесь остановились? — спросила я.

Вместо ответа он положил руку на спинку моего сиденья и привлек меня к себе. Я была до того удивлена, что даже не сделала попытки его остановить. И тут его губы прижались к моим.

В первый раз в жизни меня целовал мужчина, и на какое-то мгновение мне почудилось, что я разочарована. Его губы показались мне чересчур твердыми, и вообще это было не то, чего я ожидала.

Но затем со мною произошло нечто удивительное. Я не могу объяснить, на что это было похоже. Во всяком случае, это было странно и в то же время необыкновенно приятно. Я ощутила тепло и слабость, и мне показалось, что я вот-вот растаю. Затем меня стала бить неуемная дрожь. Это было так упоительно, так приятно, что я словно замерла и не могла шевельнуться, даже если бы захотела. Я и думать не могла, что когда-нибудь в жизни испытаю нечто подобное. Я даже не представляла, что поцелуй может вобрать в себя все прекрасные мысли и чувства, которые один человек хочет передать другому. Это было все равно, что любоваться изумительным видом, испытывать невыразимое блаженство и в то же время ощущать, как внутри тебя ярким фейерверком вспыхивает свет.

Впрочем, бесполезно даже пытаться все это объяснить. По-моему, именно такое состояние люди определяют словом «экстаз». Смысла этого слова я прежде никогда не понимала. Мне хотелось лишь одного — чтобы Дэвид продолжал целовать меня без конца. Но он вдруг убрал руку и, ни слова не говоря, тронул машину с места. Он мчал меня до пансиона с такой скоростью, что его «бентли» едва не заносило на поворотах.

Мы подъехали к дому, но я продолжала сидеть с глупым видом, не сводя глаз с Дэвида.

Он прикрыл ладонью мою руку и сказал странно изменившимся голосом:

— Благодарю, Саманта. Я заеду за вами завтра вечером в восемь часов.

Он вышел из машины и, обойдя ее, открыл дверцу с моей стороны. Затем он взял меня за руку и помог подняться по ступеням.

Он позвонил, и на этот раз привратник сразу открыл дверь. Едва только я вошла внутрь, как Дэвид повернулся и пошел к машине. Лишь когда он уехал, мне пришло в голову, что я не сказала ему ни слова на прощание. Я просто не нашлась, что сказать.

Я прошла в свою комнату, сняла наряд от Пакэна, аккуратно повесила его, и лишь переодевшись в ночную рубашку, подошла к зеркалу и взглянула на свое отражение, чтобы увидеть, не изменилась ли я. Я нисколько не удивилась бы, если бы теперь выглядела совсем не так, как прежде, потому что знала наверняка, что без памяти влюбилась в Дэвида Дарэма!

Раздумье одиннадцатое

Я плохо помню, как прошел следующий день. Помню лишь, что в то утро перед уходом из пансиона я позвонила домой к лорду Раудену.

Он сказал, что если я позвоню до одиннадцати, то он сам ответит на телефонный звонок, но именно этого мне и не хотелось. С другой стороны, я не могла звонить позднее из студии из-за Мелани. Поэтому я решила представиться служанкой, которая якобы звонит от моего имени.

Впрочем, оказалось, что в этой уловке нет надобности, потому что когда я заглянула в телефонный справочник, то увидела, что у лорда Раудена целых три телефонных номера и против одного из них стояла пометка: «секретарь». Я позвонила по этому номеру, и когда мне ответил женский голос, сказала:

— Не будете ли вы так любезны передать сообщение лорду Раудену?

— Кто говорит? — спросила секретарша.

— Я говорю по поручению мисс Саманты Клайд, — ответила я. — Передайте, пожалуйста, лорду Раудену, что мисс Клайд очень сожалеет, но она не сможет ужинать с ним сегодня вечером.

Затем я быстро повесила трубку на рычаг и поспешила в студию.

— Хорошо повеселились вчера? — спросил меня Джайлз после того, как появился в студии с опозданием на целый час.

— Да, благодарю вас, — ответила я.

— Надеюсь, вы убедили Дэвида Дарэма сфотографироваться у меня?

Я почувствовала легкое угрызение совести, потому что вчера за весь вечер ни разу не вспомнила ни о Джайлзе, ни о его фотографиях.

Я промолчала, и Джайлз, как видно, догадался, что все это вылетело у меня из головы.

— Вы не должны забывать, Саманта, что в ваши обязанности входит привлекать в студию клиентов, а я особенно заинтересован в том, чтобы сфотографировать Дэвида Дарэма.

— Сделаю, что смогу, — послушно ответила я.

— Стало быть, вы снова увидитесь с ним?

— Да, — ответила я.

Джайлз пристально посмотрел на меня, но больше не стал задавать вопросов, а только проронил:

— Очень хорошо.

Затем он принялся устанавливать свет.

Не помню, чтобы когда-нибудь день тянулся так долго. Мне казалось, что стрелки часов ползут с черепашьей скоростью. Я наверное раз сто бросала взгляд на часы, но только затем, чтобы убедиться, что прошло всего несколько минут.

В этот день Джайлз задержал меня после ухода Мелани и Хортенз. Ему нужно было сделать фотографию для французского журнала, но он, к сожалению, обычно сначала снимал дневные платья, а уж потом вечерние. Я же снималась преимущественно в вечерних туалетах.

Наконец мы закончили. Было уже больше шести, и я стала торопливо переодеваться в собственную одежду. В этот момент на столе у мисс Мэйси зазвонил телефон.

Угол, где мы переодевались, был отгорожен от офиса только занавесом, и я услышала, как она сказала в трубку:

— О да, лорд Рауден, постараюсь выяснить.

Когда же я выглянула из-за занавеса, мисс Мэйси прикрыла рукой трубку и сказала:

— Лорд Рауден хочет, чтобы я дала ему ваш адрес.

Моей первой мыслью было: «Слава Богу, что Мелани уже ушла». Но потом я поняла, что у меня нет ни малейшего желания вновь встречаться с лордом Рауденом и вообще иметь с ним дело.

— Скажите, что не знаете, — прошептала я.

— Он не поверит, — возразила мисс Мэйси.

— Тогда придумайте что-нибудь. Я не хочу, чтобы он звонил мне в пансион.

Мисс Мэйси пытливо взглянула на меня, словно желая убедиться, что я не лгу, а затем проговорила в трубку:

— Мне очень жаль, но мисс Клайд недавно сменила адрес и пока не сообщила нам новый. Впрочем, она будет здесь завтра утром.

Она положила трубку, а я сказала:

— Благодарю вас! А что вы ему скажете, если он опять позвонит?

— Постараюсь оградить вас от его домогательств, — ответила мисс Мэйси куда более мягким тоном, чем обычно, — этот лорд постоянно волочится за хорошенькими девушками.

— Но ведь он же совсем старый! — воскликнула я.

— Возраст им не помеха, — едко заметила мисс Мэйси.

— Разве у него нет жены? — спросила я.

— Конечно есть, и вдобавок куча детей, — ответила мисс Мэйси. — Но леди Рауден большую часть времени проводит в Париже, а дети, вероятно, живут в школе или в загородном доме.

— Да, вспоминаю, — сказала я, — по-моему я где-то видела снимки его поместья Рауден-парк.

— Это один из самых знаменитых загородных домов в Англии, — пояснила мисс Мэйси. — Но вы, Саманта, поступаете очень мудро, предоставляя Мелани водить знакомство с этим лордом. Она-то лучше сумеет справиться с ним.

— По-моему, он отвратителен, и я не хочу его видеть.

Мисс Мэйси улыбнулась мне впервые за все то время, что мы были с ней знакомы, а затем сказала вполне дружелюбно:

— Порой, Саманта, вы обнаруживаете бездну здравого смысла.

После этого я выкинула лорда Раудена из головы. Мне нужно было поспешить домой, чтобы успеть переодеться и подготовиться к встрече с Дэвидом.

Автобуса не было целую вечность. Но несмотря на это я, вернувшись домой, успела принять ванну и была готова за добрых четверть часа до приезда Дэвида.

После того экстравагантного наряда, в котором я была накануне, я решила полностью изменить свой облик, поэтому надела черное платье, которое выбрал для меня Джайлз. Я знала, что это платье делает мои волосы огненными, а кожу белоснежной.

Это была модель от Молинью. Сшитое из черного шифона, платье казалось воздушным и было мне очень к лицу. Я любила его, можно сказать, больше, чем все мои другие наряды из-за его простоты. К нему полагалась еще бархатная накидка, а вот драгоценностей я не надела, так как их у меня не было.

Оглядев себя в зеркале, я подумала, что, пожалуй, выбрала туалет не слишком удачно и что лучше было бы надеть что-нибудь поярче и понаряднее. И я наверное все-таки сменила бы платье в последнюю минуту, если бы не опасалась, что заставлю Дэвида ждать.

Я сошла в холл как раз в тот момент, когда его «бентли» подъехал к дому, и быстро сбежала по ступеням навстречу ему.

Похоже, он не был удивлен тем, что я его ждала. Он лишь открыл дверцу машины и низким голосом сказал:

— Добрый вечер, Саманта!

У него это прозвучало совсем по-иному, чем у других.

Я села в машину. Он взял мою руку и поцеловал, и от этого по всему моему телу прошла жаркая волна.

— Вы просто неотразимы! — сказал он, и снова его голос прозвучал чуть шутливо, словно он подсмеивался над собой и надо мной. Он завел машину, и мы поехали.

Я не спрашивала у него, куда мы едем. Было так чудесно сидеть рядом с ним! Ведь я только об этом и мечтала в течение всего дня. И хотела я этого так сильно, что теперь, когда мое желание исполнилось, мне просто не верилось, что он и вправду здесь, рядом со мной.

Единственное, что я успела сделать во время перерыва на ленч, это купить его книгу. В магазине Хатчарда этих книг стояла целая стопка, и за то время, что я расплачивалась за свой экземпляр, покупатели взяли еще три. Я порадовалась за Дэвида, что его книги так хорошо расходятся.

Весь день мы были до того заняты, что у меня не нашлось времени даже полистать книгу, но я рассмотрела его фото на оборотной стороне обложки и нашла, что в жизни он куда лучше. Вероятно, это был какой-то моментальный снимок. Я прочла аннотацию издателя, в которой говорилось: «Это несомненно самый вызывающий и будоражащий умы роман из всех, написанных в послевоенные годы. Дэвид Дарэм отражает в нем тревогу и гнев молодого поколения и выступает против косности мышления, против бездарных политиков и вопиющей социальной несправедливости, которая неприкрыто вершится повсюду. Никогда еще до сих пор не было столь страстного протеста, столь мощного набата, призывающего молодежь к бунту против благодушия, царящего в сегодняшней Англии».

— Неужто ты собираешься читать эту книгу? — спросила меня Мелани, видя, как я перелистываю ее в ожидании съемки.

— А почему бы и нет? — спросила я.

— Ты все равно ничего не поймешь, — ответила Мелани. — Мнения об этой книге самые разные, но я лично согласна с лордом Рауденом, который сказал, когда мы были с ним в Эскоте, что он по горло сыт людьми, которые вечно брюзжат и вечно всем недовольны. И еще он сказал, что в жизни можно найти немало удовольствий, если поискать их там, где надо.

Интересно, где это, по мнению лорда Раудена, следует искать удовольствия?

В душе я была уверена, что если Дэвид вызывает недовольство, то значит у него есть для этого основания. Я, правда, многое не поняла из того, что он говорил прошлым вечером. Но у него была удивительная способность говорить так, что все, сказанное им, звучало абсолютно убедительно.

Он рассказывал не о своей последней книге «Стервятники клюют свои кости», а о той, которую начал писать. Насколько я могла понять, мысль ее заключалась в том, что в любой стране происходят некие скрытые процессы, и каждый здравомыслящий человек хочет, чтобы общество о них знало.

— А вы не боитесь, что вас возненавидят из-за того, что вы раскрываете обществу глаза на темные стороны жизни, которые многим хотелось бы утаить?

— В данном случае я буду только рад, если меня возненавидят, — ответил он.

Я заметила, что мы едем в сторону Вэст-Энда, как я и ожидала, но затем мы выехали за пределы Лондона. Словно понимая мое удивление, хотя я его и не высказывала, он стал объяснять:

— Я хочу отвезти вас в одно тихое, уютное местечко, которое, надеюсь, вам понравится. В наши дни в ресторанах Лондона трудно найти хорошую кухню. А этот принадлежит французу. Он сперва работал официантом, а затем открыл собственный ресторан, и теперь все, кто побывал в нем однажды, постоянно возвращаются сюда, так что заведение процветает.

Я готова была ехать с Дэвидом куда угодно… хоть на Луну, если бы он попросил меня об этом. Я искоса разглядывала его, пока он вел машину, и думала о том, до чего он красив и в то же время не похож ни на одного из мужчин, которых я встречала прежде.

— Вы хотели встретиться со мной снова? — спросил он.

— О да! Мне казалось, что день тянется целую вечность, — чистосердечно призналась я.

— Я все думал, на что похожи ваши волосы, Саманта, и теперь я понял это.

— Вам они нравятся? — спросила я.

— Вы и впрямь хотите знать, до какой степени они мне нравятся?

— О да, пожалуйста, — отозвалась я, и он опять рассмеялся.

— Вы очень умны, Саманта, — минуту спустя произнес он. — Вы ухитряетесь одновременно выглядеть одной женщиной и казаться совсем другой.

— Что вы имеете ввиду?

— Я говорю о вашей способности выглядеть так, точно в ваших глазах таятся все секреты эротической любви, и вместе с тем в речах ваших слышится восторг юной, неопытной души.

Тогда я не знала, что отвечать на это, но теперь-то я очень хорошо понимаю, что он имел в виду. Но как мог он знать, что Саманте из Литл-Пулбрука неведомо даже само значение слова «эротика» и что ее восторженность объясняется тем, что для нее все так ново и неожиданно!

Я промолчала, и вскоре мы подъехали к небольшому загородному ресторанчику. От него веяло стариной, он был похож на один из придорожных трактиров, которые еще сохранились в некоторых деревнях у меня на родине.

Дэвид припарковал машину, и мы вошли через узкую дверь в небольшую, отделанную дубом комнату с баром, занимавшим почти все ее пространство.

Тут было несколько местных жителей, которые пили пиво, и мы прошли мимо бара в заднюю комнату с эркером, выходящим в небольшой сад.

Появился хозяин, который приветствовал Дэвида радостными восклицаниями. Он оставил нам столик в оконной нише. Комната была до половины отделана очень старыми дубовыми панелями, а потолок был деревянный, и Дэвид позднее рассказал мне, что потолочные балки сделаны из корабельной древесины.

— Рад видеть вас, месье Дарэм, — сказал хозяин, которого звали Анри. — Я очень благодарен вам за клиентов, которых вы мне посылаете.

— Что ж, хорошо идут дела? — спросил Дэвид.

— Очень хорошо! Куда лучше, чем я ожидал. И все благодаря вам!

— В таком случае надеюсь на превосходный ужин, — сказал Дэвид. — Я привез к вам самую очаровательную леди в Лондоне и хочу, чтобы она оценила вашу кухню по достоинству.

— Добро пожаловать, мадемуазель, — сказал Анри.

Затем они с Дэвидом занялись обсуждением меню.

Мне было все равно, что есть. Я была счастлива просто находиться в обществе Дэвида. Я понимала, что он привез меня сюда, в этот маленький ресторанчик, потому что хотел побыть со мной вдвоем, а вовсе не для того, чтобы похваляться мною перед окружающими, к чему стремились многие молодые люди, которые приглашали меня ужинать.

Наконец ужин был заказан, и Дэвид спросил:

— Что бы вы хотели выпить, Саманта? Я подозреваю, что вы не слишком любите шампанское, хотя этого и можно было бы ожидать от такой девушки, как вы.

— Я его совсем не люблю, — ответила я.

— Вы — кладезь сюрпризов, — сказал Дэвид. — Тогда мы закажем очень легкое белое вино. Я уверен, что вы предпочитаете именно его.

Он заказал вино, а когда Анри спросил: «Аперитив, месье?», Дэвид вопросительно посмотрел на меня.

— Это обязательно? — спросила я. — Я, право, не люблю коктейлей.

Дэвид испытующе посмотрел на меня, точно не веря, что я говорю правду. Но все-таки он заказал себе мартини, а для меня попросил принести томатный сок.

Когда Анри ушел, он снова сел напротив меня и спросил:

— Вы счастливы, Саманта?

— Очень, очень счастлива, — ответила я. — Я так мечтала о том, чтобы увидеть вас сегодня вечером.

Но сказав это, я тут же подумала, что чересчур пылко, а может быть и чересчур откровенно выражаю свои чувства. Я могу переусердствовать, и тогда Дэвид подумает, что я вешаюсь ему на шею. Я отвернулась от него, но чувствовала, что он смотрит на меня.

Спустя минуту он сказал:

— Я хотел спросить вас кое о чем, Саманта. Скажите, вас многие мужчины целовали?

Это был не тот вопрос, которого я ожидала, и я почувствовала, как краска бросилась мне в лицо. И впервые я подумала о том, что слишком быстро позволила ему целовать себя. Ведь мы ничего друг о друге не знаем, и он даже не сказал, что любит меня.

А ведь я говорила себе, что ни за что не позволю мужчине целовать себя, пока не буду уверена, что он любит меня по-настоящему. Ведь папа без сомнения имел в виду именно это, когда говорил, что я должна «беречь себя для человека, который станет смыслом моей жизни».

Мне было ясно, что Дэвид единственный, кто много для меня значит, но ясно было и то, что все произошло слишком быстро и что я, быть может, вовсе не значу для него так много, как он для меня. Я готова была сгореть от стыда, щеки у меня пылали все ярче, но я и в самом деле не знала, что сказать.

— Вы покраснели, Саманта! — сказал Дэвид удивленно.

И так как я все еще сидела, отвернувшись от него, он протянул руку, взял меня пальцами за подбородок и повернул мое лицо к себе.

— Почему мой вопрос привел вас в такое замешательство? — спросил он. — Кто это вас так страстно целовал, что вы краснеете при одном упоминании об этом?

Он говорил довольно резко, и его тон заставил меня сказать ему правду. Я тихо проговорила:

— Никто…

— Что значит «никто»? — еще более резко спросил он.

— А то и значит, что никто меня… не целовал. Кроме вас.

Он отнял пальцы от моего подбородка и уставился на меня во все глаза.

— И вы думаете, я вам поверю?

— А почему нет? — спросила я.

— Ни за что не поверю, что такое возможно.

— Но почему?

— Девушка с вашей внешностью, фотомодель Джайлза Барятинского!

— Но при чем здесь это? — удивилась я.

Мне было очень трудно отвечать ему спокойно и рассудительно, в то время как он не сводил с меня глаз и точно буравил насквозь своим взглядом. По всему было видно, что он мне не верит, но я никак не могла понять, отчего ему кажется, что я лгу. И все же я чувствовала, что его и в самом деле одолевают сомнения. Я отвела от него взгляд и в смущении опустила глаза. Кажется, именно этот мой взгляд журналисты окрестили «загадочным».

Дэвид, как видно, собирался мне что-то сказать, но в этот момент официант принес коктейль и томатный сок.

Это вернуло меня к действительности и словно бы освободило от чар, которыми Дэвид опутывал меня. Официанты захлопотали около нашего стола, стали подавать блюда, и мы с Дэвидом заговорили о другом.

Сперва речь шла о вполне тривиальных вещах, но затем он заговорил на более серьезные темы и стал делиться со мной своими мыслями и чувствами. Это было захватывающе интересно.

Я ведь и в самом деле ничего не знала о том, что происходило за пределами Литл-Пулбрука. Папа выписывал «Морнинг Пост», но у меня никогда не хватало времени просматривать газету. Наверное, это было не слишком разумно, потому что многое, что происходило вокруг, мне было неведомо. Я ничего не знала об ужасающей безработице на севере страны, о несправедливости по отношению к рабочим, которые не получали оплачиваемого отпуска, о том, что они устраивали забастовки из-за того, что семьи их находились на грани голодной смерти.

Дэвид рассказывал мне обо всем этом, и я догадалась, что именно это и являлось содержанием его книги.

— Конечно, мы не единственная страна, где происходят такие вещи, — говорил он. — Жажда наживы вытесняет все другие интересы. Толстосумы и политики везде одинаковы — в Америке, в Англии, или, скажем, в каком-нибудь государстве Тимбукту.

— Я вчера купила вашу книгу, — сообщила я. — Но у меня не было пока что времени ее прочесть.

— Надеюсь, она вам понравится, — сказал Дэвид. — Я написал ее в форме романа только потому, что официальные отчеты вроде «Белой книги» читает лишь горсточка людей. У романов гораздо большая аудитория. — После некоторой паузы он добавил: — Возможно, на основе моей книги будут снимать фильм.

— Это было бы замечательно! — воскликнула я. — Надеюсь, что так и будет.

К этому времени ужин был окончен, и перед нами стояли лишь две чашки кофе. От ликера я отказалась, а Дэвид заказал себе бренди.

— Могу я закурить? — спросил он. — Ведь вы, наверное, не курите?

Я отрицательно покачала головой.

— Вы не курите, вы, по сути дела, не пьете, и вы говорите, что ни разу не целовались до вчерашнего вечера, — сказал он шутливым тоном. — Вы непредсказуемы, Саманта. — Я ничего не ответила, и спустя некоторое время он продолжил: — Вдобавок ко всему вы еще не разучились краснеть, А я-то думал, что в наши дни молодые девушки давным-давно утратили эту способность.

— Я ничего не могу с этим поделать, — огорченно сказала я.

— Ну и слава Богу, что не можете, — отозвался Дэвид. — Вам это очень идет.

Он сказал это с какой-то непонятной интонацией, и я заметила:

— Вы говорите так, будто я делаю это намеренно.

— Сомневаюсь, что это было бы возможно, — сказал он. — Но в вас все так противоречиво!

— Я ничего не могу с этим поделать, — повторила я.

— Ну и не надо. Хотя это весьма огорчительно, во всяком случае для меня.

— Почему? — удивилась я.

— Потому… — проговорил он медленно, точно подыскивая слова. — Когда я пригласил вас вчера вечером, я думал, что мы с вами развлечемся, или, вернее, что вы меня развлечете.

— А я… этого сделать не сумела? — спросила я.

— Сумели, но не так, как я ожидал.

Снова наступила пауза, а потом я спросила:

— Вы, наверное, очень разочарованы?

— Нет, конечно, нет! — улыбнулся он. — Я пленен и очарован, но так, как менее всего ожидал. Сегодня утром я подумал, что, должно быть, ошибаюсь, но я все-таки не ошибся.

В его голосе было что-то такое, отчего у меня стеснило дыхание и снова появилось это странное ощущение в горле. Я с трудом проговорила:

— Мне кажется… я не совсем… понимаю.

— А, может, тут и нечего понимать, — ответил он. — Кто знает?

Он говорил довольно резко, и мне показалось, что он как будто окатил меня ушатом холодной воды. Не знаю почему, но у меня вдруг появилось ощущение, что он говорит или делает что-то неподобающее, но я никак не могла понять, что именно. До сих пор Дэвид говорил так увлеченно, но теперь он сидел молча и смотрел на меня.

Немного погодя я с тревогой спросила:

— Что-нибудь не так? Вы сбиваете меня с толку.

— Нет, все в порядке, — ответил он. — Но если вы и в самом деле до такой степени неопытны, то это весьма неожиданно и огорчительно.

— Почему? — спросила я. — Чего вы ждали от меня?

Он улыбнулся:

— Думаю, вы бы не поняли, даже если бы я и попытался вам объяснить.

— А такая, как я есть… я вам не нравлюсь?

— Вы мне очень нравитесь такая, как вы есть, — ответил он. — Быть может, даже слишком нравитесь.

— Разве бывает так, чтобы кто-то «слишком» нравился?

— Не уверен, — ответил он.

У меня было такое чувство, словно мы сказали друг другу больше, чем выразили словами, и вместе с тем для меня это было вроде запутанного лабиринта, из которого нет выхода. Я чувствовала себя обескураженной, но все-таки сознавала, какое это блаженство — быть рядом с Дэвидом, совсем близко от него, и разговаривать с ним.

Он сказал, что я ему очень нравлюсь. Это было уже много, но я говорила себе, что должна быть очень осторожной и не открывать ему, как сильно я его люблю. «Женщина никогда не должна первой признаваться мужчине в любви». Эту фразу я, кажется, вычитала в какой-то книге. Но в конце концов, не я же начала первая. Ведь это Дэвид поцеловал меня, когда я вовсе этого не ожидала.

Анри принес счет, а затем проводил нас до двери с выражениями благодарности и надежды на то, что мы вскоре приедем снова.

— Какой чудесный теплый вечер, — произнесла я. Мы стояли около машины Дэвида, и он смотрел на меня.

— Означает ли это, что вам хотелось бы побывать за городом? — спросил он.

— Я не думала об этом, — ответила я, — но это, наверное, было бы замечательно.

— Сегодня четверг, — неожиданно сказал Дэвид, — завтра, стало быть, пятница. У меня есть к вам предложение. Садитесь!

Он распахнул передо мной дверцу машины, затем обошел ее с другой стороны и сел рядом со мной, но не включил зажигания.

С минуту он сидел молча и смотрел на меня, а потом обнял и поцеловал.

Вчера вечером это было чудесно, но сегодня мне показалось еще прекраснее. То же чувство блаженства, тот же экстаз охватили меня, а затем все мои мысли исчезли, и я оказалась во власти ощущений. У меня было такое чувство, как будто Дэвид вознес меня к звездам, мы затерялись среди облаков и в мире не стало больше никого, кроме нас двоих.

Это было до того упоительно, до того волшебно, что когда он выпустил меня из рук, я все еще была в оцепенении, и голова моя некоторое время продолжала лежать на его плече. Затем я повернулась к нему и уткнулась ему в шею лицом.

— Дорогая моя! — сказал он. — Моя дорогая!

— Я люблю… вас, — прошептала я. — Люблю!

Он чуть крепче прижал меня к себе, потом спросил:

— Это правда, Саманта?

— Правда! И это так удивительно! Так чудесно! Такой восторг!

Я приблизила лицо к нему, и он снова поцеловал меня.

Это были крепкие, властные поцелуи, и мне казалось, что сердце мое устремилось к нему навстречу и он завладел им без остатка! Я чувствовала, что отныне принадлежу только ему и что никогда никакой другой мужчина не будет что-либо значить в мой судьбе.

Дэвид еще долго целовал меня. Он все целовал и целовал, пока я не почувствовала себя наверху блаженства.

Затем он прикоснулся кончиками пальцев к моим волосам.

— Я все еще не могу в это поверить, — сказал он. — Ты можешь поклясться мне, как перед Богом, Саманта, что тебя никогда прежде не целовали?

— Никогда, никто! — ответила я. — О Дэвид, это совсем не так, как я себе представляла.

— А чего ты ожидала? — спросил он.

— Не знаю, — ответила я. — Но я не ожидала, что у меня возникнет такое чувство, как будто я принадлежу тебе… как будто мы одно целое с тобой. Но сейчас… я это чувствую.

— Моя дорогая! — повторил он.

Потом он целовал меня снова и снова, и я больше не могла ни думать, ни говорить. Я лишь чувствовала, как все внутри у меня дрожит.

Не знаю, сколько времени мы просидели так в машине у придорожного ресторанчика. Все вокруг освещалось лишь светом из его окон. Потом там погасили свет, и мы очутились в полной темноте, если не считать мерцания звезд в небе над нашими головами.

— Я должен отвезти тебя домой, Саманта, — сказал Дэвид чуть осевшим голосом.

— Мы должны… сейчас расстаться? — глупо спросила я.

— Ненадолго, моя прелесть, — ответил он. — Как я уже сказал, завтра пятница, и я что-нибудь устрою, уж ты предоставь это мне.

