Кертис Дебора

Touching From a Distance

Предисловие

Love Will Tears Us Apart, написанные рукой Йена Кертиса.

Йен Кертис — исполнитель и поэт с редким даром медиума: песни и выступления Joy Division — это отчаяние и бушующие эмоции за типично манчестерской внешней невозмутимостью. Группа состояла из четырех участников: Кертиса, Бернарда Самнера, Питера Хука и Стивена Морриса, но именно Йен был их проводником. Это он подтолкнул их к открытиям — таким песням как «Dead Souls», песням с могильным холодом и беспредельностью ада Гюстава Доре.

Сейчас манчестерская музыкальная сцена известна всему миру, и сложно представить, насколько изолированы тогда были Joy Division. В то время как основным источником информации для меломанов служила еженедельная музыкальная пресса, Joy Division избегали интервью: они обрели известность благодаря концертам, значкам, семидюймовым синглам и слухам. В последние шесть месяцев существования группы возникли новые, молодые СМИ: стильные журналы, такие как The Face и i-D, кабельные передачи, как Something Else, где Joy Division взорвали эфир своим исполнением «She’s Lost Control».

Joy Division не назвать панк-роком, но они были вдохновлены его энергетикой. Как и панки, они использовали популярную музыку в качестве средства погружения в коллективное бессознательное, только это был не Лондон Диккенса, а Манчестер де Квинси: в условиях упадка, к которому пришла индустриальная революция в окружении мрачных болот, единственным спасением было погрузиться в забытье. Манчестер мнительно замкнут, как и Йен Кертис; песни Йена, выражающие городское пространство и одновременно боязнь пространств средствами современной готики, остаются лучшим, что написано в этом жанре о Манчестере.

В то же время Манчестер — крупный центр музыки соул: его нездоровый, сырой воздух кроме тумана дышит и ритмами танцевальных мелодий афроамериканцев. Когда Joy Division попросили записать песню, основанную на классической композиции Н. Ф. Портера «Keep On Keeping On», группа взяла запоминающийся рифф оригинала и отправилась с ним в другое измерение: «Try to find a way, try to find a way, to get out!» («Стараясь, все стараясь выбраться!») Но сквозь мрачный текст слышится стойкий оптимизм оригинала, как черновая запись все-таки проглядывает в финальном сведении.

Я жил тогда в Манчестере; из родного Лондона меня занесло на Северо-Запад. Joy Division помогли мне найти себя в городе. Я видел то, что меня окружало, их глазами: «Down the dark street, the houses look the same» — и чувствовал это в мощной энергетике, которая присутствовала на их записях и концертах. Первый альбом Joy Division «Unknown Pleasures», вышедший в июне 1979 года, зафиксировал не только облик города, но и момент серьезных социальных изменений: цитируя писателя Криса Бона, они «показали, насколько подвержена разложению личность человека, живущего в тот период, когда традиционный гуманизм Либералов обессилел и готовится восторжествовать цинизм Консерваторов».

На живых выступлениях Joy Division выкладывались как могли, но фактически происходило нечто большее. Выступления Йена бывали настолько сильными, что приходилось покидать зал. Большинство исполнителей оставляют многое за сценой, когда находятся перед публикой: говорят, что они владеют искусством держать себя, хотя, по сути, это естественная психологическая самозащита. Йен Кертис выходил на сцену, окидывал взглядом зал и бросался навстречу всем своим фантомам, под защитой лишь маленького, взволнованного флангового отряда — Питера Хука и Бернарда Самнера. Это происходило не в помещении концертного зала или безопасной студии, а в маленьком, плохо оборудованном клубе, который в любой момент могла захлестнуть волна насилия.

Когда ты молод, смерть не так тесно вплетена в твои представления о мире. Йен Кертис покончил жизнь самоубийством в мае 1980 года; для многих из нас это было первым знакомством со смертью и вызвало настолько сильный шок, что рана не может зажить до сих пор. Этот момент оказался переломным в истории Манчестера, и его влияние ощущается до сих пор и в общемировом представлении о городе, который носит прозвище Мэдчестер, и в истории группы New Order. Как Кертис пел в «Komakino»: «Shadow at the side of the road / Always reminds me of you» («И на обочине тень напомнит о тебе»).

Дебора Кертис была последней, кто видел Йена живым. Ее мемуары — это в первую очередь избавление от чувства утраты, вины и смятения, вызванного его самоубийством. Они рассказывают нам и о том, что, несмотря на множество слухов, никто не знал о духовной жизни этого предельно закрытого человека. Большинство из написанного здесь обнародуется впервые. Это исповедь, которая показывает, насколько велика потребность разрушить стену молчания, так свойственную Манчестеру.

Эта книга, ко всему прочему, повествует о том, что неизменно существует, но редко обсуждается: о роли женщины в сугубо мужском, порой шовинистическом мире рок-музыки. Дебора Кертис — жена, которая поддерживала мужа, но была им покинута. В книге встречаем жуткую сцену: беременная Дебора приходит на концерт Joy Division и натыкается на ледяной прием, чувствуя себя лишней. Дебора спрашивает себя: «Как может быть рок-звездой человек со стоящей перед сценой женой на шестом месяце беременности?» Дальше становится только хуже.

Есть и другой вопрос, который поднимает эта книга, мучительный настолько же, насколько неразрешимый. Дебора Кертис пишет о жизни исполнителя, оставшейся за сценой, о том, что Йен Кертис имел серьезное заболевание — эпилепсию, которая прогрессировала в связи с выступлениями. Действительно, его стиль исполнения гипнотизировал: машущие руки, блеск в глазах и безумные, судорожные танцы — все это мало отличалось от того, что происходило с ним дома во время припадков, и это сходство всегда ужасало его близких. Не то ли, что убивало его, как раз и привлекало фанатов?

Чтобы перенести свои воспоминания на бумагу, Деборе потребовалось немалое мужество, которым я восхищаюсь; надеюсь, что книга исцелит рану пятнадцатилетней давности. Я хотел бы также, чтобы она помогла нам понять природу навязчивой идеи, и поныне царящей в рок-культуре: романтизирование артиста-мученика, который «живет быстро и умирает молодым». Так обожествляли многих, начиная с Томаса Чаттертона: Рудольфа Валентино, Джеймса Дина, Сида Вишеса, Курта Кобейна. «Touching From a Distance» показывает, сколько страданий приносит этот миф.

Джон Сэвидж, 1995

Слова благодарности

Огромное спасибо всем, кто позволил мне взять у них интервью: Айрис Бейтс, Эрнесту Бирду, Дереку Брандвуду, Кельвину Бриггсу, Оливеру Кливеру, Стиву Доггарту, Франку Эсснеру, Питеру Хуку, Майку Келли, Терри Мейсону, Полу Морли, Стивену Моррису, Тони Наттоллу, Патрику О’Коннору, Линдси Рид, Питеру Риду, Ричарду Сирлингу, Бернарду Самнеру, Сью Самнер, Джону Тальботу, Энтони Уилсону и Элен Аткинсон Вуд.

Особенно благодарю Питера Боссли за наставления и поддержку, без которых я бы до сих пор не смогла спать спокойно!

И целую Уэсли.

***

Вот быть бы Уорхола картиной,

Висящей на стене.

Маленьким Джо, а может, Лу,

Вот быть бы этим всем.

Нью-Йорка бедные сердца,

Секреты — все мои.

Я дал бы роль тебе в кино,

И подошла бы ты.

Стихотворение на День святого Валентина от Йена к Дебби, 1973 год

***

Я видела все, что осталось от Йена... Закутанное в грязные лохмотья, спеленатое, как новорожденный младенец, оно сорвалось с телеграфного столба и, покачиваясь на ветру, словно осенний лист, тихо спланировало в ручей. Легко подхваченный течением, пепел быстро уносился вдаль — и вскоре исчез. Мое тело напряглось, готовое взорваться криком, — но, проснувшись, я услышала лишь собственные глухие рыдания.

Моя маленькая дочь прижалась ко мне, стараясь утешить: «Не плачь, мама, не плачь».

Моя мама открыла дверь и в полоске света смогла увидеть, кто из нас плакал.

Вступление

В пятницу 2 ноября 1992 года Ребекка Болтон позвонила мне из офиса Роба Греттона и замогильным голосом оставила сообщение на автоответчике. Услышав, что Factory Communications ликвидируется, я почувствовала, как на глаза навернулись слезы. Для меня с Factory был неразрывно связан Йен Кертис. Это была компания его мечты. Я плакала от горя и облегчения.

Ликвидаторы «Леонард Кертис и Партнеры» провели совещание для необеспеченных кредиторов в полдень 22 февраля 1993 года. Результат не стал неожиданностью: кредиторы ничего не получили. Руководителями компании были Кристофер Смит, Алан Эразмус и Энтони Уилсон, акционерами — те же Энтони Уилсон и Алан Эразмус, а также Роб Греттон. На заседание никто из них не явился.

Поскольку со стороны Йена проценты получала я, моя подпись на договоре с London Records, перекупавшей права на издание песен Joy Division, тоже была необходима, и меня попросили приехать. После нескольких месяцев переговоров Роб Греттон, снова исполняя роль нашего менеджера, задался непростой целью уговорить меня и New Order подписать контракт. Я немного вспугнула его, сказав, что мне нужно сначала прочитать все документы и разобраться в них, хотя все же не причинила таких хлопот, как Бернард Самнер — он поначалу отказался даже вставать с постели!

23 декабря 1992 года, спустя двадцать лет со дня моего первого свидания с Йеном, я подошла к поезду в Маклсфилде. Роб, все тот же грубоватый Роб, помахал мне из окна вагона первого класса. Когда я села, он объяснил, что только в первом классе ему спокойно можно курить. Я ощупью проверила в сумке, со мной ли лекарство от астмы, и постаралась расслабиться. Непринужденного разговора не получалось. В прошлом мы бросались друг в друга недобрыми словами, но Роб, кажется, не держал обиды. Он рассказал, что не уверен даже, придет ли Бернард. Я поняла, что мое нежелание отложить все дела и сорваться в Лондон за два дня до Рождества было не такой уж большой проблемой. Роб еще до поездки отказался дать интервью для моей книги, и я не собиралась настаивать. Хотя наши отношения оставались дружескими, мы все же держались на расстоянии, предпочитая не обсуждать Йена. Тем не менее он без утайки рассказал о проблемах, связанных с New Order. Там была и мелочная зависть, и бесполезные споры, и общее недовольство. Но он не жаловался — он улыбался. Этот задавленный стрессом, донимающий меня монотонной болтовней человек всем наслаждался!

В каком-то смысле я перерос остальных участников группы, но думаю, что все, кто провел вместе так много времени, в конце концов хотят отдалиться. Так бывает.

Бернард Самнер

Когда мы приехали в Polygram, Бернард уже был там. Он проскочил мимо нас и сидел в офисе Роджера Эймса, «общаясь». Мы все направились в кабинет, где договор прочесывали адвокаты — Йен Адам, Джеймс Харман и Джон Кеннеди. Бернард сел рядом со мной, потому что, как и я, не курил. Его это, впрочем, не спасло — остальные дымили так, будто здесь решалась их судьба. Когда стало ясно, что договор еще не готов, мы переместились в паб с Маркусом Расселом, менеджером Electronic, и Трейси Беннетом, преемником Роджера Эймса. Если бы я передала свои права другому человеку, то это избавило бы меня от поездки, но, конечно, я не была к этому готова. Питер Хук находился в самолете где-то между Лос-Анджелесом и Лондоном — за него кто-то временно расписался. Стива Морриса и Джиллиан Гилберт вытащили из бара на Сейшельских островах для телефонных переговоров. Выслушав Бернарда в пабе, я решила: нет никакой вероятности, что он это подпишет.

Когда же наконец согласие было достигнуто, воздух в офисе настолько сгустился от табачного дыма, что хоть ножом режь. Если я когда-либо думала, что подписание контракта с крупной звукозаписывающей компанией может быть интересным, то ошибалась. Восторга ни одна из сторон при этом не испытала, чувство было такое, как в школе, когда в наказание оставляли после уроков. Я вышла подышать морозным воздухом, пока Роб в порыве вежливости безуспешно разыскивал Роджера Эймса, чтобы попрощаться и поблагодарить его. В те дни теракты ИРА сковали Лондон страхом; до обратного поезда времени было немного. На станции Юстон нас высадили, а поезд отвели на запасной путь из-за еще одного тревожного предупреждения. Железнодорожная компания даже сочла необходимым разнести пассажирам горячительные напитки. Ковда Йен и его друзья были молоды, они все говорили о том, чтобы переехать в Лондон. Большинству это удалось. Тони Наттолл преподает графический дизайн, Оливер Кливер — крупный руководитель в рекламной сфере, а Хелен Аткинсон Вуд стала успешной актрисой. Есть печальная ирония в том, что этому городу принадлежит теперь и Йен. Я обнялась с Робом и сошла с поезда в Маклсфилде. Было очень поздно и страшно холодно. На мгновение я почувствовала себя одинокой, будто потеряла что-то или кого-то — заново овдовела. И хотя иногда я не могу мысленно не оглядываться, вспоминая нашу молодость, в глубине души я понимаю, что дорога одна — вперед. Подписание контракта с London Records освободило меня от моего прошлого, и я почувствовала, что теперь имею право завершить свой рассказ и дать Йену покоиться с миром.

1. Городской шум[1]

Йен Кевин Кертис родился 15 июля 1956 года в день святого Суизина. Он появился на свет в клинике «Мемориал», в фабричном районе Манчестера, но детство провел с родителями в Хердсфилде, на окраине городка Маклсфилд. Кевин и Дорис Кертис к тому времени были женаты четыре года; Кевин работал следователем в железнодорожной полиции. Родственники в этой небольшой семье дружили, и Йен со своей младшей сестрой Кэрол в детстве часто гостили у манчестерской родни. Он с любовью вспоминал время, проведенное с бабушкой и дедушкой по материнской линии или у родственников из Канвей-Айленда, в графстве Эссекс.

5-летний Йен на железнодорожной выставке

С раннего детства Йен проявлял любовь к книгам и желание учиться. Больше всего ему нравились красочные детские книги издательства «Ледиберд» по истории. Он постоянно рисовал римских легионеров и гладиаторов, а повзрослев, увлекся фильмами «Эль Сид» и «Ясон и аргонавты». Ребенком он ходил в начальную школу «Тринити Сквер», где о нем отзывались как о способном ученике, а потом поступил в начальную школу второй ступени «Хердсфилд».

Кертисы поселились на Балморал Кресент, в окрестностях Виктория Парк; недалеко от них, всего через четыре дома, жила семья Наттоллов с сыном Тони. Сначала подружились матери мальчиков, а вслед за ними Йен и Тони. Их дружба продлилась целых шестнадцать лет. Тони был крепышом на полтора года младше Йена; их прозвали Бэтмен и Робин. Они учились в разных классах, но каждый день после уроков встречались у школьных ворот и вместе шли домой. На улице играли в обычные мальчишеские игры — в бандитов, в шпионов, но в то же время старались завести дружбу со старшими ребятами, а в музыке, чтобы казаться взрослее, отдавали предпочтение The Who и The Rolling Stones перед The Beatles — музыкой «для девчонок».

