Николай Леонов, Алексей Макеев

Невеста смерти

Принято считать, что лучше плохо отдыхать, чем хорошо работать. Но у полковников-важняков Льва Ивановича Гурова и Станислава Васильевича Крячко было на этот счет другое мнение. Для них эти майские праздники прошли до того сумбурно, суматошно и нервозно, что, встретившись утром на работе, они обменялись понимающими взглядами и одновременно посмотрели на старшего лейтенанта Александра Вилкова, по совместительству троюродного племянника Гурова, который с недавних пор стал третьим членом их команды.

— Ну вот! Теперь и отдохнуть можно, — заметил Лев.

— Да, очень активная девочка, — вздохнув, поддержал его Стас.

— Но ведь она еще совсем ребенок, — попытался защитить свою сестру Саша.

А дело было в том, что, по традиции, Гуров, Крячко, а также их непосредственный начальник, но больше давний друг генерал-майор Петр Николаевич Орлов проводили с семьями майские праздники на даче у Стаса, хотя на самом деле это был довольно большой дом в подмосковной деревне. В этом году к ним присоединился Саша, но не один, а с четырнадцатилетней сестрой Катей, приехавшей погостить к нему на праздники. Их отец, майор ВДВ, погиб в Чечне, когда она была еще совсем маленькая, мать умерла несколько лет назад от осложнения после гриппа, и девочка жила в Рязани с бабушкой и дедушкой. Катя знала отца больше по фотографиям, но вот излучаемое им ощущение спокойной силы и абсолютной уверенности в себе запомнила навсегда. Теперь же, оказавшись среди мужчин, так напоминавших ей отца, она прилипла к ним насмерть. Ладно бы к одному Гурову — родственник все-таки, но и Стас с Петром не остались без ее внимания. Сначала им это нравилось, но потом они стали откровенно ею тяготиться. А уж когда она увидела жену Льва, народную артистку России Марию Строеву, то, кажется, окончательно сошла с ума и тут же переключилась на нее, представляя себе, как потом в классе будет хвалиться, что знаменитая актриса — ее троюродная тетя. Она согласна была на все, лишь бы быть рядом с Марией: чистить картошку, мыть посуду, резать овощи и все остальное. Марии надолго не хватило, сославшись на несуществующую репетицию, она сбежала в Москву. Следом за ней дезертировали Петр с женой, и на растерзание малолетней прилипалы остались мужчины и жена Крячко, которая практически за шиворот удержала Катю, собравшуюся пойти с ними еще и на ночную рыбалку. Одним словом, когда Саша повез сестру обратно в Рязань, все вздохнули с огромным облегчением.

— Ну, что день грядущий нам готовит? — сказал Лев.

Он стал просматривать оперативные сводки за прошедшие дни, потому что, по той же традиции, сотовые телефоны они на даче отключали, а вот телевизор, наоборот, не включали — ну, чего хорошего там могут показать? Но досмотреть сводки так и не успел, зазвонил его сотовый — это оказался его друг Игорь Болотин, один из богатейших людей России.

— Лева! Ты телевизор смотрел? — поздоровавшись, спросил он.

— Нет, спасибо! Мне негатива и на работе хватает, — буркнул Гуров. — А что? Высадка инопланетян ожидается?

— Мне не до шуток, — мрачным тоном ответил Игорь. — Все праздники по всем каналам полощут моего делового партнера Илью Александровича Крайнова. Ты не мог бы с ним встретиться?

— Игорь, я частным сыском не балуюсь, — напомнил Лев.

— При чем тут это? Просто, если согласишься заняться его делом, тебе его передадут совершенно официально, потому что его сейчас ведет какой-то райотдел с неукомплектованным штатом, так что история затянется надолго, а разобраться надо оперативно.

— В чем обвиняют твоего партнера?

— В организации заказного убийства, совершенного с особой жестокостью, цинизмом… В общем, полный букет.

— Он задержан?

— Нет, под подпиской, а у него срывается заключение очень важного контракта. Кроме того, если эта шумиха будет продолжаться и дальше, это здорово подорвет его деловую репутацию — на Западе очень косо смотрят на такие вещи.

— Ты давно его знаешь?

— Да уж лет пятнадцать, и могу тебя заверить, что он к этому делу непричастен, — твердо заявил Игорь. — Покойничек был той еще мразью, так что желающих спровадить его на тот свет должно быть немало.

— Что же тогда к Крайнову прицепились?

— А у него со СМИ любовь давняя и взаимная — он несколько раз выигрывал у них процессы по защите собственной чести и достоинства, — объяснил Болотин. — Вот они, едва появился повод, и вцепились в него мертвой хваткой.

— Ладно! Давай я с ним встречусь и поговорю, — согласился Гуров. — Но, если почувствую, что он крутит-вертит…

— Это не в его интересах, он, наоборот, готов оказывать следствию любую посильную помощь.

— Если ты о деньгах, то мы на зарплате. Пусть приходит ко мне…

— Лева, лучше на нейтральной территории, например, у меня в офисе, — перебив Гурова, предложил Игорь. — Когда ты сможешь подъехать?

— Да хоть сейчас, пока ничем не загрузили.

— Замечательно, мы будем тебя ждать.

В офисе Болотина Гурову приходилось бывать неоднократно, так что его без лишних разговоров сразу пропустили в кабинет шефа, где, кроме хозяина, находились еще два человека — сам Крайнов и его адвокат, мужчина средних лет и на вид довольно приличный, только кто их, адвокатов, разберет? Игорь представил мужчин друг другу, и Лев не без интереса посмотрел на Крайнова — иски о защите чести и достоинства против СМИ подавали многие, но вот редко кому удавалось их выигрывать. На вид Илье Александровичу было под шестьдесят, крупный, крепкий, уверенный в себе мужчина с жестким волевым лицом и довольно тяжелым взглядом.

— Давайте перейдем к делу, — с ходу предложил он.

Они вчетвером прошли в комнату для отдыха и расселись вокруг журнального столика, на который Илья Александрович тут же поставил диктофон и, включив его, объяснил:

— Когда-то давно меня подловил на слове человек, которому я абсолютно доверял, и это нечаянно вырвавшееся слово обошлось мне очень дорого. Я усвоил урок, так что теперь все без исключения разговоры фиксирую.

— Поэтому и суды против СМИ смогли выиграть, — понятливо кивнул Лев.

— Да! Если я даю интервью, то оно моими людьми обязательно не только записывается, но и снимается. И, когда кое-кто, вырвав из контекста несколько слов, поставил их в заголовок статьи на первой странице одной газетенки, мне было чем ответить.

— То-то они вас так нежно любят! — хмыкнул Гуров. — Но давайте действительно к делу.

— Я буду краток, а если появятся вопросы, спрашивайте, — сказал Крайнов и начал: — У меня было двое детей: сын и дочь. Сын, воспитанием которого я занимался лично, потому что прочил себе не только в наследники, но и в преемники, погиб вместе с семьей в Египте, когда автобус с российскими туристами перевернулся. На пирамиды им, видите ли, посмотреть захотелось! Осталась дочь. Ни по характеру, ни по воспитанию, ни по образованию она моей преемницей быть не может. Я стал искать толкового зятя, а уж условиями брачного контракта я бы обезопасил ее от всех возможных и невозможных случайностей. И нашел! У моего делового партнера два сына. Парни толковые, не бездельники, но дробить бизнес — ему резону нет. Старшего он решил оставить при себе, а вот младшего мы решили на моей дочери женить, чтобы было кому продолжить мое дело. Мы их познакомили, они понравились друг другу — один круг, одно воспитание, общие интересы. Все обговорили, и все было нормально, уже и помолвку отметили. И тут моя дурища прошлым летом…

— Влюбилась в другого, разорвала помолвку, и разлучником оказался именно наш покойник, — продолжил за него Лев и в ответ на удивленный взгляд Крайнова объяснил: — Я не смотрел телевизор, не читал газет, но догадаться несложно.

— Да, именно так. Причем проделала все это за моей спиной. И вы знаете, кем оказался этот другой? Стриптизером! Подруженьки затащили мою идиотку в стриптиз-клуб, где она с этим типом и познакомилась! И влюбилась, кретинка, насмерть! Начала с ним тайком встречаться, а тут жених должен был прилететь. Вот она и сообщила ему, что свадьбы не будет. Я, как обо всем узнал, охраннику и водителю дочери морды начистил собственноручно за то, что недоглядели и мне вовремя не сообщили. А потом свою службу безопасности напряг, и они об этом парне всю подноготную узнали.

— Документы принесли?

Адвокат тут же, достав из «дипломата» папку, протянул ее Гурову, и тот стал просматривать бумаги, а, закончив, покачал головой:

— Светлая личность! И что же вы предприняли?

— Сначала с дочерью поговорил, понадеялся, что переубедить ее смогу, да не получилось. Я ей, что он на сцене… трясет, а она мне — это искусство. Я ей, что он пожилых баб за деньги трахает, а она мне — это его работа. Я посоветовал ей на себя в зеркало посмотреть — она не красавица, в меня пошла — и понять, что этому мерзавцу нужна не она, а только мои деньги. А она мне на это — он ее любит. Понял я, что мои слова ей как об стенку горох, плюнул и сказал: пусть живет как хочет, но содержание урезал до минимума. Решил, что дуры должны на собственном горьком опыте учиться, если родителей слушать не хотят. Ничего, она еще молодая, пусть обожжется как следует, авось поумнеет.

— И долго продолжалось ее безоблачное счастье?

— Два месяца, а потом он ее бросил. Видно, понял, что ему до моих денег не добраться. Моя дурища сначала в истерике билась, а потом наглоталась таблеток — жить она, видите ли, без него не может. Хорошо, что и мы с женой, и вся прислуга настороже были, так что трагедии не произошло. Отвалялась эта идиотка в больнице, а потом я отправил ее с матерью в Майами — у меня там дом. И что вы думаете? Она об этом мерзавце на следующий же день и думать забыла — там-то таких мачо хоть пруд пруди, есть с кем время провести. Был я у них на Новый год, врезал своей дурище пару раз по морде и спросил: «Кто оказался прав?» А она только носом хлюпает: «Ты, папа». Мы уже к свадьбе начали готовиться, а тут эта история, будь она неладна!

— А свадьба с тем же человеком? — поинтересовался Гуров.

— Да, Лев Иванович! Это бизнес! — кратко ответил Крайнов. — Дело поручили какому-то сопляку, я попытался с ним нормально поговорить, а он начал такую ахинею нести, что уши вянут. Тогда я к начальнику райотдела пошел. И ведь русским языком объяснял, что мне смерть этого подонка ни с какой стороны не нужна, он мне вообще больше не интересен и тем более не опасен, что меня в то время и в Москве-то не было. А он мне в ответ — в протоколе допроса хозяйки дома, где произошло убийство, черным по белому написано: она, со слов потерпевшего, знает, что я ему неоднократно угрожал, чего вообще не было и быть не могло! Потому что, во-первых, я с ним никогда даже не встречался, а, во-вторых, я, как уже говорил, очень аккуратен в словах.

— А не мог это быть кто-то из ваших подчиненных, который… — начал было Гуров, но Крайнов жестко перебил его:

— Лев Иванович! В моем хозяйстве подобная самодеятельность невозможна. Уж поверьте мне на слово. А тут еще журналюги шум подняли и начали меня, что ни день, склонять. Вот этот начальничек мне и заявил, что подписку о невыезде отменить не может, потому что преступление получило широкий общественный резонанс! Можно подумать, что это не стриптизера убили, а члена правительства!

— А что у вас есть по самому убийству?

— Все, что есть у них, то и у нас, — ответил адвокат и протянул Гурову еще одну папку.

— Откуда? — удивился Лев.

— За деньги и черти пляшут, — отмахнулся Крайнов. — А ксероксы для того и придуманы, чтобы копии снимать.

Лев прочитал документы, а, когда начал смотреть фотографии с места преступления, невольно прочистил горло и, судорожно сглотнув, заметил:

— Знаете, на моей памяти такого не было. Я даже определение точное подобрать не могу. Это не изверги, не садисты, не отморозки, а все вместе плюс еще буйное помешательство.

— И вот это пытаются повесить на меня, — хмыкнул Крайнов.

— Я займусь этим делом, Илья Александрович, — пообещал Гуров. — Но мне потребуется все документация, какая у вас только есть.

Адвокат молча протянул ему «дипломат» и пояснил:

— Здесь абсолютно все, но, естественно, в копиях.

— Значит, я немедленно созвонюсь с кем надо, и дело тебе передадут еще до конца дня, — впервые подал голос Болотин.

— А я начну заниматься им, как только вернусь на работу, — пообещал Лев, убирая в «дипломат» те папки, что получил раньше, — пухленький портфельчик получился.

— Спасибо, Лев Иванович, — поднимаясь, произнес Крайнов и протянул ему руку. — Игорь мне сказал, что о деньгах даже заикаться не стоит, но если вам для расследования потребуется какая-то помощь: с кем-то поговорить, встретиться, слетать — то звоните мне немедленно. Вот это, — он достал свою визитку и написал на ней несколько цифр, — мой прямой номер. Самолет будет стоять в аэропорту, готовый к вылету в любую минуту, о машине или другой нужной технике я уже и не говорю.

Когда Гуров вернулся на работу, Крячко и Вилков должным образом оценили габариты «дипломата», и Стас спросил:

— Ну и что на этот раз подсунула нам судьба в лице твоего дружбана Болотина?

Судя по тому, что Саша ничего не спросил, Крячко уже посвятил его в подробности взаимоотношений Льва и Игоря.

— Все расскажу, ничего не утаю, — пообещал Лев. — Дело нам передадут в течение дня, но кое-какая информация и документация уже имеются. Итак. Потерпевший — Грищенко Анатолий Борисович, 1990 года рождения, уроженец районного центра Ильичевск Пермской области. Образование среднее, в армии не служил. Единственный ребенок у родителей. Отец владеет в Ильичевске небольшой станцией техобслуживания автомобилей, мать — продавщица. Окончив школу, причем весьма средне, Анатолий уехал в Москву. Чем уж он тут собирался заниматься, не знаю, но в конце концов стал стриптизером.

Лев положил перед Стасом и Сашей несколько прижизненных фотографий потерпевшего. Взглянув на них, Крячко заметил:

— Ничего, морда смазливая. Да и мышцы себе накачал неплохо.

— Фу, мерзость какая! — не сдержался Вилков. — По мне, так лучше вагоны разгружать.

— Ну, — хмыкнул Гуров, — образно выражаясь, по ночам он этим и занимался, обслуживая клиенток стриптиз-клуба за очень отдельную плату. Их список прилагается.

— И что же с этой проституткой в брюках случилось? — поинтересовался Стас.

— Пришибли, да не просто пришибли, а впечатление такое, что над ним потрудилась банда садистов с очень буйной фантазией, — сказал Лев, выкладывая на стол фотографии с места происшествия. — Сначала его жесточайшим образом избили — все внутренности отбиты, потом изуверски изнасиловали, затем кастрировали и наконец повесили. Так что официально — это смерть от удушения.

— Кому же он так здорово насолил? — задумчиво проговорил Крячко.

А вот Саша, быстро поднявшись из-за стола, с трудом выдавил:

— Я на минутку, — и выскочил из кабинета.

Они посмотрели ему вслед, и Лев успокаивающе произнес:

— Ничего! Привыкнет со временем.

— А куда он денется? — поддержал его Крячко. — Иначе хоть профессию меняй! — И кивнув на фотографии, покачал головой: — Давненько у нас такого не было.

— Я вообще такого не помню, — добавил Лев.

Крячко встал, включил чайник и поставил на стол бокалы со словами:

— Сейчас Сашка чайку крепенького выпьет, и полегчает ему. Ты, Лева, фотографии со стола убери, а то ведь чай у него может и обратно пойти. Пожалей мальчонку.

Вернувшийся Вилков был страшно смущен и чувствовал себя очень неловко, но Лев со Стасом успокоили его — у них, мол, по молодости тоже так бывало с непривычки, и Саша благодарно посмотрел на них.

— Ну, Лева, и где же потерпевшего так уделали? — спросил Крячко, разливая чай.

— Есть такое модельное агентство «Эмилия». Якобы модельное агентство, — поправился Гуров, — потому что, по моим ощущениям, это бордель. Вот его хозяйка, эта самая Эмилия, и пригласила к себе потерпевшего на ночь для любовных утех. И так он ее, видимо, утешил, да под шампанское, да под коньячок, что проснулась она только утром. И, не обнаружив возле себя наемную сексуальную силу, пошла ее искать. Ну и нашла! В гараже! В петле! А поскольку баба она жизнью крепко битая, в обморок хлопаться не стала, трогать что-нибудь — тоже, а сразу вызвала полицию. Сейчас она сотрудничает со следствием самым искренним образом, заявив под протокол, что, со слов Грищенко, Крайнов ему неоднократно угрожал, чего, по утверждению Крайнова, не было, так как они даже ни разу не встречались. Живет сия дама за городом, участок большой, в доме, кроме нее и потерпевшего, никого не было, так что те отморозки, что над Грищенко покуражились, ничем не рисковали. Там есть что взять, но ничего не украдено, так что пришли именно за Грищенко. И, судя по протоколу осмотра места происшествия, следов они не оставили.

— Да, что они там, в районе, найти могут, — отмахнулся Крячко. — Когда это произошло?

— 29 апреля.

— Блин! Опять по холодному следу работать! — поморщился Стас. — Там местные небось уже все, как слоны, вытоптали!

— Не бурчи! Не впервой! — отмахнулся от него Гуров.

— А с какого такого перепуга Болотин этим делом заинтересовался?

— Так Крайнов его деловой партнер, для него и старается. Грищенко пытался к тому в зятья просквозить, да попал под козырной отбой. Понял наш потерпевший, что улыбнулись ему крайновские денежки кислой улыбкой и ручкой на прощание помахали, девицу сам бросил, но всем рассказывал, что поступил так исключительно под страхом смерти — наверное, ущемленное самолюбие в нем фонтанировало. А у Крайнова со СМИ свои счеты, вот они и стали на него всех собак вешать. А он тут совсем ни при чем — невооруженным глазом видно. Если бы он хотел этого подонка убрать, то, я уверен, никто и никогда даже следов его не нашел бы. А тут такая показуха! Прямо просится на первые полосы желтых газетенок!

— Ну если Грищенко себе причинным местом на жизнь зарабатывал, то желающих с ним счеты свести немало, — предположил Стас и начал перечислять: — Конкуренты, отставленные любовники, обманутые мужья, дочки с сыночками, которым очень не нравится, что их мамаша на постороннего мужика деньги тратит, и так далее.

— Саша! Ты как? Уже отошел? — спросил Лев, и тот кивнул. — Ну тогда скажи, а что ты по этому поводу думаешь?

— Вы правильно отметили, Лев Иванович: это преступление слишком показушное, но вот для кого? — пожал плечами парень. — То, что пресса и телевидение мимо такого убийства не пройдут, — очевидно, они эту историю будут мусолить еще долго, в малейших деталях распишут. И, как мне кажется, кто-то именно так и планировал, чтобы на всю страну прогремело. Но вот для чего?

— Чтобы привлечь внимание к проблеме мужской проституции! — усмехнулся Стас. — Мало нам было женской, так теперь еще и такая появилась.

— Не язви, — поморщился Лев. — Саша дело говорит. Понимаете, слишком много всего. Могли сделать что-то одно: застрелить, зарезать, повесить, забить до смерти, но то, что они натворили, — уже перебор. Если это, предположим, банда буйных сумасшедших, наркоманов, отморозков, то они бы хоть какие-нибудь следы оставили, а эти чистенько сработали. Вывод: убийцы — люди абсолютно вменяемые, им стриптизера просто заказали! Остается выяснить, кто! Вычислим заказчика, а от него до исполнителей — только руку протянуть!

— Ну, по поводу дедукции и индукции ты у нас специалист, тебе и карты в руки, а мы с Сашей будем ногами работать, — сказал Стас.

— Для начала, пока дело нам официально не передали, предлагаю всем поработать головой и изучить документы, — предложил Гуров. — А вот потом мы разделимся. Я поеду в район, на месте преступления побываю. Ты, Стас, будешь отрабатывать всех клиенток Грищенко по списку — вдруг там действительно есть за что зацепиться. Ну а ты, Саша, поедешь в стриптиз-клуб и поговоришь с коллегами потерпевшего, с администрацией. Выясни, как там относились к Грищенко, с кем он дружил, с кем конфликтовал. Может, обидел кого-то: например, какая-то дама возжаждала его, а он отказал, вот она и затаила злобу, а когда представилась такая возможность, отомстила, потому что оскорбленная женщина намного опаснее разъяренной тигрицы.

Они сидели и изучали документы, передавая их друг другу. Успели все просмотреть и даже сходить пообедать, а звонка все не было. Наконец Гуров не выдержал и позвонил Болотину:

— Игорь! Что за дела? Если ты что-то переиграл, то мог бы поставить меня в известность. А то мы здесь все уже на низком старте, а отмашки нет. Где дело?

— Лева! Я все устроил! — удивился Болотин. — С кем надо переговорил, и меня заверили, что оно поступит к вам буквально в течение часа.

— Тогда я понял, где оно застряло, — вздохнул Лев. — Ладно! Извини, что нарычал.

— Так ты Лев, тебе положено, — хмыкнул Игорь.

Отключив телефон, Гуров посмотрел на Крячко и Сашу и выразительно произнес:

— Орлов решил власть употребить! Пошли дело отбирать! А то сегодня никуда не попадем!

Он оказался прав — Петр Николаевич действительно сидел за столом и просматривал уголовное дело, заведенное по факту убийства Грищенко. Увидев столь внушительную делегацию, генерал нимало не удивился, а только ехидно поинтересовался:

— Лева! Если тебе удобнее действовать у меня за спиной, то занимай это кресло и отпусти мою грешную душу на пенсию.

— Не дождешься! — бросил в ответ Гуров.

— Ну если ты меня все-таки еще за начальника держишь, то хоть ставь в известность, что ты творишь. А если бы я это дело вдруг Богданову отдал?

Богданов был притчей во языцех всего управления. Абсолютно бездарный работник, он нимало не заблуждался на свой счет и, чтобы прикрыть задницу от вполне заслуженной порки, обкладывался бумагами, как смертник-террорист — взрывчаткой. На каждый чих у него было свое «будьте здоровы», на каждое замечание — отписка, причем все строго по закону, по правилам, по инструкциям, так что не придерешься.

— Ну на такое ты даже с учетом подпорченных в праздники нервов не способен, — заметил Лев и спросил, кивая на папку: — Как тебе?

— Впечатляет, — кратко ответил Петр. — Что делать думаете?

Гуров вкратце рассказал ему об их планах. Орлов одобрительно кивнул и на прощание добавил:

— Действуйте-злодействуйте, а я пошукаю, не было ли чего-то подобного раньше. Пусть не в Москве, а по стране. Уж очень слаженно эта команда сработала, явно не впервой.

Выйдя от Орлова, они вернулись в кабинет, заперли документы в сейф и разъехались каждый по своим делам, договорившись встретиться на работе вечером, а в случае экстраординарных новостей созваниваться немедленно.

Остановив свою машину возле райотдела, Гуров вышел, посмотрел на здание и вздохнул: это чудовище, выстроенное в стиле эпохи развитого социализма, навевало грусть-тоску одним своим внешним видом. Следак, который вел дело, оказался действительно сопляком — что по виду, что по сути. Лев предъявил ему свое удостоверение и потребовал:

— Ну, парень, излагай, что ты успел по делу Грищенко накопать!

— Так дело-то у нас забрали, — удивился тот.

— Ага! Вот, как только ты папку из рук выпустил, так тут же все и забыл, — усмехнулся Гуров. — Начинай!

— Ну, вызов был в начале десятого от гражданки Морозовой, которая нашла в гараже повешенным своего любовника Грищенко. Ее дом находится в коттеджном поселке «Дубки», это недалеко отсюда. На место выезжали я, опер и судмедэксперт. Приехали, хозяйка уже изрядно приняла для успокоения нервов, но на ногах еще держалась и провела нас в гараж. Мы все сфоткали, Грищенко сняли, оттащили в машину, и судмедэксперт с ним уехал. Только мы дополнительно людей вызвали, вот они на этой же машине обратно и прикатили. Начали производить осмотр. Улики изъяли, орудие преступления — тоже, отпечатки собрали. Ночью дождь шел, так что на полу в гараже и на дорожке возле ворот было много следов от резиновых сапог.

— Сколько человек было?

— А кто же знает, если все сапоги 44-го размера? — удивился следователь.

— В доме следы от грязной обуви были?

— Нет! — помотал тот головой. — Наверное, или в носках шли, или бахилы надели.

— Анализ крови у Морозовой брали?

— Зачем? — уставился на Льва непонимающим взглядом следак.

— А на всякий случай, потому что ее могли элементарно усыпить, чтобы не помешала, — объяснил Гуров. — Но теперь уже брать поздно. Что еще?

— Мы Морозовой пальчики откатали, чтобы с другими не путать. У Грищенко тоже отпечатки пальцев взяли. Те, что в гараже, чужими оказались, ни по каким базам не проходят. Следы сапог обрываются возле газона — весь участок такой специальной травой засеян, что на ней ничего не разобрать, потому что тут же распрямляется. Место, где преступники оставляли машину, мы не нашли. Да и толку? Эксперт сказал, что Грищенко умер где-то часа в четыре утра, а вызов был в начале десятого, у преступников было пять часов форы, они за это время могли в любую сторону скрыться. И потом, кто же на своей машине на такое дело поедет? Так что сгорела она где-нибудь в овраге вместе с другими уликами.

— Что Морозова говорила? — поинтересовался Лев.

— А что она могла сказать? Пьяными слезами заливалась и Крайнова проклинала, твердила, что это по его приказу Толика убили. Потом уже, на следующий день, побеседовал я с ней и узнал, что Грищенко этот всю их бабскую компанию окучивал, у каждой свой день был, ну, и на стороне тоже подрабатывал — мужик-то здоровый. Все причитала, как же они теперь без него.

— Ничего! Нового найдут! — брезгливо поморщился Гуров. — А теперь проводи меня в морг — мне с вашим судмедэкспертом поговорить надо.

Районный морг ничем не отличался от всех виденных Гуровым ранее: то же обшарпанное здание, та же облупившаяся краска на стенах, тот же тусклый свет слабосильных лампочек в коридорах, а еще запах смерти, который при всем желании ничем нельзя перебить. Едва заглянув туда, Лев передумал заходить внутрь и попросил санитара вызвать судмедэксперта на улицу, чтобы поговорить с ним на свежем воздухе.

Тот оказался довольно молодым мужчиной, и, встав так, чтобы ветерком относило въевшуюся в одежду эксперта смесь запахов трупов и формалина, Лев спросил:

— Что о Грищенко сказать можете? То, что в заключении, я прочел, меня интересует ваше мнение.

— А что о нем говорить? — удивился тот и закурил. — Мешок с костями. Судя по гематоме на голове, его сначала оглушили, а уж потом взялись всерьез. Били, как я думаю, бейсбольными битами, но вот лицо осталось целым.

— Это, наверное, чтобы «опознатушки» не затруднять, — предположил Лев.

— Вам виднее, — пожал плечами эксперт. — Судя по ниткам в ротовой полости, ему, чтобы не орал, кляп засунули. Насиловали черенком лопаты, причем так, что у него не только прямая кишка, но и все остальное в хлам — если бы его не повесили, то вряд ли выжил бы. Половые органы отделены той же лопатой, просто поднажали хорошенько, и все. Кровью истечь ему не дали, а повесили. Причем хочу отметить, что, судя по обилию воды на полу в гараже и его мокрым волосам, которые при довольно низкой температуре не успели высохнуть, его несколько раз обливали водой, чтобы привести в чувство, так что не исключаю, что в момент повешения он был в сознании.

— В общем, прошел все круги ада, — покивал Лев. — Только огня не хватает.

— Знаете, мне при моей работе удивляться как-то не положено, но этот случай… Грищенко, видимо, уж очень сильно кого-то обозлил, раз с ним так обошлись. Мне о таких расправах только в специальной литературе доводилось читать, когда в лихие девяностые братки полный беспредел творили.

— Намекаете, что умельцы оттуда? — спросил Лев.

— А черт его знает? Но рука у них набита.

— Кто Грищенко опознавал?

— Да бабы тут понаехали. Так орали и вопили, что я думал, от их криков покойники из холодильника сами повыскакивают! — ответил эксперт и, выбросив окурок, пошел обратно.

— Родители приезжали? — крикнул ему вслед Гуров.

— Я его отцу позвонил, объяснил как можно деликатнее, что с его сыном произошло, и попросил приехать. Он обещал, но потом мне позвонила мать Грищенко и сказала, что у его отца случился тяжелейший инфаркт, да и она сама еле живая.

— Ладно, я сам с ними поговорю, — пообещал Лев. — Как знать, может, начало этой истории нужно в Ильичевске искать? Мало ли кого он мог там обидеть? — И предложил: — Поехали на место преступления, покажешь, что и где вы нашли. Дома-то у Морозовой есть кто-нибудь?

— Домработница, — ответил тот.

Коттеджный поселок «Дубки» ничем не отличался от множества ему подобных, которых сейчас вокруг Москвы развелось видимо-невидимо. Особым достатком там, очевидно, никто похвалиться не мог, так, очень средний класс. Шлагбаум на въезде был, и даже списанный газетный киоск наличествовал, где коротал время дежурный охранник, но вот никакого забора вокруг поселка не было — заходи кто хочешь!

— Не очень-то они о своей безопасности заботятся, — заметил Лев.

— Так дорога эта в поселок только одна, с другой стороны речка, вот и получается, что вывезти что-то крупное отсюда никто потихоньку не сможет. Садов никто не разводит, значит, мальчишкам из соседних деревень тут делать нечего. Дома оборудованы охранной сигнализацией.

Увидев незнакомую машину, охранник вышел из будки, но, заметив следака, не стал задавать никаких вопросов и молча поднял шлагбаум.

Дом Морозовой был типовой, такой же, какими был застроен весь поселок, и стоял на берегу речки, что, наверное, считалось престижным. Домработница, украинка-нелегалка, даже пикнуть не посмела и безропотно пропустила их в дом. Парень показал Гурову, что и где было — гараж уже отмыли до блеска, и в нем ничего не напоминало о разыгравшейся несколько дней назад трагедии, так что ничего особо полезного Гуров узнать не смог. Потом они прошлись по участку, вдоль берега реки, и Лев понял, что если машина и была, то на другом берегу. Преступники приплыли на лодке, причалили к этому берегу, а, совершив то, зачем пришли, тем же путем вернулись обратно. В общем, ничего нужного для дела он в райотделе не выяснил, оставалось надеяться на то, что у Крячко и Вилкова день выдался более урожайным.

Когда они вечером собрались в кабинете, Гуров рассказал им о том, что сумел узнать.

— Профессионалы, однако! — заметил Стас.

— Да, как выразился судмедэксперт, рука у них набита, — подтвердил Гуров. — Ну а ты чем похвалишься?

— Поговорил я с этими бабами, назвать их женщинами — язык не поворачивается. Они скорее даже не бабы, а самки! Семь штук! Все одинокие, ни детей, ни плетей, но все состоятельные — у каждой какой-то свой бизнес. И завели они себе одного на всех любовника — у Грищенко на каждую был свой день недели. Эдакая общая игрушка! И никакой ревности! Они даже обсуждали между собой, как и с кем он обходится, полезной информацией делились, советы друг другу давали. Черт! — Не выдержав, Стас вскочил со стула и стал расхаживать по кабинету. — Лева! Это уже ни в какие ворота не лезет! Если сейчас так, то что дальше будет? Содом и Гоморра?

— А ты еще не понял, что мы в каком-то из этих городов уже давно живем? — невесело усмехнулся Лев. — Выгляни за окно! Посмотри! Газеты наши почитай, в том числе и объявления, в Интернете покопайся, по телевизору что-нибудь, кроме новостей, погляди! Ну а кроме этих семи женщин, кто еще был?

— Да все, кто движется и платит! — буркнул Крячко. — Без денег жить, конечно, нельзя — в победу светлого коммунизма давно никто не верит, но чтобы быть таким… Даже слова не поберу! Проститутка для него слишком мягко прозвучит. Грищенко готов был с кем угодно, где угодно и как угодно, лишь бы «бабульки» шуршали! Какая, к черту, оскорбленная отказом женщина? Он был как раз безотказный! Причем те семеро смотрели на это, и ни мур-мур! Главное, чтобы его похождения на стороне не задевали их постельно-интимно-сексуальные интересы!

— Хочешь сказать, что искать заказчика среди них — только зря время терять? — уточнил Лев.

— Да они, все семеро, по нему траур надели! Но при этом уже обсуждают следующую кандидатуру! И каждая предлагает своего! Как уж они этот вопрос решат, не знаю! Может, методом голосования, а, может, претенденты на освободившееся место тестирование и собеседование проходить будут! — зло говорил Стас. — А самое противное, я уверен, что они действительно найдут себе новую игрушку! Господи-и-и! — простонал он. — Куда мы катимся?

— Успокойся! — сказал Лев. — Валерьянки, что ли, выпей! А то бурлишь, как закипевший чайник! Скажи лучше, как они отреагировали на то, что он с дочерью Крайнова связался?

— Бизнес! Ничего личного! — ответил Крячко. — Он их заверил, что для них ничего не изменится, вот они и не волновались. Он же для них не человек был, а постельная принадлежность! Подушка, одеяло, матрац! Простыня, в конце концов!

— Стас! Охолонись! А то ты так себя до инфаркта доведешь! Чай лучше поставь! — попросил Гуров и, пока Крячко занимался чаем, обратился к Вилкову: — Саша, что у тебя?

— Я был в этом клубе. У них как раз репетиция шла, так что удалось поговорить и с каждым из стриптизеров по отдельности, и с администрацией. Там программа такая: общий выход, потом сольные номера, а в заключение — еще один общий выход. На фоне всех остальных Грищенко был несколько грузноват, вот ему и создали такой типаж — мужик! Не утонченный, холеный, лощеный мужчинка, а именно грубый мужик! И выступал он под псевдонимом Амбал. Как утверждает художественный руководитель клуба, многие женщины западают именно на таких. У Грищенко был свой сольный номер, и конкурентов у него нет, потому что повторить его некому — там действительно нужна, кроме всего прочего, большая физическая сила. Таким образом, в клубе никто не был заинтересован в убийстве Грищенко. Наоборот, там сейчас ломают голову, где найти ему замену. По межличностным отношениям: ни врагов, ни друзей. Со всеми ровный и спокойный, благотворительностью не занимался, но и подлостей не делал, в долг не давал, но и сам не просил. Жил своей жизнью.

— А что говорят по поводу его романа с дочерью Крайнова?

— Управляющий, когда обо всем узнал, сразу сказал, что лучше ему эту затею бросить. Ну его можно понять — он не хотел неприятностей для клуба. Из коллег Грищенко все тоже были уверены, что ничего из этого не выйдет, потому что некоторые из них на подобных историях уже пообжигались, — ровным голосом докладывал Саша. — Ребята там здравомыслящие, непьющие, некурящие, некоторые заочно учатся и деньги копят, чтобы потом какое-нибудь свое дело начать — молодость-то не навсегда. Тоже женщинами не брезгуют, но относятся к этому как к работе. Короче, на общем фоне Грищенко ничем не выделялся.

— У тебя все?

— Да, только у меня такое чувство, что побывал я в выгребной яме, куда меня с головой окунули так, что еще и ее содержимого нахлебался, — сдавленным от гнева голосом проговорил Вилков.

— Саша, я направил тебя туда потому, что ты ближе к ним по возрасту и тебе легче с ними разговаривать, — объяснил Гуров. — Стаса же я попросил поговорить с этими женщинами потому, что они зациклены на молодых мужчинах, а значит, не будут рассматривать его в качестве очередной постельной игрушки.

— Все нормально, Лев Иванович, — с трудом сглотнул парень. — Я же понимаю, что это моя служба. Только сам себе удивляюсь, как кое-кому там не накостылял по шее, когда мне предложили пойти к ним работать. Типа я им по внешним данным подхожу.

— Не обращай внимания, — успокоил его Гуров. — Еще наслушаешься за свою жизнь и не такого. — И перешел к делу: — Так, что же получается? На первый взгляд в Москве мы не нашли заказчика убийства. Но это только на первый взгляд. Значит, нужно копать дальше, чем мы завтра и займемся. А сейчас предлагаю вам такую мысль: а не из Ильичевска ли след тянется? Не там ли заказчика нужно искать? А может, и исполнителей?

— А что? — начал рассуждать Саша, который уже давно не смущался высказывать свое мнение. — Вполне может быть. Предположим, Грищенко там изнасиловал какую-то девчонку, но отвертелся, откупился от наказания, и за него сел другой. Этот другой вышел, собрал своих дружков и, узнав, где теперь живет его враг, приехал сюда мстить. Тогда это объясняет и изнасилование Грищенко, и то, что его кастрировали.

— А не слишком ли быстро он вышел? — с сомнением спросил Стас.

— Может, он по малолетке сел, а вышел по УДО? — предположил Лев.

— И как же он, поднадзорный, в Москву-то сорвался? — возразил на это Крячко.

— Как бы там ни было, но с Ильичевском связаться надо, — решительно произнес Гуров. — У отца Грищенко тяжелейший инфаркт, но мать-то может нам сказать, нет ли у ее сына в родном городе врагов.

— Так она тебе и скажет! — хмыкнул Стас.

— А чего ей теперь-то скрывать? Сына больше нет, муж в больнице. Вот и получается, что мы — ее единственная надежда наказать убийц.

Достав данные на родителей Грищенко, Гуров набрал номер сотового телефона матери — она же наверняка рядом с мужем в больнице. Но ему после довольно долгого ожидания ответил мужской голос.

— Пригласите, пожалуйста, Алевтину Федоровну, — попросил Лев.

— С кем я говорю? — требовательным тоном спросил в ответ мужчина.

— Полковник Гуров. Москва. Главк. Вас такой ответ устраивает? — довольно резко проговорил Лев. — А теперь передайте телефон Алевтине Федоровне.

— Лев Иванович? — удивленно воскликнул мужчина уже совершенно другим тоном.

— Мы знакомы? — удивился Гуров.

— Нет, вы у нас на курсах лекции читали, — объяснил мужчина и наконец представился: — Майор Чумаков, начальник Ильичевского райотдела полиции.

— У вас там что-то случилось?

— Алевтина в реанимации, а Борька… — Чумаков вздохнул. — В общем, ему уже не выкарабкаться. Был инфаркт, а теперь еще геморрагический инсульт, надежд никаких.

— И все это без постороннего вмешательства? — насторожился Лев.

— Если бы! — воскликнул майор. — Борька у себя утром на тумбочке конверт обнаружил, а там фотографии…

— Случайно не того, как убивали его сына?

— В том числе и они, — подтвердил майор. — И еще одна с непонятной надписью.

— Так, майор. Где у вас ближайший аэропорт?

— В Перми, где ж еще? А потом еще до нас на поезде пилить, — усмехнулся он и тут же спохватился: — Подождите! Можно ведь попробовать с военными летунами договориться, чтобы у них приземлиться. А от них до нас всего двести километров.

«Ну да! Для них там двести километров — это «всего», — мысленно усмехнулся Гуров и сказал:

— Вот и попробуй договориться, а потом позвони мне. Номер-то высветился?

— Вижу, сейчас запишу.

— Ну а я тебе в случае чего на этот же телефон звонить буду.

Гуров отключил сотовый и, посмотрев на жадно прислушивавшихся к разговору Стаса и Сашу, объяснил:

— Вот вам и вся разгадка! Анатолия, судя по всему, убили не за собственные шалости, а за грехи отца! Что уж тот совершил, не знаю, но вот так ему отомстили, зверски расправившись с его единственным ребенком. Сейчас Чумаков решит вопрос с аэропортом, и я вылечу в Ильичевск. Вы оба остаетесь здесь. Поскольку дело теперь у нас в производстве, снимайте с Крайнова подписку о невыезде — нечего ему бизнес рушить, тем более что он здесь явно ни при чем. Орлов обещал посмотреть, не было ли аналогичных преступлений по стране, вот и поторопите его, да и сами подключайтесь. Как только будет что-то новое, я вам позвоню. А уж в том, что скучать нам не придется, я на тысячу процентов уверен. Где-то очень далеко начало этой истории запрятано, и, чтобы до истины докопаться, нам придется немало потрудиться, потому что сам папаша нам в этом деле не помощник — не жилец он на этом свете. — Гуров поднялся: — Поеду домой, сумку соберу, и в путь, а Орлову вы уж сами все объясните.

Лев уже ехал домой, когда ему позвонил Чумаков.

— Договорился! — усталым тоном сообщил он. — Уж я с ними и матерно лаялся, и чего только не обещал, но договорился!

— Хорошо! Я тебе попозже позвоню и скажу, когда приблизительно буду у вас, чтобы ты меня возле их базы встретил, — сказал Лев и тут же перезвонил Крайнову: — Илья Александрович! Я совершенно точно выяснил, что вы здесь ни при чем, так что подписку о невыезде с вас завтра снимут. Но для того чтобы окончательно вас реабилитировать, мне все равно нужно истинных преступников найти.

— Спасибо большое, Лев Иванович! Я был уверен, что вы во всем разберетесь! — с огромным облегчением выдохнул тот.

— Не за что! Но тут возникает один щекотливый момент. Вы говорили, что ваш самолет в полной боевой готовности… — начал Лев.

— Так и есть! И в полном вашем распоряжении, — перебив его, заверил Крайнов.

— А вы сами как же? Как я понял, вам для заключения контракта тоже куда-то вылетать надо?

— Этот контракт очень важен не только для меня, но и для второй стороны, вот они сами сюда и приедут, — сообщил Илья Александрович. — Так что пользуйтесь самолетом столько, сколько вам надо. Так, куда вы собираетесь вылететь?

— Относительно недалеко от Ильичевска находится военный аэродром, вот туда мне и надо. Только самолету меня подождать придется, пока я там с делами разберусь.

— Будет ждать столько, сколько надо! — твердо заверил его Крайнов. — Вы вышли на след?

— Это даже не след, это намек на него, но хоть есть уже, за что зацепиться, — ответил Лев.

— Да! Не зря о вас говорят, что вы лучший из лучших! — восхищенно сказал Крайнов. — Еще и дня не прошло, а у вас уже вон какие успехи. Лев Иванович! Вы только поймите меня правильно. У экипажа с собой есть энная сумма на бензин и все прочее. Если вам для чего-то потребуются деньги, то берите без колебаний, все необходимые распоряжения я им дам. Как знать, вдруг вам из Ильичевска еще куда-нибудь вылететь надо будет?

— Если нужда возникнет, то возьму, но с отдачей, — ответил Гуров.

— Я уважаю ваши принципы, так что промолчу. И вот еще что, вы свою машину возле дома оставьте, а я за вами свою пришлю. Водитель и дорогу лучше знает, да и в аэропорту не новичок, долго объясняться ему не придется, — предложил Крайнов.

Против этого глупо было возражать, и Лев согласился. Все завертелось как хорошо отлаженный механизм: машина, дорога, аэропорт, куда они въехали как к себе домой, стоящий «под парами» самолет, разбег, взлет, и вот уже он сидел в мягком удобном кресле и смотрел в иллюминатор на проплывающие мимо облака. Узнав, что на место они прибудут через два часа, Лев позвонил Чумакову, и тот пообещал, что будет ждать его у ворот части. Пилоты Крайнова сами оказались в прошлом военными летчиками, так что порядки в части они знали, и совсем уж неуютно им там не будет.

На военном аэродроме никаких сложностей не возникло, Чумаков уже ждал Гурова чуть ли не с распростертыми объятиями — еще бы! Такой человек в их райцентр приехал! По дороге в Ильичевск Лев попросил рассказать ему в подробностях, что случилось.

— Лев Иванович! Город у нас небольшой, если не сказать маленький, так что все друг друга знают и друг о друге тоже. Я Борьку с Алькой, Алевтиной то есть, с детства знаю, в одной школе учились. Вся их жизнь у меня на глазах прошла. Борька после школы на заводе работал, потом в армию пошел. Алька его ждала, и когда он вернулся, они сразу поженились. Толька у них один получился, потому что резус-факторы разные. Жили они, как все, не хуже и не лучше других. Как Борька свою СТО организовал, так приподнялись немного, но все равно не шикуют. Толька в школе средне учился, и все думали, что Борька его к своему делу приставит, а он сына в Москву отправил учиться. И ведь понятно было, что не получится из этого ничего, но Борька сказал, что пусть, мол, хоть он настоящую жизнь увидит, а то они сами дальше Перми никуда и не выбирались. Чем уж там Толька в столице занимался, не знаю, но деньги с родителей не тянул.

— Стриптизером работал, — пояснил Гуров.

— Не понял, — растерянно протянул майор.

— Чего ж тут непонятного? — усмехнулся Лев. — Есть женский стриптиз, а есть мужской. А еще по интимной части услуги оказывал.

— Это что-то вроде проститутки? — обалдело спросил Чумаков.

— Почему же вроде? Проститутка и есть! Только в брюках, — подтвердил Гуров.

Майор помолчал, переваривая услышанное, а потом растерянно сказал:

— Хорошо, что Борька этого уже никогда не узнает, но вот Альке-то каково будет? Лев Иванович, а можно об этом никому не говорить?

— Если этого не потребуют интересы следствия, то можно, — согласился Гуров, а сам подумал, что водитель их «уазика» уже все слышал, и теперь, скрывай не скрывай, а слухи все равно пойдут. — Так что там дальше?

— Ну как из Москвы позвонили и сказали, что Тольку убили, так Борька успел только трубку положить и тут же за сердце схватился — инфаркт, какой-то передней и задней стенки и сквозной, что ли. В общем, тяжелый. Алька надвое разрывалась: и в Москву надо поехать, и Борьку не на кого оставить, сутками возле него сидела — он же у нее единственный родной человек остался, потому что родителей своих она давно схоронила, а сестра с семьей на Дальнем Востоке живет, муж у нее моряк. Вроде полегче Борьке стало, вот она и пошла домой ночевать — не двужильная же. А сегодня утром он на тумбочке возле кровати конверт нашел. Я уж всю больницу перетряс, но так и не смог узнать, откуда он взялся. Да что вы хотите? Это же проходной двор, а не больница! С города везут, с района везут, специалистов не хватает, вот родственники сами за больными и ухаживают. Там и не разберешь, кто персонал, кто больной, кто родственник. В общем, открыл он конверт — это я от соседей по палате узнал, — достал оттуда фотографии, начал смотреть, а потом заорал дурным голосом «Не-е-ет!», фотографии выронил, они по всему полу разлетелись, и все! Врачи прибежали, посмотрели и только руками развели!

— Ты эти фотографии видел? — спросил Лев.

— Потом увидел, — вздохнул майор. — А тогда их санитарка собрала, обратно в конверт положила и, дура, не нашла ничего лучшего, как Альке их отдать, когда та прибежала. Та только глянула и тут же в обморок! Ее — на каталку и в реанимацию. Но говорят, что надежда есть. Оклемается она. Тут-то до этих кретинов и дошло, что в полицию позвонить надо. Я приехал, мне эти фотографии и отдали. Смотреть будете?

— А как же! — взял протянутый конверт Лев.