Он снова поцеловал меня. Потом мы поехали в Лондон. Мы неслись с большой скоростью, хотя голова моя лежала у него на плече, а его рука обнимала меня. Когда мы подъехали к пансиону, я сказала:

— Я не хочу… уходить от тебя. Мне кажется, мы утратим что-то удивительное и прекрасное, что обрели сегодня вечером…

— Мы ничего не утратим, — ответил Дэвид. — Обещаю.

Он очень нежно поцеловал меня, сначала в губы, а потом коснулся губами моих глаз, кончика носа, и после этого опять приник к моим губам.

— Спокойной ночи, любовь моя, — сказал он. — Ложись в постель, и пусть тебе приснится сон обо мне.

— Разве я могу видеть сны о ком-нибудь еще?

— В этом случае я бы смертельно ревновал, — ответил он, и в голосе его звучал смех.

— Когда я снова увижу тебя? — спросила я.

— В какое время ты сможешь завтра уйти из студии?

Я немного подумала.

— В пятницу мы обычно заканчиваем раньше, — сказала я. — Во всяком случае я буду дома не позднее, чем в четверть шестого.

— В полшестого я заеду за тобой, — сказал он. Возьми с собой вещи, которое могут понадобиться за городом.

— За городом! — воскликнула я. — Это будет замечательно! Как чудесно побыть на природе, вне Лондона!

— С тобой будет чудесно везде, — ответил он.

Он опять поцеловал меня, на этот раз быстро и крепко, а затем вышел из машины и помог выбраться мне.

— Спокойной ночи, моя прелесть! — сказал он.

— Спокойной ночи, Дэвид! — ответила я.

Я хотела сказать ему, что это был удивительный, незабываемый вечер, хотела поблагодарить его за радость, которую он подарил мне, но у меня не было слов. Вместо этого я слово на крыльях взбежала по ступенькам к двери, чувствуя, что весь мир прекрасен.

Войдя к себе в спальню, я присела на кровать и стала горячо молиться, благодаря Господа за то, что он подарил мне Дэвида. «Что, если бы я никогда не встретилась с ним? — сказала я себе. — И никогда не узнала бы, что такое любовь? А вдруг я позволила бы поцеловать себя кому-нибудь из этих глупых молодых людей?»

Я была счастлива… несказанно счастлива из-за того, что нашла свою любовь, настоящую любовь, о которой говорил папа. Он так надеялся, что это случится! И я подумала, что, может быть, это его молитвы помогли мне обрести Дэвида. Я напишу ему и все расскажу. Я знаю, что он будет очень рад.

Я легла в постель и стала мечтать о том, как мы обвенчаемся в нашей маленькой церкви. Впрочем, я знала, что место, где мы обвенчаемся с Дэвидом, всегда будет прекрасно. Я думала, что нам придется пригласить на свадьбу леди Баттерворт и всех жителей деревни, которые знали меня с детских лет, но все они мало что будут значить для нас. Во время венчания в этой церкви для меня будет существовать только один человек — и это будет Дэвид.

Я дрожала при мысли о том, как он станет надевать мне кольцо на палец и как папа произнесет слова, которые я слыхала много раз:

— Повторяйте за мной. Этим кольцом я венчаю тебя. Отныне я принадлежу тебе телом и душой.

И я стану женой Дэвида.

Зарывшись лицом в подушку, я мечтала об этом и надеялась, что нам не придется ждать слишком долго. Я так хотела этого… Хотела быть совсем близко, совсем рядом с ним. Я хотела, чтобы он любил меня не только днем, но и… ночью!

Раздумье двенадцатое

На другой день я еле-еле успела подготовиться к встрече с Дэвидом в половине шестого.

В студии было много работы, и на сей раз Джайлз не отпустил нас пораньше, как обычно делал это по пятницам.

У меня была жуткая запарка во время ленча, потому что пришлось выскочить в магазин и купить себе два ситцевых платья и купальник.

Придя в это утро на работу, я первым делом спросила мисс Мэйси:

— Какая одежда может понадобиться мне для загородной поездки?

— А куда вы едете?

— В гости к кому-либо, я полагаю.

— Ну, тут могут быть разные обстоятельства, — отозвалась она.

Я думала, что Мелани, которая находилась в кабине для переодевания, не слышит нас, но, видимо, я ошиблась, потому что она, выйдя к нам, спросила:

— А с кем ты едешь, Саманта?

У меня не было оснований делать из этого тайну, и потому я сказала:

— С Дэвидом Дарэмом.

— Ого! — воскликнула Мелани. — Ты делаешь успехи! Что ж, на твой вопрос и я могу ответить. Тебе понадобятся самые шикарные наряды.

Сердце у меня упало, но я поняла, что в словах Мелани есть доля правды.

Конечно, Дэвид — один из самых блестящих молодых людей, и все его друзья без сомнения принадлежат к разряду тех лощеных, элегантных щеголей, которые всегда нагоняли на меня страх.

У меня теплилась надежда, что мы будем гостить у какой-нибудь солидной супружеской пары, и что кроме нас и хозяев там никого не будет. Но по зрелом размышлении я решила, что такой вариант не во вкусе Дэвида. Ведь и познакомилась-то я с ним на светском рауте в доме Мэлдритов.

Когда мы с ним разговаривали, он упоминал имена многих видных людей, с которыми был близко знаком. В их числе были члены правительства, промышленные магнаты, владельцы газет и радио. Для меня это были всего лишь фамилии, но, как я поняла из его слов, идеи Дэвида их заинтересовали.

— Я уверена, что возьму с собой совсем не те вещи, какие надо, — с отчаянием в голосе пожаловалась я мисс Мэйси, вспоминая зеленый муслин, о котором с таким презрением отозвался Джайлз.

— Не огорчайтесь, Саманта, — ответила мисс Мэйси. — Возьмите с собой два хорошеньких ситцевых платья на дневное время. В такую жару вам больше ничего и не понадобится. А на вечер у вас и так предостаточно изысканных туалетов.

В последнее время она явно подобрела ко мне и больше не разговаривала со мною тем презрительным тоном, каким говорила с Мелани и Хортенз.

— Тебе понадобится купальный костюм, — вмешалась Мелани. — Надеюсь, он у тебя есть?

Но его, конечно, у меня не было, как не было и ситцевых платьев среди нарядов, которые купил мне Джайлз.

Я попросила мисс Мэйси написать для меня адрес магазина, где я могла бы купить все эти вещи, и она сказала, что на Бонд-стрит есть магазинчик, где продаются премиленькие купальники.

Правда, меня немного мучила совесть из-за того, что придется потратить немалые деньги, хотя я еще не расплатилась за те платья, что Джайлз купил мне в долг. Но мне не хотелось ударить лицом в грязь из-за Дэвида. Я не могла допустить, чтобы ему было стыдно за меня перед его великосветскими друзьями.

Ситцевые платья были очень миленькие и стоили сравнительно дешево, зато за купальник пришлось выложить приличную сумму, и это при том, что на него ушло минимум материи. Мне пришлось также купить еще и шляпку наподобие тех, что носили все женщины из высшего общества.

Я помчалась обратно в студию и явилась за несколько минут до того, как Джайлз приготовился меня снимать. Таким образом я осталась без ленча.

Но голода я не чувствовала. При воспоминании о вчерашнем вечере я приходила в такое возбуждение, что и думать не могла о еде. Вдобавок меня волновала мысль, что через несколько часов я опять увижусь с Дэвидом.

«Неужто он и в самом деле может любить меня так же сильно, как я его?» — спрашивала я себя в тот день сотни раз.

Я вспоминала интонацию, с какой он сказал мне при прощании: «Спокойной ночи, любовь моя», и все больше убеждалась, что он любит меня, и что, стало быть, я самая счастливая девушка на свете. «Но мне нужно постараться не слишком откровенно льнуть к нему и не надоедать ему только из-за того, что я в него влюблена», — думала я. Я все еще не могла забыть униженную мольбу в голосе женщины по имени Элси, когда она в саду на крыше особняка Мэлдритов умоляла лорда Раудена о встрече. Она без сомнения надоела ему, но все еще стремилась удержать его несмотря на то, что он утратил к ней интерес.

«Это ее вина, — говорила я себе. — В конце концов, лорд Рауден женатый человек, и если она позволила себе влюбиться в него, то ей некого винить, кроме себя самой».

Я не в силах была победить затаенное чувство страха при мысли о том, что может наступить такой момент, когда Дэвид начнет тяготиться мной. Но потом я начинала убеждать себя, что любовь — настоящая любовь — с годами лишь крепнет и усиливается. Это только ненастоящая гаснет и умирает. Именно поэтому папа предупреждал меня, чтобы я не встречалась с мужчиной, пока не буду уверена, что он любит меня по-настоящему.

Нет, нет, я была уверена, совершенно уверена в Дэвиде. Я знала, что он любит меня и что мы с ним будем безмерно, бесконечно счастливы. Я думала о том, где мы с ним будем жить — в Лондоне или в деревне. Я так надеялась, что он предпочтет деревню!

— Саманта! Мне что, прикажите вас целый день ждать? — услышала я сердитый голос Джайлза. Очнувшись, я поняла, что совсем замечталась и забыла о работе.

Я постаралась сосредоточиться, чтобы понять, чего хочет от меня Джайлз, но мне это плохо удавалось. Я все время думала о Дэвиде, видела перед собой его лицо, слышала его голос, чувствовала на своих губах его губы.

Меня начинала бить дрожь, когда я вспомнила обо всем этом. Но вот Джайлз наконец покинул студию, и я тоже могла идти домой. Я поспешила на Пикадилли, чтобы успеть на автобус, идущий до Южного Кенсингтона.

Я, конечно, упустила из виду, что вещи, которые скопились за время моего пребывания в Лондоне, не поместятся в чемоданчик, с которым я приехала сюда из дома, так что мне пришлось попросить миссис Симпсон одолжить мне какой-нибудь чемодан.

Хозяйка пансиона была очень удивлена моей просьбой, но когда я объяснила ей, что во всем виноват мистер Барятинский, который снабдил меня множеством платьев, она смягчилась и дала мне почти новый чемодан.

— Я буду обращаться с ним очень бережно, — пообещала я.

— Не сомневаюсь в этом, мисс Клайд, — ответила она. — Но все-таки самое важное для вас — бережно обращаться с его содержимым, не так ли? Вы должны очень беречь все эти изумительные платья, в которых мистер Барятинский вас фотографирует. Я поражаюсь, как вы вообще не боитесь их носить.

— Да, верно, я всегда ужасно боюсь испортить их, — призналась я.

Она улыбнулась и пробормотала что-то вроде того, что я счастливая девушка, и я от души согласилась с ней, хотя счастлива я была вовсе не по той причине, которую имела в виду она.

Как бы то ни было, после долгих хлопот я наконец была готова. Чемоданы мои были уложены, и кроме того я взяла с собой еще небольшую кожаную шляпную коробку. Я вышла в холл, чтобы попросить привратника вынести мои вещи из комнаты, и в этот момент увидела, как к дому подъезжает «бентли» Дэвида.

Я сбежала по ступеням, а он вышел из машины. Таким красивым я его еще никогда не видела. Он был в блейзере с рядом золотых пуговиц. Это был фирменный блейзер, потому что Дэвид служил в гвардии.

— Как поживаете, моя дорогая? — спросил он.

При звуках его голоса сердце мое забилось сильнее.

— Хорошо, — ответила я.

— Ты чудесно выглядишь, — сказал он. — Впрочем, я, кажется, уже говорил тебе об этом.

— Я не прочь услышать это еще раз, — ответила я.

Взгляд его был устремлен на мои губы, и мне чудилось, будто он целует меня. Мы стояли молча и только смотрели друг на друга, и оба понимали, что никакие слова тут не нужны.

Привратник вынес из дома мои вещи. Он шел, сгибаясь под тяжестью двух чемоданов, а под мышкой нес шляпную коробку. Он поставил чемоданы на тротуар около машины, а Дэвид воскликнул:

— Боже милостивый! Зачем ты берешь с собой столько вещей?

— Ты не сказал мне, какое общество будет там, куда мы едем, — пояснила я. — Я не хотела оконфузиться и на всякий случай взяла с собой все, что мне может понадобиться.

— Общество? — переспросил Дэвид.

— Ну да, ты ведь не сказал, сколько народу там будет, — снова пояснила я в свое оправдание. — Гости обычно играют в теннис или идут купаться, или отправляются гулять в лес. Вот я и не хотела, чтобы у меня не оказалось нужных для этого вещей.

Я говорила торопливо, сбитая с толку странным выражением его лица. Он вдруг заметил, что привратник ждет, и, опустив руку в карман, протянул ему два шиллинга. Затем обернулся ко мне.

— Вчера вечером, Саманта, я не говорил тебе о том, что мы поедем в гости.

— Ты сказал, что мы поедем за город, — озадаченно проговорила я.

— Верно, мы туда и поедем, — ответил он. — Мы будем жить в тиши и покое и в полном уединении — только ты и я. — Я продолжала смотреть на него и он, должно быть, увидев мое недоумение, счел нужным объяснить: — Это маленькая уютная гостиница в горах, похожая на тот ресторанчик, в котором мы с тобой ужинали вчера вечером. Это в Чилтерн Хилз. Мы будем там вдвоем, Саманта.

— И… кроме нас там… больше никого не будет?

— Надеюсь, что нет, — ответил он. — Но даже если там и будут другие постояльцы, то какое нам до них дело?

— Но я… не могу.

Я умолкла. Мне трудно было продолжать, а Дэвид спросил:

— Чего ты не можешь?

— Ехать с тобой вдвоем, — ответила я, а потом поспешно добавила: — Если с нами там не будет какой-нибудь пожилой или замужней дамы.

Он долго смотрел на меня, а затем спросил:

— Ты это серьезно?

— Когда ты сказал, что мы оправляемся за город, я подумала, что мы поедем в гости… к твоим друзьям.

— Ты говорила, что хочешь быть со мной, а я хочу быть с тобой, — возразил Дэвид. — Разве не это главное?

Он явно ждал моего ответа, и я с трудом проговорила:

— Я думаю… это было бы… нехорошо.

— Что значит «нехорошо»?

— Если бы ты стал любить меня… таким образом… это был бы грех.

— Боже милостивый! — выкрикнул Дэвид с такой силой, что я едва не подпрыгнула. — Ты это серьезно, Саманта? Господи, и откуда ты явилась?

— Из… усадьбы приходского священника, — удрученно сказала я.

Он в изумлении воззрился на меня.

— Из усадьбы приходского священника? Не может быть!

— Между тем это правда, — сказала я. — И теперь я понимаю, что имел в виду папа, когда говорил, что в Лондоне меня подстерегают соблазны. Это как раз то, что ты мне сейчас предлагаешь.

Дэвид схватился за голову.

— Неужто я слышу все это наяву? Наверное, я сплю и вижу сон! Может ли это быть, Саманта? Девушка с твоей внешностью вдруг начинает мне что-то говорить про грехи и соблазны, и из-за чего? Только потому, что я прошу ее поехать со мной за город!

— Но, по-моему, нам не годится ехать вдвоем, — возразила я. — Нужно, чтобы с нами был еще кто-то.

— И ты думаешь, это может иметь какое-то значение? — сердито вопросил он. — И потом, кого же ты предлагаешь нам взять с собой? Может быть, привратника? Или первого попавшегося прохожего с улицы? Боже мой, Саманта, ты сейчас рассуждаешь, как какая-нибудь викторианка полвека назад!

Он выговорил эти слова с явным презрением, и я, похолодев от страха, увидела, что он начинает всерьез злиться. Потом он наклонился и взял в руки один из моих чемоданов.

— Ну ладно, хватит нести всякий вздор, — заявил он. — Я люблю тебя, Саманта, а ты любишь меня. Просто смешно было бы сейчас толковать о десяти заповедях и из-за них в последний момент отказываться от наших планов. — Он положил чемодан в багажник и добавил: — Если тебя волнует, что подумают о тебе люди, а я полагаю, это единственное, что тебя заботит, то ведь ты можешь зарегистрироваться в гостинице под чужим именем, например, как моя жена, Я ведь все равно заказал для нас один общий номер.

Услышав его слова, а главное, интонацию, с какой они были сказаны, я точно приросла к тротуару. Я понимала, что он презирает меня и злится из-за того, что я устраиваю ему сцену. Но я помнила, что обещала папе не делать ничего такого, чего бы ни он, ни мама не одобрили, и мне было совершенно ясно, что они с мамой явно осудили бы мою поездку с Дэвидом в загородную гостиницу под видом его жены.

— Мне очень жаль, Дэвид, что я испортила тебе уикэнд, — сказала я. — Но я не могу ехать с тобой.

Он уже собирался положить в багажник мой второй чемодан, но, услыхав эти слова, выпрямился и возразил:

— Не будь глупышкой, Саманта. Поговорим об этом по дороге.

— Я не поеду.

Я увидела гнев в его глазах, но не успела произнести больше ни слова, так как услышала позади себя чей-то голос:

— Так вот где вы прячетесь, Саманта! Мне стоило немало труда разыскать вас.

Я обернулась и увидела перед собой лорда Раудена.

Мы с Дэвидом были так поглощены спором, что не заметили, как большой серый «роллс-ройс» лорда подкатил к дому и встал рядом с «бентли».

Лорд Рауден был одет так же, как Дэвид, из чего можно было заключить, что он тоже собрался за город.

— Я как раз хотел оставить вам, Саманта, приглашение приехать в воскресенье в мой загородный дом у реки. Я подумал, что это развлечет вас, а мне хотелось бы повидать вас снова.

Я машинально взяла у него из рук приглашение и сразу не нашлась, что ответить. Затем лорд Рауден посмотрел на Дэвида и сказал:

— Как поживаете, Дарэм? Я рассчитывал как-нибудь вечером поужинать с вами.

— Благодарю вас, — весьма учтиво ответил Дэвид.

— Но я вижу, мое приглашение запоздало? Вероятно, вы с Дарэмом уже едете за город? Какая жалость! А я так хотел, чтобы вы погостили у меня!

— Я уверен, что Саманта будет в восторге от вашего приглашения, — с горечью произнес Дэвид. — Она любительница больших компаний, а у вас в гостях без сомнения будет уйма народу.

— Да, конечно! — с живостью подхватил лорд Рауден. — И я буду очень рад, если Саманта согласится погостить у меня, так же, как и вы, Дарэм, если у вас на примете нет ничего более интересного. — Он помолчал, а затем, как бы взяв инициативу в свои руки, заключил: — Отсюда я еду прямо в Мэйденхэд. Почему бы вам обоим не поехать ко мне прямо сейчас? Вы найдете немало ваших друзей в Брэй-парке, да и погода, судя по всему, будет самая подходящая для купания в реке.

— Забавно! — воскликнул Дэвид. — Думаю, это подойдет нам обоим.

Я слышала нотки горького сарказма в его голосе и понимала, что ему просто хочется помучить меня, но ничего не могла с этим поделать. Меня охватила слабость и беспомощность, и хотя я очень хотела отказаться от приглашения лорда Раудена, но не могла произнести ни слова.

— Тогда решено! — быстро сказал лорд Рауден, точно боясь, что мы передумаем. — Я поеду вперед и прослежу, чтобы все было готово к вашему приезду. — Он посмотрел на Дэвида. — Вы знаете, где находится этот дом, Дарэм? Я снял на лето виллу лорда Брэя.

— Знаю, — ответил Дэвид.

— Тогда увидимся с вами обоими позднее, — сказал лорд Рауден. — Я даже выразить не могу, Саманта, до чего меня радует, что вы будете моей гостьей.

Он легонько коснулся моей руки, а затем сел в свой «роллс-ройс» и уехал.

Я стояла, глядя на Дэвида.

— Зачем ты это сделал? — спросила я.

— А разве ты не этого хотела? — свирепо спросил он. — Веселящиеся гости, звонкий смех, шампанское, танцы на лужайке, и, конечно, множество молодых людей, мечтающих о том, чтобы целоваться с тобой в кустах. Это, разумеется, куда более прилично, чем ехать со мной.

Его слова словно хлестали меня по лицу, я смутно чувствовала, что мне следует отказаться ехать куда бы то ни было — с ним или еще с кем-то.

Но я не могла подобрать нужных слов, и когда он открыл дверцу автомобиля, я послушно села. Он с шумом захлопнул дверцу, и машина тронулась. Я чувствовала себя крайне подавленной и не знала, что сказать.

Мы долго ехали в молчании и, наконец, когда оно стало нестерпимым, я прошептала удрученно:

— Мне так жаль, Дэвид… пожалуйста… прости меня.

— Я никак не могу понять, что за игру ты затеяла, — произнес он.

— Игру? — переспросила я.

— При твоей внешности, при том, что ты модель Джайлза Барятинского, ты вдруг начинаешь изображать из себя святую невинность! Я был совершенно уверен, что вчера вечером ты прекрасно поняла, что именно я предлагаю. Так в чем же дело?

— Я просто знаю, что это… нехорошо, — сказала я в свое оправдание. Он, похоже, не понял меня, и тогда я добавила: — Люди, которых я знаю, никогда не поступают так, если они… не женаты.

Дэвид издал легкое восклицание.

— Так вот в чем разгадка всей этой комедии, — протянул он. — Женаты! Ты собралась за меня замуж, Саманта, не так ли?

Наступило молчание, а потом я еле слышно спросила:

— Ты хочешь сказать… что не собираешься… жениться на мне?

Дэвид помолчал немного, а затем сбавил скорость, отъехал к обочине и остановил машину в тени деревьев. Затем он заглушил мотор и сел вполоборота ко мне, чтобы видеть мое лицо.

— Я полагаю, нам надо внести ясность в наши отношения, Саманта, — сказал он. Я вопросительно посмотрела на него, и он продолжил: — Мы, по-моему, говорим на разных языках. Вчерашний вечер был сказкой, которую я не скоро смогу забыть. Ты очень, очень привлекательна, Саманта. Ты сказала, что любишь меня, но ты должна знать, что я не из тех, кто помышляет о женитьбе.

Я почувствовала, как сердце у меня упало, и мне стало ясно, что все радужные планы, которые я строила вчера вечером, рассыпались, как карточный домик, от одного взмаха его руки.

— Я понимаю, что тебе хочется замуж, — продолжал он, не дожидаясь моего ответа. — Я думаю, все женщины хотят этого, и скажу откровенно, что многие из них пытались женить меня на себе. Но этот путь не для тебя, Саманта.

— Почему ты так думаешь? — спросила я.

— Твоя внешность и род деятельности, — пояснил он, — не самый верный путь в собор святой Маргариты в Вестминстере.

Я знала, что Дэвид говорит о модной церкви, где венчаются все невесты из высшего общества, но я-то мечтала о церкви у нас в деревне, в которой нас обвенчал бы папа.

Дэвид не спускал с меня глаз, а потом произнес более мягким тоном:

— Ты очень мила, Саманта, и, я думаю, мы могли бы быть счастливы вдвоем, если бы ты выкинула из головы все эти абсурдные мысли насчет греха и тому подобного.

— Я не могу не думать о том, что… хорошо, а что… нехорошо.

— То, что, с твоей точки зрения, хорошо для тебя, нехорошо для меня, — возразил Дэвид. — Вероятно, я должен был с самого начала дать тебе понять, что у меня нет ни малейшего желания жениться на ком бы то ни было.

— Но раз мы не женаты, то нам, наверное, не следует находиться вместе, делая вид, что мы муж и жена, — возразила я.

Он высказал свою точку зрения, и я поняла, что должна в свою очередь сказать ему, что я об этом думаю.

— Но почему, скажи мне ради Бога?

— Потому, что это… безнравственно.

— Но если мы будем вести себя осмотрительно, то никто ничего не узнает и ни о чем не догадается. Что же, в таком случае, тут безнравственного?

Я хотела сказать, что Бог все видит, но поняла, что он только посмеется надо мной, поэтому предпочла промолчать, а Дэвид сказал вкрадчиво:

— Давай забудем этот нелепый спор, Саманта. Позволь мне отвезти тебя в ту маленькую гостиницу. Я не сделаю ничего такого, чего бы ты не захотела, до тех пор пока мы не придем к согласию. Я уверен, Саманта, что ты очень скоро поймешь, как чудесно будет нам наедине, как приятно будет сознавать, что ничто другое не имеет значения.

Говоря это, он обнял меня и крепко прижал к себе. От его прикосновения меня охватила дрожь. Он повернул мое лицо к себе, и я поняла, что он хочет поцеловать меня. Кажется, ничего на свете я так не хотела, как этого поцелуя, но вместе с тем я сознавала, что он соблазняет меня.

Это был как раз тот самый соблазн, о котором говорилось в Библии, и я понимала, что должна сказать «нет». С поистине нечеловеческим усилием я отвернулась от него и сказала:

— Мы не можем… мы не должны… я знаю, что это нехорошо!

— Проклятье! — вскричал Дэвид. — Ты и святого способна вывести из себя!

Он убрал руку с моего плеча, завел мотор, и мы поехали. Я знала, что он обозлен до крайности, но ничего не могла с этим поделать.

А как легко, как необыкновенно просто было бы согласиться на его предложение и как трудно было продолжать упорствовать! Но я сказала себе, что никогда больше не смогу посмотреть папе в глаза, если мы отправимся с Дэвидом в гостиницу и поселимся с ним в одном номере.

Молча доехали мы до Мэйденхэда, затем свернули на извилистую дорогу, идущую по берегу реки, и наконец остановились около громадного особняка, окруженного ухоженными садами, спускавшимися по склону к реке. Мы подъехали к главному входу, и несколько лакеев поспешили к нам навстречу, чтобы взять наши вещи. Появился шофер и сел в «бентли», чтобы отогнать его на стоянку, а мы с Дэвидом вошли в величественный холл.

Дворецкий открыл перед нами дверь в длинный зал, полный гостей, которые болтали наперебой, стараясь перекричать друг друга. Сначала я не увидела здесь ни одного знакомого лица, но затем от одного из окон, выходящих на лужайку, отделился лорд Рауден и поспешил к нам навстречу.

— Я рассчитывал, что вы приедете сразу следом за мной, — сказал он. — Нужно ли говорить, Саманта, до чего я рад видеть вас у себя?

Взяв мою руку, он поднес ее к губам, и когда его рот коснулся моей кожи, меня всю передернуло от омерзения. Я очень пожалела о том, что сняла перчатки.

Не отпуская моей руки, он повел меня к гостям и представил им. Женщины, все до одной, были очаровательны. Среди них были титулованные дамы, были и актрисы. Их лорд Рауден представлял просто по именам.

С присутствовавшими мужчинами я знакома не была, но некоторые из них были довольно известны. Их фотографии попадались мне в «Светских сплетнях» и других журналах.

Дэвид же был, казалось, знаком здесь со всеми. Я заметила, как одна из дам, которую мне представили как леди Беттину Лейтон, буквально повисла на нем.

— Дэвид, дорогой! — восклицала она. — Я понятия не имела о том, что ты здесь! Какой приятный сюрприз!

Она обвила руками его шею и поцеловала. Затем я услышала, как она вполголоса проворковала:

— Я ужасно зла на тебя за то, что ты не навестил меня. Мне так много надо тебе рассказать.

— Расскажи сейчас, — предложил Дэвид.

— Расскажу непременно, можешь не сомневаться, — заверила она.

Он рассмеялся в ответ, и я увидела, как он повеселел, откровенно радуясь тому, что ему так рады.

Сама я была не в своей тарелке из-за ссоры с Дэвидом, и внутри у меня словно бы лежал огромный ком льда.

Лакеи стали разносить шампанское и коктейли на серебряных подносах, и лорд Рауден, сунув мне в руки бокал с шампанским, повлек меня в сад.

— Я хочу, чтобы вы увидели, как здесь красиво, — сказал он.

— Да, здесь изумительно, — согласилась я, любуясь роскошными клумбами с розами самых различных оттенков.

— Я уже и не надеялся разыскать вас, Саманта, — вполголоса заговорил лорд Рауден. — С большим трудом мне удалось узнать ваш адрес от этой заносчивой особы, секретарши Барятинского.