Йен со своим другом Тони Натоллом в саду школы «Хердсфилд».

От отца Йен унаследовал молчаливость и тягу к литературному творчеству (Кевин Кертис написал несколько пьес, но они так и не вышли в свет). Из родственников он особенно любил сестру отца и тетушку Нелл — этой крупной, властной женщине не занимать было смелости и целеустремленности. Тетушка осыпала Йена подарками, а он заслушивался рассказами о ее бурной молодости и карьере модели, так отличавшейся от однообразного существования соседей. Эти истории внушили Йену уверенность: в жизни может быть что-то более интересное, чем работа с девяти до пяти. Твердость и решительность делала их характеры поразительно схожими, хотя порой казалось, что уверенным в себе и общительным Йен становился только в обществе Нелл. Так как у нее не было детей, в отношении к племяннику иногда проглядывало что-то материнское; порой же они напоминали двух заговорщиков. Создавалось впечатление, что из всех людей только тетушке Нелл Йен мог по-настоящему довериться.

Ее отца, деда Кертиса, в семье называли не иначе как «изумительный старичок». Он умер, не оставив после себя ни гроша, но Йен восхищался им и изрядно романтизировал образ дедушки. Он вспоминал, как дед, выходец из Ирландии, подшучивал над вечными религиозными распрями в своей стране: к примеру, он каждый день объявлял себя то католиком, то протестантом. Дед Кертис перебрался в Англию из городка Порт-Арлингтон в сорока четырех километрах от Дублина (сейчас он относится к округу Килдейр). В 1900 году вместе с братом он отправился служить в Индию и провел там двенадцать лет. Дед Йена любил Индию и армейскую жизнь и, уже будучи демобилизованным, в первые же дни мировой войны поступил добровольцем в Королевскую конную артиллерию и отправился во Францию, где воевал, был ранен, но уцелел. На родину в Ирландию он, однако, не вернулся, перебравшись вместо этого в Англию, где к тому времени поселились его родители.

Страсть деда к чтению научной литературы, ненасытный интерес к окружающему миру и богатый жизненный опыт восхищали маленького Йена; они разговаривали друг с другом часами. Йену было всего семь лет, когда дед умер, — мальчик сильно переживал эту утрату. Он часто вспоминал своего весельчака-дедушку, который неважно играл в карты, но был красив и обаятелен, как Эррол Флинн.

Йен с раннего детства проявлял актерские способности и, казалось, в воплощении своих выдумок всегда доходил до крайности. Однажды, затеяв игру в каскадеров, он убедил Тони приспособить деревянные санки под «посадочную площадку», созвал местных ребят на представление и в старом мотоциклетном шлеме сиганул с крыши гаража. Обломки саней разлетелись в разные стороны, а трюкач остался целым и невредимым.

Он доводил любое дело до конца, мимолетный интерес вырастал в страстное увлечение. Подростком Йен полюбил мотогонки, сделал своим кумиром Айвена Мейжеса и сравнивал себя с ним, а Тони отдавал роль Криса Пьюси — менее обаятельного, небрежно выбритого гонщика, для которого аварии были обычным делом. Накопив десять фунтов, ребята купили подержанный BSA Bantam. Ездить на мотоциклах они не умели и, отбуксировав покупку до дома, принялись тренироваться в поле, сумев в конце концов разогнаться до второй скорости.

По складу ума Йен был скорее гуманитарием и не особенно любил возиться с техникой. Не слишком хорошо он разбирался и в других практических вопросах. Слава и красивая жизнь привлекали его, но лишь в теории. Ему случалось, например, помечтать о шикарной машине, но обучаться вождению он не хотел.

К своим увлечениям Йен всегда относился очень серьезно. Вместо того чтобы просто гонять мяч по полю, он собрал футбольную команду и назвал ее «Спартанцы»: сказалось детское увлечение историей. Он вырезал из журналов все объявления о футбольных матчах. Ставя цель, он беспокоился только о том, как быстрее ее достигнуть, — возможность неудачи даже не рассматривалась. Он действительно всегда получал, чего хотел, и Тони Наттолл не мог понять: избалованность ли этому причиной или сильная воля и решительность. В любом случае, чтобы добиться желаемого, Йен всегда мог проявить находчивость.

Он собрал свою первую группу. В нее входили Тони Наттолл, Питер Джонсон и Брайан МакФэддиан. Питер носил очки на кончике носа, выглядел серьезным и пользовался уважением. Он играл на пианино нетрадиционным способом: перебирая струны карандашом. Позже он вместе с Йеном поступил в частную школу «Кинге» и увлекся классической музыкой. Брайан играл на гитаре. Йен и Тони познакомились с ним в гольф-клубе «Престбери», ще подрабатывали, поднося клюшки и мячи. Йен выбрал бас-гитару, а Тони купил себе ударную установку. Слишком молодые музыканты играли чересчур прогрессивную музыку — и вскоре первая группа Йена сама собой распалась.

В конце шестидесятых длинные ряды старых домов за железнодорожной станцией Маклсфилд снесли, и на их месте возникли многоквартирные корпуса, изначально задуманные как менее сырые и более подходящие для жилья. В реальности же это были совершенно неотличимые друг от друга унылые здания с гулкими лестничными пролетами, тонкими стенами и фасадами, уродливыми общими балконами. Еще не представляя себе всех сомнительных прелестей жизни в новостройке, Кертисы радовались возможности перебраться поближе к центру, в новую квартиру с красивым видом из окна. Оставив уютный дом с садом, неплохой район и дружелюбных соседей, они переехали в новое жилище.

Вскоре жизнь Йена значительно изменилась: он успешно сдал обязательный экзамен «11+», и его приняли в частную школу «Кинге». Как в те дни, так и сейчас она пользуется в Маклсфилде хорошей репутацией, и к способностям учеников предъявляются повышенные требования (правда, в наши дни особые требования распространились на обеспеченность родителей, и мальчику из обычной семьи поступить туда почти невозможно).

Йен справедливо опасался, что между его новыми одноклассниками, ребятами из зажиточных семей, и старыми друзьями очень мало общего. Тем не менее вскоре ему удалось завязать самые разнообразные знакомства. Первым товарищем стал Кельвин Бриггс, с которым они познакомились во время одной из сходок против футбольных фанатов из соседнего Эдлингтона. У него появились также друзья из довольно богатых семей — впрочем, Йен никогда особенно не стремился войти в круг «элиты». Волосы он отращивал длиннее, чем у остальных ребят, — они закрывали чуть ли не все лицо. Возможно, так он пытался скрыть все еще пухлые щеки, из-за которых его обзывали Сарделькой. Высокий и неуклюжий, он, казалось, не знал, куда деть длинные руки и ноги. Правда, он хорошо играл в регби и мог быстро пробежать стометровку — но возможность тайком выкурить сигарету привлекала его куда больше любых уроков.

Большинство людей Йен либо сразу привлекал, либо мгновенно отталкивал — в зависимости от того, как они относились к его манере держаться. Майк Келли, живший с ним по соседству, вспоминал, что один только угрюмый взгляд Йена, в котором читалось: «Держись подальше», мог заставить перейти на другую сторону улицы...

Оливеру Кливеру Йен понравился — отчасти из-за его репутации и ореола загадочности, отчасти потому, что оба терпеть не могли «Кинге». Они выступали против строгого школьного распорядка, считая, что он подавляет в учениках личности. Дружба с Йеном стала для Оливера одним из проявлений подросткового бунта. Они боролись со школьным укладом любыми способами. Родители Оливера были учителями; сестра изучала в университете славистику. Очевидно, Оливер решил, что знакомство с Йеном даст ему возможность покончить с размеренным, спокойным существованием. Однако Йен всегда держался очень благовоспитанно с родителями друзей и производил впечатление тихого, серьезного молодого человека. Свой бунтарский характер он умел при необходимости скрыть.

Больше всего на свете Йен любил музыку: не сосчитать, сколько часов он провел, сидя в обеденный перерыв дома и слушая МС5, Roxy Music и The Velvet Underground. Он обожал Дэвида Боуи, в частности его кавер на песню Жака Бреля «My Death». Впрочем, это увлечение было, скорее, данью моде. Кроме того, Йену нравились сценические номера Боуи, поставленные известным мимом Линдси Кэмпом. Большинство кумиров Йена были мертвы, близки к смерти или одержимы ею, но ничего особенно необычного в этом не было. В конце концов, подобные увлечения характерны для очень многих подростков. Йена, казалось, больше других пугало взросление: может быть, вечным протестом он надеялся продлить юность.

Он купил красную куртку, как у Джеймса Дина в фильме «Бунтовщик без причины». Бунтовать Йену хотелось, но, как и у героя фильма, у него не было на это причины. Обычно бунт выражался в том, что он критиковал общепринятый образ жизни, сопроводив речь подходящим к случаю печальным или безучастным выражением лица. Он отличался от остальных — и поэтому многие хотели войти в избранный круг его друзей. Уже тогда он обладал харизмой и притягательностью.

Йену часто не хватало карманных денег на новые пластинки, сигареты и выпивку, так что вскоре он начал слоняться по местному рынку в огромном пальто, в недрах которого легко было спрятать пластинку из музыкального киоска. Через неделю он возвращался в ту же лавочку и перепродавал похищенные записи. Частенько Йен и школьные друзья заходили в магазинчики, торговавшие алкоголем, когда старушка-продавщица отлучалась от прилавка, и до ее возвращения успевали спрятать за пазухой несколько бутылочек с коктейлями, после чего невинно покупали батончик «Марс». Йен вел себя осторожно и никогда всерьез не рисковал, в отличие от Оливера, который был уверен, что, если он угодит в неприятности, на помощь тотчас придут родители. Йен не был таким безалаберным (возможно, потому, что его отец работал в полиции), но все-таки и он любил пофорсить: к примеру, обожал вызывающе, иногда даже вульгарно вырядиться и накрасить глаза, чтобы привлечь к себе внимание. Не раз Йен и Тони, оба несовершеннолетние, нарочно заходили в клуб «Бейт Холл» в Маклсфилде — только потому, что там сидели полицейские. В обеденный перерыв Йен с товарищами иногда отправлялись в местный бар «Булл». Сняв школьные галстуки, они заказывали по полпинты пива и сидели там, пытаясь знакомиться с девушками и чувствуя себя светскими людьми. Кельвина однажды заметили в пабе и на неделю отстранили от занятий, а родителям отправили письмо о случившемся, которое, к счастью, он сумел перехватить.

Йен и его ровесники курили травку, нюхали химические растворители и при этом умудрялись находить время на школу. Все вокруг считали Йена умным, но он, кажется, никогда ниче^) не учил. Возможно, делай он изредка домашнее задание, его успеваемость была бы лучше — но все-таки он успешно сдал экзамены первого уровня сложности по семи предметам: английскому, литературе, Закону Божьему, истории, латыни, французскому и математике — по истории и Закону Божьему, своим любимым предметам, даже получил награду. По немецкому же он провалился, несмотря на восхищение силой и великолепием Германии. Поступать куда-то после школы он никогда не планировал, не говорил, в каком университете ему бы хотелось учиться. Другие ребята все же строили более или менее реальные планы на будущее, хотя и нечасто их обсуждали, — Йен не представлял себе иной карьеры, кроме музыкальной. Им с Оливером случалось поболтать о группе или поспорить, кто станет вокалистом, но Оливер никогда не принимал эти разговоры всерьез. Он понимал, что, например, The Beatles прославились благодаря упорной работе. Никто никогда не видел, чтобы Йен учился играть на гитаре или петь. Его кривляния в спальне воспринимались как обычные дурачества, а не претензии на всемирную славу.

Я увлекался музыкой, но никогда не стремился подражать кумирам: их жизнь никак не назовешь нормальной.

Оливер Кливер

В 1972 году группа Mott the Hoople выпустила хит «All the Young Dudes», написанный для них Дэвидом Боуи. Эта песня надолго запала в голову Йену. Строки «Speed child, don’t wanna stay alive when you’re twenty five» / «Беспокойное дитя, нечего жить и ждать, когда тебе двадцать пять» или песня Боуи «Rock and Roll Suicide» уносили его мысли далеко, очаровывая романтикой ранней смерти. Йен боготворил Джима Моррисона, ушедшего в самом расцвете карьеры. Так идея прожить немногим дольше двадцати лет впервые обрела какую-то форму. Искрящийся, гламурный мир музыки семидесятых отбросил первые отблески и на его жизнь.

К этому же году у Йена вошло в привычку употреблять легкодоступные медицинские препараты с наркотическим эффектом. Тони Наттолл поначалу присоединялся к нему, но так и не сумел сойтись с новыми друзьями Йена. Их дружба, продлившаяся столько лет, стала ослабевать. Еще больше они отдалились из-за того, что Тони провалил экзамен в частную школу и поступил в обычную общеобразовательную, которая находилась на другом конце города.

Некоторые из учеников школы «Кинге» раз в неделю занимались общественной работой, которая заключалась в том, что каждую среду после утренних занятий они ходили играть в бинго с обитателями домов престарелых и приютов для неимущих или развлекали одиноких пенсионеров на дому. Играя в бинго, Йен и его друзья постоянно нюхали носовые платки, заранее пропитанные моющим средством, с целью скрасить вечер. Старички были в восторге: мальчики были всегда оживлены и непрерывно смеялись.

Поход в гости к какой-нибудь старушке представлялся более заманчивым мероприятием. Один из мальчиков отвлекал хозяйку разговорами, а другой, отлучившись под предлогом естественной надобности в уборную, обшаривал шкафчики в поисках таблеток. Однажды Йену и Оливеру удалось стащить немного хлорпромазина гидрохлорида, более известного как «Ларгактил». Этот препарат был значительно опаснее всех, что они пробовали ранее: его прописывают пациентам, страдающим шизофренией, психозами и поведенческими нарушениями, о чем мальчики, конечно, не знали. Побочными эффектами «Ларгактила» являются сонливость, апатия, депрессия, повышенная возбудимость и временное ухудшение зрения. На следующий день, удрученные перспективой двойного урока истории, они приняли по три таблетки каждый.

Обычно такая доза была достаточно безопасной, но действие «Ларгактила» было намного сильнее: в конце урока учителю пришлось их будить. Протерев глаза, они отправились по разным классам. Оливер — на урок актерского мастерства, откуда преподаватель его выдворил, посчитав пьяным. Йена тоже отправили домой — там он дал пару таблеток Тони.

Когда Кевин Кертис вернулся домой, тишину в спальне его сына нарушало лишь безостановочное щелканье проигрывателя; чтобы разбудить ребят, ему пришлось колотить в дверь. Тони плохо соображал и, одеваясь, некоторое время пытался натянуть поверх своей куртки несколько чужих, но все-таки сумел самостоятельно добраться до дома. Йена родители отправили промывать желудок. Когда он после процедуры выходил из больницы, туда как раз доставили Оливера. Как выяснилось, он пришел домой и сразу лег в кровать. Забеспокоившись, его мать вызвала врача — тот пришел в недоумение по поводу странных симптомов и не смог ничем помочь. К полуночи, безуспешно попытавшись нащупать у Оливера пульс, мать вызвала скорую.