Как ни был Гуров закален жизнью и службой, то, что он увидел, его не только покоробило, а даже подташнивать начало. Ни лиц, ни фигур преступников ни на одном снимке не было, а вот искаженное нечеловеческими страданиями лицо Анатолия было отчетливо видно. Да, смерть явилась для него избавлением от мук! Но кроме этих фотографий, была еще одна — молодой парень с хорошим, добрым, открытым лицом, который весело смеялся, глядя на снимавшего. Фотография отпечатана недавно, но, судя по рубашке и стрижке парня, сделана давно — теперь такое уже не то что не носят, а даже и не шьют, да и не стрижется так больше никто. Гуров повернул фотографию обратной стороной, увидел написанные от руки слова: «Мне отмщение и аз воздам» — и задумчиво уставился в окно: вот все и встало на свои места, но кто этот парень?

— Майор! Кто это? — показал он на фотографию Чумакову.

— В том-то и дело, что не знаю, — развел тот руками. — Я в городе всех знаю, но на всякий случай показал этот снимок друзьям Борьки, и все в один голос заявили, что никогда его не видели. Не наш он.

— Ты говорил, что Борис никуда дальше Перми не выезжал, — начал Лев, и майор подтвердил:

— Да! Только в армию.

— Кстати, а где он служил? — поинтересовался Гуров.

— Не знаю, не любил он о ней вспоминать, видно, несладко ему там пришлось.

— Потому и сына от армии откупил?

Майор, вздохнув, отвел взгляд и пробормотал что-то вроде того, что все хотят жить хорошо, и военком — не исключение, а потом уже смелее добавил:

— Борька сказал, что хоть до нитки распродастся, но Толька в армию не пойдет.

— У тебя с военкомом какие отношения?

— В одном городе живем, — удивленно ответил Чумаков.

— Значит, хорошие, — понял Лев. — Тогда завтра же найди мне личное дело Бориса Грищенко. Если он тебе ровесник, то в архив его еще не должны были сдать, и оно здесь.

— Прямо сейчас и позвоню, — охотно согласился майор и быстро договорился с военкомом.

— С Алевтиной Федоровной, я так понимаю, сегодня поговорить не получится?

— Лев Иванович! Мало того что она в реанимации, так ведь еще и время позднее. Давайте уж завтра днем. Попробую я с врачами договориться. Только вы уж с ней поаккуратнее — ей и так досталось! Сына убили! Чем бы он там ни занимался, но ведь ей-то он родной! Кровиночка! Да и мужа, считай, что уже нет! Одна, как перст, осталась.

— А со стороны мужа родня есть? — поинтересовался Лев.

— Тоже никого. Брат у Борьки младший был, так его давно уже зарезали. Он девушку свою проводил и домой возвращался. Время было уже позднее, так что никто ничего не видел. Когда время уже далеко за полночь было, родители волноваться начали, пошли его искать. Ну и нашли, — вздохнул Чумаков. — Остывал уже. Кому он мог помешать, ума не приложу! Убийцу тогда так и не нашли. А вскорости и родители погибли. Машина у них была не бог весть какая — «копейка», вот на ней они и разбились насмерть.

— Несчастный случай или подстроено было? — спросил Гуров.

— Да кто разбирался-то? — отмахнулся майор. — Как у Борькиного отца в крови алкоголь нашли, так дело и закрыли.

— Понятно. — Гуров действительно стал уже многое понимать. — А насчет Алевтины Федоровны не волнуйся. Мне и нужно-то выяснить у нее только то, что муж ей про армию рассказывал. Раз он с друзьями подробностями своей солдатской жизни не делился, значит, не все там было гладко. Но, может, он ей что-то говорил? Фотографию паренька этого ей показать надо — вдруг знает? Опять же, дембельский альбом Бориса посмотреть нелишним будет, узнать, с кем он там дружил. Так что работа нам с тобой на завтра найдется. А сейчас скажи, чтобы меня в гостиницу отвезли — надеюсь, места там есть?

— Лев Иванович! Побойтесь бога! Да куда же вы в этот клоповник? — воскликнул Чумаков. — Давайте ко мне! У меня сын в Перми учится, комната его свободна, вам никто не помешает. Жена сегодня вовсю жарит, парит для дорогого гостя. А захотите, так и баньку сочиним!

— В гостинице, что, действительно клопы? — недоверчиво спросил Лев.

— К сожалению, да, — покивал майор. — Дом старый, деревянный, черт его знает, какого года постройки. Разве ж их из такого выведешь? Потравят, а они опять появляются.

— Ну тогда давай к тебе, — согласился Лев. — А то, если я домой клопов привезу, жена меня собственными руками убьет!

Обрадованный майор тут же позвонил домой и сказал только одно слово:

— Едем! — и, отключив телефон, пообещал: — Скатерть-самобранка будет накрыта!

— Только предупреди хозяйку, что мне многого нельзя — поджелудочная больная, — объяснил Лев. — Так что пусть не обижается.

— Да откуда же при нашей клятой работе здоровью взяться? — сочувственно покивал ему Чумаков.

А стол действительно ломился! Но не было на нем всяческих заморских деликатесов, а стояла самая простая, но настоящая, чистая русская еда, приготовленная с душой и любовью. А уж запахи витали такие, что ими одними можно было наесться! Разговор за столом велся обо всем понемногу, большей частью о службе — да и о чем еще говорить двум ментам? Хозяйка мудро помалкивала, а только подкладывала да подкладывала Гурову на тарелку и искренне расстраивалась, когда он говорил, что больше просто не влезет. Он вроде бы и попробовал всего понемногу, но отвалился от стола в полном изнеможении, а ведь впереди были еще и пироги!

На следующий день в кабинете Чумакова Гуров просмотрел личное дело рядового Грищенко и даже не очень удивился, потому что ожидал чего-то подобного.

— А скажи-ка мне, майор, в каком случае рядового срочной службы, который прослужил в части уже больше года, могут вдруг перевести для дальнейшего прохождения службы в другую часть, причем черт-те куда?

— Ну если часть расформировали, — предположил Чумаков.

— В конце восьмидесятых этим еще не баловались, — возразил Лев. — Другие соображения есть?

— Может, по состоянию здоровья, — пожал плечами майор.

— Из Кировской области в Забайкалье? — усмехнулся Гуров.

— Да, действительно, не то я что-то сказал, — согласился тот. — Ну тогда…

— Когда нужно не допустить скандала. Причем не абы какого, а серьезного, — уверенно проговорил Лев. — Что-то Грищенко там натворил, и связано это, если я правильно понял, с тем парнем, фотографию которого ему прислали. Но с ним самим нам теперь не поговорить, а вот с женой — надо попробовать. Узнай, как она там!

Чумаков позвонил, договорился с врачами и доложил:

— Борис ночью умер, а Альке вроде немного получше стало, и если недолго, то побеседовать с ней можно.

— Поехали, — сказал Лев. — Тем более что нам надо у нее узнать, где ее муж держал армейские фотографии и, может быть, письма от сослуживцев, и все их просмотреть.

В больнице врачи предупредили Гурова и Чумакова, что Алевтина Федоровна еще не знает о смерти мужа, вот и им лучше помолчать на эту тему, а потом надели на них специальные халаты, шапочки, бахилы, и они прошли в реанимационный блок. Женщина выглядела ужасно. Да стоило ли этому удивляться после таких потрясений? Гуров представился и сказал:

— Алевтина Федоровна! Врачи нам дали совсем немного времени, поэтому я буду задавать вам конкретные вопросы, а вы, пожалуйста, отвечайте только по существу. — Она в ответ слабо кивнула, и он начал: — Мне сказали, что вы ждали мужа из армии, значит, и переписывались. Он как-то объяснил вам, почему его перевели дослуживать в другую часть?

Она отрицательно покачала головой и прошептала:

— Написал, что так надо было.

— Хорошо, — кивнул Лев. — Другой вопрос: он с кем-нибудь из армейских друзей отношения поддерживает? Переписывается? Созванивается?

— Нет… Только раз… Письмо пришло, — она говорила с трудом, с перерывами. — Толик тогда… Еще в школе… Учился… Что там было… Не знаю… Борис его… В печку бросил… Мне ничего… Не сказал.

— Скажите, а не после этого письма он решил отправить Анатолия в Москву?

Алевтина Федоровна некоторое время полежала с закрытыми глазами — видно, вспоминала, а потом ответила:

— Да… Я против… Была… Борис… Настоял… Сказал… Москва — город большой… Толика там… Не найдут… Выходит… Нашли.

— Вы не пробовали выяснить, чего он боится?

— Пробовала… Он сказал… Чтобы не лезла… А сам ружье… Купил… С того дня… Он ни одной… Ночи… Спокойно не спал… Вскакивал и курил… Из рук у него… Все валилось… Как Толик уехал… Борис ему… Каждый день… Звонил… Боялся… За него.

— Вы сами это письмо в руках держали? Не обратили внимания, откуда оно было? — осторожно расспрашивал ее Гуров.

— Нет… Борис сам… Его принес… Конверт… Потрепанный… Был… Издалека… Наверное.

— Алевтина Федоровна, у вашего мужа есть армейские фотографии? Обычно из армии привозят такой дембельский альбом. Где он лежит? Нам его посмотреть надо.

— Нет альбома… Фоток мало… В ящике стола… В коробке… От конфет… Он, как вернулся… Почти все сжег… Даже письма… И мои… И свои.

— Аля! Ты не волнуйся! Мы все очень аккуратно посмотрим и назад положим, — заверил ее Чумаков.

— Я понимаю, что прошло много времени, но, может быть, вы помните имена армейских друзей вашего мужа? Он ведь наверняка вам о них писал, — предположил Лев.

— Двое их… Было… Звали. — Она задумалась. — Один… Юрий… Второй… Гриша… Больше ничего… Не помню.

— Скажите, вы знаете о том, что ваш сын собирался жениться на дочери одного очень богатого человека, но из этого ничего не вышло?

— Да… Борис… Как узнал… На Толика… В голос… Орал… Чтобы он… Даже думать… Об этом… Не смел… Что он… Тут же… На виду… Окажется… Велел ему… С ней… Расстаться… Навсегда… А то он сам… Его убьет… Чтобы долго… Не мучился.

— И последний вопрос. Скажите, вы когда-нибудь видели вот этого человека? — Гуров показал ей фотографию парня.

Она посмотрела и только отрицательно покачала головой, а потом рыдающим голосом спросила:

— За что… Они нас… Так…Мы же… Никому… Ничего… Плохого… Не делали.

— Мы во всем разберемся, — пообещал, поднимаясь, Лев. — Поправляйтесь, Алевтина Федоровна.

Они вышли из палаты, Чумаков взял из ее вещей ключи, и они поехали к ней домой.

— Хоть бы Борька сказал, чего боится, — недоуменно проговорил майор. — Уж здесь-то мы бы ему помогли — с детства же знакомы.

— Видимо, это было что-то настолько позорное, что он в нем сознаться не мог, — предположил Лев.

Дом Грищенко был довольно большим, крепким, ухоженным, и сразу становилось понятно, что мужик в доме есть, и руки у него растут оттуда, откуда надо. Как и положено в таких домах, на стене висело множество фотографий членов семьи в разные периоды жизни. Чумаков показал Гурову на снимок молодого Бориса в солдатской форме, и Лев решил, что если среди других фотографий в коробке не окажется такой же, то придется забирать эту — вполне могла пригодиться. Гуров с майором просмотрели немногочисленные фотографии, но Борис везде был один. Нашлась, правда, такая же фотография, как и на стене, и Лев забрал ее с собой, так что ничего снимать не пришлось.

Вернувшись в райотдел, он позвонил Орлову:

— Петр! Поднимай свои армейские связи.

— Чего-то нарыл? — спросил тот.

— Мне еще копать и копать, — вздохнул Лев. — Начало этой истории теряется в таком далеком далеке, что страшно представить. Так что бери ручку, бумагу и пиши.

Гуров продиктовал ему номер воинской части в Кировской области, попросил выяснить, существует ли она до сих пор, и если да, то найти выход на командира или кого-то из его заместителей. А, главное, ему нужно было, чтобы в областной военной прокуратуре его встретили как родного, потому что Лев был уверен, что без нее в том давнем деле не обошлось.

— Лева! С вояками я как-нибудь разберусь, не проблема, но вот насчет прокуратуры ты явно погорячился. Как я тебе на нее выходы искать буду? — удивился Орлов. — Ладно бы наша, тут еще можно было бы что-то придумать. Но военная?

— А ты постарайся! Там какое-то очень серьезное преступление тогда замяли, подозреваю, что убийство. То, что случилось с Анатолием Грищенко, — отголосок той истории, причем, как я понял, не единственный. Вот, чтобы нам в этом деле побыстрее разобраться, мне и нужно в их архивах основательно покопаться. Причем срочно.

— Все понимаю, но ничего не обещаю, — ответил Петр и посоветовал: — А продублируй-ка ты это через своих дружбанов. Может, у Болотина или Крайнова есть в Кировской области свои интересы, вот они с твоими и совпадут.

— Хорошо, позвоню, но ты тоже не расслабляйся. По аналогичным преступлениям что-нибудь нашли?

— Да ищем мы! Ищем! — буркнул Орлов.

Ну, конечно же, у Крайнова и Болотина имелись очень серьезные позиции в Кировской области, так что полное содействие Гурову было там обеспечено. Отказавшись от прощального обеда в кругу семьи Чумаковых, Лев собрался было ехать на аэродром, но майор упросил его немного задержаться и, смотавшись домой, привез ему «сухой паек», то есть пирожки и термос с чаем, а потом лично повез к самолету, пилоты которого уже были предупреждены о том, что на этот раз лететь придется в Киров. Когда они прощались возле ворот части, Чумаков попросил:

— Лев Иванович, если возможно, скажите потом, что же такого Борька натворил, раз с ним так обошлись.

— Майор, — вздохнул Гуров, — неужели ты еще не понял, что это кровная месть? Кто-то решил весь род Грищенко под корень извести, чтобы следа от него не осталось, так что и убийство брата Бориса, и его родителей, и Анатолия — звенья одной цепи. Чтобы Борис, потеряв всех, кто был ему дорог, света белого невзвидел. А фотографию этого парня прислали, чтобы он знал, за что расплачивается. И в той давней истории был виновен не только он один — вспомни про письмо, после которого Борис и покой, и сон потерял. По всему получается, что кого-то из его дружков уже тогда наказали, и тот его предупредил. А вот кого, Григория или Юрия, пока неизвестно. Так что мое расследование еще не скоро закончится.

В аэропорту Кирова Гурова уже ждали, машина была подана прямо к трапу, и встречавший его мужчина по дороге в гостиницу самым аккуратным образом записал все, что было нужно Льву.

— Отдыхайте, Лев Иванович, и ни о чем не беспокойтесь, — заверил он Гурова, прощаясь с ним в номере гостиницы. — Завтра утром я за вами заеду и уверяю вас, что к этому времени все нужные вам люди будут уже не только предупреждены, но и готовы к разговору с вами. Я имею от Ильи Александровича самые жесткие указания оказывать вам всевозможную и всеневозможную помощь. Правда, для моего шефа в нашей области невозможного практически ничего нет, — не без доли бахвальства добавил он.

Мужчина ушел, а Гуров с наслаждением долго стоял под душем — Чумаков жил в частном доме с удобствами во дворе, и этого удовольствия Лев был там лишен. Потом плотно поужинал в ресторане и лег спать — многолетний опыт сыщика подсказывал ему, что завтра его ждут очень неприятные открытия. Но он даже не мог себе представить, насколько!

На следующий день Гуров решил начать с воинской части, потому что это была его единственная отправная точка. Получив заверения, что все и со всеми согласовано, а если что-то пойдет не так, то нужно только позвонить, Лев на предоставленной в его распоряжение машине поехал один. Командир части, молодой полковник, которого явно очень жестко нагнули, хоть и демонстрировал полную готовность к сотрудничеству, но был здорово взбешен. Он, конечно, пытался это скрыть, но у него плохо получалось. Гуров решил, что ему с этим воякой детей не крестить, и китайские церемонии разводить не стал, а перешел сразу к делу.

— Полковник! В эту часть весной 1987 года из районного центра Ильичевска Пермского края прибыл для прохождения службы Борис Андреевич Грищенко, 1969 года рождения. Летом 1988 года он был переведен для дальнейшего прохождения службы в Забайкалье. Первое: меня интересуют причины этого перевода. Второе: мне необходимо поговорить с теми людьми, которые служили или работали в этой части в указанный период времени. Третье: мне нужно знать, что произошло в этой части незадолго до перевода Грищенко на другое место службы. Предполагаю, что это было убийство. Слушаю вас.

— Я могу поинтересоваться причиной такого интереса? — сухо спросил полковник.

— Весь род Грищенко был истреблен. Последним умер он сам, узнав об убийстве сына. Если интересуетесь, как именно того убили, посмотрите.

Гуров веером выложил перед командиром части фотографии убийства Анатолия, которые забрал у Чумакова. Тот, едва глянув, побледнел, судорожно сглотнул, нетвердой рукой налил себе воды и, немного отпив, попросил, старательно глядя в сторону:

— Уберите, пожалуйста. Я уже все понял.

— Нет, вы еще не до конца все поняли, — жестко сказал Лев. — Грищенко еще прислали вот эту фотографию, чтобы он знал, за что расплачивается, — и положил перед полковником фото парня, — причем с надписью. И у меня есть веские основания считать, что в том давнем преступлении был замешан не только Грищенко, но и, по крайней мере, один из его друзей, который еще раньше поплатился за содеянное.

— Я сейчас распоряжусь, и в кадрах вам подготовят все личные дела, как офицеров, так и вольнонаемных, которые работали здесь в то время, — уже совершенно другим тоном пообещал полковник. — Кроме того, мы не теряем связь с нашими ветеранами, некоторые из которых живут в Кирове, так что их список и адреса вы тоже получите. Много времени это не займет, — заверил он и, тут же позвонив по телефону, командирским тоном приказал немедленно подготовить нужные документы, а закончив, предложил: — Может быть, чай или кофе?

— Нет, спасибо, — отказался Лев. — Распорядитесь, чтобы меня проводили в отдел кадров, буду смотреть документы по мере их нахождения.

Все отделы кадров, где бы они ни находились, хоть в гражданском, хоть в военном учреждении, похожи друг на друга. Начальник этого отдела кадров, майор Никифоров, мужчина неопределенного возраста и, судя по нездоровому цвету лица, явно больной, без особого радушия предложил Гурову чай, а Лев без особой благодарности отказался. Понаблюдав за тем, как его подчиненные таскают покрытые пылью папки, Никифоров спросил:

— Товарищ полковник! А что конкретно вас интересует?

Какой черт и куда в тот момент толкнул Льва, он потом и сам не смог бы сказать, но на этот вопрос сухо ответил, что это тайна следствия. Никифоров промолчал, и Гуров принялся изучать личные дела. Вот уж когда он проклял тот момент, когда отказался от чая, потому что от пыли в горле очень скоро начало першить, да и чихал он периодически. Он просматривал папку за папкой, но не мог найти ничего, что ему помогло бы, потому что из нужных ему людей кто-то вышел в отставку, кто-то перевелся в другие части, кто-то вообще уже умер. Ему оставалось просмотреть всего несколько личных дел, когда он, взяв очередную папку, увидел надпись «Майор Никифоров Валерий Николаевич» и, открыв ее, прочитал, что лейтенант Никифоров по окончании военного училища в 1986 году был направлен для дальнейшего прохождения службы в эту воинскую часть и назначен командиром взвода. Вот тут-то Гуров и проклял в очередной раз свой характер! И принялся думать, как ему теперь наладить отношения с майором, который обязательно должен быть в курсе того, что же тогда произошло, ведь кто ближе всего к рядовым, как не взводный? Наконец придумал и, повернувшись к майору, спросил:

— Валерий Николаевич! У вас обыкновенной водички не найдется, чтобы таблетки запить? Панкреатит разыгрался так, что сил нет. Дома-то диету несложно соблюдать, а вот в командировках… Ешь что попало, а потом расплачиваешься.

— Конечно, товарищ полковник, — ровным голосом ответил ему Никифоров и, неловко поднявшись из-за стола, налил ему в чашку воды из стоявшего на тумбочке графина.

— Я смотрю, у вас со здоровьем тоже не очень? — сочувственно спросил Лев, приняв две совершенно ненужные в этот момент таблетки.

— Ранение, — кратко ответил Никифоров. — Вот, дали дослужить до отставки.

— Чечня?

— Она самая, — подтвердил тот, не проявляя, однако, ни малейшего желания вступать в разговор.

— Ну, когда на войне солдаты гибнут или ранение получают — это одно дело, а вот когда в мирное время в армии — совсем другое, — заметил Лев и, достав фотографию парня, показал ее Никифорову: — Вот он, как мне кажется, здесь у вас погиб.

Тот внимательно посмотрел на фотографию и будничным тоном произнес:

— Егор Пахомов. Хороший был парень, чистый и светлый. Земля ему пухом.

С трудом скрыв вздох облегчения, Лев пояснил:

— А ведь я именно из-за него сюда и приехал. Скажите, кто может за него мстить?

— Он детдомовский. Вроде бы у него два младших брата были и невеста. Добавить мне больше нечего, — сухо ответил Никифоров.

— Валерий Николаевич! — извиняющимся тоном сказал Гуров. — Ну не обижайтесь вы на меня! Не знаете вы, что такое панкреатит, когда сам себе не рад и на людей бросаешься!

— Не знаете вы, товарищ полковник, что это такое, когда внутри все постоянно болит, а не временами, — парировал тот.

— Ну простите меня, — совсем уже сдал все позиции Лев. — И не надо со мной так официально! Меня Лев Иванович зовут!

— Ладно! — Майор отложил свои бумаги в сторону. — Что вы хотите знать?

— Все с самого начала, — ответил Лев, демонстрируя самую явную готовность слушать.

— Мы с Лихомановым сюда вместе после училища попали. Гнилой был человечишка. Мне взвод нормальный попался, а у него были трое старослужащих, таких сейчас отморозками называют. Борис Грищенко, Григорий Гаврилюк и Юрий Герасимов. Гришка у них заводилой был. У него отсрочка от армии была, потому что он еще чуть ли не в школе женился, вот и призвали его, когда его сыну три года исполнилось. Их здесь прозвали «Три Гада». Они с самого начала скорешились и еще салагами «дедам» такой отпор давали, что их не трогали. А уж, когда они сами «дедами» стали, для молодых тут ад на земле начался. Лихоманов с Гадами быстро общий язык нашел — зачем же самому трудиться, если они за него всю работу делали. У нас много выходцев из Средней Азии было, так те, чтобы их Гады не гнобили, «травкой» откупались, которую им родственники или с оказией передавали, или сами привозили. Понятно, что это риск и статья, но ведь жизнь собственных детей дороже. Лихоманов тоже «травкой» баловаться стал. А весной 1987 года у него во взводе Егор Пахомов появился. Парень — чудо! Добрый, веселый, отзывчивый. Любили его все. А такие люди для Гадов хуже, чем серпом по одному месту. Вот они за него и взялись. В общем, через два месяца не стало Егора.

— Они его убили?

— Да, повесили, — кивнул Никифоров. — А перед этим, обкуренные, еще и поиздевались всласть.

— Вот так? — Лев протянул ему фотографии.

Никифоров внимательно просмотрел их, а потом сказал:

— Да! Так и было! А кто это?

— Сын Грищенко, единственный ребенок в семье, — объяснил Гуров. — Но сначала, как я понял, расправились с ребенком Гаврилюка или Герасимова, потому что кто-то из них Бориса письмом предупредил. После этого Грищенко перепугался насмерть и попытался сына в Москве спрятать, но его и там достали. Борис, когда об убийстве сына узнал, с тяжелейшим инфарктом слег, а уж когда ему эти фотографии и снимок Егора прислали, получил инсульт и умер. Но, как мне кажется, перед этим брата Грищенко и его родителей убили.

— Вендетта? — задумчиво протянул Никифоров и уже увереннее добавил: — Да, похоже, что она. У нас тут тоже трупов хватало.

— И здесь? Валерий Николаевич! Что было после того, как Егора убили?

— А что могло быть? Скандал никому не нужен! Тем более командир части должен был вот-вот генерала получить, а тут такое! Оформили все как самоубийство. Ну тут уж против Гадов все поднялись! Били их несколько раз смертным боем, чудом выжили. В общем, понял командир, что «светят» ему еще три трупа, вот он, какие-то связи подключив, и отправил их дослуживать в другие места. Пока шло следствие по факту якобы самоубийства Егора, его тело в местном морге находилось, а потом его на родину отправили. А осенью невеста его приехала. На вид лет шестнадцать-семнадцать. Красивая. Особенно глаза. Как два омута. Темно-темно-синие. Беременная она была, и срок уже приличный. Не поверила она в самоубийство жениха и, как уж организовала, не знаю, но гроб открыли, а там… Какое уж самоубийство, когда на парне места живого не было? Вот она и приехала за правдой. У нас тут рано холодает, а она одета кое-как, пальтишко на животе не сходится, дождь хлещет, а она возле КПП стоит и требует, чтобы ее к командиру части пропустили. Только кто же ее пустит? Так она несколько дней стояла и караулила, чуть под машину не бросалась, чтобы с ним поговорить. Не получилось. Тогда она в военную прокуратуру пошла, до самого верха добралась, а там ее тоже погнали. Женщины наши из вольнонаемных пожалели ее, у кого-то из них она все это время и ночевала, а с самого раннего утра — опять к КПП. Видимо, кто-то из женщин ей и сказал, что Лихоманов у Егора взводным был. Подкараулила она его и вцепилась, как клещ. Кричала: «Тебе жизнь человека доверили, а ты его не уберег!» Тот обматерил ее с ног до головы и дальше пошел, а она ему вслед крикнула: «Будь ты проклят!»

— Но правду она все-таки узнала? — поинтересовался Лев.

— Узнала! — кивнул Никифоров. — От меня! — твердо посмотрел он Гурову в глаза. — Не мог я видеть, как она целыми днями возле КПП стоит. Еще родила бы там раньше срока. А у нас с женой в то время уже свой малыш был, так что понимал я ее, как никто. В общем, рассказал я ей все, как на самом деле было. Мы с мужиками скинулись, кто сколько мог, дали ей, чтобы на обратный билет хватило и на первое время, и она уехала.

— Как ее звали?

— Лада. Хорошее имя, русское, настоящее.

— Она что-нибудь о себе рассказывала?

— Нет, — покачал головой майор. — Да я и не расспрашивал — не до того было, когда она живым укором постоянно перед глазами стояла.

— А о братьях Егора? Хоть сколько им лет было? — допытывался Гуров, но Никифоров только снова покачал головой. — Хорошо, теперь сам разберусь. Но вы говорили, что у вас тут тоже трупов хватало. А кто конкретно погиб?

— Ну это не сразу началось, года через три-четыре. У нас тут недалеко от КПП старый дуб был, вот там их утром повешенными и нашли. Всех троих: Лихоманова, командира части и военного прокурора. Но для начала с ними вот так же обошлись, — постучал пальцем по фотографиям майор. — Дуб потом спилили, чтобы не напоминал. Убийц так и не нашли, хотя искали очень старательно. Никто тогда и не подумал, что это к смерти Егора какое-то отношение иметь может, а вот сейчас я понимаю, что уже тогда за него мстить начали. Не думаю, что это просто совпадение.

— Какое уж тут совпадение? — хмыкнул Гуров. — Кровавую тризну кто-то по Егору справил. А откуда он был?

— С Урала, но точнее нужно в документах смотреть — тело-то мы отправляли.

— Да я сам эти данные в прокуратуре возьму. Валерий Николаевич, вы лучше найдите, пожалуйста, все, что возможно, на Гаврилюка и Герасимова. Хотя бы откуда они призывались, чтобы была печка, от которой плясать. Конечно, они сто раз могли и переехать, но начинать с чего-то надо.

— Хотите найти тех, кто это сделал? — кивнул на фотографии Никифоров.

— Для начала хочу попытаться вычислить заказчика, потому что в нашем случае преступники никаких следов не оставили, а уж от него к исполнителям дорогу искать. — Лев достал визитку, протянул ее Никифорову: — Как только что-то узнаете, позвоните мне, пожалуйста.

Из воинской части он заехал в ресторан гостиницы пообедать, а потом направился в военную прокуратуру. Теперь Лев уже знал, что ему надо, и сразу попросил поднять из архива дело о самоубийстве Егора Пахомова. Ждать долго не пришлось, и очень скоро перед ним положили тонкую папку. Он читал и с трудом сдерживал накатившее на него бешенство — на бумаге все было до того чисто и гладко, что становилось противно. Имена трех подонков в деле даже не упоминались, а были показания нескольких солдатиков, которые, явно под нажимом, говорили о том, что рядовой Пахомов не раз высказывал желание совершить самоубийство, так как не мог привыкнуть к армейской жизни. Заключение судмедэксперта было насквозь лживым, так что после прочтения этого дела у Гурова появилось сильное желание вымыть руки.

После прокуратуры Лев поехал в областное управление полиции, где ему подняли из архива уголовные дела по убийствам Лихоманова, командира части и военного прокурора, которые произошли летом 1992 года. Дела оказались в многочисленных довольно объемных томах, от протоколов допросов всех, кто только мог располагать хоть мало-мальски ценной информацией, и заключений всевозможных экспертиз толку не оказалось, потому что непосредственных свидетелей не было. В общем, единственное, что смог вынести для себя Гуров, просмотрев все от начала до конца, это то, что совершившие преступления убийцы мало чем отличались от преступников, убивших Анатолия Грищенко. Или это были одни и те же люди? А искали их действительно очень тщательно, но смогли выяснить только, что во всех трех случаях люди, выйдя с работы, домой не попали. Лихоманов добирался домой своим ходом, так что перехватить его где-то по дороге было делом нетрудным. Водители же командира части и военного прокурора довезли в тот день своих начальников до подъездов домов совершенно спокойно и вернулись в гараж, а, приехав утром и не дождавшись их, поднялись к квартирам, но им никто не открыл — жены и того, и другого жили на дачах. Водители решили, что начальство по какой-то причине уехало на работу самостоятельно, и отправились туда же, где и узнали, что их начальников, как и некоего Лихоманова, уже нашли ранним утречком висевшими на дубе. Место или мест, где этих троих держали и воздали им должное за былые должностные преступления, так и не обнаружили. Но убийцы сильно рисковали, вывозя оттуда на тот момент еще полутрупы, чтобы повесить их для всеобщего обозрения и в назидание, так сказать, потомкам, потому что, по заключениям судмедэкспертизы, смерть всех троих произошла в результате повешения. Но откуда у убийц была такая уверенность в собственной неуязвимости? Одним словом, ничего, что могло бы пригодиться ему в дальнейшем, Лев в этих документах не нашел.

Вернувшись в гостиницу, он занялся самым неприятным на свете делом — стал ждать звонка Никифорова. Адрес Егора Пахомова в небольшом уральском городе Железногорске у него был, и Лев собирался завтра же вылететь туда, но вот нужно было еще озадачить Стаса и Сашу, чтобы они по всем возможным базам пробили двух оставшихся Гадов: Гаврилюка и Герасимова, но занимать телефон надолго он не хотел. И пока только позвонил пилотам и сказал им, куда они полетят, чтобы те все организовали. Никифоров связался с Гуровым уже поздно вечером и сообщил все, что сумел узнать о Григории и Юрии. Первый призывался из Омска, второй из Тулы, их адреса и анкетные данные тоже имелись. И Лев немедленно позвонил Крячко.

— От тебя даже дома спасу нет, — пробурчал тот.

— Ты не ворчи, а слушай! — сказал ему Гуров и, передав все, что успел узнать, велел: — А теперь бери ручку и пиши! Первый: Гаврилюк…

— Григорий Степанович, — невозмутимо продолжил Стас.

— Так, вы что?.. — удивился Лев.

— А мы то! — скромно заметил Крячко. — Сам же хотел, чтобы мы похожие преступления по стране за прошлые годы подняли. Вот мы и нашли! Его сына Степана в 2001-м аналогичным образом кончили. Я завтра в Омск за подробностями вылетаю.

— Тогда пиши второго. Это Герасимов Юрий Петрович. Он из Тулы, туда Сашу отправьте. Хватит ему штаны в кабинете просиживать, пора начинать самостоятельно работать.

— Вот-вот! Как поближе к Москве, так Саша, а как к черту в зубы, так я, — горестно вздохнул Крячко.

— А ему, друг Стас, еще труднее, чем тебе будет, потому что с Гаврилюком все уже ясно, а вот что с Герасимовым случилось — большой вопрос.

— Не подводи теоретическую базу под трогательную заботу о родственнике, — ехидно заметил Крячко и тут же добавил: — Шутка!

— Ты у меня однажды дошутишься! — пригрозил Гуров. — Как только появится новая информация, тут же звони!

Из-за отсутствия в Железногорске собственного аэродрома сесть пришлось в Демидовске, областном центре, выросшем вокруг одного из заводов Акинфия Демидова. Но благодаря Болотину и Крайнову всевозможное содействие было Гурову гарантировано, и до Железногорска он добрался с комфортом в джипе, предоставленном директором одного из предприятий Ильи Александровича.

Железногорск оказался самым обыкновенным райцентром, где, как и в Ильичевске, все друг друга знали. Первым делом Гуров отправился в детдом, надеясь, хотя трагедия с Егором и произошла много лет назад, найти там тех, кто его еще помнил. Он по опыту знал, что в большинстве случаев там работают настоящие подвижники — а кто еще согласится на этот каторжный труд за мизерную зарплату? Правда, ради справедливости надо отметить, что и законченные сволочи с садистами там тоже попадаются.

Гуров объяснил директору, кто он и зачем приехал, но вот только тот был в детдоме человеком относительно новым и Пахомова, естественно, знать не мог. Зато нашлись воспитатели давно уже пенсионного возраста, которые Егора и его братьев хорошо помнили. Это были две пожилые женщины, и они, сокрушенно качая головами, принялись рассказывать, дополняя друг друга.

— В общем, так, Лев Иванович, — говорила Марина Фоминична. — Пахомовы, они тут с незапамятных времен живут. Не скажу, чтобы их здесь любили, но уважали — крепкая семья, таких раньше куркулями звали, все под себя гребли, хозяйство у них было хорошее. Павлушка, это Егоркин отец, Таньку, жену свою, из армии привез. Совсем молоденькая она была, едва восемнадцать исполнилось. Расписались они еще там, а сюда уже мужем и женой приехали. А Пашка красивым парнем был, все девки на него засматривались, выбирай — не хочу. Пашкины родители были очень недовольны, потому что ему совсем другую девушку в жены планировали, с приданым богатым, а у Тани с собой и был-то только один чемоданчик, так что не больно-то хорошо их тут встретили.

— Но свадьбу сыграли честь по чести, хоть и скромно, — вступила Зоя Федоровна. — Только вот из Танькиной родни ни одного человека не было, значит, что-то не ладилось там, а уж что именно, теперь никто не узнает. Егорка, точная Пашкина копия, у них в 1969-м народился, так что не «по залету» они женились. Татьяну Пахомовы не любили, жилось ей далеко не сладко, а вот Павел души в ней не чаял. Понял он, что жизни им тут не будет, вот и решил из родных мест уехать. Год Егору был, когда Пашка с Танькой на Север завербовались. Егорку, конечно, тут оставили, бабка с дедом его и вырастили. Писали они сюда регулярно, а приезжали только в отпуск — Егора заберут, и на море, а потом обратно привозили. Как Егор подрос, Пашка с Танькой хотели его насовсем к себе забрать.

— Но тут уж Васька, Пашкин отец, на дыбы встал — не отдам, и все! — продолжила Марина Фоминична. — Потом у них еще два мальчики родились, погодки. Тут Васька уже окончательно сердцем отмяк — шутка ли? Три внука! Надька-то у них, сестра Пашкина младшая, бесплодной оказалась, потому и с мужем разошлась. В общем, стали старики Пашку с Танькой обратно зазывать, те и приехали. В 1984-м сюда вернулись. Со всем скарбом, целый контейнер потом пришел — на Севере-то снабжение тогда о-го-го какое было! Егору тогда шестнадцать уже исполнилось, а мальчишки, братья его, совсем сопливые. Лешке три года, а Андрюшке — два.

— Денег они привезли с собой очень много, — выразительно сказала Зоя Федоровна. — Хотели себе здесь дом хороший купить, обставить, и все такое — Пашка-то в отца пошел, тоже ложку мимо рта не проносил. Начали присматриваться, прицениваться. Нашли, сторговались. Только деньги-то им надо было со счета снимать. Заказали они их, получили и собирались на следующий день договор купли-продажи оформить, а ночью-то их и ограбили. Да ладно бы, только деньги забрали — это дело наживное. Поубивали же их всех: и Пашку с Танькой, и родителей его. Одна только Надька и выжила — бандиты ее мертвой посчитали, вот и не добили, а она просто раненая без сознания была. Только с тех пор инвалидом стала.

— А дети? Как же они уцелели? — удивился Гуров.

— Так дело же летом было, дом привезенными вещами забит, вот мальчишек, чтобы не мешались, в летнем домике спать и положили. Счастье это великое, а то бы и их не пожалели, — объяснила Марина Фоминична.

— Нашли, кто это сделал? — спросил Гуров.

— Да, муж кассирши из сберкассы с дружками, — горестно вздохнула Зоя Федоровна. — Надька, как в больнице в себя пришла, так и сказала, кто это был. Их тут же и арестовали, они даже деньги толком потратить не успели. Двоих тогда расстреляли, а одному двадцать пять лет дали. Что уж с ним стало, не знаю, но сюда он не вернулся. Может, там, в колонии, и умер.

— А поскольку Надежда стала инвалидом, детей ей не отдали, а отправили в детдом, — понял Гуров.

— Ну да! — подтвердила Марина Фоминична. — И Надька сюда работать устроилась, чтобы к детям поближе быть. Она же Егорку еще девчонкой нянчила, как собственного родного сына его любила. Да и Лешка с Андрюшкой ей не чужие. Тут под ее крылом они и росли.

— Да, они больше у нее дома жили, чем в детдоме, — добавила Зоя Федоровна. — Никто и не возражал, особенно на кухне — им же больше оставалось. А Надька их дома и накормит вкусненьким — деньги-то, что после Пашки с Танькой остались, ей отдали как наследнице. Егорка, как из детдома выпустился, так совсем к ней ушел, а сюда дворником работать устроился, чтобы поближе к братьям быть. Потом в армию его забрали весной 1988-го. А там!.. — Обе женщины вдруг дружно заплакали, а Зоя Федоровна сквозь слезы сказала: — Убили там Егорку! Не мог он самоубийство совершить! Не мог! Он Надьку как родную мать любил! И братьев тоже! И Лада беременная была! Не оставил бы он их по своей воле!

— Когда письмо оттуда пришло, так Надька тут же слегла — много ли инвалиду надо? — всхлипывала Марина Фоминична. — Из последних сил держалась ради Лешки с Андрюшкой — у них же, кроме нее, никого не было. А уж как гроб привезли, тут сердце и не выдержало. Упала она на него и все! «Скорую» вызвали, а толку? Вот и отвезли ее в больницу, сразу в морг!

— Кто же гроб с телом Егора открыл? — спросил Лев.

— Невеста его, Лада. Ох, как она Егора любила! — Прижав руки к груди, Зоя Федоровна раскачивалась из стороны в сторону и мотала головой. — Она же дышать без него не могла! А тогда, как только Надьку увезли, она мужиков позвала, они-то гроб и вскрыли. А там! Чтоб они сдохли, те изверги, кто так над Егорушкой надругался! Будь они прокляты во веки веков, и дети их, и внуки, и правнуки!

— Ну, в общем-то, проклятье это уже осуществилось, — негромко заметил Гуров, но женщины его не услышали.

— Лада тогда сразу же милицию вызвала, — продолжала Зоя Федоровна. — Приехали они, да только что они могли сделать? Убили-то его не тут, а в армии. Попытались что-нибудь выяснить — Егорку-то у нас тут все любили и жалели, на них прикрикнули, видать, вот дело-то и замяли.

— А где мне эту Ладу найти? — спросил Лев.

— Да кто ж теперь знает? — пожали плечами женщины.

— Она же вообще не из местных, а из Кузьмичевска — это здесь недалеко, час на автобусе, — объяснила Марина Фоминична. — Там они с Егором и познакомились, когда он к девушке своей ездил.

— Так, давайте разбираться! — насторожился Гуров. — Лада — невеста Егора, с этим все понятно. А что это еще за девушка?

— Любка Рогожина. Она у нас тут несколько лет воспитывалась после того, как ее отец мать убил и сел, — в Кузьмичевске ведь своего детдома нет. Дружили они с Егором, а потом, когда она выпустилась и домой вернулась, он к ней туда ездил. Она еще тогда мне не нравилась! — поджав губы, произнесла Марина Фоминична.

— А чем? — поинтересовался Лев.

— Не могу сказать ничего определенного, но вот не нравилась, и все, — решительно заявила она. — Не пара Любка была Егору! Он — светлый, добрый, улыбчивый, а она… Мутная какая-то была. И Надьке она не нравилась! А вот Егора чем-то зацепила. И все мы с облегчением вздохнули, когда она за другого замуж выскочила.

— Такая стерва оказалась! — поддержала ее Зоя Федоровна. — Егор к ней приехал, а она с другим обжимается. Он тут же развернулся и ушел. Ну вот можно быть такой гадиной?

— Надька говорила, он тогда очень сильно переживал, — горестно вздохнула Марина Фоминична. — А потом у него Лада появилась, и забыл он о Любке, слава богу, хотя та и пыталась с ним помириться.

— Да, некрасиво девушка поступила, — согласился с ними Гуров. — А адрес ее можно узнать?

— Да, в архиве ее личное дело поднять недолго, — пообещала ему Зоя Федоровна.

— Хорошо, с этим ясно. Теперь давайте про Ладу. Как ее полностью зовут?

Женщины растерянно переглянулись и одновременно пожали плечами.

— Уже понял, что вы не знаете. То, что она из Кузьмичевска, уяснил. Но куда она делась после смерти Надежды и Егора?

— Как Егор с Ладой сошлись, они у Нади жили, — снова заговорила Марина Фоминична. — Надька на Ладу нарадоваться не могла. Хорошая девочка была, душевная, ласковая, работящая, но и с характером. Пела замечательно. Мальчишки, братья Егора, ее тоже как родную приняли. А когда Егорка в армию ушел, Лада у Надьки жить осталась, и вскоре выяснилось, что беременна она. Ох, как Надька радовалась! Да не судьба ей оказалась с малышом понянчиться, — вздохнула она. — Лада и похоронила Егора с Надькой в один день. Рядом лежат.

— У Пахомовых на нашем кладбище свой участок, вся их родня там лежит, — добавила Зоя Федоровна. — Там и Егора с Надькой похоронили. Мы все на кладбище ходили, и, я вам так скажу, до сих пор удивляюсь, как Лада рядом с ними не легла. На нее же смотреть было страшно! Одни только глаза ее темно-синие живыми и остались, ей-богу, покойники лучше выглядят. Лешка с Андрюшкой к ней жались — у них-то, кроме нее, вообще никого не осталось. А она их за плечи обняла, и еще утешать их сил хватило.

— А Кузнецов, ворюга проклятый, чтоб ему и на том свете покоя не было! — начала было Марина Фоминична, но Лев перебил ее:

— Кузнецов — это…

— Председателем райисполкома нашего был, — в сердцах бросила она. — У Пахомовых-то дом справный был, вот он на него глаз и положил!

— Я так понял, что дом братьям не достался?

— Вот именно! — раздраженно ответила Зоя Федоровна. — А там ведь Лада беременная жила, хоть и не прописанная, хоть и не наследница, но ведь живой же человек! А у Лешки с Андрюшкой вообще все права на него были — они же самые прямые наследники, внуки и племянники!

— А он как-то так все вывернул, что отобрал! — не менее раздраженно добавила Марина Фоминична. — И ведь воспользовался моментом, когда Лада уехала! Она девчонка боевая, мальчишек обидеть не позволила бы. А когда вернулась, а там уже чужие люди жили. Хорошо хоть вещи ее на улицу не выбросили, а в узел связали да в сенях положили. А вещи мальчишек еще раньше сюда в детдом привезли. А уж то, что от Пахомовых осталось, Кузнецов к рукам прибрал.

— Помню, пришла она к нам, — со слезами в голосе продолжала Зоя Федоровна. — Лицо каменное, ни слезинки, ни вздоха, ни оха. С мальчишками о чем-то пошепталась и ушла. С тех пор мы ее больше не видели.

— Бросить братьев своего любимого Егора? — удивился Гуров. — Что-то на нее это не похоже.

— Да не бросила она их! — отмахнулась от него Марина Фоминична. — Она, видать, родню Танькину нашла. Надька-то про них ничего толком не говорила, только то, что больно гордыми они оказались, и простой солдат был им не нужен. А вот Егор, наверное, невесте своей рассказывал. Месяца через два после того, как Лада навсегда отсюда уехала, появилась здесь какая-то женщина и мальчишек забрала. Директор сказал, что это их бабушка была, Танькина мать. И, видать, действительно непростая это семья, потому что одета она была очень богато!

— Да и правильно, что забрала! — одобрительно заметила Зоя Федоровна. — Все-таки в семье вырастут, в достатке, а не в детдоме. Ладе-то их никто не отдал бы. У нее же ни дома, ни работы, сама беременная. Как уж у нее жизнь сложилась? Где она? Кого родила? Один только бог знает.

— Значит, она сюда больше никогда не приезжала? — уточнил Лев.

— Похоже, приезжала, иначе откуда бы на могилах у Нади с Егором такой памятник появился, да с такой оградой, что уму непостижимо, каких денег стоит? — сказала Марина Фоминична.

— Почему вы думаете, что это именно она поставила, а не братья? — удивился Гуров. — Они же сейчас уже взрослые должны быть.

— Так по всему видать, что она там для себя место оставила, — объяснила она.

— Я, когда хожу своих проведать, всегда к Наде с Егором заглядываю. Постою, поплачу, помяну их, невинно убиенных, — вздохнула Зоя Федоровна.

— Насколько я понял, Кузнецов умер, а как и когда? — поинтересовался Лев, потому что у него появилось подозрение, что явно не по своей воле тот в мир иной переселился.

— Так, в 1992-м, весной! На майские праздники это было. Точно помню! А помер он плохо! Его деньги жрать заставили! Вот он и подавился! Как потом в городе говорили, у него деньги не только во рту, но и в пищеводе, и в желудке нашли! — тихонько сообщила ему Марина Фоминична.

— Семья его жива? — спросил Лев, ожидая услышать в ответ, что с ней тоже расправились, но это оказалось не так.

— Так он с женой давным-давно развелся, — сказала Зоя Федоровна. — Он с молоденькой жил. Такая прорва ненасытная была! — Она сокрушенно покачала головой. — Одних шуб в шкафу три штуки было, причем две совсем ненадеванные, еще с ярлыками. Вот там-то его и подловили! Ее-то просто прирезали, а его вот…

— По грехам и муки! — с мстительным выражением лица заявила Марина Фоминична.

— Давайте договоримся так: я на кладбище съезжу и на памятник посмотрю, а вы пока мне найдите личные дела Любы Рогожиной и всех трех братьев Пахомовых, — предложил Гуров.