Я почувствовала себя виноватой перед бедняжкой мисс Мэйси, которой пришлось отдуваться за мое решение не видеть больше лорда Раудена.

— Ну да ладно! Теперь вы наконец здесь, — продолжал он. — И я хочу, чтобы вы как следует развлеклись. Наконец-то у меня будет возможность сказать вам все то, что я сказал бы вам еще раньше, если бы вы поужинали со мной, как обещали.

— Я обещала известить вас о том, смогу ли я это сделать, — возразила я. — И я вам звонила.

— Да, но вы говорили не со мной. — Он лукаво улыбался, словно догадывался о том, что я намеренно передала сообщение через его секретаршу.

— У вас на реке есть лодки? — спросила я, чтобы переменить тему.

— Завтра я повезу вас кататься по реке, — ответил лорд Рауден. — Сегодня до ужина мы уже не успеем это сделать.

— Конечно нет, — поспешно согласилась я.

— Вы так прекрасны, Саманта, — снова начал лорд Рауден. — Вы слишком прекрасны для того, чтобы вам досаждали эти надоедливые молодые люди. Я хотел бы окутать ваши плечи шиншиллой, осыпать вас бриллиантами и всю жизнь только тем и заниматься, что рассказывать вам о моем восхищении вашей красотой.

Что-то в его голосе напугало меня до такой степени, что я повернулась и пошла к двери, ведущей в гостиную.

Я искала глазами Дэвида, но ни его, ни леди Беттины нигде не было видно.

Лорд Рауден нагнал меня и шутливо спросил:

— Вы убегаете от меня, Саманта?

— Я бы хотела подняться наверх и отдохнуть перед ужином.

— Да, конечно, — согласился он. — Позвольте мне показать вам вашу комнату. Это одна из самых лучших комнат в доме.

Я направилась в холл, а он увязался за мной.

— Вам нет необходимости подниматься со мной наверх, — сказала я. — Вы должны быть с гостями.

— Вы хотите учить меня, как я должен вести себя в своем доме? — поинтересовался он.

— Нет, конечно нет, — поспешно сказала я. — Просто я… не хотела обременять вас.

— Вы никогда не обремените меня, — заявил он.

Мы поднялись по широкой лестнице и пересекли лестничную площадку.

Он открыл дверь, и я, увидев комнату, сразу поняла, что она, должно быть, и в самом деле лучшая в этом доме.

Комната была очень большая, и посреди нее стояла широкая кровать под балдахином из голубовато-бирюзового шелка, который по бокам держали золоченые ангелочки. Широкое французское окно выходило на балкон, и по обе стороны от него тоже были окна. Мебель была инкрустированная и несомненно очень дорогая.

В комнате в этот момент находились две горничные, которые распаковывали мои чемоданы и развешивали платья в шкаф.

— Надеюсь, вам тут будет удобно, — сказал лорд Рауден. — А если вам что-нибудь понадобится, то вам стоит лишь сказать об этом.

— Благодарю! — ответила я. — Я вам очень признательна!

Он посмотрел на меня своими распутными глазками; в них сквозило какое-то непонятное мне выражение. Я рада была, когда он ушел и закрыл за собой дверь.

— Ваша ванна готова, мисс, — сказала одна из горничных, и я стала раздеваться.

Наверное, если бы я не была так расстроена из-за Дэвида, я бы почувствовала любопытство, если не восхищение тем, что оказалась в таком великолепном доме. Я догадывалась, что здесь должно быть множество комнат с ценной мебелью, и наверняка есть фамильные портреты предков Брэя, на которые интересно было бы взглянуть. Только хотелось знать о них хоть что-нибудь, а я ничего не знала об искусстве, как не знала вообще ни о чем.

Понимая, что между дамами может возникнуть нешуточное соперничество, я порадовалась, что взяла с собой свои лучше вечерние туалеты.

Я выбрала платье из зеленого шифона. Юбка была сделана из воланов разных оттенков от бледно-зеленого до ярко-изумрудного у самого низа, доходящего до пола. С одного плеча ниспадал кусок шифона, драпируя грудь. Я шла вниз, уверенная в том, что ни у одной из дам не будет более изысканного туалета.

Однако леди Беттина не имела намерений позволить мне чересчур упиваться собой.

— Мне всегда нравилось это платье, — заявила она при моем появлении. — В прошлом году у меня была точно такая же модель. Или нет, скорее всего это было в позапрошлом году. Во всяком случае, я припоминаю, что оно имело большой успех.

Я видела, как все остальные дамы навострили уши, с любопытством ожидая моего ответа на откровенно язвительный выпад леди Беттины. Но я лишь улыбнулась и ответила добродушно:

— Уверена, вы выглядели в нем очаровательно.

Дэвид появился, лишь когда было объявлено, что ужин подан, так что мне не представилось случая поговорить с ним. Вместе с тем у меня сложилось впечатление, что он меня избегает. За ужином он сидел довольно далеко от меня с леди Беттиной по одну руку и очень красивой девушкой с роскошными волосами по другую. «У него есть выбор между блондинкой и брюнеткой», — с горечью думала я, почти не слыша, что мне говорит лорд Рауден.

Мне было отведено место слева от него, что весьма удивило меня, поскольку, как мне казалось, среди гостей было немало особ, куда более важных, чем я, которые могли бы претендовать на это почетное место.

Но когда ужин начался, лорд Рауден счел нужным объяснить мне это обстоятельство.

— Мы здесь в непринужденной обстановке, — сказал он. — И я стараюсь рассадить гостей так, чтобы им было приятно. Я, например, знаю, что ваш друг Дэвид будет очень доволен своим соседством с Беттиной.

— Они, вероятно, старые друзья? — поинтересовалась я.

— Скажем так: они очень близкие друзья, — ответил он. — Но я не должен выдавать секретов Дарэма. Думаю, он меня за это не поблагодарит.

Я прекрасно поняла его намек, и хотя старалась не подавать вида, что меня это задевает, все же почувствовала болезненный укол ревности.

Леди Беттина была очень соблазнительна. У нее были темные, чуть раскосые глаза, яркие пунцовые губы, и когда она разговаривала с мужчинами, на них играла призывная улыбка. Мне показалось, что в ней есть что-то загадочное и влекущее, и было ясно, что Дэвид, который считал меня привлекательной, находит весьма привлекательной также и леди Беттину.

Лорд Рауден осыпал меня комплиментами, но я почти не слушала его.

«Неужто Дэвид все еще сердит на меня, и нам так и не представится случая помириться до того, как мы отправимся спать?» — думала я.

Меня всегда учили, что нельзя «в гневе завершать день», и мне очень не хотелось идти в постель, не попросив у Дэвида прощения и не сказав ему, что я очень сожалею о случившемся. Я думала о том, перестанет ли Дэвид любить меня после того, что произошло.

Затем были танцы под граммофон, но Дэвид не приглашал меня. Он все время медленно кружил по паркету с леди Беттиной, которая приклеилась к нему, точно почтовая марка к конверту. Я никогда не видела, чтобы женщина, танцуя, так прижималась щекой к щеке мужчины. На мой взгляд, это было совершенно излишне.

— Пойдемте в сад, — предложил лорд Рауден, но я была слишком расстроена, чтобы идти с ним куда бы то ни было.

— Я очень устала, — ответила я. — У меня была трудная неделя. Если вы не сочтете это неучтивым, то я бы хотела пораньше лечь в постель.

— О, конечно, — сказал он. — Сегодня вечером я буду очень добр и снисходителен к вам, Саманта, но завтра, когда вы почувствуете себя отдохнувшей, я бы хотел о многом с вами поговорить.

Мне не понравился его взгляд, и потому я решила не задавать ему вполне естественного вопроса, о чем он хочет со мною поговорить. Я просто пожелала ему спокойной ночи и отправилась наверх, в свою комнату.

Была лишь половина двенадцатого, но я и вправду чувствовала себя усталой.

Я сразу же заперла дверь, так как помнила историю, рассказанную Хортенз о том, как она однажды ночевала в гостях и кто-то забрел в ее комнату, перепугав ее до смерти.

— Вам, наверное, не пришло в голову запереть дверь? — язвительно заметила мисс Мэйси.

— Я не думала, что это необходимо, — ответила Хортенз, и мисс Мэйси бросила на нее уничтожающий взгляд.

Я заперла не только дверь спальни, но, обнаружив, что дверь из ванной тоже выходит в коридор, заперла и ее, после чего легла в постель. Я мгновенно уснула, и даже если кто-то и пытался побеспокоить меня, я все равно ничего не услышала.

Следующий день оказался одним из самых ужасных в моей жизни. Ярко сияло солнце. Мое новое летнее платье было очень миленькое, и я, одевшись, поспешила вниз, намереваясь поговорить с Дэвидом.

Но он играл в теннис! И продолжал играть все утро.

Ленч перед прогулкой длился долго, а Дэвид сидел на другом конце стола. Затем мы отправились на реку кататься на лодках. Дэвид сел в лодку вместе с леди Беттиной, а мне пришлось кататься с лордом Рауденом.

К счастью, хотя он и пытался подстроить так, чтобы мы оказались в лодке одни, но женщина по имени Элси помешала его планам. Она явилась в поместье к ленчу, в той же мере желая находиться в обществе лорда Раудена, в какой он всеми силами пытался этого избежать. Я же отнюдь не жаждала быть в его обществе, и в конце концов все устроилось наилучшим образом.

Фамилия Элси была Крэдли, и к своему удивлению я узнала, что у нее есть муж, довольно известный пэр. А я-то воображала, что это пылкая, жаждущая любви девушка, отдавшая свое сердце лорду Раудену. Впрочем, она действительно была явно без ума от него. Она все еще пыталась привлечь его внимание, флиртовала с ним, нежно брала его за руку.

Вероятно, Элси явилась к ленчу с несколькими окрестными жителями, и лорд Рауден наверняка не подозревал, что она будет в числе гостей, пока все они не появились в доме.

Очень любопытно было отправиться к реке и посмотреть на купальщиков и гребцов, но я ни на минуту не забывала о Дэвиде и надеялась, что ему плохо без меня так же, как мне без него.

Я подумала о том, что он сейчас находится в обществе леди Беттины и, может быть, даже целует ее. Эта мысль настолько взволновала меня, что когда мы вернулись на пристань в нижней части сада, я первая выпрыгнула из лодки и, увидев девушку по имени Соня, загоравшую на лужайке с каким-то молодым человеком, спросила:

— Вы не видели Дэвида Дарэма?

— По-моему, он играет в теннис, или, может быть, отправился в бассейн.

Лорд Рауден, который поспешил следом за мной, должно быть, услышал эти последние слова.

— Вы еще не видели бассейн, Саманта? — спросил он. — Пойдемте, посмотрим на него. Я бы очень хотел увидеть вас в купальном костюме.

Мне не хотелось туда идти, но я подумала, что, может быть, Дэвид там, и согласилась.

Но когда мы пришли в бассейн, то оказалось, что его там нет. Лорд Рауден попробовал рукой воду.

— Очень теплая, — сказал он. — Хотите, я пошлю за вашим купальным костюмом? Наверняка он у Вас есть с собой.

— Да, есть, — ответила я. — Но мне не хочется купаться.

— А я хочу, чтобы вы поплавали, — настаивал он.

— Вода не такая уж теплая, — поспешно возразила я. — Я же худа и потому особенно чувствительна к холоду.

— У вас прекрасная фигура, — сказал он. — И ноги великолепные.

Я почувствовала неловкость от его слов. Мне не нравились его взгляды. Казалось, он мысленно раздевает меня.

— Возможно, я поплаваю позднее, — холодно сказала я. — Впрочем, не знаю.

Я пошла к дому, и он не сделал попытки остановить меня.

Вернувшись в свою спальню, я села за стол и стала писать письмо папе. Как бы там ни было, у меня оставался он. Мысль об этом подействовала успокаивающе и помогла на время забыть о Дэвиде. Я пришла в себя настолько, что смогла написать папе длинное письмо, в котором просила его беречь себя.

Потом я легла в постель и пролежала до самого ужина.

Лорд Рауден говорил мне, что ужин будет грандиозным, и что к нему съедутся еще гости, а потом будут танцы, но не под граммофон, а под небольшой оркестр. Я подумала, что будет очень весело, если только Дэвид станет со мной поласковее. Но за весь день я так и не смогла поговорить с ним, и комок льда внутри меня не растаял, так как Дэвид все еще был сердит на меня.

Я надела самый красивый свой наряд. Конечно, я знала, что леди Беттина не преминет сказать о нем, что это «прошлогодняя модель». Но все же платье было великолепно. Оно было сшито из белого тюля. На юбке, точно капли росы, сверкали крошечные бриллианты, и корсаж тоже был украшен ими.

Быть может, наряд этот был чересчур шикарный для вечеринки в загородном доме, но другие дамы были одеты еще более роскошно, а у некоторых вырез на спине был до того низкий, что когда дама садилась, создавалось впечатление, будто на ней ничего нет.

За ужином я опять сидела с лордом Рауденом, и мне не удалось ускользнуть от него во время танцев.

Сразу же, как только мужчины после кофе присоединились к дамам, он настоял на том, чтобы я с ним танцевала.

— Я был очень внимателен к вам вчера вечером, Саманта, — шепнул он мне на ушко во время танца. — И теперь я хотел бы, чтобы вы отблагодарили меня за это.

— Каким образом? — боязливо спросила я.

— Об этом я скажу вам позднее, — ответил он. — Но сначала я хотел бы преподнести вам подарок. Пойдемте, посмотрим на него.

— Разве вам не нужно быть здесь, с вашими гостями? — спросила я.

Прибыли новые гости, но лорд Рауден, не переставая танцевать со мной, лишь помахал им рукой.

— Я поговорю с ними позже, — сказал он. — А теперь позвольте мне показать то, что я купил вам.

Продолжая танец, он подвел меня к двери в дальнем конце зала и, не снимая руки с моей талии, повлек меня за собой в холл. Пройдя через него, мы вошли в другую комнату, небольшую, но великолепно оформленную во французском стиле.

Лорд Рауден закрыл дверь, и я почувствовала, что мы очутились в непозволительном уединении.

— Я уверена, что нам не следовало покидать всех подобным образом, — нервно сказала я. — Ваши гости наверняка сочтут это странным.

— Они сочтут это вполне естественным, раз дело касается вас, — ответил лорд Рауден. — А все мужчины в зале очень хотели бы оказаться на моем месте.

Он открыл ящик стола, стоявшего около камина, и вынул оттуда продолговатый кожаный футляр.

— Я купил это для вас, Саманта, — сказал он. — Надеюсь, вам понравится.

— Что это? — спросила я.

Я подумала, что это, наверное, веер, так как футляр имел как раз подходящую форму и размеры, но когда я открыла его, то в нем оказались часы, усыпанные бриллиантами.

— Позвольте мне надеть их на вас, — сказал лорд Рауден масленым голосом.

Но я с легким щелчком захлопнула футляр.

— Это очень любезно с вашей стороны, — сказала я, — но, боюсь, я не смогу принять такой дорогой подарок от человека, с которым едва знакома.

— Ну, это легко поправить! — возразил лорд Рауден. — Я хочу познакомиться с вами поближе. Я очень хочу этого, Саманта!

Он протянул ко мне руки, и я поняла, что он сейчас попытается поцеловать меня. Ловко увернувшись, я произнесла прерывающимся голосом:

— Это очень любезно с вашей стороны… Я очень вам благодарна… но это слишком дорогой подарок.

С этими словами я положила футляр на стол рядом с диваном, а затем, прежде, чем лорд Рауден успел сообразить, что я делаю, я пересекла комнату, открыла дверь и выскользнула в коридор. Закрывая за собой дверь, я слышала, как он зовет меня. Перебежав холл, я вернулась в зал к танцующим.

Я огляделась, но Дэвида здесь не было, однако потом я, к своему облегчению, увидела юного гвардейца, который однажды возил меня в ресторан ужинать.

— Хелло, Саманта! — воскликнул он, явно обрадованный тем, что встретил меня.

— Хотите потанцевать со мной, Джерри? — спросила я.

— Конечно! — ответил он, и когда лорд Рауден входил в зал, мы уже танцевали фокстрот.

Я подумала, что он будет выглядеть рассерженным, но он, похоже, не рассердился, и я понадеялась, что он понял, что я не из тех девушек, которые принимают дорогие подарки от незнакомых мужчин.

«Он, наверное, очень богат, — подумала я, — раз способен выкинуть уйму денег на покупку часов с бриллиантами».

Я вспомнила о том, как он пытался поцеловать меня, и решила, что очень глупо было с моей стороны уединяться с ним в комнате, как бы ни был он настойчив. И я решила больше не повторять подобной ошибки.

Я танцевала с Джерри, а потом с двумя его товарищами по полку. Все они говорили об одном и том же, отпускали одни и те же шутки, делали одни и те же комплименты, так что мне трудно было отличить их одного от другого.

Лорд Рауден больше не приглашал меня танцевать, как я со страхом ожидала, и в душе я была благодарна ему за это.

Около часу ночи те, кто не гостил в поместье, а явился только на вечеринку, стали разъезжаться, и я подумала, что теперь можно незаметно уйти к себе в комнату и лечь спать.

День был для меня ужасным, а вечер — и того хуже, потому что Дэвид не разговаривал со мной и не приглашал танцевать. Я решила, что он ужасно сердит на меня и подумывала о том, чтобы написать ему записку с выражением сожаления о случившемся и просьбой отвезти меня в Лондон завтра утром. Если он согласится на это, можно будет остановиться где-нибудь на ленч и поговорить, и я, возможно, сумею сделать так, чтобы он перестал сердиться.

Придя к себе в спальню, я разделась и села за письменный стол, чтобы написать Дэвиду. Поверх ночной рубашки я накинула хорошенький голубой пеньюар с кружевной отделкой, который купила для меня мисс Мэйси.

Но несмотря на это, мне было прохладно, потому что с реки тянуло ветерком. Я встала, чтобы закрыть французское окно, выходившее на балкон. При этом я выглянула наружу и увидела, что сады залиты лунным светом, казавшимся волшебным. Река блестела, как серебряная лента. В этой изумительной лунной ночи было что-то романтическое, но я от этого загрустила еще больше. Ведь со мной не было Дэвида.

Я думала о том, как было бы чудесно, если бы мы с ним могли плыть в лодке вдвоем, и он целовал бы меня, укрываясь под нависающими над водой ветвями деревьев. Мы были бы совсем близко друг от друга, как тогда, в автомобиле.

Эта мысль причинила мне такое страдание, что я поспешно опустила жалюзи на окне. Я не задернула занавеси, как сделали горничные на двух других окнах у меня в спальне, а лишь опустила жалюзи, чтобы не видеть лунного света.

Я начала… написала три строчки… затем порвала. Попыталась начать сначала и опять разорвала. Мне было так трудно выразить свои мысли! Как могла я писать любовное письмо человеку, который сердит на меня и, может быть, даже не любит меня больше?

У меня ничего не получалось. Я пыталась начать, наверное, раз десять, но все плоды моих усилий оказывались в корзине для мусора.

Я сидела, обдумывая, что бы мне такое написать, как вдруг, совершенно неожиданно, я услышала тихий стук в дверь. На какой-то миг я подумала, что это, наверное, Дэвид, но потом поняла, что он никогда не стал бы стучать таким образом. Не знаю, почему, но мне казалось, что он никогда не будет делать ничего украдкой, таясь от всех, воровато, а это был именно такой стук.

Я погасила лампу на столе и прислушалась. Раз в комнате будет темно, то стучавший подумает, что я сплю. Лунного света, проникавшего через жалюзи, было достаточно, чтобы я могла увидеть, как кто-то дергает за дверную ручку. Круглая ручка повернулась, но поскольку замок был заперт, то дверь не открылась.

Потом я услышала шепот:

— Саманта! Саманта!

Теперь я знала, кто это. Я слишком хорошо знала этот масленый, вкрадчивый голос, и я узнала его, хотя человек и говорил шепотом.

«Пусть думает, что я сплю», — сказала я себе.

Я была рада, что у меня хватило ума запереть не только дверь спальни, но и ту дверь, что выходила в коридор из ванной. Мне почудилось, что я услыхала шаги, удалявшиеся от комнаты, но не была в этом уверена, потому что толстый ковер заглушал все звуки. И все же я почти не сомневалась в том, что человек ушел. Тут только я вздохнула с облегчением.

Было что-то жуткое и пугающее в этих тихих стуках в дверь и шепоте по ту сторону двери.

Я встала из-за письменного стола и направилась к постели. Не успела я развязать кушак у пеньюара, как услышала какой-то звук, вернее говоря, едва слышный скрип, как будто где-то передвинули стул. Звук доходил до меня со стороны балкона.

Я затаила дыхание, а затем увидела сквозь жалюзи огромную тень на балконе. Не знаю почему, но эта тень повергла меня в еще больший ужас, чем если бы я увидела воочию самого лорда Раудена. Казалось, все домовые, которых я так боялась в детстве, теперь воплотились в этом существе. Затем я вспомнила, что окно, выходящее на балкон, осталось незапертым. Я только прикрыла его. В ужасе я метнулась к двери, ведущей в коридор, и открыла ее.

На площадке и на лестнице царила тьма, но окна в холле не были занавешены, и через них проникал лунный свет. Сбегая с лестницы, я какой-то частью сознания вспомнила, что главная входная дверь должна быть заперта на крепкие засовы. И тогда я побежала по коридору, который вел к боковой двери, выходившей в бассейн. Я ходила этим путем за своим купальным костюмом.

Добежав до этой боковой двери, я обнаружила, что она заперта, но ключ торчал в скважине, а засов был только один, внизу. Я открыла дверь, и, все еще подгоняемая безумным страхом, которого не могла бы объяснить даже себе, побежала прочь от этого дома в том направлении, где, как я знала, находились конюшни и стояли автомобили.

Я миновала бассейн и помчалась вдоль высокой тисовой изгороди, но вдруг угодила прямо в руки какого-то человека.

У меня вырвался крик ужаса, но когда его руки обхватили меня, я поняла, что это Дэвид.

— Саманта! — взволнованно сказал он. — Что случилось?

— О, Дэвид… Дэвид! — повторяла я прерывающимся голосом, не в силах перевести дух. — Пожалуйста, увези меня отсюда… Я не могу здесь оставаться! Не могу!..

— Но что случилось? В чем дело? — снова спросил он.

Я уцепилась за него и никак не могла успокоиться, боясь, что он уйдет.

— Увези меня отсюда! — снова закричала я. — Он попытался пробраться ко мне в спальню через балкон!

— О ком ты? — спросил Дэвид, но прежде, чем я успела ответить, продолжил: — Надо ли спрашивать? Я должен был догадаться, что эта свинья попытается выкинуть что-либо подобное!

Он крепко прижимал меня к себе, и от этого я чувствовала себя в безопасности. Страх прошел, но я все еще никак не могла унять дрожь.

— Куда ты бежала? — спросил Дэвид.

— Не знаю, — ответила я. — Я просто хотела убежать… Он напугал меня.

— Я сейчас же отвезу тебя обратно в Лондон, — сказал Дэвид и добавил в бешенстве: — Не нужно было нам сюда приезжать!

Я ничего на это не ответила, и он, все еще обнимая меня за плечи, повел меня через сад к конюшням, где находилась стоянка автомобилей.

Кругом не было ни души, и Дэвид выкатил свой «бентли».

— Садись, — сказал он. — Но послушай, я ведь не могу везти тебя в Лондон в таком виде.

Только сейчас до меня дошло, что на мне нет ничего, кроме пеньюара и ночной рубашки.

— Я… я не могу вернуться туда, в спальню, — проговорила я дрожащим голосом.

— Конечно нет, — сказал Дэвид. — Но не бойся, Саманта, теперь все будет в порядке.

— Ты… все еще… сердишься на меня? — спросила я.

Он помолчал с минуту, а потом сказал:

— Я чувствую, что вел себя с тобой не лучшим образом. Ты простишь меня, моя дорогая?

— Конечно, — быстро отозвалась я. — Просто мне было так горько… А тут еще лорд Рауден напугал меня, и вообще все было так… ужасно!

При этих последних словах голос мой задрожал.

Дэвид взял меня за руку.

— Тебе холодно, — ласково сказал он. — Я пойду раздобуду твою одежду, а потом мы уедем в Лондон.

Не говоря больше ни слова, он повел машину к той части дома, где находилась кухня. Там Дэвид остановился, а затем наклонился и поцеловал меня в губы.

— Ничего не бойся, моя прелесть, — сказал он. — Мне понадобится некоторое время, чтобы забрать твои вещи, но тут ты будешь в полной безопасности, пока я не вернусь.

Он исчез в глубине дома. А мне больше не было страшно. Более того, я даже не чувствовала холода и была безмерно счастлива, потому что Дэвид снова поцеловал меня.

Раздумье тринадцатое

С тех пор, как я последний раз видела леди Мэлдрит, она еще больше стала походить на хорошенького попугая.

Появление Джайлза привело ее в восторг, и она сразу же заворковала:

— Как мило с вашей стороны, что вы пришли и привели с собой маленькую Саманту.

Я выше ее, по меньшей мере, на шесть дюймов, и не могу отделаться от чувства, что слово «маленькая» скорее относится к моему общественному положению, нежели к моему росту.

Гостиная, когда она не набита гостями, выглядит весьма впечатляюще, а цветы, в основном оранжерейные и очень дорогие, расставлены необычайно живописно. Я надеялась, что встречу кого-нибудь из знакомых, но хотя многие лица известны мне по фотографиям в журналах, среди этих господ нет ни одного, с кем я когда-нибудь общалась лично.

Князь Вецелоде из России разочаровал меня. Он очень высок, и в молодости был, наверное, довольно красив, но сейчас ему уже за пятьдесят.

— А что делает князь после революции? — спросила я человека, стоящего рядом со мной. Я никогда не слыхала его имени, но знаю, что он член парламента.

— Моет посуду в каком-нибудь третьеразрядном ресторане, — ответил он.

На лице моем отразилось удивление, и он добавил:

— Мы не должны над этим смеяться. Русская аристократия пережила трудные времена за последние одиннадцать лет, с тех пор, как сбежала от большевиков за границу.

— Однако у этого князя вполне процветающий вид, — возразила я, заметив крупную жемчужину в его галстуке и бриллиантовые запонки в рукавах белоснежной рубашки.

Мой собеседник рассмеялся.

— За это он должен благодарить вафли Уайлфри, — сказал он и, видя, что я жду объяснений, добавил: — Это все княгиня, вон та маленькая толстая женщина с крашенными волосами, которая беседует с нашей хозяйкой. Она была в девичестве мисс Уайлфри, и пакетик их знаменитых вафель можно видеть на столе каждого американца во время завтрака.

Я рассмеялась, а потом заметила:

— Кстати, разговор о вафлях напомнил мне, что я ужасно проголодалась. По-моему, уже давно подошло время ужина.

Дело в том, что мы сегодня весь день работали без перерыва на ленч, потому что у Джайлза срочный заказ, который он обещал выполнить в рекордно короткое время.

Мне бы хотелось, чтобы издатели вели себя более ответственно и решали, что им нужно, не в самый последний момент. У них всегда начинается жуткая спешка, когда журнал уже на подходе. Странное выражение, на мой взгляд!

Мой собеседник что-то подсчитал.

— Нас двадцать девять, — сказал он. — А я полагаю, что за столом должно быть равное число гостей, так что наверняка ждут кого-то еще.

В этот момент в гостиную вошел новый гость, и я сразу поняла, кто он. Сердце у меня подпрыгнуло, а потом словно бы перекувырнулось несколько раз, и у меня возникло тошнотворное ощущение, что я вот-вот упаду в обморок. Это был Дэвид! Единственный, кого я не ожидала встретить здесь сегодня вечером. Мне захотелось убежать, спрятаться. Я не могла придумать, что я ему скажу!