Йен объяснил, что принял таблетки просто из любопытства. Оливер решил добавить драматизма и заплетающимся языком рассказал, что пытался покончить с собой. О состоянии здоровья Йена после происшествия никто особенно не побеспокоился, а вот его более изобретательного друга еще целых шесть месяцев каждую неделю таскали на психологическую консультацию. В наказание за свою выходку оба были временно отстранены от уроков, причем Оливер на меньший срок. Вполне возможно, что его выдумка насчет самоубийства спасла обоих от окончательного исключения. А вот Стивена Морриса, который тоже учился в «Кингсе» и был на год младше Йена и Оливера, за подобные же опыты с микстурой от кашля все-таки выгнали из школы.

Случай с промыванием желудка не помешал Йену продолжать свои эксперименты. Он все чаще проводил большие перемены в парке Спарроу за церковью святого Михаила в центре Маклсфилда. Там он мог нюхать моющие средства или глотать таблетки в относительном уединении.

Когда друзья собирались у Йена дома послушать пластинки, он под аккомпанемент проигрывателя, с гитарой в руках иногда подражал исполнителям. Он пытался научиться играть по-настоящему, но без особого рвения и не очень успешно. Наглотавшись таблеток, которые притупляли боль, он порой испытывал свою чувствительность: или прижигал руку сигаретой, или начинал до крови колотить себя по ноге футбольной бутсой с шипами. Подобные выходки веселили его приятелей, но не вдохновляли на что-то подобное. По отношению к другим Йен никогда не проявлял жестокости; его, напротив, считали надежным товарищем. Завязав с кем-нибудь дружбу, он стремился сохранить ее; однажды составив мнение о человеке, редко его менял.

Я была на полгода младше Йена и ходила в женскую среднюю школу Маклсфилда. В то время наша школа и мужская школа «Кинге» сотрудничали. Я родилась в Ливерпуле, но, когда мне исполнилось три года, наша семья оттуда уехала: родители хотели, чтобы мы с сестрой росли в более здоровой среде. Около двух лет мы прожили в Уилтшире и Сассексе и наконец обосновались в Маклсфилде, в графстве Чешир.

Дорога от школы до автобусной остановки лежала через муниципальные кварталы вблизи Виктория Парк, и мы по обыкновению, перед тем как отправиться по домам, заходили посидеть в местный центр семейной консультации, в котором был и юношеский клуб. Центр был учрежден для оказания всяческой поддержки обитателям муниципальных квартир. Публика там порой встречалась престранная.

Обычно мы проводили свободное время, слоняясь от одной компании к другой. Для каждой из них был предусмотрен особый образ поведения. Только однажды я увидел Йена крайне возбужденным. Как-то мы с ним и Колином Хайдом проглотили дозу сульфата, который повышает уровень тревожности, вызывает необъяснимое беспокойство. Пока мы сидели и вместе слушали пластинки, все шло нормально. Но потом мне и Колину понадобилось съездить в Хердсфилд, и Йен остался в одиночестве. Возвращаясь, мы увидели, как он с безумным видом мечется туда-сюда, обмотавшись шлангом от пылесоса. Он был весь взвинчен и словно бы излучал страх. Вернуться к себе он не мог: дома уже была мать. Так что он все расхаживал, угрюмо и нервно, непрерывно заматываясь в пылесосный шланг, похожий на змею, и взгляд у него был пустой, изнеможенный и тусклый. Позже мне доводилось видеть у него такой же взгляд, но в тот раз, кажется, это случилось впервые.

Тони Наттолл

Иногда в клубе собирались прогульщики, которым больше некуда было идти. По-моему, им позволяли оставаться безо всяких вопросов или разбирательств. Иногда ребята играли в опасные игры. Однажды Йен с приятелями забрались в подсобку, прихватив с собой баллончики с бытовым газом, который собирались нюхать. Когда из-за паров пропана дышать стало практически невозможно, Колин Хайд выскочил наружу и попытался запереть остальных. Едва только Йену и Тони удалось вырваться, как Колин чиркнул спичкой и бросил ее в кладовую, где еще оставалось трое ребят. Им, можно сказать, повезло: все обожгли руки и лица и опалили волосы, но обошлось без более серьезных последствий.

В том же году, когда Йен впервые получил передозировку, я на летних каникулах познакомилась с Тони Нат-толлом. Мы встретились в молодежном клубе; у Тони был длинный нос, он неряшливо одевался и ходил с немытыми волосами — нечто среднее между Родом Стюартом и Кэтом Уизлом. Но чувство юмора и широкая улыбка делали его в некотором роде привлекательным. Он постоянно рассказывал о своем друге Йене и так носился с мыслью нас познакомить, что однажды после клуба мы отправились к нему в гости. Йен жил на Парк Вью с родителями и сестрой. Мы вошли, поднялись по лестнице, свернули на площадку, и я увидела высокого парня, который оглядывал с балкона футбольное поле. Он не показался мне особенно привлекательным, но заинтересовал. Его волосы были довольно длинными, глаза подведены, на плечах — розовая куртка из искусственного меха, взятая у сестры. Йен поздоровался вежливо, но, казалось, не особенно впечатлился новой девушкой Тони. Чувство было странное: как будто я на кинопробах или ожидаю аудиенции. В клубе я Йена никогда не видела, хотя Тони, его ближайший друг, появлялся там часто.

В течение следующих месяцев большую часть своего свободного времени я проводила с Тони и Йеном. Обычно мы собирались дома у Кертисов. В отличие от уютных комнат родителей и сестры, комната Йена в своем минимализме напоминала тюремную камеру, что было вполне в его вкусе. Вся меблировка состояла из двух односпальных кроватей — по-видимому, для того, чтобы Тони мог у него переночевать, — и комода с выдвижными ящиками. Пластинки были аккуратно сложены в небольшой коробке — Йен любил разную музыку, но не стремился собрать большую коллекцию и постоянно выменивал одни записи на другие. Прочие сокровища: подборки музыкальных газет и журналов Oz — хранились в нижнем ящике комода. Еще там была толстая черная папка, набитая листами в линейку. Заголовки на картонных разделителях гласили: «Проза», «Стихи» или «Песни». Мне это показалось довольно претенциозным, что, впрочем, Йена ничуть не смутило.

Я и Тони редко встречались наедине. В холодные дождливые дни мы втроем сидели в комнате Йена и слушали пластинки. Если мы с Тони принимались целоваться, Йен невозмутимо сидел и курил. Я не замечала, чтобы он проявлял ко мне какой-то интерес, и часто думала: хорошо бы он нашел себе девушку — нам было бы веселее вчетвером. Но ему, казалось, доставляло гораздо больше удовольствия просто валяться на кровати, курить и слушать музыку. Мне самой нравились The Beatles, Creedence Clearwater Revival, Т. Rex и Love Affair (в основном из-за симпатичного вокалиста Стива Эллиса).У Йена были иные предпочтения; оригинальный вкус значительно отличал его от прочих моих друзей, которые все как один слушали выходившие на лейбле Motown популярные в то время соул-группы.

Больше всего мне нравилось, когда мы проводили вместе целый день: в этом случае Йен и Тони обходились без наркотиков. Но иногда они прогуливали уроки и встречали меня уже после школы, успев наглотаться валиума, украденного у родителей, или надышаться всем самым токсичным, что только могли достать. Тогда их лица становились холодными и бледными, а дыхание тяжелело от химикатов.

Валиум принимали для того, чтобы хорошо оттянуться. В этом не было ничего зловещего или мрачного, правда, иногда случалось принять слишком много. В наркотиках тогда виделось что-то романтическое, и мы считали, что создаем себе богемный имидж. Когда я узнал о самоубийстве Йена, первой мыслью было: «Вот слабак». Не было никакой нужды лишать себя жизни — ведь он просто хотел играть рок. Он и стал музыкантом, так что, думаю, пожаловаться ему было не на что. В том, что случилось, была какая-то театральность. Он всегда любил драматические эффекты, которые впечатляли окружающих. Любил эпатировать. Причем недостаточно было просто нарядиться и быть в центре внимания, нет, он должен был напиться и позлить народ. В определенном возрасте это многим кажется необыкновенно веселым — но только до поры до времени.

Тони Наттолл

Иногда Йен говорил, что страдает от «флэшбэков». Простыми словами, ему казалось, что возвращается действие принятых до этого наркотиков. Мы считали, что это и вправду побочный эффект медикаментов, — никто даже не думал, что так могли проявляться ранние признаки эпилепсии. В любом случае родителям он бы ничего не сказал.

На счет злоупотребления лекарствами мы списывали и такие случаи. Однажды мы отправились на концерт в крошечном помещении, дверь в дверь с местной библиотекой. Музыканты во время выступления использовали световые вспышки; Йен некоторое время смотрел на них, а потом рухнул на пол. Его, не церемонясь, волоком оттащили в другую комнату и оставили приходить в себя.

В конце концов мы с Тони расстались. Это произошло без какой-либо видимой причины, не было ни ссор, ни выяснения отношений. Я недоумевала: еще вчера меня обожали, и вдруг я оказалась предоставлена сама себе. К счастью, мне удалось возобновить общение с прежними друзьями. Наступило длинное, жаркое и сумасшедшее лето 1972 года. Я истратила все деньги на клешеные брюки, хипповские бусы и ароматические палочки.

Драматическое искусство в школе «Кинге» преподавал прогрессивный педагог Грэм Уилсон. Решив поставить пьесу Тома Стоппарда «Настоящий инспектор Хаунд», он позвал на женские роли девочек нашей школы, ведь оба учебных заведения имели гуманитарный уклон и совместные мероприятия были вполне уместны. Тогда-то и познакомились Оливер Кливер и староста нашей школы, Хелен Аткинсон Вуд. Ей, как и мне, всячески расхваливали Йена, любителя черного лака для ногтей, и убеждали с ним познакомиться. Образ жизни Йена и Хелен сильно разнился, тем не менее они стали близкими друзьями. Тощий, неуклюжий парень из муниципальной квартиры и изящная миниатюрная блондинка сразу заинтересовали друг друга.

В Йене всегда ощущалось что-то роковое. Хотя он и не говорил напрямую о самоубийстве, но было нечто опасное, саморазрушительное в его натуре. О таких вещах, в общем, и нет необходимости говорить: и так понятно, что если кто-то идет на это — значит, он выбрал иной путь, чем ты или твои знакомые.

Хелен Аткинсон Вуд

Не пост старосты и не богатство семьи привлекали Йена в Хелен. Его интерес пробудила история о том, как в шестнадцать лет она получила серьезную черепно-мозговую травму, упав с лошади, три дня пролежала без сознания и целый год лечилась. Ей пришлось заново учиться говорить, читать, ходить, а уж как трудно было снова сесть в седло; не сразу вернулась память. Йена все это завораживало. Он пересказывал историю несколько раз, все время приукрашивая, так что в конце концов Хелен стала мне казаться кем-то вроде чудом излечившейся от своих увечий Клары, героини детской книжки «Хайди».

Хелен скорее была готова объяснить такую привязанность любовью Йена ко всему драматическому, но он по-настоящему восхищался ее мужеством, и благодаря этому выросла их дружба. Хелен знала, что обыкновенная жизнь Йена не прельщает и, пожалуй, догадывалась, что он вынашивал идею умереть совсем молодым, поэтому не была по-настоящему ошеломлена его самоубийством.

Две мои подруги, Джиллиан и Энн, за день до Сочельника 1972 года вместе со своими женихами Деком и Патом сняли домик на Фэнс-авеню, где устроили совместную вечеринку в честь помолвки. Пат запомнил Йена веселым и смешливым — парнем, для которого значение имела только музыка.

Йен редко знакомил друзей со своими родителями. Он обычно сбегал вниз, уводил друзей к себе в комнату, запирал дверь и включал музыку. На вечеринку Пата он прибыл в замешательстве и по секрету рассказал мне, что они с друзьями поспорили, кто сегодня перецелует больше девушек. В результате я весь вечер знакомила его со своими школьными подругами. История о пари их очень смешила, и все соглашались поцеловаться.

Преаде чем мы разошлись, Йен пригласил меня на концерт Дэвида Боуи в манчерстерский клуб «Хард Рок». Я воодушевилась в первую очередь не перспективой пойти куда-то вместе с Йеном, а возможностью выбраться из Маклсфилда с целью более интересной, чем еженедельный поход по магазинам в Стокпорте. Кроме того, я надеялась увидеться с Тони. Я хотела выяснить, почему он бросил меня так бесцеремонно, но случай так и не представился: он с тех пор держался в стороне.

Йен был большим фанатом Боуи и на одном из концертов даже сумел пробраться к нему в гримерку. У него были автографы Боуи, его гитаристов Тревора Болдера и Мика Ронсона, сломанная палочка Вуди (Мика Вудменси) и запасная струна для гитары.

Боуи давал концерты два вечера подряд; у Йена и Тони были билеты и на тот и на другой. Меня Йен пригласил на второе выступление; до города подвезли его друзья. Я впервые оказалась на настоящем концерте. Мне понравилось все, даже группа, которая играла на разогреве, Fumble. Они исполнили кавер на «Johnny B. Goode», который привел меня в восторг (тогда я еще не знала, что эту песню не сыграл только ленивый). Боуи вышел, одетый в костюм, который больше напоминал короткий детский комбинезон с шортами. Мы воззрились на него в полнейшем обожании. Клуб был крошечный, сцена — такой низкой, что до Боуи можно было дотянуться, — но никто не осмелился прикоснуться к его тощим, мальчишеским ногам.

У Йена до меня были лишь одни серьезные отношения — с Бев Клейтон, высокой, стройной девушкой с большими глазами и длинными золотисто-каштановыми волосами. Но с той ночи девушкой Йена стала я. На других парней я уже и не смотрела. Возможность войти в его небольшую компанию мне льстила. Некоторое время он был для меня не просто Йеном, отдельным человеком, но частью всех этих удивительных, интересных людей, каждый из которых знал о жизни куда больше, чем я. Я не подозревала, что его друзья тогда сами лишь начинали узнавать о Лу Риде и Боуи, и, как и мне, им только приоткрылось что-то таинственное и неземное в характере самого Йена.

В детстве я ходила в школу в деревне Саттон, неподалеку от Маклсфилда. Мои выходные проходили в поисках птичьих гнезд, сооружении запруд на берегу речки Боллин и кормлении осиротевших ягнят. К тому моменту, как я познакомилась с Йеном, я уже забросила велосипед и религиозное сообщество, но все еще вела самое мирное существование. Внезапно жизнь превратилась в череду вечеринок, поп-концертов и йосиделок в пабе. Все это было для меня в новинку. Как и Йен, я начала постепенно отдаляться от своих прежних друзей.

Йен никогда не скрывал своего интереса к знаменитостям, рано ушедшим из жизни. Именно от него я стала больше узнавать о Джеймсе Дине, Джиме Моррисоне и Дженис Джоплин. Все те, кто взлетал на вершину стремительно и умирал в разгаре славы и молодости, вызывали у него интерес. Он говорил, что и сам не собирается прожить намного дольше двадцати, но я не воспринимала такие разговоры всерьез, считая их не более чем позой. Для того чтобы уже отвергать жизнь, он был еще таким невероятно молодым. Мне казалось, что с годами он почувствует прелесть жизни и уж точно не захочет с ней расставаться.