Марина Фоминична и Зоя Федоровна объяснили ему, как найти на кладбище участок Пахомовых, и он поехал. Ну что сказать? Пахомовы действительно были хозяевами крепкими, даже место их последнего приюта оборудовано основательно и обнесено общей высокой оградой. Кресты сделаны не иначе, как из мореного дуба, такие века простоят, и ничего с ними не случится. Но, видно, за могилами давно никто не ухаживает, и они были покрыты еще прошлогодней, почерневшей за зиму листвой. Среди этих крестов стояли два памятника: один из белого мрамора, и с фотографии на Гурова смотрело милое девичье лицо, а, прочитав надпись на памятнике: «Прости нас, родная, если сможешь. Мама, папа, брат», он понял, что после того, как Татьяна, видимо, без согласия родителей, вышла замуж за Павла, она не поддерживала с семьей никаких отношений, и более поздней фотографии у них просто не было. А вот второй, действительно очень дорогой, памятник — из темного гранита. Но не из тех, что обычно ставили своим корешам «братки», решив тряхнуть мошной. Нет, этот сделан с большим вкусом, он не давил своей массой, не резал глаз нарочитой помпезностью и, несмотря на большие размеры, казался легким и изящным. Два портрета на граните вырезал явно хороший мастер, но и они, и надписи расположены так, чтобы между ними, чуть пониже, потом можно было вырезать еще один, третий портрет, и выбить еще одну надпись. Только для одного человека оставлено место, так что памятник поставила именно Лада, чтобы потом найти упокоение рядом с дорогими ее сердцу людьми.

Вернувшись в детдом, Лев выписал из личного дела Любови Сергеевны Рогожиной ее адрес, а вот личных дел братьев Пахомовых в архиве не оказалось, что было явным нарушением правил. И пойти на то, чтобы отдать их приехавшей за Лешей и Андреем женщине — а иначе, куда бы они делись? — прежний директор мог только под довольно серьезным нажимом. Или ему просто приказали отдать, и он не посмел ослушаться? Но у него уже не спросишь — умер давно. Да, тут было над чем подумать! Что же за родня такая влиятельная была у Татьяны? Искать в Железногорске свидетельство о браке Павла и Татьяны, чтобы выяснить ее девичью фамилию, явно бесполезно: оно могло затеряться, его могла забрать с собой Лада, оно могло лежать в личном деле кого-то из Пахомовых. И Гуров пошел проторенной дорогой в райвоенкомат, где из личного дела Павла узнал номер воинской части, в которой тот служил. Собрав в Железногорске всю возможную информацию, Лев принялся озадачивать Орлова.

— Петр! Тебе Крячко передал, что я ему рассказал?

— Да уж! Дело запутывается все больше и больше, — недовольно буркнул тот. — Прямо Сицилия какая-то, а не Россия.

— Тут у меня появились новые фигуранты, которых нужно установить.

— Лева! Имей совесть! — возмутился Петр. — Стас — в Омске, Саша — в Туле, так теперь ты за меня принялся?

— А куда деваться? Или ты хочешь, чтобы я с этим делом до Нового года копался?

— Ладно, эксплуататор! — сдался Орлов. — Говори, что тебе надо.

— Найти двух братьев: Алексей Павлович Пахомов, 1981 года рождения, и его брат Андрей, 1982 года рождения. Места рождения не знаю, где-то на Севере. Родители: Татьяна Владимировна и Павел Васильевич Пахомовы. Мальчишки с 1984 по 1988 год жили в городе Железногорске Демидовской области, в детдоме, потому что родители были убиты. Это все, что я о них знаю.

— А полегче у тебя просьбы не нашлось? — ехидно спросил Петр. — Ты представляешь себе, сколько в России Пахомовых? Хоть точные даты рождения у тебя есть?

— Чем богат, — извиняющимся тоном проговорил Лев. — Но это не все. Нужно выяснить, где находится воинская часть, — он продиктовал ее номер. — Там служил Павел, оттуда и жену себе привез, зарегистрировались они именно там. Надо найти ЗАГС, где их расписали, и узнать девичью фамилию Татьяны. Что-то с ее родней не то, потому что бабушка забрала из детдома не только мальчишек, но и их личные дела, причем и Егора тоже, а это, сам понимаешь, просто так не делается.

— Час от часу не легче! — буркнул Орлов. — Ладно! Как что-то узнаю, тут же позвоню.

— Если Стас с Сашей что-нибудь полезное нароют, немедленно сообщи, — попросил Гуров.

Закончив с делами в Железногорске, Лев, прежде чем ехать в Кузьмичевск, решил пообедать и остановил свой выбор на ресторане, показавшемся ему наиболее приличным, но в результате вышел оттуда полуголодным, потому что основным ингредиентом винегрета был лук, в курином супе-лапше съедобной оказалась только картошка, а валявшийся в тарелке кусок курицы, умершей, судя по всему, естественной смертью от старости, процессу жевания не поддавался, бифштекс сопротивлялся самым отчаянным образом, а картофельное пюре своим синим видом начисто отбивало аппетит. Выйдя из этого, с позволения сказать, ресторана, Лев зашел в магазин, где купил пакет яблочного сока и несколько плюшек, которые по всей России почему-то называют «московскими». Вот именно это он по дороге в Кузьмичевск и поел, проявляя чудеса ловкости, чтобы не облиться и не прикусить язык, потому что по отвратительной, разбитой дороге джип скакал, как ужаленный.

Найти в Кузьмичевске, еще более маленьком, чем Железногорск, нужную улицу и дом было несложно. И вот уже Гуров, войдя через болтавшуюся на одной петле калитку в замусоренный, больше похожий на свалку двор, стоял перед обшарпанной и чем-то заляпанной дверью. Но не успел он нажать на кнопку звонка, как она открылась, и его чуть не сбил с ног пьяный мужик, которому кто-то изнутри явно придал изначальное ускорение. Лев успел посторониться, и мужик не упал только потому, что успел схватиться за перила. Правда, они оказались гнилыми и сломались под его рукой, но падение задержали. Увидев Гурова, мужик тут же заорал:

— Любка! Сука! Хахаля привечаешь? При живом-то муже?

Лев молча сунул ему под нос свое удостоверение. Мужик изо всех сил сосредоточился, а потом, разобрав, что Гуров из полиции, тут же пошел на попятную — видно, сталкиваться что с милицией, что с полицией ему приходилось частенько.

— А я чё? Я ничё! — забормотал он и даже попытался сделать приглашающий жест рукой, но снова чуть не упал.

— А тебе здесь чего надо? — грубо спросила Льва пожилая грузная женщина.

— Любовь Сергеевна Рогожина?

— Была Рогожина, теперь Самойлова, — тем же тоном ответила она.

Гуров предъявил удостоверение и ей, и она, прочитав, тут же накинулась на мужа с кулаками:

— Ты что еще, гад, натворил?

— Успокойтесь, Любовь Сергеевна, я по другому поводу, — остановил ее Гуров.

— Ну проходите, — пожала она плечами, оставив мужа в покое, чем тот тут же воспользовался и, несмотря на нетвердую походку, быстро ушел от греха подальше.

Но из дома воняло так, что Гуров не решился туда войти и предложил:

— Давайте на воздухе поговорим. Только вы накиньте чего-нибудь — дело-то к вечеру, прохладно становится.

Он подождал, пока она выйдет, одновременно выискивая место, где можно было бы присесть, но не нашел и, спустившись с крыльца, просто прислонился к яблоне. Любовь Сергеевна вышла в накинутом на плечи ватнике, свалила со скамьи стоявший там, судя по всему еще с осени, облупившийся эмалированный таз с тем, что когда-то было яблоками, села и сказала:

— Да и вы садитесь. Чего стоять?

Оценив состояние скамьи, Гуров решил не рисковать — она вряд ли смогла бы выдержать двух человек, так что он вежливо отказался и начал:

— Любовь Сергеевна! Когда-то давно вы встречались с Егором Пахомовым.

— Ну, было дело, — кивнула она. — Только чего вспоминать-то, если его кости давно уже в земле сгнили?

— Да вот приходится. Я знаю, что вы с ним расстались, а потом пытались помириться, но у него в это время была уже другая девушка по имени Лада, тоже из Кузьмичевска. Я думаю, что вы обязательно должны были ее знать — соперница все-таки. Вот и расскажите мне о ней, — попросил Лев.

Женщина слушала его и тихонько смеялась, а когда он замолчал, расхохоталась в голос. Она достала из кармана ватника пачку «Примы», закурила и, помотав головой, сказала:

— Надо же! Лада! Да какая она, к черту, Лада? Идка она! Сестра моя младшая!

Вот это поворот! Такого Лев никак не ожидал!

— Вот что, Любовь Сергеевна! А давайте-ка все с самого начала!

— Чего ж не рассказать? — согласилась она. — Короче, когда отца в первый раз посадили…

— За что? Когда? — уточнил Гуров.

— Да мужики возле пивного ларька что-то не поделили, вот драка и началась. А отец, когда выпьет, совсем дурак становился, вот он двух человек и пришиб. Не до смерти, правда, но крепко покалечил. Десять лет ему дали. А вот когда? — Она задумалась. — Так, Идка с 1971-го, значит, в 1970-м мне три года было. Мать тогда еще молодая была, да и красивая, вот она себе любовника и завела — Мишку Артемьева, он у нас тут в Доме культуры кем-то работал. На гармошке играл, пел. Тоже хорош собой был, бабы на нем так и висли. От него-то Идку и родила.

— То есть ее полное имя Ида? — уточнил Лев.

— Щас! — хмыкнула Люба. — У кого уж из них в голове чего замкнуло, только назвали ее Аделаидой. Каково имечко? И на трезвую голову не выговоришь. Отчество-то Мишкино у нее, а вот фамилия — Рогожина. Мать тогда с отцом развелась, наверное, думала, что Мишка на ней женится, а он все крутил, вертел — свободная жизнь ему дороже оказалась. Но деньги на Идку давал. Отец из колонии грозные письма слал, что, мол, приедет и со всеми разберется. Мать ему не писала, только я, когда уже в школе училась, — отец все-таки. А как отцу освобождаться срок подошел, мать Идку к родне в деревню отправила, а то мало ли что дураку в башку взбредет.

— Насколько мне известно, он убил вашу мать, — заметил Лев.

— И Мишку тоже. Прямо на вокзале у нас тут бутылку водки выжрал и пошел разбираться. Сначала к нему, потом сюда. Мать только и успела ему дверь открыть, а он без всяких разговоров нож в нее всадил, прямо в сердце. Я тогда в окно выскочила и к соседям побежала. В общем, дали отцу двадцать пять лет, и он уже не вернулся. Идка так в деревне и осталась, а меня там не захотели. Она же в мать пошла, такая же красивая, а я — в отца, вот они от меня и отказались.

— И вы попали в детдом, где со временем познакомились с Егором.

— Да, я еще раньше на него глаз положила, когда он у деда с бабкой жил — город-то маленький. Дело прошлое, чего скрывать, только сам он мне не нужен был, но уж очень зажиточная семья у них была. А мне после нашей нищеты хотелось хорошо пожить, чтобы копейки не считать. Вот я его и окрутила, когда он в детдом попал, хотя и тетка его, и остальные были против.

— Как же вы смогли? — удивился Гуров.

— А чем баба мужика берет? — усмехнулась она. — И вышла бы я за него замуж еще до его армии, и была бы сейчас всему пахомовскому добру законная хозяйка, и хрен бы кто его у меня отобрал. Надька долго не протянула бы, а мальцы так в детдоме и остались, если бы… Эх, не вовремя тогда Егора черт принес, и он меня с Женькой застукал! Егор-то теленок мокрогубый был, а этот — огонь-мужик! Тоже был тогда! А сейчас? — махнула она рукой.

— Это ваш теперешний муж? — уточнил Лев.

— Он самый. Чтоб он сдох от своей водки, скотина!

— Так, Ида когда и почему здесь появилась? — вернулся к основной теме Гуров.

— Как восемь классов в деревне окончила, так сюда доучиваться приехала. Как снег на голову мне свалилась. И влюбилась она в Егора! Вот, как только увидела, так и влюбилась! И все мне, приблуда, выговаривала, как же это мне не стыдно за спиной у него с другим любовь крутить. Я тогда смеялась над ней — чего она, дура, в жизни понимает, а… — Любовь Сергеевна внезапно замолчала, задумалась, а потом, хлопнув себя по коленям, воскликнула: — Так ведь это же она, сволочуга, тогда Егору все рассказала! Не должен он был в тот день приезжать, а вот приехал! И дверь-то ему она открыла! Ну, тварь! Ну, гадина! Ну, попадись ты мне!

— Успокойтесь, дело, сами говорите, прошлое, ни исправить, ни вернуть ничего нельзя, — попытался утихомирить ее Лев. — Скажите лучше, как мне найти вашу сестру? Последний раз ее видели, когда она, приехав из той воинской части, где убили Егора, заходила в детдом, чтобы попрощаться с его братьями. Она была беременна от Егора, и срок был большой. Она к вам приехала?

— Еще чего! Да я бы ее на порог не пустила!

— Куда она могла в таком состоянии отправиться?

— В деревню! Куда же еще? — уверенно заявила Любовь Сергеевна. — Больше ей деваться некуда. Мать ее, незаконную, родила, и она туда же!

— Адрес, пожалуйста, дайте, — попросил Гуров.

Женщина поднялась и ушла в дом, а вернувшись, протянула ему старую открытку:

— Держите! Кто-нибудь из родни там должен был остаться. Это здесь недалеко, километров пятьдесят, не больше.

— Любовь Сергеевна, скажите мне точную дату рождения Иды. Год 1971-й, а месяц, число?

— Сентябрьская она, а вот насчет числа… не помню.

— И на том спасибо. Не подскажете, здесь есть какая-нибудь гостиница?

— Да, сделали из дома приезжих что-то вроде нее, там и ресторан при ней есть.

Она вернулась в дом, а Гуров, выйдя на улицу, подошел к джипу, и водитель по имени Виктор с надеждой спросил:

— Все, Лев Иванович? Теперь в Демидовск? Вы не думайте, я днем покемарил, так что дорогу выдержу.

— Да нет, парень, — разочаровал его Гуров. — Сейчас поужинаем, переночуем здесь, а утром поедем — вот по этому адресу, — протянул он водителю открытку.

— Деревня Воробьевка Богатинского района, — прочитал Виктор. — Не видел, не слышал, не бывал, — озадаченно произнес он. — Ничего! Я с мужиками местными поговорю, узнаю, что да как.

Одноместных номеров в гостинице с гордым названием «Астория» не было, так что Гуров с водителем заняли двухместный — все же лучше ночевать в одной комнате с уже знакомым тебе человеком, чем с совсем чужим. Умывальник в номере имелся, а вот все прочие удобства располагались в коридоре, что не радовало. Оставив вещи в номере, они спустились в то, что именовалось рестораном, а на самом деле являлось обыкновенной столовой. Но ужин оказался неожиданно вкусным, а порции — большими. Может быть, это произошло потому, что Виктор ненадолго заглянул «за кулисы» и проинформировал заинтересованных лиц о том, кем является его попутчик. Те предпочли не нарываться и постарались. Как бы то ни было, впервые за этот суматошный день Лев нормально поел. После ужина он поднялся к себе, а водитель отправился выяснять обстановку и вернулся крайне озадаченный:

— В общем, так, Лев Иванович. Направление я выяснил, дождей последнюю неделю не было, так что, надеюсь, проскочим.

— Что? Плохая дорога? — спросил Гуров.

— Лев Иванович! Дорога, даже плохая, все равно остается дорогой, а туда ее просто нет — я же сказал, что направление выяснил, а не дорогу узнал, которой давно уже не существует. Автобус туда не ходит, а те мужики, кто по своим надобностям в Воробьевку ездят, предупредили, что после дождей в Воробьевку вообще не добраться. Дождя на завтра вроде бы не обещают, так что есть шанс быстренько туда смотаться и успеть вернуться в Демидовск. В цивилизацию, — вздохнул Виктор.

То, что погоду в России нужно предсказывать от противного, знают все, но все-таки надеются, что хоть в этот раз синоптики угадают, потому что в научность их прогнозов уже не верят даже дети. Вот и сейчас утро началось с противного мелкого дождичка. Виктор тоскливо посмотрел за окно, а потом перевел грустный взгляд на Гурова.

— Ну и что ты предлагаешь? — не выдержал Лев. — Сидеть здесь до морковкиного заговенья? Если ты о машине беспокоишься, то поверь мне, что дело, которым я занимаюсь, для Крайнова настолько важно, что он на ее поломку даже внимания не обратит.

— Нет, Лев Иванович! Я думаю о том, как бы нам с вами, застряв на полдороге, не пришлось на два голоса распевать «Степь да степь кругом»! — раздраженно ответил водитель. — Замерзнуть нам, конечно, не грозит, но вот куковать в ожидании доброй души, которая нас на тракторе вытащит, вполне реально. И эта перспектива мне душу не греет.

— Я тебя опять спрашиваю: твои предложения? — не менее раздраженно спросил Лев.

— Если уж нам обязательно надо ехать…

— Обязательно! — твердо заявил Гуров.

— Тогда я, пока не затаримся, с места не сдвинусь! — выставил свои условия Виктор. — У меня в багажнике, конечно, все есть, но подкупить кое-чего не помешает! Да хотя бы воды с сухим пайком в дорогу надо взять.

— Будь по-твоему! — сдался Гуров. — Деньги есть?

— Есть! Как раз на случай таких вот непредвиденных расходов шеф выдал, — заверил его Виктор.

— Тогда действуй!

После завтрака, опять очень вкусного и обильного, водитель отправился по магазинам, и, пока его не было, Лев с тревогой смотрел на небо, тучи на котором продолжали сгущаться, и было ясно, что хорошего ливня им не избежать. Оставалось надеяться только на то, что он не будет продолжительным. Загрузив машину, Виктор укоризненно посмотрел на Гурова, но тот только покачал головой, давая понять, что решения своего не изменит. Водитель обреченно вздохнул, и они поехали.

Сначала дорога особой тревоги не вызывала, но по мере их удаления от райцентра она становилась все более и более отвратительной. Разговаривать, даже если бы они захотели, было невозможно — джип сигал, как сайгак, с одного ухаба на другой, так что держаться приходилось обеими руками. Ливень между тем продолжал усиливаться, но до заполненных водой ям, в которых так легко застрять, было еще далеко. Виктор действительно основательно выспросил дорогу, так что останавливаться и что-то уточнять необходимости не было, да и будь она — так не у кого, потому что по дороге им не встретилось ни одной машины ни в их, ни в обратном направлении.

До Воробьевки они добрались благополучно. Деревня оказалась неожиданно большой и богатой, дома выглядели ухоженными и крепкими, с основательными заборами, за которыми бесновались привлеченные шумом мотора собаки, ради такого случая повылезавшие из своих будок. Джип остановился в центре деревни, что было легко определить по выцветшему флагу над каким-то одноэтажным строением — явно местной администрацией — и стоявшему неподалеку магазину. Прежде чем Гуров вылез из машины под беспощадно хлеставший ливень, Виктор его очень серьезно попросил:

— Лев Иванович! Вы сами видите, что делается, так что уж решите все свои вопросы побыстрее, а то мы с вами можем тут застрять, причем неизвестно насколько.

— Я постараюсь, — не менее серьезно пообещал Лев, глядя на то, как прямо у него на глазах заполнялась водой застарелая колея.

Он взял было зонт, но, поняв, что он его не спасет — ливень сопровождался сильным ветром, просто запахнул на груди ветровку, и тут…

— Лев Иванович! Погодите! — сказал водитель. — Кажется, вам выходить не придется — к нам какой-то старик идет.

И действительно, привлеченный приездом незнакомой машины, к ним шел кто-то в допотопном, чуть ли не довоенных времен дождевике и в резиновых сапогах.

— Неудобно получается — что же, мне с человеком через окно разговаривать? — сказал Гуров и все-таки вылез из машины.

— Случилось чего? — участливо спросил у него подошедший дед. — Заплутали небось?

— Нет, отец. Если это Воробьевка…

— Она самая и есть, — покивал ему дед.

— То я Сорокиных ищу.

— Опоздал ты, мил-человек, лет так на десять — все на погосте уже, — усмехнулся тот.

— А, может быть, есть кто-то, кто Аделаиду Рогожину помнит?

— Идку-то? Да все ее здесь помнят! Такую забудешь! — с уважением проговорил дед. — Нюрка-то ее хоть и без мужа родила и сюда родителям сбагрила, а потом и сама Идка в подоле принесла, но в люди она вышла!

— Где бы нам поговорить, чтобы не под дождем? — спросил Лев.

— А пошли ко мне, — предложил дед. — Заодно и чайку попьешь, согреешься, а то ты уже до трусов небось промок.

Пока они разговаривали, к машине подбежали вездесущие мальчишки, которым любая погода — не помеха, лишь бы было что-то интересное или новое. Дед тут же нашел для них занятие:

— А ну, мелюзга! Быстро по старожилам пробежали! Скажите им, чтобы ко мне шли — тут человек Идкой интересуется.

Мальчишки мигом дунули в разные стороны, а Гуров отправился с дедом к нему домой. Достав бутылку, судя по цвету, явно самогона, дед набулькал ему полстакана и твердо заявил:

— Пей, мил-человек! Это тебе сейчас заместо лекарства! Не для пьянки даю, а потому что прохватит тебя! А тебе это надо?

Замечание было справедливым, и Гуров, отпив половину налитого, чуть не задохнулся, а потом с трудом спросил:

— Сколько же в нем градусов?

— Да кто же их считает? — усмехнулся дед. — А теперь раздевайся! Печка еще горячая, быстро все высохнет. Сейчас я тебе чего накинуть принесу.

Переодевшись за занавеской, Лев вернулся обратно, и счастье великое, что он не видел себя со стороны. Старые дедовы штаны едва закрывали ему колени, штопаные-перештопаные шерстяные носки пестрели разноцветными нитками, выношенная до состояния марли фланелевая рубашка не сходилась на груди, да и руками нужно было двигать очень аккуратно, чтобы она не треснула на спине или под мышками, а накинутый на плечи ватник довершал картину. Сев к столу, Гуров допил самогон и почувствовал, как по телу разливается тепло, а внутри начинает таять тот ком льда, который появился там, пока он шел к дому, — замерз Лев страшно. Пока его не было, в комнате уже стало довольно тесно, потому что пришли еще люди, причем старик был только один, а остальные — женщины. Они с большим интересом смотрели на гостя — жизнь-то в деревне скучная, а тут новый человек. Все расселись вокруг стола, и скоро на нем зашумел самый настоящий самовар.

— Да разве ж на газу хороший чай может быть? — объяснил дед. — А это будет по-нашенски, по-русски!

Гуров с симпатией смотрел на этих простых, настоящих русских людей, которые всегда готовы помочь попавшему в беду, причем сначала помогают, а потом уже спрашивают, а кому это, собственно, они помогли? А чаще всего и не спрашивают! И ему было необыкновенно уютно и тепло среди них.

— Я у тебя, мил-человек, пистолет видел, — без всякого страха сказал дед. — Ты кто же это будешь? Бандит? Или наоборот?

— Наоборот, отец, — ответил Лев и показал ему свое удостоверение.

Нацепив на нос старые, склеенные на переносице очки, которые ему уже явно не подходили, потому что он держал удостоверение Гурова в вытянутой руке, дед громко прочитал всем, что там было написано, а потом уважительно покачал головой:

— Это надо же! Целый полковник! Да еще из самой Москвы! Это что же такого наша Идка натворила, что ты за ней гоняешься?

— Да, может, она и ни при чем, — объяснил Лев. — Просто надо все версии проверить. Вы расскажите мне о ней.

— А чего рассказывать-то? Как ее Нюрка, царствие ей небесное, тогда привезла, так и жила здесь — они у меня в соседях были, — начала говорить какая-то старушка. — Только вместе с Матреной — это бабка ее — на похороны матери съездила, и все. Боевая девка была, и не лентяйка — всегда и по дому, и в огороде помогала. Потом уж, как восьмилетку окончила, в Кузьмичевск к Любке поехала, чтобы доучиться.

— Ох, лучше бы не ездила! — сварливо сказала другая старушка. — Разве можно было девчонку к этой стерве отпускать?

— А почему вы к Любови Сергеевне так относитесь? — спросил Лев.

— Так она, паскуда, прямо на кладбище заявила, что по заслугам ее мать получила, — гневно воскликнула старушка. — Что, мол, нечего было ей хвостом на стороне крутить, а надо было честно мужа ждать! Вот Матрена и отказалась ее сюда забирать. В детдом она пошла!

— Эх, как же мы хорошо при Советах жили! — впервые подал голос второй дед. — Какое хозяйство было справное! И коров, и свиней, и курей разводили. А сейчас? Даже школу закрыли!

— А чем тебе сейчас плохо? — накинулась на него одна из старушек. — Все никак забыть не можешь, что когда-то в совхозе нашем главным ветеринаром был? Барином по деревням разъезжал? А как все рухнуло, так не у дел остался? Да ты посмотри, как наша деревня расцвела. Все разрастаемся и разрастаемся! И все назад вернулось! И птицеферма есть, и твои ненаглядные коровы со свиньями! И автобус детишек в школу каждый день туда-обратно возит! И не в восьмилетку, а в настоящую!

— Милые вы мои! Дорогие! Любимые! — проникновенно заговорил Гуров. — Я понимаю, что у вас наболело и хочется выговориться. Но и вы меня поймите! Сами же видели, что за окном творится! Если дорогу развезет, так не выберемся мы, застрянем на полпути. Поэтому очень вас прошу, давайте про Иду!

— Так ты небось из Кузьмичевска ехал? — спросил дед-хозяин, и Лев кивнул. — Правильно! Он к нам ближе! А дороги туда точно никакой нет! Только мы в Богатинском районе находимся. Через него и уезжать будешь! А до него дорогу хорошую построили! И все Идкиными стараниями! Сплошной асфальт! Ты отсюда куда собираешься?

— В Демидовск.

— Вот туда и попадешь, только другой дорогой, — пообещал хозяин. — Ехать, конечно, дольше, зато без приключений. Объясню я твоему водиле, куда и как сворачивать, так что торопиться тебе не надо.

— Ой, спасибо! — искренне обрадовался Лев. — Мы сюда-то еле-еле добрались, а как по размытой дороге возвращаться будем, я даже представить себе боялся.

— То-то же! — значительно сказал дед. — Ладно, бабоньки! Не будем служивого человека задерживать! Давайте по существу!

— А я и говорила по существу! — строптиво возразила соседка Сорокиных, но больше не отвлекалась. — Уехала она, значит, к Любке. Письма писала, что все хорошо у нее. А оказалось, что не все! Приехала она как раз под ноябрьские в 1988-м. Я потому так хорошо помню, что Зорька моя тогда двойню принесла.

— Агафья! — прикрикнул на нее старик.

— Помолчал бы, Антип! — поджала она губы. — А то посажу тебя на голодный паек, и не видать тебе больше моей самогоночки!

— От, язва-баба! — только покачал на это головой дед.

— Вот я и говорю, что приехала она тогда, да с пузом! — продолжила старушка. — А сама страшнее смерти! А что случилось, не говорила!

— Жениха у нее убили, отца ее ребенка, — объяснил Лев. — Хорошего, доброго, честного парня!

За столом все дружно охнули и замолчали, а потом старик спросил:

— Бандиты?

— Можно сказать и так, — уклончиво ответил Гуров, потому что, скажи он, что это произошло в армии, воспоминаниям о старых временах и сетованиям на нынешние конца бы не было. — Ну и что дальше было? Она родила?

— Мальчишку родила, — покивала ему старушка. — Егором назвали, и отчество Егорович, а фамилия Идкина — Рогожин.

— Значит, он родился в 1988-м, а точнее?

— Декабрьский он, — уверенно сказал хозяин. — А насчет числа? Бабы! Кто помнит?

— На великомученицу Екатерину, 7-го числа, — ответила какая-то старушка.

— Точно! Так и было! — значительно покивал дед.

— А сама Ида когда родилась? Знаю, что в 1971-м, в сентябре, а вот число?

— Ну ты спросил! — покачал головой дед. — Бабы! Напрягитесь! Нужно служивому человеку помочь!

— А чего напрягаться-то? — удивилась соседка Сорокиных. — 24-го, на Федору, — и продолжила свой рассказ: — А как оправилась Идка, так принялась по дому помогать: и корову доила, и козу, и дрова рубила-пилила — дед-то у нее помер, пока ее не было. Времена-то уже другие настали, в сельпо — шаром покати, талоны… Только огородами и спасались! Так Идкина задница над грядками и торчала с утра до вечера. А по осени, в 1989-м, как откормила она, да урожай они собрали, мальчонку на бабку свою оставила, а сама в Демидовск подалась — деньги зарабатывать. А Матрена-то ничего, еще в силах была, хотя Нюркина смерть ее здорово подкосила. Что уж там Идка делала, не знаю, но деньги она регулярно присылала. Немного, правда, но каждый месяц. Приезжала иногда — не ближний ведь свет, не наездишься! Но уж тут она сына с рук не спускала!

— Любила она сына! Прямо-таки дрожала над ним! Весь свет в окошке для нее был! Как уезжать надо было, так у нее прямо душа с телом расставалась! — со слезой в голосе поддержала ее другая старушка.

— А потом что-то непонятное стало твориться, — доверительно и даже понизив голос, рассказывала соседка. — Каждую неделю на машине стала приезжать, да не одна, а с мужиками. А с виду они — ну, чисто бандюганы! А сама-то разодетая была, словно куколка. Деньги стала привозить, и много. Матрене — лекарства да одежку всякую, а уж продукты разные цельными кошелками в дом заносили. Чего там только не было! Мы ходили смотреть, да и пробовать Матрена нам давала — вкусно было так, что ум отъешь! Про вещи уж и не говорю! Как Егорка из чего вырастал, так Матрена по соседям раздавала. Мы такой одежки и не видели никогда! И вся не наша! А в январе 1992-го, как раз после Нового года, Идка сына забрала. Приехала она в тот раз только с одним мужиком и забрала.

— Опять с бандюганом? — спросил Гуров.

— Да нет! Тот мужик вроде приличным выглядел, — подумав, сказал дед. — А там кто разберет.

— Ох, Матрена и голосила! — продолжала соседка. — Ведь последнюю радость у нее отняли! Егорка тоже ревел! Так они и уехали! Идка бабке денег оставила, а на следующий день к Матрене два парня приехали. Удивлялись мы, с чего бы это? Матрена нам объяснила, что знакомые это Идкины, болели они тяжело, вот внучка и попросила, чтобы пожили они здесь на свежем воздухе, оклемались.

— Но эти-то были бандюганы или приличные люди? — поинтересовался Лев.

— По виду бандюганы, — пожал плечами дед, — но нормальными ребятами оказались. И не сказал бы, что они больными выглядели, но в человека ведь не влезешь. Они и Матрене по хозяйству помогали, и другим, кто ни попросит, — молодежь-то тогда вся в город подалась, потому что здесь никакой жизни не было.

— Когда меня скрутило, так один из них меня в больницу на своей машине отвез, — сказала одна из старушек.

— Один? — уточнил Гуров.

— Ну да! — подтвердила она. — Они вместе никогда не уезжали — мало ли чего в деревне случиться может? Вдруг помощь какая потребуется? Они только по весне вместе насовсем уехали.

— А Ида что делала?

— Ну так она, как приезжала раньше, так и потом ездила, хотя и не так часто уже. Но деньги, вещи и лекарства по-прежнему мужики ее Матрене привозили. А времена-то совсем лихие настали, — вздохнула старушка. — Народ из деревни валом повалил.

— Так кто же на их место приехал, если вы все разрастаетесь и разрастаетесь? — удивился Лев.

— Это Идка беженцев сюда навезла, кто со Средней Азии живым выбраться смог, — объяснил дед. — А что? Домов пустых, брошенных тут много было, вот они их и занимали. Человеку ведь что главное? Чтобы крыша над головой была! А остальное приложится!

— Ох, каких только ужасов мы от них не наслушались! — запричитала одна из старушек. — Бедные они, бедные! Помогали им, конечно, кто чем мог. А среди них много кого оказалось: и врачи были, и учителя, и другие разные. Они-то и стали потихоньку хозяйство поднимать — им-то сбегать отсюда было некуда! Вот они свой новый дом и обустраивали. А потом Матрена померла!

— Как я тебе и говорил, десять лет назад, — вставил дед. — Идка тут же со своими бандюганами примчалась!

— А тот, приличный мужчина? — спросил Лев.

— Не было его, — уверенно заявил дед. — Ох, и богатые поминки Идка по бабке справила! И крест хороший поставила! А еще водку, продукты и деньги оставила, чтобы мы на девятый и сороковой день Матрену помянули!

— Как же вы ей сообщили о смерти бабушки? — удивился Гуров.

— С правления позвонил, — объяснил дед. — А вдогонку еще и телеграмму на всякий случай отбил — Идка-то адрес свой и номер телефона мне давно на всякий случай оставила.

— Ничего случайно не сохранилось? — вскинулся Лев.

— Ну ты сказал! — рассмеялся дед. — Столько лет прошло! Да и зачем это тебе, если ее там больше нет.

— А вы откуда знаете? — насторожился Гуров.

— Перед тем как в Демидовск возвращаться, Идка со всеми нами попрощалась. Прощенья у всех попросила, если обидела кого нечаянно, просила лихом не поминать. Объяснила, что после смерти бабушки ее здесь больше ничего не держит, и она теперь может уехать. А уж куда — только бог знает! — развел руками дед.

— Она и из вещей почти ничего и не взяла, — добавила соседка. — Все нам оставила, чтобы разобрали, кому что надо, или на память о Матрене взяли, а дом Панкратовым отдала. Они тоже из беженцев. У них как раз младший сын жениться собирался, а они и так голова на голове жили. Да не просто так отдала, а с условием, чтобы они за могилами ее деда и бабушки следили.

— Они следят! Точно говорю! — заверил Гурова дед. — По весне, на родительскую, обязательно туда идут и прибираются. И осенью тоже.

— Ну, мы одежду-то между собой распределили — хорошие вещи были, добротные, чего ж им пропадать? — сказала одна из старушек. — Да и из утвари тоже многое разобрали.

— Про сына она ничего не говорила? — спросил Лев.

— Как же! Сказала, что вырос он уже, совсем большой стал, но вот фотографии не показывала, а мы ведь просили. Может, не было у нее с собой? Не на праздник же собиралась, на похороны!

За этим разговором собравшиеся незаметно для себя выпили весь самовар, причем чай был необыкновенно вкусный, заваренный с какими-то травами. Да и варенью из черной смородины тоже дань отдали. Поняв, что ничего нового или полезного он больше не услышит, Гуров пошел за занавеску переодеваться, хотя не все еще до конца высохло, но времени терять было нельзя. Одновременно он думал, как же ему отблагодарить этих замечательных людей, простых, добрых, с открытой душой, которых в наших больших, шумных, суетливых городах уже не встретишь. Выйдя к ним, он смущенно сказал:

— Хорошие мои! Вы мне очень помогли! Причем не только своим рассказом, но и тем, что согрели, чаем напоили, в сухое переодели и от простуды спасли. Я вас хочу отблагодарить. Пожалуйста, не обижайте меня отказом. Здесь вот деньги, купите себе что-нибудь вкусное и съешьте или выпейте за мое здоровье. — Он аккуратно положил на угол стола десять тысяч рублей. — Консервы какие-нибудь, конфеты, шоколад. Ну, вы сами придумаете. Да хоть тот же сахар на варенье. А если чего в продаже не будет, так вы закажите, и вам привезут, сейчас с этим просто.

— Это ты куда же столько? — обалдело спросил дед, увидев две купюры по пять тысяч рублей. — Одну штуку забери, — решительно сказал он. — Лишняя она.

— Отец! Не обижай! — попросил его Гуров. — К тому же ты еще обещал нам дорогу в Демидовск показать, а без твоей помощи мы бы точно где-нибудь застряли.

Дед подумал, насупив брови, а все остальные выжидающе смотрели на него.

— Черт с тобой! — наконец согласился он, забирая деньги, и сказал остальным: — Думайте, что нам на них купить надо, список составьте. А я пока пойду гостя нашего до машины провожу.

Тепло попрощавшись со всеми, Лев со стариком вышли из дома. Ливень все не унимался, но в этот раз Гуров был в одолженном у кого-то дождевике, так что промокнуть снова он не рисковал, а вот частично высохшие туфли были испорчены окончательно, но это дело поправимое — новые купить несложно. Виктор, сидя в машине, только тоскливо посмотрел на приближающегося к ней Гурова и покачал головой, кивком показывая на разлившееся вокруг автомобиля море воды. Лев знаком показал ему, чтобы он немного опустил стекло, и дед стал очень подробно инструктировать Виктора, как и куда ему надо ехать. Еще раз попрощавшись со стариком, Лев сел в машину, и они поехали. Гуров попросил водителя включить печку, чтобы досохнуть окончательно, а вот туфли просто снял — сидеть в мокрых было очень неприятно, да и опасно — только простуды ему и не хватало.

Виктор уверенно вел машину, а Гуров сидел и думал об Иде. Ему ли не знать, сколько судеб сломало то непонятное, смутное время конца восьмидесятых — начала девяностых, когда привычный уклад жизни рухнул, и как жить дальше, никто не знал. Те немалые деньги, импортные продукты и вещи, которые привозила в деревню Ида, могли, конечно, иметь самое естественное происхождение — например, она работала в торговле. Но вот мужики, которых жители деревни считали бандитами? Хотя это тоже под большим вопросом — не такие уж они специалисты в этих делах, тем более что те двое, которые временно квартировали у Матрены, оказались нормальными парнями. Конечно, можно предположить, что она была любовницей какого-нибудь криминального авторитета. Жениха своего, конечно, она без памяти любила, в этом никто не сомневается, но, когда встал вопрос о благополучии их сына, пошла на все, чтобы обеспечить его всем самым лучшим. Допустимый вариант.

Но почему она увезла из деревни сына? Если ее бабушка умерла только в 2003-м, то за десять лет до этого она была еще довольно крепкой женщиной. Ребенок рос на свежем воздухе, ел чистые овощи и фрукты, ни в чем не нуждался. Если бы ему было около семи лет, тогда все понятно — нужно идти в школу. Но куда она могла его определить в три года? В детский сад-ясли? А смысл? Там на одного воспитателя детишек двадцать приходится, если не больше, за всеми не уследить, а тут он рос на руках у любящей прабабушки. Однако, если предположить, что она все-таки была как-то связана с криминалом, это все объясняет, потому что ребенок — такая болевая точка, такое уязвимое место, что только дотронься до него, и человек все на свете отдаст, чтобы свое дитя спасти. Но, с другой стороны, она существование Егора и не скрывала. Значит, что-то произошло тогда в январе 1992-го, или незадолго до этого, или, наоборот, что-то намечалось, и ей нужно было спрятать ребенка, тем более что приезжала она в деревню не с бандюганами, а с одним по виду приличным мужчиной. А вот на следующий день у ее бабушки появились квартиранты, а на самом деле — явно охрана, потому что вместе они никуда не уезжали, и один из них всегда оставался в деревне. Но к весне неизвестная пока ситуация была урегулирована, опасность для бабушки, реальная или мнимая, миновала, и она отозвала парней. Да, здесь было о чем подумать!

Черт! А, может, она просто вышла замуж и приехала с новым мужем забрать своего ребенка? Но почему она никому об этом не сказала? Уж бабушке своей она бы точно сообщила! А от той и вся деревня узнала бы! Нет, не проходит, тем более что, будь это муж, он бы приехал на похороны Матрены вместе с Идой, а она приехала, как обычно, со своими бандюганами. Нет, здесь что-то другое. Она явно спрятала где-то ребенка, чтобы ему ничего не угрожало. Еще один вопрос: а почему Ида не забрала и бабушку к себе? Возилась бы та с правнуком там. Свежий воздух и свои продукты, конечно, хорошо, но жить отдельно от собственного, горячо любимого сына? На это она могла пойти только в одном случае — если не хотела, чтобы бабушка знала, чем она занимается, да и ребенок был подальше от ее дел. Вместо этого Ида оставалась в Демидовске, но только до тех пор, пока была жива ее бабушка. А вот, проводив ее в последний путь, она куда-то уехала, причем явно с концами. И еще очень странно, что у такой любящей матери, как она, не было при себе фотографии сына. Или была, но она по каким-то соображениям не захотела ее показывать. По каким? Вопросов было больше, чем ответов, которые могли появиться только после получения новой информации.

Под эти мысли и мерное покачивание джипа Гуров незаметно для себя задремал. Проснулся он оттого, что Виктор осторожно потряс его за плечо:

— Лев Иванович! Приехали!

Гуров открыл глаза и огляделся — машина стояла возле, судя по виду, довольно приличной гостиницы под названием «Изумруд».

— Вам здесь номер забронирован, — объяснил водитель. — Я шефу уже доложился, что вас привез, и он просил узнать, чем еще помочь вам может.

— Мне надо завтра утром с начальником областного Управления внутренних дел поговорить, — сказал Лев.

— Это уже предусмотрено, так что он в любой удобный для вас момент готов с вами встретиться. Еще чего-нибудь надо?

— Туфли надо новые купить, а то эти теперь только на мусорку, — буркнул Гуров, пытаясь надеть хоть и окончательно высохшие, но покорежившиеся туфли.

— Не проблема, магазинов в городе навалом, какие надо, такие и подберем, — заверил его Виктор.

— Тогда подъезжай сюда завтра к десяти, чтобы я сначала мог нормальную обувь купить, а потом уже в полицию поедем.

В гостинице помятый вид Гурова вызвал сначала недоуменные взгляды и перешептывания, но, когда там узнали, кто он, отношение мигом изменилось — указания на его счет, видимо, были даны самые жесткие.

— Под ливень, наверное, попали? — сочувственно спросила сидевшая за стойкой регистрации девушка, и Лев кивнул. — Да вы не расстраивайтесь! Горничные и костюм ваш в порядок приведут, и, что надо, постирают, — заверила она его.

Не съевший за весь день ничего, кроме завтрака, потому что чай в Воробьевке — не в счет, Лев спросил:

— Ужин в номер можно заказать? — ну, не в тапочках же ему в ресторан идти.

— Конечно-конечно! Ни о чем не беспокойтесь! Я сейчас и горничных предупрежу, и в ресторан сама позвоню, чтобы вам оттуда меню принесли, — пообещала девушка.

В номере Гуров переоделся в трико и футболку, а костюм отдал горничной, чтобы она его погладила — не позориться же столичному сыщику перед провинциальной полицией, появившись в таком помятом виде. Пришедший следом за ней официант принял заказ, включавший сто граммов коньяка — прогреться после дневных приключений было нелишним, и ушел. А вымотавшийся за день Гуров — не мальчик уже молоденький, чтобы такие концы отмахивать, пусть и на машине, — рухнул в кресло и позвонил Орлову:

— Привет! Новости есть?

— Ты больно скоро захотел! — удивился тот. — Стас в Омске только-только осматриваться начал, а Саша в Туле завяз. Юрий Петрович Герасимов там действительно жил, родных у него, как и в случае с Грищенко, истребили уже давно, через несколько лет после того, как он из армии пришел. Он женился, детей у них с женой не было, а семнадцать лет назад они куда-то уехали, вот Саша сейчас концы и ищет.

— Так по адресной базе можно пробить, — заметил Лев.

— Спасибо, что посоветовал, сами бы мы ни за что не догадались, — язвительно сказал Орлов. — Только знал бы ты, сколько людей с такими именами по России. Так что и по братьям пока тоже ничего.

— Ну чтобы вам в Москве не скучно было, я тебе еще задания припас.

— Ох, Лева, ты и обнаглел! — воскликнул Петр. — Уже собственному непосредственному начальнику задания даешь.

— Да ладно тебе! — не обратил никакого внимания на реакцию Орлова Лев. — Ты лучше записывай. Итак, Аделаида Михайловна Рогожина, родилась 24 сентября 1971 года в городе Кузьмичевске Демидовской области. С 1989 по 2003 год жила в Демидовске, а потом выехала в неизвестном направлении. Теперь ее сын. Егор Егорович Рогожин, родился в деревне Воробьевка Богатинского района той же Демидовской области 7 декабря 1988 года. И надо мне все это срочно!

— А тебе все и всегда надо срочно, — буркнул Петр. — Ладно, дам задание, чтобы по адресному посмотрели. Ты мне скажи, хоть зацепился за что-нибудь?

— Пока не знаю. Завтра с местными коллегами поговорю, авось что-то и появится. А насчет Павла ты выяснил? Где он служил?

— В Подмосковье, и часть еще существует — это если тебе зачем-нибудь понадобится, — сказал Петр. — А в местном архиве ЗАГСа сейчас пыль с папок сдувают, ищут, на ком же он тогда женился.

— Ну тогда хоть оттуда может новая информация поступить, — с надеждой произнес Гуров. — Как только что-нибудь узнаешь…

— Тут же позвоню, не сомневайся, — заверил его Орлов.

Не успел Гуров закончить разговор, как официант принес ужин, который Лев с большим аппетитом съел — повара постарались — и лег спать, потому что, не имея новой информации, гонять в голове одни и те же мысли — дело заведомо бесполезное.

Утром горничная принесла Гурову его отглаженный костюм, так что вкупе со свежей рубашкой Лев должен был приобрести вполне приличный вид. Но завтракать из-за отсутствия обуви опять пришлось в номере, зато потом Виктор провез его по крупным обувным магазинам, и проблема с туфлями была решена, а затем доставил его к областному Управлению внутренних дел.

— Все, спасибо, Виктор! Ты свободен! — отпустил его Гуров.

— Лев Иванович! А вдруг опять куда-то ехать придется? — возразил Виктор. — У меня приказ обслуживать вас постоянно, пока вы здесь.

— А я тебе позвоню, и ты подъедешь. Чего здесь торчать, если я не знаю, на сколько здесь задержусь?

— Как скажете, — согласился водитель.

Виктор уехал, а Лев вошел в здание. Фанфар не было, но он сразу понял, что о его приезде предупреждены все, от мала до велика. В кабинет начальника управления его проводили сразу же, и подтянутый генерал, одних лет с Гуровым, даже встал из-за своего стола и пошел ему навстречу.

— Здравствуйте, Лев Иванович! Проходите, присаживайтесь, — провел он гостя к стоявшим возле журнального столика креслам. — Чай? Кофе?

— Спасибо, только что позавтракал, — отказался Лев.

— Тогда я — весь внимание. Что привело вас в наш город?

— Здесь с 1989 по 2003 год проживала Аделаида Михайловна Рогожина. Мне нужно все, что у вас на нее есть.

— Ну сам-то я здесь относительно недавно — перевели на повышение, но сейчас напрягу тех, кто давно работает в управлении, и уж они-то расстараются, — пообещал генерал. — Мы тут вам на всякий случай кабинет приготовили — май месяц, люди начинают в отпуска уходить, вот и нашелся свободный. Так что чувствуйте себя здесь как дома. Если чай или кофе захотите, моя секретарша мигом принесет, а если проголодаетесь, так столовая у нас в подвале, кормят очень хорошо, не пожалеете.