Раздумье четырнадцатое

Говорят, когда человек тонет, то за несколько секунд перед его глазами проходит вся его жизнь. Я знаю, что когда Дэвид пару минут назад вошел в гостиную Мэлдритов, со мной произошло то же самое. Конечно, передо мной промелькнула не вся жизнь, но все то, что случилось в течение всей той злополучной недели до его отъезда в Америку.

Он был так нежен со мной, когда мы ехали в Лондон из Брэй-парка, что мне показалось, будто все наши недоразумения позади.

Благодаря своему удивительному умению подчинять себе людей, а также щедрым чаевым он сумел уговорить ночного сторожа разбудить горничную, и та упаковала мои вещи. Затем сторож вынес к автомобилю наши чемоданы.

Перед этим Дэвид вернулся ко мне и рассказал, как он все устроил. Он сел в автомобиль рядом со мной, а я взяла его за руку и попросила:

— Пожалуйста, прости меня.

— Я уже сказал тебе, — ответил Дэвид, — что если кто и нуждается в прощении, так это я.

Он крепко держал меня за руку, и теперь уже ничто не имело значения, даже то, что я была в пеньюаре, хотя понимала, что это будет выглядеть более, чем странно, когда я в таком виде явлюсь в пансион.

Но Дэвид решил и эту проблему.

По дороге мы остановились, он нашел в моем чемодане костюм с теплым жакетом и велел мне спрятаться за деревья у края шоссе и там переодеться. Он проявил такую чуткость и понимание, что меня это нисколько не смутило. Укрывшись за деревом, я переоделась при свете луны. Затем Дэвид уложил в чемодан пеньюар и ночную рубашку, и мы поехали дальше.

Остановившись у пансиона, он бережно поцеловал меня и сказал:

— Ты устала, Саманта, и тебе пришлось немало пережить этой ночью. Постарайся ни о чем не думать. Просто ложись в постель и усни.

— Когда я тебя увижу? — спросила я. И хотя я знала, что мне следовало бы подождать, пока он сам спросит об этом, слова вырвались у меня помимо воли, до того, как я успела о чем-нибудь подумать.

— Я заеду за тобой завтра в одиннадцать, — ответил он, — оденься попроще, и мы поедем на ленч куда-нибудь за город.

На другой день мы выехали из Лондона и отправились подальше от Брэй-парка.

Мы нашли забавную маленькую харчевню в небольшой деревушке в глубине Хертфордшира.

Еда там была не слишком хороша, но мне было все равно, как, наверное, и Дэвиду, и мы проговорили много часов. Мы болтали обо всем на свете, кроме, как я вспоминала уже позднее, наших отношений и нашей любви.

Это была спорная тема, а ведь мы решили не допускать никаких споров. Но вопрос, конечно, возник снова в один из ближайших вечеров.

Дэвид хотел, чтобы мы поехали к нему домой, а я отказывалась. Я боялась, что если мы поедем туда, то я позволю ему делать с собой все, что он захочет, и после этого вопрос о том, ехать ли мне с ним на уик-энд в загородную гостиницу, отпадет сам собой.

— Ты боишься меня, Саманта? — спросил он, выслушав мой отказ.

— Наверное, — ответила я. — Но я также боюсь… и себя.

— Неужели ты не можешь понять, — сказал он, — что любовь — это настолько важное чувство, что нам не следует терять время на подобные глупости? Мы любим друг друга и вместе с тем не можем быть счастливы, как счастливы друг с другом все мужчины и женщины с сотворения мира!

Я ничего не ответила, но он понял, что я размышляю.

— Неужели ты и вправду думаешь, что брак сделает нас счастливее? — раздраженно спросил он. — Это просто потому, что ты, как и все другие женщины, хочешь поймать мужчину в силки. Вы хотите загнать его в загон, словно дикое животное, и держать при себе. Но я болен клаустрофобией, Саманта, и никакие слезы в мире не помешают мне уйти, если я этого захочу.

— Но, по крайней мере, я была бы твоей женой, — опрометчиво возразила я.

— И что бы это изменило? — спросил он. — Ну, если, конечно, не считать того, что я должен был бы оказывать тебе финансовую поддержку.

— Об этом я не думала, — заметила я.

— Зато я подумал. Я не только не хочу жениться, но и не в состоянии содержать жену.

Я удивленно посмотрела на него. Ведь у него есть машина, и хотя я ни разу не была в его квартире, я знала, что он живет в дорогом районе и что у него есть слуга, который следит за порядком в доме.

Как всегда, Дэвид понял, о чем я думаю.

— Конечно, в настоящее время я зарабатываю немало, — сказал он. — Что верно, то верно. Но долго ли это продлится? Люди, подобные мне, живут сегодняшним днем, ведь и планы относительно съемок фильма могут лопнуть, как мыльный пузырь!

Всю эту неделю я словно пребывала между раем и адом. То я была безмерно, неописуемо счастлива, потому что Дэвид был ласков со мной и я убеждалась, что он любит меня. Но уже в следующий момент он мог отпустить какое-нибудь язвительное, колкое замечание, после чего я чувствовала себя убитой и была глубоко несчастна.

Наверное, к пятнице мы оба были уже на пределе, и надо мной, точно дамоклов меч, висел все тот же вопрос: ехать с ним на уик-энд или нет?

Иногда он принимался убеждать меня:

— Ну будь же благоразумна, дорогая, — говорил он своим чарующим голосом, который способен был растопить любой лед. — Я люблю тебя, я в жизни не встречал более прелестного существа, и не удивительно, что ты сводишь меня с ума. Я хочу, чтобы ты принадлежала мне. Хочу сохранить тебя для себя.

Он целовал меня до тех пор, пока мир вокруг меня не начинал кружиться и я не чувствовала, что мы одни в созданном нами раю.

И тут я, задыхаясь, говорила:

— Нет, Дэвид… нет! — и мы в одно мгновение с размаху хлопались об землю.

— Проклятье! — воскликнул он однажды. — Ты способна довести человека до того, что он в конце концов запьет.

В пятницу я уже собиралась выйти из студии на ленч, как вдруг зазвонил телефон, и мисс Мейси прокричала мне вдогонку:

— Это вас, Саманта!

Я поспешила к телефону, надеясь, что это Дэвид, и это действительно был он.

— Послушай, Саманта, — сказал он. — Мне сообщили, что начинаются съемки фильма по моей книге, и я должен срочно выехать в Америку. Если я потороплюсь, то смогу попасть на «Королеву Мэри» в Саутгемптоне еще сегодня вечером.

— Сегодня вечером? — переспросила я.

— Да, — ответил он. — Но у меня очень мало времени. Будь добра, собери мои вещи! Я не знал, что так случится, и дал слуге выходной.

— Конечно, я помогу тебе.

— Я позвоню привратнику и скажу ему, чтобы он впустил тебя в квартиру, — продолжал Дэвид. — Чемоданы в шкафу, в холле. Мне понадобятся фрак и смокинг.

— И долго тебя не будет? — спросила я еле слышно.

— Понятия не имею, — ответил он. — Но фильм будут снимать, это решено. Поторопись, Саманта, не то я не успею на поезд с вокзала Ватерлоо.

Я взяла такси и поехала к нему домой. Я впервые попала к нему в квартиру и нашла, что она очень хороша. Здесь стоял красный кожаный диван и висели занавеси в тон. В квартире была масса книг, а мебель, даже на мой непросвещенный взгляд, была старинная и очень дорогая. Спальня тоже была элегантна, хотя и обставлена несколько по-спартански.

Я отыскала чемоданы там, где сказал Дэвид, и начала собирать его вещи. К счастью, мама много лет назад показала мне, как надо укладывать чемодан для мужчины. На дно следует уложить брюки, сверху пиджаки, потом нижнее белье, а на самый верх кладут рубашки, чтобы они не помялись.

Пижамы Дэвида мне очень понравились. Они были из плотного шелка, а на кармане были вышиты его инициалы.

У него были белые жилеты для вечерних приемов, созданные Майклом Арленом, и хотя я никогда не видела его в таком жилете, но была уверена, что он выглядит в нем весьма элегантно.

Укладывая его вещи, я старалась не думать о том, что он уезжает и что жизнь без него станет пустой. Я знала, что буду ужасно тосковать после его отъезда, но говорила себе, что должна быть рада за него. Ведь по его книге сделают фильм, и он заработает кучу денег.

Я упаковала один чемодан и стала укладывать другой. Когда я заканчивала, вдруг зазвонил телефон. Я взяла трубку, полагая, что это Дэвид, но услышала женский голос:

— Могу я поговорить с мистером Дэвидом Дарэмом?

Я подумала, что если кто-нибудь узнает, что я нахожусь в квартире Дэвида, это может показаться весьма странным. И я решила выдать себя за прислугу.

— Их еще нету, — сказала я, прибегнув к жаргону простолюдинки.

— Пожалуйста, передайте ему, когда он придет, что звонила леди Беттина Лейтон, — сказал женский голос. — И скажите мистеру Дарэму, что я сейчас еду в Ватерлоо и что я распорядилась насчет кают на пароходе. Понятно?

— Куда уж понятнее! — ответила я и положила трубку.

Наверное, я стояла у телефона целую вечность. Затем я услышала, как в замке повернулся ключ, и в квартиру вошел Дэвид.

— Ты здесь, Саманта? — позвал он из холла. Затем вошел в спальню и сказал: — Ты уже все уложила? Ты ангел! — Но тут он обратил внимание на выражение моего лица и спросил: — Что случилось?

— Только что звонила леди Беттина, — сказала я голосом, который показался мне чужим. — Она велела передать, что отправляется на вокзал и что у вас будут каюты по соседству. — Помолчав, я добавила: — Наверное, тебе будет приятно ехать с ней рядом. Или, может быть, у вас будет общая каюта?

Я увидела, как губы Дэвида сжались, и он сказал:

— Чистюлям всюду мерещится грязь. Так вот какой вывод ты сделала из ее слов!

— Ты что, принимаешь меня за дурочку? — спросила я. — Ведь ты не можешь отрицать, что она едет с тобой… и для чего! Я видела, как ты вел себя с ней в Брэй-парке.

Дэвид бросил на меня гневный взгляд.

— А разве я не вправе вести себя так, как считаю удобным? — неприязненно спросил он.

— Конечно, вправе, — ответила я, — Тебе только того и надо, что уехать куда-нибудь с женщиной… и любая женщина будет готова пойти на это.

Я никогда не думала, что способна говорить таким тоном, но слова срывались с моих губ помимо воли. Я окончательно потеряла контроль над собою, и едва ли этому стоит удивляться. Ведь рыжеволосые всегда отличаются излишней горячностью. Дэвид никогда прежде не видел меня в гневе, и это вывело его из себя.

— Едва ли ты можешь иметь ко мне претензии, — недружелюбно заметил он, — если даже кто-то займет твое место, как ты сейчас предположила. В конце концов, ты ясно дала мне понять, что твои высокие принципы для тебя куда важнее, нежели мои чувства.

Он говорил с такой горечью, что я почувствовала, как гнев мой улетучивается и на смену ему приходит безмерное страдание.

— Я думала… мы любим друг друга, — едва слышно проговорила я.

— Любовь! Что ты знаешь о любви? — едко сказал Дэвид. — Все, что тебе нужно, Саманта, это выйти замуж. Или ты забыла об этом? Ты не хочешь подарить свою любовь, нет, ты хочешь продать ее за обручальное кольцо. Конечно, ты со мной не согласишься, но ведь это, по сути дела, не что иное, как форма проституции. Это просто-напросто шантаж!

— Если ты думаешь, что я прибегаю к шантажу, чтобы заставить тебя жениться на мне, то ты ошибаешься! — воскликнула я.

Гнев снова овладел мною.

— Ты можешь прикрывать это свое намерение красивыми фразами и горячими поцелуями, но все равно это шантаж, — язвительно сказал Дэвид.

— Я любила тебя! Я правда любила тебя! — воскликнула я. — Но ты меня не любишь! Ты хочешь только одного, чтобы я отдала тебе… свое тело. А потом ты опять начнешь охоту за какой-нибудь другой хорошенькой девушкой, которая будет настолько глупа, что отдаст тебе свое сердце.

— Уж если на то пошло, — сказал Дэвид, — то что другое можешь ты мне предложить, кроме своего тела?

Он помолчал, и я увидела, как в его глазах зажегся огонь, который я замечала у него и прежде. Его охватил азарт сражения, которое он намерен был выиграть.

— Да, личико у тебя хорошенькое, — медленно сказал он, и каждое его слово вонзалось в меня точно кинжал. — Никто не станет с этим спорить. Но вместе с тем ты чудовищно невежественна, до смешного невинна и вследствие этого невероятно скучна!

Я стояла, не сводя с него глаз, а смысл его слов все глубже доходил до моего сознания.

Затем я повернулась и вышла из комнаты, выбежала вон из квартиры и, закрывая дверь, услышала, как он зовет меня. Не дожидаясь лифта, я помчалась вниз.

Увидев на улице такси, я открыла дверцу почти на ходу, быстро села в машину и назвала свой адрес. Я не стала оглядываться назад, чтобы узнать, догоняет ли меня Дэвид. Я знала, что у него нет на это времени, если он хочет успеть на поезд, отправляющийся с Ватерлоо. Ему еще придется закончить укладку вещей, а потом снести чемоданы вниз.

Сидя в такси, я ощутила почти могильный холод, но не проронила ни единой слезы. Я думала про себя: «Так, наверное, чувствуют себя люди, умирая». Я была уверена, что что-то во мне умирает навсегда.

Приехав в пансион, я поднялась к себе и начала складывать вещи. Я знала, что теперь все мои монатки не поместятся в чемоданчик, с которым я приехала в Лондон, и попросила одну из служанок найти для меня большую картонную коробку из-под одежды. Я знала, что в таких коробках сюда доставляли вещи, купленные для меня, и что они где-то должны быть сложены.

Наконец, с одним чемоданом, четырьмя коробками и саквояжем, набитым всякой всячиной, я отправилась на вокзал Пэддингтон.

К счастью, миссис Симпсон не было дома, так что мне не пришлось лгать, изворачиваться и извиняться за то, что я уезжаю. Я лишь сказала девушке в конторе, что не знаю, когда вернусь, и что сохранять за мной комнату не нужно.

И уехала домой.

Раздумье пятнадцатое

— Послушайте, с вами все в порядке?

Голос члена парламента, казалось, доносился до меня откуда-то издалека.

Дэвид вошел в гостиную всего лишь минуту назад, но у меня было такое ощущение, словно с тех пор прошла целая вечность.

— Я бы, пожалуй, чего-нибудь выпила, — проговорила я слабым голосом.

— Да, конечно! — отозвался мой собеседник. — Вот возьмите пока мой бокал, а я постараюсь найти официанта.

Он сунул мне в руки бокал, и я залпом выпила все его содержимое, даже не почувствовав вкуса.

Не знаю, что это было — шампанское, шерри или коктейль — но мне стало немного лучше, и когда член парламента снова заговорил со мной, я даже была в состоянии улыбнуться ему.

— Наверное, это от голода, — пояснила я, — мы слишком долго ждем ужина.

— Вполне согласен с вами, — отозвался мой собеседник. — Терпеть не могу, когда люди опаздывают к ужину. Мне бы хотелось принимать пищу вовремя. Это у нас в парламенте обычно не знаешь, когда объявят перерыв, и приходится есть, когда представляется случай.

Он весело рассмеялся, и я рассмеялась вслед за ним, но мне показалось, что это смеется кто-то другой.

— Ужин подан, миледи! — громко, на всю гостиную, возвестил дворецкий, и теперь мы наконец, благодарение Богу, можем сесть за стол.

Я думаю о том, как бы мне улизнуть никем не замеченной сразу же после ужина. Я не могу встречаться с Дэвидом, не могу говорить с ним… Мне абсолютно нечего ему сказать!

Раздумье шестнадцатое

И вот я снова сижу в «бентли». В автомобиле, который в прошлом значил для меня так много и казался мне чем-то вроде родного дома.

Но теперь я решила держаться с Дэвидом холодно и неприступно. Боковым зрением я могу видеть его профиль. Дэвид все так же, как и прежде, удивительно хорош собою, если не считать того, что он немного похудел. В нем появилась какая-то строгость и собранность, чего прежде я не замечала. Он смотрит прямо на дорогу.

Он не сказал ни единого слова с той минуты, как подошел ко мне спустя полчаса после ужина и спокойно произнес:

— По-моему, нам пора уезжать, Саманта. Я отвезу тебя домой.

Никаких вопросов: «Могу ли я?.. Не хотите ли вы?..» и подобных. Он просто констатировал факт. И прежде, чем я успела хоть что-то ответить, он увел меня из гостиной, даже не попрощавшись с леди Мэлдрит. Я хотела возразить, хотела протестовать, но у меня, казалось, пропал голос, а в горле стоял ком, из-за чего трудно было дышать.

Мы подождали в холле, пока лакей принес мою накидку, а затем вышли на Гросвенор-сквер.

Дэвид поставил свою машину как раз напротив особняка Мэлдритов. Он открыл дверцу, я села, и лишь после этого он повернул ключ зажигания и спросил меня:

— Где ты теперь живешь?

Я назвала ему адрес, слегка удивившись тому, что он знает, что я больше не живу в пансионе. Может быть, он пытался меня там найти? Но это вряд ли.

Ужин у Мэлдритов длился бесконечно, хотя я и не ощущала вкуса блюд, так что теперь уже было очень поздно, и «бентли» с большой скоростью мчал нас по опустевшим улицам.

Я заподозрила, что Дэвид захочет поговорить со мной, когда мы доедем до моей квартиры, но я не собиралась приглашать его к себе и решила прибегнуть к своему обычному трюку — убежать от него, как только машина остановится.

И вот мы приехали.

Я думала, что Дэвид спросит, та ли это улица, но он, должно быть, очень хорошо знал эту часть Лондона и подвез меня прямо к дому.

Я открыла дверцу — и вот я уже на тротуаре.

— Подожди, Саманта! — кричит Дэвид, но я не обращаю внимания.

— Спокойной ночи, Дэвид! — отвечаю я и бегу вверх по ступеням.

Раздумье семнадцатое

Все случилось так быстро, что даже теперь, когда испуг прошел и в голове у меня прояснилось, я почти не помню, как это произошло.

Ключ от парадной двери был у меня наготове, но к своему удивлению я, поднявшись по ступеням, обнаружила, что дверь не заперта. Я подумала, что ее, очевидно, специально оставила открытой женщина с верхнего этажа, потому что ей лень спускаться вниз, чтобы открывать по вечерам дверь своему молодому мужу. Он актер и является домой в самое разное время.

Я вошла в подъезд и, все еще торопясь, вынула ключ от своей двери, чтобы вставить его в американский замок. И тут я увидела, что моя дверь также открыта. Я толкнула ее, и в этот момент все и произошло.

Человек, который показался мне огромным, черным и страшным, набросился на меня, ударил меня дважды, а затем пробежал в коридор. Я закричала, а потом упала и ударилась о стену.

Тут послышались торопливые шаги, кто-то стремительно несся вверх по ступеням. Затем руки Дэвида обвились вокруг меня, а я прижалась к нему, продолжая кричать, но теперь голос мой звучал приглушенно из-за того, что я уткнулась ему в плечо.

— Что случилось? — спросил он. — Кто это был, Саманта?

— Он ударил меня! О Дэвид… он ударил меня!

— Все в порядке, — сказал он, успокаивая меня. — Он убежал. Наверное, это был грабитель.

Я не могла поверить в то, что произошло. Мое лицо горело от удара, а на груди образовался синяк.

— А вдруг там еще кто-то? — воскликнула я в ужасе, когда Дэвид протянул руку к выключателю.

Он включил свет и поспешно проговорил:

— Не смотри!

Но я уже оторвала голову от его плеча и увидела страшный беспорядок, царивший в комнате. Все было сброшено на пол — книги, шкатулки, ящики. Стулья и столы были перевернуты, а безделушки перебиты. Это было так ужасно, что я снова закричала. Дэвид поднял меня на руки, унес в спальню и положил на кровать. Он хотел отнять руки, но я крепко вцепилась в него.

— Не… оставляй меня! Не оставляй меня!

— Не оставлю, — ответил он.

— Там, в ванной… может быть кто-то! — сказала я, чувствуя себя близкой к истерике. Ванная была у меня маленькая, чуть больше шкафа, Дэвид открыл дверь, ведущую в нее, и зажег там свет. Никого не было и, возвратившись, Дэвид сказал:

— Я уверен, что грабитель был один, Саманта.

— Он может… вернуться, — слабо прошептала я.

— Вряд ли, — ответил Дэвид. — А теперь я попрошу тебя вот о чем. Я хочу, чтобы ты разделась и легла в постель. А пока ты будешь укладываться, я пойду закрою автомобиль и запру входную дверь.

— А ты… не уедешь?

— Я сразу же вернусь и приготовлю тебе теплое питье. А теперь ложись, Саманта. Я отлучусь всего на пару минут.

— Обещай, что… не оставишь меня, — сказала я.

— Обещаю, — серьезно ответил он.

Он вышел из спальни и плотно прикрыл за собой дверь, и я поняла, что он не хочет, чтобы я смотрела на беспорядок в гостиной. Но мне было все равно, что там творится. Только бы грабитель не вернулся и не стал снова бить меня.

Я быстро сняла платье и повесила его в шкаф. Раздевшись, я надела первую попавшуюся мне под руку ночную рубашку. Затем легла в постель и лежала, дрожа и прислушиваясь. Я все еще боялась, что Дэвид передумает и оставит меня одну.

Я услышала, как он закрыл дверь гостиной, а после этого, по звукам, доносившимся оттуда, я поняла, что он ставит на место стол и стулья.

— Я уверен, Саманта, что грабителя и след простыл, — сказал он, входя ко мне. — Он, должно быть, больше испугался нас, чем мы его. Ну, а если он опять окажется здесь, мы сдадим его в полицию.

— Я не хочу вызывать полицию… и сообщать о том, что случилось, — по-детски жалобно произнесла я.

— Сначала посмотрим, не исчезло ли что-нибудь ценное, — серьезно сказал Дэвид.

— У меня здесь не было ничего ценного.

— Что ж, тогда это упрощает дело. Где можно приготовить тебе чего-нибудь горячего? Горячее и сладкое питье — таков был рецепт моей няни против любого стресса.

— В ванной есть чайник и газовая горелка.

Он улыбнулся, вышел в ванную, и я услышала, как он гремит там чашками и блюдцами.

Хотя ванная у меня крошечная, но она очень разумно оборудована и служит мне одновременно кухней. Там есть даже доска, которая кладется на ванну, если предстоит много стряпни. Но я всегда обходилась без этого, так как готовила только для себя.

Я откинулась на подушки. Дэвид был со мной, и я больше не чувствовала ни холода, ни страха. Теперь мне было даже странно, отчего я так перепугалась, увидев его в гостиной Мэлдритов. Оказалось, что встреча с грабителем куда ужаснее. Дэвид просунул голову в дверь:

— Грелка есть?

— Она висит там, на крючке. Но только…

Я хотела сказать, что не нужно возиться с грелкой, но он уже ушел, а кричать ему вслед у меня не было сил.

Он принес мне чашку горячего какао, налив туда побольше молока и насыпав по меньшей мере четыре ложки сахару.

— Выпей все до дна, — произнес он голосом, которому я привыкла повиноваться.

Я села на постели и взяла у него из рук чашку, а он, посмотрев на меня, проговорил:

— Ты ужасно похудела, Саманта. Что ты сделала с собой?

— Когда я одета, то не выгляжу такой худой, — начала я оправдываться.

— Я сразу же заметил, как ты похудела, едва лишь вошел в гостиную Мэлдритов.

— Ты, наверное, удивился, когда увидел меня там?

— Я почувствовал облегчение, — ответил он. — Я боялся, что ты снова в последний момент откажешься, и мне зря придется торчать на этом дурацком ужине.

Я была до того удивлена, что уставилась на него во все глаза. Но он, не дожидаясь ответа, вернулся в ванную и наполнил грелку горячей водой. Затем он принес ее мне, перевернул, чтобы убедиться, что она не протекает, и подержал чашку с какао, пока я устраивалась в постели.

— Большое спасибо, — сказала я. — Но объясни мне, пожалуйста. Ты что же, просил леди Мэлдрит пригласить меня и в те разы, когда я отказывалась в последний момент?

— Я не мог придумать никого другого, чье приглашение ты сочла бы необходимым принять, — ответил он. — И даже на сегодняшний вечер ей пришлось пригласить Джайлза, чтобы быть в полной уверенности, что ты придешь.

— А зачем ты хотел… видеть меня? — спросила я.

— Я хотел поговорить с тобой, Саманта.

Я почувствовала, что сердце у меня как-то странно подпрыгнуло, а затем меня начала бить дрожь, то ли от страха, то ли от счастья при мысли о том, что Дэвид хотел со мной поговорить.

Внезапно я издала легкое восклицание.

— О Дэвид, я кое о чем подумала!

— О чем это?

— Мне надо немедленно встать и одеться!

— Зачем?

— Потому что я не могу оставаться здесь, — ответила я. — Я умерла бы от страха, если бы осталась здесь одна. Мне все время казалось бы, что грабитель вернется. Мне нужно уехать в отель.

Я допила какао и поставила чашку с блюдцем на ночной столик рядом с кроватью.

— Если я сейчас быстренько оденусь, — сказала я, — то ты отвезешь меня? В столь поздний час мне будет трудно поймать такси.

Дэвид помолчал, а потом сказал:

— Послушай, Саманта, женщине, да к тому же еще одной, не так-то просто получить номер в отеле в ночное время. Тебе наверняка скажут, что у них нет свободных мест.

— Ничего не поделаешь, — вздохнула я. — Оставаться здесь я не могу. Не могу! Не могу!

Я снова сорвалась на крик и почувствовала, как горит у меня лицо и ноет грудь от ударов этого громилы. И я вспомнила, какой он был громадный и страшный.

— Здесь я не буду… чувствовать себя в безопасности, — всхлипнула я.

— Я хочу кое-что предложить, — сказал Дэвид, — но боюсь напугать тебя еще сильнее. Ведь ты уже и так напугана.

— Я понимаю, тебе может показаться, что я веду себя очень глупо, — сказала я. — Но я и вправду вне себя от ужаса. Представляешь, что было бы, если бы он вломился сюда, когда я здесь одна?

— Я уверен, что он убедился в твоем отсутствии, прежде чем решиться на грабеж, — возразил Дэвид. — Грабители никогда не полагаются на волю случая, Саманта. Но я понимаю, что ты напугана, и поэтому хочу кое-что предложить.

— Предложить?

— Я хочу остаться здесь на ночь, — пояснил он. — А завтра мы устроим так, что тебе больше никогда ничего не придется бояться. — Я молча взглянула на него, а он очень спокойно добавил: — Ты можешь вполне доверять мне, Саманта.

— Но тебе… будет здесь неудобно, — пробормотала я.

— Я терпел неудобства и раньше, — ответил он с улыбкой. — И уверяю, пол в гостиной покажется мне роскошным ложем, особенно если вспомнить другие места, где мне приходилось укладываться на ночь.

— Тебе нет необходимости лежать на полу, — возразила я. — Тут есть стул…

Я оглядела комнату. Я никогда не обращала внимания, до чего мала моя спальня и как много места занимает в ней кровать. Дэвид проследил за моим взглядом и сказал:

— Конечно, я мог бы сидеть на стуле в гостиной, Саманта. Но тогда я был бы вдали от тебя. Знаешь, самое разумное было бы, если бы я лег в постель. Клянусь, я даже не дотронусь до тебя — ведь кровать такая громадная, и в ней так много места.

— Она из усадьбы приходского священника.

— Я отнесусь к ней с должным почтением, — сказал Дэвид, но на этот раз я не услышала в его голосе столь знакомых мне насмешливых ноток.

— Если ты совершенно уверен… — нерешительно произнесла я.

— Я думал, ты проявишь здравый смысл, Саманта, — заметил Дэвид.