Постепенно мы все реже стали видеться с Тони Наттоллом. Йен признался: Тони сам разрешил ему со мной встречаться, при условии, что Йен будет обо мне заботиться. Чувствовать себя домашним питомцем, переданным с рук на руки, было не особенно приятно, но с Йеном жизнь стала интересней, в каком-то смысле взрослее и насыщенней, так что я осталась с ним.

Время от времени мы подрабатывали, присматривая за детьми в окрестностях нашего района, когда их родителям нужно было отлучиться. Спокойной эту работу назвать нельзя. Однажды мы присматривали за двумя мальчиками, сыновьями бывших цирковых артистов. Стены в доме были увешаны афишами; дети прыгали по всей комнате, словно обезьянки. В другой раз маленькая девочка забралась на коленки к Йену и спросила его, будет ли он спать с ее мамой и не он ли ее папа.

Йену как-то удавалось поддерживать дружбу и с соседскими ребятами, и с более богатыми сверстниками из школы. Я тоже старалась сохранить старых друзей, но не преуспела в этом, в основном потому, что Йен был категорически против них. Я еще не успела этого осознать, а он уже начал контролировать мою жизнь — в самом начале наших отношений.

По выходным мы с подругой Элейн подрабатывали в продуктовой лавочке на городском рынке. Йен предложил обедать у них дома сэндвичами, приготовленными его мамой. То ли чрезмерная заботливость Дорин, то ли настойчивость Йена, который вознамерился следить за каждым моим шагом, помешали мне отказаться. Йен всегда встречал меня и конвоировал на работу и с работы. Часто бывая у них дома, я на удивление мало была знакома с его сестрой Кэрол. Внешне она была похожа на Йена, но вела себя гораздо застенчивей. Она не смогла поступить в гуманитарную среднюю школу, поэтому я считала ее менее одаренной, чем Йена. Ей было всего тринадцать, но я однажды предположила, как было бы хорошо вчетвером, если бы Кэрол начала с кем-нибудь встречаться. Йен сказал: «Ну нет, моя сестра с парнями гулять не будет!»

Его резкие вспышки злости, зачастую необъяснимые, нередко портили все веселье. Однажды мы вшестером пришли в гости к другу, и, разговаривая с его отцом, кто-то из нас начал расхваливать дом. Смущенный хозяин что-то пробормотал и сказал: «Да, здесь получше, чем в Мосс-Сайде[2]». Йен мгновенно вскинулся: «Чем вам не угодил Мосс-Сайд?» Пока бедняга пытался объясниться, Йен обвинил его в расизме, потом врезал кулаком кому-то из гостей и забился за диван. Помню, я ползала вокруг дивана на четвереньках, уговаривая его выйти, но на Йена нашло упрямство. В конце концов кто-то, скорее всего, Оливер Кливер, все же уговорил его пойти домой.

Летом 1973 года родители Оливера отправились в отпуск, оставив сына жить в доме друзей. Но он пробрался обратно, и мы устроили немноголюдную, но сумасшедшую вечеринку, которая кончилась тем, что Йен выбил кулаком стекло на входной двери; никто не понял, что его так взбесило. Рана оказалась не слишком глубокой, и мы самостоятельно смогли довести его до больницы.

Наступила осень, и жизнь, казалось, снова должна была стать скучной. Однако Оливер, выпивая в пабе «Таверн Парк», познакомился с владельцем антикварного магазина «Копперфилд» Робертом и завсегдатаем антикварных ярмарок Джоном Талботом. Эти двое постоянно затевали вечеринки, особая атмосфера которых навсегда останется в моей памяти: они сделали осень 1973 года одной из самых счастливых в моей жизни. Мне было шестнадцать, я была впечатлительна, обожала «Канун святой Агнессы» Джона Китса и грезила об эпохе волшебников и рыцарей в блестящих доспехах.

Антикварный магазин, в котором устраивались вечеринки, располагался в старинном здании неподалеку от центра Маклсфилда. Каждый раз, когда Йен стучал в дверь, я начинала бояться, что нас не пустят. Но дверь неизменно открывалась — на самую малость, чтобы только протиснуться, — и мы попадали внутрь. Языки пламени облизывали стены камина; фоном играла обволакивающая музыка; бывало и угощение, разложенное искусно, как на пиршестве. Рядом ставилась огромная чаша с пуншем, в которую каждый выливал принесенное с собой. В завершение вечера некоторые гости могли вместе отправиться в душ. Йен никогда не горел желанием к ним присоединиться, предпочитая выкурить сигарету в одиночестве. Однажды к нам в кровать забралась совершенно голая девушка, не особенно привлекательная, но с весьма недвусмысленными намерениями. Йен ужаснулся и немедленно вышвырнул ее обратно. Впрочем, он не всегда сторонился других девушек. Однажды ночью он куда-то надолго запропастился, и я попросила Кельвина найти его. Кельвин отправился на поиски и тоже исчез; я начала искать их сама и обнаружила Йена в спальне, которую никогда прежде не видела, с блондинкой Хилари, чью красоту несколько портило косоглазие.

Однажды, поленившись возвращаться домой после вечеринки, мы остались ночевать у Джона. Стены спальни были не оштукатурены, обычную лампу заменяла деревянная люстра со свечами. Мы попытались впятером уместиться на одной кровати, но в конце концов Оливер отправился спать на кушетку. Йен потребовал, чтобы я легла набок, лицом к стене, а сам ухитрился лечь на спину: он не хотел, чтобы мы с Джоном спали рядом и прикасались друг к другу, но и сам бы не повернулся к Джону спиной. Я лежала, уткнувшись в каменную стену, по которой стекала вода, и никак не могла заснуть. На следующее утро Джон первым выбрался из постели, помазал лицо маслом Oil of Ulay и отправился варить нам кофе. Его приятели, Оскар и Берти, ночевавшие на кухне, присоединились к нам, и мы сидели, дрожа, перед давно потухшим камином, предаваясь воспоминаниям о вечеринке.

Мы были будто в пьесе Ноэла Кауарда и в какой-то степени гордились своей принадлежностью к «элите». Когда однажды на вечеринку попытались пробраться двое местных отморозков, их вышвырнули. На вопрос «почему?» Джон ответил: «Потому что вы омерзительны!» К внешнему виду гостей он был требователен. Иногда, например, объявлял, что все должны явиться в шляпах или одетые строго определенным образом. Тогда в пабе «Маклсфилд Арме» собирались юнцы во фраках и, изображая равнодушие, пускали пыль в глаза остальным посетителям. На самом деле все эти франты во все глаза рассматривали друг друга.

Среди друзей Джона Тальбота, всех этих чудаков, что обитали в мире антиквариата, Йен выглядел чуть ли не заурядно. Сам он наслаждался обществом новых знакомых, а их отношение к нему не испортилось, даже когда выяснилось, что Йен не гей. Он, правда, красил глаза, но мода того времени была столь причудливой, что ни макияж, ни вызывающая одежда и поведение не делали его таким уж особенным. Но Джон Тальбот видел силу характера Йена и понимал, что никто, кроме нескольких кумиров, не способен влиять на него.

Родители Оливера Кливера в конце концов запретили ему посещать магазин Джона — по мнению самого Джона, упуская из внимания то, что Йен Кертис влиял на него гораздо сильнее. В свою очередь родители Йена считали, что это Оливер портит их сына.

После музыки Йен больше всего на свете любил одежду. Он постоянно стремился выглядеть необычно и привлекать внимание, вполне в этом преуспевая. Как-то зимой 1973 года, незадолго до Рождества, Йен присмотрел в магазине мужской одежды тигровый шарф. Денег на его покупку пока не предвиделось, и он постоянно ходил проверять, лежит ли шарф на витрине. Я тайком купила его, чтобы сделать Йену подарок на Рождество, — и в какое же он пришел отчаяние, когда не увидел своего шарфа в магазине! Он даже решил, что шарф перехватил у него Оливер.

Те, кто знал Йена в те годы, отмечают его доброту и глубокую искренность. Вещи, материальные ценности никогда не имели для него большого значения; он любил покупать пластинки, но как только они теряли прелесть новизны, запросто их одалживал или просто дарил. Он никогда не держал ни на кого зла, легко и, казалось, с удовольствием прощал.

Джон Тальбот так отозвался о смерти Йена: «Я удивляюсь, что все, кто позже писал об этом, старались представить Йена мрачным и печальным — мне он таким не казался. Но мифы о музыкантах рождаются быстро, и жизнь Йена неминуемо обросла легендами, которые иногда очень далеки от истины».

2. Со мной иди, держись и смотри[3]

Семья Йена уехала из Маклсфилда в конце весны 1973 года, когда он заканчивал первый год старшей школьной ступени. Йен решил, что «Кингса» с него уже хватит, — возможно, в школе были такого же мнения. Больше Кертисов в Маклсфилде ничего не удерживало, поэтому они купили дом в Манчестере, в районе Нью-Мостон, у друга тетушки Нелл. Йен поступил на курс истории и теологии в колледже Святого Джона в центре города, но уже через две недели начал спорить с учителями и перестал посещать лекции. Он сказал мне, что не может согласиться с точкой зрения своих новых преподавателей и они совсем не похожи на прежних. Какое-то время Йен не решался рассказать о происшедшем родителям, поэтому два дня в неделю просто слонялся по улицам.

Летом 1973 года я устроилась подработать в психиатрическую клинику «Парксайд» в Маклсфилде. Я подумывала выучиться на трудотерапевта и решила, что несколько недель практики дадут мне хорошее представление о будущей профессии. Я уже работала там прошлым летом, но с тех пор персонал клиники сменился. Обстановка стала более гнетущей; вялость и апатия пациентов олицетворялась в старушке по имени Ева. Превращение из существа, которое писалось в больничном коридоре, в личность, достаточно вменяемую, чтобы спокойно сесть и смастерить игрушечного медвежонка, заняло у нее двенадцать месяцев. Возможно, это мои удручающие рассказы о психиатрической клинике подстегнули Йена, но он всерьез начал подумывать о переезде в Лондон. Когда музыкальный продюсер Джонатан Кинг объявил набор талантов, Йен отправился в Лондон и присоединился к толпе претендентов.

Он не взял с собой ничего: ни демо-записи, ни одного из своих текстов, но был уверен, что Джонатан Кинг немедленно признает его очевидную для всех гениальность!

Йен увидел в газете объявление, где молодым людям предлагали работу за границей. Собеседование опять проводилось в Лондоне, и он отправился узнать подробности. Его спросили, готов ли он ублажать богатых старых дам на юге Франции — в этом, собственно, и заключалась работа. Не знаю, прошел ли он собеседование, но ему разрешили забрать домой несколько фотографий, сделанных во время разговора.

Когда я в свою очередь закончила среднюю школу, Йен начал убеждать меня последовать его примеру и бросить учебу совсем. Он намекнул, что у него нет особого желания встречаться со школьницей, и, если честно, долго уговаривать меня не пришлось. Все мои близкие друзья уходили из школы, я не знала, удастся ли завести новых, и с радостью ухватилась за самое простое решение. Мне понравилась мысль поступить в какое-нибудь другое учебное заведение, особенно такое, где можно было бы чувствовать себя более незаметной. Я не любила привлекать к себе внимания, и, оглядываясь назад, думаю, это было одним из самых ценных для Йена качеств. Ведь таким образом я вряд ли могла затмить его! Я наслаждалась лишь тем вниманием, которое он уделял мне, и искренне доверялась ему во многом. Я перестала использовать косметику, когда он убедил меня, что без нее лучше, и, чтобы не раздражать его, старалась никуда не ходить одна. «Мы поженимся, — сказал он. — Не беспокойся о деньгах. Я буду зарабатывать столько, что тебе никогда не придется работать».

Окончив среднюю школу, я решила поступить в местный колледж, но Йена, казалось, беспокоило то, что у меня будет больше возможностей свободно общаться с другими мужчинами.

Он негодовал, когда, отправляясь посмотреть колледж, я надела не джинсы, а юбку, и заявил, что впредь в колледж я должна ходить ненакрашенной. Его гнев испугал меня, но я постаралась не придавать этому значения. Я сказала себе: он изменится, когда начнет чувствовать, что наши отношения в полной безопасности. Удивительно, насколько менялось его поведение в зависимости от того, были мы наедине или на людях. Он любил подолгу гулять со мной за городом. Уединенность и тишина, казалось, делали его счастливым; он никогда не был таким очаровательным и любящим, как во время этих прогулок.

Думаю, он сам не знал причину своих внезапных вспышек злости. Казалось, внутри у него скопилась ненависть, которая всегда выплескивалась на самых близких. Осенью 1973 года мы отправились на концерт Лу Рида в «Эмпайр Театр» в Ливерпуле. Мои родители любезно предложили подвезти нас — они хотели навестить родственников, пока мы будем на концерте. Нужно было выехать из Маклсфилда весьма рано, поэтому, чтобы не терять времени, они заранее заехали за Йеном, а потом за мной в колледж. Йен уже недовольно на что-то дулся. Он встретил меня знакомым сердитым взглядом, а потом украдкой показал спрятанную в кармане полупустую бутылку джина; тогда я поняла, что он уже совершенно пьян.

Едва мы вошли в «Театр», он схватил меня за руку и принялся повсюду таскать за собой, как будто что-то искал. В конце концов мы оказались в белой, ярко освещенной комнате, полной мужчин, которые обернулись и заорали, увидев меня. Я не могла поверить: Йен фактически завел нас в мужской туалет! Но он тут же обвинил в этом меня и на меня же сорвался. Я так и не могла понять, почему он вдруг так напился, но точно знала, что не смогу насладиться выступлением. К тому моменту, как мы нашли свои места, я плакала, голова раскалывалась от напряжения, меня начало тошнить. Сидевший за нами мужчина услышал сердитые наставления Йена и предложил мне обезболивающее. Йен пытался помешать, но я все равно засунула таблетки в рот и начала рассасывать, потому что не могла проглотить.

По субботам я работала в магазине белья в Маклсфилде и вечером, бывало, садилась на поезд до Манчестера, чтобы встретиться с Йеном в «Редких пластинках» в центре города. Работа там была невероятно важна для него. Готовясь к собеседованию, он проштудировал все подшивки музыкальной прессы и был в восторге, когда ему предложили работу в отделе поп-музыки на цокольном этаже. По его указанию в Манчестер я ехала на поезде, так как это было быстрее, но возвращаться должна была на автобусе, потому что так дешевле. Кроме того, в автобусе было жутко холодно, и он тащился в два раза медленнее.

Тем не менее Йен мог быть очень добрым и отзывчивым. Он постоянно был голоден и вечно покупал жирную пищу у неопрятных уличных торговцев. Как-то вечером, гуляя по Манчестеру, мы проходили по Альберт-сквер, мимо ратуши. В приоконных ящиках цвели гиацинты, наполняя воздух густым ароматом. Йен только-только откусил от горячего пирога с говядиной, как вдруг заметил одинокого бродягу, который съежился на скамейке. Едва сумев прожевать кусок, он подошел и протянул пирог бездомному.