Генерал вызвал к себе какого-то Широкова, оказавшегося пожилым майором, и приказал оказывать Гурову всевозможное содействие в поисках информации по Аделаиде Михайловне Рогожиной. Майор проводил Льва в находившийся неподалеку пустой кабинет, дождался, когда Гуров сядет за стол, сел сам и только потом спросил:

— Что конкретно вам нужно?

— Все! Где жила, с кем жила, где работала, кем работала, куда выехала. Если привлекалась или задерживалась, чего я не исключаю, то за что и когда. Короче, все от начала до конца. Она здесь прожила около четырнадцати лет, так что данных на нее должно быть много.

— Непростое задание. Она и жить могла без прописки — тогда же в стране уже черт-те что творилось, и работать без оформления трудовой книжки — кто же в лихие девяностые этим озадачивался? Могла, например, на рынке от хозяина торговать или…

— Майор! — перебил его Гуров. — Вы сколько лет в демидовской милиции проработали?

— Всю жизнь. Как после юридического института в органы пришел, так и работаю, а что?

— Тогда посмотрите на меня внимательно! — подпустив в голос металла, попросил Лев. — Я похож на дурака?

— Товарищ полковник! К чему вы это? — спокойно поинтересовался Широков.

— К тому, что Аделаида Рогожина приезжала в свою деревню на машине в сопровождении мужчин, которых сельчане охарактеризовали как «бандюков». И не пустая приезжала, а привозила деньги! Причем много! А также вещи, лекарства и продукты! Все это было очень дорогим и качественным, поэтому не морочьте мне голову тем, что она на базаре от хозяина торговала! Она если и торговала, то собой! И любовником у нее был человек явно непростой! Так что личностью в городе она была заметной! — с нажимом говорил Лев.

Другой на месте майора после такой выволочки стал бы оправдываться, а он и бровью не повел, поднялся и ровным голосом сказал:

— Пойду искать.

Лев посмотрел в его ничего не выражавшие глаза и, прокляв в очередной раз свой идиотский характер, понял, что лопухнулся, как распоследний желторотый птенец. Его, как младенца в люльке, убаюкало то, как его встретили, как возят, как обслуживают, но земля-то это для него чужая! Он местного расклада не знает, а полез, кретин, устанавливать свои правила. А это не Москва! Они тут сами с усами! Нельзя! Нельзя было сразу выкладывать все карты на стол! Решил козырнуть, дурак, и сам попал под козырной отбой! И теперь ему вообще ничего в управлении не узнать, потому что саботаж будет тотальный. Начальник здесь новый, сам ничего не знает, а вот его подчиненные заволокитят все так, что или Льву придется остаться здесь очень надолго, чтобы самому собирать информацию, которую ему, судя по настроению в управлении, никто не поспешит дать, или уезжать несолоно хлебавши. Надо было сделать «морду валенком» и дождаться хоть каких-то сведений, от которых можно оттолкнуться, а потом потихоньку разматывать. А он, идиот, попер с шашкой наголо на танки! Теперь этот майор придет только в конце дня и принесет какую-нибудь ерунду, которая Гурову ничего не даст. Завтра ему предоставят еще крупицу совершенно ненужной информации, и так будет тянуться до того момента, пока Лев не плюнет и не уедет из города сам. Кто же она такая, Аделаида Михайловна Рогожина, что даже через десять лет о ней никто ничего говорить не хочет? Или боится?

— Идите, майор, — отпустил его Гуров. — И можете не торопиться, потому что лично я тоже никуда не спешу.

Тот вышел, а Лев, у которого созрел свой план, немного подождав, отправился к начальнику управления и попросил распорядиться, чтобы его проводили в архив, потому что ему нужно поднять кое-какие дела. Генерал с готовностью согласился, и вот уже Лев сидел за предоставленным ему столом, а заведующий архивом выкладывал перед ним оперативные сводки за октябрь — декабрь 1991 года и январь — март 1992-го. Гуров не знал точно, что именно он ищет, но это должно было быть какое-то очень нерядовое преступление. Уж точно не уличный разбой или квартирная кража, потому что они вряд ли могли бы заставить Иду забрать ребенка из деревни и где-то его спрятать. Для этого у нее должны были быть очень серьезные причины.

Лев просидел в архиве весь день, изучая документы и отвлекаясь только на естественные надобности: в туалет и в столовую. Он просмотрел абсолютно все, но имени Иды нигде не нашел. Не нашел он и настолько резонансных преступлений, которые ее могли бы напугать, потому что в сводках были совершенно рядовые происшествия: квартирные кражи, уличные грабежи, рэкет, который в то время стал делом совершенно естественным, смерти наркоманов от передоза, ДТП, трупы после «стрелок», где «братки» выясняли отношения, и все прочее. Но кое-что он для себя все-таки выписал, чтобы позже проверить.

К концу дня, когда сотрудники архива уже начали недовольно посматривать в его сторону, явно подозревая в том, что им из-за него придется задержаться, Лев отложил в сторону последний листок, поднялся, поблагодарил людей за помощь и отправился в предоставленный ему кабинет за ветровкой, решив, что завтра вернется в управление, чтобы поднять из архива те дела, которые показались ему более-менее перспективными. В кабинете на столе он не обнаружил даже листочка бумаги хоть с какой-нибудь информацией и только невесело усмехнулся — если он завтра предъявит претензии майору Широкову, тот вполне может сказать, что не стал оставлять документы на столе в незапертом кабинете, и возразить ему на это Льву будет нечего.

Гуров надел ветровку, сунул руки в карманы, проверяя, все ли на месте, и невольно замер, потому что в одном из них лежала какая-то бумажка, которой, Лев был уверен в этом на сто процентов, раньше там не было. Он достал ее и прочитал: «Левашов Сергей Николаевич. Улица Островского, дом 9, квартира 106. Будьте осторожны и не подставьте мужика». Все это написано крупными печатными буквами, подпись, естественно, отсутствовала. С памятью у Гурова все было в порядке, так что адрес он запомнил сразу же, а вот листок… Он снял ветровку, повесил ее обратно в шкаф и сел за стол. В голове вертелась избитая дурацкая фраза: «Вечер перестает быть томным».

Итак, начал рассуждать Лев, просматривается несколько вариантов. Первый и очевидный: некто, не решаясь сделать это открыто, хочет ему помочь и вывести на обладающего ценной информацией человека. Но очевидное не всегда самое вероятное, хотя сбрасывать со счетов это тоже нельзя. В этом случае вызывать Виктора, чтобы тот отвез его по нужному адресу, было нельзя. Во-первых, он этим напрямую подставлял неизвестного ему пока Левашова, а, во-вторых, водитель сам был местным уроженцем, и у него даже по телефону не стоило выяснять, как добраться на улицу Островского — черт его знает, чем он в прошлом занимался. Совершенно не зная город, Лев представления не имел, где находится улица Островского, где она начинается и заканчивается. Он встал и, подойдя к висевшей на стене большой и подробной карте города, сначала нашел улицу, оказавшуюся у черта на куличках, на окраине города, а потом изучил не только все прилегающие к ней улицы и переулки, но и транспортные маршруты. То, что за ним будут следить, сомнений у Гурова не вызывало. Отрываться от слежки в незнакомом городе только супермены в кино умеют, а он был просто пусть и известным на всю страну сыщиком, но уже немолодым человеком и, образно выражаясь, прыгать на подножку уходящего трамвая или с крыши на крышу не собирался. Что можно сделать в этой ситуации? Не таясь и не петляя, нормально вернуться в гостиницу, благо находилась она недалеко, взять ключ и подняться в номер. А уж там изучить схему эвакуации постояльцев на случай пожара, которая, как и положено, висела на внутренней стороне двери, и лежавший на столе рекламный буклет, где очень красочно, а, главное, подробно описано, что и на каком этаже находится. А потом уходить из гостиницы через кухню, благо у ветровки белая подкладка и, если ее вывернуть наизнанку, она вполне может сойти за поварскую куртку, или через бар, или каким-нибудь подобным образом. Уже на улице поймать «левака», доехать до кинотеатра «Победа», от которого пешком дойти до нужного дома, постоянно проверяясь, чтобы не привести «хвост». Это был план номер один на тот случай, если ему действительно хотели помочь.

Второй вариант подразумевал, что это ловушка, расставленная конкретно на него, и никакого Левашова Сергея Николаевича в природе не существует. В этом случае смешить народ и петлять по городу, как заяц, было бы глупо. Предположим, около этого дома его ждет засада, чтобы, подхватив под белы рученьки, отвезти в укромное место, где и побеседовать с ним по душам, то есть вытрясти из него все, что за душой, причем не материальные ценности в этом случае имелись в виду. При таком раскладе Гурову как раз следовало оповестить весь белый свет о том, куда и к кому он направляется. Хотя это могло бы и не сработать — если уж в областном управлении полиции надвинули глухую шапку и делают вид, что никакой Рогожиной в природе не существовало, то народ здесь тем более ни во что вмешиваться не станет.

Но существовал еще и третий вариант. Левашов был реальным человеком и действительно обладал нужной информацией, которой ни с кем не захотел делиться, а заинтересованным людям она была до зарезу нужна. Выбить ее из него самостоятельно у них не получилось, и они решили напустить на него Гурова, рассчитывая на то, что с ним-то, столичным сыщиком, Левашов будет более откровенным. А уж потом приняться за самого Льва и вытрясти из него все, что он узнал. Но похитить не просто человека, а полковника-важняка из Москвы? Это уже попахивало беспределом покруче, чем в лихие 90-е! Или? Или ничего вытрясать не нужно, потому что… Лев встал и, достав из кармана свою «антипрослушку», без которой, как утверждали злые языки, даже в собственном доме в туалет не ходил, подошел к шкафу, открыл его и проверил ветровку. Так и есть! Ему туда очень аккуратно и квалифицированно — времени-то у них было навалом, прикрепили «жучок», причем последней модификации, с очень большим радиусом приема.

Ну вот все и встало на свои места! И не нужно Гурову ни от кого скрываться, отрываться от слежки и так далее, потому что ее просто не будет. Зачем им — он пока не знал, кому именно, — «светить» своих людей, если их можно просто расставить возле дома Левашова, а, может, даже в соседней с ним квартире поселить? Потому-то в записке номер телефона и не указали, чтобы Лев не мог договориться с Левашовым о встрече на нейтральной территории, например, на прогулочном теплоходике, где их слушать будет гораздо труднее.

Это открытие намного упрощало жизнь и дальнейшие действия Гурова. Открепив «жучок», он просто положил его в карман — у него были насчет него свои планы, написал на листке в блокноте несколько слов, а потом позвонил Виктору, попросив того подъехать к управлению, и спустился вниз.

— Куда едем, Лев Иванович? — спросил его водитель, когда он сел в машину.

— Улица Островского, дом 9, — ответил Гуров и, в свою очередь, поинтересовался: — Тебе не приходилось слышать о таком человеке: Левашов Сергей Николаевич?

— Слышал, что был у нас такой в ментовке… Ой, извините, Лев Иванович!

— Ничего, я привык, — успокоил его Гуров. — И чем он знаменит?

— Говорят, что попер в свое время куда не надо и поплатился за это, а подробностей не знаю.

— Ладно, сам выясню. Ты по дороге притормози возле какого-нибудь супермаркета — неудобно же в гости ехать с пустыми руками. Что у вас здесь взять можно, чтобы не отравиться?

— «Уралочку» купите, — посоветовал Виктор. — Водка местная, настоящая. За другие не отвечаю.

— Ладно, поверю на слово. Кстати, где здесь ближайший банкомат, а то я поиздержался?

— Да прямо возле супермаркета есть.

Когда они остановились возле магазина, Лев первым делом пошел к банкомату и, не колеблясь, снял с карточки почти все — вдруг за информацию платить придется? — а потом зашел внутрь. Закупив обычный джентльменский набор, состоявший из водки, различных нарезок, консервов и хлеба, он выбросил «жучок» вместе с чеком в мусорную корзину — пусть люди развлекутся — и вернулся в машину.

Они наконец подъехали к нужному дому — бесконечно длинной стандартной девятиэтажке еще советских времен постройки, значит, никаких архитектурных изысков не предвиделось, и 106-я квартира находилась на последнем этаже во втором подъезде.

— Виктор, ты подожди меня немного — вдруг хозяина дома нет или он негостеприимным окажется, тогда я быстро вернусь. Если же разговор получится, то я тебе позвоню, и ты поедешь по своим делам.

— Как же вы в гостиницу вернетесь? — обеспокоенно спросил водитель.

— На такси, чего же мне тебя среди ночи гонять?

Чтобы не тащиться пешком на девятый этаж, Гуров решил подняться на лифте, потому что на данном этапе ничем не рисковал, и, нажимая кнопку звонка квартиры, он страстно мечтал только об одном — чтобы Левашов оказался дома. Дверь, самая обычная, не металлическая, открылась довольно быстро, причем без каких-либо уточнений и вопросов. В проеме стоял немолодой мужчина с изрезанным глубокими морщинами лицом и твердым, неприязненным взглядом.

— Сергей Николаевич Левашов? — спросил Лев.

— Ну я. И что? — без малейших признаков удивления или страха ответил хозяин.

Гуров предъявил ему свое развернутое удостоверение, на которое хозяин равнодушно посмотрел и, пожав плечами, усмехнулся:

— Ну и что? Я таким тоже когда-то был.

— Поговорить бы нам, — сказал Лев.

— Так ведь не о чем, — пожал плечами Левашов.

— Ну, два мента тему для разговора всегда найдут, особенно под хорошую закуску.

— Пью редко и мало, а закуска меня и своя устраивает, — отрезал тот.

— И все-таки давайте попробуем, — просительно произнес Гуров. — Очень, — выделил он, — надо!

— Ладно, заходите.

Гуров прошел в идеально чистую квартиру, но это была чистота военная, казарменная, неуютная, которую поддерживал сам хозяин, потому что видно было, что женской руки в доме давно уже нет. Войдя вслед за хозяином в кухню, Лев увидел, что там царила такая же чистота, но вот мебель была старая и ветхая, эмалированная раковина в нескольких местах отбита, кафель над ней потрескался. Над чистым плафоном темный от копоти потолок, старые занавески пожелтели от никотина, да и вся квартира провоняла табачным дымом. Ну, конечно, когда курящий человек живет в доме один, он и смолит там где захочет, не заботясь ни о ком и ни о чем.

— Слушаю вас, — сказал Левашов.

Прежде чем начать говорить, Гуров достал из кармана блокнот и, раскрыв его на нужной странице, положил перед Левашовым. А там было написано всего два слова: «Квартира прослушивается?», на что хозяин только пожал плечами — не знаю, мол.

Достав «антипрослушку», Лев отправился проверять все комнаты, включая ванную и туалет, причем хозяин продолжал невозмутимо сидеть в кухне. Да, женщины в этом доме давно уже не было, но вот память о ней, точнее, о них, Левашов постарался сохранить: в ванной висели два женских халата, на полочке стояли женские шампуни, дезодоранты и кремы. В меньшей комнате на диване сидели старые куклы, а вот в другой, на старомодном серванте напротив кровати, стояла большая фотография, на которой на фоне какого-то здания был снят молодой, еще весело улыбавшийся Левашов. По обе стороны от него стояли женщина и девочка, которых он обнимал за плечи, а они, прижавшись к нему, радостно смеялись. Это явно были его жена и дочь, но вот что с ними стало? Погибли или просто, не выдержав тягот жизни, жена ушла от него, забрав ребенка? А Левашов их очень любил, потому и рамку с фотографией поставил так, чтобы видеть ее, засыпая и просыпаясь. Как бы там ни было, но Гуров решил пока этот вопрос не поднимать. «Жучков» в квартире не оказалось, а снаружи направленно могли слушать только большую комнату, потому что маленькая и кухня, где они, как это обычно делают все люди в России, собирались разговаривать, выходили на пустырь, так что некоторая безопасность была обеспечена. Вернувшись в кухню, Гуров сел к пустому столу — пакеты с покупками так и остались стоять на полу неразобранными, вытащил из своего телефона аккумулятор — береженого и Бог бережет — и только после этого сказал:

— Сергей Николаевич! Меня интересует Аделаида Михайловна Рогожина.

— А почему я должен с вами о ней разговаривать? — спросил Левашов. — Фамилию «Гуров» я слышал, как характеризуют этого человека — тоже. Но кто мне подтвердит, что вы и есть Гуров?

Лев в первый момент опешил, а потом произнес:

— Но я же предъявил вам удостоверение.

— Не убеждает. Я еще и не такое видел.

— Могу показать паспорт, — предложил Гуров, на что хозяин только криво усмехнулся. — Хорошо, свидетельство того, что я — это действительно я, от начальника местного областного управления или директора завода «Контакт», принадлежащего Илье Александровичу Крайнову, на самолете которого я, кстати, и прилетел, устроит? — Левашов на это только покачал головой. — Ладно! В московской полиции знакомые есть?

— Нет, — развел руками Сергей Николаевич.

— Знаете, в более идиотской ситуации мне бывать еще не приходилось, — нервно рассмеялся Лев. — Обычно одной моей фамилии хватает. — Он задумался, а потом предложил: — Хорошо! Зайдем с другой стороны. Кто в городе «смотрящий»?

— Граф.

— Граф? Не слышал о таком.

— А вы что же, всех «законников» в стране знаете? — удивился хозяин.

— Практически всех — работа такая, да и служу давно. А когда его короновали? Может, недавно?

— Не знаю, — пожал плечами Левашов. — Он у нас уже два года. Как Тит умер, так его и прислали.

— Ну того-то я как раз знал. А что собой этот Граф представляет?

— Ему сорок пять, но выглядит старше. Невысокий, щуплый, почти лысый, и глаза светлые. Из особых примет основная — постоянно зубом цокает, — кратко, но исчерпывающе обрисовал того хозяин.

— Граф постоянно цокает зубом, — задумчиво повторил Гуров и, уставившись взглядом в стену, начал мысленно перебирать всех, кто мог подходить под это описание, и поняв, кто это, воскликнул: — Его Валентином зовут?

— Да, Валентин Семенович, — подтвердил Левашов.

— Да, какой он, к черту, Граф? — с раздражением проговорил Лев. — У него настоящая фамилия Графинов! Видимо, когда его короновали, он кличку и сменил, хотя это и не приветствуется, потому что раньше его Финькой звали. Давно я его из виду потерял — сидел он, наверное. Ладно, сейчас это неважно. Ну и как он здесь? В авторитете или нет? Не думаю, чтобы к нему очень уж прислушивались — не тот это человек! Не удержится он на этом месте.

— Если попробует рыпнуться, не дадут удержаться, — поправил его Левашов.

— Двоевластие? — уточнил Гуров.

— Можно сказать и так, — обтекаемо ответил хозяин.

— Ну и черт с ним! Вы его номер телефона узнать можете?

— Да я его еще не забыл — он поселился в том же доме, где раньше Тит жил.

Пришлось Гурову вставлять аккумулятор обратно. Потом он поставил сотовый на громкую связь и, положив его перед Левашовым, предложил:

— Набирайте!

Тот набрал номер, и через некоторое время зазвучала «Мурка».

— Как был дешевым фраером, так и остался, — не сдержался Лев.

Но тут из телефона раздался грубый мужской голос:

— Говорите!

— Как дела, Финька? — спокойно поинтересовался Лев. — Погоны на плечи не давят?

— Какого хрена?! Кто это?! — взорвался тот.

— А ты голос послушай! Повспоминай! Может, в голову что-нибудь и придет.

Некоторое время тот молчал, а потом неуверенно спросил:

— Гуров? Ты, что ли?

— Вот видишь, как важно иметь хорошую память, — заметил Лев. — Только ты язык попридержи и со стариками себя не ровняй! Это я кое-кому из них позволяю обращаться к себе по фамилии и на «ты», а ты до этого еще не дорос и вряд ли дорастешь. Так что я для тебя «господин полковник».

— Тогда уж лучше «гражданин начальник». Привычнее как-то, — ехидно произнес Финька. — Доложили мне, что вы в городе. Неужто по мою душу?

— Успокойся, не по твою, — небрежно бросил Гуров.

— Тогда что же беспокоите? Телефончик-то, я слышу, на громкую связь поставили! Перед кем знакомством со мной козыряете? — по-прежнему ехидно поинтересовался Финька.

— Не будет с тебя толку! — вздохнул Лев. — Чужое место занимаешь! Ни перед кем я не козыряю, ты просто помог мне личность мою установить, вот и все! Бывай, Финька! — и, отключив телефон, повернулся к Левашову: — Это устраивает?

— Вполне, — кивнул тот.

— Значит, разговор будет?

— Будет! — подтвердил Левашов.

Поднявшись, Сергей Николаевич начал накрывать на стол, а Гуров позвонил тем временем Виктору и сказал, что тот может быть свободен, после чего снова вынул аккумулятор.

— Вы бы свой сотовый тоже выключили, — предложил он Левашову.

— А у меня его просто нет — я из дома редко выхожу. Как получу пенсию, так затариваюсь на целый месяц. А для прочих нужд мне и стационарного хватает.

Вот уже и закуска была разложена, и рюмки налиты, и Левашов сказал:

— Ну, за знакомство! — И, когда они, чокнувшись, выпили, спросил, переходя на «ты»: — Как ты на меня вышел?

Гуров протянул ему записку и объяснил:

— В кармане ветровки нашел. Подложили, пока я в архиве сидел.

— Что ж ты не тайком приехал, а прямо к подъезду на машине подкатил? — удивился хозяин. — Тебя же просили меня не подставлять.

— Так в ветровке вместе с запиской «жучок» был, — кратко ответил Гуров, потому что Левашов был профессионалом, и ему ничего не нужно было подробно объяснять.

— Вот суки! — хмыкнул тот. — Никак успокоиться не могут!

— Кто они и чего им от тебя надо?

— И до этого дело дойдет! — остановил его Левашов. — Говори, что тебя интересует!

— Как я понял, ты единственный человек в этом городе, кто может мне рассказать об Аделаиде Михайловне Рогожиной, потому что все остальные ушли в глухую несознанку — они о ней, оказывается, даже не слышали. А мне нужно знать о ней абсолютно все.

— Королева Ада? — усмехнулся Левашов. — Это из-за нее я таким стал.

— Ада — это сокращенно от Аделаида?

— Это сокращенно от ада, — выразительно сказал Сергей Николаевич. — Преисподней, если тебе так будет понятнее. Я ведь работал начальником городского угро, и была она у меня в оперативной разработке.

— Материалы сохранились? — вскинулся Гуров.

— Нет, все при пожаре погибло, — покачал головой Левашов.

— Пожар был, как я понимаю, рукотворный? — понимающе покивал головой Лев.

— Какой же еще? — хмыкнул хозяин.

— Сергей! Давай все с самого начала! — попросил Гуров.

Левашов закурил и начал рассказывать:

— Ну, начал-то я ее разрабатывать, когда она уже более-менее в силу вошла, но и о прошлом ее кое-что выяснил. Она появилась здесь в декабре 1989-го. Посудомойкой в ресторане работала, с утра до вечера, без отдыха, без продыха, а спала там же в подсобке. Но, если время свободное появилось, она милостыньку просила и пела. Хорошо пела. Голос не сильный, но очень приятный, задушевный. Да и песни такие же были в основном русские народные. И подавали ей хорошо, тем более что одевалась в обноски какие-то. Тогда мафии нищих у нас еще не было, так что никто у нее ничего не отбирал. Потом услышал ее мужик один, заинтересовался. Не ею, конечно, — в ее сторону тогда и не плюнул бы никто, — а голосом ее. Одел, обул, отмыл, привел в порядок, квартиру ей снял, вот она и заиграла всеми красками. Такая красавица стала, что залюбуешься! Особенно глаза! Словно два омута! И стала она в том же ресторане петь, где раньше посуду мыла. «Братков» же, когда поддадут, на лирику тянет, чтобы за душу брало, чтобы слезу вышибало, так что зарабатывала она хорошо.

— А деньги в деревню отсылала, — сообщил ему Лев.

— Наверное, — пожал плечами Левашов. — Я тогда за ней еще не присматривал. Многие приходили ее послушать, а еще больше к ней подъехать пытались, только она всем — от ворот поворот. И был у нас городе один отморозок, алкаш и наркоман — Киричев Евгений Викторович, из афганцев. Кличка Кирпич. Начисто безбашенный. И банда у него такая же была, тоже все через Афган прошли. Рэкетом занимались — кооператоры-то у нас тут тогда вовсю развернулись.

— Сергей! Подожди! — остановил его Гуров. — Какой-то Киричев умер от передозы в новогодние праздники с 1991 на 1992 год. Это он?

— Он самый, — кивнул Левашов. — Не исключаю, что она его и убрала, когда он ей уже не нужен стал. Да и опасен, потому что окончательно с катушек съехал.

— Не проходит! — возразил Гуров. — Ни при чем она здесь. Если бы она это сделала, то сына спрятала бы до того, а не после. И к бабке бы своей заранее охрану приставила. Ты знаешь, что у нее был сын?

— Потом узнал, постфактум.

— Значит, если я тебя правильно понял, Ада с уголовником сошлась?

— Не все так просто. Он тогда на нее всерьез запал, да обломилось ему, как и остальным. А он к отказам не привык. В общем, однажды, когда она после работы домой шла, его дружки Шуба и Линь, то есть Шубин и Линьков, ее в машину запихали и к нему привезли. В подарок. Судя по тому, что произошло потом, сопротивлялась она отчаянно, только куда ей против Кирпича? Изнасиловал он ее, чтобы душеньку свою местью потешить, и потом голую на улицу выгнал, а дело зимой было. Хорошо, что добрые люди помогли ей домой добраться. Болела она потом довольно долго, работать не могла. А ресторан-то тоже не мальчики в коротких штанишках держали, и предъяву Кирпичу они кинули серьезную. Разборки были крутые, так что откупаться ему пришлось неслабо. А Ада на своем первом же после болезни выступлении объяснила, почему ее так долго не было и кто в этом виноват. И добавила, что тело ее Кирпич силой взять смог, а вот душу свою только она сама может кому-то отдать. А он в этот вечер, заметим, там присутствовал.

— Отчаянная девица! — с невольным уважением отметил Лев.

— Даже не представляешь, насколько, — усмехнулся Сергей. — Кирпичу после такого в городе хреново стало, потому что никто до него даже подумать не мог о том, чтобы ее похитить и изнасиловать — нравы тогда все-таки были другие. Тем более у нас на Урале. Нет, все, конечно, знали, что он дерьмо, но чтобы такое!

— Как же она после такого с ним сойтись могла? — удивился Гуров.

— Так он вокруг нее с утра до вечера круги наматывал, деньгами и подарками завалил. Даже пить бросил и с иглы слез, — объяснил Сергей и уточнил: — На время, конечно. Зацепила она его! То ли он у нее прощение так вымаливал, то ли решил все-таки ее душу в собственность получить — не знаю. Но не жалел для нее ничего.

— Видимо, тогда-то она и начала деньги и все прочее в деревню возить. Только почему именно он? После всего того, что с ней сделал? — удивился Лев. — Неужели никого более приличного найти не смогла? Или после того, как он ее изнасиловал, желающих уже не находилось?

— Были, и много. А почему она его выбрала, черт его знает? В общем, весной 1991-го она из ресторана ушла и к нему переехала, а он тут у нас на окраине в собственном доме жил — от бабки достался. Родители только рады были, что он отдельно обитает — уж очень слава о нем по городу дурная шла. Там-то она и поселилась. Надолго его воздержания не хватило, так что пьянки и наркотики снова начались. А она к этому безразлично относилась, тем более что денег он на нее не жалел. Да и жилось ей спокойно, потому что дружки его даже в мыслях не могли себе позволить до нее дотронуться — Кирпич был на расправу скор и крут. А вот она к ним подход нашла.

— И стала для них кем-то вроде младшей сестры, — предположил Гуров. — А что? У всех за плечами война, да и прочие «подвиги», есть, что рассказать, да некому, потому что все друг о друге все знают! А тут свежий слушатель, который и посочувствует, и всплакнет!

— Если бы! — хмыкнул Левашов. — Они ее очень скоро стали звать «мать», представляешь? У меня человек был в окружении Кирпича, так…

— Что ж ты этого отморозка не закрыл, если полную информацию о нем имел? — воскликнул Гуров.

— А ты когда-нибудь пробовал завести уголовное дело без заявления потерпевшего? — усмехнулся Сергей.

— Ясно, заявлений не было, — вздохнул Лев.

— Ни од-но-го! — по слогам произнес Левашов. — Кто же решится с Кирпичом связываться? Проще платить! Так вот, выслушала она как-то раз от «кирпичат», как их здесь звали, душещипательную историю о том, как их друг-афганец без протеза мается, и заплакала. А потом заявила, что стыдно им должно быть деньги на всякие глупости тратить, когда человек, вместе с которым они кровь проливали, так страдает, лучше бы помогли ему. Велела им скинуться, кто сколько может, а остальное она добавит, чтобы на протез хороший хватило. Кто тогда сказал: «Ну, ты, мать, даешь!» — уже неважно, а важно то, что прилипло к ней это обращение навсегда. А она им действительно как мать стала: раны обрабатывала и перевязывала, уколы делала, с ложечки кормила — разборки-то порой очень крутые были, и доставалось бандитам крепко. Короче, за полгода подмяла она под себя мужиков так, что они действительно слушались ее, как детишки мать родную.

— Ей же всего двадцать лет было! — спросил Гуров. — Как же она смогла?

— И двадцать! И смогла! — веско ответил Сергей. — А у Кирпича тем временем окончательно башню снесло. И, раз ты так уверен, что она к его смерти непричастна, то это были либо Шуба, либо Линь, либо они сговорились его убрать — они же вместе с ним начинали, вот, видимо, и решили, что вполне могут уже без него обходиться.

— Кто же вместо него группировку возглавил? Шубин или Линьков?

— А ты угадай с трех раз! — хрипло рассмеялся Левашов.

— Неужели Ада? — потрясенно спросил Лев.

— Она! — вздохнул Сергей. — Как ни странно это для тебя прозвучит. После того как Кирпича не стало, между Шубой и Линем терки серьезные начались — каждый к власти рвался. А поскольку Ада у рядовых бойцов в большом авторитете была, каждый из этих двоих хотел ее на свою сторону перетянуть, чтобы с ее помощью не только во главе банды встать, но и ее как бы в наследство получить. А она все никак выбрать не могла, время тянула! В общем, довела мужиков до того, что они оба к ней пошли и стали требовать, чтобы она немедленно свой выбор сделала. И пропали! Мой человечек шепнул мне тогда, что она их собственноручно застрелила! Обоих! И объяснила это тем, что они ее изнасиловать хотели, а она защищалась. И бойцы ее поняли!

— Или она им просто отомстила за то, что они тогда ее к Кирпичу привезли, — предположил Гуров.

— Не исключаю. Может быть, она их специально стравливала и до белого каления довела, чтобы потом рассчитаться с ними по полной. Только, как известно, нет тела — нет дела. А у нас тут недалеко от города такие болота, что там хрен чего найдешь! В общем, с весны 1992-го она группировкой рулила. В городе другие «бандюки» животики от смеха надорвали. Надо же! «Кирпичата» под бабой ходят! Некоторые не выдержали насмешек и от нее ушли, только самые верные остались. В общем, группировка вдвое сократилась.

— Твой человечек остался?

— А как же! Куда же он без команды? Он-то мне и сообщил, что собрала она всех и сказала: «Ребята! Нас ждут большие и важные дела, но делать мы их будем теперь иначе. Война — это последний довод королей! Сначала нужно постараться договориться, а уж если не получится, тогда и будем воевать, но не раньше. И очень вас прошу, не употребляйте наркотики, потому что наркоману веры нет — он же за дозу мать родную продаст». А «кирпичат» к тому времени уже никто в городе всерьез не воспринимал, прижимали внаглую, точки отбирали. Да только рано обрадовались! Ох, и поплатились они потом за свою дерзость!

— Сергей! Эта деревенская девчонка с неполным средним образованием действительно произнесла: «Война — последний довод королей»? — недоверчиво спросил Гуров.

— Да! — кивнул Левашов. — Не знаю!

— О чем ты? — удивился Лев.

— Это я ответил на тот вопрос, который ты еще не успел мне задать. Я не знаю, кто за ней стоял. Но кто-то был, точно. Причем человек очень опытный. Он ее учил, направлял, натаскивал, может, и руководил из-за ее спины, потому что с тех пор, как она взяла власть в свои руки, группировка разительно изменилась. Это уже была не банда, а воинское подразделение с железной дисциплиной.

— А твой агент? — спросил Гуров.

— Это я того, кто за Адой стоял, вычислить не смог, а вот он моего человека вычислил! — горько усмехнулся Левашов. — И тот просто исчез! Давай за него! Светлая ему память! Хороший был человек!

Они выпили, закусили, Сергей снова закурил, а Лев спросил:

— Ты потом не пытался своего человека к ней внедрить?

— Чтобы еще одного потерять? Нет уж! — покачал головой Левашов. — Я просто сумел завербовать одного из рядовых «кирпичат», но и это, поверь, был уже очень серьезный успех. Я еще от своего агента знал, что один из бандитов, очень симпатичный парень, которому бабы проходу не давали, попытался к Аде подкатиться. Она его жестко на место поставила, и он на нее страшно обиделся. Вот когда мой человек исчез, я про него и вспомнил. Подвел к этому красавчику проститутку, та его на нужный разговор вывела, и начал он спьяну крыть Аду последними словами. Да и корешей своих не пожалел, которые, как он заявил, словно дрессированные собаки по ее команде на задние лапки встают.

— И все это, конечно, под запись, — понимающе покивал Гуров.

— А то как же? — усмехнулся Сергей. — А поутру я к этой проститутке наведался и ему, протрезвевшему, копию этой записи прокрутил. Деваться ему было некуда: куда ни кинь, всюду клин. Официально, конечно, я ничего не оформлял. Многого он знать просто не мог в силу своего положения, но и того, что знал, мне хватало. Тем более что он не ради денег старался, а для души работал — здорово на Аду обижен был. Только ходу этой информации я дать не мог, потому что его тут же вычислили бы. Все ждал подходящего случая, чтобы эти сведения легализовать, да не дождался. Но вот кто за Адой стоял — а это было моей главной целью, он выяснить так и не смог. Представления не имею, как они связывались, но не по телефону и не письмами — это точно.

— Ладно, давай дальше. Чем же она занялась, когда группировку возглавила?

— Сначала на «стрелки» ездила, действительно пыталась по-хорошему договориться, чтобы вернуть прежнюю сферу влияния, а ей в лицо смеялись. Только потом в городе уже не до смеха стало, когда авторитеты начали один за другим просто исчезать с концами. И никакого шума! Ни стрельбы, ни взрывов — ничего. Просто исчезали — и все! А ведь это были не мальчики нецелованные, у них и служба собственной безопасности имелась, только не помогло им это. Где-то через полгода она уже весь Демидовск контролировала. Вот так, без единого выстрела город взяла. Мелкие группировки, конечно, остались, но их уже мы, как вшей, давили, а вот серьезной преступности не стало. И люди ей платили! Все! Не знаю, с радостью или без, но разборок крупных больше не происходило. У нас тогда «смотрящим», как я уже говорил, Тит был, вор старый, уважаемый, авторитетный. Так он с ней, как с равной, за руку здоровался и «дочкой» звал!

— А те, кто от пропавших остались? Неужели на праведный путь встали? — поинтересовался Лев.

— Дождешься от них, как же! — хмыкнул Сергей. — Кто к легким деньгам привык, работать нормально никогда уже не будет! Бывшие «кирпичата» хотели к Аде вернуться, но она предательства не простила. Из других группировок люди попытались к ней переметнуться, так она никого не приняла. Они объединились и попытались было против нее пойти, но…

— Тоже исчезли? — уже уверенный в ответе, спросил Гуров.

— Заводилы — да, а мелочь, которая индивидуальной трудовой деятельностью по уголовной части занялась, села. Только было в городе все успокоилось, как беженцы поперли! Сначала наши, русские! Несчастные, лишившиеся всего люди. Их кого по области расселили, кого здесь, в городе, по общежитиям. А народ у нас здесь добрый, душевный. Помогали им чем могли. Ада и в этом самое непосредственное участие принимала, сбор вещей и средств организовала им в помощь, причем ничего не разворовали, а все по назначению дошло.

— Как я понимаю, не из чистой благотворительности?

— Трудно сказать, — пожал плечами Левашов. — Она вообще-то баба не злая была, так что помогала, может, и от души, помня о том, что сама когда-то в таком же положении находилась, но и собственный интерес соблюла, набрав себе из беженцев новых людей — Афган-то многие прошли. И эти парни, родителей которых она пристроила, за нее готовы были в огонь и в воду. А потом сюда кавказцы рванули, и их тоже приняли с дорогой душой — у нас же здесь кого только нет, все национальности и религии имеются. Их пожалели, а они тут же стали свои порядки устанавливать, на предпринимателей наезжать и дань требовать — «крышевать» они их, видите ли, будут! Тут-то город и залихорадило.

— А в прессе и по телевизору это деликатно называли конфликтами на межнациональной почве и всячески осуждали, особенно всякие правозащитнички, мать их! — добавил Гуров. — Сами в такой обстановке пожили бы несколько дней, по-другому бы заговорили!

— Вижу, приходилось тебе с этим сталкиваться, — заметил Сергей. — Девчонкам нашим вообще никакой жизни в городе не стало, даже днем боялись по улице в одиночку ходить, только с родителями или большой толпой. А эти ржали-гоготали и такие замечания по их поводу отпускали, что впору хоть сквозь землю провалиться. Изнасилования тоже были, причем много! Тех, кто рискнул и заявление в милицию написал, запугивали так, что его обратно забирали или на опознании никого в упор не узнавали.

— Не думаю, чтобы Ада это стерпела, — сказал Лев.

— Конечно, нет — люди-то к ней пошли с естественным вопросом: «За что мы тебе платим?» Но она привыкла сначала договариваться, вот и тогда попробовала. Татар у нас здесь много живет, так она с местными стариками встретилась, с муллами разговаривала, с приезжими стариками попыталась побеседовать. Только для них женщина — не человек. Что ты хочешь, если они своих-то на смерть посылают, как скотину на убой, а тут какая-то русская девчонка. Местные-то ей цену уже знали, попытались приезжих приструнить, а те только отмахивались и разговаривать с ней не стали. Ушла она молча. Ада вообще никогда никому не угрожала, лишнего не говорила. Она даже голос никогда не повышала. А вот то, что потом началось, в кошмарном сне не приснится!

— Ада спустила с цепи свою свору? — догадался Гуров.

— Да! А у тех из беженцев, кто из бывших союзных республик приехал и теперь у Ады работал, к таким людям свои счеты были. Они у себя на родине от них досыта нахлебались! Через все круги ада прошли. И что получилось? Русские вернулись в Россию и должны уже здесь опять унижения терпеть, причем от тех же людей?

— И получили «интервенты» адекватный ответ.

— Если бы адекватный! — выразительно проговорил Сергей. — На порядок больше! Но поплатились только те, кто уже в чем-то согрешил. Причем их близких не трогали. Приезжие тоже огрызаться пытались. Беспредел был полный. Начальника горуправления, что ни день, у генерала на ковре мордовали, а он, оттуда вернувшись, уже меня имел в самой извращенной форме. Требовал, чтобы я это как-то остановил. А что я мог сделать? Поехал к Аде, сказал, чтобы она это прекращала, а то доиграется у меня. Ада мне на это: «А я здесь при чем? Я попыталась урегулировать ситуацию, но у меня не получилось. И вообще у меня легальный бизнес, и к уголовщине я никакого отношения не имею».

— И в чем же заключался ее легальный бизнес? — поинтересовался Лев.

— А во всем! У нас же здесь чего только нет! И руды, и серебро, и камни! Есть где разгуляться. Деньги лопатой гребла, причем легальные, а о «черном нале» я просто промолчу. А уж когда приватизация началась, она все под себя подмяла! Потом поняла, что такой кусок ей не прожевать, и продавать начала, но уже за совсем другие деньги. Тогда-то у нас Крайнов и все прочие и появились.

— Значит, Крайнов, можно сказать, из ее рук свои заводы получил? — уточнил Гуров.

— Да! Не удивлюсь, если окажется, что он и сейчас ей платит.

— Поня-а-атно! — протянул Лев, и личность Ильи Александровича стала перед ним вырисовываться уже в несколько ином свете. — Ладно, сейчас это неважно. Ну и чем тогда дело кончилось?

— Сказал я ей, что предупреждение мое — первое и последнее. Не послушается, пусть пеняет на себя. Ада на меня удивленно посмотрела и ответила, что ничего не понимает, но предупреждение мое к сведению примет. Мне бы, идиоту, — Левашов яростно постучал себя по лбу, — тогда на ее слова внимание обратить, а я просто ушел.

— И что она сделала?

— Понимаешь, у меня тогда дочка как раз школу оканчивала. О дискотеках, всяких встречах с подружками и одноклассниками и речь не шла — не та в городе обстановка была, чтобы я ее куда-то отпускать мог. Как бы она ни отбрыкивалась и как бы я сам ни был занят, но в школу и обратно мы ее провожали. Обычно утром я ее отвозил, а вот забирала чаще всего мать. А дочке было строго-настрого приказано, если та вдруг задержится, обязательно ее дождаться в школе или во дворе, но одной никуда не ходить. И вот в тот же день, когда я утром у Ады был, жена за дочкой пришла в школу, правда, опоздала немного, но так и раньше бывало — она участковым врачом работала, время не всегда рассчитаешь, а дочки нигде нет. Жена чуть с ума не сошла, всю школу обегала, весь двор, потом домой бросилась — нет ее! Она всех ее подружек обзвонила, но те все дома были, и никто не мог сказать, куда она делась. Тогда она позвонила мне, и я всю городскую милицию на уши поставил. Где ее только не искали, но как в воду канула. Жена в истерике билась, я сам с ума сходил. В общем, как мы ту ночь пережили, сам удивляюсь. А утром мне Ада позвонила и сказала, что дочка наша жива-здорова и эту ночь у нее в гостях провела, а сейчас она с минуты на минуту дома будет. Что я ей орал, не помню, — рассказывая об этом даже сейчас, много лет спустя, Левашов от ярости только что зубами не скрипел. — Думаю, что и грозил, и проклинал, и все в этом духе. А когда выдохся, она меня очень удивленно спросила: «Вам было страшно? Но ведь люди в городе, у которых нет возможности своих детей встречать и провожать, каждый день так живут». И трубку повесила.

— То есть дала тебе понять, что раз ты сам ничего сделать не можешь, то не мешай другим, — понял Лев.

— Ну да! Тут и дочка появилась, цела и невредима. Я на нее, конечно, всех кобелей спустил, кричал, что отец у нее милиционер, а она ко всяким преступницам в гости ходит. Мать тоже не удержалась и от себя хорошенько добавила. Дочка ревела в три ручья. Ну, постепенно мы все успокоились, тут и выяснилось, что дочка после уроков в школьном дворе гуляла, когда Аду увидела. А та была в городе человеком известным, все девчонки ею восхищались, старались быть на нее похожими, причесывались и одевались, как она. И вдруг эта Ада приглашает ее к себе в гости. Конечно, девчонка все на свете забыла — такая честь ей оказана. Ада ей и тряпки свои примерить дала, и с косметикой поиграться, и драгоценности посмотреть, и проболтали они почти до утра. В общем, вернулась дочка домой, влюбленная в Аду по уши, а тут я со своими криками. Конечно, она на меня лютым зверем смотрела!

— Да-а-а, намного это тебе любви к Аде прибавило, — покачал головой Лев.

— Да я ее готов был своими руками убить! — воскликнул Сергей. — А через несколько дней вызвал меня начальник управления и сказал, что были у него на приеме представители разных диаспор, что они такие же граждане Российской Федерации, как и остальные, что наши законы и на них распространяются… В общем, надо их защищать от произвола некоторых преступных элементов. И приказал мне Аду задержать, отправить в ИВС, а потом колоть по полной программе и так далее.

— Он идиот или ему заплатили больше, чем она? — поинтересовался Гуров.

— Второе, в чем я ни секунды не сомневаюсь, — уверенно ответил Сергей. — Только Ада никому не платила: ни нашим, ни прокурорским. Никаких дел с ними не имела. То ли не верила, что подкупленный человек может быть верным, то ли просто не любила. А вот адвокатами по самым разным вопросам была окружена со всех сторон так, что не подберешься, и денег на них не жалела.

— Ненавидела она и нас, и прокурорских! — подхватил Лев. — И основания у нее для этого были серьезные. Но это так, к слову. А тебя, значит, тогда науськали на Аду.

— А меня, как известного фокстерьера Монморанси, не надо было науськивать, — хрипло рассмеялся Левашов. — Я ее после того случая с дочкой и так всеми фибрами души ненавидел, хотя прекрасно понимал, что ничего из этого не выйдет. Чуть горло себе не сорвал, пытаясь до начальника достучаться. А он мне на все это: или рапорт на стол, или вперед — на задержание. Лучше бы я в тот день рапорт подал! — почти простонал он, а потом, тяжело вздохнув, добавил: — Все мы задним умом крепки.

— Приказ был, конечно, устный и давался один на один? — вздохнул Гуров.

— Естественно! — усмехнулся Сергей. — Так для задержания письменного и не надо. Ну, взял я омоновцев и поехал к ней в офис. Маски-шоу, все такое, а она и бровью не повела, сказала мне только: «Это хуже, чем преступление, — это ошибка». Вывел я ее в наручниках из офиса и попал аккурат под вспышки фотоаппаратов журналюг — не иначе как начальничек мой расстарался, денежки отрабатывая. Журналюги к ней кинулись, а она совершенно спокойно им заявляет, что это недоразумение. А у меня к тому времени материалов на нее скопилось — большой вагон и маленькая тележка! Но все по мелочи, а вот чего-то серьезного не было. И решил я ее «массой» задавить. Привез ее в отделение, пальчики мы ей откатали, начал допрашивать, а толку? Она мне сразу заявила, что на любые вопросы будет отвечать только в присутствии своих адвокатов, а они у нее были лучшими в городе! В общем, как я с ней ни бился, какие вопросы ни задавал, а она молчит, и все! И я понял, что ничего у меня не получится. Баба-кремень! Отправил я ее в ИВС и стал думать, что же мне дальше делать: прямых улик — ни одной, от косвенных адвокаты ее мигом отобьют, а информации своей я ходу дать не могу. Ну, продержу я ее трое суток, а потом? Отпускать придется, как ни крути.

— То есть начальник твой и взятку, с одной стороны, отработал, а с другой стороны, то, что дело ничем не закончилось, уже твоя вина, — понятливо покивал Гуров.

— Вот именно! — невесело подтвердил Сергей. — И я понял, что буду крайним.

— А как в городе на ее задержание отреагировали?

— Город замер, словно вымер. Только кавказцы гоголями по улицам ходили. Решили, что наступило их время. Я вечером домой приехал, к подъезду подхожу, а там старухи наши сидят. Вот скажи, тебе когда-нибудь в лицо плевали? — печально спросил Сергей у Льва.

— Не нашлось таких самоубийц, — жестко ответил Гуров.

— А если это соседка, которая тебя с самого детства знает? — грустно глядя на него, уточнил Сергей. — Которая с твоей матерью и бабкой дружила? Матери даже глаза закрыла, потому что ты, весь такой занятой и ответственный, в этот момент чужие проблемы решал! С преступностью, блин, боролся! Что тогда?