Он взял пустую чашку и блюдце и отнес их в ванную, затем вернулся в спальню, снял с себя смокинг и повесил его на спинку стула. После этого он развязал ботинки, снял их и постоял некоторое время, глядя на меня.

Мне всегда казалось, что есть что-то привлекательное в мужчине без пиджака, в белой рубашке, а вечерние рубашки Дэвида были из шелка, как я успела заметить, укладывая его вещи. В рукава рубашки были вдеты золотые запонки.

— Ты довольна, Саманта? — спросил он. — Или, может быть, ты предпочла бы, чтобы я ушел в гостиную?

— Нет, — поспешно ответила я. — Я предпочитаю, чтобы ты остался здесь со мной, и пожалуйста, запри дверь, чтобы сюда никто не мог прорваться, пока мы спим.

— Это маловероятно, потому что я сплю очень чутко, — ответил Дэвид, но все-таки закрыл дверь на замок, а потом подошел к кровати.

— Думаю, тебе лучше лечь под одеяло, — заметила я. — Ночью бывает холодно. На дворе как-никак октябрь.

— Что ж, это разумно, — спокойно, без всякого выражения отозвался Дэвид.

Он лег в постель и накрылся пуховым одеялом, но я заметила, что он лег на самый край.

— Погасить… свет? — спросила я неуверенно.

— Я думаю, свет будет мешать тебе спать.

— Да, это верно, — согласилась я и погасила свет.

Я лежала на спине, и у меня перехватывало дыхание. Я едва могла поверить тому, что мы с Дэвидом лежим бок о бок, что Дэвид снова со мной. Дэвид, которого я так боялась увидеть и от которого скрывалась все это время — с тех пор как вернулась в Лондон.

Перед тем, как приехать, я заставила Джайлза клятвенно пообещать, что если я снова буду у него работать, он не скажет Дэвиду, где я живу.

Немного погодя я сказала:

— Я слышала, что фильм, снятый по твоей книге, имеет большой успех.

— Да, мне говорили, — отозвался он.

— Похоже, это не вызывает у тебя особого энтузиазма, — заметила я.

— Да, верно. Последние месяцы я был озабочен совсем иным.

— Чем же?

— Я хотел найти тебя.

— Что ты… имеешь в виду?

— Как ты могла так внезапно исчезнуть? Куда ты, черт возьми, подевалась? — спросил Дэвид. — Я чуть с ума не сошел, пытаясь тебя найти.

— Ты хотел… меня найти? — едва слышно спросила я, и сердце у меня застучало, как молот.

— Конечно хотел, — ответил он. — Ты думаешь, я не понял…

Он вдруг умолк. Наступила пауза. Затем он произнес как можно спокойнее:

— Я хотел найти тебя, Саманта, чтобы попросить выйти за меня замуж. — На какое-то мгновение мне почудилось, что я слышу все это во сне, и поскольку я не отзывалась, он добавил: — Ты ведь выйдешь за меня замуж, Саманта? Мы многое должны сказать друг другу и многое прояснить. Но это единственное, что по-настоящему важно. Пожалуйста, скажи «да», Саманта!

Я всхлипнула:

— Я не могу, Дэвид! Не могу! Я хочу выйти за тебя замуж… я всегда этого хотела… но это невозможно! О Дэвид… Почему ты просишь меня об этом… только сейчас!

Я слышала, как звучит в темноте мой голос, а потом наступило молчание. Через некоторое время Дэвид проговорил медленно и без всякого выражения:

— Объясни мне, отчего ты не можешь выйти за меня?

Я глубоко вздохнула.

— Причина в том же, почему я не хотела видеть тебя. Я хотела подождать… пока не стану другой. Такой, какой ты хотел меня видеть. Но теперь все это безнадежно… совершенно безнадежно.

— Я наверное слишком туп, — сказал Дэвид, — и не могу понять, что ты пытаешься мне сказать. Может быть, ты начнешь с самого начала и расскажешь мне, что случилось после того, как ты убежала из моей квартиры? Я помчался за тобой, но ты куда-то исчезла.

— Я села в такси, — ответила я, — вернулась в пансион, собрала вещи и уехала домой.

— Я так и думал, что ты туда уехала, — отозвался Дэвид. — Но, видишь ли, Саманта, ты ведь никогда не говорила мне, где твой дом. Я знал лишь, что это где-то в Уорчестере, только и всего.

— Я не думала, что тебе это интересно.

— Когда мне сказали, что ты не вернулась в студию, я понял, что ты поехала в пансион.

— Откуда ты об этом узнал?

— Я позвонил в студию из Саутгемптона, а мисс Мэйси сказала мне, что ты не вернулась после ленча на работу и что Барятинский рвет и мечет.

— Я уехала домой, — повторила я.

— Я понятия не имел о том, что ты уехала из Лондона, — сказал Дэвид, — и посылал телеграммы и письма в пансион.

— Ты писал мне?

— Почти каждый день.

— Если бы я только знала!

— Мне кажется, я в жизни своей не испытывал столь сильного потрясения, какое испытал в тот момент, когда женщина в пансионе показала мне все мои письма, — продолжал Дэвид. — Они были сложены в пачку и перетянуты резинкой. Она звонила Джайлзу, чтобы узнать у него, куда их переслать, но и он не знал, где ты.

— Я собиралась написать по приезде домой и сообщить, что я не вернусь.

— Вероятно, Джайлз ездил в усадьбу, чтобы найти тебя, и то же самое сделал я, когда вернулся в Англию, — сказал Дэвид. — Но ты исчезла бесследно.

— Ты ездил в усадьбу? — воскликнула я, не веря своим ушам.

— Джайлз сообщил мне, где ты жила до приезда в Лондон, и я не мог поверить, что тебя там нет, — пояснил Дэвид. — Но там уже жил новый священник, напыщенный старый болван, который рассказал мне, что твой отец умер за несколько недель до того, как он сюда переехал, а о твоем существовании он даже не знал, насколько я мог понять из его слов.

— Откуда же ему было знать обо мне! — заметила я слабым голосом.

— И где же ты была? Я наводил справки у одной женщины, некой миссис Харрис, и она сказала, что ты уехала с какой-то леди, которая приезжала на похороны.

— Это была тетя Люси, — пояснила я. — Сестра отца.

— А где она живет?

— Около Саутгемптона. Она — мать-настоятельница в монастыре.

— В монастыре? — В голосе Дэвида слышалось изумление.

— Видишь ли, через два дня после моего возвращения домой, папа умер… от сердечного приступа.

Раздумье восемнадцатое

Мое сообщение прозвучало, как простая констатация факта, потому что даже Дэвиду я не могла бы объяснить, до чего я была потрясена, когда приехала домой и увидела, что папа выглядит совершенно больным. Его трудно было узнать.

— Что с тобой, папа? — спросила я.

— В последнее время меня мучают какие-то боли, — ответил он. — Я предположил, что это от несварения желудка, и доктор Мэкинтош дал мне микстуру белого цвета, но от нее мало толку.

Я пришла в ужас не только от болезненного вида папы, но и от того, в каком состоянии находится дом. В жизни не видела я подобного беспорядка.

Миссис Харрис никогда не была особенно усердной труженицей, и, хотя в кухне была относительная чистота, но зато во всех остальных комнатах было пыльно, не прибрано, запущено. После моего отъезда никто так и не удосужился поставить на полки церковные журналы и молитвенники, используемые хором, и даже вещи, оставшиеся после благотворительного базара, все еще были свалены в кучу в холле, там, где их бросили.

В папином кабинете повсюду лежал толстый слой пыли, камин был забит золой, которую давным-давно не выгребали, а башмаков папы щетка не касалась уже много недель.

Так как я приехала к вечеру, то сразу же пошла на кухню, посмотреть, что оставила миссис Харрис для папы на ужин, но смогла найти лишь тарелку холодного мясного паштета, который не только выглядел неаппетитно, но и запах у него был какой-то неприятный.

Было еще несколько яиц, снесенных нашими курами, и из них я приготовила для отца омлет. Папа ел его с опаской и все время повторял, что боится, как бы у него опять не начались боли от этой еды.

— Завтра утром я пошлю за доктором Мэкинтошем и настою на том, чтобы он отправил тебя к специалисту в Челтенхэм или Уорчестер, — сказала я. — Так не может больше продолжаться.

Мне не хотелось пугать папу, но за то время, что я его не видела, он, казалось, постарел на несколько лет, и в лице у него появилось что-то, что мне не понравилось. А когда я провожала его наверх в спальню, то заметила, что у него сильная одышка.

Поскольку миссис Харрис не знала о том, что я приеду, она не удосужилась сменить мое постельное белье, а спальня наверняка не проветривалась с тех пор, как я уехала.

В комнате стоял затхлый запах, и я поспешила распахнуть настежь окна. Выглянув наружу и увидев, какой мир и тишина разлиты в саду, я вспомнила Дэвида, который в это время плыл в Америку на «Королеве Мэри», и сказала себе, что моя жизнь кончена. Лучше бы я никогда не ездила в Лондон. И я решила, что все случившееся со мной было наказанием за то, что я не осталась дома, чтобы заботиться о папе. Но я не плакала. Я чувствовала, что все внутри у меня омертвело. Чувства мои умерли настолько, что мне казалось, будто я наблюдаю за кем-то со стороны.

Утром я встала и сразу же принялась за уборку дома. В девять часов я послала мальчика в деревню, чтобы вызвать к папе доктора Мэкинтоша. Я дала мальчишке два пенни и велела бежать как можно быстрее, но спустя час он пришел с известием, что доктор Мэкинтош уехал и вернется только к вечеру в воскресенье.

Этого я никак не ожидала. Люди в Литл-Пулбруке редко отлучались куда-либо. Но делать было нечего. Мне оставалось только ждать, когда он вернется, а потом, решила я, придется настоять, чтобы он отправил папу к специалисту.

Когда явилась миссис Харрис, я послала ее к мяснику купить баранью ногу, и приготовила папе сытный и вкусный ленч.

Он не выходил из своего кабинета, и я видела, что он ослаб настолько, что даже не в состоянии прогуляться по саду. Я не знала, как мне быть. На другой день предстояла служба в церкви, но я не знала, сможет ли папа пойти к заутрене или к причастию в одиннадцать часов.

После ленча он немного приободрился, а около пяти часов сказал, что хочет пойти лечь.

— Я поднимусь и приготовлю тебе постель, — сказала я, — а потом принесу обед.

— Спасибо, я не хочу есть, — ответил он.

— Нет, ты должен поесть хоть что-нибудь, — настойчиво возразила я. — И потом, папа, тебе не кажется, что мне следует сходить к старому пастору и попросить его, чтобы он отслужил службу в церкви вместо тебя?

Пастор, правда, был очень стар. Он служил в церковном приходе по другую сторону Уорчестера, а затем удалился на покой и поселился в небольшом домике на краю нашей деревни. Иногда на Рождество и Пасху он помогал папе отправлять службу в церкви. Но он действительно был очень старый, ему было больше восьмидесяти лет, и руки у него тряслись.

— Нет, я справлюсь сам, — решительно ответил папа.

— Мне кажется, тебе лучше отдохнуть, — настаивала я.

— Нет, я хочу пойти в церковь. На следующей неделе день рождения твоей матери, Саманта, и я всегда молюсь за нее в воскресенье до этого и после этого.

В этот момент мне как никогда прежде захотелось, чтобы мама была со мной. Я была подавлена не только из-за папы, но и из-за себя самой. По дороге домой я собиралась рассказать папе о Дэвиде, но увидев, в каком он состоянии, поняла, что не смогу теперь печалить его своими горестями.

— Почему ты приехала домой, Саманта? — спросил он.

— Мне дали несколько дней отпуска, — солгала я. — И я подумала, что ты будешь рад повидаться со мной.

— Конечно, я рад тебе, — сказал папа. — Ты выглядишь прекрасно, Саманта. Ты очень красивая. Тебе нравится твоя работа?

— Да, — вновь солгала я. — Но все-таки как хорошо быть дома!

Я поняла, что сейчас неподходящий момент, чтобы рассказывать папе о том, как обстоят дела на самом деле.

Я ожидала, что всю ночь не сомкну глаз, думая о Дэвиде. Но я крепко уснула, так как была сильно утомлена. Проснулась я от собственного крика: я громко звала Дэвида. Мне приснилось, будто он уплывает от меня по серебристой реке при свете луны.

«Уплывает — ну и пусть», — сказала я себе.

Я подумала о том, спит ли он в одной постели с леди Беттиной, и была почти уверена, что так оно и есть.

Услышав, что папа уже встал, я спустилась вниз, чтобы приготовить ему чашку чая. Обычно перед богослужением он ничего не ел и не пил, но в то утро я настояла, чтобы он выпил чаю. Он не возражал, и я поняла, что ему нужно подкрепить силы.

Он сел пить чай в кухне, хотя до этого я собиралась принести ему чай в его кабинет.

Допив чай, он сказал:

— Спасибо, Саманта. Я надеюсь, ты придешь в церковь сегодня утром.

Я собиралась ответить ему, но он вдруг вскрикнул, схватился за грудь и упал на пол.

Я бросилась к нему, опустилась около него на колени и попыталась расстегнуть ему воротник, но это было трудно сделать, так как застежка была сзади. Я хотела его перевернуть, но, дотронувшись до него, поняла, что он мертв!

Раздумье девятнадцатое

— Мне жаль твоего отца, — тихо сказал Дэвид.

— Это случилось так внезапно, — отозвалась я. — И у меня, наверное, был шок. Потому-то я и вела себя так после похорон.

— А как ты себя вела?

— Я все время плакала и никак не могла остановиться. Я плакала, не переставая, и тетя Люси, единственная родственница, которой я послала телеграмму о смерти папы, увезла меня с собой.

— В монастырь?

— Некоторое время я не сознавала, что нахожусь в монастыре.

— Как так?

— Я думаю, у меня было нервное потрясение, а, может быть, даже легкое помутнение разума, не знаю. Но, как бы там ни было, им удавалось прекратить мои рыдания, только одурманивая меня снотворными таблетками.

— Бедная Саманта, — сказал Дэвид. — Думаю, и я отчасти был виновен в твоем состоянии.

— Скорее всего, дело в том, что все навалилось на меня одновременно, — ответила я. — Ведь, собственно говоря, ты и папа — единственные люди, кого я любила.

С минуту длилось молчание, а потом Дэвид сказал:

— Продолжай свою историю, Саманта, я хочу знать обо всем, что с тобой случилось.

Голос его звучал ласково, и наверное из-за того, что мы были с ним одни в темноте, мне легко было говорить так свободно. При других обстоятельствах мой рассказ, пожалуй, дался бы мне намного труднее.

Я не могла видеть Дэвида, но знала, что он здесь, рядом, и это меня успокаивало. И в то же время это было все равно, что видеть о нем сон.

Раньше, когда мы говорили с ним при встречах, я всегда боялась сказать что-нибудь не то, чтобы не обнаружить свое невежество или просто чтобы не рассердить его. Видимо, так было потому, что он был сильной и значительной личностью, и я чувствовала себя рядом с ним неуверенно. Я казалась себе такой ничтожной!

Но теперь, в темноте, мы оба были как бы бестелесны, и я чувствовала, что могу говорить с Дэвидом так, как всегда этого хотела, то есть как равная с равным.

И я продолжала свой рассказ.

Немного придя в себя, я узнала, что монахиня, ходившая за мной, была по происхождению француженка-эмигрантка, которая бежала из Франции во время наступления немцев на Париж, но после войны так и не вернулась на родину. Она рассказала мне, что орден сестер Святой Марии состоял из монахинь-учительниц и что при монастыре есть школа, где она преподает французский язык. После ее ухода я долго размышляла, а когда наутро она снова пришла ко мне, я ей сказала:

— Сестра Тереза, вы бы не взялись учить меня французскому? Я его немного знаю, но уверена, что у меня ужасное произношение, и к тому же я не сильна в грамматике.

Она пришла в восторг от этой идеи, и с тех пор всякий раз, когда она приходила ко мне, мы разговаривали с ней только по-французски.

Именно в это время мною овладела мысль, что я должна измениться и стать такой, какой Дэвид хотел меня видеть. Он ведь сказал, что я чудовищно невежественна, и это была правда.

Я должна была признать, что мое образование оставляло желать лучшего. Около трех лет я ходила в школу в Уорчестере, но посещала занятия крайне нерегулярно. Если в усадьбе находились какие-то срочные дела, то я оставалась дома. В плохую погоду добираться до школы было трудно. Станция, откуда шли поезда на Уорчестер, находилась в трех милях от нашей деревни, и добраться туда можно было только на велосипеде. Летом такие поездки доставляли мне удовольствие, но зимой, когда лил дождь, или сыпал снег, или дул пронизывающий ветер, мне было страшно выезжать из дома ранним утром и возвращаться домой вечером в сумерки. К тому же мама очень тревожилась из-за того, что мне приходилось ездить в поезде одной. Она настойчиво внушала мне, что я должна садиться в вагон, на котором написано: «только для дам», и заставила меня пообещать, что когда я выйду на станции в Уорчестере, то не буду задерживаться там, а как можно скорее пойду в школу.

Как бы то ни было, я подозреваю, что отсутствовала на занятиях в школе гораздо чаще, чем присутствовала на них.

До школы у меня была гувернантка, женщина, которая жила на покое в Литл-Пулбруке, в небольшом домике, унаследованном ею от родственницы.

Это была очень старая и довольно неприятная особа, которая ужасно злилась, когда я с первого раза не могла понять то, о чем она рассказывала. Я старалась не выводить ее из себя и часто делала вид, будто все поняла, хотя на самом деле весьма смутно представляла себе то, что она пыталась мне втолковать.

Быть может, если бы у нас в доме была хорошая библиотека, то я читала бы побольше. Но кроме собрания сочинений Диккенса и одного романа Вальтера Скотта в папином кабинете были лишь переплетенные проповеди и религиозные трактаты, которые показались мне невероятно скучными, когда я попыталась их прочесть. Часто вечерами, когда мама сидела за шитьем или вышиванием, а в этом она была великая мастерица, папа читал ей выдержки из газет, но это не слишком способствовало пополнению моих знаний.

В общем, Дэвид был прав во всем, что говорил обо мне, и это-то как раз меня больше всего и задело. Ведь ни один человек не любит слышать о себе правду.

Лежа в постели в небольшой комнатке монастыря, которая была, по сути дела, одной из монашеских келий, я приняла решение всерьез заняться своим образованием.

Когда тетя Люси в очередной раз пришла навестить меня, я рассказала ей о своем намерении, и она, обрадовавшись, что я хоть к чему-то проявила интерес и перестала наконец плакать, вызвалась мне в этом помочь. Она попросила сестру Магдалену, которая преподавала литературу и историю, посоветовать мне, что читать, и принести все книги, которые, по ее мнению, смогут быть мне полезны.

Как ни странно, но у монахинь оказалась довольно большая библиотека, и хотя в ней, естественно, не было современных романов (например, им и в голову не пришло приобрести книгу Дэвида), но там оказалось много произведений классиков. В библиотеке были книги Теккерея, Джейн Остин, Троллопа, а потом сестра Магдалена стала приносить мне книги по мифологии, которые я полюбила больше всех других.

Доктор предписал мне полный покой, так что я целыми днями лежала в постели и читала. Когда мне разрешили выходить, я обычно сидела в саду, где было очень тихо и спокойно, и тоже читала.

Если мне было что-либо непонятно, я обсуждала это с сестрой Магдаленой, с сестрой Терезой ежедневно говорила по-французски, пока она не сказала, что вполне довольна моими знаниями.

Мало-помалу я немного окрепла, но у меня все еще не было аппетита, да и еда в монастыре отнюдь не способствовала его пробуждению.

Однажды тетя Люси вышла ко мне в сад и сказала:

— Не думаешь ли ты, Саманта, что тебе пора возвращаться на работу?

Я посмотрела на нее с удивлением. Я привыкла думать о себе как о больной и совершенно упустила из виду, что рано или поздно мне придется вернуться в Лондон или подыскать себе какое-нибудь другое занятие. Тетя Люси рассказала мне, что папа завещал мне все, что у него было, а было у него не так уж много, всего несколько сот фунтов. Этого могло хватить на то, чтобы не умереть с голоду, но все-таки я понимала, что до конца жизни мне предстоит содержать себя самой. Тем не менее, не слишком приятно было услышать, что тетя Люси хочет избавиться от меня.

— Вы хотите, чтобы я уехала? — спросила я.

— О нет, Саманта, я рада, что ты здесь, — ответила тетя Люси. — Но ты не можешь провести остаток жизни, сидя в саду и читая книги. Ты молода, а такое существование не совсем подходит для молодой девушки.

— Но ведь некоторые из монахинь не старше меня, — возразила я.

— Ты хочешь стать монахиней?

Я подумала о Дэвиде и поняла, что меньше всего на свете мне хочется стать монахиней. Я хотела снова увидеть его, хотела, чтобы он любил меня так же, как любил до того, как увидел все мои недостатки.

Пожалуй, я всегда сознавала, сколь неполно мое образование, но лишь начав основательно пополнять его, я поняла, как мало знаю, В моем образовании были большие пробелы в области географии, истории, да и других знаний было мало.

— Мне еще так много хотелось бы сделать здесь, в монастыре, — сказала я.

Тетя Люси ничего не ответила на это, но позже я узнала, что она позвонила Джайлзу и сообщила ему, где я нахожусь.

Оказалось, что он был очень встревожен моим исчезновением, хотя сразу же понял, что я, должно быть, уехала домой. Во всяком случае, он сказал, что рад будет моему возвращению. То же самое он подтвердил и мне, когда я позвонила ему по настоянию тети Люси.

— «Вог» и многие другие журналы требуют от меня именно ваших фотографий, Саманта, — сказал он. — И вы поставили меня в очень трудное положение своим неожиданным бегством.

— Простите меня, — кротко попросила я.

— Ваша тетя рассказала мне, что вы тяжело переживали смерть отца, — продолжал Джайлз. — И, конечно, принимая во внимание это прискорбное обстоятельство, я должен простить вас. Но не медлите с возвращением, Саманта. Нам с вами предстоит очень много работы.

Я вернулась в Лондон, полная опасений и страха, и не только из-за Джайлза, но также из-за Дэвида.

А по телефону я сказала Джайлзу:

— Я вернусь обратно, но только с одним условием. Вы не станете приглашать Дэвида Дарэма в студию в то время, когда я там буду, и вы не дадите ему моего адреса.

— Вы что, не хотите видеть его? — с удивлением спросил Джайлз.

— Нет, — кратко ответила я.

Наступило молчание, но, потом, обдумав мои слова, Джайлз ответил:

— Ваша личная жизнь меня не касается, Саманта. И если вы не хотите видеть Дарэма, то я, разумеется, не скажу ему, где вы живете.

При виде меня Джайлз пришел в восторг оттого, что я так сильно похудела. Мне же казалось, что от меня остались одни глаза, а Мелани подшучивала надо мной, утверждая, что я похожа на фонарный столб. Впрочем, Молинью и Норман Хартнелл тоже в восхищении от моей худобы и обещают в своей новой коллекции создать несколько туалетов специально для меня.

Первое, что я сделала, вернувшись в Лондон, это записалась в библиотеку, и спустя примерно неделю тамошние сотрудники уже привыкли к тому, что я меняю книги чуть ли не через день, и подшучивают надо мной по этому поводу всякий раз, когда я там появляюсь.

Я изо всех сил старалась восполнить пробелы в своем образовании, но не забывала и других слов Дэвида обо мне — то есть что я «до смешного невинна».

Я все еще слышала, как он говорит мне об этом с издевкой в голосе, и помнила, как его язвительные слова точно плетью стегали меня по больному месту и приводили в отчаяние.

Я думала о том, что он находится в обществе леди Беттины, и была уверена, что все женщины, которые домогались его в прошлом и которых он, возможно, любил, были очень опытными и умудренными жизнью. Я с отчаянием повторяла себе, что он считает меня скучной, и это не удивительно. Да и какой же я могу быть, если я столь несведуща в вопросах любви, как, впрочем, и во всем другом!

Трудность заключалась в том, что в то время как я могла многому научиться, читая книги по истории, литературе и другим предметам, книги, которая научила бы меня любви, по всей вероятности, просто не существовало.

Конечно, читая художественную литературу, я знакомилась со знаменитыми любовными историями, случавшимися на протяжении веков, и, размышляя о прочитанном, я приходила к выводу, что если бы я любила Дэвида по-настоящему, я сделала бы то, чего он хотел от меня. Ведь в конце концов короли отказывались от короны, между государствами вспыхивали войны, между семьями возникали вендетты, а люди подвергались пыткам и гибли и все из-за любви!

Быть может, Дэвид был прав, и любовь — это слишком важное чувство для того, чтобы от него отказываться.

Я все думала и думала о Дэвиде, вспоминая, как он просил меня поехать с ним. И чем больше книг я читала, тем больше убеждалась в том, что люди готовы принести в жертву все самое дорогое ради человека, которого любят.

Нескоро пришла я к такой мысли, но осознав это, я сказала себе, что если бы я очень сильно любила Дэвида, то поступила бы так, как он хотел, даже вопреки собственным принципам.

Я чувствовала, что для того, чтобы вновь завоевать его любовь, я должна принести эту жертву, и что нет на свете ничего слишком трудного и слишком страшного, чего бы я не сделала ради того, чтобы Дэвид снова полюбил меня.

Ночи напролет я лежала без сна, мечтая о том, как в один прекрасный день я приду к Дэвиду и скажу ему;

— Меня больше нельзя назвать «чудовищно невежественной» и «до смешного невинной». Я теперь многое знаю, и я искушена в любви.

И я представляла себе, как он протянет ко мне руки и скажет, что любит меня, и после этого мы снова будем счастливы. Даже мысль о том, что Дэвид прижимает меня к себе и целует, наполняла меня тем же восторгом и удивлением, какие я ощутила при самой первой нашей встрече.

Хотя прошло уже немало времени, но одна мысль все-таки утешала меня, и это была уверенность в том, что если Дэвид не женился на мне, то он не женится и ни на ком другом.

Но, говорила я себе, быть может, когда он увидит, как я изменилась и какой огромный труд я проделала ради любви к нему, он все-таки попросит меня стать его женой. Вместе с тем, я чувствовала, что это не более чем мечта, нереальная, неосуществимая мечта, которая никогда не исполнится. Но все-таки я должна в нее верить!

Выхода у меня не было. Я должна была стремиться изменить себя, потому что знала: без Дэвида я никогда не буду счастлива, а, значит, и жизнь моя потеряет всякий смысл.

Голос мой затих в темноте спальни. Должно быть, я говорила очень долго. Я до такой степени погрузилась в воспоминания, что почти забыла о том, что Дэвид действительно находится здесь и слушает меня.

Это было все равно, что говорить с воображаемым Дэвидом, как я делала каждую ночь с тех пор, как убежала от него.

Я вздрогнула, когда снова услышала его низкий голос. Он спросил:

— А что случилось потом, Саманта?

— А потом… я встретила Питера и Виктора, — ответила я.

— Расскажи мне о них, — потребовал Дэвид.

Раздумье двадцатое

Джайлз повез меня в Сайон-Хаус, принадлежащий герцогам Нортумберлендским, чтобы сфотографировать в интерьерах дворца. Это была идея журнала «Вог» — им хотелось, чтобы модели Джайлза позировали ему в реальной обстановке фешенебельных загородных дворцов.

Сайон-Хаус оказался поистине сказочным местом! Я никогда не думала, что существует столь изысканные и роскошные интерьеры. Интересно было бы увидеть этот особняк в былые времена, когда по его залам расхаживали десятки лакеев в ливреях с серебряными пуговицами, а герцог Нортумберлендский устраивал грандиозные приемы, на которых бывали члены королевской фамилии.

Все годы воины особняк был необитаем, и это придавало ему несколько нежилой вид, какой обычно бывает в доме, где хозяева не живут. Но все-таки его великолепие по-прежнему поражало воображение, и мне доставляло истинное наслаждение позировать в холле с колоннами и позолоченными статуями, или в длинной картинной галерее, или в роскошно обставленных залах.