18-летний Йен.

Прошло всего три месяца моего обучения на новом месте, когда Йен предложил мне найти работу и начать копить на свадьбу. Колледж уже успел мне наскучить, так что я устроилась в отдел контроля качества фармацевтической компании ICI. По будням мы каждый вечер разговаривали друге другом по телефону. Иногда он намекал, что может найти или уже нашел другую девушку, но все попытки вызвать ревность не могли поколебать моего полного доверия. Кроме того, из-за его собственной всепоглощающей ревности я считала, что роман на стороне — последнее, чего от него следует ждать. Переезд в Манчестер изменил Йена: насколько я знаю, он прекратил эксперименты с наркотиками.

Я вздохнула с облегчением, предположив (ошибочно), что он счастлив. Поскольку я даже не курила, попытки Йена отрешиться от реальности таким способом были мне совершенно непонятны.

Спальня Йена находилась перед гостиной в доме его родителей, и именно здесь мы проводили час за часом, слушая Лу Рида и Игги Попа. Я не возражала против такого выбора, так как к тому моменту выросла из собственных предпочтений. Единственным альбомом, который я так и не прочувствовала, был «Berlin» Лу Рида.

Однажды Йен решил почитать мне Оскара Уайльда. Он выбрал «Счастливого принца». Это сказка о драгоценной статуе — Счастливом Принце — и его дружбе с Ласточкой. Птица все откладывает полет на юг, чтобы помочь печальному Принцу: она снимает со статуи драгоценные камни и золото и раздает их несчастным жителям города.

— Милая Ласточка, — отозвался Счастливый Принц, — все, о чем ты говоришь, удивительно. Но самое удивительное в мире—это людские страдания. Где ты найдешь им разгадку? Облети же мой город, милая Ласточка, и расскажи мне обо всем, что увидишь[4].

Когда Йен дочитывал сказку, его голос начал надламываться, подобно оловянному сердцу статуи, и он заплакал так, как плачут дети.

Постоянно препятствуя спокойному ходу жизни, Йен заставил меня чувствовать себя неудобно и на первой работе. Его частые расспросы о коллегах мужского пола убедили меня в том, что не стоит заводить ни с кем дружбы. Он звонил каждую ночь и допрашивал меня. Во время одного из таких разговоров Йен нарочно разбил ногой стеклянную дверь в доме своих родителей.

Он был моим первым мужчиной, но беспричинно ревновал и однажды вечером, потеряв самообладание, наговорил столько сальностей по поводу мальчиков, с которыми я раньше дружила, что мне стало плохо. На следующий день мой отец взял выходной, чтобы со мной пообедать. Вместе с мамой они надеялись, что это конец моих отношений с Йеном Кертисом. Они всегда находили его странным, хотя до этого Йен вел себя с ними совершенно безобидно. Поначалу их беспокоили его проколотые уши, солнцезащитные очки, которые он носил даже в темноте, И сигареты «Мальборо», которые он не переставал курить ни на минуту. Позже их начали тревожить его эгоизм и желание постоянно быть в центре внимания. Йен объявился в Маклсфилде в пятницу. Зная, что моя мать не пустит его на порог, он снял номер в гостинице.

Тем вечером, сидя с ним на скамейке в Спарроу-парк, я пыталась расстаться, но как можно мягче. Я предлагала перестать на какое-то время встречаться или по крайней мере начать видеться реже. Он, казалось, был вне себя от горя и снова и снова уговаривал меня передумать. В конце концов я поддалась и согласилась продолжить отношения, хотя себе пообещала поскорее их закончить. На следующее утро, вооружившись букетом цветов, он отправился извиняться перед моей мамой. Она изо всех сил пыталась сделать вид, что прощает его, но я знала: она все еще в ярости.

14 февраля 1974 года Йен снова написал мне валентинку в стихах, где описывал сон: я одиноко брела по пустынному пляжу. Этот стих, несомненно, был не о любви. Я выбросила открытку, так как чувствовала: он просто пытался меня испугать. Тем не менее сон стал явью в июне 1980 года в Карнусти, в Шотландии, где я проводила выходные со своими родителями и Натали после его смерти.

Несмотря на мое решение расстаться, Йен и я уже были связаны неразрывно, и я не представляла свою жизнь без него. Он же так никогда и не забыл, что я пыталась порвать с ним. Он пригрозил, что у меня нет выбора, кроме как выйти замуж за него, и никогда не будет другого мужчины, поскольку я необратимо принадлежу ему.

Мы обручились 17 апреля 1974 года. Крошечный бриллиант на моем обручальном кольце окружали полдюжины маленьких сапфиров. Йен купил его в «Рэтнерс» за семнадцать с половиной фунтов. Больше всего меня поразило, что он продал свою гитару, чтобы заплатить за кольцо. Мои родители предложили мне либо отметить помолвку всей семьей, либо устроить вечеринку в честь моего восемнадцатилетия в декабре того же года. Йен решил, что мы должны отметить помолвку. Мы не смогли пригласить друзей из-за большого количества родственников, но для него это не имело значения. Он рассказывал мне, будто я не очень нравлюсь его друзьям, так что это не волновало и меня. Ко всему прочему, добавил он, если мы будем отмечать помолвку, то подарки пригодятся для нашего совместного будущего, а на восемнадцатилетие подарки будут дарить одной мне. Его доводы казались практичными, и он представил все так, будто заботился исключительно о будущем нашей семьи. К концу его речи мне уже казалось, что одна мысль о вечеринке в честь моего дня рождения — сплошной эгоизм. Я пригласила только одну близкую школьную подругу, Кристину Риджуэй. Всех остальных друзей Йен давно разогнал.

После помолвки.

Ливерпульское семейство прибыло в Маклсфилд в полном составе. Уж кто-кто, а эти люди веселиться умеют. Никто не собирался уезжать домой ночевать, так что даже те, кто был за рулем, могли как следует выпить за жениха и невесту. В кухне рассказывали забористые шутки, в столовой плясали, в гостиной болтали обо всем на свете. А родственники Йена ютились на краешке дивана и, скорее всего, чувствовали себя не особенно уютно. Ничего крепче чая они не пили, зато уж чай требовался в огромном количестве, так что моя мама весь вечер бегала на кухню, чтобы наполнить чашки.

После пары коктейлей мне удалось немного расслабиться. Танцуя со своим достаточно юным дядей, я не заметила, что Йен угрюмо наблюдает за мной из коридора.

После танца я подошла к нему — он держал в руке стакан с «Кровавой Мэри» и резко выплеснул ее мне в лицо. Томатный сок залил все платье. Кристина приготовилась вмешаться и предотвратить ссору, но в этом не было необходимости, так как и моей единственной целью было скрыть случившееся. В общем-то, я прикрыла Йена. Его родственники ушли вскоре после того, как я, переодевшись, вернулась к гостям. Моя мать догадалась, что произошло, но я все отрицала.

Йен пытался вписаться во всеобщее веселье, но танцевал охотнее один, чем со мной. Его скованные, неуклюжие движения и застывшая на лице недовольная гримаса обеспечили ему публику. Пока мои родственники в недоумении переглядывались, я испытывала странную смесь смущения и гордости за его исключительность. Йен снова впал в недовольство, когда понял, что мы не сможем остаться в отдельной комнате на ночь. Этого стоило ожидать, учитывая, что в домике с тремя спальнями находилось несколько десятков гостей, каждый из которых искал, где бы прилечь. На следующий день, забыв о том, что и наши прежние вечеринки в антикварном магазине нельзя было назвать невинными, Йен зачитал мне лекцию о вреде алкоголя и раскритиковал поведение моих тетушек. Моя бабушка вернулась домой, убежденная в том, что Йен был «под наркотиками». Я бы только порадовалась, будь это правдой: можно было бы хоть как-то объяснить его поведение. Уже тогда моя мать, повергнув меня в смятение, предположила, что он страдает раздвоением личности. Наши с Йеном отношения стали чем-то вроде бунта против родителей.

Мы скромно отметили помолвку вместе с Кельвином Бриггсом и Элейн Кинг, съездив в Манчестер на концерт Боуи и Roxy Music. Из экономии или из шалости мы пронесли алкоголь под пальто и ничего не покупали весь вечер. Я жалела, что Хелен и Оливер не были приглашены; сложилось впечатление, будто Йен считает помолвку «беспонтовой».

Его взгляды менялись в зависимости оттого, кто был с ним рядом и что он мог от него получить.

Йен уволился с относительно стабильной работы в «Редких пластинках» и снял место на антикварном рынке Баттер Лейн, за углом музыкального магазина. Это предприятие оказалось неудачным. Не думаю, что он заработал достаточно хотя бы для покрытия аренды. Изначально весь его ассортимент составляли пластинки из личной коллекции. Он закупил что-то только один раз, и хозяева рынка постоянно жаловались: товары Йена, строго говоря, не считались антиквариатом. Я устроилась в городской совет Маклсфилда; в соседнем помещении проводились аукционы. Как-то раз я в обеденный перерыв зашла туда и купила лот граммофонных пластинок в надежде, что они заинтересуют покупателей Йена. Не знаю, удалось ли ему продать хоть одну пластинку. Его коллекция уменьшалась, но он не сделал на этом никаких денег. Даже его заветная «The Man Who Sold the World», на конверте которой был изображен Боуи в женском платье, была выставлена на продажу. Йен радостно рассказал мне, что продал ее какому-то мальчугану, но потом выяснилось, что он отдал ее Хелен Аткинсон Вуд. Он продолжал поддерживать отношения с некоторыми из старых друзей, хотя запрещал мне общаться с моими, включая мальчика, с которым я с тринадцати лет переписывалась.

В какой-то момент Йен не смог больше оплачивать аренду и стал искать работу. Он обратился в управление гражданских служащих и получил должность в Министерстве обороны, в Чидл Хьюлм. Перед тем как приступить к работе, он съездил в Манчестер к тетушке Нелл, и она помогла ему обновить гардероб и подстричься в более подходящем, строгом стиле. Они сделали несколько моментальных снимков в фотоавтомате: оба выглядели счастливыми. Йен, посмеиваясь, рассказал, как тетушка обрадовалась его новой работе, но предупредила, что среди госслужащих могут попадаться гомосексуалисты.

После нескольких месяцев работы в Министерстве обороны ему предложили место в комиссии по трудоустройству в Манчестере, на Пикадилли Гарденс, что было гораздо ближе к дому.

Почти каждые выходные мы проводили в доме родителей Йена. Это иногда раздражало его отца, но он вышел из себя только раз, причем мне лично так ничего и не сказал. Йену нравилось водить меня в манчестерские гей-пабы и клубы, особенно в «Рембрандт», «Наполеон» и «Юнион». В «Юнионе» обитал старый трансвестит, называющий себя «мамочкой», — он постоянно распевал похабные песни. Я всегда чувствовала себя неловко в подобных местах и со-всем смутилась, когда мы напоролись на парочку друзей из Маклсфилда. Обменявшись нетрезвыми приветствиями, мы вместе отправились по гей-барам. Наши друзья познакомили нас с некоторыми из завсегдатаев, и Йен пустился с ними в разговоры. Он живо интересовался окружающими, особенно теми, кто выбивался из привычных рамок. Я же не хотела знать о каком-нибудь несчастном, которого избили в туалете на Парк Грин в Маклсфилде, или о чем-то подобном.

В иных случаях мы, бывало, отправлялись в «Вир Келлер» по субботам и, не чувствуя ног, садились на последний автобус. Родители Йена ждали нас. Я ложилась спать в его кровать, а он укладывался на диване в гостиной. Перед сном Йен всегда первым устремлялся в ванную. Он все еще был одержим своей внешностью. Большую часть времени его лицо было покрыто антисептическим кремом, будто плотным слоем макияжа, а перед сном накладывался еще один его слой. Наши друзья считали это странноватым, но Йен никогда не выходил из дома, не позаботившись о коже.

Йен любил посмеяться над родителями и постоянно испытывал терпение своей мамы. Например, говорил что-то совершенно дурацкое, чтобы нельзя было расслышать с кухни, и Дорин недоверчиво заглядывала в комнату, а он трясся от беззвучного смеха и сползал с кресла.

Его шутки были задорными, но не злыми.

В 1974 году, когда мы отмечали свадьбу моей двоюродной сестры Сьюзен в Ливерпуле, Йен начал в очередной раз портить мне праздник, запрещая танцевать: он решил, что вырез на моем платье слишком велик. Но я рассудила, что даже он не будет вести себя как дурак при таком количестве людей, и отправилась танцевать, не обращая внимания на его несчастное лицо и угрюмый вид. К счастью, он сдержался и не устроил скандал, но настоял на том, чтобы мы занялись любовью в поезде по пути домой. Я уже свыклась с его ревнивым, собственническим отношением и чувствовала, что таким образом он восстанавливает свои права.

3. Лицом к лицу[5]

День свадьбы был назначен, и к ней начались приготовления. Йен особенно ни во что не вмешивался, но, зная его привычку винить меня в излишней раскованности, я выбрала закрытое свадебное платье. Он не любил, когда другие мужчины смотрели на меня. Я смирилась и с его выбором гимна — «Glorious Things Of Thee Are Spoken» на музыку «Песни Кайзера» Йозефа Гайдна. На ту же мелодию поется «Deutschland, Deutschland Uber Alles». Мне нравилась пышность церковных обрядов, но вот что касается прихожан из числа знакомых, я считала, что среди них немало ханжей. Йен вообще сперва отказывался венчаться и предсказывал, что меня поразит посреди свадебной церемонии.

Накануне свадьбы у меня внутри все переворачивалось, да и мама была на пределе. Я испытывала скорее страх, чем взволнованное предвкушение, когда в очередной раз гладила свое платье и пересчитывала «сексуальные трусики». Убедить себя, что дурные предчувствия вызваны не чем иным, как свадебной нервотрепкой, не получалось, и очень хотелось пойти на попятный. Позже выяснилось, что и Йена мучили сомнения. Он сказал Линдси Рид (первой жене Тони Уилсона), что хотел даже отменить свадьбу, предвидя глубоко в душе, что верного мужа из него не выйдет.

Мы поженились 23 августа 1975 года в Хенбери, в церкви святого Томаса; праздничный обед устроили в маклсфилдском пабе «Булле Хэд». Йен позвал в шаферы Кельвина Бриггса, чем здорово меня удивил, так как я считала Оливера Кливера более близким его другом. Однако выбор оказался удачным: Кельвин был более надежным и ответственным. Йен, одетый в персикового цвета костюм в тонкую полоску от Джонатана Сильвера[6], выглядит ужасно старомодно на фотографиях. Он боялся, что в костюме у него будет глупый вид, и переживал, не затмит ли его Оливер, явившись в черном кожаном костюме (подозреваю, он и сам был не прочь так одеться). Само событие, кажется, мало значило для Йена или его друзей. Оливер удивился, что мы все-таки поженились, и как-то признался мне: «Мы больше думали не о самой свадьбе, а о том, что надеть».

Наша свадьба. 23 августа 1975.

Однако все прошло на удивление гладко. Йен очень красив на фотографиях, на его лице то выражение радостных ожиданий, которое будет постепенно исчезать. Молодые и упрямые, мы были полны решимости поставить на место циников, которые прочили нам скорый развод.