— Не знаю, что сделал бы, — честно признался Лев. — Со мной такого не случалось, хотя грязью в свое время поливали, как из помойного ведра.

— А вот я утерся и домой пошел, — тоскливо произнес Левашов. — Ночью же не только люди Ады, весь город поднялся! Весь! И начался русский бунт, бессмысленный и беспощадный! И люди уже не разбирались, кто из приезжих грешный, а кто святой! Они раздавали от души и направо, и налево! Меня тогда из дома выдернули, только что мы могли сделать, когда полыхало со всех сторон? Не разорваться же! Причем мне в кабинет кто-то несколько бутылок с зажигательной смесью бросил. Так сказать, «коктейлем Молотова» напоил! — нервно рассмеялся он.

— Тогда-то все документы и сгорели? — спросил Гуров, и тот кивнул. — И те, что в сейфе?

— Да какой это был сейф? — отмахнулся Сергей. — Просто железный ящик. В кабинете такая температура была, что все его содержимое в пепел превратилось. Все на выездах были, в управлении один дежурный оставался. То, что у меня кабинет горит, он понял только тогда, когда от дыма в коридоре уже дышать стало невозможно. Что он один мог сделать? Ведь пожарные машины в ту ночь по всему городу, как бешеные, носились — я же говорил, что полыхало со всех сторон. Когда они приехали, уже не только от моего кабинета, но и от всего первого этажа мало что осталось.

— Но кто-то не поверил в то, что у тебя не сохранилось никаких документов, и очень настойчиво попросил их отдать, так? — напрямую спросил Лев.

— До того настойчиво, что я поклялся себе найти на том свете ту сволочь, которая изобрела электричество, и набить ему морду! Это как минимум! — с ненавистью процедил сквозь зубы Левашов.

— Это было еще при Аде или уже после нее? — уточнил Гуров.

— После! — вынужденно признался Сергей. — Она бы такое никогда не приказала — не тот человек.

— Потому-то неизвестные пока «доброжелатели» и направили меня к тебе в надежде на то, что ты мне их отдашь для дальнейшего использования по прямому назначению. Вот ведь недоверчивые какие! — покачал головой Лев. — Судя по тому, какая хлипкая у тебя входная дверь, они в твоей квартире уже не раз побывали и знают, что тут у тебя ничего нет. Значит, решили потом за мной понаблюдать — вдруг куда-нибудь отправлюсь? Ладно, что тогда дальше было?

— В общем, я не знаю, что было в Париже в ночь святого Варфоломея, но ту ночь Демидовск никогда не забудет или, во всяком случае, очень не скоро. А к утру все разом закончилось, словно кто-то кнопку нажал. И остались только трупы и пепелище. И то, что мы раньше считали беспределом, оказалось просто невинным утренником в детском саду, — горько произнес Сергей. — Причем ясно было, что этим дело не кончится, что люди только во вкус вошли, отыгрываясь за прошлые обиды.

— Что-то я не помню, чтобы в газетах или по телевидению было что-то подобное о Демидовске, — заметил Гуров.

— Не было! — подтвердил Левашов. — Как уж это организовали, не знаю, но рот журналюгам заткнули, а то, как знать, вдруг вслед за нами и другие города поднялись бы? Только вот губернатора и начальника облуправления быстренько сняли.

— Мне почему-то кажется, что Аду утром выпустили.

— Правильно кажется! — потухшим голосом подтвердил Сергей. — И вышла она опять-таки под вспышки фотоаппаратов, а на все вопросы отвечала, что это было, как она и говорила, действительно недоразумение, которое благополучно разрешилось. Вот с тех пор ее и стали здесь называть Королева Ада! А начальник горуправления быстренько пресс-конференцию собрал…

— И повесил всех собак на тебя, — невесело продолжил его мысль Лев.

— На кого же еще? — хмыкнул Левашов. — Он объяснил, что это было мое собственное самоуправство на почве личного неприязненного отношения к госпоже Рогожиной — ведь о том, что моя дочь у нее в гостях ночь провела и как я на это отреагировал, все знали, сам же, дурак, рассказал. Начальник пообещал, что я буду примерно наказан. Меня действительно сняли с должности и понизили в звании, а моя семья стала в городе изгоями. Жена не выдержала, забрала дочь и уехала к родне, даже школу ей окончить не дала.

— А ты что же остался? — удивился Лев.

— Так она меня с собой не звала, — криво улыбнулся Левашов. — Сказала, что меня только могила исправит, вот она и не хочет, чтобы я ей с дочкой еще и на новом месте жизнь испортил. На работе люди все знали и понимали, а толку? Я начал закладывать, в общем, дальше история неинтересная. Хорошо, что дали доработать до отставки. А вот Ада вскоре стала депутатом областной думы и оставалась там до самого своего отъезда. Такие вот дела!

— Она тебе не мстила? — спросил Гуров.

— Нет, конечно! Она же понимала, откуда у этой истории ноги растут, что я без прямого приказа начальства никогда бы на такое не решился и меня просто назначили козлом отпущения.

— А начальник горуправления как выкручивался?

— Не пришлось! Он через несколько дней на машине разбился, насмерть. То ли кавказцы ему отомстили за то, что деньги взял, да не отработал, то ли Ада приказала — она обиды не прощает. Кстати, вскоре после той ночи мой информатор, красавчик этот, исчез, — печально произнес Сергей. — И виню я в этом себя. Видно, прокололся на каком-то из своих вопросов, и Ада поняла, что «крыса» у нее завелась. Ну а человек, который был способен ее вычислить, у нее имелся.

— А что в городе? Беспорядков больше не было? Приезжие притихли?

— Как только Ада вышла, город тут же успокоился. Как же, «мама» вернулась! — нервно рассмеялся Левашов. — А вот кавказцы в массе своей съехали из наших краев быстренько-быстренько! Ну а те, что остались, с тех пор живут очень тихо. Вот тебе и вся история про Королеву Аду! И где она, что она, как ее теперь зовут, представления не имею!

— Думаешь, под другой фамилией живет?

— Уверен! — твердо ответил Сергей и объяснил: — У нее же ребенок. Зачем же ей такое свое прошлое на него вешать — вдруг когда-нибудь да выплывет. Денег теперь ее праправнукам хватит, работать больше не надо. Живи в свое удовольствие.

— Кому же теперь ее бизнес принадлежит? — поинтересовался Лев.

— Как был ее, так и остался, просто управляет им после ее отъезда другой человек, а ей только деньги отправляет на какой-нибудь номерной счет в очень офшорной зоне.

— У тебя ее фотографии случайно нет?

Левашов поднялся и, выйдя ненадолго из кухни, вернулся со старой газетой в руках, которую протянул Гурову. Это был «Вестник Демидовска», и на первой полосе разместились фотографии членов областной думы какого-то там созыва, среди них и Рогожиной, действительно красивой молодой женщины.

— Мне ее специально кто-то не поленился в почтовый ящик бросить, чтобы напомнить, кем стала она, а кем — я, — вздохнул он. — А чего ты ей вообще заинтересовался?

— Понимаешь, отца ребенка Ады, когда он в армии был, зверски убили три подонка. Ада в часть ездила, но правды не добилась. А через несколько лет, летом 1992-го, по времени получается, что она тогда как раз группировку после Кирпича унаследовала, тех армейских, кто это убийство замял и в самоубийство переквалифицировал, и родных этих подонков стали планомерно уничтожать, но самих подонков не тронули. А вот в 2001 году убили сына одного из них, причем так же зверски, как когда-то его отец с дружками — жениха Ады. Перед майскими — сына второго, а что стало с третьим подонком, пока неизвестно. Не знаю, как в первом случае, а во втором, что недавно произошел, убийцы никаких следов не оставили. Совсем никаких.

— Ничего не могу тебе сказать по этому поводу. Тем летом «кирпичата» из города никуда не уезжали, это я точно знаю, им и здесь дел хватало. У Кирпича, конечно, парни лихие были, но чтобы никаких следов не оставить? Нет, это они не смогли бы, грубо работали. А Ада вообще никуда, кроме родной деревни, не ездила. Так что если это она мстит, то ищи третью силу.

— Которая за ней стояла и, видимо, сейчас стоит? — уточнил Гуров.

— Да! Вспомни, как она к власти пришла. Люди исчезали, словно в воздухе растворялись! И тоже никаких следов. А ведь искали их не только мы, но и их подручные. Те еще больше, чем мы, старались.

— И какой же теперь расклад сил в области?

— А ты сам еще не понял, если она давно уехала, а люди о ней до сих пор даже говорить боятся? Преемника она назначила! Да и выкормыши ее остались! И все они теперь благодаря ей при больших деньгах и серьезном бизнесе! Не последние люди в области! Напоминаю, если забыл, что они ее и в глаза, и за глаза «мать» называли. Вот они и сейчас за свою мать кому угодно горло перегрызут. По первому же ее зову соберутся и таким единым фронтом выступят, что все на своем пути сметут. Потому люди и опасаются сболтнуть лишнее. А для всей области она спасительница и благодетельница!

— То есть на территории Демидовской области законы Российской Федерации не действуют? — язвительно спросил Лев.

— Тут свои подзаконные акты существуют, — спокойно объяснил Левашов.

— Да-а-а! О крестных отцах мне слышать приходилось, а вот о крестной матери… — Гуров только головой помотал.

— А ты попробуй о ней вот так издевательски где-нибудь в городе сказать, посмотрю тогда, что от тебя останется. И это не пустая угроза, — очень серьезно предупредил его Сергей.

— То есть губернатор и прочие властные структуры…

— Это все над водой, — пояснил Левашов.

— А что под ней?

— Малёк! Сиречь, Геннадий Иванович Мальков! Правой рукой у Ады был! Он не только ее бизнесом управляет, но и всем остальным рулит. А начинал рядовым бойцом у Кирпича. Что-то такое в нем Ада в свое время разглядела, что и учиться заставила, и к себе приблизила.

— Во всех смыслах? — спросил Лев.

— Нет! — покачал головой Сергей. — После Кирпича мужчин в ее жизни не было, это точно! Хотя… Может быть, это и был тот человек, что за ней стоял, но я о нем ничего не знаю. Ладно, у тебя ко мне еще вопросы есть?

— Да нет, вроде все выяснил, — пожал плечами Гуров.

— Тогда я тебя спрашивать буду. Остановился ты, конечно, в гостинице. Что-нибудь ценное в номере есть?

— Нет, всегда ношу при себе, — кивнул Гуров на небольшую сумку, где лежал маленький ноутбук и все прочее, что было необходимо ему для работы. — А там обычные вещи командированного. Зачем тебе это?

— Затем, что я думаю, как тебе ноги из города уносить, — веско ответил Сергей.

— Я уже говорил, что прилетел на частном самолете и на нем же могу улететь, какие проблемы? — удивился Лев.

— Мудрец! — рассмеялся Левашов. — Я смотрю, мои слова тебе по касательной прошли, а в голове не задержались. Да кто же тебе уехать даст раньше, чем с тобой поговорят? И еще неизвестно, чем этот разговор для тебя закончится. Местные коллеги тебя, конечно, хватятся и начнут искать, да вот найдут ли? Тут и не такие, как ты, с концами пропадали. Пойми: как только самолет к вылету начнут готовить, в нем обязательно какую-нибудь неисправность найдут, и ты будешь вынужден остаться. Поэтому поступим так: как выйти из этого дома незаметно, я тебе объясню. Потом с улицы из автомата ты позвонишь по одному номеру, и человек вывезет тебя из города до Антуфьево — это первая после Демидовска станция электрички в сторону Екатеринбурга. А уже из Екатеринбурга самолетом возвращайся в Москву. И больше здесь не показывайся! Не искушай судьбу!

— Сергей! Я тебя выслушал, а теперь мое предложение. Этим путем немедленно уйдешь ты, а я останусь здесь. И не стоит за меня волноваться — я еще и не из таких передряг выпутывался.

— Лева! Куда я пойду, на какие шиши и, главное, зачем? — внимательно глядя на него, спросил Левашов.

— Отвечаю на твои вопросы в той же последовательности, в какой ты их задал. Ты вылетишь в Москву. Я сейчас позвоню своему другу и начальнику генерал-майору Орлову Петру Николаевичу и предупрежу его. А ты, перед тем как из Екатеринбурга вылетать, ему позвонишь и скажешь, какой рейс надо встречать. А уж в Москве он найдет, где тебя на время спрятать, а там и я, как все дела здесь закончу, подъеду. Второе: деньги на билеты и все остальное я тебе дам. Ну и третье. Мы с тобой в сыске не один десяток лет проработали, так что нечего мне лапшу на уши вешать, тем более что я ее не люблю. Ты тогда хорошо просчитал, чем эта история с задержанием Ады может закончиться, так что никаких важных документов у тебя в кабинете на момент возникновения пожара уже не было. Да и раньше ты их там не держал, потому что понимал, что изъять их оттуда — легче легкого. Так что не исключаю, что ты сам этот пожар и устроил, чтобы никто никогда никаких концов не нашел. Ты говорил, носились вы по городу как оглашенные, тебе ничего не стоило оторваться ненадолго, бутылки с зажигательной смесью в окна собственного кабинета бросить и снова к остальным присоединиться. Заметь, я тебя не спрашиваю, где эти документы находятся. То, что под пытками о них ничего не сказал, восхищаюсь и преклоняюсь, потому что не знаю, как сам себя в такой ситуации повел бы — прецедента не было. Только хватит им уже пылиться, пора ход дать. Это же твой город, так очищай его! А я тебе, чем смогу, помогу.

— А ты не слишком много на себя берешь? — усмехнулся Левашов.

— Ровно столько, сколько смогу вынести, — твердо и уверенно ответил Лев. — Есть у меня один очень высокопоставленный должник, которому организовать в вашей области комплексную проверку всех и всего очень легко и просто. Поскольку человек он скрупулезно честный, то сделает это с большим удовольствием. А если люди будут знать, что и в каком направлении копать, то пройдутся они по области таким моющим пылесосом, что от всякой швали даже следа не останется.

— Предположим, я уеду, а что будешь делать ты?

— Спокойно дождусь утра и вызову Виктора. Поскольку они знают, где я, приедет он явно не один, а с компанией, которая попробует меня захватить, только я, знаешь ли, еще и не в таких переплетах побывал. Я их сам задержу!

— Ничегошеньки ты, Лева, не понял, — глядя на него с нескрываемой жалостью, покачал головой Левашов. — Тебе даже до машины не дадут дойти! Застопорят лифт, и ты будешь вынужден спускаться пешком, вот они и перехватят тебя на лестнице. Выстрелят в спину шприцем со снотворным, как в бродячую собаку, а через минуту возле подъезда будет стоять «Скорая», и очнешься ты в очень неуютном месте. Но, даже если предположить, что ты задержишь тех, кто за тобой приедет, что дальше? «Братки» из бывших такими вещами сами уже не занимаются — им по статусу не положено, они бизнесмены. А сотрудники их служб безопасности — парни, ни на чем не «засвеченные». «Грязное» оружие давным-давно где-нибудь в болоте догнивает, а то, что у них предположительно могут найти, будет новое и с разрешением. Ты человек здесь чужой, а вот водила твой — местный и расклад в области хорошо знает. Ты приехал и уехал, а ему здесь жить! Он на чем хочешь поклянется, что люди эти — его давние знакомые и просто попросили их подвезти. Так что это ты будешь иметь незаконное задержание законопослушных граждан. Адвокаты у них борзые, размажут тебя тонким слоем, да еще и журналистов привлекут. Вот и все, чего ты добьешься! И, самое главное, я не могу понять, зачем тебе все это надо? То, что ты против Рогожиной ничего в городе не найдешь, я тебе даже не на сто, а на тысячу процентов гарантирую! Так для чего ты весь этот аттракцион собираешься затеять?

— Потому что не могу спокойно на этот беспредел смотреть! — взорвался Гуров, прекрасно понимая, что Сергей по всем пунктам прав, а вот он погорячился и переоценил свои возможности.

— А беспредела-то как раз и нет! — развел руками Сергей. — Здесь существует определенная, за многие годы устоявшаяся система, которая всех устраивает, и каждый находится на своем месте. А не устраивала бы, так у нас, если ты забыл, то напомню, — Урал! И характеры у людей имеются! Не нравилась бы им теперешняя жизнь, они бы сами ее изменили. Безработицы у нас практически нет, и не работают только те, кто не хочет, дома строятся, дороги ремонтируются, врачи лечат, а учителя учат! Чиновники, конечно, воруют, но особо не наглеют. И люди по улицам без опаски ходят, потому что серьезной преступности в городе нет! Ее твердой рукой в узде держат! А что будет, если рука разожмется? Предположим, сюда действительно приедет комиссия, и от города камня на камне не останется. Но свято место пусто не бывает! Уберут одних, придут другие, и еще неизвестно, что окажется хуже, потому что разнести вдребезги легко, а вот собрать потом что-нибудь стоящее из осколков невозможно. Ну, разгонят или посадят тех, кто сейчас стабильность, в том числе и экономическую, в области поддерживает, и что дальше? Налетят варяги, начнется передел собственности, будут банкротить заводы, чтобы прибрать их к рукам, люди пойдут на улицу, преступность взлетит до небес. Продолжать или хватит?

— Для чего же ты столько лет документы хранишь? — недоуменно спросил Гуров, который вынужден был признать, что Левашов опять оказался прав.

— А вот этого я тебе не говорил! — напомнил Сергей. — Это ты сам домыслил! После того пожара меня начальство очень долго под микроскопом рассматривало. Они каждую минуту той ночи проверили. А уж сколько раз и сколько времени меня допрашивали, я со счету сбился. Всех, кого только можно было, опросили и отпустили мою грешную душу на покаяние только после того, как на сто процентов убедились, что не я тот пожар устроил. Да и противная сторона меня вниманием не обошла. Но это я тебе уже говорил.

— Зачем же меня к тебе направили? — удивился Лев.

— Может, хотели лишний раз убедиться в том, что у меня ничего нет. А может, просто решили послушать, насколько я буду с тобой откровенен, — предположил Левашов. — Но ты их этой возможности лишил, так что теперь они уже у тебя будут интересоваться, что я тебе рассказал.

— Значит, ты предлагаешь оставить все как есть? Хочешь, чтобы все те убийства, что совершили эти люди, им сошли с рук? — возмутился Гуров. — И потом, что Болотин, что Крайнов не те люди, у которых можно легко отобрать бизнес. Уж их-то заводы не обанкротишь! Они люди зубастые! Скорее сами подхватят предприятия, что без хозяев останутся.

— Кстати, по поводу твоего нанимателя Крайнова, — усмехнулся Сергей. — За ним, между прочим, тоже немалые грехи числятся! Его компаньоны, с которыми он тогда у Ады заводы покупал, когда они уже вовсю развернулись, как-то уж очень подозрительно быстро, предварительно за гроши продав ему свои доли, к праотцам отправились.

— Меня никто не нанимал, я работаю только на закон, — отрезал Лев.

— Не надо, Лева! — поморщился Левашов. — А то я тебе твои же слова про лапшу повторю. Ты можешь убеждать себя в чем угодно и считать кем угодно. Но я тебе не сват, не брат и не кум, поэтому могу сказать прямо в глаза, как это со стороны выглядит! Ты — придворный сыщик! Тебе дали задание, и ты его выполняешь! Будь иначе, ты бы не на частном самолете Крайнова прилетел. И учти, если жареным запахнет, он от тебя будет как черт от ладана шарахаться. И руками, и ногами открещиваться станет! Ему с Мальком ссориться совсем не хочется!

— То есть они знакомы? — насторожился Гуров.

— Естественно! — воскликнул Сергей. — Как же иначе, если Крайнов в нашей области свой интерес имеет?

— А вот я сейчас Крайнова и попрошу мне встречу с ним устроить, — решил Лев.

— Делай как знаешь, — махнул рукой Левашов, — но учти, что в бассейне с крокодилами тебе было бы безопаснее.

— Мой риск — мой ответ! — отрезал Гуров.

Хотя разница во времени с Москвой и была два часа, там уже стояла глубокая ночь, но Лев, плюнув на приличия, вставил аккумулятор в сотовый и позвонил Крайнову, которого, конечно же, разбудил.

— Илья Александрович! Извините за поздний звонок, но форс-мажор, — начал он.

— Ничего, если это ради дела, то все нормально, — недовольным тоном отозвался тот.

— Я сейчас в Демидовске…

— Знаю, мне пилоты звонили. У вас что-то случилось? — сонно поинтересовался Илья Александрович.

— Можно сказать и так! Видите ли, я иду по следу заказчика преступления. Но в этом городе настолько напряженная обстановка, что невозможно работать. Мне нужна ваша помощь. Устройте мне встречу с Геннадием Ивановичем Мальковым, — попросил Лев.

— А кто это? — спросил Крайнов, но от былой расслабленности в его голосе и следа не осталось.

— Это такой «смотрящий» от бизнеса по аналогии со «смотрящим» от криминального мира, — объяснил Гуров.

— У меня таких знакомых нет, — твердо заявил Крайнов.

— Ну как же? — сделал вид, что удивился, Лев. — Это же Малёк! Бывшая правая рука госпожи Рогожиной, которая, по моим очень обоснованным предположениям, и является заказчиком убийства.

— Ничего не понимаю. Какая Рогожина? — уже раздраженно спросил Илья Александрович.

— Аделаида Михайловна Рогожина, — объяснил Гуров. — Неужели вы ее забыли? Это же у нее вы свои предприятия здесь покупали.

— Извините, я еще просто не до конца проснулся, — немного помолчав, сказал Крайнов. — Теперь я понял, о ком вы говорите, просто я называл ее Ада Михайловна, вот сразу и не сообразил. Очаровательная и очень умная женщина. Я не знаю, каковы ваши предположения, но она по определению не может иметь никакого отношения к любым противозаконным деяниям. Вы ошибаетесь.

— Факты — вещь упрямая, — ответил на это Гуров.

— Значит, вы их неверно толкуете, — заметил Илья Александрович и решительно заявил: — Нет, я не верю, что госпожа Рогожина может иметь какое-то отношение к этому убийству.

— Хорошо, давайте каждый останется при своем мнении, — предложил Лев. — Но вернемся к Малькову. Может быть, директор вашего завода с ним знаком и поможет мне с ним встретиться?

— Ничего не могу вам на это ответить. Поговорите с ним сами, но только, пожалуйста, в человеческое время, — попросил Крайнов. — Если они знакомы и если господин Мальков в городе, то, я думаю, он сможет устроить вашу встречу, но ни за что не ручаюсь.

— Спасибо и на этом. Даже если Малькова нет сейчас в городе, я задержусь здесь до тех пор, пока он не вернется, но не уеду, не поговорив с ним, — твердо пообещал Гуров.

— В таком случае вас не затруднит потом вернуться в Москву обычным рейсом, потому что мне вскорости потребуется самолет? — спросил Крайнов.

— Конечно, нет. Пусть улетает.

— Лев Иванович, спасибо вам за ту работу, что вы уже проделали. Надеюсь, что вы скоро во всем разберетесь и сами поймете, что госпожа Рогожина здесь ни при чем.

— Рад буду ошибиться, — коротко ответил Гуров.

Он снова вынул аккумулятор из телефона — это занятие ему уже надоело — и взглянул на печально смотревшего на него Левашова, который, вздохнув, спросил:

— Ну и чего ты этим добился? Хотел убедиться в том, что я был прав?

— Да, ты был прав! — согласился с ним Лев. — Хотя я и до этого звонка уже понял, что Крайнов мне не поможет. Он сейчас, скорее всего, уже названивает Малькову, чтобы предупредить его о том, что я на него и Рогожину вышел. А добился я того, что теперь они расслабятся и уже не будут так пристально наблюдать за твоим домом, раз я завтра собираюсь через директора завода договариваться о встрече с Мальковым. Они будут ждать, пока я с ним свяжусь, а это дает нам фору во времени. Закупился я в магазине неслабо, свет у тебя в кухне горит, то есть спать мы еще не легли. А это значит, что проснемся мы с тобой поздно и с похмелья. Хорошо, если к полудню раскачаемся. А мы с тобой тем временем уйдем из города. Оба! Потому что после нашего разговора тебе здесь оставаться нельзя. И это было ясно изначально, независимо от его содержания. Ты ведь второй задушевной беседы, как ты деликатно выразился, с противной стороной можешь просто не вынести — годы-то уже не те.

— Лева! Эта квартира — все, что у меня осталось от прежней жизни. Куда я поеду? — грустно спросил Сергей.

— Прежде всего у тебя осталась сама жизнь! Вот и не торопись ее заканчивать! — напористо сказал Гуров. — Тем более что здесь ты не живешь, а существуешь! Не волнуйся! Найдем мы тебе в Москве и жилье, и занятие. Пока тепло, будешь жить у Петра или у Стаса на даче, а там, бог даст, и домой, если захочешь, сможешь вернуться.

— Ты все-таки не отказался от своей идеи сунуть палку в муравейник?

— Сергей! Это не муравейник, а гадючник! — выразительно произнес Лев. — Только и на него ловцы змей найдутся. У вас же тут сплошная оборонка! А это уже серьезно! И ни за что я не поверю, чтобы в соответствующих структурах не накопилась уже толстенная кипа бумаг о нарушениях в вашем регионе. Так что не раздумывай, а давай собираться! Ты с кем-нибудь из соседей нормальные отношения поддерживаешь?

— Естественно! — пожал плечами Левашов. — Дом-то милицейский, для нас когда-то выстроили, эту квартиру еще отец получал. Только тогда всего два подъезда было, а остальное уже потом пристроили.

— Тем лучше! — обрадовался Лев. — Потом позвонишь кому-нибудь и скажешь, чтобы за квартирой присматривали да квитанции из почтового ящика брали. И с оплатой придумаем что-нибудь! В общем, не тяни время!

— Ладно! — вздохнул Левашов. — Может, ты и прав, что пора Демидовской области жить по российским законам, а не воровским понятиям, и мои знания для этого пригодятся. Ну что ж! Давай попробуем.

Он поднялся, вышел в коридор и стал доставать из шкафа разную камуфляжную одежду: штаны, рубашки, куртки, кепки, добавил резиновые сапоги, рюкзак и старую дорожную сумку.

— На рыбалку едем? — спросил Лев.

Сергей кивнул и велел:

— Переодевайся, только куртку пока не надевай, а то не пролезешь. Все свое в сумку на дно положи, потом сверху чем-нибудь закроем.

Гуров выбрал себе то, что ему могло подойти по размеру, и начал переодеваться. Левашов тем временем наделал бутербродов из остатков нарезки и налил в две пластиковые бутылки воды. Увидев, что Лев собирается снова надеть свою наплечную кобуру, остановил его:

— Не сейчас, мешать будет.

Гуров не очень понял, чему, но уточнять не стал — Левашову было виднее. Он разложил документы и деньги по карманам своей новой одежды, туфли положил на дно сумки, поверх — сумку с ноутбуком и другими вещами, а костюм и рубашку аккуратно сложил и поместил сверху — неизвестно, где ему придется снова переодеваться, но вид все равно должен быть приличный. Сергей положил поверх всего этого пакеты с бутербродами, бутылки с водой и отдельно, на самом виду, непочатую бутылку водки, а Гуров добавил туда пистолет с кобурой — вот уж что первым оттуда доставать придется. Потом Сергей стал собираться сам, причем основательно — понимал же, что не на один день уезжает, а, может, навсегда. Но кроме вещей и лекарств, на которые Гуров едва взглянув, тут же понял, что у Сергея проблемы с сердцем, сложил в потертый «дипломат» какие-то документы и опустил его на дно рюкзака, а на вопрошающий взгляд Льва объяснил:

— Документы на квартиру, чтобы в случае чего не пропала, а дочке досталась. Да и собственные тоже прихватил на всякий случай — мало ли что.

Наконец сборы закончились, Сергей, погасив во всей квартире свет, сказал:

— Ну вот мы и спать легли.

Потом он пошел, но не к входной двери, а к двери чулана, в которую упирался коридор. Открыв ее, включил свет и, встав на стоявший там табурет, стал что-то делать под покрытым виниловыми плитками потолком. Вдруг часть потолка опустилась на петлях, и стало ясно, что плитки были наклеены не на сам потолок, а на плиту ДВП, а за ней в плите перекрытия виднелось довольно приличных размеров аккуратное отверстие.

— Как же ты сумел? — тихонько спросил Лев.

— Времени свободного было много, — буркнул Левашов и велел: — Лезь первым, если застрянешь, я тебя снизу подпихну. Только осторожно — там сверху лист железа лежит.

Каким чудом Лев, мужчина отнюдь не худой, все-таки пролез, набив себе, правда, не только синяки, но и шишки, шарахнувшись о железо головой, потом не смог бы объяснить и он сам. Левашов передал ему фонарик, и Лев его включил, но осматриваться было некогда, да и не для того нужен был свет.

— Ложись на пол и протяни мне руку, — сказал Сергей.

Когда Лев лег — давненько у него таких приключений не было! — Левашов передал ему все вещи, а потом, отставив в сторону табурет, выключил в чулане свет и, уцепившись за руку Гурова, довольно легко вылез на технический этаж. Там он уже сам лег на пол и, перегнувшись вниз так, что Лев, испугавшись, что он свалится, схватил его за ноги, вернул на место часть фальшивого потолка.

— Ну, первая часть дела сделана, — сказал Сергей и, увидев, что Лев собирается надеть куртку, остановил его: — Рано! Нам еще в одну дыру пролезать.

Подобрав вещи, они осторожно двинулись в сторону пристроенного дома, пока перед ними не оказалась кирпичная стена. Левашов подошел к наружной, капитальной стене и показал Гурову на дыру вокруг труб.

— Давай вперед, я тебе потом вещи передам.

Эта дыра была намного больше — кто-то, скорее всего, сам Левашов, разобрал часть кладки, так что Лев пролез без особого труда, а за ним, передав вещи, проскользнул и сам Сергей — ему явно было не впервой покидать таким образом родную квартиру. Они прошли до самого последнего подъезда, и Сергей, поколдовав немного над дверью, открыл ее и велел:

— Чистимся, но тихо.

Вид у них после этих приключений действительно был еще тот: все в пыли и паутине. Гуров наконец надел кобуру, а поверх нее — куртку. Осмотрев друг друга и решив, что теперь вполне сойдет, они вышли в подъезд и тихонько стали спускаться по лестнице. Консьержки в доме, естественно, не было, и они, никем не замеченные, вскоре оказались на улице. Гуров изо всех сил старался казаться ниже ростом и шел на полусогнутых — когда-то ему пришлось несколько дней так ходить, и старые навыки, оказывается, не забылись, да еще и сутулился. Они завернули за угол и направились к стоявшим в отдалении гаражам. Но, поплутав между ними и убедившись, что сзади все чисто, Левашов повел Льва в другую сторону, и они опять оказались около гаражей. В этот раз Сергей открыл один из них, и там стояла старенькая «пятерка», на крыше был закреплен багажник, на котором лежали удочки и частично спустившая уже надувная лодка — Левашов предусмотрел все. Он выгнал машину из гаража, запер его и, когда они поехали, объяснил:

— По доверенности купил. Хлам, конечно, но ведь ездит же, а нам ралли устраивать не с руки — выпивши оба. Гаишников мы сейчас вряд ли встретим, но ты на всякий случай достань из бардачка «антиполицай» — береженого и Бог бережет. Там еще карамель разная есть, надеюсь, обойдется.

Гуров не стал даже спрашивать, куда они едут, потому что от него сейчас ничего не зависело. Ясно было, что не в город, тем более что Сергей даже не стал выезжать на трассу, а двигался по известным только ему одному проселочным дорогам. Две попавшиеся им по пути магистрали он миновал только тогда, когда никакого транспорта поблизости не было, и наконец остановил машину.

— Все! Приехали! Тут до станции не больше километра, пешком дойдем. Удочки берем с собой — нам с тобой еще в электричке ехать.

— Не жалко машину бросать? — спросил Гуров.

— Если все будет благополучно, я из Москвы позвоню, и ее заберут — место это оговоренное, да и тихое, — объяснил Левашов. — А если до Москвы не доберемся, то мне будет уже все равно.

— Может, стоило поближе подъехать? У тебя же сердце больное.

— А с чего ему здоровым быть? — буркнул в ответ Сергей.

И Гуров осекся, потому что даже представить себе не мог, каким пыткам подвергали Левашова бандиты, чтобы добиться своего. Действительно, откуда же тут здоровью взяться? Они взяли свои вещи, сняли удочки, Сергей загнал машину в кусты — хоть какая-то маскировка — и пошли к станции. Ждать электрички им пришлось совсем недолго, но перекусить они успели и, войдя практически в пустой в этот час вагон, не сговариваясь, сели на скамью в торце. Оба проработали в милиции много лет, опыт имели богатейший, одну школу жизни прошли и навсегда усвоили, что спина обязательно должна быть прикрыта. Удочки пристроили в угол, сумки засунули под скамью, и Лев предложил:

— Спим по очереди. Ты первый!

Левашов согласно кивнул и, привалившись к стенке, задремал. Гуров на здоровье пока — тьфу-тьфу-тьфу! — не жаловался, но и он был страшно вымотан и предыдущим днем, и бессонной ночью, так каково же было Сергею?

Сейчас, когда ничто не отвлекало и не мешало, Лев стал анализировать все, что ему рассказал Левашов, и постепенно у него в голове выстроилась картина произошедшего за все эти годы. Конечно, было очень много неясного, но Гуров надеялся, что поиски Стаса и Саши увенчались успехом, и их информация поможет ему разобраться в этой истории до конца. Тем временем вагон постепенно заполнялся людьми. Левашов спал, а Гуров, изо всех сил борясь со сном, смотрел в окно. По вагону прошел наряд полиции и, окидывая всех равнодушным взглядом, направился в следующий вагон. Лев расслабился — двое пожилых небритых дядек в старой камуфляжке с удочками и своим барахлом были никому не интересны.

— Твоя очередь, — раздался вдруг тихий голос Сергея. — Пересаживайся, здесь удобнее.

Они поменялись местами, и Лев наконец заснул. Левашов разбудил его уже в Екатеринбурге, и Гуров возмутился:

— Ты чего над собой издеваешься? Мог бы раньше меня растолкать и сам еще подремать.

— Зачем? Мне было о чем подумать, — вздохнул Сергей.

В порядок они себя приводили в мужском туалете вокзала. Обстановка была не самая располагающая, старую электробритву Левашова включить было не во что — кто же теперь такими пользуется? — но более-менее пристойный вид они приобрели. Запихав «камуфляжку» с сапогами в сумку и рюкзак, потому что Сергей ни за что не хотел их бросать, а Гуров не стал с ним спорить, они на электричке отправились в аэропорт — им нужно было как можно быстрее добраться до Москвы. Впечатление они при этом производили довольно странное: два довольно прилично одетых, но небритых господина, у одного в руках небольшая и дорогая мужская сумка, у второго — хоть и потертый, но из натуральной кожи «дипломат», а вот багаж — старая дорожная сумка и грязный рюкзак. Но им было глубоко наплевать на косые взгляды.

В вагоне уже этой электрички Лев включил компьютер, чтобы проверить наличие билетов на ближайший рейс, и оказалось, что места есть, но только в бизнес-классе. Хотя это и было дороговато, он, не колеблясь, забронировал места и немного успокоился. Теперь, когда они, хотелось бы надеяться, вырвались из мышеловки, Лев мог оценить ситуацию со стороны и понял, что он, при всей своей всероссийской славе живой легенды МУРа, ее недооценил! Не просчитал до конца! И мог бы здорово за это поплатиться, если бы не Сергей! А тот был опером настоящим, от бога, он ни в коем случае не стал бы дергаться и готовить такие пути отхода, если бы не был твердо уверен в том, что опасность ему грозит действительно реальная. И Гуров дал себе слово, что обязательно посчитается с теми, кто правил этот бал сатаны в Демидовске!

В аэропорту оформление много времени не заняло. Они успели перекусить в буфете, причем Гуров заметил, как Сергей, стараясь сделать это незаметно, принял лекарство — видимо, их приключения для него даром не прошли. Он не стал приставать к Левашову с вопросами — не с мальчиком капризным дело имел, но решил повнимательнее наблюдать за Сергеем, потому что лететь предстояло два с половиной часа, и мало ли что за это время могло с ним случиться. Уже в накопителе Гуров наконец-то включил телефон и позвонил Орлову. Услышав его голос, тот тут же начал орать:

— Лева! Ты меня в гроб вогнать решил? Ты зачем телефон выключил? Сам же просил позвонить тебе, если новая информация появится!

— Надо было, вот и выключил! И вообще не ори, а слушай! Я сейчас в Екатеринбурге, и мы вылетаем в Москву. Встречай нас, — сказал Гуров и назвал Петру номер рейса.

— Не понял! Ты же на крайновском летал! И потом, кто это — мы? — недоуменно спросил Петр.

— Все потом! — оборвал его Лев. — Вот, если бог даст, доберемся благополучно до Москвы, я все расскажу, ничего не утаю!

— Ясно! Ты опять во что-то вляпался! Лева! У тебя талант находить приключения на наши задницы! — бушевал Орлов. — Что в этот раз?

— Ну, положим, нахожу я их как раз в первую очередь на свою, — поправил его Лев, — а вас так, рикошетом задевает. И не требуй от меня сейчас подробностей, всему свое время, тем более что у меня телефон вот-вот разрядится. До встречи! — Отключив телефон, он повернулся к Левашову: — Ну вот! Кажется, и последняя часть дела сделана.

— Не кажи «гоп», пока не перешел улицу, — усмехнулся в ответ тот.

В самолете, едва они заняли свои места, которые находились рядом, Сергей разложил свое кресло, достал из «дипломата» лекарство и, уже не таясь, отправил в рот две таблетки, видимо, нитроглицерина.

— Так вот, значит, какую улицу ты имел в виду, — вздохнул Гуров. — Что, здорово прихватило?

— Ничего, сейчас должно отпустить.

Левашов прилег и закрыл глаза. А вот Гуров своих с него не спускал — мало ли что? Но вот они взлетели и легли на курс. В другое время Лев поспал бы — все-таки устал он здорово, но не сейчас, когда Сергею было явно плохо. Увидев, что тот шевелит губами, Гуров пододвинулся к нему и, нагнувшись к самому лицу, услышал:

— Лекарство достань. Аэрозоль.

— Я вижу, тебе совсем худо, раз сам даже двинуться не можешь.

Гуров достал нитроспрей и пшикнул Сергею два раза в рот, а потом звонком вызвал стюардессу. Когда та появилась, он попросил ее узнать, есть ли в самолете врачи. Врач нашелся и быстро подошел к ним. Лев уступил ему свое место, и тот принялся о чем-то разговаривать с Левашовым, а потом сказал Гурову и стоявшей рядом с ним стюардессе:

— Я не кардиолог, а терапевт, но и мне понятно, что это инфаркт. Причем не первый. У меня при себе даже фонендоскопа нет, но это точно инфаркт — хрестоматийная картина. Девушка, несите сюда все лекарства, какие у вас только есть, — я попробую ему помочь, чтобы он до Москвы дотянул, а пилоты пусть свяжутся с землей, чтобы «Реанимация» этого человека уже возле трапа ждала. — Стюардесса быстро пошла к кабине пилотов, и врач крикнул ей вслед: — Ножницы захватите! — Потом объяснил Льву: — Шевелить его ни в коем случае нельзя, так что рукава придется разрезать.

— Да делайте что хотите, лишь бы жив остался! — отмахнулся Гуров и очень тихо спросил: — Плохо?

— Очень, — выделил врач, — плохо!

Тем временем девушка вернулась с чемоданчиком с лекарствами и стала помогать врачу, а Гуров отправился к пилотам. В саму кабину ему войти, естественно, не дали, но другая стюардесса вызвала командира корабля, которым оказался солидный мужчина в возрасте. Лев, предъявив ему удостоверение, сказал:

— Человек, которому сейчас стало плохо с сердцем, — очень важный свидетель. Ему цены нет! Пожалуйста, пусть диспетчер в Москве свяжется с генерал-майором Орловым, телефон я дам. Орлов должен все организовать так, чтобы и врачи, и отдельная палата в нашем госпитале были наготове.

— Хорошо, — кивнул тот. — Кстати, «Реанимацию» в аэропорт мы уже вызвали. Только знаете, как бы этому человеку при посадке еще хуже не стало. Я с таким уже сталкивался. Вы понимаете, о чем я?

— Значит, будете садиться так, словно свою беременную жену везете! — огрызнулся Лев.

Он вернулся на свое место, хотя, в общем-то, оно уже не было его — сидевший на нем врач на безмолвный вопрос Гурова только пожал плечами:

— Я делаю все, что могу, а остальное — от бога.

Все места в салоне бизнес-класса были заняты, так что Льву предстояло либо пойти в экономкласс и сесть на место врача, либо провести остаток полета на ногах. И он выбрал второе, потому что не хотел оставлять Левашова одного. А тот продолжал лежать с закрытыми глазами, только вот рукава пиджака и рубашки были уже разрезаны, и на сгибе локтя лежала ватка — ему сделали какой-то внутривенный укол. Лев поминутно смотрел на часы, чтобы узнать, сколько еще лететь до Москвы, как будто от этого время могло пойти быстрее. Потом он поймал себя на том, что мысленно повторяет: «Давайте, летуны! Поднажмите! Скорее! Ну, скорее же! Да пошевеливайтесь же вы!» Подошедшая к нему стюардесса тихонько сказала:

— Командир корабля велел вам передать, что диспетчер аэропорта связался с вашим начальником, и тот обещал все организовать.

— Передайте командиру большое спасибо и скажите, что я извиняюсь за то, что нагрубил ему. Он поймет, — попросил Лев.

Но вот раздалась просьба вернуться на свои места и пристегнуть ремни, потому что самолет наконец-то пошел на посадку. Видя, как Гуров беспокоится за своего спутника, стюардесса даже не стала пытаться отправить его куда-нибудь сесть, и он так и приземлился стоя. Посадка была до того мягкая и плавная, что люди почувствовали только удар колес шасси о землю. Первыми из самолета пошли, как и положено, пилоты, и, когда командир корабля проходил мимо него, Гуров покаянно сказал ему:

— Извини еще раз. Ты большой мастер! Ас!

Тот просто молча кивнул ему и пошел дальше. Не успели пилоты покинуть корабль, как появились врачи и санитары с носилками. Тот врач, что помогал во время полета Левашову, рассказал им, что давал больному и что делал, а санитары тем временем положили Сергея на носилки и понесли на выход. Гуров взял свою сумку и «дипломат» Левашова и последовал за ними. Возле трапа была не только машина реанимации, но и «Волга» Орлова, а сам он стоял рядом с ней и обеспокоенно смотрел на происходящее.

— Я с Сергеем в госпиталь, — бросил ему на ходу Гуров. — Петр, обеспечь нам нормальный проезд, а то с нашим российским автодорожным хамством мы к ночи не доберемся.

— Хорошо, сейчас позвоню, чтобы машина сопровождения нас по дороге встретила, — пообещал Орлов.

— Нас? — удивился Лев.

— Вот именно! Мы за вами поедем — должен же я знать, что происходит, — раздраженно ответил генерал.

Гуров влез в машину «Скорой помощи», где Левашов уже лежал под капельницей и с кислородной маской на лице, но вот глаза его были открыты, и он взглядом показал Льву, что хочет ему что-то сказать. Гуров наклонился к нему и, услышав только одно слово, отодвинулся и удивленно посмотрел на Сергея.

— Багаж?

Левашов в ответ только закрыл глаза, показывая, что Лев его правильно понял.

— Подождите минутку, — попросил Лев врачей.

Его багажная квитанция была у него в кармане, а вот квитанцию Сергея еще предстояло найти, но и она, пусть и не сразу, нашлась в его бумажнике. Выскочив из машины, Гуров бросился к еще не успевшей отъехать «Волге» Орлова и, вручив Петру квитанции, попросил получить их багаж.

— Что за люди?! Человек одной ногой на том свете, а продолжает о своем барахле беспокоиться, — не сдержался Фомич, водитель Петра, который возил его с тех самых пор, как Орлову стал полагаться персональный транспорт.

— Много ты понимаешь! — отмахнулся от него Лев.

Он побежал обратно к машине «Скорой помощи», думая на ходу, что раз Сергей так озаботился судьбой своего багажа, то это неспроста — не тот это человек, чтобы над старьем трястись, значит, были у него на это веские причины. Но вот какие? Гуров сел рядом с Левашовым и взял его за руку:

— Все в порядке, Сергей! Получат наши сумки!

Включив сирену и мигалку, их машина наконец поехала. Лев продолжал держать Левашова за руку и временами посматривал на экран монитора, хотя все равно ничего в этом не понимал, но вот синие губы Сергея и его белое как мел лицо ему категорически не нравились. И вдруг Левашов свободной от капельницы рукой попытался снять с себя кислородную маску, при этом пристально глядя на Льва. Врачи тут же всполошились и стали возвращать и маску, и руку на место, но Гуров, все поняв, остановил их и наклонился к нему:

— Сергей! Ты мне хочешь что-то сказать?

Тот закрыл глаза, и Лев сквозь завывание сирены и возмущенные голоса врачей все-таки услышал еле различимый шепот. Левашов дышал с трудом, говорил тяжело, с большими паузами, на выдохе, но смысл можно было понять.

— Среди… Документов… Фото… Сам… Разберешься… Скажешь… От «Запевалы»… Тебе все… Отдадут… Не подведи… Человека… Еще… Мой правый… Сапог… Ищи в нем… Распорядись… С умом… За это… Хороший… Человек… Жизнью… Заплатил… Все.

— Все? — отодвинувшись от Левашова, спросил Гуров, потому что это слово могло быть началом новой фразы, но Сергей закрыл глаза, показывая, что сказал все, что хотел. — Занимайтесь своим делом! — разрешил Лев врачам.

— Сколько лет знаю ментов, столько лет не перестаю им удивляться! — возмущался один из медиков. — Впечатление такое, что у них, как у кошки, девять жизней. Или они вообще бессмертные!

Водитель гнал машину настолько быстро, насколько это было возможно, но ведь российским водителям — все хрен по деревне! Им плевать, кто едет: «Скорая помощь» с включенной сиреной и мигалкой или какой-то дед на разбитом «жигуленке» плюхает, — главное, первым проскочить. Пусть не по своей полосе, пусть против всех правил — главное, показать, что лихач за рулем. Сцепив зубы, Гуров некоторое время терпел этот автодорожный беспредел, на все корки проклиная неизвестно где потерявшуюся машину сопровождения. И вдруг сердце у Левашова остановилось. Врачи тут же отогнали Льва в сторону и начали запускать сердце Сергея электрическими разрядами.

— Вы поаккуратнее! Его в свое время током пытали, — предупредил Лев врачей, а Левашову кричал, как будто тот мог его услышать: — Держись, Серега! Держись! Мы еще повоюем!

К счастью, сердце Левашова удалось запустить, а вот терпение Гурова лопнуло с оглушительным треском. Он перебрался на место рядом с водителем и, опустив стекло, высунул руку с пистолетом в окно.

— Вы… Вы… Вы чего творите? — заикаясь от страха, спросил шофер.

— Не твое дело! — рявкнул на него Гуров. — Ты гони изо всех сил, а дальше — моя забота.