Джайлз закончил работу со мной и стал фотографировать Мелани и Хортенз, а у меня выдалась свободная минутка, и я решила прогуляться по галерее, чтобы осмотреть картины.

Стоя перед прекрасной картиной кисти какого-то голландца, я вдруг услышала, как ко мне сзади кто-то подошел. Думая, что это Джайлз, я сказала:

— Интересно, кто написал эту картину?

— Ян Ван Эйк, — ответил мужской голос, и я изумленно обернулась.

Это оказался вовсе не Джайлз, как я предположила. Передо мной стоял молодой человек с пышной шевелюрой, на вид ему было лет тридцать. Он был без шляпы, а в руках у него был большой блокнот. Он без сомнения был джентльменом, и я решила, что он принадлежит к герцогской семье.

— Вы интересуетесь живописью? — спросил он.

— Мне бы хотелось знать о ней гораздо больше, чем я знаю, — ответила я, и снова подумала о том, до чего же я невежественна, а живопись — еще одна область, в которой я полный профан.

— Хотите, я расскажу вам о ней все, что знаю сам? — спросил он.

— А вы бы согласились?

Он улыбнулся:

— Я знаю, кто вы. А теперь позвольте и мне представиться. Меня зовут Питер Синклер.

— Вы в родстве с герцогом? — наивно спросила я.

Он рассмеялся.

— Отнюдь. Я работаю у Кристи. А здесь я для того, чтобы произвести переоценку некоторых картин и мебели. Герцог считает, что их цена занижена.

Я знала, что семейство Кристи — это известные аукционеры с Сент-Джеймс-стрит, которые устраивают аукционы картин и антикварной мебели.

— У вас, должно быть, очень интересная работа, — заметила я.

— Да, она почти столь же интересна, как ваша, — ответил он. — Позвольте мне рассказать вам о картинах, а потом вы скажете, видите ли вы в них образцы высокого искусства, как я вижу образцы высокой моды в моделях, которые вы демонстрируете.

Мы пошли по картинной галерее, и он стал рассказывать мне увлекательнейшие истории не только о картинах, но и о художниках, которые их создали, и о том, как эти картины стали собственностью семейства Нортумберлендов. Было в Питере что-то такое, что заставило меня с первой же минуты проникнуться к нему симпатией. Он был очень скромен и прост, и впоследствии признался, что ему понадобилось немало мужества, чтобы подойти ко мне и предложить себя в экскурсоводы.

— На самом деле я очень застенчив, Саманта, — сказал он. — Но у меня было такое чувство, что вам очень хочется узнать об этих картинах как можно больше, и это придало мне мужества.

Наверное, ему еще не раз пришлось набраться храбрости, потому что когда некоторое время спустя Джайлз закончил работу и сказал, что мы можем уезжать, Питер пригласил меня отправиться с ним назавтра, а это кстати была суббота, в один из загородных особняков для просмотра мебели, предназначенной к распродаже на аукционе Кристи.

Это была первая из загородных резиденций, куда Питер повез меня, и так как он очень увлекался антиквариатом, то сумел увлечь этим и меня. От него я узнала массу интересного, чего нельзя было бы найти ни в одном из справочников-путеводителей. Например, он рассказал мне, что Ван Дейк лучше всех других художников писал руки, что Гринли Гиббонс на своих резных работах по дереву всегда изображал пшеничный колос и это было нечто вроде его торговой марки. Он рассказал также, что девушка, которая служила моделью Боттичелли для его картины «Рождение Венеры», умерла в возрасте двадцати трех лет от чахотки, и была она так прекрасна, что огромные толпы народа запрудили улицы, по которым несли гроб с ее телом.

Питер умел так живо обо всем этом рассказывать, что приводил меня в восторг. Я говорила себе: «Это наилучший способ пополнить мои знания. Я уверена, что все, что является для меня откровением, Дэвиду было известно с раннего детства».

Со временем у меня возникла мысль, что Питер, быть может, сумеет пополнить мои знания не только в области картин и мебели.

Решив ради Дэвида набраться как можно больше опыта в любви, я, конечно, понимала, что для этого мне придется вступить в связь с мужчиной. Но одна мысль о прикосновениях кого-нибудь вроде лорда Раудена вызывала у меня тошноту.

С тех пор, как я вернулась в Лондон, мне удавалось уклоняться от встречи с ним. Я надеялась, что после того, как я поступила столь неучтиво и поставила его в дурацкое положение, сбежав из его дома среди ночи, он и слышать больше обо мне не захочет, но Мелани говорила, что он уже несколько раз спрашивал про меня.

Я содрогнулась при одной мысли о том, что лорд Рауден просто приблизится ко мне, не говоря уже о поцелуях. Но мне необходимо было найти мужчину, близость с которым не была бы мне противна, иначе я навсегда останусь «до смешного невинной» и «невероятно скучной».

Разумеется, все знакомые молодые люди снова стали приглашать меня на ужины и танцы. Но всякий раз, когда мне удавалось устроить так, чтобы Джайлз об этом не узнал, я отказывалась от приглашений и вечерами возвращалась домой, мечтая поскорее приняться за чтение.

Приехав в Лондон, я почувствовала, что видеть не могу пансион, в котором прежде жила, и не только потому, что находиться там было весьма неуютно, но еще и потому, что мисс Симпсон стала бы допытываться у меня о том, что произошло. Так что, в первую неделю после возвращения я жила в дешевом отеле, а потом квартирный агент подыскал для меня подходящую квартирку. Она была совсем маленькая, но плата за нее была мне как раз по карману, и к тому же я смогла перевезти туда кое-что из нашей мебели, которую после моего отъезда из Литл-Пулбрука пришлось временно оставить на складе.

Оборудование новой квартиры потребовало бы немало хлопот, но Питер нашел для меня дешевого декоратора, который, работая вечерами, сумел сделать все не хуже, чем какая-нибудь дорогая, солидная фирма.

Занавеси на окнах я подобрала сама, а Питер помог мне повесить картины. Это, разумеется, не были картины великих мастеров, какие висели в загородных дворцах, но я знала их с раннего детства, и мне приятно было хранить их у себя в память о маме и папе. Я чувствовала, что они каким-то образом скрашивают мое одиночество.

Питер, даже провожая меня домой после ужина в ресторане, никогда не просил, чтобы я пригласила его к себе. Я знала, что он заботится о моей репутации и не хочет, чтобы соседи стали потом судачить обо мне.

Он был очень добр и чуток ко мне и всегда готов был внимательно выслушать все, о чем бы я ни говорила. Он никогда не посмеивался надо мной, если я забывала что-нибудь из того, что он мне уже рассказывал.

Прошло немного времени, и я решила, что если Питер захочет меня поцеловать, а он наверняка этого захочет рано или поздно, то я не скажу «нет».

Я предполагала, что он, так же, как и Дэвид, потом захочет заняться со мной любовью, и решила, что на это я отвечу «да».

Я старалась не думать о том, что мне будет страшно или что в последний момент у меня может не хватить духу. В конце концов Питер мне нравился, и даже очень. Он был самым добрым и милым другом, какой только был у меня в жизни, и при его мягкости и нежности он никого не способен был напугать, даже меня.

Самое удивительное было то, что Питер никогда не пытался меня поцеловать, и хотя он почти каждый вечер куда-нибудь меня приглашал, а каждую субботу возил за город, он неизменно бывал мил и дружелюбен, но и только.

Если бы не все другие молодые люди, которые без конца приглашали меня на танцы и продолжали делать скрытые намеки на кое-что другое, что им хотелось бы сделать, я подумала бы, что утратила всю свою былую привлекательность.

«Надо как-то подбодрить Питера, — говорила я себе. — Если мы будем продолжать в том же духе, то мне будет не меньше ста тридцати лет, пока я стану достаточно опытной в любви, для того чтобы понравиться Дэвиду, а он к тому времени обо мне и не вспомнит».

Теперь, думая о Дэвиде и леди Беттине, я ощущала где-то внутри невыносимую, мучительную боль, которая пришла на смену щемящей тоске, охватившей меня в тот момент, когда я узнала, что они вдвоем отплывают на «Королеве Мэри». Я старалась не думать о них, но это было очень нелегко, потому что я все еще видела их, танцующих в Брэй-парке, тесно прижимающихся друг к другу. Я видела, как раскосые глаза леди Беттины смотрят в глаза Дэвида, а ее губы призывно обращены к его губам.

«О Дэвид, Дэвид!» — взывала я, мысленно обливаясь слезами и огромным усилием воли заставляя себя думать о чем-нибудь другом.

Иногда ночами я и в самом деле плакала, потому что все казалось таким безнадежным! Потом я говорила себе, что все еще не сделала ничего для осуществления своего замысла и что есть ведь еще Питер, который только и ждет, чтобы я предложила ему заняться со мной любовью.

Я смутно представляла себе, во что все это может вылиться, но думала, что, может быть, с Питером это будет все-таки не столь ужасно, как с другими.

Однажды вечером, когда мы вернулись в Лондон с прогулки и восхитительного ужина в загородном ресторане, Питер довез меня до моей квартиры и вдруг сказал:

— Могу я ненадолго зайти к вам, Саманта?

На какой-то миг я от удивления не нашлась, что ответить. Он ведь никогда прежде об этом не просил! Но потом я вспомнила, что именно этого я жду уже давно.

— Да, конечно, Питер, — ответила я после минутного колебания.

Я вышла из машины, подождала, пока он запер ее, а потом мы вместе поднялись по лестнице. Я до того нервничала, что едва смогла отпереть дверь.

В комнате было уютно и приятно, а Питер подарил мне розы, которые наполняли воздух своим ароматом. Питер закрыл за собой дверь, а я стояла, ожидая, что сейчас он впервые обнимет меня и поцелует. Губы у меня высохли, и я почувствовала идиотское желание убежать и запереться в спальне.

— Я хотел бы поговорить с вами, Саманта, — спокойно начал Питер.

— Да, конечно, — сказала я. — Но, может быть, присядем?

Я опустилась на диван, слишком громоздкий для маленькой гостиной, а Питер сел рядом со мной. Я подумала, что он сейчас возьмет меня за руку, но он лишь сказал после недолгого молчания:

— Я хочу сообщить вам, Саманта, о том, что уезжаю.

— Уезжаете? — изумленно воскликнула я.

— Да, уезжаю. В Италию. Фирма Кристи должна выполнить там кое-какую работу, и когда ее предложили мне, я согласился.

— И надолго вы уезжаете? — спросила я.

— Это зависит от обстоятельств, — ответил Питер. — Видите ли, Саманта, я уезжаю из-за вас.

— Из-за меня?

Он старался не смотреть на меня, и мне показалось, что он держится как-то натянуто.

— Дело в том, Саманта, что я влюбился в вас.

— А разве в этом есть что-то плохое? — спросила я.

— Да, поскольку речь идет о вас.

Глаза у меня расширились от изумления, а он продолжал, все еще не глядя на меня:

— Видите ли, Саманта, я люблю вас, потому что уверен, что вы самое удивительное, самое прелестное создание из всех, что я когда-либо встречал, и я отдал бы все на свете, чтобы иметь возможность просить вашей руки. — Я затаила дыхание, не зная, как на это отреагировать. — Но я не могу просить вас об этом, — продолжал Питер, — потому что это было бы нечестно по отношению к вам.

— Почему? — спросила я.

— Потому что я был ранен на войне, Саманта. Не очень серьезно, но доктора говорят, что вряд ли у меня когда-нибудь смогут быть дети.

— О Питер… — пробормотала я.

— Меня это никогда особенно не волновало, — продолжал он, — потому что до сих пор я не думал о браке… Но вы — само совершенство, и было бы несправедливо лишать вас того, что является для женщины самым важным, — материнства.

— Вы уверены, что не ошиблись?

— Уверен, — ответил Питер. — Речь не о том, что я не смог бы заниматься с вами любовью, но для меня невыносима мысль, что в один прекрасный день, вы, Саманта, бросите мне в лицо упрек, говоря, что я лишил вас того, на что каждая женщина имеет право. И потому я уезжаю от вас.

— О Питер… Питер! — воскликнула я.

Все это в высшей степени неожиданно, я и подумать не могла о том, что все так обернется. Я не знала, что сказать, и лишь протянула к нему руки.

Он взял их в свои и поднес к губам, одну за другой. Затем поднялся с дивана.

— Вы очень хороши, Саманта, — сказал он. — И не только потому, что у вас прелестное лицо, но и потому, что вы милы, добры и совершенно не испорчены. Я надеюсь, когда-нибудь мы снова сможем стать друзьями, но пока что я сам должен справиться с адом, сжигающим мою душу, и привыкнуть к тому, чтобы жить в разлуке с вами.

— Но вы… не должны… уезжать таким образом, — начала я.

Он приложил пальцы к моим губам, как бы прося меня не продолжать.

— Не говорите ничего, Саманта, — сказал он. — Мы оба знаем, что я поступаю правильно. Ведь в то время, как я в вас влюблен, вы в меня не влюблены. Берегите себя, и я лишь надеюсь, что молодой человек, по которому тоскует ваше сердце, окажется достойным.

От этих его слов я буквально лишилась дара речи. Ведь я никогда не упоминала при нем о Дэвиде и не могла себе даже представить, что Питер знает о моей любви или о том, что, как он выразился, мое сердце по ком-то тоскует.

Он двинулся к двери, но потом внезапно остановился. Вернувшись, он обнял меня и крепко прижал к себе. Я ожидала, что он поцелует меня в губы, но он лишь коснулся моего лба, и, не давая мне возможности сказать что-либо или удержать его, вышел и закрыл за собой дверь.

Я стояла на том месте, где он меня оставил, и слышала, как заработал мотор его машины. Я пыталась осознать тот факт, что Питер навсегда ушел из моей жизни.

Мне так жаль было расставаться с ним, и я сожалела о том, что не сказала ему, как много он для меня значил! Я знала, что после его ухода в моей жизни образуется пустота, и рядом со мной не будет никого, кто мог бы ее заполнить.

В течение нескольких следующих дней я пыталась забыть Питера, принимала приглашения провести вечер от всех, кто мне это предлагал.

Я танцевала в «Савое», в «Баркли», в «Кит-Кэте». И повсюду были одни и те же люди, танцевавшие под ту же музыку, и, как мне казалось, постоянно говорившие об одном и том же.

— У вас скучающий вид, Саманта, — сказал мне однажды вечером один из молодых людей, и я решила, что, должно быть, начинаю походить на всех других светских дам. Интересно, что подумал бы на этот счет Дэвид? Хорошо это или плохо?

Теперь, когда Питер уехал, мне пришлось снова начать поиски мужчины, который смог бы обучить меня любви. Иной раз я оглядывала собравшихся в ресторане или клубе, но ни один из них не казался мне привлекательным. Я могла лишь, сравнивая их с Дэвидом, думать о том, насколько они глупы и заурядны. Ни один из молодых людей не обладал его осанкой, его яркой индивидуальностью, исходившей от него жизненной силой, которая заставляла людей обращать на него внимание, как только он появлялся в комнате.

Однажды я была на вечеринке в «Савое». Вечер проходил шумно и утомительно. Некоторые из мужчин выпили лишнего и бродили по залу, что мне кажется крайне дурным тоном. Кроме того, они двигались в танце столь лихо, что доставляли мне неудобства и заставляли тревожиться за свой туалет.

Вечеринка была устроена в честь какого-то богатого аргентинца. Во время ужина нас было за столом двадцать четыре человека, но после программы варьете гости все еще продолжали прибывать.

Не помню, каким образом я оказалась приглашенной туда, должно быть, через Джайлза. Я терпеть не могла подобные сборища и думала лишь о том, скоро ли я смогу уехать домой. Но в этот момент появились еще трое гостей.

Двое из них показались мне вполне заурядными типами, так как ничем не выделялись среди присутствовавших мужчин, но третий явно отличался от всех. Он был темноволос и очень красив, можно даже сказать, что он был необыкновенно хорош собою, и его появление сразу пробудило всеобщий интерес.

— Виктор! — вскричала одна из дам. — Где вы были, дорогой? Я не видела вас целую вечность!

Наш хозяин также шумно приветствовал нового гостя. С его появлением вечеринка обрела новый импульс, и все разом заговорили весело и оживленно.

— Кто это? — спросила я своего соседа по столу.

— Неужели вы не знаете Виктора Фитцроя? — удивился мой собеседник. — Я думал, его знают все.

— Все, кроме меня, — вставила я.

— Между тем, он из тех, с кем вам следовало бы познакомиться, — сказал мой сосед очень серьезно. — Не понимаю, как вы ухитрились ничего не прочитать о нем в газетах.

— У меня нет времени читать колонки светских сплетен, — ответила я.

— Я имел в виду газетные заголовки, — возразил он. — Я всегда говорю Виктору, что они столь кричащи, что не заглянуть в газету просто невозможно.

— А чем он занимается?

— Проще было бы сказать, чем он не занимается, — ответил мой информатор. — Он побил рекорд скорости в полете от Кейптауна до Лондона. Он завоевал все мыслимые призы на автомобильных гонках, и он лучший наездник-любитель во всей Англии.

— Да уж, действительно талантливый человек, — рассмеялась я.

— И к тому же он невероятно богат! Во всяком случае, если вы не оцените по заслугам Виктора Фитцроя, то вы вряд ли вообще способны кого-либо оценить.

Спустя несколько минут мне представился случай оценить его по достоинству, потому что Виктор, вероятно, заметил меня за столом, пока наш хозяин представлял его гостям.

— Потанцуем? — предложил он, и я с удовольствием согласилась.

Я была заинтригована мужчиной, о котором другой мужчина способен был отзываться с таким энтузиазмом. Очень скоро я поняла, что мой сосед по столу нисколько не преувеличивал.

Виктор оказался необыкновенно обаятельным человеком, пожалуй, я бы сказала, даже чересчур. Он не стал отпускать мне обычные комплименты, а только заметил:

— Увидев вас, я сразу понял, зачем так торопился вернуться в Англию на прошлой неделе.

— Почему вы любите летать с такой скоростью? — спросила я.

Он рассмеялся.

— Не люблю попусту тратить время, — сказал он. — Если я чего-нибудь хочу, то хочу этого немедленно.

Говоря это, он посмотрел на меня испытующим взглядом, а потом предложил:

— Расскажите мне о себе.

— Вам вероятно уже сообщили, что я — фотомодель Джайлза Барятинского?

— Мне не интересны рекламные объявления, я хочу знать, что за ними скрывается. — Он крепче прижал меня к себе и заметил: — Вы очень худенькая.

— Простите, если я вас разочаровала, — ответила я.

— Нисколько, — возразил он. — Я просто думаю, реальны ли вы или исчезнете от прикосновения руки.

— Я думаю, что это зависит от руки.

Мне подумалось, что я флиртую с Виктором так, как редко делала это с другими мужчинами. В нем было что-то будоражащее, отчего я чувствовала себя рядом с ним веселой и остроумной, он заставлял окружающих искриться весельем так же, как искрился сам.

Мы долго танцевали, а потом он сказал:

— Пойдемте отсюда. Мой автомобиль стоит у входа.

— Не попрощавшись с хозяином и не поблагодарив его?

— Наш хозяин сам должен благодарить вас. Люди должны платить вам за то, что вы присутствуете на их скучных и утомительных званых ужинах и дарите им свою красоту. Вы украшаете их приемы лучше всяких экзотических цветов.

— Благодарю вас! — рассмеялась я.

Я послушалась Виктора и вышла из «Савоя», ни с кем не попрощавшись.

Позднее я увидела, что именно такого поведения все и ожидали от Виктора Фитцроя. Они были благодарны ему, когда он принимал их приглашения и являлся в дом хотя бы на несколько минут.

У него был длинный, очень дорогой спортивный автомобиль. Мы понеслись по Трафальгар-сквер и проехали мимо Букингемского дворца с такой скоростью, что я удивилась, как это его не остановила полиция.

— Вы в самом деле хотите домой? — спросил Виктор.

— Боюсь, я вынуждена этого хотеть, — ответила я. — Я сама зарабатываю себе на жизнь, и у меня будут неприятности, если завтра с утра я опоздаю на работу.

— Я отпущу вас с условием, что вы пообещаете поужинать со мною завтра вечером.

— Буду очень рада.

— Я предчувствую, что мы будем очень часто видеться, Саманта, — сказал Виктор. — Я, как и вы, не люблю попусту тратить время на ненужные церемонии.

— Вы хотите сказать, что мне следовало отказаться для первого раза от вашего приглашения? — спросила я.

— Я хочу сказать, — ответил он, — что не позволил бы вам этого сделать.

Когда мы доехали до моей квартиры, я, как обычно, собиралась быстро выпорхнуть из машины, но оказалось, что дверцу открыть не так-то просто.

Виктор помог мне выйти из машины и взял у меня из рук ключи. Он открыл обе двери и вошел ко мне в квартиру прежде, чем я сумела его остановить.

Я стояла, испытующе глядя на него, а он обнял меня и сказал:

— Вы очень милы, Саманта!

Прежде, чем я успела отшатнуться или помешать ему, он поцеловал меня. Но как ни странно, меня это не шокировало и не испугало. И так же внезапно он выпустил меня из рук.

— Я с нетерпением буду ждать завтрашнего дня, моя прелесть, — сказал он и ушел.

Голова у меня пошла кругом, я не знала, что и думать. Казалось, меня уносит каким-то потоком, над которым я не властна.

Но это было скорее приятное ощущение, и, заперев дверь и погасив в гостиной свет, я сказала себе, что Виктор мне нравится, и с радостью думала о завтрашнем вечере.

«Сегодня ночью, — решила я, — вместо того, чтобы думать о Дэвиде, я стану думать о Викторе».

На другой день, накануне встречи с Виктором, мне пришлось поломать голову над тем, чтобы выбрать самое красивое из моих платьев. Во время ленча я сбегала в парикмахерскую и сделала прическу, а за четверть часа до приезда Виктора была уже готова и ждала его.

Мне следовало догадаться, что его появление будет весьма эффектным.

Сперва я услышала снаружи шуршание шин, а когда я открыла ему дверь, он ворвался в квартиру, как вихрь. Он улыбался, и я подумала, что красивее мужчины я еще никогда не видела.

Он положил мне руки на плечи и слегка отодвинул от себя.

— Позвольте мне как следует разглядеть вас, — сказал он. — Вчера вечером я было подумал, что вы мне приснились, потому что женщина не может быть такой ослепительно красивой.

— Ну, а что вы думаете теперь? — спросила я.

— Я уверен, что вы ненастоящая, — сказал он, — но я хотел бы выяснить это наверняка.

— Не слишком лестный комплимент, — с упреком сказала я.

— Вы наслушались достаточно комплиментов, — возразил он. — Но я готов испортить вас своими похвалами и сказать, что вы восхитительны и что я с большим удовольствием поцеловал бы вас, чем выпил бы то, что вы забыли мне предложить.

Он прижал меня к себе и поцеловал в губы.

— О простите, — сказала я, когда он отпустил меня, — но у меня в доме нет спиртного.

— А что, разве все ваши поклонники — трезвенники? — спросил он.

— У меня нет поклонников.

— И вы думаете, что я вам поверю?

— Если вы имеете в виду мужчин, с которыми я знакома, то они ко мне в дом не допускаются.

Говоря это, я набросила накидку и пошла к двери.

Виктор оглядел гостиную и сказал:

— Жемчужина достойна лучшей оправы.

Мне следовало бы рассердиться на Виктора за его критику, но на него невозможно было сердиться по пустякам.

— Мне тут нравится, — парировала я.

— Что ж, это самое главное. Видимо вы девушка без претензий, Саманта.

— Надеюсь, так.

Он проводил меня к машине, и мы поехали в сторону Вэст-Энда.

В клубе «Эмбасси» для него был оставлен столик. Здесь, разумеется, его знали все. К нему подходили, заговаривали, а сам он приветственно махал рукой своим друзьям через зал. Это было все равно, что появиться на публике в обществе кинозвезды.

В промежутках между разговорами он объяснился мне в любви, но так забавно и с таким непередаваемым очарованием, что было само собой понятно, что не следует верить ни одному его слову.

Все это он проделывал весьма искусно, и я была совершенно очарована им.

Из «Эмбасси» мы поехали в один из ночных клубов с прекрасным кабаре, а затем — в очаровательный полутемный погребок, где посетители танцевали на стеклянном полу с подсветкой и сидели за столиками на плюшевых диванчиках, что создавало очень интимную обстановку.

Виктор развлекал меня разговорами, и это было как целительный бальзам для моей уязвленной гордости. Ведь Дэвид не только больно ранил меня, он заставлял меня чувствовать себя ничтожной, неуверенной, пустенькой и незначительной.

Не могу объяснить, как Виктору это удавалось, но он словно поднял меня из самых низов и поставил на пьедестал. Я снова ощутила себя молодой и веселой и осознала, что мир не создан лишь для гнетущей тоски и грусти и что в нем есть место смеху и солнцу.

И снова он, проводив меня, вошел ко мне в квартиру и поцеловал еще более пылко, чем накануне, и ушел так же внезапно, хотя мне хотелось, чтобы он продолжал меня целовать.

На следующий вечер, после театра и ужина в «Савое», он мне сказал:

— Я хочу вам кое-что предложить, Саманта.

— Что именно?

— Завтра утром я собираюсь лететь в Париж, — сказал он. — Хотите отправиться со мной?

В первое мгновение я не знала, что ответить, но потом вспомнила, что ведь этого я и жду. То, что я задумала, должно осуществиться рано или поздно, и было бы глупо отказываться от предстоящей возможности.

Виктор мне нравился, ужасно нравился. Я с удовольствием встречалась с ним. Никогда, кажется, я столько не смеялась и не веселилась, как в эти два вечера. Но Париж!..

Пока я пребывала в раздумье, Виктор положил свою руку на мою.

— Скажите «да», Саманта. Я хочу, чтобы вы поехали со мной, и отказа не приму.

Раздумье двадцать первое

Я умолкла, ожидая, что Дэвид как-то откликнется, но он молчал. Через некоторое время я продолжила свой рассказ.

Трудно было бы объяснить, что я чувствовала, когда ехала с Виктором в аэропорт Кройдон. Я была очень взволнована при мысли о том, что еду в Париж. И в то же время меня томило странное, болезненное чувство, которое овладевало мною всякий раз перед большими светскими раутами.

Я говорила себе, что должна быть рассудительной и привести в исполнение план, задуманный мною еще в монастыре. Я любила Дэвида, а ведь это был единственный способ заставить его снова полюбить меня и стать для него такой же желанной, как тогда, когда мы познакомились.

Чем больше я размышляла над этим, тем яснее мне становилось, какой скучной я должна была ему казаться; ведь я не понимала и половины того, что он мне говорил, и была несведуща во всем, что выходило за пределы узкого мирка Литл-Пулбрука. Я отдавала себе отчет, что с момента его отъезда в Америку кое-что успела узнать из книг и от Питера, хотя, конечно, все это была лишь капля в море. И вот теперь Виктор, такой веселый и обаятельный, обучит меня любви.

Я твердила себе, что очень счастлива. И тем не менее с каждым часом все более росло во мне это странное болезненное чувство. Но я старалась о нем не думать.

По приезде на аэродром я с интересом узнала, что нам предстоит лететь в Париж на собственном самолете Виктора под названием «Мотылек», который стоял уже наготове около ангара.

Служащие аэродрома относились к Виктору с подчеркнутым уважением. Они поздравили его с рекордом, поставленным им при перелете из Кейптауна в Лондон, и я видела, что механики смотрят на него с обожанием.

До этого я ни разу не летала на самолете, и когда мы поднялись в воздух, Виктор обернулся ко мне и с улыбкой спросил:

— Вы ведь не боитесь, Саманта, верно?

— Теперь уже нет, — ответила я. — Хотя, признаться, поначалу я боялась, что вам так и не удастся оторвать от земли эту громадную птицу.