Первую брачную ночь мы провели в Лондоне, в отеле «Лайм Три», неподалеку от вокзала Виктория. Пришлось так долго взбираться по винтовой лестнице, что я начала спрашивать себя, не разыгрывают ли нас, но нет — на самом верху ждала крохотная комнатка, отданная в наше распоряжение на ночь. Йен уже погрузился в сон, а я все лежала, слушая шум машин за окном. Утром я, сорвавшись, налетела на него и чуть не насквозь проткнула его босую ногу острым каблуком. Выражение боли на его лице каким-то образом помогло выплеснуть страх и напряжение, и, сев на кровать, я разрыдалась.

Медовый месяц мы провели в Париже, остановившись в отеле «Претти» на улице Амели. Йен, в погоне за оригинальностью, распланировал все так, чтобы мы ни шагу не сделали по обычным туристическим маршрутам. Если мы шли в кабаре, то в «Крэйзи Хоре», а не в «Мулен Руж»; если отправлялись в музей, то в Музей современного искусства, а не в Лувр, и так далее. Должно быть, Йен перерыл все арт-журналы в поисках необычных мест, но все же упустил кладбище Пер-Лашез, где похоронен один из его кумиров, Джим Моррисон.

Медовый месяц. Август 1975.

Однажды вечером он привел меня в странный клуб. Мы заплатили за вход, нам вручили какие-то пластмассовые фрукты и по длинному коридору провели в синюю комнату, полную огромных подушек. Мы просидели там одни около пятнадцати минут, совершенно не представляя, что должно произойти. В конце концов фрукты забрали обратно и вернули деньги. Как я потом предположила, туда, возможно, приходили для занятий любовью.

Подозреваю, что Йен хотел не участвовать, а скорее наблюдать.

В другой раз мы отправились в парижскую таверну — она называлась «Au Lapine Agile», «Проворный кролик», — с виду очень приятную и простую, но за вход нам пришлось заплатить кругленькую сумму. Мы зашли внутрь и сели за деревянный столик. К моему удивлению, за ним же расселись и другие посетители. Йен заказал напитки, а затем, совершенно неожиданно, все сидевшие за столом грянули песню. Я не разбиралась во французском фольклоре и не знала: то ли притвориться, что подпеваю,то ли провалиться сквозь землю. Но Йен настоял на том, чтобы мы сидели и слушали.

Медовый месяц подошел к концу, а формальности с покупкой нашего дома все еще не были улажены. Мы искали жилье по средствам во всем Маклсфилде. В то время недорого продавали много домиков, нуждавшихся в ремонте, — в основном трехэтажных, построенных в годы индустриальной революции для ткачей. Верхний этаж, где раньше располагались мастерские, представлял собой чердак с огромным окном — ткацкое ремесло требовало много света. Домики были все изъедены жучком; ванных комнат в них не было. В конце концов семья Йена нашла дом в Чаддертоне, местечке на окраине района Олдем, в нескольких минутах езды от них самих. Нам пришлось занять у тетушки Нелл сто фунтов, но все же в этом районе цены были более приемлемыми. До переезда мы некоторое время жили с бабушкой и дедушкой Йена в Хьюлме, пригороде Манчестера.

Йен всегда интересовался музыкой реггей; пластинки Боба Марли и Toots and the Maytals уже фигурировали в его коллекции. В Хьюлме (не самом благополучном районе) можно было окунуться в местную культуру. Йен начал проводить много времени в музыкальном магазине на Мосс-Сайд, слушая различные группы реггей, но, так как наш дешевенький проигрыватель стоял запакованный и ждал переезда, истратил на пластинки немного. Он вновь был заворожен жизнью, отличной от его собственной, и начал ходить туда, вде белые обычно не появляются. Он водил меня в «Мейфлауэр» на Белль Вью: это место в лучшем случае можно назвать убогим подражанием «Коттон Клаб», а в худшем... Достаточно сказать, что там проводились третьесортные рестлерские поединки.

Часто ходили и в «Бритонс Протекши» в привокзальном районе Кнотт Милл. В этом заплеванном, замусоренном заведении женщин не обслуживали, так что меня выставили. Вместо того чтобы идти куда-то еще, мы стояли в грязном коридоре, тянувшемся вдоль бара. Здесь запрет милостиво снимался. Там мы коротали время до открытия соседнего «Африк». В маленькое, скупо освещенное помещение нужно было подниматься по узкой крутой лестнице (недалеко от этого местечка потом открылась Hacienda). Крошечный танцпол был пуст, и несколько чернокожих, стоя вокруг импровизированного бара, пили прямо из бутылок. Я поразилась, увидев, что напитки подавали не из-за стойки бара, а из ящика, стоявшего на полу перед ней. Я чувствовала себя чужаком, притом очень заметным, и вздыхала с облегчением, когда мы наконец уходили.

Было ясно, что нам еще только предстоит узнать друг друга. Позже Йен взял меня туда же с Кельвином Бриггсом и его подругой Элейн. Людей было больше, ящик исчез, и напитки нам подали в стаканах. Заиграла «Rock Me Baby» Джорджа МакКрэ, на танцпол вышла стриптизерша и стала скидывать с себя одежду. Сперва я смутилась, а затем меня охватила злость на Йена, который притащил нас сюда. Я выскочила из клуба, Кельвин и Элейн отправились вместе со мной, но Йен не двинулся с места. Когда он наконец вышел, мы начали орать друг на друга прямо посреди улицы. Йен был очень зол и заявил, что мое возмущение — чистой воды расизм, потому что стриптизерша была белая, а зрители черные. Я объяснила ему, что просто не хочу смотреть на стриптизершу, какого бы цвета она ни была, а в ответ услышала: «После свадьбы ты изменилась»,

Вечеринки в Маклсфилде сошли на нет. Оливер Кливер и Питер Рид отправились в Оксфорд, Джон Тальбот переехал в Лондон, и Элен Аткинсон Вуд тоже — она поступила в художественный колледж Голдсмит.

Мы были совсем молодыми, и, конечно, нам было чрезвычайно скучно жить вместе с бабушкой и дедушкой Йена. Порой они тоже чувствовали себя неловко. Я все еще пыталась закончить старшую школу, совмещая учебу с работой; я изучала английскую литературу, и, естественно, нужно было много читать. Ежечасно опасаясь, как бы кто не заглянул в окно, старики даже днем держали шторы задернутыми практически наглухо, при этом из экономии не позволяли включать свет. Мы сидели как кроты в норе; учиться в таких условиях было очень трудно. Зимой, опять же из экономии, дом едва отапливали — относительно тепло было только в одной комнате, где мы все и ютились, стараясь согреться.

Тем не менее Йен чувствовал себя там как дома. Даже когда все бумаги были готовы, он все тянул с переездом. Мне же, напротив, очень хотелось начать обустраивать новое жилище, где я буду хозяйкой. Обстановка у стариков стала удушающей, и лишь гордость помешала мне собрать чемоданы и отправиться домой, к маме. Бабушка и дедушка Йена обращались с нами слишком уж хорошо, заботливо подбегая при первой необходимости. Я чувствовала себя менее самостоятельной, чем когда жила с родителями. Во всем доме было всего две розетки. Это, среди прочего, исключало возможность завести стиральную машину. Бабушка Йена всегда рвалась сама стирать всю нашу одежду в кухонной раковине. Нам не разрешали вносить вклад в семейный бюджет — ни гроша. Хотя Йена, казалось, это ничуть не волновало, мне было очень неловко. Все проявления наших чувств друг к другу приходилось приглушать: заниматься любовью тихо, ругаться шепотом. Однажды вечером мы поднялись к себе, чтобы наедине поскандалить, а бабушка Йена вошла и села между нами на кровать. Из дома можно было выбраться разве что затем, чтобы продавать бланки футбольного тотализатора в окрестных домах — дед работал на одну из букмекерских контор.

В конце концов мы переехали в Чаддертон, в дом на Сильван-стрит. Йен хотел сделать из него дом своей мечты, но заработка простого госслужащего было для этого явно недостаточно. Идеи по обустройству у него были своеобразные, например, запрет на покупку шкафов. Некоторое время пришлось мучиться, используя вместо них чемоданы, пока он все-таки не разрешил мне привезти маленький одностворчатый шкафчик, когда-то стоявший у меня в детской. Чтобы он сливался со стенами, мы его выкрасили в белый цвет. Пол спальни вместо ковра покрывал слой черной глянцевой краски; постельное белье было черно-белой расцветки. В один из походов на рынок Баттер Лейн мы купили сосновый комод, конечно же, с черными ручками. Чтобы писать, Йену была необходима отдельная комната, и он решил отвести для этой цели вторую спальню. Я предупредила, что играть там будет нельзя, потому что прямо за стеной детская. Однако он все равно взялся за обустройство и начал перекрашивать стены краской, по определению дающей кроваво-красный цвет. Он все красил и красил, а краска все впитывалась и впитывалась, так что стены приобрели странный темно-розовый оттенок.

Ванная комната находилась на втором этаже. Как-то вечером я была в игривом настроении и решила подкараулить Йена на пути из ванной, спрятавшись внизу, в красной комнате. Когда Йен открыл дверь, я выскочила с устрашающим воплем. Его реакция меня ошеломила.

Йен, упав на четвереньки, бросился в угол и съежился там, поскуливая. Через несколько секунд он снова был на ногах. Спустился вниз и как ни в чем не бывало вернулся к телевизору. Я думала, не заговорить ли с ним об этом, но было ясно, что он совершенно не отдает себе отчета в случившемся. Я, не подавая вида, сидела и наблюдала за ним некоторое время и уже сама сомневалась взаправду ли все было. Наконец я постаралась просто забыть об этом.

Хотя Йен пару раз говорил, что хочет устроиться на работу в Лондоне, в итоге он отказался от планов покинуть Север. Сама я не хотела в Лондон; чтобы поумерить пыл Йена, достаточно было упомянуть, как сложно продать дом и найти новое жилье. Он знал, что без моей поддержки ему не справиться.

Начинать новую жизнь в Олдеме было нелегко. У нас не было друзей, и пабы там не назвать дружелюбными. Когда мы заходили, все начинали глазеть. Для местных было очевидно, что мы не коренные жители Олдема, и работники бара обслуживали нас с неохотой. Наша жизнь стала скучной; кроме того, мы оба терпеть не могли свою работу. Йен развлекался тем, что постоянно предпринимал вылазки за сэндвичами; я же погружалась в глубочайшее уныние. Иногда в автобусе по дороге с работы я не могла сдержать слезы. Купив дом, мы опрометчиво обременили себя обязательствами, по сути, не будучи к этому готовыми, так же, как и к спокойствию, которое предполагает семейная жизнь. Нам было всего лишь по девятнадцать лет, и мысли Йена о музыкальной карьере не казались нелепыми мечтами. В ней мы видели спасение из тупика, в который сами себя загнали.

Йен не отличался особой практичностью, поэтому я взяла на себя заботы о семейном бюджете. Пока у него были сигареты, он мог с таким же успехом жить у своих родителей. Главный недостаток его характера заключался в неспособности отказывать кому-либо. Он впускал в дом всевозможных торговцев, которые пытались надуть нас, всучив очередное «уникальное предложение». Йен сидел, слушал, как они расхваливают свои товары, и не мог сказать, что все это нам не только не нужно, но и не по карману.

Как-то Йен пообещал местному кандидату от либералов проголосовать за него. В день выборов бедняга сам заехал за нами, чтобы отвезти на избирательный участок. Йен, с комфортом доехав в «либеральной» машине, как всегда, проголосовал за консерватора. Он сказал, что раз я его жена, то голосовать должна как и он, иначе я аннулирую его голос! Не нужно было много времени, чтобы понять: семейная жизнь не так легка, как раньше казалось. Мы лишь изредка могли позволить себе выбраться в бар; чтобы поменьше тратить на электричество, отапливали только гостиную. У нас были обогреватели, но Йен запретил их включать, а один вообще унес на задний двор. Единственное, на чем он не экономил, так это на сигаретах. Я никогда не курила, и это, естественно, раздражало меня.

Йену было сложно продолжать писать, потому что он не мог найти места для уединения. Переехав, мы избавились от необходимости скрывать размолвки от его родственников, и семейная жизнь могла бы стать очень бурной — но Йен предпочитал выяснению отношений совсем не общаться. Однажды ночью он, уклоняясь от разговора, поминутно отворачивался, приводя меня в отчаяние, — я не придумала ничего лучше, чем укусить его. Я ощутила во рту слабый привкус крови — и тут же полетела с кровати на пол.

4. Там, где кончаются мечты[7]

Проблемы с обустройством жилья были более-менее решены, но возникли новые: Йен переживал, что он никак не участвует в музыкальной жизни. Тони Уилсон уже представил свое шоу What’s On на Granada TV, и нам было ясно, что скоро в музыкальной сфере произойдет революция, Йен захотел собрать группу и, надеясь найти единомышленников, втихомолку поместил в журнале объявление, подписавшись «Расти». Ответил ему только один человек — Айан Грей, спокойный и приятный парень. Он любил пошутить и посмеяться; у него недавно умерла мать, и он до сих пор горевал о ней, но обычно скрывал это. Они начали много общаться, изначально — чтобы делиться мыслями по поводу написания песен; подыскивая участников для группы, они вместе ходили по пабам и ночным клубам, где познакомились с Питером Хуком, Бернардом Самнером и Терри Мейсоном.

Словно религиозные фанатики, 20 июля 1976 года мы все собрались в манчестерском Лессер-Фри-Трэйд-Холле, чтобы узреть Sex Pistols. Их первый, июньский концерт Йен пропустил, из-за чего сильно переживал. В поисках нужного здания он вышагивал по улице так быстро, что мне приходилось за ним чуть ли не бежать. По пути он торопливо объяснял мне, что эти парни просто «бомбят со сцены». Народу было не так много, как потом рассказывали, но пришли все, кому было суждено впоследствии заявить о себе. Питер Хук, Бернард Самнер и Терри Мейсон сидели где-то перед нами, и, хотя Йен разговаривал с ними, меня он не представил. На сцену вышли четверо оборванцев, наряженные как мальчишки из «Оливера Твиста». Я только подивилась, кто мог до такого додуматься, но Йен пришел в восторг. Sex Pistols стали для него подтверждением того, что в этой жизни есть перспективы помимо офисной карьеры. Их музыкальные таланты оказались весьма сомнительны, и это еще раз убедило его в том, что стать рок-звездой может любой. После выступления слушатели так резко ринулись к двери, будто получили руководство к действию и должны были немедленно приступить к исполнению.