И действительно, их почему-то больше никто не пытался обогнать или подрезать, а там и машина сопровождения их встретила и, тоже завывая сиреной и сверкая мигалкой, пошла впереди. Обматерив коллег за опоздание, Гуров убрал руку из окна и вернул пистолет на место. Дальше они двигались уже без всяких задержек. В приемном покое их ждали, и находившегося без сознания Левашова тут же переложили на каталку и увезли прямиком в реанимационное отделение, а Лев остался оформлять документы, благо все вещи и «дипломат» Сергея были у него. Закончив, без всякого разрешения и даже без халата отправился в реанимацию, и вид у него при этом был такой, что никто даже не попытался его остановить.

— Что с Левашовым? — спросил он, найдя заведующего отделением.

— А вы ему кто? — спросил в ответ тот.

— Друг! Родных у него нет. Так что говорите все мне, — потребовал Лев.

— Плохо! — вздохнул врач. — Сердце ни к черту, а он, судя по всему, еще и курил, и выпивал.

— Послушайте! Это очень честный, порядочный и глубоко несчастный человек. Настоящий офицер! У него в свое время была очень тяжелая жизнь, да и в последнее время она далеко не легкая. Я вас прошу, сделайте все возможное и невозможное! Этот человек должен жить! — напористо говорил Гуров.

— Голубчик вы мой! — ласково сказал ему на это заведующий. — Да мы все для него сделаем! А остальное от него, — он потыкал пальцем в сторону потолка, — зависит, потому что мы-то не боги! Эх, если бы умирали только подлецы и подонки, а честные люди не уходили до срока, совсем другая жизнь в России была бы! Но мы имеем то, что имеем!

Гуров протянул ему визитку и попросил:

— Я вас очень прошу, держите меня в курсе. Если вдруг что-то понадобится, то я, клянусь, из-под земли это достану!

— Тогда достаньте своему другу удачу, — усмехнулся завотделением. — На «Титанике» было очень много богатых, здоровых, счастливых и успешных людей, а вот удачи им не хватило! Езжайте! Если что-то изменится, вам позвонят.

Гуров спустился вниз и увидел, что там его ждет Орлов.

— Ваш багаж мы получили, — сообщил он. — А сейчас поехали в управление. И Стас, и Саша уже вернулись, так что нам есть что обсудить.

Ехали молча. И не потому, что боялись говорить при Фомиче — верили они ему абсолютно, он их не раз выручал, что своего непосредственного начальника, что Льва со Стасом. Они молчали потому, что Гуров весь был еще там: в квартире Левашова, в машине, в электричках, самолете и машине реанимации, он еще от всего этого не отошел. А Орлов просто не хотел ему мешать и ждал, с жалостью глядя на друга, который за несколько дней постарел на несколько лет. По дороге ему кто-то позвонил, и он, выслушав собеседника, ответил:

— Так точно! Я немедленно доведу информацию до исполнителей.

Когда они приехали, то, забрав из машины полученные Орловым сумки, сразу пошли к себе. В управлении все удивленно косились на довольно помятый вид обычно щеголевато одетого Гурова, но с вопросами обращаться никто не решился — Лев за словом в карман не лез, да и посмотреть мог так, что мало не покажется. В пустой приемной — видимо, Петр предупредил, что неизвестно, когда вернется, он поинтересовался у секретарши, что нового, и та ответила, что важных звонков не было, его никуда не вызывали, приходили слесари, чтобы проверить, не текут ли батареи после опрессовки, и все. Орлов и Гуров вошли в кабинет, и Петр тут же кому-то позвонил, сказав только одно слово:

— Приходите.

Почти тут же появились Крячко и Александр. Орлов наверняка предупредил их, что Гуров прилетел, вот они и ждали его на низком старте. Стас посмотрел на своего друга и, не выдержав, сказал:

— Ну и перевернуло тебя, Лева!

А Саша, не решаясь ничего сказать — в присутствии Орлова он все еще чувствовал себя довольно скованно, — просто удрученно покачал головой. Петр же, жестко взглянув каждому из них в глаза, произнес:

— Я не знаю, хорошей или плохой будет для вас эта новость, но ваша группа отстранена от дела по убийству Анатолия Грищенко с формулировкой — как не справившаяся с заданием. Дело для дальнейшего расследования передать Богданову. Это не мое решение, а приказ сверху. Вопросы?

Гуров, быстро совместив звонок Петру на сотовый и слесарей, немедленно ответил за всех:

— Вопросов нет! Баба с возу — кобыле легче. Разрешите быть свободными?

До Крячко и Вилкова, если и не сразу дошел скрытый смысл этого короткого разговора, то они просто поверили Гурову: раз он так ответил, значит, так надо.

— Разрешаю, — кивнул Петр. — Только сначала давайте пойдем и поедим, а то я из-за тебя и пообедать толком не успел.

— У меня встречное предложение — поехали ко мне, — сказал Лев. — Я из Демидовска бутылку местной водки привез, вот и выпьем за удачное завершение этого дела, а то копались бы с ним до морковкиного заговенья. А так, пусть теперь у Богдаши голова болит.

Гуров ни в коем случае не хотел оставлять без присмотра вещи и документы Левашова, потому что не было никакой гарантии, что, вернувшись из столовой, они найдут все в целости и сохранности, потому и позвал всех к себе.

— А что? Это мысль, — тут же согласился Стас.

— Хорошо! — поддержал его Орлов. — Тогда Стас готовит документы к передаче, мне тоже есть чем заняться, а ты с Сашей езжай и постарайся приготовить что-нибудь съедобное — Фомич вас отвезет. Ну а мы с Крячко подъедем, как освободимся.

— Петр! Ты свяжись с демидовским генералом, а то у меня в гостинице вещи остались. Пусть их соберут и потом с оказией сюда переправят, — попросил Лев. — Там, конечно, ничего ценного нет, но вот без зарядки для сотового я как без рук. Хоть новый покупай.

— Ладно, позвоню, — пообещал Орлов.

Говоря про зарядку, Лев давал всем понять, что отныне ему нужно звонить только на его второй, секретный телефон и, естественно, с соблюдением должной техники безопасности. Гуров и Саша тут же подхватили сумки и пошли вниз, а Стас отправился к себе. По дороге Саша тихонько спросил:

— Дядя Лева! Что происходит?

— Все потом, — так же тихо ответил ему Гуров. — Ты отчитаться успел?

— Нет, я же только сегодня рано утром приехал.

— А Станислав Васильевич?

— Не знаю, но думаю, что тоже нет, потому что он прилетел вчера вечером, и, когда мы сегодня утром в кабинете встретились и пошли к Петру Николаевичу, тот был расстроен из-за того, что вы пропали, и не стал нас слушать.

— Сказочно хорошо, — обрадовался Лев. — Вот дома все и обсудим.

— А давайте я к себе заскочу и кое-что возьму — мне из Рязани бабушка с дедушкой гостинцы передали, как раз к столу, — сказал Вилков.

Гуров подумал и предложил:

— Нет, Саша, мы поступим по-другому. Мы соберемся не у меня, а у тебя. Ты человек в нашей команде новый, к тому же молодой, так что тебя они, скорее всего, в расчет и не приняли. Вот мы там и поговорим. А пока ты будешь с готовкой возиться, я на всякий случай твою квартиру на «жучки» проверю.

Фомичу, конечно, было сказано, чтобы он отвез их ко Льву — береженого и Бог бережет. По дороге они заехали в магазин, где Саша докупил то, чего недоставало, — Лев и сейчас не хотел оставлять вещи без присмотра. Они благополучно прибыли к дому Гурова, и Фомич уехал. Но ведь Саша жил в соседнем доме, так что перебраться туда было делом нескольких минут. Пока парень возился на кухне, Лев облазил с «антипрослушкой» вся квартиру и успокоился только тогда, когда убедился, что все чисто. Предупрежденные по телефону, что ехать надо именно к Саше, Орлов и Крячко появились в начале седьмого. Стол был уже накрыт, все были голодные, но сообщенная Орловым новость начисто отбивала аппетит. Гуров разлил водку по рюмкам, подаренным на новоселье Вилкову, кстати, Марией, которая вообще оттащила к нему большую часть некогда подаренных и ей, и Льву на различные праздники вещей, и предложил:

— Ну, давайте за Сергея! Пусть у него все будет хорошо! Пусть все обойдется!

Никто возражать не стал, хотя и не знали пока этого человека. Все дружно выпили, немного закусили, и Лев спросил:

— Петр! Тебе этот приказ передали, когда мы из госпиталя в управление ехали? — Тот кивнул. — Ну и кто же тебе позвонил?

— Щенок! Кто же еще? — хмыкнул Орлов.

Под этим прозвищем у них проходил один из заместителей министра, которого все они дружно не любили, и было за что.

— Ну от него еще никто и никогда ничего хорошего не видел, — буркнул Стас и спросил, пристально глядя на Гурова: — А вот с чьей подачи? Как ты думаешь, Лева? — Гуров отвел взгляд в сторону, а Крячко безжалостно продолжил: — Я тебе не раз говорил, что твой Болотин — сука рваная! Что предаст он тебя в трудную минуту, не задумываясь! А ты мне что отвечал? Он, мол, человек порядочный! Так кто в итоге прав оказался? Сначала он на тебя быстренько это дело навесил, а чуть жареным запахло, так же быстренько все организовал, чтобы его другому передали, который дело стопроцентно завалит! Что же ты такого на Крайнова накопал, что он тут же к Болотину бросился с просьбой все назад переиграть? Да и сам ты в Демидовск, как фон-барон, на его самолете прилетел, а ноги уносил — козьими тропами! Сергей помог?

— Да, если бы не он, я мог бы и не выбраться, — честно ответил Лев. — Обложили хуже, чем волка.

— Вот! Значит, тот же Крайнов, на которого мы все ишачили, тебя предал! Господи! — воскликнул Стас. — Когда же ты поумнеешь и поймешь, что таким людям верить нельзя?

Лев и Стас сидели, насупившись, и не смотрели друг на друга, а Саша, слушавший их перепалку, переводя взгляд с одного на другого, неожиданно сказал:

— Знаете, когда Катька была маленькая, я ей читал рассказы про Маугли, и она потом бегала по дому и все говорила: «Мы с тобой одной крови: ты и я!» Так вот, мы и они — просто разной крови. Нельзя требовать от страуса, чтобы он летал, а от орла — чтобы плавал, как утка, хотя все они птицы. Просто эти люди устроены иначе.

— А вот Серега с нами одной крови! — заявил Стас, который хотя и не видел еще Левашова, но уже проникся к тому искренней симпатией. — И страшно подумать, что с тобой, Лева, случилось бы, если бы не он.

Не выдержав, Гуров вскочил со стула и начал даже не ходить, а метаться по комнате. Да! Такой подлости он от Игоря не ожидал! Наконец, успокоившись, он остановился и, обведя всех хмурым взглядом, произнес:

— Они объявили нам войну? Тем хуже для них!

— Мы принимаем бой? — вскинулся Саша, но ответил ему Крячко:

— Да! Мы принимаем бой! — и, не сдержавшись, добавил: — Ну, сволочи! Держитесь!

— Это будет славная битва — как Акела в мультфильме, — заметил Орлов. — Но боюсь, что для всех нас последняя!

— Нет, потому что мы не проиграем! — уверенно проговорил Лев. — Мы если и уйдем, то победителями!

— Сашку надо из-под удара выводить, — покачал головой Стас. — У парня только карьера начинается, а тут эта история.

— Я никуда не уйду! — возмутился тот. — Я не предатель!

— Не волнуйся, никто тебя предателем не считает, мы это делаем для твоей же безопасности, — попытался объяснить ему Крячко.

Но парень чуть не плакал и твердил, что это они его предают или просто не верят ему. Махнув рукой, все согласились, что, черт с ним, пусть остается, но потом пеняет на себя. Обстановка несколько разрядилась, и Саша принялся уговаривать их поесть как следует, а то, что же, он зря старался? Чтобы не обижать парня, все стали есть и нахваливать, а потом Петр спросил:

— Ну кто первый отчитываться будет?

— Давайте начнем с кого-нибудь из вас, потому что у меня очень много информации, и рассказывать придется долго, — предложил Лев.

— Ладно, — согласился Орлов. — Давай, Стас!

— Короче, так! — начал Крячко. — Гаврилюк Григорий Степанович вернулся после демобилизации домой в Омск. Работал на том же заводе, что и до армии. Жена его, кстати, там же трудилась. Летом 1992-го его отца, мать и сестру кончили, тоже, кстати, на даче. Но там обошлось без издевательств, а просто зарезали ночью. Ничего не взяли, следов борьбы не было, как и следов тех, кто их убил.

— То есть та же картина, что и с Грищенко, — кровная месть в чистом виде, — заметил Орлов.

— Сын Степан так единственным ребенком в семье и остался, — продолжил Стас. — Подонок вырос не хуже папаши, тоже пробу ставить некуда. Приводы, «хулиганка» и все прочее. Иначе говоря, в школе и по месту жительства характеризовался крайне отрицательно, но вот сроков, даже условных, не имел. У Степана была девушка, хотя я бы назвал ее девкой, тоже в их «гопшлепкомпании» терлась. Забеременела она, и решили их поженить, хотя восемнадцати ни ему, ни ей еще не было. Подали заявление в ЗАГС. Первый день свадьбы собирались гулять дома, а второй — на даче. Вот туда-то накануне регистрации Степан какие-то вещи для гульбы и повез. А обратно домой в тот день не приехал. Особой тревоги это не вызвало — подумали, что он на последнюю электричку опоздал и на следующий день на первой вернется. Наступило утро. Время шло, а он все не появлялся! В общем, ждали его до последнего и не дождались. Пропал жених! Регистрация не состоялась. Отец с матерью отправились на дачу, чтобы посмотреть, был он там вообще или нет. Вдруг он и туда не доехал? Оказалось, что доехал, да там и остался. Внутри. Чтобы не углубляться в подробности, скажу только, что обошлись с ним так же, как и с Анатолием Грищенко. Поскольку дело было летом, на соседних дачах люди уже жили. Как Степан туда приехал, как по участку ходил, многие видели, а вот как уезжал, не видел никто. Но и посторонних в тот день в поселке вроде бы не замечали. Преступление это для Омска очень громкое, так что расследовали его со всем тщанием. Учитывая личность потерпевшего, версий было — хоть пруд пруди, чуть ли не больше, чем отпечатков в той даче, — парень любил там с компанией отдыхать. Алиби всех его врагов, которых оказалось немало, друзей и просто знакомых начали проверять, а тут — опаньки! Вызов от соседей Гаврилюков — стреляли в квартире. Приехали наши, а там труп папаши, мамаша в истерике бьется, на полу фотографии рассыпаны, где снято, как их сына убивали, и еще одна — какого-то молодого парня, а на обороте надпись: «Мне отмщение и аз воздам!» Мамашу в чувство привели, стали допрашивать, и она рассказала, что конверт без всяких надписей из ящика почтового вынула и по дороге в квартиру открыла. А там вот такое! Прибежала она домой, а муж ее после убийства сына пил не просыхая. Она ему эти фотографии показала, он начал плакать пьяными слезами, проклинал себя, каялся, просил у нее прощения и все в этом духе. И она с его слов поняла, что ее сына убили за его армейские грехи. А в доме охотничье ружье имелось, хоть и старое, но исправное. Вот из него-то она муженька и кончила! Суд признал, что действовала она в состоянии аффекта, так что для нее все обошлось.

— А что с беременной невестой случилось? — спросил Гуров.

— Ничего! — пожал плечами Крячко. — Аборт сделала и стала веселиться дальше.

— Но Гаврилюк хоть и пил, но успел сообщить своим давним подельникам и о смерти сына, и о том, как убили. Видимо, еще до этих фотографий понял, за что расплачивается, — заметил Лев и попросил: — Саша, рассказывай, что у тебя.

— Лев Иванович, я был в Туле. Когда наконец нашел следы Герасимова, выяснил вот что. Его родителей, как и родственников всех остальных, летом 1992-го убили. Он тогда один остался, потому что ни братьев, ни сестер не имел. Потом женился на Ольге Дьяковой. Но тут такая история: в него была насмерть влюблена ее старшая сестра, а он на нее внимания не обращал и женился на младшей, так что отношения в семье были очень напряженные. Ольга ушла жить к нему, а ее старшая сестра с родителями осталась и уже позже замуж вышла. У Герасимова и Ольги детей не было. Семнадцать лет назад они продали его квартиру и куда-то уехали. А месяц назад мать Ольги, которая жила с семьей старшей дочери, вдруг тоже уехала. Старшая сестра сначала отнекивалась — не знаю, мол, куда мать отправилась, так что пришлось местную полицию подключать. Только тогда она созналась, что матери позвонила Ольга и попросила ее приехать, потому что у нее случилось большое несчастье. Ну, мать есть мать, она тут же собралась и уехала в Серпухов. Номер ее сотового имеется. В чем именно заключается несчастье, неизвестно. Эта стерва или действительно не знает, потому что мать ей не сказала, чтобы та не злорадствовала, или просто из вредности скрывает — она до сих пор очень зла на сестру. До Серпухова я доехать не успел, потому что Петр Николаевич позвонил и приказал срочно возвращаться. У меня все.

— Ну, Серпухов — это не Дальний Восток, туда за один день смотаться можно, — заметил Гуров. — Ну, Петр? А ты что узнал?

Вместо ответа Орлов протянул ему листок — это была ксерокопия поданного много лет назад заявления в ЗАГС.

— Итак, Тарасова Татьяна Владимировна, 1950 года рождения, место рождения — Читинская область, — прочитал Лев. — Как же ее в Подмосковье-то занесло? А проживала она здесь…

— Это военный городок, где прикрывающая столицу часть ПВО стоит, — подсказал ему Петр.

— Значит, отец у нее был военным и, видимо, в хорошем звании, потому что ее золовка, сестра Павла, сказала, что простой солдат был им не нужен. Ну что ж! Наконец-то появилась печка! Нужно будет завтра же туда съездить и выяснить, что это за Тарасов такой и куда делся, найти одноклассниц Татьяны, в общем, прочесать там всех и все. Братьев Егора забрала бабушка, и Рогожина обязательно поддерживала связь с этой семьей. И когда ей потребовалось спрятать сына, она обратилась к ним — он же им правнук. Видимо, тот приличный мужчина, который увез малыша, был братом Татьяны. Таким образом, у нас появляется реальный шанс выйти на нее, потому что, когда она стала богатой женщиной и ее больше ничего в Демидовске не держало, она, естественно, уехала к сыну. Так, кто в часть поедет, Саша или Стас?

— Потом решим, кто и куда поедет, — отрезал Орлов. — Ты сначала сам расскажи, что сумел узнать.

Гуров встал и, расхаживая по комнате, стал говорить. Как ни старался он держать нервы под контролем, но эмоции периодически прорывались, особенно во второй части его рассказа, когда речь зашла о событиях в Демидовске. Закончив, но не упомянув пока о том, что ему сказал Левашов в машине реанимации, он сел и, разлив водку, выпил первым. Все довольно долго молчали, а потом Крячко нейтральным голосом повторил, просто констатируя факт:

— И тогда Крайнов, ради которого все это и затевалось, тебя предал, а это настораживает. Улик, что серьезных, что несерьезных, против него нет, а брань на вороту не виснет. Журналюги его и так постоянно полощут, так что еще одна порция грязи ему уже повредить не могла. Странно, что он так всполошился из-за подписки о невыезде — ведь, как оказалось, дело решалось очень просто, и партнеры сами приехали к нему. Что же касается всего остального, то адвокаты его еще и не от такого бы отбили. Отсюда вопрос: зачем ты ему понадобился? Я думаю, что на нем что-то горит.

— Согласен, — мрачно кивнул Лев. — Может быть, действительно Грищенко-отец все правильно рассчитал, и убийцы потеряли след Анатолия в Москве, тем более что известен он был здесь не под своим настоящим именем, а под псевдонимом. А Крайнов в разговоре, предположим, с тем же Мальковым поделился с ним своей бедой: дочка со стриптизером спуталась. Тот доложил по инстанции, что сын Грищенко найден. Но Анатолий и дочь Крайнова лямурничали прошлым летом, почему же его убили только сейчас? Ладно, и это со временем поймем. Итак, Грищенко убили! Журналюги вспомнили давнюю историю и с новой силой взялись за Крайнова. А тот вовремя не связал между собой эти два события — разговор с Мальковым и убийство Анатолия — и обратился ко мне, чтобы я нашел настоящих убийц и реабилитировал его. Только он никак не рассчитывал, что я доберусь и до Рогожиной, и до Малькова, и до его связи с ними. Тут он испугался и… Ладно, хрен с ним! Первый ход они уже сделали, теперь подождем, как говорят адвокаты, что еще предпримет противная сторона, но и сами сложа руки сидеть не будем.

— Давайте подбивать бабки, — невесело предложил Орлов. — Что мы имеем в сухом остатке? По адресному мы пробили всех, кого ты, Лева, просил, и выяснилось, что братьев Пахомовых и Егора Егоровича Рогожина в России нет, как и его матери.

— Нужно попробовать поискать ее еще раз, потому что она может быть не Аделаидой, а Идой или Адой, — сказал Гуров.

— Запросить-то не проблема, только как обосновать? — возразил Петр. — С нас же теперь глаз не спустят. Предположим, мы ее даже найдем, и что ей предъявим? А нечего нам ей предъявить! Ее связь с убийствами недоказуема. Мотив есть, согласен, но больше-то ничего! Предположим, что надписи на обороте фотографий Егора Пахомова сделаны ее рукой, и на них даже есть ее пальчики. Так от этого обвинения ее даже начинающий адвокат в пять минут отобьет — украли у нее их, чтобы потом подбросить. И крыть нам будет нечем! А у нее в защитниках, судя по всему, такие зубры, что это мы сами об них зубы обломаем. Что дальше? Где ее связь с исполнителями? Она нам их сдаст? Никогда! И учти, что существует еще неизвестная нам третья сила, с помощью которой она пришла к власти и мстила своим обидчикам. О ней вообще ничего не известно. И что мы можем предпринять в данных обстоятельствах?

— Многое! Не настолько мы беспомощны, как ты думаешь, — ответил ему Лев.

Он принес и положил на стул «дипломат» Левашова, достал оттуда все бумаги и стал их просматривать. Там были документы на квартиру, завещание, где единственной наследницей указана дочь, свидетельство о разводе, пенсионное удостоверение, диплом, трудовая книжка и все в этом духе. Гуров перебирал их одно за другим, Петр с Крячко стояли у него за спиной и смотрели через плечо, а Саша тем временем вытащил из рюкзака вещи Левашова и занялся ими. Наконец Стас не выдержал:

— Лева! Что ты там ищешь?

— Сергей в машине реанимации мне из последних сил сказал, что здесь должна быть фотография, и если я с ней разберусь, то мне все отдадут.

— Но он же утверждал, что у него ничего нет и все погибло при пожаре, — напомнил Стас.

— Думаю, он рассчитывал, что мы доберемся до безопасного места, он получше присмотрится и ко мне, и к вам, а потом уже решит, отдавать нам все это или нет, стоит нам верить или лучше сохранить все, как было, в тайне. А тут скрутило его, и понял он, что может не выжить, вот и рискнул, — объяснил Гуров.

Он перебрал поштучно все бумаги, но фотография там была только одна — уменьшенная копия той, что стояла в доме Сергея на серванте.

— Ну и как с ней разбираться? — озадаченно спросил Крячко.

— Вариантов два: дело или в здании, на фоне которого они сфотографировались, или…

— В том человеке, который их фотографировал, — тихонько вставил Саша, не отрываясь от своего занятия.

— Правильно! Значит, что мы должны делать? — спросил у него, не поворачиваясь, Лев.

— Искать его семью. Будем надеяться, что жена помнит, при каких обстоятельствах был сделан этот снимок, — ответил парень.

— Молодец! Умница! — одобрительно кивнул Лев. — Самое главное, не навести наших противников на ее след.

— Так мы можем от этого дела вообще дистанцироваться, — предложил Стас. — Попросим кого-нибудь из знакомых нотариусов, и все. Сергей находится в госпитале в тяжелом состоянии, у нас есть его завещание на имя дочери. Подобными делами им приходится часто заниматься, и связи у них налажены. Они найдут дочь, а мать наверняка окажется где-то рядом.

— А чего искать, если адрес и телефон уже есть? — тихо произнес Саша, и все резко повернулись к нему.

Оказалось, что он, самым тщательным образом обыскав костюм Сергея, уже нашел то, что они только собирались найти.

— Вот! — сказал парень, показывая записку — развернутый листок бумаги, который был в несколько раз сложен, причем уже давно, потому что на сгибах потерся. — В пистончике лежала. Тут написано, что в случае его смерти он просит известить Ирину Викторовну Мирошину.

— Ну, точно! В свидетельстве о разводе написано, что она вернула себе девичью фамилию, — воскликнул Крячко. — Сашка! Ты — гений!

— Да нет! Просто я подумал, что он, зная, какие серьезные у него проблемы с сердцем, не мог не подстраховаться. Видимо, ему еще в Демидовске стало плохо с сердцем, вот он эту записку и написал, чтобы, если умрет, вы, обыскивая его одежду, ее нашли и с его бывшей женой связались, — объяснил Саша.

— Старею! — грустно проговорил Лев. — Раньше бы я сам мигом это сообразил.

— Зачем вы так, дядя Лева? Просто вы сейчас совсем другими вещами заняты, вот и думали о них, — попытался утешить его парень.

— Да ты еще и дипломат, — усмехнулся Гуров. — Ну и какой же там адрес?

— Люберцы.

— Так, что у нас получается? Серпухов, Люберцы и воинская часть в Подмосковье. Сейчас пишем заявления на отгулы и завтра, разделившись, едем по этим адресам, — предложил Лев. — Только проверяемся со страшной силой, чтобы никто не понял, что мы расследование продолжаем.

— Не надо! Завтра пятница, и я даю вам всем отгулы после командировок, — сказал Орлов. — Надеюсь, что за три дня мы все что-нибудь нароем.

— Итак, кто что выбирает? — спросил Гуров. — Лично я еду к Ирине Викторовне Мирошиной, потому что знаком с ее мужем — мало ли какие у нее вопросы возникнут?

— Тогда я — в Серпухов, — сказал Крячко. — Во-первых, не может быть, чтобы я в местной полиции каких-нибудь знакомых не нашел. А, во-вторых, Герасимовы — люди в возрасте, мне с ними будет легче общий язык найти.

— Тогда мне остается воинская часть, — не стал возражать Саша.

— И школа, — напомнил Лев. — Год выпуска 1967—1968-й. Одноклассники Татьяны сейчас уже на пенсии, они будут только рады молодость вспомнить.

— Ну тогда на посошок, и разъезжаемся, а то утром рано вставать, — предложил Стас.

— Да нет! Есть еще один момент, — остановил его Гуров.

Он подошел к рюкзаку Левашова и достал оттуда его правый резиновый сапог. Постелив на пол газету, поставил сапог на нее и сказал:

— Как мне сказал Сергей, в нем спрятано нечто очень важное, за что один хороший человек жизнью заплатил.

Они во все глаза уставились на сапог, и Крячко недоуменно произнес:

— Он же литой! Туда при всем желании ничего не спрячешь. Под стельку? Но это глупо, потому что там будут искать в первую очередь. Давайте я его помою, авось потом и найдем что-нибудь.

Но даже начисто отмытый старый резиновый сапог продолжал хранить свою тайну. Под стелькой ничего, естественно, не было, и они вертели его не хуже, чем мартышка очки, обследуя и снаружи, и изнутри, но все бесполезно.

— Или это не тот сапог, — начал было Стас, но Лев перебил его:

— Сергей сказал, что правый. Он положил свои сапоги в рюкзак, а я свои — в сумку.

— Перепутать не мог?

Гуров посмотрел на друга бешеным взглядом, но достал из сумки со своими вещами еще один правый сапог, который тоже вымыли, но, чтобы не перепутать с первым, поставили уже не на пол, а на тумбочку, и процедура исследования повторилась. Однако с тем же результатом.

— Лева, а он точно сказал «сапог»? — спросил Стас.

— Точно! — буркнул Гуров.

— Может, не правый, а левый, — предположил Крячко.

— Стас! Я тебя сейчас ударю! — заорал Гуров.

— Младшенького завсегда обидеть легко! — затянул свою извечную песнь Крячко, но вовремя понял, что сейчас действительно нарвется, и замолчал.

Они, все четверо, с ненавистью смотрели на эти сапоги, когда Саша вдруг предложил:

— А давайте через лупу посмотрим, у меня четырехкратная есть.

— Неси! Хуже не будет! — хмыкнул Стас. — Но под микроскопом оно бы шибче было.

Парень принес лупу и стал рассматривать сапог Левашова, а остальные скептически смотрели на него.

— Кажется, нашел, — вдруг растерянно сказал Саша.

В первое мгновение все замерли, а потом бросились к нему. Стас оказался ближе, поэтому вырвал у Саши сапог первым и, потребовав лупу, стал искать тайник, а потом раздраженно буркнул:

— Ты чего людей пугаешь? Нет здесь ничего!

— Как же нет? — обиделся парень. — Вот, смотрите! В этом месте утепление к резине было заново приклеено. Везде между утеплением и резиной никакого зазора нет, а тут хоть и очень маленький, но есть.

Все начали вырывать сапог и лупу друг у друга и наконец убедились, что Саша прав. Попытались на ощупь понять, что внутри, но из этого ничего не вышло.

— Это же ювелирная работа! — восхитился Орлов.

— Как Сергей сказал, у него было очень много свободного времени, — невесело напомнил Гуров.

— Как доставать-то будем? — Крячко рвался в бой. — Резать нельзя — мы же не знаем, что там и насколько глубоко запрятано — вдруг именно нужное и разрежем. Если только очень аккуратно, бритвой по свежей склейке, но это на всю ночь работы.

— А у нас выходные впереди, торопиться некуда, — заметил Лев. — Саша! Неси лезвие!

Всю ночь им сидеть не пришлось, но два часа они на это убили. Гуров попытался сам, но очень скоро отказался от этой затеи — зрение было уже не то, хоть и слабая, но дальнозоркость имелась, а очки он пока принципиально не носил. Орлов даже пробовать отказался — еще испортит, чего доброго. Крячко водрузил на нос очки — он-то их как раз при необходимости надевать не стеснялся — и принялся осторожно резать, но лезвие постоянно соскальзывало ему на пальцы, и он, плюнув, отдал все Саше, буркнув при этом:

— Ты догадался, тебе и воплощать свои гениальные идеи в жизнь, а мы старые уже для таких вещей!

Парень ничего не ответил, взял сапог с лезвием и сел в кресло под торшером. А вот Петр, Лев и Стас смотрели на него, пригорюнившись, и думали в этот момент о том, что молодость уже давно прошла, зрелость тоже незаметно миновала, и никакой опыт, никакие знания не заменят молодых ловких рук и зорких глаз. Потом грустить им надоело, они подошли поближе и стали наблюдать, как Саша даже не по миллиметрам, а по микронам осторожно увеличивает отверстие.

— Ты смотри! — восхитился Стас. — Действительно, тайник! Ну, Сергей! Ну, голова! А у Сашки нашего голова ничуть не хуже! Ведь догадался же, где искать!

— Не стойте у парня над душой! Не действуйте ему на нервы! — рявкнул Гуров.

Они отошли от кресла и сели за стол, но на Сашу все равно периодически поглядывали, в том числе и сам Гуров. А парень все возился и возился, вертя сапог и так, и эдак, подрезая что-то то с одной, то с другой стороны, и наконец сказал:

— Все!

Сорвавшись с места, все трое рванули к нему так, что чуть стол не снесли.

— Ну что? — нетерпеливо спросил Крячко.

— Вот! — и Саша протянул им на ладони кусочек фотопленки.

Лев первым схватил пленку, посмотрел ее на свет и увидел, что это два кадра, на которых был снят какой-то мужчина: в профиль и в три четверти поворота головы.

— Господи! — простонал он. — Если ты есть, яви свою милость и сохрани Сергею жизнь! Цены этому человеку нет!

— Да что там? — чуть не заорал Орлов.

— Видимо, это и есть тот человек, который стоит за Рогожиной, — ответил Лев.

И Орлов, и Крячко, и Вилков по очереди посмотрели эти кадры, и Стас буркнул:

— Да здесь хрен что разберешь! Печатать надо! Только где? У нас? Отпадает!

— Дожили! В родном управлении приходится работать, как в тылу врага! — поддержал его Петр.

— Можно в обычном фотоателье, — предложил Саша. — Ведь есть еще люди, которые на пленку снимают.

— Да эту пленку из рук выпускать нельзя! Вдруг с ней что-нибудь случится? — возразил Крячко.

— Ладно! Давайте ее мне, — сказал Орлов. — Наведаюсь по старой памяти к одному фотографу. Думаю, не откажет — я его когда-то здорово выручил.

— Только ты, Петр, повод посерьезнее найди, чтобы подозрений не вызывал, — посоветовал Гуров.

— Ну, ты поучи меня еще! — хмыкнул Орлов, но объяснил: — Наша с супругой свадебная фотография совсем от времени выцвела, вот я ему пленку и отнесу, чтобы новую напечатал. А попутно и остальные вопросы решу. Меня другое заботит — под каким соусом к палате Сергея охрану поставить?

— А давайте мы его убьем? — предложил Саша.

Все на мгновенье замерли, а потом медленно повернулись к нему — глаза у всех были размером с царский пятак, а выражение лиц уж вовсе неописуемое.

— Ну, я имел в виду, что он якобы умер, а на самом деле он так и будет там лежать, но уже под другой фамилией, — пояснил парень.

— Саша! Ты нас больше так не пугай, — сдавленным голосом попросил его Стас, — а то ведь я рядом с ним с инфарктом лягу.

— А что? — поддержал Сашу Лев. — Это мысль! Возле палаты мы действительно охрану посадить не сможем, а вот в саму палату?

— Вообще-то я с начальником госпиталя могу договориться, но реанимация не безразмерная. А если там потребуется место для настоящего больного? Нашего человека оттуда тут же попросят. Переведут, предположим, в обычную палату. Ну, днем он, конечно, сможет возле отделения реанимации ошиваться, а ночью? Сергей сейчас в таком состоянии, что ни пистолета, ни ножа не надо — отключил на несколько минут аппаратуру, и все!

Все молчали и напряженно думали, ища выход из положения. Наконец Гуров сказал:

— А попробую-ка я решить эту проблему, но сначала мне нужно встретиться с одним человеком. Если все получится, то Сергея если и не переведут в другую больницу, то охрану ему точно обеспечат.

— Не хочешь сказать, с кем? — спросил Орлов.

— Если все получится, тогда и скажу. Но ехать надо немедленно. Сейчас переоденусь, приведу себя в порядок и поеду.

— Ты на время посмотри! — кивнул на часы Крячко.

— Ничего! Стерпит! Я же в свое время стерпел! — зло ответил Лев. — Так что давайте расходиться. Встретимся завтра вечером, чтобы обсудить новости, но вот где? Два раза в одном месте нельзя.

— Предлагаю у меня, — сказал Стас. — Жена на даче, так что поговорим без помех.

— Хорошо, — кивнул Гуров. — Но эту ночь проведешь здесь — ты выпил, и за руль тебе садиться не стоит.

— Бутылка водки на четырех здоровых мужиков? Да под хорошую закусь? — возмутился Крячко. — От такой дозы и воробей не захмелеет.

— Стас! Пока мы не знаем, какие силы против нас задействованы, нужно быть предельно осторожными. Тормознут тебя принципиальные гаишники, и что? Запах-то в карман не спрячешь! У тебя начнутся проблемы, и нас станет на одного человека меньше. Нельзя давать им повод к нам прицепиться!

— Это где же ты принципиальных гаишников видел? — ехидно начал Стас, но под укоризненным взглядом Гурова смешался и махнул рукой: — Ладно! Переночую здесь! Сам-то на чем поедешь?

— Такси вызову, — пообещал Лев.

— Не надо! — покачал головой Орлов. — Пока ты будешь себя в порядок приводить, Фомич меня отвезет и за тобой вернется. Там подождет и доставит обратно домой.

— Чего старика ночью гонять? — попытался отказаться Гуров.

— Да он только рад будет, что настоящим делом занят. Все в бой рвется! — усмехнулся Петр. — Да и безопаснее это — мою-то машину не тормознут.

Гуров подумал и согласился. Крячко остался у Саши, Лев проводил Орлова до машины, где Петр объяснил водителю, что тому предстоит сделать, и уехал, а Лев пошел домой.

Едва взглянув на мужа, Мария сразу же поняла, что все возможные вопросы в целях сохранения семейного если не счастья, то спокойствия следует отложить на неопределенное будущее — когда Лев в таком состоянии, его лучше не трогать. Это раньше она не удержалась бы и стала выяснять, где его сумка, между прочим, очень дорогая, почему он в таком помятом виде и небрит, но прожитые вместе годы научили ее вовремя прикусывать язык. Она только поняла, что у мужа случилось что-то очень неприятное, о чем он, если захочет, может быть, потом и расскажет, но особо надеяться на это не стоило, скорее всего, промолчит, но к этому она тоже уже привыкла. Так что Мария ограничилась только произнесенным нейтральным голосом приветствием и вопросом:

— Ужинать будешь?

— Нет, поел уже, — отказался Лев. — Скажи лучше, где твоя зарядка для сотового? — Они у них были одинаковые.

Мария, опять без вопросов, достала ее и, положив на стол, ушла в кухню. Оттуда она слышала, как Лев принимал душ, потом пошел в спальню, где, судя по звукам, открыл шкаф. Она осторожно заглянула туда и увидела, что он одевается для выхода из дома. Ну какая женщина промолчит, видя, как ее муж собирается куда-то пойти на ночь глядя, причем в одном из своих лучших костюмов и благоухая дорогим парфюмом? Только та, которой это совершенно безразлично, или наученная горьким опытом, что молчание — золото. Мария относилась ко второй категории, так что спрашивать, куда он отправляется, ей и в голову не пришло, тем более что все равно ответит, что по делу, и она скромно поинтересовалась:

— Ты надолго?

— А что? Накопились какие-то нерешенные вопросы? — спокойно ответил ей, не поворачиваясь, завязывавший в тот момент галстук Гуров. — Извини, но мне сейчас не до них. Когда освобожусь, тогда и поговорим.

Он поцеловал ее в щеку и ушел. Едва за ним закрылась дверь, как она подбежала к окну, из которого был виден подъезд, и стала ждать, когда муж выйдет. Увидев, что он садится не в свой автомобиль, а в служебную «Волгу» Орлова, она успокоилась окончательно.

А Гуров ехал в пригород к своему должнику, о котором говорил Левашову. Это был Алексей Юрьевич Попов, генерал-лейтенант ФСБ в отставке, в прошлом — разведчик-нелегал, которого выдал перебежчик, из-за чего он с женой восемь лет просидели в швейцарской тюрьме, но сами никого не выдали, а сейчас он был сотрудником Администрации Президента России. Отношения у Льва и Попова были сложные, они ценили знания, аналитические способности и опыт друг друга, но периодически оказывались по разные стороны баррикады. А в последний раз Попов шантажом вынудил Гурова в спешном порядке заниматься разгребанием такого дерьма, но, надо заметить, в государственных интересах, что Лев потом еще долго отплевывался. Причем работавший тогда в группе Гурова зять Попова, Степан, которого они все когда-то приняли в свою компанию как родного, выступил в той истории на стороне тестя, после чего, конечно, перешел на другую работу, а к ним даже попрощаться не зашел. И правильно сделал, потому что никто из них руки бы ему не подал. И теперь Попову предстояло отрабатывать старый должок.

Всю дорогу Гуров самым внимательным образом смотрел и назад, и по сторонам, но слежки не обнаружил, да и Фомич — калач тертый, ее тоже не пропустил бы. Когда машина остановилась возле ворот дома Попова, Лев вышел и, не колеблясь, нажал на кнопку звонка, хотя и знал, что в доме два маленьких ребенка, но дело было превыше всего. Довольно скоро раздался разъяренный голос Степана:

— Какого черта?

— Это Гуров. Мне нужно срочно поговорить с Алексеем Юрьевичем, — ответил Лев.

— Проходите, — уже совсем другим голосом сказал Степан.

Калитка открылась, и Гуров вошел во двор, а потом направился в дом, дверь в который была уже открыта, но его никто не встретил: или Степан стеснялся с ним встречаться, или пошел будить тестя. Гуров был в этом доме только один раз и давно, поэтому не мог не отметить, как разительно тот переменился. Тогда он больше напоминал очень комфортабельный гостиничный номер, роскошный, но неуютный, как и любое временное жилье. Сейчас же это был нормальный человеческий дом, где люди чувствовали себя не постояльцами, а хозяевами, они здесь жили, радовались, печалились, ссорились и мирились. Да, здесь больше не было стерильной чистоты, как когда-то, а валялись детские игрушки, на столе лежало начатое вязание, на столике возле дивана — заложенная закладкой книга сказок. Когда Гуров решил присесть на диван, оказалось, что там мирно спали собака уже знакомой Льву сибирской породы, а рядом с ней — необыкновенно пушистый рыжий сибирский котяра, нагло подсунувший ей под нос свой хвост.

— Да, собака! Сторожевой тебе уже не быть, — тихонько сказал Гуров.

— Так забаловали до полной невозможности, что того, что другого, — раздался у него за спиной негромкий голос Попова.

Лев повернулся и увидел, что хозяин дома стоит возле лестницы на второй этаж в домашнем халате и тапочках.

— Добрый вечер. Извините за поздний визит, — произнес он, но, вопреки словам, тон его извиняющимся как раз не был. — Случилось так, что мне нужна ваша помощь. Но не для себя лично, а, по большому счету, в государственных интересах.

— Лев Иванович, я помню, что я — ваш должник, и помог бы даже в первом случае, — спокойно ответил Попов. — А вы меня извините за внешний вид, но, как я понял, дело срочное, вот и не стал тратить время на переодевание. Прошу в мой кабинет, а то, если эти черти проснутся, поговорить не дадут.

Хозяин пошел первым, показывая дорогу, и оказалось, что кабинет находился на первом этаже. Они сели в кресла по обе стороны журнального столика, и Попов сказал:

— Слушаю вас.

— Ответьте мне сначала, ваше руководство устраивает положение дел в Демидовске? — спросил Лев.

— Серьезных претензий к администрации области и города у нас нет, хотя не все там так гладко, как хотелось бы, но где лучше? Правда, было несколько обращений непосредственно к президенту по довольно важным вопросам…

— Но разбирательство вы поручили местной администрации, и счастье великое, если заявители остались в живых, — не дав ему закончить, насмешливо произнес Лев. — Вы все видите белую верхушку айсберга, а под водой такая грязь, что представить трудно.

— Тогда расскажите мне, как там обстоят дела на самом деле, — попросил Попов.

И Гуров начал рассказывать, стараясь быть кратким, но не упустить ничего существенного. Но заботился он при этом не столько о том, чтобы у хозяина дома еще осталось время выспаться, сколько о том, чтобы успеть хоть немного отдохнуть самому. Услышав о том, что Левашова пытали, но ничего не добились, Попов горестно покачал головой, вздохнул и заметил:

— Я понимаю его, как никто.

Когда Лев закончил, он заговорил очень серьезным тоном:

— То, что я услышал, весьма настораживает. Значит, власть в области принадлежит бывшим бандитам. С тем, что многие из подобных им теперь превратились в солидных бизнесменов, приходится мириться, но вот что они всю область захватили, недопустимо — там же сплошная оборонка, рудники, добыча драгоценных камней. Я, конечно, завтра же доложу обо всем руководству, но, простите, Лев Иванович, это только слова.

— Алексей Юрьевич! Доказательства есть, но они спрятаны в Демидовске, — объяснил Гуров. — И взять их с собой у нас не было никакой возможности — мы и так еле ноги унесли, я даже свои вещи в гостинице оставил.

— Полковник-важняк из Москвы вынужден бежать из российского города, как скрывающийся преступник?! — возмутился Попов. — Болотин отдает приказы заместителю министра внутренних дел, кому какое дело расследовать! Это уже ни в какие ворота не лезет! Да еще и Крайнов ведет себя совершенно непонятно! — И решительно заявил: — Я займусь этими вопросами.

Он собрался встать из кресла, но Лев остановил его:

— Это еще не все. Левашов, который может дать развернутые пояснения к вещественным доказательствам, сейчас находится в Москве. Но он в нашем ведомственном госпитале, в реанимации — у него в самолете случился инфаркт, причем не первый.

— Вы опасаетесь за его жизнь?

— Да! — кивнул Лев. — Мы не знаем, что представляет собой эта третья сила, но то, что для нее нет невозможного, очевидно.

— Хорошо! Этим я тоже займусь! Причем завтра утром в первую очередь, — пообещал Алексей Юрьевич. — Если состояние Левашова позволяет, его перевезут в Кремлевку, где за ним будет легче присматривать. Если же врачи запретят его трогать, мы обеспечим его охраной в вашем госпитале. А чем собираетесь заняться вы? Я имею в виду не вас лично, а вашу отчаянную компанию.

— Будем искать дальше, — пожал плечами Гуров.

— Может быть, дело стоит вернуть вам?

— Не надо! — подумав, отказался Лев. — С этим всегда успеется. А так у нас развязаны руки, и мы никому не подотчетны. Кроме того, у меня есть весьма обоснованные опасения, что нас ждут такие открытия, о которых до поры до времени лучше промолчать.

— Поступайте так, как считаете нужным, и держите меня в курсе дела. Если потребуется какая-то помощь, обращайтесь без промедления — только бандитского государства в государстве нам не хватало! Да еще в таком стратегически важном регионе! — возмущенно проговорил Попов.

Немного успокоенный Гуров ехал домой и, бесконечно вымотавшийся за все предыдущие дни, незаметно для себя заснул прямо в машине. Проснулся он от того, что Фомич тряс его за плечо, ехидно при этом спрашивая:

— Лева! Может, тебе здесь постелить?

— Да ну тебя к черту! — буркнул Гуров, вылезая из машины.

Когда он поднялся в квартиру, Мария, естественно, уже спала, точнее, очень талантливо притворялась, что спит — актриса же! Он лег рядом с ней, и она, якобы во сне, повернулась к нему. Но, если она хорошо изучила мужа за годы их совместной жизни, то он изучил ее еще лучше, поэтому только хмыкнул:

— Чужими духами не пахну! — повернулся на бок и вырубился.

У Гурова было свойство, которое он, в зависимости от обстоятельств, то проклинал, то благодарил: во сколько бы ни уснул, он обязательно просыпался в шесть часов утра. Если была возможность, мог потом еще подремать, но в шесть часов обязательно открывал глаза.

Проснувшись в пятницу, Лев понял, что, конечно же, не выспался. С одной стороны, ехать было недалеко, да и разговор, как он надеялся, много времени не должен занять, так что была возможность еще немного поспать, с другой — мало ли какие привнесенные обстоятельства появятся? Чувствуя себя совершенно разбитым, он встал с кровати и, чтобы прийти в рабочее состояние, принялся истязать себя зарядкой. Выглянувшая из кухни с утренним кофе Мария опять-таки обошлась без комментариев, отметив только для себя, что даже утром ее муж выглядел так, словно на нем неделю воду возили, и решила для себя обязательно поговорить с Орловым об отпуске для него — Гурову он был явно необходим, причем срочно.