Он рассмеялся, отнял одну руку от штурвала и сделал ободряющий жест.

— Со мною вы в полной безопасности. А что до меня, то я не могу себе представить большего удовольствия, чем лететь сквозь облака вместе с вами.

Я тоже получала удовольствие. Все было захватывающе интересно, все на земле казалось игрушечным.

Мотор сильно шумел, так что разговаривать было трудно, а потом мы вошли в облака, и уже больше ничего нельзя было рассмотреть.

Лишь когда мы пошли на посадку, мне снова стало страшно. До этого земля была так далеко, а теперь она стала стремительно приближаться, и я подумала, что мы вполне можем разбиться.

Но Виктор плавно посадил своего «Мотылька», и мы немного прокатились по земле, подпрыгивая, как на ухабах, перед тем, как окончательно остановиться.

Когда мы сошли с самолета, на летном поле нас ждал большой автомобиль, и мы покатили из Ле Бурже в Париж. В машине Виктор взял меня за руку и спросил:

— Вы счастливы, Саманта?

— Очень! — ответила я.

Я не вполне была уверена в этом, но, очевидно, ответ мой прозвучал убедительно, потому, что Виктор сказал:

— Я хочу, чтобы Париж вас очаровал. Для меня это самый замечательный город в мире и единственное подходящее место для влюбленных.

При этих словах я подумала о том, суждено ли мне когда-либо побывать в Париже с Дэвидом, а увидев, до чего красив этот город, я мучительно захотела, чтобы он сейчас был со мной.

Мы проехали мимо величественного здания Оперы и свернули на улицу, которая, как мне сказал Виктор, называлась Рю де ля Пэ; она вела к Вандомской площади с высокой колонной в центре.

— Где мы остановимся? — спросила я, и тут же подумала, что об этом мне следовало спросить попозже.

— В отеле «Риц», — небрежно ответил Виктор. — Я всегда там останавливаюсь.

В бюро обслуживания он поздоровался с консьержем и клерком, как со старыми друзьями, и нас провели наверх, в шикарный номер на двоих с окнами, выходящими в тенистый сад. Здесь была громадная спальня и ванная комната для меня и апартаменты для Виктора, а между ними находилась гостиная. Повсюду были цветы, и когда портье принес наш багаж, Виктор дал ему чаевые, а потом, слегка поцеловав меня в щечку, заявил:

— А теперь, Саманта, поедем развлекаться.

Я потеряла счет всем увеселительным местам, куда Виктор возил меня в этот вечер, и где бы мы ни появлялись, у него всюду находились друзья.

Это были бары и рестораны, где нам подавали напитки, а затем, вернувшись в отель и переодевшись, мы отправились ужинать в самый фешенебельный ресторан Парижа, который назывался «Максим». Он напомнил мне клуб «Эмбасси».

Здесь Виктор был знаком с доброй половиной посетителей, и после изысканного ужина мы танцевали под самый лучший оркестр, какой мне только доводилось слышать.

После этого мы поехали в ночной клуб на Монмартре, где смотрели кабаре; на девушках-танцовщицах почти не было одежды.

Мы пробыли здесь совсем недолго, после чего Виктор сказал:

— Это становится скучным. Поедем-ка домой, Саманта.

И вот тут-то, при мысли о том, что мне предстоит, я снова ощутила странный холодок в груди.

Виктор был очень интересным человеком. Мы говорили с ним на самые разные темы, встречались с самыми разными людьми. Из-за этого у меня ни секунды не оставалось для того, чтобы подумать о себе и о том, что мне предстоит, когда мы останемся с ним наедине. И лишь раздеваясь в своей спальне, я вдруг подумала: «Зачем я здесь? Не с ума ли я сошла, приняв приглашение Виктора?»

И впервые мне пришло в голову, что Виктор не сомневается в том, что я женщина искушенная и опытная в любви. Он мог так подумать не только из-за моей внешности, но из-за того также, что я была фотомоделью Джайлза Барятинского, а кроме того, еще и потому, что я позволила целовать себя в первый же вечер нашего знакомства и, нимало не колеблясь, согласилась на предложение отправиться с ним в Париж.

Он наверняка считает само собою разумеющимся, что я занималась любовью с самыми разными мужчинами и, скорее всего, он, так же, как и Дэвид, найдет меня неинтересной и скучной, как только поймет, как мало я искушена в вопросах любви.

Я все больше и больше нервничала и замирала от страха, и сколько ни твердила себе, что должна быть храброй и помнить, что все это я делаю ради Дэвида — ничего не помогало.

Но вот наконец я улеглась в двуспальную кровать с красивым пуховым одеялом. В спальне стояли большие вазы с красными гвоздиками, и я с отчаянием подумала, что полумрак и эти цветы создают интимную, подходящую обстановку для обольщения. Я находилась в таком напряжении, что мне трудно стало дышать. Я крепко сцепила пальцы и приказала себе быть умницей. «Быть может, Виктор и не разберется в том, насколько я неопытна, — подумала я. — Он явно увлечен мною и, надеюсь, ничего не заметит».

Я попыталась направить свои мысли в нужное русло, но не могла не думать о Дэвиде и о том, как глупо было с моей стороны отказаться ехать с ним в ту маленькую гостиницу в Чилтерне.

А как было бы упоительно позволить ему обучить меня любви! С ним бы я ничего не боялась и была бы только счастлива! И скова я вспомнила тот всепоглощающий восторг, который испытывала всякий раз, когда он меня целовал.

Но я сурово одергивала себя и говорила, что даже если бы я отправилась с ним, когда он мне это предлагал, он все равно нашел бы меня скучной. Я ведь не могла знать того, чему меня никто никогда не учил и, может быть, после сегодняшней ночи я стану совсем другой, умудренной опытом и хладнокровной, как леди Беттина и прочие женщины, с которыми был близок Дэвид.

Я была так поглощена мыслью о нем и о том, что он значил для меня, что испытала почти потрясение, когда услышала, как открылась дверь и в спальню вошел Виктор.

Он выглядел удивительно привлекательным в синей пижаме, так подходящей к цвету его глаз! Прикрыв за собой дверь, он постоял немного, с улыбкой глядя на меня, а затем подошел к кровати. Мне показалось, что он шел очень медленно, а он, приблизившись, сказал вкрадчивым током, какой появлялся у него, когда он особенно хотел кого-нибудь очаровать:

— Этого мгновения я давно жду, Саманта.

И тут что-то произошло. Я вскрикнула и вытянула вперед руки, точно защищаясь от него, а потом взмолилась:

— Я не могу! О Виктор… я не могу! Простите меня, я совершила ошибку… ужасную ошибку… Вы никогда не сможете меня простить… но я не должна была ехать с вами!

Слова как бы вырывались у меня помимо воли, а потом слезы ручьем хлынули из глаз. Я отчаянно пыталась ему что-то объяснить:

— Я думала… я смогу… но я не могу! Не могу! — плакала я навзрыд. — Это нехорошо… Я не люблю вас, но я думала, что вам все равно… А теперь я понимаю — это низко… И я не могу… Пожалуйста, Виктор… я не могу…

Он в изумлении уставился на меня, а потом сел на край кровати.

— Что все это значит, Саманта? — спросил он.

— Я не должна была… ехать сюда, — всхлипывала я. — Но я думала, что когда я приеду… все будет хорошо… Ведь вы мне нравитесь… Правда, нравитесь! Но когда дошло до этого… я боюсь… и я все время знала, что это… грех!

Я замолчала на минуту, и тогда Виктор с удивлением спросил:

— Вы хотите сказать, Саманта, что никто никогда не занимался с вами любовью?

— Никто и никогда, — ответила я. — И теперь я понимаю, какой глупой и скучной я должна казаться из-за этого… но я думала, что если вы научите меня… любви, я стану другой, и тогда…

— Что «тогда»?

— Тогда… человек… которого я люблю по-настоящему, больше не будет находить меня скучной, — выпалила я.

Я подумала, что Виктор ужасно рассердится, и, протянув к нему руки, умоляюще произнесла:

— Пожалуйста, не сердитесь на меня. Я верну вам все… до последнего пенни… все деньги, которые вы здесь на меня потратили… Но все-таки я не могу вам позволить…

Слезы текли у меня по щекам, и вряд ли моя речь звучала слишком вразумительно.

Виктор вынул из кармана пижамы носовой платок и вытер мне глаза.

— Не плачьте, Саманта, — мягко сказал он. — Я попытаюсь осознать случившееся.

— Я была такой глупой, — пояснила я, — я думала, что вы смогли бы обучить меня тому… что я хочу узнать. Но папа был прав, когда говорил, что я… должна беречь себя для человека, которого люблю. — Я опять всхлипнула и договорила: — К несчастью, человек, которого я люблю… отверг меня.

— Он так сказал? — спросил Виктор.

— Он сказал, что я… до смешного невинна и невероятно скучна, — ответила я, и одно упоминание этих слов заставило меня скова залиться слезами.

— Бедная Саманта, — посочувствовал Виктор.

Я взяла у него из рук платок и прижала к глазам, пытаясь унять слезы, а он между тем спросил:

— Это ведь Дэвид Дарэм, не так ли?

— Да, да, — пробормотала я. — Но как вы?..

— Я слышал, что вы встречались с ним и что он был влюблен в вас. Кто-то даже высказался по поводу того, что, дескать, Дарэм наконец-то попался на удочку.

Я покачала головой.

— Он любит опытных, искушенных женщин, — объяснила я, — а вы были совершенно правы, когда говорили, что я ненастоящая. Я выгляжу одной, а на самом деле я совершенно другая.

— Кроме того, я также говорил, если вы помните, — заметил Виктор, — что я хотел бы узнать, что скрывается за рекламой фотомодели Джайлза Барятинского.

— Ничего не скрывается, — с горечью призналась я, — кроме глупой, нелепой девчонки из усадьбы приходского священника.

Виктор рассмеялся, впрочем, весьма дружелюбно.

— До чего вы еще молоды, Саманта, — сказал он немного погодя.

— Я теперь стала старше, — ответила я, — но от этого я не сделалась ни умнее, ни опытнее.

— Я знаю немало мужчин, включая себя самого, которые полюбили бы вас такой, какая вы есть, — сказал Виктор.

Он крепко сжимал мою руку, и я подумала о том, как он добр ко мне. И я очень тихо сказала:

— Виктор… вы объясните мне кое-что?

— Что именно вы хотите знать?

— Что на самом деле… происходит… когда двое… занимаются любовью? — спросила я. — В книгах я ничего не смогла об этом найти.

Он посмотрел на меня испытующе, как тогда, когда спрашивал, что все это значит. Затем медленно сказал:

— Я думаю, Саманта, что однажды тот, кого вы любите и кто любит вас, гораздо лучше сумеет объяснить то, о чем вы спрашиваете. — Внезапно он встал с кровати, пересек комнату и подошел к камину. — Когда я встречу Дэвида Дарэма, — произнес он как-то странно, — я сверну ему шею.

— Не нужно этого делать, — поспешно возразила я. — Я не хочу, чтобы вы причиняли ему зло. Он ведь не виноват, что я такая глупая.

Виктор молчал, и спустя минуту я нервно проговорила:

— Хотите, я сегодня же уеду? Наверное, я смогу попасть на поезд до Кале, а оттуда я доберусь домой пароходом… или, может быть, я смогу остаться здесь до утра?

Я произнесла это испуганным голосом, потому что не понимала, отчего Виктор разозлился на Дэвида, хотя он, по сути дела, должен быть ужасно зол на меня.

Он повернулся и снова подошел к моей кровати:

— Я уже решил, как мы поступим, Саманта. Мы с вами останемся в Париже и будем развлекаться. Но одну вещь вы должны будете мне пообещать.

— Что именно? — с легким волнением спросила я.

— Что вы на это время попытаетесь забыть о ваших невзгодах. Не могу видеть красивую девушку в слезах.

— Значит, я могу остаться здесь и завтра?

— Все, как мы планировали, — сказал он. — Я не собираюсь увозить вас отсюда раньше завтрашнего вечера, потому что хочу пойти на скачки, и уверен, что вам это тоже понравится.

— Но ведь все это будет стоить вам уйму денег, и к тому же я испортила вам уик-энд!

— Вы обещали мне не грустить больше, а мой уик-энд вы не испортили, — ответил он. — Я решил, что мы с вами повеселимся на славу! Так что выше голову, Саманта!

— Постараюсь, — пробормотала я. — Но вы так добры ко мне, что я готова опять расплакаться.

Он усмехнулся, а затем сказал:

— Я собираюсь поцеловать вас, Саманта, и пожелать вам доброй ночи. Мне нравится целовать вас. А вам нравится целовать меня?

— О да, очень, очень! — ответила я.

Это и вправду было так, и если бы я не помнила поцелуев Дэвида, то подумала бы, что нет ничего на свете приятнее, чем ласки Виктора. Но он не возносил меня к небесам, как Дэвид, и с ним я не испытывала того неудержимого, всепоглощающего восторга, когда казалось, что весь мир исчезал, и оставались только мы с Дэвидом, слившиеся воедино.

Чувствуя за собой вину из-за своего поведения, я подняла лицо к Виктору, и он, обняв меня, долго целовал в губы, нежно, но не слишком страстно. Потом сказал:

— А теперь спите, Саманта, и ни о чем не печальтесь. Завтра мы с вами великолепно развлечемся и будем вести себя так, словно ничего не случилось.

— А мы сможем?

— Вы же знаете, что я никогда не отказываюсь от задуманного, — ответил он.

Не знаю, что он хотел этим сказать, но он опять поцеловал меня, а потом вышел из спальни и прикрыл за собой дверь.

И лишь когда он ушел, я вспомнила, что даже не поблагодарила его за доброту и понимание.

Следующий день прошел в сплошном вихре удовольствий и развлечений, начиная с самого утра, когда мы встали, и до самого вечера, когда мы вернулись в отель гораздо позднее, чем намеревались.

Мы ели ленч в очень фешенебельном ресторане с видом на Сену, а потом отправились в Лоншамп, на один из самых красивых ипподромов, какие я когда-либо видела. И снова у меня сложилось впечатление, что Виктор тут знает буквально всех. Он знакомил меня со многими очаровательными французами, которые убеждали меня поставить на ту или иную лошадь, которая, по их убеждению, должна выиграть. Я покидала ипподром с целой кучей франков, хотя и не вполне была уверена, что именно я выиграла их.

Потом мы пили чай у Румпельмеерс на улице Риволи, где нам подавали вкуснейшие пирожные с кремом, каких я до этого в жизни не пробовала. Виктор пошутил, что только я могу позволить себе есть их, потому что из-за них человеку гарантирована весьма солидная прибавка в весе.

После этого мы отправились в бар отеля Риц, куда Виктор, вероятно, пригласил много людей. Он устроил нечто вроде коктейля, но там было гораздо веселее и интереснее, чем на любом другом приеме с коктейлями, где мне доселе приходилось бывать.

Мне было искренне жаль, когда пришла пора возвращаться домой, но я знала, что в понедельник мне с утра надо будет идти на работу, а Виктору предстояла поездка на север для испытаний новой модели автомобиля, сконструированного специально для него.

Был прекрасный летний вечер. Виктор прихватил с собою в аэропорт бутылку шампанского, сказав, что мы непременно должны будем выпить за здоровье друг друга, поднявшись в воздух.

Было и вправду приятно с шумом открыть шампанское, пролетая над Францией, и пить его из очень маленьких бокальчиков. Виктор захватил с собою также закуску — копченого лосося и сэндвичи, и на этот раз мы болтали гораздо больше, чем по дороге в Париж.

Конечно, и теперь было трудно расслышать слова из-за шума мотора, и в сравнении с этим возвращение из Кройдона в Лондон происходило, как нам показалось, в полной тишине. Когда мы подъезжали к Лондону, я нерешительно сказала:

— Я… хочу поблагодарить вас, но не знаю, с чего начать.

— Я тоже хочу вам кое-что сказать, Саманта, — ответил Виктор.

— Что? — спросила я.

— Как вам известно, завтра я должен ехать на север, но я рассчитываю вернуться в четверг. И я хочу, чтобы вы думали обо мне, пока я буду отсутствовать.

— Конечно, — пообещала я. — Но почему?

— Потому что я влюбился в вас, — ответил он. — И когда я вернусь, то постараюсь, черт возьми, сделать все, чтобы вы тоже полюбили меня!

Я посмотрела на него, оторопев. Меньше всего я ожидала услышать от него эти слова.

Он не отводил глаз от дороги, но крепко сжал челюсти, а потом спокойно сказал:

— Я люблю вас, Саманта, и хочу на вас жениться. Я не хочу, чтобы вы отвечали мне сейчас, потому что я знаю: вы любите Дэвида Дарэма. Но я лишь прошу вас, чтобы вы думали обо мне.

— Да, конечно, я буду думать о вас, — снова пообещала я. — Но, Виктор, я никак не ожидала, что вы в меня влюбитесь.

— Я и сам этого не ожидал. Но в вас есть все, что мужчина хотел бы видеть в женщине.

— Это правда? — спросила я, а про себя подумала, что один только Дэвид отказывается от меня.

— Я не рассчитывал на скоропалительное развитие событий, — продолжал Виктор. — Но теперь, когда мы встретились, я слишком боюсь вас потерять и поэтому не намерен тянуть дольше, чем это будет необходимо. Как только вы, Саманта, скажете, что согласны выйти за меня замуж, я стану держать вас так крепко, что вам не удастся изменить свое решение.

— Было бы нечестно выходить за вас замуж, не любя вас по-настоящему, — сказала я.

— Я заставлю вас полюбить меня рано или поздно, — ответил Виктор, — вопрос лишь в том, сколько на это потребуется времени.

В этот момент мы как раз подъехали к моему дому. Мы вышли из машины, он взял мой багаж и внес его в гостиную. Потом он обнял меня и стал целовать пылко и властно, как делал это до отъезда в Париж.

— Я люблю вас! — сказал он. — Вы обещаете, что будете думать обо мне, Саманта?

— Конечно.

И затем, как всегда внезапно, Виктор покинул меня, а спустя несколько минут я услышала шум отъезжающего автомобиля.

Раздумье двадцать второе

Рассказывая свою историю, я думала о Викторе и вспоминала, как он был добр ко мне. Я почти забыла, что Дэвид лежит рядом со мной и что все это я говорю ему.

Но вдруг мне пришло в голову, что он может подумать, будто, рассказывая ему о Викторе, я хочу тем самым склонить его к женитьбе.

Внезапно я поняла, что веду себя еще глупее, чем прежде. Ну зачем я разболтала Дэвиду о своих идиотских поступках? Я, по сути дела, дала ему понять, если только он не понял этого еще раньше, что я была и осталась полной и безнадежной тупицей и так и не смогла набраться любовного опыта.

Он молчал, и мне казалось, что я понимаю ход его мыслей, понимаю, до какой степени он презирает меня. И я говорила себе, что была совершенно права, решив не видеться Дэвидом до тех пор, пока не буду уверена в том, что избавилась наконец от своей «невинности» и «занудства».

А вместо этого я выболтала о себе все. О том, как я сумела огорчить двух добрых и милых мужчин, и все равно так и осталась все той же глупой девчонкой из усадьбы приходского священника, которая раздражала его и наводила на него скуку.

Я никак не могла взять в толк, зачем он попросил меня выйти за него замуж, разве что он счел это своим долгом из-за того, что я так сильно заболела. Одно я знала твердо: я ни за что не должна давать своего согласия на брак с ним, если он хочет жениться на мне только потому, что усматривает в этом свой долг. Я слишком сильно любила его, чтобы принять от него такую жертву, и если даже я не извлекла никакого урока из того, что со мной произошло, я все же усвоила, что любовь может быть обоюдоострым оружием.

Дэвид все еще молчал, и тогда я сказала:

— Я рассказала тебе все это лишь для того, что бы ты понял, насколько я безнадежна. Я старалась, Дэвид, правда, очень старалась стать такой, какой ты хотел меня видеть. Но когда дошло до дела, я так и не смогла позволить Виктору обучить меня любви. Он был так добр ко мне… Ты, наверное, только посмеешься над моей глупостью. — Я всхлипнула и продолжала: — Вот поэтому ты должен уйти от меня. Я больше не в силах тебя видеть. Я не могу пережить всего этого еще раз… Быть может, когда-нибудь мне удастся измениться к лучшему, но на это, вероятно, потребуется немало времени.

Дэвид продолжал лежать молча, а потом спросил:

— Ты все еще любишь меня, Саманта?

— Ты знаешь, что люблю, — ответила я. — Я пыталась объяснить тебе, что все это я делала только ради тебя, надеясь, что ты будешь мной доволен. Но… ничего из этого не вышло. — Я вздохнула. — Возможно, я устроена не так, как другие, а может быть, во всем виновато мое воспитание. Не знаю, в чем тут дело… Но я ничего не могу с собой поделать! Я очень старалась, но у меня ничего не получилось — вот и все!

Пока я все это говорила, глаза мои стали наполняться слезами, а потом слезы потекли ручьем по щекам, но я надеялась, что Дэвид в темноте ничего не заметит. Я старалась, чтобы голос мой звучал, как обычно, но он все равно дрожал и прерывался.

— Мне многое нужно будет сказать тебе, Саманта, — наконец произнес Дэвид. — Но сейчас уже поздно, и я думаю, тебе надо уснуть. — Я пыталась протестовать, но он продолжал: — Сегодня вечером тебе немало пришлось пережить. Я могу понять, что встреча со мной была для тебя потрясением, а столкновение с грабителем — это вообще трагический случай, который больше никогда не должен повториться. Но теперь я здесь, и тебе ничто не угрожает. И я хочу, чтобы ты закрыла глаза и попыталась уснуть. — Он успокаивал меня, как ребенка. Затем сказал: — Я хочу завтра не только многое сказать тебе, но и кое-что показать.

— Показать? Мне? — удивилась я.

— За городом, — пояснил он. — Я знаю, ты ведь любишь загородные прогулки.

— А как же студия?

— С Барятинским я все улажу, — ответил он.

— Ему не понравится, если я возьму выходной, — сказала я. — Меня так долго здесь не было, и у нас с ним много работы.

— Думаю, он все поймет, если я поговорю с ним, — сказал Дэвид.

Я усомнилась в этом, потому что знала, в какую ярость приходит Джайлз, если кто-нибудь из нас не выходит на работу, когда ему нужно выполнить срочный заказ, но вдруг почувствовала себя слишком усталой для того, чтобы спорить.

Наверное, Дэвид был прав. Мне действительно досталось этим вечером. Сперва потрясение от встречи с ним, а затем этот грабитель. Рассказ о Питере и Викторе тоже потребовал от меня немало душевных сил.

В результате глаза у меня стали слипаться.

— Дай мне руку, — сказал Дэвид, и я повиновалась.

Он взял ее и поднес к губам.

— Спокойной ночи, дорогая моя, — ласково сказал он.

Я почувствовала, как меня охватила дрожь. Такие чувства во мне мог вызвать только один Дэвид, и больше никто в целом мире. Как раз этого мне и недоставало, когда меня целовал Виктор. Не было на свете другого мужчины, который мог бы мне дать то, что давал Дэвид.

Должно быть, я инстинктивно сжала его руку. Дэвид снова поцеловал мои пальцы, а потом бережно положил мою руку поверх одеяла.

— Спи, — сказал он.

И, как ни странно, хотя мне и хотелось о многом подумать, я подчинилась и тут же уснула.

Раздумье двадцать третье

Я открыла глаза и подумала, что встреча с Дэвидом мне приснилась, но тут услышала плеск воды. На какое-то мгновение мне показалось, что я нахожусь где-то около реки, но затем до меня дошло, что звуки эти доносятся из ванной, и я поняла, что там моется Дэвид.

Значит, все, что произошло минувшей ночью, было не сном, а явью! Он на самом деле привез меня домой, а после того, как меня до смерти напугал грабитель, остался здесь на всю ночь и лежал рядом со мной в постели! Это казалось невероятным. Я повернула голову и заметила вмятину на второй подушке и откинутое в сторону одеяло. Затем я увидела смокинг Дэвида на спинке стула и на полу его ботинки.

Я попыталась вспомнить, что произошло и что он мне говорил, но тут он появился на пороге ванной.

— Мне никогда еще не случалось сидеть в такой крохотной ванне, — сказал он. — Думал, придется вызывать водопроводчика, чтобы он вынул меня из нее.

— А для меня она в самый раз, — улыбнулась я.

— Вот именно, — сказал он. — Однако поспешим, Саманта. Нам предстоит долгий путь. — Он с улыбкой смотрел на меня. — Ты прекрасно выглядишь сегодня, — сказал он, а потом добавил: — Пока ты будешь одеваться, я кое-кому позвоню. Мне нужно многое уладить. А как насчет завтрака? У тебя, кажется, есть яйца?

— Ты любишь яичницу? — спросила я.

— Мне все равно, — ответил он, а затем ушел в гостиную и закрыл за собой дверь.

Я вскочила с постели, наскоро приняла ванну и стала одеваться. Между делом я поставила варить кофе, а облачившись в зеленый костюм от Шанель, который мне удалось купить довольно дешево по возвращении в Лондон, я занялась омлетом.

Я помнила, что у Дэвида хороший аппетит, а я, к счастью, накупила еды с таким расчетом, чтобы мне хватило до конца недели. Я поджарила тосты, поставила на поднос масло и мармелад и внесла завтрак в гостиную.

Дэвид в это время клал на рычаг телефонную трубку. Я заметила, что он поставил на место стол и стулья и убрал с пола безделушки, которые грабитель сбросил с комода и с каминной доски.

Мне всегда казалась ненормальной эта страсть людей разбивать красивые вещи. В этом есть что-то варварское, отвратительное. Это все равно, что ломать крылья у бабочек. Быть может, это оттого, что они злятся или завидуют тому, что у других есть, а у них нет.

В гостиной был маленький складной столик, за которым я обычно ела. Дэвид раздвинул его, я постелила скатерть, и мы сели завтракать, точно степенная супружеская пара, прожившая вместе много лет.

В гостиной был беспорядок, но все-таки и вполовину не такой ужасный, какой мы застали накануне вечером после бегства грабителя.

— Возьми с собой все, что может понадобиться для ночлега, — сказал Дэвид. — Я хочу отвести тебя к своей кузине. — Я удивленно посмотрела на него, и он объяснил: — Ей больше шестидесяти, и уверяю тебя, она как нельзя лучше подходит для роли дуэньи.

В его глазах зажегся насмешливый огонек, и я поняла, что он поддразнивает меня, но абсолютно беззлобно.

— Буду рада познакомиться с ней, — сказала я. — А как ее зовут?

— Ее зовут Кэтлин Дан, — ответил Дэвид. — Она никогда не была замужем и обожает делать добрые дела. По-моему, вы как раз подходите друг другу.

— А по-моему, ты слишком любезен со мной, — запротестовала я.

— Разве? — удивился Дэвид. — Я просто хочу, чтобы ты была счастлива, Саманта!

Он произнес эти слова с какой-то особой интонацией, и сердце у меня екнуло. Потом он встал из-за стола и сказал:

— Ну, поехали. Нам пора. Мне надо еще заехать домой переодеться. Не могу же я ехать за город в смокинге! Я позвонил лакею и велел ему все приготовить заранее, так что я не заставлю тебя ждать больше нескольких минут.

Из его слов я поняла, что он не собирается приглашать меня к себе домой, и была благодарна ему за это. Я знала, что посещение его квартиры напомнило бы мне о предыдущем визите туда и о нашем поединке, из которого Дэвид вышел победителем, унизив и буквально растоптав меня!

Я решила не вспоминать о том, что случилось после этого и как я была тогда несчастна. Дэвид снова вошел в мою жизнь, и я пыталась убедить себя, что быть вместе с ним — это уже счастье, и не следует слишком задумываться о будущем.

В то же время я не могла не ощутить дрожи во всем теле, когда он взял меня за руку, помогая сесть в машину, а потом посмотрел на меня тем, прежним взглядом, от которого меня когда-то словно пронзало током и становилось трудно дышать.