Решимость Йена крепла. В августе того же года мы одолжили рюкзак, быстро собрались и автостопом отправились в Мон-де-Марсан на фестиваль панк-рока. Для меня это было долгожданной возможностью отдохнуть, для Йена — деловой поездкой, необходимой для музыкальной карьеры. До Парижа добирались на автобусе, пароме и поезде. Сидя на площади у Сен-Клу, доедая взятые в дорогу сэндвичи, мы и представить не могли, что только на то, чтобы пересечь Париж, нам потребуется два часа. А когда наконец выбрались на трассу №10, мы радовались хотя бы тому, что оказались на верном пути, но я до сих пор не понимаю: зачем вообще водители подбирают автостопщиков? Каждый раз, коща мы подсаживались к напарникам, они неизменно ссорились: если один был готов везти нас хоть всю дорогу, то другой стремился выкинуть при первой возможности. Однажды два автостопщика-немца потребовали, чтобы мы шли позади них. Мы признали их превосходство и повиновались — их подобрали буквально через пару минут. Признаться, Йен даже как-то спрятался в табачном киоске, оставив меня на обочине приманивать машины. Остановился один бизнесмен в дорогом автомобиле, и Йен в последнюю секунду выскочил и запрыгнул вместе со мной.

Пара французов подбросила нас до окраины Бордо (естественно, переругавшись из-за этого по дороге), но до самого города пришлось идти пешком. Когда мы наконец добрели, я уже была готова удариться в панику: палатки у нас не было, хостелы закрывались, и, что хуже всего, у Йена началась аллергия на солнце. Он и раньше мне о ней говорил, но я никогда не видела, как это выглядит. Его руки побагровели и так распухли, что походили на пару огромных резиновых перчаток. Бордо, портовый город, напомнил мне Ливерпуль. Я со страхом думала, не придется ли нам провести ночь в парке, ворочаясь на скамейке. Но Йен был спокоен как никогда. Он просто подошел к какому-то парню на заправке и попросил подвезти нас до хостела. Я успокоилась. Руки Йену перевязали, хотя, кажется, не поверили в аллергию на солнце. Йен делил номер еще с двумя ребятами: они решили, что он уснул, и принялись обсуждать его руки, а он лежал с закрытыми глазами и старался не рассмеяться.

Следующую ночь мы провели в Каптье: там было две гостиницы, друг напротив друга, и мы выбрали ту, что выглядела подешевле. Кое-как на ломаном французском объяснившись с несговорчивой официанткой, мы заказали порцию омлета и тарелку горошка на двоих.

Несмотря на все трудности, мы добрались до Мон-де-Марсана. Фестиваль проходил на арене для боя быков. Разместившись на каменных скамьях, мы пили самое дешевое из французских вин, а кожа под палящим солнцем покрывалась волдырями и слезала. В программу были включены Eddie and the Hot Rods, Roogalator, Pink Fairies, Nick Lowe, The Tyla Gang и The Gorillas. Самой запоминающейся группой (по крайней мере, единственной, которую я запомнила) были The Damned. Я думала, Йен попробуете ними поговорить, но он в течение фестиваля практически не двинулся с места. Несколько человек в тот день перегрелись и потеряли сознание. Под вечер началась гроза; ливень легко мог вызвать короткое замыкание на открытой сцене, и концерт завершился.

На панк-рок фестивале в Мон-де-Марсан. Август 1976.

Мы попытались немного поспать, сначала на каменных скамьях, а затем на деревянных, в парке. Едва рассвело, мы двинулись домой, но запутались во множестве выходящих из города дорог. Даже после того как утренний туман рассеялся, мы не могли решить, какая из них ведет в Париж. Наконец мужчина с маленькой дочкой подбросил нас до Аркашона, попутно угостив помидорами.

В Аркашоне белые песчаные пляжи, макушки сосен, даже террасы кафе, где подавались свежайшие морепродукты, — все было раскалено от жары. В хостеле не нашлось мест, и, так как у нас не было палатки, мы решили переправиться в Кап-Ферре, а оттуда добраться до Бордо. Нac везли в крошечной лодчонке, за бортом плескалась морская вода, и Йен опустил туда свои больные руки, стараясь их охладить.

Обратно в Париж мы добрались намного быстрее, чем в Мон-де-Марсан. Распрощавшись с последними тридцатью франками на вокзале Гар-дю-Нор, мы были рады вновь оказаться на английской земле.

На концерте Игги Попа в Манчестере зимой 1976 года Йен познакомил меня с Питером Хуком и Терри Мейсоном — они сидели прямо перед нами и улыбались мне. Я решила, что из этого что-то должно получиться. Они были энергичны, полны воодушевления — наконец кто-то подходящий для группы Йена! «Где Берни?» — спросил Йен. Пит намекнул, что того прибрала к рукам подружка. Это был лучший концерт, на котором я когда-либо бывала. Зрители ждали угара, и Игги — панк номер один — не разочаровал нас. Большинство забралось на спинки сидений (кроме Йена, который и без того был высоким) — нас было так много, что вышибалы со всеми не справились бы. Я стояла, раскачиваясь и пританцовывая в такт, держась для равновесия за голову Йена, совершенно не боясь, что кресла могут опрокинуться: значение имела только музыка. Йен же на протяжении всего концерта был на удивление спокоен, даже несмотря на то, что на клавишах вышел играть Дэвид Боуи. Возможно, он мечтал о том, как скоро сам окажется на сцене.

Наше решение вернуться в Маклсфилд было принято спонтанно, хотя я уже давно думала об этом. Олдем оказался слишком отдаленным городом, и ежедневные утренние поездки до Манчестера угнетали. У нас обоих был гибкий график, и, хотя Йен сам настоял на том, чтобы приезжать на работу как можно раньше, он ненавидел вставать утром. Мне приходилось всякий раз уговаривать его вылезти из постели — обычно впустую. Он отсылал меня на остановку, чтобы я упросила водителя подождать его. Это действо мне приходилось изображать каждое утро. Мы работали в одном здании, хотя и на разных этажах, и по пути в офис успевали разругаться. На эскалаторе мы все еще продев жали ссориться: рано вставать — я виновата, опоздали на автобус — опять я виновата. Но если нам встречался ктск нибудь из коллег Йена, он тут же преображался и улыбался, шутил, излучал благодушие.

Мы продали дом азиатской семье, очень милым и вежливым людям. Правда, они рассчитывали оставить себе наш скудный запас мебели, но в целом продажа прошла гладко.

Йен при желании был сама обходительность, но, пообщавшись с Питером Хуком, я поняла, сколько у него на самом деле предрассудков. Хмель всегда плохо влиял на него: однажды, подвыпив в индийском ресторане, он начал рассказывать разные расистские байки,будто бы одна семья индусов туалет переоборудовала в дополнительную спальню — испражнялись на газету, а потом выкидывали все это в соседский сад. Слушая Йена, все хохотали — кроме меня: я-то до тех пор думала, что Йен разделяет мой взгляд на жизнь: «Живи и дай жить другим».

С переездом получилось столько накладок, что нам опять пришлось какое-то время жить у бабушки Йена, правда, на этот раз недолго. Вместе с дедушкой они каждую субботу навещали родителей Йена, и дом на день оставался в нашем распоряжении. Мне даже удавалось тайком от них постирать! Пропустив белье через отжимной каток на заднем дворике, я развешивала его на раме для сушки. Это была деревянная конструкция, которая поднималась к потолку на маленьком блоке. Весь ритуал стирки неизменно напоминал мне о детстве, проведенном в Ливерпуле. Вращая ручку сушильного катка, я размышляла, как мало изменилась моя жизнь за все эти годы. Я как будто сама крутилась на месте.

Увлечение Йена реггей прошло, начались эксперименты с панком, впрочем, не сказать, чтобы он так уж загорелся. Не в его характере было бросаться на что-то вместе со всеми, сливаться с толпой. Он купил плащ цвета хаки и оранжевой акриловой краской вывел на спине НАТЕ. Надпись сохла долго и оставила отпечаток на сидении в машине Кельвина.

Йен не любил быть как все. На концертах я с наслаждением смешивалась со зрителями, обожала прыгать и танцевать всей толпой — но Йену нравилось самому быть в центре внимания.

Айан Грей зачастил к нам, пока мы жили в Хьюлме; он приходил каждую субботу и стал буквально частью семьи. Однако становилось ясно, что, вместо того чтобы обсуждать будущую группу, он с большим удовольствием просто болтает с Йеном о всякой всячине. Йен по доброте ничего не говорил Айану, но сам только и думал, как бы оказаться в нужном месте и встретиться с нужными людьми. Я ничего не имела против того, чтобы проводить в манчестерских клубах хоть ночи напролет, но поспать с утра никогда не удавалось: Йен не хотел приезжать на работу позже. Нужно было появляться в офисе к восьми утра, независимо оттого, во сколько мы легли накануне.

Однажды, возвращаясь из клуба, мы пропустили свой автобус и поехали на другом, который останавливался значительно дальше от дома. Пришлось идти через заброшенный пустырь: вдоль разбитых дорог высились горы щебня, и не было ни домов, ни фонарей. Йен уверенно шел вперед, а я в страхе цеплялась за его руку; я не имела понятия, где мы находимся. Очень тихо подъехал автомобиль и остановился рядом с нами. Оставив меня поодаль, Йен наклонился к окну и обменялся с водителем парой слов. Машина отъехала. Я спросила Йена, о чем был разговор, и он подтвердил мои худшие опасения: водитель предлагал деньги за мои услуги. Я была зла на него за то, что он поставил меня в такое неловкое положение, но предпочла сдержаться и дать волю возмущению, только когда мы окажемся в безопасности, на кухне его бабушки. Он не ответил ничего. Просто обернулся, протянул свои длинные руки к моей шее и так ее сдавил, что я не могла пошевельнуться. Через некоторое время он отпустил меня. Мы отправились спать; на следующее утро, как обычно, рано проснулись и поехали на работу — о происшествии больше не упоминалось.

Питер Хук, Бернард Самнер и Терри Мэйсон были знакомы с раннего детства. Потом они вместе учились в Салфордской школе и стали хорошими друзьями. С приходом эры панка они собрали группу и начали искать вокалиста. На объявление Бернарда и Терри в Virgin Records откликались одни чудаки: всех перещеголял один хиппи, облаченный в наволочку с кисточками. У Питера был приятель, Дэнни Ли, — говорили, что он круче Билли Айдола, Но Ли так и не сподобился встать к микрофону. Когда Йен позвонил Бернарду Самнеру, тот вспомнил, что они виделись на местных концертах, и сразу принял приглашение. Йена взяли в группу.

Я знал, что мы с ним поладим, а это и было главным критерием. В группу принимали того, кто нам нравился.

Бернард Самнер

Айан Грей оказался не у дел. Видимо, он это чувствовал и обижался, так как где-то под конец их дружбы, на концерте в The Electric Circus, сорвал злость на мне, в достаточно грубой форме. Меня это задело, но, поскольку словами все ограничилось, я постаралась не обращать внимания. Все, чего я хотела: чтобы Йен добился успеха, неважно какой ценой. К тому же, Айан и сам был не совсем прав.

Йен не хотел вот так бросать Айана, так что, думаю, он ждал, пока тому надоест все это и он уйдет сам, а Йен тогда сможет вступить в группу. Потому что Йен был мягким, как дерьмо. Не так ли?

Питер Хук

Вскоре Бернард собрал всех ребят вместе, в Эшфилд Велли, районе в окрестностях Рочдейла, — познакомиться получше и убедиться, что Йен им подходит. Йен особенно сдружился с Терри Мейсоном, найдя в нем родственную душу: оба целыми днями читали музыкальные журналы, веря каждому слову, или торчали в магазинах пластинок, чтобы первыми заполучить новинки. Они видели в музыке смысл жизни. Йен особенно любил The Velvet Underground, чьи альбомы были посвящены страданиям и несчастьям; он не признавал музыкантов, которые не пели о тоске, жестокости или борьбе с неодолимыми трудностями.

Я решила научиться водить машину, и Йен поддержал эту идею, хотя сам не стремился получить права. Школа располагалась рядом с домом родителей Йена, так что он мог навещать их, пока я брала уроки. У меня не было собственного автомобиля, никто из родственников тоже не мог помочь, так что помимо одного часа в неделю в автошколе тренироваться было негде. Однажды во время урока мой инструктор направлял меня вниз по пустынной вечерней улице в центре Манчестера, пока мы не очутились на пустыре за заброшенной мельницей. К счастью, выражения моего лица было достаточно, чтобы он понял, что совершил ошибку. Не желая, чтобы Йен узнал об этом, я продолжала учиться с тем же инструктором до самого экзамена, который завалила. Йен всячески меня утешал. В то время, думаю, он готов был стоять за меня горой, даже если бы я совершила убийство. Преданность шла бок о бок с упрямством: он никак не хотел признавать, что у меня мало сноровки для вождения.

Дом на Бартон-стрит в Маклсфилде оказался именно тем, что мы искали. У него был двойной фасад, и он стоял на повороте. С передней дверью и лестницей в центре, гостиной по обе стороны, он был гораздо больше соседних домов. Из-за углового расположения дома помещение слева от лестницы имело почти треугольную форму. Там Йен и устроил комнату для сочинения песен, о которой всегда мечтал.

На заднем дворике негде было растянуть бельевую веревку, кухня тоже была небольшой, поэтому у прежней хозяйки, миссис Муди, была старомодная сушилка, которая поднималась к потолку на блоке, как у бабушки Йена. Так как Муди забирали свою сушилку с собой, Йен решил выпросить бабушкину.

Бартон-стрит, 77

В мае 1977 года, в неожиданно снежный день, мы переехали в Маклсфилд: если точнее, то переездом я занималась одна, так как Йена «не отпустили с работы». Я уже начала удивляться, почему он никогда не мог отпроситься хотя бы на день, хотя мы даже в отпуск не съездили, и почему когда я звонила ему на работу, неизменно оказывалось, что он «только что вышел». Живя в Маклсфилде, мы продолжали работать в Манчестере. Йен по-прежнему настаивал на том, чтобы мы приезжали в офис рано, к половине девятого, чтобы освобождаться пораньше. Он проводил вечера, медитируя над сигаретой, а я шила.

Летом этого же года Йен возобновил общение с Ричардом Буном, менеджером The Buzzcocks. Он надеялся, что Ричард сможет как-то помочь группе, но, когда тот предложил название Stiff Kittens /«Окоченелые котята», Йен был глубоко возмущен — скорее всего, потому, что оно звучало так же, как и название любой другой панк-группы. В конце концов они остановились на Warsaw — от «Warsawa» с альбома Боуи «Low»; по сравнению с прочими группами, на которые имена лепили как ярлыки, это было чем-то своеобразным.

В воскресенье 29 мая 1977 года Warsaw впервые приняли участие в сборном концерте в The Electric Circus. Их не смутило, что на сцене в тот вечер были знаменитости того времени: The Buzzcocks, Penetration, Джон Купер Кларк и Джон Почтальон. Тони Тэбак, с которым они раньше не играли, сидел за ударными.

У Тони были вальяжные манеры, он держался будто богач из высшего общества. Было очевидно, что он не совсем вписывается в группу, но ребята старались этого не замечать, потому что любили его. Обзор концерта в Sounds Йена раздосадовал. Автор статьи, Йен Вудс, придрался к Бернарду: счел, что у того вид выпускника частной школы.

Пол Морли уже тогда заинтересовался группой. Хотя ему было очевидно, что они только учатся играть и петь, он в то же время увидел в них что-то особенное. Пол написал в NME: «В них есть искорка самобытности — это означает, что они еще зажгут... Они мне понравились, а через полгода будут нравиться еще больше».