Во время завтрака Лев думал, как ему ехать в Люберцы: можно было на своей машине, а можно было на общественном транспорте. И он решил, что второе предпочтительнее: во-первых, у него не было ни малейшего желания тратить сейчас время на то, чтобы обследовать машину на предмет заложенной мины, а это совсем не исключенный вариант, а, во-вторых, не будучи привязанным к автомобилю, ему легче в случае чего отрываться от слежки. Он не был уверен, что за ними обязательно будут следить, но, как показали последние события, противник им попался серьезный, так что любая предосторожность окажется нелишней.

Добираясь до Люберец, Лев проверялся со всем тщанием, потому что ни в коем случае нельзя было привести «хвост» к жене Сергея и подвергать ее жизнь опасности. Конечно, она могла уже давно быть замужем за другим человеком, но это ничего не меняло. Повод для визита к ней у него был самый уважительный — он собирался сообщить ей о состоянии мужа и передать завещание, но вот поверит ли противник, что этот повод — единственный? А может, никто и спрашивать не будет? Ни его, ни ее, а решат вопрос кардинально?

По указанному в записке Левашова адресу дверь ему никто не открыл, что было неудивительно — день-то рабочий. Пришлось обращаться к соседям. Удостоверение Гуров и не думал показывать — не стоило людей на разные мысли наводить, но обошлось и без этого, потому что говорливые старушки у подъезда — бесценный и неисчерпаемый кладезь информации. Лев объяснил им, что он в Москве в командировке, вот родственники Ирины Викторовны, обеспокоенные тем, что от нее давно нет никаких вестей, и попросили его заехать к ней, чтобы узнать, все ли у нее в порядке. И старушки охотно рассказали ему, что Ирочка живет одна, потому что дочка ее, Мариночка, давно замужем, живет отдельно, и двое детишек у нее. Вот Ирочке, хоть она и на пенсии, и приходится работать, чтобы дочке и внукам помогать. А врач она очень хороший и человек душевный, всегда по-соседски зайдет, чтобы послушать, давление померить или укол сделать. А сейчас она на работе в поликлинике, как раз прием у нее, так что лучше Гурову поспешить, пока он не закончился, а то потом она пойдет по вызовам и придется ему ее до вечера ждать. Узнав, где находится поликлиника, Лев поспешил туда и успел застать Мирошину на работе.

Постучав в дверь ее кабинета, он заглянул и увидел немолодую, уставшую женщину со следами былой красоты на лице, которая, видно было, пыталась следить за собой, да только плохо у нее это получалось — то ли времени, то ли денег, то ли сил на это у нее не было.

— Извините, но прием закончен, — сказала она.

— Я не на прием, Ирина Викторовна, — ответил ей Лев, проходя и садясь на стул для пациентов. — Я от вашего мужа.

Ее лицо мгновенно затвердело, а взгляд стал жестким и колючим.

— Моего бывшего мужа, — отрезала она. — Мы давно в разводе, и я не поддерживаю с ним никаких отношений.

Гуров смотрел на нее и видел, что она его боится, но почему? Если тогда, много лет назад, она ради собственного и дочери спокойствия уехала из Демидовска и действительно не поддерживала отношения с Сергеем, то чего ей его бояться? Но если Левашов сам отправил из города жену с дочерью, потому что опасался за них, все встает на свои места. И она сейчас считает, что Гурова подослали к ней враги ее мужа с какой-то явно нехорошей целью.

— А я не собираюсь вас ни о чем спрашивать, — сказал Лев, предъявляя ей удостоверение. — Я сам вам все скажу. Мы с ним сбежали из Демидовска, и Сергей сейчас в Москве, в реанимации нашего госпиталя — у него тяжелый инфаркт, причем не первый. Если вы можете отпроситься с работы, то мы сейчас поедем туда, и вы сами убедитесь.

— Я с вами никуда не поеду!

— Хорошо! Я сейчас напишу вам, где находится наш госпиталь, и номер телефона, по которому вы можете убедиться, что Сергей там, — предложил Лев. — Хотя нет! Лучше вы сами все узнайте: и адрес, и телефон, а то вы мне можете не поверить.

— Я сейчас пойду и все узнаю сама. — Мирошина поднялась и пошла к двери, но Лев остановил ее:

— Подождите, мне надо уточнить, может быть, его уже в Кремлевку перевели.

Он поставил свой секретный сотовый на громкую связь и позвонил Попову, но решил по имени его все-таки не называть — черт его знает, как карта ляжет?

— Это Гуров. Скажите, пожалуйста, тот человек, о котором мы вчера говорили, еще у нас или уже у вас?

Попов тоже не стал недооценивать серьезность положения и ответил ему в тон:

— По-прежнему у вас, потому что его нельзя трогать, но охраной я его обеспечил. Ему уже немного лучше, он в сознании, но говорить с ним и волновать его категорически нельзя. Как только его можно будет транспортировать, его тут же заберут к нам. Кстати, поговорить с руководством я уже успел. Реакцию можете себе представить сами, но нужны подробности, так что врачам даны все необходимые указания, а соответствующие медикаменты уже переданы. А почему вы интересуетесь?

— Дело в том, что его жена хотела бы на него хотя бы посмотреть, — объяснил Лев.

— Вы же говорили, что он в разводе, — напомнил Алексей Юрьевич.

— Там, как я понял, своя история, — уклончиво ответил Гуров.

— Бывает, но все это на усмотрение врачей — им виднее.

Слушая их разговор, Мирошина вернулась за стол, посидела, подумала, а потом сказала:

— Хорошо! Я сейчас пойду и отпрошусь с работы, а потом мы поедем в Москву.

— Предупреждаю вас, что я без машины.

— Ничего, у нас своя есть.

Она вышла, и ее не было довольно долго — наверное, там решали, кто по ее вызовам пойдет, а, когда вернулась, сняла белый халат, взяла сумочку и сказала:

— Пошли!

Они вышли из поликлиники, и она тут же направилась к стоявшей на стоянке «девятке», из которой вылез молодой парень, на голову выше Гурова и вполовину шире в плечах.

— Мама! Вы чего меня вызвали? Случилось что-нибудь? — пробасил он, с большим подозрением глядя на Гурова и поигрывая пудовым кулаком.

— Олег, нам надо в Москву! Срочно!

— Мама, я вообще-то на работе, — попробовал отказаться он.

— Олег! Это очень важно! — твердо заявила она.

— Хоть предупредить начальство дайте, — пробурчал он, доставая сотовый, и отошел подальше, чтобы объясниться с руководством.

— Зять? — спросил у Мирошиной Гуров.

— Да! — недовольным голосом подтвердила она. — Был боксер-тяжеловес, но особых высот не достиг, выше второго места по Московской области не поднялся. А как из спорта ушел, так тренером стал, с детьми занимается. Зарплата копеечная. Разве это работа для взрослого мужика? Только ради Маринки и внуков с ним мирюсь.

— Ну, наверное, какие-то достоинства у него все-таки есть, — заметил Лев.

— Муж он хороший, не пьет, не курит, по дому все делает, отец такой, что лучше не надо, а зарабатываю я! — в сердцах бросила она. — Он же только и умеет, что кулаками махать, хоть и высшее образование получил! Физкультурное!

Тем временем Олег договорился с начальством и, вернувшись к ним, сел за руль, Мирошина устроилась сзади, а Льву велела:

— Впереди садитесь!

Эта женщина вызывала у Гурова искреннюю жалость: замотанная жизнью, с издерганными нервами, она тянула на себе всю семью. Зная, пусть и немного, Сергея, Лев понимал, что в той их семье главой был он, а она жила за его спиной, горя не мыкая. Конечно, она переживала за него, волновалась, но все решал муж. Когда же она осталась одна, с дочерью-подростком на руках, и ей пришлось в лихие 90-е как-то выживать, горячего она нахлебалась до слез. Но выстояла, не пропала, да вот только дорогой ценой ей пришлось за это заплатить: и состарилась раньше времени, и здоровье, судя по всему, ни к черту. И сейчас все зависело только от нее — ведь неизвестно, когда Левашов сможет разговаривать, а выяснить, где находятся документы, нужно было как можно быстрее.

По дороге все молчали, да и о чем разговаривать с совершенно незнакомыми людьми? Когда въехали в Москву, Гурову нашлось занятие — он показывал Олегу, куда ехать. Они наконец остановились возле госпиталя, и Мирошина, выйдя, самым внимательным образом прочитала, что было написано на вывеске возле ворот. Конечно, Лев понимал причину ее подозрительности, но, откровенно говоря, уже начал от нее уставать.

— Мама! Ну я поеду, что ли? — просительно сказал Олег.

— Жди! — отрезала она. — Хоть какой-то толк от тебя будет!

«Классическая теща», — невольно подумал Лев и, не выдержав, усмехнулся.

В больнице он быстро обо всем договорился, и они поднялись в реанимацию. Увидев Льва, заведующий отделением разулыбался, словно родного человека встретил, и с ласковой укоризной произнес:

— Ну что ж вы, Лев Иванович, не сказали, какого человека привезли? — а потом начал докладывать: — Сегодня утром был консилиум. Назначенное нами лечение признали правильным, соответствующие медикаменты, которыми в обычных условиях нас не балуют, доставлены.

— Главное, чтобы они по назначению попали, — заметил Гуров.

— Ну знаете! Я себе не враг! — воскликнул заведующий и продолжил: — Одним словом, если не произойдет ничего экстраординарного, мы его вытащим.

— Видеть его можно? — спросил Лев.

— Нежелательно, — покачал головой тот. — Его категорически нельзя волновать!

— Я не буду его волновать, — заверил его Лев. — Наоборот, я его успокою, скажу, что во всем разобрался, а то он сейчас как раз переживает, не зная, понял я его правильно или нет.

— Хорошо, — подумав, согласился врач. — Даю вам одну минуту.

— Спасибо. И еще: вот этой женщине надо на него посмотреть. Просто посмотреть — это его жена.

— Подождите! Я ничего не понимаю! — удивился заведующий. — Вы же мне сами сказали, что у него нет родных!

— А вам и не нужно ничего понимать. На тот момент не было, а сейчас есть. Вы просто сделайте так, как я говорю.

— Но вы уверены, что он не разволнуется, когда ее увидит? — возразил врач. — Если в нем заинтересованы такие люди, а он из-за этого умрет, то с меня снимут голову!

— В том-то и дело, что это она его увидит, а не он — ее, — терпеливо объяснял Лев. — Халат, шапочка, маска! Да он ее просто не сумеет узнать! Тем более за одну минуту! Я войду, он отвлечется на меня, а на медсестру и внимания не обратит.

— Ну смотрите! — сдался заведующий. — В этой палате две койки, на одной — ваш больной, а на второй…

— Мне сказали, кто на второй, — кивнул Лев.

За все это время Мирошина не произнесла ни слова, а только слушала их, переводя горящий взгляд с одного на другого — она еще явно не верила, что скоро увидит мужа. Льва и ее соответствующе одели, и, глядя на нее, Гуров решил, что Сергей, да еще через столько лет, ее точно не узнает, а потом очень серьезно сказал ей:

— Ирина Викторовна! Держите себя в руках! И чтобы не было никаких слез, воплей, криков, стонов и так далее. Войдете после меня, подойдете к кровати другого больного, чего-нибудь там поправите или проверите и выйдите. Вы меня поняли?

Она только молча покивала и судорожно сглотнула. Первым в палату зашел Гуров и прямиком направился к Левашову, но и на соседнюю койку посмотрел. Увидев, кто на ней лежит, в общем-то, не очень и удивился, потому что ждал чего-то подобного — это был читавший книгу Степан. И действительно, лучшей охраны, чем этот прошедший огонь, воду, медные трубы, чертовы зубы и чеченскую войну в войсковой разведке парень, настоящая оторва, трудно было придумать — Лев видел его в деле и цену ему хорошо знал. Мирошина же проскользнула у него за спиной и направилась к кровати Степана, хотя что там можно было проверять или поправлять?

— Привет, Серега! — сказал Лев. — Как ты тут?

Левашов лежал под капельницей, весь облепленный датчиками и с кислородной маской на лице, но Гуров увидел, что в ответ он слабо улыбнулся.

— Ну раз веселишься, значит, все в порядке. — И Лев начал рассказывать: — Обувь нам всем понравилась. Мы так поняли, что это тот, кто стоял. — Сергей прикрыл глаза, показывая, что они все поняли правильно. — На фотографию мы тоже полюбовались. Ты ведь вот эту имел в виду? — Гуров показал ему снимок некогда счастливой семьи, и Левашов прикрыл глаза. — С этим я тоже разобрался. Почти. Но теперь, думаю, разберусь уже до конца. — Сергей вопрошающе посмотрел на него, и Лев заверил его: — Все будет в порядке!

Тем временем Мирошина что-то делала у кровати Степана, и тот не мог не насторожиться. Он отложил книгу и спросил самым приветливым тоном:

— Вы у нас новенькая?

— Да! — еле слышно ответила она и собралась уйти.

Но Левашов, услышав это короткое, произнесенное почти шепотом слово, сначала замер, потом быстро повернулся в ее сторону и вдруг как-то обмяк на кровати. Его жесткое волевое лицо смягчилось, губы задрожали, а в глазах стояли слезы.

— Черт бы вас подрал! — не выдержал Лев. — Серега! Тебе волноваться нельзя! Все! Мы уходим!

Тут Мирошина, плюнув на все обещания, попыталась броситься к мужу. Лев перехватил ее по дороге и потащил к двери, но она намертво вцепилась в спинку кровати Степана и рыдающим голосом заговорила:

— Сереженька! Родной! Все будет хорошо! Я здесь! Я рядом! Я теперь всегда буду рядом! Я буду ухаживать за тобой! Я попрошу! Мне разрешат! Я же врач! Или санитаркой!

Гуров тащил ее к двери, но делать это приходилось вместе с кроватью Степана, благо та была на колесиках. Тот вскочил и стал помогать Льву, так что совместными усилиями они оторвали ее руки от спинки, и Степан выволок ее, упирающуюся изо всех сил, в коридор.

— Все! — решительно заявил Гуров. — Сеанс одновременной игры закончен! И только попробуй мне, чтобы тебе хуже стало! — Он погрозил счастливо улыбающемуся Сергею кулаком. — А насчет того, чтобы Ирине за тобой ухаживать, я действительно попытаюсь договориться! Может, тебе положительные эмоции на пользу пойдут! А ты следи за ним! — это Лев сказал уже вернувшемуся Степану.

— Так точно, господин полковник! — голый по пояс, в одних тренировочных штанах, он лихо откозырял ему.

— Паразит! — буркнул Гуров и вышел, чуть не столкнувшись со спешившими в палату врачами.

Мирошину он нашел уже в ординаторской, где ее дружно отпаивали валерьянкой, а она рыдала почти что в голос. Увидев Льва, Ирина бухнулась перед ним на колени и попыталась поцеловать ему руку, но Гуров, подхватив ее, посадил на место и рявкнул:

— Отставить истерику! Вас же просили его не волновать! Ну, увидели вы друг друга! Ну, узнали! Но кричать-то зачем было?

— Господи! Какое счастье! Сереженька! — стонала она.

— Мне тоже валерьянки плесните, что ли, а то я от этой жизни скоро с ума сойду! — усталым голосом попросил Гуров.

Заведующий отделением счел это шуткой, хотя, как известно, в каждой шутке есть доля шутки, и налил ему коньяк, который Лев залпом выпил. Мирошина, постоянно хлюпая носом, плакала уже счастливыми слезами, а женщины ее утешали.

— Скажите, можно организовать, чтобы она за мужем ухаживала? — спросил Лев. — По специальности она врач-терапевт, возьмет на работе отпуск и будет рядом с ним.

— Думаю, это можно решить, — согласился врач. — Особенно с учетом того, какие люди заинтересованы в его скорейшем выздоровлении. Все-таки родные руки — они родные и есть!

— Вот и хорошо, — кивнул ему Лев и обратился к Мирошиной: — Умойтесь, пожалуйста. Все вопросы о том, как и на каком основании вы будете здесь работать, где ночевать и все остальное, вы решите потом, а сейчас нам с вами нужно кое-что обсудить. — Пока женщина приводила себя в порядок, он спросил у заведующего отделением: — Где бы я мог с ней поговорить?

— Да в конференц-зале, там вам никто не помешает, — ответил тот. — Пойдемте, я вас провожу.

Он действительно довел их до двери пустующего конференц-зала и ушел, а Гуров с Мирошиной вошли внутрь, причем Лев выбрал места как можно дальше от двери — вдруг кто-то подслушать захочет — и приступил практически к допросу.

— Ирина Викторовна! Отнеситесь к моим словам предельно серьезно. Первое и главное, что я вам хочу сказать: ничего еще не кончилось, потому что ничего по-настоящему еще не начиналось. Да, Сергей здесь, в госпитале, под охраной, но знать об этом никому не следует. Ни-ко-му! Я понимаю, что вам будет очень трудно скрыть это от родной дочери, но так надо! Те же ваши внуки начнут болтать в школе и во дворе, что дедушка приехал, а это могут услышать люди, которые вовсе не желают добра Сергею. Да, мы с ним смогли сбежать из Демидовска! И до Москвы добрались, хочу надеяться, еще до того, как нас хватились! Но ваш муж располагает настолько ценной информацией, что его враги, надеюсь, вы понимаете, о ком я говорю, обязательно его ищут. Я не знаю, как вы будете объяснять на работе, зачем вам срочно понадобился отпуск. Я не знаю, как вы объясните Олегу, зачем мы сюда приехали. Придумывайте сами что хотите, но о Сергее, если вы его любите, никому ни слова. Вы меня поняли?

Слушавшая его, как бога, женщина уже успокоилась и твердо пообещала:

— Я найду что сказать! Если уж судьба, а, точнее, вы смогли нас снова соединить, я никому не позволю нас снова разлучить! Вы не представляете себе, через что я без него прошла! Врагу не пожелаю!

— Он там без вас тоже от радости не прыгал, — заверил ее Лев. — Между прочим, халаты ваши и дочки до сих пор в ванной висят, и косметика всякая женская на полке стоит, а на диване в спальне — старые куклы.

У нее задрожали губы, но она справилась с собой:

— Просто Сережа нас очень любит. После того случая…

— Когда он задержал Рогожину, которую на следующий день выпустили?

— Да! — кивнула она. — Он очень испугался за нас. Не за себя! И ведь сколько раз я просила его, чтобы он ее в покое оставил, что нечего с ветряными мельницами воевать — себе дороже выйдет. Но он не мог иначе! Такой это человек!

— Между прочим, я и сам такой, — вставил Лев. — Потому-то Сергей мне и поверил.

— Я это уже поняла. А тогда… Вы не представляете себе, что в городе творилось. Я не знаю, как относились к мужу, но ни со мной, ни с дочерью никто даже здороваться не хотел. И Сережа сказал, что нам нужно срочно уезжать. Да я и сама это понимала. Нас очень быстро развели — муж все устроил и настоял на том, чтобы я взяла девичью фамилию, а потом и дочке ее сменила. Мы даже не уехали, мы сбежали. Вещей — минимум, только самое необходимое. Это уже потом Сережа продал машину и дачу, а деньги перевел нам. Он даже все украшения, что от его матери остались, мне с собой отдал, чтобы было что продать в случае нужды. Она на нашей ювелирной фабрике работала, там для своих в одном из цехов можно было заказать что-то особенное, не ширпотреб. Очень красивые были вещи. Теперь уже ничего не осталось.

— А почему Люберцы? — спросил Гуров.

— Понимаете, Сережа сказал, что мне к родне ехать нельзя — найти могут. А здесь моя однокурсница жила, мы с ней в институте дружили.

— Но ведь через нее на вас тоже могли выйти.

— Она столько раз замужем была, что по фамилии ее не найдешь, — махнула рукой Ирина. — Мы с ней случайно на море встретились, обменялись адресами и телефонами, но все как-то времени не было написать. А тут я позвонила ей домой, но там уже другие люди жили, хорошо, что дали ее новый номер. Тут и оказалось, что она давно уже с очередным мужем развелась, квартиру они продали, и она на свою часть денег купила «двушку» в Люберцах, где теперь и работает. Я ее в подробности посвящать не стала, сказала только, что с мужем тоже развелась и хочу из Демидовска уехать. Вот она меня к себе и пригласила пожить на время, потому что одна комната все равно пустует — у нее нет детей. Она женщина очень активная, специализация — дерматовенеролог, так что связями она на новом месте быстро обросла. Помогла мне и с работой, и со сменой паспорта, и со всем остальным, а потом старушку одинокую нашла, за которой надо было ухаживать за квартиру. Вот так мы с Маринкой в конце концов со своим жильем и оказались. Дочка сначала очень зла на Сергея была, а когда хлебнула лиха, когда поняла, каково это — без отца жить, меня винить начала, что мы от него уехали. Тогда-то и пришлось ей всю правду рассказать. Мне кажется, что она и за Олега замуж вышла потому, что посчитала его таким же крепким и надежным, как отец. А он пожиже оказался, причем намного.

— Вы с Сергеем все эти годы отношений не поддерживали?

— Писали друг другу, но очень редко и осторожно, через Тимофея Широкова — он же в нашем подъезде живет.

— Широков? — воскликнул Лев.

— Ну да! Они, трое, еще со школы дружили: Сергей, Тимофей и Вячеслав Орешкин. Просто неразлейвода! — объяснила она. — После армии Сережа и Тим в юридический пошли, а Слава — в политех, строителем стал. С ним на стройке несчастный случай произошел, погиб он. Света, его жена, тогда с двумя детьми одна осталась. Трудно ей было — зарплата-то мизерная. Так мы все помогали ей, чем могли, и деньгами, и вещами.

— Но ведь рискованно было переписываться через Широкова, раз все знали, что они друзья, — удивился Гуров.

— Они для вида насмерть разругались и даже здороваться перестали, а уж крыли друг друга последними словами, что в глаза, что за глаза. Только, я так думаю, врали мы с Сережей в письмах друг другу, что у нас все хорошо. Во всяком случае, я уж точно правды не писала. Да и он тоже, раз об инфаркте первом ничего не сообщил.

— Только не вздумайте сейчас эту правду на него вываливать, — предупредил ее Лев.

— Ну что вы! — вытаращилась на него Ирина. — Разве я не понимаю?

— Ну более-менее мне все ясно, а теперь скажите мне, пожалуйста, где и кем была сделана эта фотография? — Лев показал ей снимок.

— Так Света Орешкина и фотографировала. Мы тогда с моря вернулись и пошли к ней на работу, чтобы фруктов для ее детей занести. А на пленке у нас еще несколько кадров оставалось, вот она нас и пощелкала, чтобы потом можно было уже в проявку отдать.

— А где она работала? — невинно поинтересовался Гуров.

— В областном архиве, как раз на его фоне она нас и фотографировала. Да она, наверное, и сейчас там работает — все прибавка к пенсии.

Гуров слушал ее и думал: «Серега — гений! Как же все просто — спрятать свой архив в областном архиве, где-нибудь среди бумаг давно не существующей организации, о которой теперь никто и не помнит. И черта лысого несведущий человек там что-нибудь найдет!»

— Спасибо вам большое, Ирина Викторовна! И еще раз предупреждаю вас — о Сергее никому ни звука, ни ползвука! Вы уже придумали, что будете говорить?

— Конечно! Я все помню и буду молчать. Эту поездку я объясню тем, что один из моих пациентов порекомендовал меня своему шефу, у которого больная, требующая ухода мать. Будучи вдовой милиционера, она находится сейчас в этом госпитале, но ее вот-вот должны выписать. Проживает она отдельно от сына, и поэтому потребовался человек, который будет за ней смотреть круглосуточно. Вот меня и пригласили, чтобы обсудить условия работы и познакомить с ней. На работе знают, как мне нужны деньги, так что, думаю, не откажут в отпуске. А в случае чего я просто уволюсь — мне жизнь Сергея дороже.

— Ну что? Вполне разумное объяснение. Вот вам моя визитная карточка. Если, не приведи господи, что-то случится, немедленно связывайтесь со мной! Ну идите обговаривать с заведующим отделением, что и как, а я пойду — у меня еще дел много.

Мирошина направилась обратно в реанимацию, а Гуров — на выход. Дел у него как раз никаких не было, зато было очень сильное желание прилечь и хоть немного поспать, потому что накопившаяся за все предыдущие дни усталость давала о себе знать все сильнее. Приехав домой, он так и поступил.

Разбудил его звонок секретного телефона.

— Где тебя черти носят? — услышал он голос Крячко.

— Уже в пути, — ответил Лев.

Встав с дивана, он посмотрел на часы и разочарованно вздохнул — поспать ему удалось всего три часа, что было явно недостаточно, чтобы прийти в норму, но на нет, как говорится, и далее по тексту.

Оказалось, что все уже в сборе и ждали только его. Сидели, как и положено согласно российскому менталитету, на кухне, в тесноте, да не в обиде. Стас бдил возле плиты за варившимися домашними пельменями, стол был уже накрыт, и среди приборов, прислоненных к плошке с салатом, стояли две черно-белые фотографии. Гуров первым делом взял их в руки и стал рассматривать. Ну что сказать? Это был довольно молодой мужчина с жестким волевым лицом, который мог бы показаться симпатичным, если бы не цепкий, внимательный, даже тяжелый взгляд.

— Ну и что это нам дает? — спросил Орлов. — Я его, к одному из дел пристегнув, пробил по всем базам — пусто.

— Сергей говорил, что после того, как власть в группировке перешла к Рогожиной, банда превратилась в воинское соединение с железной дисциплиной, так не военный ли он? — задумчиво произнес Лев.

— Ну с этим мы завязнем надолго, — хмыкнул Крячко. — Спецназ, ВДВ, войсковая разведка… Он может быть кем угодно! Как мы его искать будем? Ни имени, ни звания, ни специализации. А, главное, кто нас в эти архивы пустит? И на основании чего?

— Вообще-то это вопрос решаемый, — заметил Орлов. — Но Стас прав — это дело очень надолго затянется.

— Ладно, подумаем, как быть, а сейчас рассказывайте, кто и что узнал, — попросил Лев.

— Вот с себя и начинай, — бросил Крячко.

— Я все выяснил. Организовал Сергею встречу с женой, и она, даже не подозревая о том, какой информацией владеет, все мне рассказала.

— С охраной вопрос решен? — поинтересовался Орлов.

— Еще как! — хмыкнул Гуров. — Палата двухместная, так на второй кровати возлежит Степан собственной персоной.

— Ну мимо него и мошка какая-нибудь незамеченной не пролетит, — рассмеялся Стас. — Как он?

— А я с ним разговаривал? — удивился Лев.

— Ясно, значит, он у тебя по-прежнему в немилости, — пробурчал Крячко.

— Так заслужил! — отрезал Гуров. — И давайте закроем эту тему. Что в Серпухове?

— Там такая история, — начал Стас, — у Герасимова с женой долго не было детей. Сначала думали, что по ее вине, и она усиленно лечилась, а потом оказалось, что это он сам бесплодный. Решили они из Дома малютки ребенка взять, причем Юрий настоял на том, чтобы только девочку.

— Ну да! Они же в армии не служат! — усмехнулся Лев. — А уж он-то знал, какие там сволочи попадаются. Сам такой!

— Но организовали они все так, чтобы никто и никогда не мог сказать ей, что она приемная, — продолжил Крячко. — Потому и удочеряли не в Туле, а в другом городе. Но предварительно квартиру продали и в Серпухове другую купили, чтобы туда уже вместе с ней въехать. Отношений ни с кем в Туле не поддерживали: ему — не с кем было, а у нее, как Саша уже говорил, обстановка в семье была не та, чтобы такие новости сообщать, вот никто из ее родни и не знал, где они живут и что у них дочка Наташа появилась. А то та же сестрица прилопушила бы туда и вылепила бы девочке правду-матку.

— То есть, если Гаврилюк и предупреждал его письмом о том, что им мстить начали, то Юрий это письмо просто не получил? — уточнил Петр.

— Вот именно! Но месяц назад уже не до тайн стало. Короче, пропала у них дочка. Она как раз в этом году должна была школу оканчивать. Вышла после уроков нормально, а вот домой не пришла. Как Ольга говорит, Юрий дочь любил просто до безумия. Он ее и день, и ночь искал, ее фотографиями все столбы, заборы и остановки транспорта в городе обклеил, все просил сообщить, если кто-то что-то о ней знает. Ну а Ольга из полиции просто не вылезала, там уже не знали, куда от нее деваться — мать же! Когда я к ним пришел и она узнала, кто я, так вцепилась в меня намертво и все спрашивала: «Вы нашли Наташеньку? Да? Вы ее нашли?» В общем, очень тягостное зрелище. Вот уж кому в чужом пиру похмелье досталось!

— Не отвлекайся! — попросил Лев.

— Да я и так почти конспективно! — возмутился Стас. — Полиция, естественно, тоже поисками занималась. А через неделю возвращается Ольга с работы домой и находит мужа в петле. На столе — записка предсмертная, в которой он просил у жены прощение за то, что это по его вине с их дочерью такое случилось, а на полу клочки разорванных фотографий валяются. Ольга и так полубезумная была, а тут еще и это. Кричала так, что соседи сбежались, а потом полицию вызвали. То, что это было самоубийство в чистом виде, никто не сомневался, а когда фотографии склеили, стало понятно из-за чего: на одной снято, как Наташу жесточайшим образом насилуют, причем лиц мужиков не видно, и на обороте надпись: «Так с ней теперь будет до конца ее жизни», а на второй — Пахомов, с уже известной нам надписью. Вот после этого Ольга матери и позвонила — не было у нее сил одной оставаться. И та приехала, а то страшно подумать, что эта несчастная женщина могла бы с собой сделать. Я с ментами местными поговорил, но глухо у них все. Если девочка и жива, то вряд ли ее в Серпухове держат — фотографиями ее весь город был обклеен, так что кто-нибудь обязательно сообщил бы.

— Скорее всего, жива, и держат ее в каком-нибудь подпольном публичном доме, причем поблизости от Серпухова — не стали бы они рисковать и везти ее куда-то далеко. Может, она даже в Москве, — предположил Вилков.

— Необязательно! — возразил ему Орлов. — Сколько наших девчонок на чужбине сгинуло? Для этих сволочей найти продажную тварь на границе — плевое дело!

— Умеешь ты утешить! — язвительно хмыкнул Гуров. — Но я думаю, что Саша прав, не стали они ее далеко увозить. Называйте это как хотите, но вот есть у меня такое ощущение.

— Пророк Гуров, он же дедка-угадка! — съехидничал Крячко.

— Угомонись, Стас! — укоризненно сказал Лев и обратился к Вилкову: — Саша! Что ты узнал в воинской части?

— Там-то я как раз ничего не узнал, кроме того, в какую школу ходят дети тех, кто там работает. Вот и пришлось действовать через нее. На мое счастье, там учительницей химии работает бывшая одноклассница Татьяны. Так вот, Татьяна была Тарасова по своему родному отцу. Он погиб на учениях, а ее мать, Анна Григорьевна, потом вышла замуж за его сослуживца, которого звали Константин Георгиевич Крикунов. И к моменту женитьбы Татьяны и Павла он был полковником и командиром этой части. К дружбе своей падчерицы с Павлом относился крайне отрицательно, так что они всячески скрывались.

— Но там еще сын был, — напомнил Лев.

— Был! Как принято говорить, их общий. Звали Георгием, ему тогда лет восемь было. Он в своей сестре души не чаял, очень ее любил!

— Итак, что мы имеем? — начал Гуров. — Осенью 1988-го Анна Григорьевна Крикунова забрала из детдома внуков, а в январе 1992-го Рогожина, связавшись с этой семьей, отправила к ним сына, которого отвез, предположительно, Георгий. Вывод: ищем Крикуновых! Фамилия не очень распространенная, так что сложностей не будет.

— Тут и архив можно запросить — полковник со всеми исходными данными, это вам не безымянное лицо на фотографии, — добавил Орлов. — Только впереди два выходных дня, чем заниматься будем? Баклуши бить?

— Крикунов, — медленно произнес Гуров. — Где-то я эту фамилию уже слышал. А посмотрю-ка я в Интернете, что на них есть.

— Я уже смотрел, дядя Лева, — сказал Саша. — Нет там ничего подходящего о Крикуновых.

Тем временем пельмени сварились, и вся компания с огромным удовольствием отдала им должное — жена у Стаса была хозяйка хоть куда в отличие от Марии. Когда они закончили ужин и Саша, как младший по званию, мыл посуду, Орлов веско сказал:

— Крикунов и все остальное потерпит. Для нас сейчас главная задача — девочку найти! Уж она-то эту участь ничем не заслужила!

— И что ты предлагаешь? Пойти с ее фотографией в полицию нравов? — спросил Стас. — Она там и так есть! Если бы они ее где-то нашли, то уже давно матери вернули.

— Я знаю, что надо делать, — сказал Лев. — Рогожина ведь считает, что Наташа — родная дочь Герасимова, потому через нее и отомстила ему. Но, узнав, как она ошиблась, вполне может ее вернуть.

— Щас! Чтобы эта стерва вернула? Скорее рак на горе свистнет! — усмехнулся Стас.

— Да нет! Не думаю, чтобы она забыла, как ее саму тогда к Кирпичу привезли! Так что вернет! — уверенно произнес Лев. — Она, конечно, убийца, но не стерва!

— Ну и как ты собираешься с ней связаться? — спросил Крячко.

— Самым простым образом — по телевизору, — как о самом обыденном сообщил Гуров.

— Лева! Стой-годи! — воскликнул Петр. — Ты чего задумал?

— А выступить в ток-шоу с этой историей, — объяснил тот. — Но имен, места действия и всего остального не называть. Судите сами, когда мы выйдем на Крикуновых, и выйдем ли, неизвестно, а вот у рогожинских выкормышей связь с ней обязательно есть, уж у Малькова — точно.

— Ты думаешь, они смотрят такие ток-шоу? — рассмеялся Крячко.

— Стас! Имей терпение дослушать! — огрызнулся на него Гуров. — Смотрят или нет, неважно, но это точно посмотрят, потому что его как следует разрекламируют, в том числе и то, что я буду принимать в нем участие, а уж моя-то фамилия, звание и так далее им известны. Они обязательно будут смотреть! А потом с ней свяжутся, потому что я ее там так размажу, что мало не покажется. И вот увидите, девочку она вернет!

— А потом тебя на самом высоком уровне размажут так, что следа не останется, — пробормотал обиженный Стас.

— Это вряд ли — меня же Попов прикроет. Не думаю, чтобы он забыл, как в свое время с его дочерью обошлись. Нет! Он меня поддержит! Тем более что о демидовских делах и убийстве Грищенко я не скажу ни слова, только о Рогожиной. Это будет так, история из прошлого.

— Вы знаете, мне кажется, что это должно сработать, — сказал Саша. — Если, конечно, в ней осталась еще хоть капля совести.

— Вот ты сначала с Поповым это согласуй, а потом и в телевизор лезь! — веско заметил Петр. — Если демидовскими делами на самом высоком уровне заинтересовались, а ты им это сорвешь, ему так вломят, что он тебя защищать уже не станет.

— Меня, может, и нет, но вот принципы свои — да! — уверенно заявил Лев. — Не мне вам рассказывать, что это за человек.

Он посмотрел на часы и, решив, что время для звонка еще подходящее, набрал номер Алексея Юрьевича. Тот оказался даже не дома, а на работе, что намного упрощало дело. Они договорились о встрече в маленьком уютном кафе недалеко от Старой площади, в котором в это время должно было быть почти пусто — май месяц, вечер пятницы, все разъехались по дачам, а молодежь в такую хорошую погоду тоже предпочитает проводить время на свежем воздухе. Когда Лев приехал туда, Алексей Юрьевич его уже ждал.

— Что-то случилось? — спросил он.

— Появилась новая информация, и в свете ее я хочу кое-что предпринять.

Гуров рассказал Попову обо всем, что они сумели выяснить, и Алексей Юрьевич попросил отдать ему фотографии неизвестного мужчины, сказав, что, если тот был военным, ему будет проще выяснить, кто это. По поводу же планов Гурова по спасению Наташи Герасимовой Попов, подумав, точнее, просчитав варианты, дал добро.

— Вы правильно решили, Лев Иванович. Первым делом надо спасти девочку. Нет на свете ничего важнее человеческой жизни, а все остальное может подождать. Вы считаете, что похитители выйдут с вами на связь?

— Очень рассчитываю на это, потому что постараюсь их как следует разозлить.

— Тогда будьте готовы к тому, что все ваши телефоны будут нами прослушиваться, — предупредил его Попов.

— Готов, но, надеюсь, не на постоянной основе? — усмехнулся Лев.

— Естественно, нет. Когда вы собираетесь все устроить?

— В воскресенье вечером. А начиная с субботы, пойдут анонсы этой передачи.

— Вам нужна моя помощь?

— Нет, Алексей Юрьевич. Я попробую справиться своими силами — есть кое-какие связи. Понимаете, телевидение — это одно большое ухо и один длинный язык: все обо всем слышат и все обо всем говорят. Там ничего нельзя сохранить в тайне. Если же станет известно о вашем участии в данной затее, это может свести на нет все наши усилия и люди в Демидовске постараются еще глубже спрятать концы в воду или просто исчезнут.

— Да, такое развитие событий вполне допустимо, — подумав, согласился Попов. — Что-то еще?

— Нужно прояснить судьбу полковника Крикунова Константина Георгиевича, который в 1967–1968 годах был командиром части ПВО здесь, в Подмосковье. — Гуров протянул ему листок с данными. — Его жену звали Анна Григорьевна, сына — Георгий. В его семье воспитывались внуки от его падчерицы Татьяны и, если я правильно просчитал, правнук Егор. Рогожина должна быть где-то рядом с ними.

— Хорошо, я запрошу материалы, но смогу это сделать только в понедельник, потому что глава Администрации, который мог бы вызвать людей на работу в выходные, сейчас вместе с руководством за границей. Ну что ж! Желаю удачи и обязательно посмотрю это ток-шоу.

Попов вернулся на работу, а Гуров поехал домой. У Марии был спектакль, так что дома он был один. Переодевшись, Лев позвонил своему старинному приятелю, телевизионщику Сашке Турину, который и вел это ток-шоу, и в лоб заявил:

— Саша! У меня есть для тебя бомба!

От неожиданности тот закашлялся, а потом ответил:

— Лева! Я знаю, что ты меня сильно не любишь, — именно он когда-то и познакомил Гурова и Марию, — но зачем же так сразу столь кардинальные меры? Может быть, договоримся?

— Нет! И зря испугался — это такая бомба, что все остальные каналы будут на себе волосы рвать от зависти.

— Обремени меня подробностями, — заинтересованно попросил Тюрин.

— Какая у тебя тема воскресной передачи? — поинтересовался Лев.

— Розово-голубая, сейчас это актуально.

— Фи, это же до того истоптанная тема, что даже ваша аудитория будет, не скрываясь, зевать во весь рот, — с презрением заметил Гуров.

— А ты что предлагаешь?

— Вендетта! Есть одна жуткая история.

— Значит, крови будет много?

— Очень много! — подчеркнул Лев.

— Это хорошо! — обрадовался Тюрин. — Ничто так не повышает рейтинг передачи, как свежие трупы.

— Причем я лично приму участие в передаче.

— Ты?! — заорал Тюрин. — Это кто же где сдох? Я тебя столько раз приглашал, что уже и счет потерял, а теперь ты сам предлагаешь? — Он никак не мог успокоиться, а потом до него дошло: — Я все понял, это тебе для чего-то надо.

— Конечно, я человек своекорыстный, — не стал лукавить Гуров.

— Заманчиво! Очень заманчиво! — медленно проговорил Тюрин. — Думаю, что смогу решить с редактором этот вопрос. Да он двумя руками уцепится за эту идею! — уже более уверенно заявил он.

— Тогда начинайте анонсировать передачу прямо с завтрашнего утра.

— Не проблема! Представим тебя со всеми регалиями.

— Но хочу тебя сразу предупредить, чтобы потом накладок не было. У меня есть несколько условий. Первое: только прямой эфир! Я не хочу, чтобы потом мое выступление кромсали своими кривыми руками и куриными мозгами ваши редакторы. Второе: меня никто из аудитории не перебивает и со своим мнением не лезет, а то я просто повернусь и уйду. Третье: я заканчиваю рассказ, вы уходите на рекламу, а я — домой. Обсуждайте потом как хотите, но я в этом бардаке участия принимать не хочу.

— Идет! — радостно согласился Тюрин. — Я найду как объяснить твой уход. Давай сделаем так: я сейчас метнусь к редактору и все утрясу, а потом заеду к тебе, и мы быстро набросаем сценарий, чтобы по времени уложиться.

— Приезжай, но не очень поздно — очень хочу выспаться всласть. Уже забыл, когда это в последний раз было.

Гуров нимало не лукавил — он действительно хотел спать. В ожидании Тюрина он поплелся на кухню, потому что от пельменей у его желудка даже воспоминаний не осталось. Пока варился дежурный ужин: пакетик с гречневой кашей и пара сосисок, Лев душераздирающе зевал и боролся с наваливавшимся сном. Потом практически на ощупь поел и, проклиная застрявшего где-то Тюрина, заварил себе категорически не рекомендуемый ему кофе, чтобы немного взбодриться. Наконец радостно оживленный Тюрин появился, принеся с собой какой-то неуловимый дух телевизионных коридоров, монтажных и студий.

— Ты еще попозже приехать не мог? — проворчал Гуров.

— Побойся бога, Лева! Я и так только что подъездами не ехал — Москва стоит как вкопанная, все рвутся на пленэр, а ни тпру ни ну. Знаешь, редактор меня за такую идею только что на руках не носил. А уж когда узнал, кто будет гостем студии, почти прослезился и согласился по всем пунктам.

— Ты украл мою идею! — укоризненно произнес Лев. — Как не стыдно!

— А я тоже человек своекорыстный! — тут же заявил Тюрин и, когда они расположились в креслах, сказал: — Ну начнем, благословясь! Значит, сколько тебе потребуется времени на рассказ?

В разгар их разговора, периодически скатывавшегося в перепалку, пришла после спектакля Мария. Увидев Тюрина, она совсем не удивилась, но когда прислушалась, о чем они говорят, потрясенно спросила:

— Лева! Ты хочешь принять участие в этом бардаке?

— Машуля! Это перебор! — сделал вид, что обиделся, Тюрин. — Между прочим, у меня очень популярная передача с высоким рейтингом!

— Вот только мне рассказывать не надо! — скривилась она. — Я вашу телевизионную кухню не хуже театральной знаю!

— Машенька! Мне это надо, — кратко ответил Лев.

Она смирилась, но не ушла, а, устроившись рядом, продолжала слушать их разговор. Но когда они перешли от обсуждения содержания к форме, точнее, к тому, что Гуров в ней придет на передачу, не выдержала:

— Тюрин! Забудь даже думать о том, что Лева придет в мундире! Он его и на День милиции-то не надевает!

— Жаль! — вздохнул тот. — Это так зрелищно выглядело бы в эфире! Ладно! Нет так нет! Тогда я тебе, Лева, скажу, какие цвета надевать.

— А вот в этом я лучше тебя разбираюсь, — отрезала Мария.

— Ну тогда я пошел, — сказал, поднимаясь, Тюрин. — Встретимся уже в «Останкино», только прошу тебя, если что-то случится и ты не сможешь принимать участие в передаче, немедленно звони мне в любое время дня и ночи, и я все переиграю.

— Бог даст, не случится, — пробормотал Гуров.

Тюрин ушел, а Мария, хоть любопытство и раздирало ее душу самыми острыми когтями, сдержалась и никаких вопросов не задавала. Да и зачем? Все равно Лева не ответит!

В субботу Гуров, добирая недобранное и плюнув на зарядку, провалялся в постели почти до обеда, а когда встал, слонялся по квартире сонной мухой, потому что делать было нечего. У него было ощущение, что он бежал-бежал, а потом уткнулся в стену, и, пока он своим завтрашним выступлением по телевизору не пробьет в ней, как он надеялся, брешь, двигаться вперед невозможно. Он позвонил Стасу, но тот оказался на даче, у Орлова в гостях были внуки, он ими занимался, а Вилков потел в спортзале. В общем, все были при деле, один он от безделья маялся. Решив узнать, как себя чувствует Левашов, Лев позвонил, но не в госпиталь, а на сотовый Ирины Викторовны, которая сказала ему, что с Сергеем все нормально, прогноз благоприятный. Короче говоря, день прошел бы совершенно бездарно, если бы с утра до вечера по телевизору не гоняли анонс воскресного ток-шоу с его, Гурова, участием. Даже фотографию, паразиты, где-то раздобыли, ту, где он в форме и со всеми наградами.

Зато в воскресенье с самого утра Мария взялась за мужа всерьез. Она заставила его перемерить все костюмы со всеми рубашками и галстуками, решая, в каком виде он будет смотреться наиболее эффектно — муж народной артистки России не имел права выглядеть кое-как. И только увидев, что довела Льва до белого каления, прекратила свои издевательства. Но остыть к моменту приезда в «Останкино» он все равно не успел, и встретивший его Тюрин даже с некоторой опаской посмотрел на него.

— Когда-нибудь я тебя убью за то, что ты меня с Марией познакомил, — буркнул Гуров.

— Только не сейчас, а то редактор мне этого не простит и даже на том свете достанет, — сводя все к шутке, ответил тот.

— Ты предупредил своих ряженых, чтобы меня не перебивали?

— Естественно! А то я твой характер не знаю — ты же действительно можешь встать и уйти. А накостыляют за твои художества уже по моей шее!

Гурову приходилось уже пару раз выступать по телевидению, так что необходимость гримироваться его в ужас не привела. И вот он уже сидел в кресле с прикрепленным к лацкану пиджака микрофоном, в соседнем кресле привычно устроился Тюрин, а напротив амфитеатром расположилась жаждущая сенсаций и скандала аудитория. Тюрин объявил тему ток-шоу, немного порассуждал о природе кровной мести, а потом предоставил слово гостю, представив Гурова по всей форме. Лев без особой симпатии оглядел зал и начал:

— Я не буду философствовать на тему вендетты — у меня другая работа. Я просто расскажу вам одну историю, и вы поймете, что кровная месть может завести человека так далеко, что обратно он вернуться уже не сможет. Итак, жил-был Парень. Хороший, светлый, добрый, порядочный. Случилось так, что из всей родни рядом с ним остались только тетя-инвалид и два младших брата, совсем маленькие. А воспитывались они все трое в детдоме, потому что тете по состоянию здоровья опеку над ними не отдали. И была у Парня Девушка, тоже с очень непростой судьбой. Они полюбили друг друга, стали близки, она забеременела, но пожениться не успели, потому что Парня призвали в армию. Девушка же поселилась у его тети, помогала той заботиться о племянниках, и они все дружно ждали Парня из армии. А тот, на беду свою, попал во взвод, где командиром был ничтожный человечишка, которого близко нельзя было подпускать к солдатам. Но если бы только это! Во взводе было трое старослужащих, «дедов», которых все совершенно заслуженно называли Три Гада. И издевались они над молодыми солдатами как хотели, с полного попустительства взводного. Совершенно естественно, что такой человек, как наш Парень, которого все окружающие сразу же полюбили, самим фактом своего присутствия вызывал их ненависть. Они привыкли, что им все сходит с рук и… Они убили его!