«Что значит любить? — спрашивала я себя. — И почему тот, кто любит, испытывает чувства, каких он больше не испытывает ни в каких других случаях?»

На этот вопрос я не могла найти ответа, и, устроившись поудобнее на сиденье, стала думать о том, какое это блаженство — снова сидеть рядом с Дэвидом в машине и ехать с ним за город.

Мне было интересно, что представляет собой его кузина, и я надеялась понравиться ей. Я знала, что даже теперь, в зеленом жакете, с простой шляпкой на рыжих волосах, я все равно выгляжу экстравагантной, а вовсе не той скромной, чувствительной девушкой, которую, как я понимала, кузина Дэвида сочла бы более подходящей для него.

Мы доехали до квартиры Дэвида, и он, припарковавшись у тротуара, сказал мне:

— Я постараюсь справиться очень быстро. Только смотри не убеги, пока я не вернусь.

— Не убегу, — пообещала я.

Он стал подниматься по лестнице, и я подумала, что тем, кто его случайно встретит, наверное, покажется странным, что он возвращается домой в десять часов утра и притом в смокинге. Они наверняка подумают, что он провел ночь с какой-нибудь дамой вроде леди Беттины.

Но Дэвид провел ночь со мной, и я была убеждена, что никто не поверит, если сказать, что он всего лишь поцеловал мою руку, хотя мы всю ночь пролежали бок о бок в темноте. Я не сомневалась в том, что ни Мелани, ни Хортенз не поверили бы этому и что они умерли бы от зависти при одной лишь мысли о том, что я провела ночь наедине с Дэвидом Дарэмом, которого они обожали.

«Неужто он и вправду хочет жениться на мне?» — спрашивала я себя.

Да, он так сказал, и голос его звучал при этом непривычно скромно. В нем больше не было тех знакомых мне повелительных ноток, которые у него появлялись прежде, когда он выговаривал мне и указывал, что я должна делать и чего не должна. Теперь в его голосе звучали даже просительные нотки, хотя мне с трудом верилось, что такие интонации могут быть присущи Дэвиду.

Тут появился Дэвид. В руке он нес небольшой плоский чемоданчик; на нем были серые фланелевые брюки и твидовый пиджак. Он выглядел изумительно даже в этой простой одежде для загородной прогулки, и я была уверена, что при всей ее простоте никто не усомнился бы в том, что Дэвид истинный джентльмен.

Сев в машину, он улыбнулся и сказал:

— Ты все-таки здесь? Я немного тревожился на этот счет.

— Что сказал Джайлз? — спросила я. Я почти забыла о нем.

— Немного поворчал, — ответил Дэвид. — Но я думаю, он понимает, что я имею на тебя больше прав, чем он.

— Разве?

— А ты как будто этого не знаешь!

На это я не нашлась, что ответить. Просто сидела, глядя вперед, на дорогу.

Дэвид положил мне на колени небольшой сверток.

— Это подарок для тебя, — сказал он. — Я покупал то тут, то там разные вещицы, которые хотел подарить тебе, но с некоторыми придется подождать до Рождества.

— О, так долго! — воскликнула я.

Он улыбнулся.

— Для начала разверни хотя бы этот.

Я развязала ленточку, которой был перевязан сверток, и развернула китайскую шелковистую бумагу. Внутри оказался шарф, очень модный, из тех, что носили самые элегантные дамы. Он был зеленого цвета, с рисунком из цветов и попугайчиков.

— О, спасибо! — воскликнула я. — Он удивительно подходит к моему костюму.

— Я как раз об этом и подумал, — заметил Дэвид.

Я обернула шарф вокруг шеи и сразу же почувствовала себя шикарной дамой. У меня не было денег на аксессуары, которые обязательно должны дополнять туалет, как бы ни был он элегантен сам по себе. Джайлз, правда, старался снабжать меня необходимыми вещами, но сама я не могла позволить себе тратить лишние деньги на шарфики, сумочки и перчатки, хотя порой мне очень этого хотелось.

— Благодарю! — снова сказала я. — А у тебя правда есть для меня еще подарки?

— Приехав в Нью-Йорк, я накупил там множество всяких вещиц, — ответил Дэвид. — Я разглядывал в магазинах вещи, и некоторые из них напоминали мне о тебе. А поскольку дела с фильмом шли успешно, то я решил, что могу раскошелиться.

— Расскажи о фильме поподробнее, — попросила я.

— Позже я тебе обо всем расскажу. А теперь мне надо сосредоточиться на дороге, потому что мы должны ехать очень быстро, чтобы поспеть к ленчу.

Я решила, что ленч нам предстоит у его кузины, и это несколько разочаровало меня, так как надеялась, что мы остановимся где-нибудь в придорожной гостинице и в ресторане сможем поговорить.

Но я знала, что весь день у Дэвида уже спланирован и не стала вмешиваться. Я хотела лишь одного — наслаждаться каждой минутой общения с ним. Только теперь я поняла, как мне его недоставало.

По дороге я думала о том, что никогда не смогла бы выйти замуж за Виктора, хотя он намного красивее Дэвида, веселее и остроумнее его. Но что бы он ни делал, ничто не вызывало во мне такого волнения, как один лишь взгляд или мимолетное прикосновение Дэвида. Я вся трепетала от неизъяснимой радости только от одного сознания, что он сидит рядом со мной. Все вокруг было словно залито солнцем, и, казалось, что его машина заколдована и что мы находимся не просто в автомобиле, а в каком-то волшебном, отгороженном от всех мире, куда больше никому нет доступа.

Мы заехали на бензоколонку, и пока заправляли бак, Дэвид спросил:

— Ты счастлива, Саманта?

Наши глаза встретились, и я подумала, что нет нужды отвечать на этот вопрос.

— Я очень счастлива! — понизив голос, ответила я.

— Я не могу поверить, что ты здесь, — сказал он, — после того, как…

Он не закончил фразу, потому что в этот момент заправщик сказал:

— Бак полон, сэр!

Дэвид расплатился, и мы поехали дальше. Вскоре оживленное движение улиц осталось позади. Теперь мы мчались по пригородному шоссе. Я не спрашивала Дэвида, куда мы едем. Вопреки здравому смыслу, я была уверена, что любое место на земле покажется мне раем, если только там будет Дэвид. Я смутно представляла себе, что мы находимся где-то в Оксфордшире. Мы проезжали мимо удивительно красивых мест.

Дэвид гнал машину очень быстро, и было приблизительно без четверти час, когда мы свернули в открытые ворота. Перед нами возникла аллея из дубовых деревьев.

— Это здесь живет твоя кузина?

— Нет, она живет милях в двадцати отсюда, — ответил он. — А это дом, который я хочу тебе показать. Здесь мы остановимся на ленч.

Тем временем мы доехали до конца аллеи и очутились перед красивейшим домом, каких я до этого никогда не видела.

Я хорошо усвоила уроки Питера и сразу поняла, что это архитектура раннеелизаветинской эпохи и что когда-то здесь, вероятно, был монастырь. Красные кирпичи, тронутые временем, поблекли. Здесь были узкие слуховые окна, а высоко над крышей, совсем как в волшебной сказке, поднимались витые трубы.

— Какая красота! — воскликнула я.

— Я так и думал, что ты это скажешь, — отозвался Дэвид.

Кругом были подстриженные зеленые лужайки, старые тисовые изгороди и цветники, на которых цвели всеми красками великолепные георгины.

Мы подъехали ко входной двери, и Дэвид сказал:

— Подожди здесь минутку, Саманта, я только хочу проверить, все ли подготовлено к нашему приезду.

Мне было интересно узнать, кто владелец этого дома, и я подумала, что всякий, живущий в таком окружении, должен быть очень счастлив.

Вдалеке видны были синие гряды холмов, а сам дом был окружен деревьями. Многие из них были очень старые, и, наверное, стояли здесь веками.

Из дома вышел улыбающийся Дэвид.

— Все в порядке, — сказал он. — Входи. Нас ждет холодный ленч, и мы будем обслуживать себя сами. Я надеюсь, ты ничего не имеешь против?

— О нет! Конечно, нет!

Дэвид предложил мне подняться на второй этаж, чтобы помыть руки и привести себя в порядок. Лестница была очень старинная, с перилами из резного дуба, а балясины на конце каждого марша представляли собой причудливо вырезанные фигурки животных. Холл был обшит деревянными панелями, на стенах висели старинные портреты, изображавшие красивых женщин и внушительного вида мужчин, большинство из которых было в военной форме.

Спальня была великолепная, с низким потолком и нишей с окном, выходящим в английский сад с солнечными часами. Здесь находилась кровать с четырьмя стойками и балдахином из синего бархата. В комнате стоял сладкий смешанный запах, заставивший меня с тоской вспомнить о доме и о нашем саде, где мама выращивала розы и лаванду.

Я сошла вниз и увидела Дэвида, который ждал меня в холле.

— Я покажу тебе дом после ленча, — сказал он, — а сейчас нам, пожалуй, надо подкрепиться, потому что я очень проголодался.

— Боюсь, завтрак, которым я тебя угостила, был не слишком сытный.

— Ты сделала все, что могла, но я ведь все еще расту, и мне надо есть побольше.

Мы посмеялись, а потом он повел меня в столовую, также обшитую деревянными панелями, с толстыми балками на потолке и со старинным камином. В столовой стоял обеденный стол с двумя приборами на одном его конце, где разместилась целая коллекция блюд. Тут были и холодная ветчина, и цыпленок в майонезе с восхитительным салатом к нему, а вместо пудинга — яблочные меренги, которых я не пробовала уже много лет.

— Яблоки, вероятно, из здешнего сада, — предположила я.

— Наверняка! — ответил Дэвид. — Хозяева не знали о нашем приезде, пока я не позвонил им сегодня утром перед завтраком, так что у них едва ли было время на посещение магазинов.

— Почему? Разве деревня далеко отсюда?

— Около двух миль.

— Я вижу, тебе хорошо знакомы эти места, — заметила я.

— Это поместье принадлежало одному из моих родственников, — ответил Дэвид, — потому-то я и хочу показать его тебе.

— По-моему, это один самых прекрасных домов, какие только мне приходилось видеть, — сказала я.

К ленчу было подано также белое вино и стилтонский сыр, который понравился Дэвиду гораздо больше, чем яблочные меренги.

Когда мы кончили есть, Дэвид сказал:

— А теперь, Саманта, я хочу показать тебе дом.

— Фамилия твоего родственника, который жил здесь, тоже Дарэм? — спросила я.

— Нет, — ответил Дэвид, — его имя было Уайткомб, лорд Уайткомб.

Я была несколько удивлена, потому что, хотя все только и говорили о Дэвиде, никто ни разу не упоминал о его родственных связях. Я знала, что в обществе немало снобов, и потому мне показалось странным, что никто ни разу даже не заикнулся о том, что Дэвид в родстве с лордами. Но я не стала ничего выяснять, а Дэвид повел меня обратно в холл и открыл дверь, ведущую в гостиную.

Это была прелестная комната с белыми панелями и высокими французскими окнами, выходящими в сад. Мебель была несколько старомодная, но удобная, а ситцевая обивка не первой молодости напоминала мне о нашей мебели в Литл-Пулбруке. У дома был очень обжитой вид, здесь было уютно, хотя мне показалось, что некоторые чехлы сильно выцвели, а у иных ковров довольно потертый вид, но все это вместе как нельзя лучше гармонировало с почтенным возрастом самого дома.

Через гостиную мы прошли в библиотеку, и я не смогла удержаться от восторженного восклицания при виде огромного количества книг.

Далее мы очутились в оружейном зале с большим столом посередине и застекленными шкафами, в которых хранили оружие, когда его не требовалось пускать в дело.

Мы поднялись наверх, и здесь я могла убедиться, что все комнаты в доме такие же очаровательные, как та, в которой я приводила себя в порядок перед ленчем. К тому же, у них были очень романтические названия. Например, здесь была комната королевы, и Дэвид объяснил мне, что существует предание, будто в ней однажды останавливалась королева Елизавета. Была здесь и комната герцога и комната капитана, в честь моряка, который командовал кораблем во времена первого герцога Мальборо. Двери всех комнат выходили в длинный коридор, в конце которого находилась обитая сукном дверь. Дэвид открыл ее, и я подумала, что мы идем на половину прислуги, но вместо этого мы очутились в детской.

Она была точь-в-точь как в замке, до того как его купили Баттерворты, где ребенком играл папа, или на мою собственную детскую в усадьбе священника, только она была намного меньше. Удобное кресло-качалка стояло перед камином с медной решеткой, на которой можно было сушить детскую одежду, и тут же находился экран, покрытый переводными картинками и рождественскими открытками.

В углу детской комнаты находилась игрушечная крепость, по виду старинная, и, очевидно, принадлежавшая какому-нибудь мальчику сотни лет назад, а перед окном стояла качалка-лошадь, у которой был оторван хвост.

Посреди комнаты разместился стол, покрытый тяжелой скатертью. Открытая дверь вела в спаленку с узкой койкой для няни и детской кроваткой с откидными краями.

— Какая прелестная детская! — воскликнула я, обращаясь к Дэвиду.

Я подошла к игрушечной крепости и увидела шкаф рядом с нею. Я открыла дверцы; здесь, как я и ожидала, находились игрушки. Тут были строительные кубики с отбитыми углами, скакалка, волчок, ящик с оловянными солдатиками и плюшевый мишка. Я подобрала медвежонка и взяла его в руки.

— Он точь-в-точь как мой мишка, только у моего не хватало одного глаза, и я боялась, как бы он не ослеп, — сказала я.

— Иди сюда, Саманта, — откликнулся Дэвид. — Я хочу поговорить с тобой.

Он сказал это таким странным тоном, что я невольно обернулась. Он стоял посреди детской.

— О чем? — спросила я.

— Давай сядем, — предложил Дэвид.

У окна стоял небольшой диван с ситцевой обивкой, и мы сели на него. Мишку, который был у меня в руках, я положила к себе на колени.

— Прошлой ночью, Саманта, — начал Дэвид, — ты рассказала мне о себе. Мне тоже нужно тебе многое рассказать.

Меня несколько встревожил его серьезный тон. Он не смотрел на меня, а немного погодя произнес:

— Наверное, я должен начать с извинения. Уже через две минуты после того, как ты в тот день убежала от меня, я понял, что вел себя грубо, жестоко, если не сказать преступно. — Я попыталась запротестовать, но он продолжал: — Мне нет прощения за то, что я тебе наговорил, Саманта, но, может быть, ты поймешь, почему я вел себя таким образом, когда я расскажу о себе. Мне уже давно следовало это сделать. Я воспитывался в доме дяди, потому что мои родители умерли, когда я был еще совсем ребенком. Я любил тетку, как родную мать. Она была добрым и кротким созданием, но дядя был суровым и непреклонным человеком. Одно время он командовал гвардейским полком и поэтому обращался со мной так, словно я был новобранцем, нуждающимся в муштре.

Пока тетка была жива, она, как я догадываюсь, защищала меня от гнева дяди, но когда она умерла, я понял, что жить с ним под одной крышей невозможно. Я оставил школу, а когда началась война, вступил в армию, хотя мне не было еще и восемнадцати лет. И сразу же я попал во Францию и провел там в окопах четыре месяца, до самого конца войны. Война явилась крушением всех моих идеалов, она разрушила все, во что я верил.

Дэвид глубоко вздохнул, словно вспоминая весь ужас минувшего, затем заговорил вновь:

— Когда война закончилась, дядя захотел, чтобы я продолжил службу в полку или поступил учиться в Оксфорд. Но у меня не было никакого желания продолжать учебу, и я был сыт по горло солдатчиной. Мы крупно поспорили. Он был возмущен тем, что я не согласен подчиниться его желанию. Но принуждать меня было бесполезно: я всегда бунтовал против существующего порядка вещей, особенно после того, чего насмотрелся во Франции.

Я сказал дяде, что попытаюсь прожить без его помощи и что он, как опекун, может держать при себе мои деньги до моего совершеннолетия. А потом я вернусь и потребую их.

Это, должно быть, прозвучало очень дерзко и, я полагаю, дядя захотел проучить меня. Он решил, что мне полезно будет убедиться, насколько я завишу от него. Он в буквальном смысле вышвырнул меня вон без единого шиллинга! К счастью, у меня в банке была сотня фунтов, и с этими деньгами я вместе с другом пустился бродить по свету. Мы шли пешком, ездили автостопом и сами зарабатывали себе на жизнь. Теперь я даже не могу припомнить все занятия, которые я тогда перепробовал.

Кое-что в той нашей жизни было забавно, кое-что невыносимо и ужасно, но я выстоял, потому что не хотел сдаваться. К тому времени, как мне исполнилось двадцать лет, я успел многое повидать и на собственных ошибках научился справляться с трудностями.

Один мой друг в Сингапуре предложил мне написать статью и отослать ее в одну из английских газет. Я послушался его совета, и редакция с готовностью приняла мою статью, причем заплатили мне гораздо больше, чем я ожидал.

В течение года я непрерывно писал статьи для газет многих стран. Конечно, я не нажил этим состояния, но стал жить получше, чем прежде.

Я изменил фамилию, потому что, покинув Англию, не желал иметь никаких преимуществ из-за того, что я племянник лорда Уайткомба. Фамилия семьи была Дан, а я изменил свою на Дарэм. Я находился вдали от Англии шесть лет. Вернувшись, я написал свою первую книгу. Это было нечто среднее между путевыми заметками и автобиографией, но некоторые разделы книги относились к жанру чистой беллетристики. Поскольку книга имела успех, я пришел к выводу, что мне нравится это занятие. Достигнув совершеннолетия, я потребовал от дяди причитавшееся мне наследство. Встретившись с ним, я обнаружил, что с тех пор, как мы с ним виделись, он сильно сдал. Я больше не боялся его. Я увидел, что он всего-навсего ограниченный, вздорный старик, с которым я не хочу иметь ничего общего.

Пробыв некоторое время в Англии, я снова уехал за границу. Я написал еще одну книгу о путешествии, а потом опубликовал роман «Стервятники клюют свои кости».

Дэвид глубоко вздохнул.

— Как ты знаешь, Саманта, роман этот имел шумный успех. Я стал известен, и это в конце концов вскружило мне голову.

Я пробормотала что-то вроде протеста, а он продолжал:

— После того, как ты убежала и я не смог тебя найти, я понял, до чего стал избалованным и тщеславным. Мое имя не сходило со страниц газет, обо мне повсюду говорили как о незаурядной личности, и из-за всего этого я слишком много возомнил о себе! И конечно, Саманта, ты поймешь, если я скажу, что у меня было много женщин. В моей жизни женщины были постоянно, но ни одна из них не значила для меня слишком много, я не задерживался надолго ни с одной, потому что не находил среди них той, которая могла бы сделать меня счастливым…

Затем он глухо сказал:

— Так было… пока я не встретил тебя.

Я сидела, глядя на него и крепко прижимая к себе плюшевого медвежонка, точно ища у него защиты.

— Ты так прелестна, Саманта, и так не похожа на женщин, которых я до этого встречал, что я был пленен с первой же минуты нашей встречи. Но я понял это не сразу.

— Чего ты… не понял? — спросила я.

— Что ты — воплощение всего того, чего я хотел, о чем мечтал, надеясь, что где-то в мире существует моя женщина, которая станет частью меня самого, — ответил он. — Наверное, ты была настолько незаурядна, что я сразу не смог понять этого, тем более, что мое самомнение не знало границ. — Не дав мне возразить, Дэвид быстро добавил: — Нет, нет, это правда. Я вообразил себя неотразимым. И потому, Саманта, я не смог понять, что твои принципы могут значить куда больше, чем мое желание обладать тобой. Это утверждение, выраженное словами, звучит абсурдно, не так ли? Но это правда. Но знал, что ты любишь меня, что ты принадлежишь мне как никакая другая женщина до этого, и это давало мне ощущение власти над тобой.

По-моему, в каждом человеке есть какая-то жестокость. И вот эта-то жестокость в сочетании с моим желанием показать свою власть над тобой заставляла меня постоянно с помощью беспощадных слов гасить сияние радости на твоем лице.

У тебя очень выразительные глаза, Саманта, и они отражают каждое движение твоей души. И временами я не мог устоять против желания причинить тебе боль, потому что твои чувства так ясно отражались в них, а мне хотелось ощутить свою безграничную власть над тобой. Но вот ты бросила мне вызов, и мне трудно было примириться с тем, что я не смог заставить тебя сделать то, чего я хотел.

В тот день, когда я позвонил тебе и сообщил, что уезжаю в Америку, первым моим чувством, хотя я и был в восторге оттого, что по моей книге будут снимать фильм, было жуткое чувство утраты: ведь мне приходилось расставаться с тобой. Но я не сказал тебе об этом! Я был слишком занят самолюбованием, тем, что я способен пожертвовать даже любовью, а Бог свидетель, я любил тебя, Саманта!

В голосе его ощущалась нестерпимая боль, и это заставило меня сказать:

— Не надо так расстраиваться, Дэвид.

— Расстраиваться? — повторил он. — Как ты думаешь, что я пережил, когда не мог найти тебя? Когда я думал, что потерял тебя навсегда, и до меня дошло, насколько я был глуп? Не только глуп, но и жесток! Я понял, что не имею права на любовь и достоин лишь полного и безусловного презрения!

— Нет, нет, Дэвид! — пробормотала я.

— Это правда, — сказал он. — Я взглянул на себя со стороны и обнаружил весьма неприглядную личность. А ведь я и не подозревал, что она существует.

Помолчав немного, Дэвид продолжал:

— Оскар Уайльд сказал: «Человек убивает того, кого любит». Я был зол на тебя, Саманта, я хотел причинить тебе боль из-за того, что ты не согласилась подчиниться мне, и еще потому, что ты по неведению несправедливо обвинила меня. Все это заставило меня быть жестоким с тобой, и в этом я преуспел!

Он посмотрел на меня и сказал:

— Прежде всего я хочу, чтобы ты знала, что Беттина Лейтон не ехала со мной в Америку в качестве моей любовницы. Много лет назад у нас с ней действительно был роман, который мало что значил для нас обоих. Потом я познакомил ее с моим издателем Фрэнком Лейтоном, и она вышла за него замуж. Когда я получил телеграмму с просьбой приехать в Голливуд, Лейтон сказал, что они с Беттиной поедут вместе со мной.

Я легонько вскрикнула, и Дэвид сказал:

— Но то, что ты так подумала, было вполне объяснимо, особенно после моего поведения в Брэй-парке, но это лишь распалило мой гнев, поскольку в душе я сознавал, что ты была вправе огорчаться и что я вел себя, как последний хам.

— О нет, Дэвид! — снова сказала я.

— Это правда, — резко возразил он. — Ты думаешь, я не знаю, что был достоин презрения? И поэтому, Саманта, я причинил тебе боль, и в этом своем стремлении ранить тебя я наказал не только тебя, но прежде всего самого себя. Видишь ли, моя дорогая, — сказал он, и в голосе его послышались теплые нотки, — больше всего мне нравилась в тебе твоя наивность. Я никогда еще не встречал женщины менее самоуверенной, более нежной, более уступчивой и словно не ведающей о силе своей красоты. Я любил тебя за это, и мне так многому хотелось научить тебя! Но более всего я любил тебя за твою невинность. И поняв это, я не должен был пытаться совратить тебя, нет, я должен был пасть не колени и возблагодарить Всевышнего за то, что встретил тебя.

Я удивленно взглянула на Дэвида.

— Ты хочешь сказать, что моя неопытность… больше не смущает тебя?

— А ты думаешь, я хотел бы видеть тебя другой? — свирепо спросил Дэвид. — Я люблю тебя, Саманта, и убью всякого, кто посмеет дотронуться до тебя! Ты моя! Моя с того самого мгновения, когда мы впервые поцеловались на набережной. Это был удивительный, волшебный поцелуй, которого я никогда не смогу забыть!

Он издал восклицание, в котором слышалась боль, а потом обнял меня и крепко прижал к себе.

— Я не могу передать тебе, что это такое — знать, что из-за моей преступной глупости ты могла навсегда исчезнуть из моей жизни. Я мог бы убить Виктора Фитцроя за то, что он увез тебя в Париж, если бы я не был бесконечно благодарен ему за то, что он привез тебя обратно нетронутой, и ты все еще моя Саманта, какой хотела быть всегда.

— Но ты, должно быть, все еще считаешь… меня скучной, — прошептала я.

Голос у меня дрожал от волнения, потому что руки Дэвида обнимали меня, а его губы были так близко от моих.

— Я ведь влюблен, Саманта, — ответил Дэвид. — Я и представить себе не мог, что способен так влюбиться. Говорят, тот, кого любишь, никогда не может казаться скучным. Ты очаровала меня, моя дорогая, в тебе все так совершенно, так неповторимо! Ты так не похожа на других женщин!

— О Дэвид! — пробормотала я.

— Я не достоин тебя. Будь ты хоть сколько-нибудь рассудительна, ты попросту прогнала бы меня. Но я знаю, что ты великодушна, что ты простишь меня и скажешь, что согласна выйти за меня замуж. Не так ли?

В его голосе вновь появились столь хорошо знакомые мне властные нотки. Он продолжал:

— Видишь ли, моя дорогая, я не могу жить без тебя. И я, конечно, не мог бы жить совершенно один в этом громадном доме.

— Здесь? — удивилась я.

— Мой дядя умер, — ответил Дэвид, — и я унаследовал это поместье. И вышло так, что я теперь новый лорд Уайткомб! — Я раскрыла рот от изумления, а он продолжал: — Не покажется ли тебе скучным, Саманта, жить здесь, в двух милях от ближайшей деревни? Я не могу позволить тебе жить в Лондоне, для этого ты слишком прекрасна! Я задумал написать несколько книг, и некоторые из них будут экранизированы. Голливуд уже купил права на них, но если мы поедем туда, то только вместе! Без тебя я никуда не поеду, я лучше предпочту остаться здесь. Без тебя я буду очень одинок и очень несчастлив, моя прелесть!

Он заглянул мне в глаза, которые, должно быть, сияли радостью от его слов. Затем внезапно, словно что-то прорвалось внутри него, он крепко прижал меня к себе, и его губы приникли к моим. Он целовал меня неистово, страстно, и это было еще более упоительно, чем когда-либо прежде. Я никогда не думала, что можно испытывать подобное блаженство и не умереть от счастья. Потом Дэвид поднял голову:

— Я обожаю тебя! — сказал он. — Моя любимая, прекрасная, невинная девочка!

Затем он стал целовать мои глаза, уши, нос, подбородок и то место на шее, где у меня от волнения билась небольшая жилка. Его поцелуи вызывали у меня еще большую дрожь, чем прежде. Затем его губы приникли к моим. Мне казалось, что он вознес меня к солнцу.

Наконец голосом, изменившемся до неузнаваемости, Дэвид сказал:

— Ты согласна выйти за меня замуж? Пожалуйста, скажи «да», Саманта!

Я обвила руками его шею и приблизила его губы к своим.

— Я согласна… но с одним условием.

— Каким? — спросил Дэвид.

— Что ты научишь меня, как наполнить эту чудесную детскую комнату… множеством… наших малышей, — прошептала я.

— На это, Саманта, я отвечу «да»! — сказал он.

Content

Барбара Картленд
Скажи «да», Саманта

Раздумье первое

Раздумье второе

Раздумье третье

Раздумье четвертое

Раздумье пятое

Раздумье шестое

Раздумье седьмое

Раздумье восьмое

Раздумье девятое

Раздумье десятое

Раздумье одиннадцатое

Раздумье двенадцатое

Раздумье тринадцатое

Раздумье четырнадцатое

Раздумье пятнадцатое

Раздумье шестнадцатое

Раздумье семнадцатое

Раздумье восемнадцатое

Раздумье девятнадцатое

Раздумье двадцатое

Раздумье двадцать первое

Раздумье двадцать второе

Раздумье двадцать третье