Аудитория ахнула, кто-то вскрикнул, кто-то попытался что-то сказать, но Тюрин поднял руку, призывая всех к тишине, и люди сдержались, но периодически перешептывались, а Гуров продолжил, изо всех сил стараясь быть спокойным:

— Убили очень жестоко! Сначала избили, потом изнасиловали и только затем повесили. Командиру части, который должен был вот-вот получить генерала, такое преступление было совсем не нужно. Он договорился с военным прокурором, и тот оформил все как самоубийство. Но вот солдаты не простили Трем Гадам того, что они сделали с Парнем, и против них поднялись все. Их несколько раз жестоко избивали, и командир части, поняв, что скоро может получить уже три трупа, организовал отправку Трех Гадов в другие части, где они и дослужили.

— Вот так всегда! — не сдержавшись, выкрикнул кто-то из зала.

— Дамы и господа! — жестко сказал Лев. — Я предупредил ведущего, что, если меня будут перебивать, я встану и уйду. — Он оглядел притихший зал и продолжил: — Тело Парня было отправлено в его родной город, где его все знали и любили. Его тетя, не перенеся его смерти, умерла. А вот Девушка, которая, как и все остальные, не поверила в его самоубийство, договорилась с мужиками, и те вскрыли гроб. Она увидела там обезображенный труп своего любимого со следами побоев и издевательств. Ее обращение в милицию ничего не дало. Она похоронила Парня и его тетю и поехала в часть, где он служил, за правдой. Но ни командир части, ни военный прокурор даже не стали с ней разговаривать, а Взводный просто обматерил с ног до головы. Но правду она все-таки узнала от честного, порядочного офицера, как и имена Трех Гадов. Но что она могла сделать? Тогда — ничего! Другая бы на ее месте оплакала Парня и стала жить дальше, но не она! Она вернулась в город, но оказалось, что, пока ее не было, Чиновник отобрал дом, который по праву наследования принадлежал братьям Парня. Да, на тот момент они были несовершеннолетними, но это был их дом. И она оказалась на улице. У нее никого не было, кроме бабушки в деревне, вот туда-то она поехала, там и родила сына, назвав его именем погибшего любимого. Времена в стране были трудные, и она, оставив сына бабушке, уехала в город — нужно было зарабатывать деньги. Сначала ей приходилось очень трудно, но она была молода, красива, талантлива и довольно скоро привлекла внимание мужчин, причем состоятельных и с положением. Другая бы на ее месте вышла замуж за кого-то из них, выбрав того, кто стал бы хорошим отцом для ее ребенка, и жила бы в полном достатке. Но не эта Девушка, потому что в ее душе уже не было места для любви — я не имею в виду любовь к сыну и бабушке. Я говорю о любви к мужчине! В ее душе навсегда поселились ненависть к убийцам, к тем, кто их покрывал, и жажда мести. Но она все-таки выбрала себе мужчину! Крупного криминального Авторитета и полного отморозка! Причина у нее была только одна — она хотела с его помощью отомстить тем, кто навсегда лишил ее возможности жить с любимым человеком, заботиться о нем, рожать ему детей, стать хорошей хозяйкой, матерью и женой! Ради своей мести она, образно говоря, продала душу дьяволу! И эта молодая Девушка добилась своей цели, когда после смерти Авторитета возглавила его группировку. Да, она смогла заслужить уважение и любовь его бойцов, таких же отоморозков, как Авторитет, которые давно уже не боялись крови. И с их помощью она начала мстить! Принялась осуществлять свою давнюю мечту! Взводный, Командир части и Военный прокурор были убиты так же, как и Парень, а их трупы вывешены на всеобщее обозрение практически напротив КПП части. Чиновника заставили жрать деньги, и он, задохнувшись, умер, а его любовницу, ради которой он и хапал всеми возможными местами, просто зарезали. Девушка нашла Трех Гадов, и все их родственники были убиты, но вот их самих она не тронула! Пока не тронула! Она ждала, когда подрастут их дети, чтобы ударить по самому больному, и дождалась! Первым был убит сын Гада Сибирского — я буду называть их так по месту проживания. Единственный ребенок в семье. Причем убит именно так, как когда-то его отец с сообщниками убили Парня. А самому Гаду были отправлены фотографии того, как убивали его сына, и фотография Парня, чтобы Гад знал, за что расплачивается. И тот понял! Он предупредил письмами своих подельников и запил! А вот его жена, когда узнала правду, застрелила его! И суд ее оправдал! Второй Гад, Северный, письмо получил и потерял покой и сон, потому что его сын тоже был единственным ребенком в семье. Он боялся за него каждую минуту своей жизни! Гад попытался его спрятать, но его все равно нашли и убили так же, как Парня! И Гаду тоже прислали набор фотографий! И тот, не выдержав этого, умер. Но остался еще третий Гад, Центральный. А вот он-то письмо не получил, потому что вместе с женой давно уехал в другой город. Но его и там нашли и, похитив единственную дочь, отдали ее в публичный дом, а отцу опять-таки прислали фотографии. И он, безумно любивший дочь, повесился. А сейчас я хочу объяснить свои слова о том, что кровная месть может слишком далеко завести, так далеко, что обратно уже не вернуться. Как вы понимаете, Девушка не сама похищала и убивала людей, это делали ее подручные. И они совершили то, что, по мнению Талейрана, было хуже, чем преступление, это была ошибка! Они не проверили все, как надо было, и не выяснили, что девочка была приемным ребенком. В ее жилах не текла кровь Гада Центрального! Ее единственная даже не вина, а беда заключалась в том, что этот подонок и его жена, которая ничего не знала о его прошлом, удочерили ее. Они и в другой город переехали только для того, чтобы никто и никогда не смог ей сказать, что она им не родная. А теперь самое главное! Всех этих многочисленных смертей не было бы, если бы Взводный как следует исполнял свои обязанности, если бы Командир части и Военный прокурор не замяли убийство Парня, если бы Три Гада, попав под трибунал, ответили за свое преступление. Но история, к сожалению, сослагательного наклонения не имеет. В силу ряда причин я уверен в том, что эту передачу смотрят те, кто совершил все эти преступления. Так вот! Я даю им срок до утра воскресенья, чтобы вернуть девочку матери. Время пошло! Если же этого не произойдет, ровно через неделю, в этой же студии я назову все имена! А я их знаю! Все! И тогда близкие, родные и друзья Девушки узнают о том, что она вовсе не благородная мстительница, а обыкновенная преступница, у которой руки по локоть в крови, а ее подручные — садисты и убийцы. Сейчас они все скрываются от правосудия, но мы их ищем! И найдем! Кстати, если со мной, моими родными, друзьями или близкими что-то произойдет, все материалы немедленно попадут не только в Интернет, но и к журналистам. И пусть тогда с меня начальство хоть голову снимает. А теперь я хочу сказать несколько слов об армии. И я имею на это право, потому что не только сам офицер, но и сын офицера. Я вырос в гарнизонных городках, я с детства знаком с армейским бытом. Так вот, армия, какая она сейчас, уже не является составляющей частью системы безопасности страны — она стала всенародным бедствием, и ее боятся так же, как и тюрьмы, но вот попадают без всякой вины! О чем можно говорить, если старослужащие безнаказанно издеваются над молодыми солдатами, а «отцы-командиры», даже не подозревающие о значении слов «офицерская честь», обращаются с ними хуже, чем плантаторы с рабами или помещики с крепостными, потому что рабы и крепостные стоили денег, а эти мальчишки попадают под их безраздельную власть «совершенно бесплатно»? У таких «дедов» и командиров нет ни стыда, ни чести, ни совести, так пусть теперь, после того, что я рассказал, в них будет хотя бы страх того, что у кого-то из их жертв тоже может быть близкая женщина. И она, как и Девушка, тоже продаст душу дьяволу, поставит на кон все, чтобы отомстить за смерть или страдания любимого человека. Я закончил.

Тишина в зале стояла мертвая, но не потому, что людям так приказали — просто они были потрясены этой историей, им нужно было еще переварить услышанное. Как ни старался Гуров быть спокойным, он и сам чувствовал, что временами его голос звенел от ярости и едва сдерживаемого гнева. Тюрин тут же заявил аудитории:

— Мы сейчас уйдем на рекламу, а после нее обсудим эту трагическую историю, — а потом, потрясенно качая головой, тихонько сказал: — Ну, Лева! В твоем рассказе было столько драйва, столько энергетики, что, боюсь, люди, обсуждая его, могут и врукопашную пойти. Ты всех так завел!

— Это не я! — устало проговорил Гуров, открепляя микрофон от пиджака. — Это наша жизнь их заводит!

Выйдя из телецентра, Лев сел в машину и медленно поехал домой, чтобы к моменту его возвращения передача уже закончилась. Он был уверен, что Мария ее обязательно смотрит, вот и не хотел при этом присутствовать, а особенно слушать выступления тех, кто так внимательно, но при этом едва сдерживаясь от реплик, внимал ему в студии. Когда он вошел в квартиру, телевизор был уже выключен, а Мария, выйдя встретить его, просто прижалась к его плечу и горестно произнесла:

— Бедный ты мой, бедный! Как же тебе достается! Ну пошли ужинать!

Отдав должное коньяку, чтобы успокоить нервы, Лев даже не предполагал, что этот рассказ так расстроит его самого, он плюхнулся в кресло, а жена устроилась рядом на подлокотнике и обняла его. Но тихого семейного вечера не получилось. Сначала позвонил Чумаков из Ильичевска:

— Ну, Лев Иванович, и дел Борька наворопятил! Ведь всю жизнь человека знал, а оказывается, что и не знал совсем.

Следом за ним позвонил Никифоров:

— Спасибо вам большое, товарищ полковник! Все вы правильно сказали. Может, теперь кто-то и задумается перед тем, как подлость совершить, а не отольется ли это ему самому сторицей.

— Для того и говорил, — ответил Гуров.

А потом звонки пошли один за другим: Стас заявил, что Лева выбрал себе в жизни не ту стезю — ему артистом надо было стать, Орлов поинтересовался, а точно ли Попов его прикроет, Вилков, захлебываясь от восхищения, прокричал что-то непонятное из одних междометий, Алексей Юрьевич ограничился кратким заявление: «Это было сильно!», и наконец уставший от всего этого Гуров просто отключил телефон. Но Тюрин не был бы Тюриным, если бы не догадался позвонить Марии. Она обошлась с ним довольно сурово:

— Видела! … Поздравляю! Рейтинг — это святое! … Нет уж! Оставайся где есть! … И коньяк свой сам пей! … И с этим поздравляю! … А вот это еще неизвестно, — и отключив телефон, сказала Льву: — Тюрин захлебывается от восторга, говорит, что ты взбаламутил людей так, что даже после окончания передачи их пришлось чуть ли не силой на улицу выводить, но народ и там еще не скоро успокоился. На редакцию обрушился шквал звонков, и решено в следующее воскресенье продолжить обсуждение этой темы. Ждут тебя!

— Не дождутся! — буркнул Гуров.

— Надеешься, что девочку вернут?

— Очень, — выделил Лев, — надеюсь!

— А если нет? Что тогда? Действительно назовешь все имена? — с тоскливой обреченностью спросила Мария.

Спросила, хотя и знала, что он именно так и поступит. Но потом ему самому придется жить и оглядываться, а ей — передвигаться исключительно в сопровождении телохранителя, чтобы не похитили, что в ее жизни уже неоднократно было. Но Гуров есть Гуров!

— Если бы я их всех знал! — вздохнул Лев. — Я блефовал, Маша! Я знаю только некоторых. Девушку, конечно, знаю, а вот о родственниках Парня даже заикаться не буду — нечего людей позорить.

— Значит, если ее не вернут, то тебе и сказать будет нечего? — воскликнула она.

— Машенька! Это я сейчас их не знаю, а вот до следующего воскресенья могу и узнать, — задумчиво сказал он и предложил: — И вообще давай закроем эту тему!

Понедельник для Гурова на работе начался с визита Богданова. Он вошел, сел напротив и, глядя на Льва тоскливым взглядом, сказал:

— Лев Иванович! Ты думаешь, я просил, чтобы это дело у тебя забрали и мне передали? Я не просил! Ну, помоги мне! Я даже не знаю, как к нему и подступиться, а ты, оказывается, во всем уже разобрался.

— С чего ты взял? — сделал вид, что удивился, Гуров.

— Но ты же вчера в этом ток-шоу все по полочкам разложил! Только имен не назвал!

— Богдаша! Я все выдумал от начала до конца, — нагло соврал Лев. — Друг-телевизионщик попросил помочь поднять рейтинг его передачи, да и мне захотелось в телевизоре покрасоваться. Так что помочь мне тебе нечем!

Зная, что Гуров своих решений никогда не меняет, Богданов поднялся и пошел к двери, но возле нее остановился и бросил:

— Совести у тебя нет, Лев Иванович!

Он вышел, а Гуров, глядя на закрывшуюся за ним дверь, пробормотал:

— Это смотря для кого.

Вслед за Богдановым в их кабинет потянулись коллеги, которые заходили для того, чтобы поделиться впечатлениями от его выступления, и он, не выдержав, сбежал от них к Орлову, тем более что нужно было обсудить один вопрос.

— Петр! Ты пока не поручай мне никаких сложных дел, если только какую-нибудь мелочовку, с которой за пару дней разобраться можно, потому что скоро начнут Демидовск зачищать, вот я и не хочу в каком-нибудь деле надолго завязнуть, чтобы оно не помешало мне потом туда выехать.

— А кто тебе сказал, что ты туда поедешь? — удивился Орлов. — Нет, Лева! Я тебя никуда не отпущу, и ты останешься в Москве! Ты там для всех враг номер один! И, как только это осиное гнездо разворошат, для бандитов будет делом принципа тебя прикончить, потому что с тебя все началось. Это ты помог Левашову сбежать!

— Все было с точностью до наоборот — это он помог мне сбежать, — поправил его Лев.

— Один черт! Потому что в результате вы исчезли оба, а не будь тебя, он так и сидел бы у них под присмотром! Пусть даже всю верхушку посадят, но рядовые бойцы останутся, и они не простят тебе того, что ты их прежней сладкой жизни лишил, — говорил Петр и, увидев, что Лев собирается ему возразить, что и сам не лыком шит, взорвался: — Ты, Лева, все никак разудалую молодость забыть не можешь? А надо бы! Пора! У тебя уже и возраст, и здоровье не те, чтобы под пулями бегать! Сиди в кабинете и компьютером работай, а для лихих дел люди помоложе найдутся! И разговор на этом считаю закрытым!

Взбесившись, Гуров, выходя, так шарахнул дверью, что стены задрожали. Он вернулся в свой кабинет, где с порога заявил Крячко и Вилкову:

— Вы видите перед собой древнего старика! Развалину! Рваную калошу, которая уже ни на что больше не способна, как сидеть в теплом месте у теплой стенки!

— Ну что вы, Лев Иванович! — воскликнул Саша. — Вы вполне в форме!

А вот Крячко негромко заметил:

— Лева! Богу — богово, кесарю — кесарево, а слесарю — слесарево! Каждый должен заниматься тем, что у него лучше получается! Ты — аналитик, вот и думай головой! И подставлять такую голову под бандитские пули — преступление! Не по чину и не по возрасту тебе уже приключения на собственную задницу искать! Опыт у тебя богатейший, вот и передавай его подрастающему поколению, смену нам готовь. А под пулями бегать много ума не надо!

— Ты меня еще на преподавательскую работу загони, — буркнул Гуров.

— И до этого со временем дело дойдет! А пока побереги себя! Возьми себя в руки и перестань жечь нервы! Ты с этой историей скоро с ума сойдешь! Ты ее как что-то личное воспринял! Но нельзя объять необъятное! Я понимаю, что ты проигрывать не привык, но выше головы не прыгнешь! Получится — и слава богу! Не получится — так это тоже не повод рвать на груди нижнее белье! Ты знаешь, сколько Сереге лет? — Гуров задумался, потому что никогда не обращал внимания на такие вещи и не помнил. — Ты в своем репертуаре! — усмехнулся Стас. — Так вот, он даже не мой, он твой ровесник! И второй инфаркт! Так что ты прибереги свой организм для грядущих мозговых штурмов, а голову — особенно! Кто, как не мы, тебе правду скажет? Ты на себя посмотри! Тебя же эта история так перевернула, что ты уже на человека не похож! А все бурлишь, плюешься кипятком и рвешься в бой! А ты расслабься, успокойся… Абстрагируйся, одним словом, и…

— Богатое слово выучил! Долго запоминал? — съехидничал Лев.

— И посмотри на это дело со стороны, — невозмутимо продолжил Стас. — Может, увидишь то, что раньше проглядел. А уж кому это в жизнь воплощать, найдется!

— Тогда я поехал домой абстрагироваться! — язвительно произнес Гуров и действительно поехал домой.

По дороге он немного успокоился и, добравшись до любимого кресла и расслабившись в нем, стал медленно и основательно прокручивать в голове всю эту историю, обращая внимание на самые, казалось бы, незначительные детали. И тут он все понял! Обматерив себя самыми черными словами за то, что действительно позволил эмоциям взять верх над здравым смыслом, бросился к телефону, решив, что десять часов вечера — время для звонка вполне нормальное.

— Алексей Юрьевич! — почти крикнул Лев, когда Попов ему ответил. — Нужно срочно пробить по всем базам, в том числе пограничников, Пахомову Ладу Михайловну. Место рождения значения не имеет, но вот дата рождения должна совпадать. Она сейчас в России, это совершенно точно! Не исключено, что и ее соучастник вместе с ней!

— Почему вы так решили? — насторожился тот.

— Понимаете, она торопится! — начал объяснять Гуров. — В Омске сына Гаврилюка убили накануне свадьбы, чтобы удар был еще больнее. А вот дочь Герасимова похитили, не дожидаясь какого-то торжественного события в ее жизни. Пусть не свадьбы, так хоть выпускного вечера, например, до которого рукой подать. И сына Грищенко убили просто так, хотя тоже могли бы подгадать под какой-то особый случай.

— Не лишено логики, — согласился Попов. — А что с именем?

— Видите ли, она всю жизнь любит только одного человека — Егора Пахомова, а он звал ее Ладой! И место на кладбище она для себя оставила, и место для портрета и надписи на памятнике, который поставила Егору и его тете. Может быть, это и несколько выспренно прозвучит, но мне кажется, что она хочет быть похоронена рядом с любимым человеком под той фамилией, которую носила бы, останься он жив.

— То есть вы полагаете, что она смертельно больна и приехала в Россию, чтобы здесь умереть и упокоиться рядом с ним, но перед этим успеть рассчитаться с оставшимися врагами? — уточнил Алексей Юрьевич.

— Да! И за кладбищем в Железногорске следовало бы понаблюдать.

— Вполне вероятно, — согласился Попов и укоризненно произнес: — Лев Иванович! Ну почему самые светлые мысли приходят в вашу голову исключительно на ночь глядя, когда я уже не могу ничего организовать. Но завтра же с утра люди займутся поисками, в том числе и в больницах тоже, включая частные.

Положив трубку, Гуров подумал, как же прав был Крячко, когда сказал, что он воспринял эту историю как что-то личное. А ведь всего-то и нужно было зажать в кулак эмоции и сохранять хладнокровие и ясность ума. Но, если эмоции почему-то не контролируются, то… Может, уже пора пить ведрами валерьянку? Едва дождавшись возвращения жены из театра, он, как бы невзначай, спросил:

— Машенька! Как ты думаешь, у меня нервы в порядке?

Она внимательно посмотрела на него и пожала плечами:

— Ну раз ты меня при моих-то работе и характере еще не убил, значит, они у тебя как канаты. Но вот только и им иногда нужен отдых. Как ты думаешь, а не поехать ли нам в отпуск? Куда-нибудь на море. Будем валяться в шезлонгах, пить легкое вино и слушать, как волны, шурша галькой, накатывают на берег.

— Дипломат ты у меня, — хмыкнул Лев. — А как же твои спектакли?

— А как же мой муж? — спросила в ответ она.

— Ладно, поговорю об отпуске с Орловым, когда это дело закончится.

— Не надо, Левушка! Я с ним сама поговорю, — с ласковой вкрадчивостью разъяренной пантеры пообещала Мария.

А Петр, явно в подтверждение своих слов о том, что не отпустит Гурова в Демидовск, поручил его группе дело о похищении с целью выкупа дочери банкира Щербакова, которое произошло три дня назад. Но банкир сначала решил найти дочь с помощью собственной службы безопасности и, только убедившись в том, что своими силами им не справиться, обратился в полицию, так что приходилось опять работать по холодному следу. Крячко и Вилков вкалывали как проклятые, а вот Лев не мог полностью сосредоточиться на новом деле, потому что в голове постоянно крутились мысли о Рогожиной. К счастью, Стас и Саша практически без помощи Гурова разобрались с этим делом. Оказалось, что никакого похищения не было, а банкирская дочка просто имитировала его со своим парнем — девица была очень недовольна тем, что отец не дает ей столько денег, сколько ей хотелось бы, и решила раздобыть их таким вот способом.

Неделя подходила к концу. Гуров каждую минуту ждал звонка от Попова, но тот все молчал. Тюрин, уже со среды терроризировавший Льва звонками по поводу его участия в следующем воскресном ток-шоу, довел его до белого каления, потому что Гуров не знал, что отвечать. Наконец, не выдержав, он собрался в субботу позвонить Попову сам. Но, не успел взять телефон, как тот зазвонил — это был Стас.

— Левка! Наташу вернули! — проорал он.

Подобного обращения к себе Гуров ни от кого, даже от жены, не терпел, но сейчас он понял состояние Крячко и простил ему все.

— Представляешь? Собачники рано утром со своими питомцами гулять вышли, а она на лавочке возле подъезда спит — ее снотворным накачали, — продолжал надрываться Стас. — Ольгу позвали, она там вся на рыд изошла! От ее воплей жильцы всех близлежащих домов проснулись. Кто-то, не разобравшись, полицию вызвал. А я же им, когда в Серпухове был, свою визитку оставил, вот они, как с делами немного разобрались, мне и позвонили!

— Слава тебе господи! — с чувством огромного облегчения выдохнул Гуров. — Ты остальным сообщил?

— Нет, тебе первому, чтобы ты сгоряча снова в телевизор не полез.

— Тогда позвони им, а я Попову позвоню.

Услышав о том, что девочку вернули, тот вздохнул с огромным облегчением, а Лев спросил:

— Новости какие-нибудь есть?

— Окончательная ясность появится только в понедельник, — ответил Попов. — Уж не обессудьте, но машина у нас большая и поэтому неповоротливая.

Мария, услышав о том, что девочка жива и сейчас с матерью, подошла ко Льву и зарыдала, прижавшись к нему.

— Господи! Левушка! Какое счастье, что у нас нет детей! — сквозь слезы говорила она. — Если бы такое случилось с нашим ребенком, я бы этого не пережила!

Успокоив жену, Гуров позвонил Тюрину и сказал, что принимать участие в ток-шоу не будет. Тот мгновенно взвился на хвосте не хуже кобры и начал упрекать Льва в том, что тот его подвел, без ножа зарезал, растоптал его репутацию и все в этом духе. Он даже приехал к Гурову, чтобы попытаться его уговорить, но тут в бой вступила Мария, после чего Тюрин счел за благо быстро отвалить, демонстрируя при этом крайнюю степень оскорбленности и разочарования в жизни и друзьях. Да и сам Гуров чувствовал себя отвратительно, хотя, казалось бы, никаких причин для этого не было: Наташу вернули, в ток-шоу принимать участие не надо. Но ему все равно было не по себе, но вот почему, он понять не мог. Видя это, Мария обращалась с ним как с тухлым яйцом, разговаривая даже на бытовые темы с предельной осторожностью.

Когда же утром в понедельник позвонил Попов и попросил приехать к нему на работу, Лев почувствовал необыкновенное облегчение — наконец-то все точки над i будут поставлены. Очень скоро он уже сидел в кабинете Алексея Юрьевича, который положил перед ним лист бумаги — это была подписка о неразглашении.

— Все, что вы прочитаете и услышите в этом кабинете, должно здесь и остаться, — объяснил Попов.

Гуров, не раздумывая, тут же подписал, после чего Алексей Юрьевич положил перед ним личное дело генерал-лейтенанта Крикунова, и Лев принялся жадно читать. Он выхватывал из документов только самую суть, когда вдруг, дойдя до очередного, невольно воскликнул:

— Так вот откуда я эту фамилию знаю! Мой отец вместе с ним в Академии учился!

Наконец Гуров нашел то, что ему было нужно — в ноябре 1988 года, когда Крикунов, уже в звании генерал-майора, работал в Главном оперативном управлении Генштаба СССР, он и его жена усыновили своих внуков Алексея и Андрея.

— Ну теперь понятно, почему директор детдома отдал Анне Григорьевне личные дела их внуков. Попробовал бы он не отдать! — заметил Лев.

Дальше он прочитал, что после августовского путча 1991 года Крикунов был, как и очень многие другие высшие офицеры Генштаба, отправлен на пенсию. А вот то, что в феврале 1992-го они с женой усыновили еще и Егора Егоровича Рогожина, который стал Егором Константиновичем Крикуновым, Льва озадачило.

— Как же они смогли это сделать? В их-то возрасте? При живой матери? Хотя… В те безумные годы за деньги можно было сделать все.

Скончался же генерал Крикунов в октябре 1993-го, место смерти — тюрьма «Лефортово», причина смерти — инфаркт. Все ясно, он не мог остаться в стороне, встал на сторону Верховного Совета и, наверное, был арестован вместе с остальными в Белом доме. А вот в тюрьме той же ночью умер — видимо, не смог пережить того, что свои же стреляли по своим. Похоронен был генерал на Троекуровском кладбище.

— А что стало с его вдовой и детьми? — спросил Лев.

— Как мы выяснили, в ноябре 1993 года она с младшими детьми переехала на Украину — она оттуда родом, а после получения украинского гражданства подала документы на выезд их всех в Израиль.

— Израиль? — удивился Гуров. — Она что, еврейка?

— Да! Она была Ханна Гершевна Рот, но еще училась в школе, когда ее родители, по понятным соображениям, русифицировали ее имя, и она стала Анной Григорьевной Красновой. В восемнадцать лет вышла замуж за выпускника военного училища Владимира Николаевича Тарасова, а после его гибели — за Константина Григорьевича Крикунова.

— Значит, вот где они обосновались.

— Нет, — покачал головой Попов, — они там задержались только на несколько лет, а потом уехали.

— Так где же они сейчас? Я не поверю, что вы это не выяснили.

— И до этого дойдем, — пообещал Алексей Юрьевич.

— Хорошо, подожду, — вынужден был согласиться Лев. — Но у Крикунова еще сын был.

— Почему был? Он и сейчас есть, — сказал Попов и, достав из стола еще одну папку, протянул ее Гурову.

Это было личное дело майора КГБ Крикунова Георгия Константиновича. Увидев непонятный цифровой шифр, Лев поинтересовался:

— Что это, Алексей Юрьевич?

— Это обозначение спецподразделения «Каскад», — ровным голосом ответил тот.

— Он был «каскадовцем»? Черт! Люди-тени, ночной кошмар наяву для душманов. Они же уходили в автономные рейды по их тылам и никогда не оставляли после себя никаких следов.

— У него и до Афганистана много чего было, можно сказать, ни одна горячая точка его не миновала, — заметил Попов. — По всему миру отметился — он же несколькими иностранными языками владеет.

— Неужели это и есть третья сила? — Гуров открыл папку и, взглянув на фотографию, сказал: — Да! Это он! Человек Левашова сумел сфотографировать его в Демидовске и заплатил за это жизнью. А Сергей даже под пытками ничего не отдал. Я думаю, если показать этот снимок в деревне, старики узнают в нем того мужчину, который увез Егора.

Лев стал смотреть дальше и только качал головой. Послужной список этого человека не просто впечатлял — он потрясал. Там были и досрочные присвоения очередного воинского звания, и многочисленные документы о награждениях. Последним документом в деле был приказ о том, что Георгия отправили в отставку с формулировкой «по состоянию здоровья», которому предшествовало заключение врачебной комиссии. Причем, судя по дате, приказ подписан через несколько дней после того, как был уволен из армии его отец. Тут уж Гуров не выдержал!

— Черт побери! И этого человека, Героя Советского Союза, чьи награды на кителе не поместятся, вышибли со службы!

— Я разговаривал с некоторыми людьми и выяснил, что тогда новое руководство просто побоялось оставлять в таком подразделении сына врага существующей власти, — бесстрастно объяснил Попов. — Мы выяснили, что он в 1993-м отвез мать с братьями на Украину, но потом вернулся. Как говорят соседи, в квартире иногда появлялся, но большую часть времени отсутствовал, хотя за коммунальные услуги платил регулярно. В 2003 году продал квартиру и сам уехал в Украину.

— Ну тогда мне понятно, где он на самом деле жил и чем занимался, — заметил Лев. — Но один он действовать не мог. Он был командиром группы, и что стало с его подчиненными?

— Подали рапорты и ушли вслед за ним. Мы выяснили, что все они в 2003 году тоже выехали в Украину, и ни один из них больше в России не появлялся.

— Да появлялись они, чтобы сына Грищенко убить и Наташу Герасимову похитить! — уверенно заявил Гуров. — Только под другими именами. Рогожина была в прекрасных отношениях с Титом, «смотрящим» по Демидовску. А у того были очень обширные связи, так что, скорее всего, для нее и всех ее людей были изготовлены новые документы, причем, может, и не в одном экземпляре, и на самые разные имена. Раз уж за спиной у Рогожиной стоял такой человек, как Георгий, который свои награды не на штабном паркете получил, и, судя по тому, что вся его группа вслед за ним ушла, людей умел беречь, они предусмотрели абсолютно все.

— Но просеять всех приехавших в Россию за последние несколько месяцев иностранцев и их перемещения — нереально, — сказал Алексей Юрьевич. — Тем более что оба преступления произошли, можно сказать, в Москве, а это теперь такой проходной двор! Единственная надежда на то, что Наташа что-то расскажет. Но она сейчас в больнице, и рядом с ней только мать и бабушка, а посторонних, я имею в виду следователя, к ней и близко не подпустили. Психика расшатана настолько сильно, что врачи опасаются за ее рассудок. О ее физическом состоянии и говорить не приходится. Так что выйдет она из больницы очень не скоро. Кстати, на имя ее матери пришел денежный перевод на весьма внушительную сумму. Видимо, в качестве возмещения морального ущерба и на лечение.

— Вот вам и зацепка! — обрадовался Гуров.

— Этим уже занимаются, но в успех я, честно говоря, не верю, — вздохнул Попов. — Если этим занимались толковые специалисты, то концов мы не найдем.

— А что по Рогожиной?

— Она тоже в 2003 году выехала на Украину и больше никогда в России не появлялась, — сказал Алексей Юрьевич. — А вот гражданка России Лада Михайловна Пахомова немногим менее двух месяцев назад легла в частную клинику города Екатеринбурга, где скончалась от онкологического заболевания в позапрошлый четверг и согласно ее воле была подзахоронена в субботу в могилу Егора Павловича Пахомова. Но в пятницу ее тело было доставлено в город Демидовск, где произошло отпевание в соборе Александра Невского. Проститься с ней пришли практически все жители, и плакали не только женщины, но и мужчины. Когда утром в субботу ее повезли в Железногорск, то катафалк ехал по коридору из людей, которые засыпали дорогу перед ним цветами вплоть до выезда из города. А вечером субботы на площади имени Петра Первого были накрыты столы и организованы поминки по ней. И люди шли. Причем не бомжи, чтобы выпить, и не голодные, чтобы поесть, а люди приходили целыми семьями, с детьми, чтобы отдать ей последний долг и выразить свое уважение и любовь. Перед ее огромным портретом все было завалено цветами и горело море свечей. А сейчас могила завалена венками и цветами так, что ограды не видно, хотя она, как говорят, довольно высокая.

Попов рассказывал все это медленно и устало, а, закончив, вздохнул. Гуров и сам не мог объяснить, почему от слов Алексея Юрьевича у него внутри все оборвалось.

— Она действительно высокая, я ее видел, — тусклым голосом заметил он, но постарался взять себя в руки и добавил: — Нужно узнать, кто оплачивал ее пребывание в больнице, похороны и все остальное, а также присматривать за памятником — кто-то же должен будет приехать и проверить, как там выбит портрет и не напутали ли что-нибудь с надписью.

— Она все оплатила заранее сама, наличными, — ответил Попов. — Ну кроме цветов и венков, конечно. И выбивать на памятнике ничего не придется, потому что к нему уже прикрепили гранитную плиту, где все это есть.

— Но ведь кто-то же рядом с ней был все это время! Неужели она умирала в одиночестве? — не сдержавшись, воскликнул Лев.

— Был! — кивнул Алексей Юрьевич. — Гражданин США Джордж Краймен. Он находился при ней неотлучно до самого последнего мгновения, он и глаза ей закрыл. По фотографии сотрудники клиники опознали в нем Георгия. Они вместе прибыли в Екатеринбург из Франкфурта-на-Майне, причем она — под именем американки Адели Сорокиной, но в клинику она легла по российскому паспорту.

— Это девичья фамилия ее матери, — объяснил Гуров. — А вот он и, наверное, все остальные взяли себе фамилию Краймен.

— Они просто перевели свою настоящую на английский язык, потому что Cryman — это человек, который кричит, кричащий человек, — сказал Попов.

— А как же Алексей? Андрей? Егор? Неужели они не прилетели на похороны? — никак не мог успокоиться Лев. — Откуда в них эта черная неблагодарность? Ведь она же могла уехать тогда вместе с ними. А она осталась! Причем не только для того, чтобы врагам отомстить, но и чтобы для них же деньги зарабатывать, пусть и неправедным путем.

— Наверное, она попрощалась с ними дома, потому что не хотела, чтобы они видели ее мертвой — рак ведь очень сильно уродует человека, — предположил Алексей Юрьевич. — По словам тех, кто видел ее в гробу, это была какая-то высохшая мумия, а ведь ей еще и сорока пяти не было.

— Это ненависть сожгла ее изнутри, — печально произнес Гуров. — А куда делся Георгий?

— Вылетел из Екатеринбурга в Германию на следующий день после похорон, а вот Адель осталась здесь уже навсегда.

— Значит, они все теперь в Штатах. Неужели мы ничего сделать не можем?

— С Дона выдачи нет, как говорится, — развел руками Попов. — Мы навели справки о семье Крайменов — богатейшие люди. Им самые лучшие, поэтому и самые дорогие адвокаты по средствам. Да и что мы можем предъявить Георгию? Наши логические умозаключения?

— Ничего! Зато все остальные от ответа не уйдут, — угрожающе пообещал Гуров. — Когда Демидовск от скверны очищать будете?

— Это уже не моя сфера деятельности, но знаю, что идет процесс изучения документов…

— Когда же вы их доставили в Москву? — удивился Лев. — Я думал, что их заберут, когда комиссия будет уже там.

— Зачем же, не зная броду, соваться в воду, — вскинул брови Попов. — Сначала надо было посмотреть, что это за материалы. Конечно, по некоторым преступлениям срок давности уже вышел, но по особо тяжким будут заведены уголовные дела, и люди от наказания не уйдут. Кроме того, есть очень любопытные документы, с помощью которых можно будет поставить на место некоторых зарвавшихся господ, а другим хорошенько дать по лапам, чтобы не тянули их куда не надо. Одним словом, информация очень полезная и ценная. Левашов, великого мужества человек, хотя и рвется помогать, но, к сожалению, он еще не в том состоянии, чтобы с ним можно было долго, основательно и предметно беседовать, правда, по самым важным вопросам он уже кое-что пояснил.

— Как же вы смогли их вывезти? — недоумевал Гуров.

— Мы сфотографировали Левашова с женой вместе с одним человеком, который и съездил за ними, — объяснил Алексей Юрьевич.

— Не удивлюсь, если окажется, что это Степан, — хмыкнул Лев. — Он сейчас в ФСБ?

— Что-то вроде, — неопределенно ответил Попов. — Главное, что этот авантюрист нашел себя и чувствует себя в новой обстановке как рыба в воде.

— Да он везде себя хорошо чувствует, — заметил Гуров. — Так когда же?

— Не раньше осени, — ответил Алексей Юрьевич и, видя недоумение Льва, объяснил: — Заниматься этим сейчас будет стратегически неправильно. Во-первых, в настоящее время город взбудоражен смертью Рогожиной, которую там все уважали, и любые наши действия против ее сподвижников будут восприняты враждебно. Мы не только не получим помощь людей, мы их обозлим, и они выйдут на улицы. А этого допустить нельзя! Во-вторых, нужно, чтобы упоминаемые в документах Левашова люди успокоились и почувствовали себя в безопасности, потому что после вашего и Левашова бегства из города они настороже. Они не знают, чего им ждать, и при малейших признаках опасности исчезнут, потому что документы на другие фамилии у них, я думаю, тоже имеются, вот и ищи их потом! Зачем же нам осложнять себе работу? А так они решат, что никаких документов действительно не было, расслабятся, вот тогда и можно будет после тщательной подготовки приступить к расчистке «авгиевых конюшен».

— Жаль, что придется столько ждать, — вздохнул Гуров. — Хотя Орлов и против того, чтобы я принимал участие в этой работе, но я все-таки попробую его уговорить.

— Ну, время у вас для этого есть, — заметил Алексей Юрьевич и, поколебавшись, все-таки спросил: — Лев Иванович! Что с вами происходит? Я вас просто не узнаю!

— Наверное, мой друг Стас был прав, когда сказал, что я слишком лично воспринял эту историю. Понимаете, я самой лютой ненавистью ненавижу и Рогожину, и Георгия, и многое бы отдал, чтобы посмотреть им в глаза. Но теперь это невозможно, и это меня и бесит, — объяснил Гуров.

— Лев Иванович, наверное, кто-то из ваших друзей записал передачу с вашим участием, так посмотрите ее, — посоветовал Попов. — Увидите себя со стороны и поймете, что с вами на самом деле происходит.

— И что же со мной происходит? — насторожился Лев.

— Выслушайте меня и не обижайтесь, — мягко заговорил Алексей Юрьевич. — Что делать, если я умею видеть и понимать скрытый смысл слов и поведения других людей. Да, вы старались оставаться спокойным, но ваш рассказ был очень эмоциональным. Причем там присутствовал не только гнев, но и восхищение Рогожиной, женщиной безусловно незаурядной. И чувство долга борется в вас с завистью, ревностью и злостью. Каждый мужчина в жизни, каким бы ничтожным он ни был, мечтает о том, чтобы его полюбили вот так же: безоглядно и беззаветно, чтобы даже не ради него, а ради его памяти, ради мести за него женщина пожертвовала всем в жизни. Мы уже никогда не узнаем, был ли Егор Пахомов достоин такой любви, но для Рогожиной смысл жизни был именно в нем. И сейчас вы злитесь на то, что не вас так любила эта женщина. Вы, который теперь знает ей истинную цену и понимает ее лучше, чем когда-то знал и понимал Егор, ревнуете ее к нему. Вот скажите, если вас, не приведи господи, убьют так же подло, как его, ваша жена будет за вас мстить? Она поставит на карту все, что у нее есть? Она пойдет до конца, чтобы ваша душа там обрела покой? Можете не отвечать! Я и так знаю, что она этого не сделает. И вы это знаете. Поэтому и завидуете Егору!

— Знаете, мне кажется, что это не я, а вы восхищаетесь Рогожиной, — язвительно произнес Гуров, который на самом деле в глубине души чувствовал, что Попов прав, но скорее умер бы, чем согласился с ним. — А вы не забыли, что именно она является заказчицей всех преступлений? Может, и Георгий, их организатор и исполнитель, у которого руки по локоть в крови, вызывает у вас восхищение?

— Нет! Он убийца. Того, что он сделал, нельзя простить, но его можно понять. Сначала Родина предала его отца, а потом его самого. А ведь он превратил себя в машину для убийства именно для того, чтобы по всему миру защищать ее интересы. Так чего же Родина хотела в ответ? Чтобы он, Герой Советского Союза, пошел в холуи к какому-нибудь банкиру или олигарху, который в своей жизни не сделал для Родины ничего хорошего, но зато сумел воспользоваться моментом и обобрал ее до нитки? Вы можете себе представить его в этой роли? Тогда, Лев Иванович, вы плохо разбираетесь в людях. Какое будущее у него было? Стать киллером? Так по мне, месть за родного племянника все-таки предпочтительнее. Да, он и его люди мстили за Егора. И счастье великое, что они ограничились только этим, а не стали мстить тем конкретным людям в руководстве страны и КГБ, кто их предал, потому что при их подготовке это могло бы иметь для России очень тяжелые последствия. Да, от их рук несправедливо пострадали родственники убивших его племянника Трех Гадов, но все остальные жертвы сами были бандитами. И скажите, положа руку на сердце, а вы сами в своей жизни никогда никому ни за кого не мстили?

Перед глазами Гурова тут же встало лицо мертвой Татьяны, убитой только потому, что тогда не он, а она села за руль, окаменевшее от горя лицо ее дочери, его бешеная езда по городу, труп только что убитого им врага, и он сам, стоящий над ним с пистолетом в руке… Да много чего пришло на ум. И Лев помотал головой, отгоняя эти воспоминания.

— Вспомнили то, что хотели бы забыть? — печально глядя на него, спросил Попов. — С годами таких воспоминаний становится все больше и больше, и никуда от этого не деться. Так что не судите, Лев Иванович, да не судимы будете!

Выдержать этого Гуров уже не мог и, встав, предложил:

— Давайте оставим эту тему, Алексей Юрьевич. Все равно каждый из нас останется при своем мнении.

— Вы меня разочаровали, Лев Иванович. — Попов тоже поднялся из-за стола. — В этой истории вы увидели только ее внешнюю сторону, но не удосужились заглянуть внутрь, поэтому ничего не поняли. Да вы и не пытались понять. Я не оправдываю Георгия, мне его просто очень жаль. Вы даже представить себе не можете, насколько несчастный это человек.

Сухо попрощавшись, Гуров вышел от него и поехал на работу, а по дороге думал о том, как же прав оказался Попов. Сейчас, взглянув на ситуацию со стороны и проанализировав свои чувства, он вынужден был признаться самому себе, что действительно завидует давно погибшему страшной смертью Егору, потому что его, Льва Ивановича Гурова, никогда так не любила ни одна женщина. А, может быть, и была такая, но он прошел мимо, не разглядел, не понял. А, значит, сам виноват, потому что из-за своей сдержанности, холодности и закрытости всегда держал женщин на некотором расстоянии. Они же, чувствуя его отстраненное к себе отношение, боялись проявить свою любовь к нему из страха показаться смешными и навязчивыми. А вдруг среди них была та, единственная, которая могла пойти за ним на край света, босиком, не оглядываясь, ничего не выгадывая, а только потому, что любила? И Льву стало так больно, горько и обидно, что горло перехватило. Но что делать? Что выросло, то выросло! Он уже привык к своему непробиваемому скафандру и никого внутрь не пустит. Так что предстоит ему доживать свой век с Марией. Союз равных, партнерство во имя семьи, совместное сосуществование для обоюдного удобства. И все-таки Гурову было до слез обидно, что такой всепоглощающей любви, как у Лады к Егору, в его жизни никогда не было и уже не будет. И тут его осенило! Кретин! Идиот! Болван! Так вот на что ему намекал Попов, а он, дурак, не понял! Георгий просто любил Рогожину и был готов для нее на все! Это ради нее он стал убийцей! Он, офицер, еще тогда казнил бы Трех Гадов самым жестоким образом, но никогда не стал бы убивать их родственников. Это был план Рогожиной, изуверский план, и он, переступив через себя, через все свои принципы и понятия об офицерской чести, делал так, как она хотела. Он всей своей жизнью доказывал ей свою любовь, а она всю свою жизнь любила другого и осталась верна его памяти. Рогожина знала о том, что Георгий ее любит, но ничем не могла ему на это ответить, а, поскольку совесть у нее все-таки была, счастливой ее тоже назвать нельзя. И Георгий с этим смирился, он с этим жил, он был готов на все, только чтобы быть рядом с ней. Не вместе с ней, а просто рядом! Господи! Какой же несчастный человек! И как он теперь будет жить, неся в душе такой груз? Руки он на себя, конечно, не наложит — все-таки трое парней на нем, но какая же страшная пустота его ждет! Ведь из его жизни исчез смысл, теперь будет просто существование. Да никакое пожизненное заключение не сравнится с этой карой!

После всех этих открытий Лев передумал ехать на работу и отправился домой. Увидев его, Мария даже как-то обмякла и растерянно спросила:

— Лева! Что случилось? На тебе лица нет!

Гуров посмотрел в зеркало и понял ее реакцию — вид у него был страшный.

— Одна женщина умерла, — кратко объяснил он.

— Та, о которой ты рассказывал в передаче? — спросила жена, и он кивнул. — Ты хочешь об этом поговорить? — Лев помотал головой. — Ну тогда я не буду тебе мешать.

Она тихо ушла в спальню, но быстро вернулась оттуда, одетая на выход.

— Левушка! Я так поняла, что ты хочешь побыть один? Тогда я, пожалуй, переночую у себя?

— Прости меня, Машенька, но это действительно будет лучше всего. Мне сейчас очень плохо — как оказалось, я совершенно не разбираюсь в людях и не вижу очевидного. Мне нужно посидеть и многое обдумать.

Мария ушла. Есть совершенно не хотелось, и Лев, достав коньяк, устроился в кресле и начал рассуждать на тему любви: благо это или зло. Когда бутылка опустела, он пришел к выводу, что ничего страшнее этого чувства на свете нет, потому что оно заставляет человека совершать такие поступки, о которых он в других обстоятельствах и подумать бы побоялся. И слава богу, что в его жизни такой сумасшедшей любви не было и уже не будет! Без нее как-то спокойнее! Так что на следующее утро Лев проснулся совершенно и окончательно умиротворенным.

И жизнь потекла дальше. Стараниями Попова Левашову была выделена двухкомнатная квартира в Москве, а ту, что осталась в Демидовске, он продал через риелторов. Он окончательно поправился, счастливо живет с женой, занимается с внуками и периодически встречается с Гуровым и его друзьями — отношения у них самые теплые. Когда Лев разобрался в самом себе, то понял, что с нервами у него все в порядке и в отпуск можно не торопиться, так что они с Марией решили отправиться на море в сентябре. Болотину досталось по первое число, и, видимо, после очередной выволочки на самом высоком уровне Игорь не выдержал и позвонил Гурову на работу:

— Ну знаешь, Лева! Такой подставы я от тебя не ожидал! — гневно начал он.

— С кем я разговариваю? — невозмутимо поинтересовался Гуров.

— Кончай придуриваться! Это Болотин.

— Вы ошиблись номером, — все так же спокойно сказал Лев. — У меня нет знакомых с таким именем, — и положил трубку.

Этот разговор слышали Крячко и Вилков.

— Это был Болотин? — спросил Стас.

— Он самый, — подтвердил Лев и, повернувшись к Вилкову, сказал: — А ты тогда был совершенно прав: мы с ними действительно разной крови.

Саша расцвел от похвалы, но тут же спохватился и радостно сообщил:

— Кстати, о Маугли! Чуть не забыл! Катька же ко мне в Москву на все летние каникулы приедет.

Гуров с Крячко затравленно переглянулись и дружно в ужасе закричали:

— О нет! Только не это!

Content

Николай Леонов, Алексей Макеев
Невеста смерти