Однажды выйдя на сцену, они были уверены, что новые концерты последуют очень скоро. Начались раздражающие и неизбежные споры с другими группами о том, кто будет хедлайнером, кто привезет оборудование, кто за него заплатит, и так далее.

Вскоре объявился некий Мартин Ханнет по прозвищу Зеро — студент Манчестерского университета. Он вместе со своей подругой Сюзанной О’Хара начал продвигать местные группы. Они организовывали тусовки в самых непривлекательных местах, в том числе на Девас-стрит, в одной развалине, которую прозвали Сквот, Берлога. Хуже нельзя было придумать: все соседние постройки уже снесли, и Сквот одиноко стоял, ожидая своей участи, — и все-таки туда до сих пор приезжали играть. Оказавшись там в первый раз, я подумала, что никакого концерта не будет: не поверила, что там есть электричество.

Мартин и Сюзанна включили Warsaw в список «своих» групп и стали приглашать на концерты, чем ребята были очень воодушевлены. Второй концерт не заставил себя ждать: 31 мая Warsaw играли в Манчестере, в Rafters, небольшом баре, который находился под клубом Fagins. Мы с Йеном были там и раньше: еще до свадьбы ходили на концерт The Troggs. Весь июнь 1977 года Warsaw выступали то там, то в Сквоте. На одном из концертов в Rafters случилась накладка: Мартин Ханнет сказал Fast Breeder (чьим менеджером был друг Тони Уилсона, Алан Эразмус), что поставит их последними, — и то же самое пообещал Warsaw. Две группы спорили весь день. К десяти вечера никто не успел даже провести саундчек. Fast Breeder все-таки отправились на сцену первыми, поняв, что люди начали расходиться.

Когда Йен наконец вышел на сцену, он был настолько пьян и зол, что швырнул об пол стакан с пивом и поранил ногу, так что оставшиеся зрители хотя бы запомнили группу. Так как концерт проводился посреди недели, я осталась Дома: один из нас должен был встать с утра на работу. Той Ночью Йен разорвал свои кожаные джинсы в клочья, но мне удалось их аккуратно зашить. Несмотря на состояние брюк, я решила, что сам он не поранился. В действительности порезы на ногах были такими глубокими, что оц разделся в темноте, чтобы я ничего не увидев. Я думаю, он уже начинал терять самообладание на сцене, но явно не хотел, чтобы я видела его таким. На концертах, куда я приходила, он ничего подобного не вытворял.

Йен воодушевился, когда им предложили выступить на разогреве у Johnny Thunders and the Heartbreakers в Rafters, Той ночью группу впервые вызывали на бис — восторг и гордость, которые я испытала от первого успеха, не сравнить ни с чем. После этого они стали получать больше приглашений и уже не ограничивались одними местными площадками, например, выступали в клубе Eric’s в Ливерпуле.

Мы подготовили треугольную комнату Йена для написания будущих шедевров. Стены выкрасили в небесно-голубой, постелили синий ковер, поставили синий диван и повесили синие шторы. На сине-голубом фоне выделялись лишь несколько красных пятен: красные лампочки и красный телефон. На стене висела старая стереограмма. Йен не сходил с ума по дорогим проигрывателям: ему было все равно, на чем слушать записи.

В Маклсфилде мы практически никуда не ходили, а ездили в центр, в Манчестер. Если же оставались дома, то Йен уходил в синюю комнату и допоздна писал, прерываясь лишь на то, чтобы взять очередную чашку кофе, которую я протягивала сквозь клубы сигаретного дыма. Я не протестовала: мы считали, что это просто этап, который ради будущей карьеры необходимо пройти. Я никогда не следила за его работой, никогда не сомневалась, что его песни могут быть чем угодно, но они будут лучшими.

Молодежь в Маклсфилде в основном по-прежнему слушала тяжелый рок. Жизнь и мода в маленьких городках по крайней мере лет на десять отставали от того, что происходило в Манчестере. В его атмосфере витало нервное ожидание, как будто всех скоро захлестнет одной огромной волной и каждый надеется быть на гребне. Бар «Ранч» на Стивенсон-сквер был излюбленным местом встреч. Стоило пройти по Маркет-стрит, как обязательно встречался кто-нибудь из The Buzzcocks или The Worst. Центр города будто притягивал всех, никто не хотел упустить ни единой встречи, ни малейшей возможности. Никто не ждал, пока его заметят и признают. Вместо этого каждый выбирал себе дело по вкусу — и немедленно начинал фотографировать знаменитостей, писать о них, продюсировать, а то и сам становился музыкантом. Намеренно игнорируя лондонскую сцену, манчестерцы были полны решимости сделать свой город новой музыкальной столицей.

Одним из таких энтузиастов был Пол Морли. На жизнь он зарабатывал в книжном магазине в Стокпорте, но сердце его было отдано фанзину Out There, где он писал о местных группах и музыкальных событиях. В Лондоне наконец поняли, что их город все-таки не центр вселенной, и Пола Морли начали публиковать в столичных изданиях. Манчестерские группы стали его журналистской нишей, и материала было столько, что ему быстро удалось освоиться с крупными журналами. Статьи Пола, весь его подход к музыке нравились Йену, который, по-моему, считал, что публикации Морли очень скоро смогут сделать его группу известной.

У нас были одинаковые интересы и взгляды на музыку, на то, чем мы хотели заниматься; одинаковые мечты. То, как я писал о группе, вероятно, много значило для Йена. Многие находили, что мои статьи слишком снисходительны и претенциозны, но я писал искренне, и, думаю, Йен это понимал. Получалось, что со сцены звучали серьезные и глубокие песни Йена, а я со страниц журналов серьезно говорил о музыке. Мы не обсуждали это, но всегда чувствовали.

Пол Морли

В июле 1977 года NME напечатал двухстраничную статью Пола Морли, целиком посвященную манчестерской сцене. Манчестер предстал в статье как центр музыкальной жизни Англии, а Лондон — как город снобов, которые понятия не имеют о новых веяниях. Главной знаменитостью Манчестера был Ховард Девото, вокалист сначала The Buzzcocks, затем Magazine. Эта популярность не в последнюю очередь была заслугой менеджера, Ричарда Буна, потому-то Йен и сам стремился познакомиться с Ричардом. В статье так или иначе были отмечены все, цто задавал тон эпохи, самые разные персонажи: от The Drones, известных тем, что у них чуть ли не у единственных в Манчестере было чем заплатить за оборудование, до Джона Почтальона, который после каждого концерта выходил спеть «Louie Louie». К сожалению, это порой делало клуб похожим на забегаловку для рабочих. Warsaw Морли описывал так: «Неплохая группа; возможно, их удел — всю жизнь выступать у кого-нибудь на разогреве. Выработают ли они свой стиль, неясно, но не так уж и важно. Их сила и энергия компенсируют некоторое дилетантство, но они, похоже, не понимают, что играют перед аудиторией».

Выводы Морли достаточно верны. Большинство ранних песен Warsaw действительно немного хромают. Понадобилось, чтобы их заметили и хотя бы изредка начали упоминать в прессе, — тогда группа стала совершенствоваться. Если бы в тот ранний, панковский свой период они попытались играть песни, которые зазвучали потом на «Closer», то не смогли бы донести до зрителя всю их глубину.

Йен теперь день и ночь прочесывал музыкальные журналы; они уже высились в спальне целыми стопками. Здесь, на Севере, стало вдруг очень легко попасть на страницы музыкальной прессы, стоило только выйти на сцену. Warsaw были группой на три четверти: до сих пор не нашлось постоянного ударника — с каждым новым кандидатом что-нибудь не ладилось. Терри Мейсон попытался освоить ударные, но безуспешно, так что его определили на роль менеджера; Тони Тэбак был славный малый, но не вписывался в панк-группу, кроме того, на него не всегда можно было рассчитывать. Потом с ними какое-то время играл Стив Бразердейл, ударник Panik, которых продвигал Роб Греттон, диджей Rafters и одновременно редактор фанзина Slaughter and the Dogs. Стив, казалось, ни секунды не мог усидеть на месте; при разговоре вертелся во все стороны, едва глядя на собеседника; в группе его скоро прозвали Трепачом. 10 августа 1977 года моя сестра отмечала восемнадцатилетие, и Стив, его жена Джил и еще один из Panik приехали к нам на праздник в Уайт Харт с подарком — шоколадным тортом, щедро приправленным слабительным. Решили, что это отличная шутка. Впрочем, главной их целью было переманить Йена из Warsaw в Panik. Стив уговаривал Йена весь вечер, даже когда мы переместились к нам на Бартон-стрит, хотя все уже подвыпили и устали. Несмотря на то, что Йен наотрез отказался, Стив еще какое-то время пытался его уломать.

Той же ночью я впервые получила представление о том, что скоро начнется: одна из соседок разделась и полезла к Йену целоваться, не встретив особенного сопротивления. Уже почти рассвело, так что я выскочила из дома и пешком отправилась к родителям. Йен догнал меня на перекрестке Парк-лейн и Оксфорд-роуд. Он схватил меня за руку и попытался отвести домой, но я уцепилась за ближайший столб. Улицы были пусты, только один парень проходил мимо. Он остановился, глядя на нас и, кажется, собираясь мне помочь, но Йен прокричал ему: «Это моя жена!»

Стив был отличным барабанщиком, но напористость, которая помогла ему вступить в группу, в конце концов обернулась против него. Остальные ребята решили, что не могут играть с таким типом. В итоге они его просто бросили: услали из машины проверить колесо, которое будто бы спустило, а сами укатили, оставив его посреди дороги.

5. Что-то должно измениться[8]

Популярность Warsaw росла, концертов стало больше (особенно в Rafters), и возникла острая необходимость найти хорошего постоянного ударника. Йен повесил объявление в музыкальном магазине Jones в Маклсфилде, хотя казалось маловероятным найти таким образом подходящего человека. Единственным, кто откликнулся на объявление, был Стив Моррис, тот самый, которого исключили из Кингса, когда Йен там учился. Его дом был расположен в приятной близости от нашего, всего в десяти минутах ходьбы. Стив уже знал о Warsaw из обзора концерта в панк-фанзине Shytalk. Он был удивлен, увидев объявление от группы, которую считал панковской, в таком захолустном городке, как Маклсфилд.

Барни, Хуки и Йен были от него в восторге: Стив был словно последним звеном в цепи Warsaw. Группа стала полноценной «семьей».

Я радовалась вместе с Йеном. То, что один из членов группы жил неподалеку, было очень удобно; кроме того, у Йена наконец появился приятель по соседству, чего ему так недоставало после того, как он практически перестал общаться с Тони Наттоллом и Оливером Кливером. Раньше у нас не было своей компании в Маклсфилде, но теперь мы могли встречаться со Стивом и его девушкой Стефани и вместе ходить по нашим излюбленным местам.

К счастью для меня, Йен воспользовался связями в Комиссии по трудоустройству, и с сентября я начала обучаться стенографии и машинописи на курсах в местном колледже. В этот период жизнь пошла на поправку, мы были счастливы вдвоем. Я наслаждалась курсами в колледже и государственным пособием, которое мне выдавали каждую неделю. Йен еще некоторое время работал в управлении гражданских служащих, но вскоре попросился куда-нибудь поближе к дому. Ему подыскали место ближе некуда: на бирже труда в Маклсфилде. Теперь ему было достаточно буквально выкатиться из постели — и вот он уже за рабочим столом: офис находился в какой-нибудь сотне метров от дома, на Саус-Парк-роуд. Просто мечта для любого, кто ненавидит рано вставать. Работа была ответственней предыдущей и очень ему понравилась. Он занимался трудоустройством инвалидов и тесно с ними общался, следя за соблюдением их прав. Йен работал с каждым из своих подопечных персонально и делал все возможное, чтобы они смогли получить работу. Именно здесь его заботливость, сострадание к окружающим проявились наиболее ярко.

Его ментором в то время был начальник, Эрнест Бирд (а для Йена просто Эрни). Несмотря на большую разницу в возрасте, Йен находил, что у них с Эрни много общего, и отзывался о нем с любовью и уважением. За время работы на Бирже они стали хорошими друзьями. Оба в равной степени негодовали, когда местные предприятия отказывались нанимать людей c ограниченными возможностями. Позднее Йен потратил немало времени, стараясь убедить Тони Уилсона начать телевизионную кампанию в защиту прав инвалидов, в частности больных эпилепсией.

Начальство отправило Йена на курс лекций об эпилепсии. Однажды взятое под врачебный контроль, это сложное заболевание обычно не влияет на трудовую деятельность человека, но вековые предрассудки трудно искоренить, и работодатели неохотно принимают эпилептиков на работу. Йен любил рассказывать обо всем, что узнавал на курсах, и вскоре мне уже казалось, что я знаю об этой болезни почти столько же, сколько и он.

Предполагалось, что 2 октября 1977 года на сцене Electric Circus состоится последний концерт, после чего двери бывшего кинотеатра закроются навсегда. Здание высилось посреди пустыря. Чем ближе мы подходили, тем в большее волнение приходил Йен: даже если на этом последнем концерте суждено было выступить лишь одной группе, это должна быть Warsaw.

Пенопластовый задник сцены, выкрашенный черной краской, и запах сырости придавали «арене» простоватый вид любительского клуба. Выступления групп в тот последний выходной записывались вживую, и восемь песен затем вошли в альбом «Short Circuit», выпущенный на десятидюймовой пластинке. Одна из песен Warsaw удостоилась места среди этих восьми, хотя удача была сомнительной; песня являлась далеко не их лучшей, да и название уже практически сменилось с Warsaw на Joy Division. Наиболее примечателен в той записи, пожалуй, выпад Йена о Рудольфе Гессе*. Тем не менее альбом передает дух того времени: на нем представлены истинно манчестерские исполнители во всем их разнообразии: The Fall, The Drones, Steel Pulse, The Buzzcocks и поэт Джон Купер Кларк. Обзор Пола Морли на вкладке дает полное представление об этом событии, и когда иголка касается голубой (если удалось купить «цветную» версию) или черной пластинки, атмосфера манчестерского клуба начинает буквально пропитывать воздух.

Хотя Йен был в те дни счастлив, участники группы все же считали его тронутым — из-за постоянных перепадов в настроении:

Контрастировали его умение быть вежливым и приятным в повседневной жизни и абсолютно маниакальное поведение на сцене. Однажды, во время выступления в Rafters, он разнес всю сцену в щепки, отдирая квадратные плитки величиной сантиметров по тридцать прямо с гвоздями и бросая их в толпу. Затем он кинул на сцену кружку — та разбилась вдребезги, и Йен начал кататься в осколках, распоров бедро на четверть метра.

Питер Хук

Йен постоянно переживал, что группа недостаточно быстро приобретает известность. Бернард Самнер работал в компании Cosgrove Hall, которая специализировалась на анимации и телевизионной рекламе. Он начал с низов и занимался в основном тем, что заваривал чай, но Йен считал, что Бернард должен атаковать каждую шишку с Granada TV, добиваясь для группы выступления в каком-нибудь шоу. Бернард этого не делал, и Йен при случае как только не проклинал его, но по-настоящему давал выход злости только дома. Его вера в то, что он делал, была безумно сильна, и он не мог понять вполне объяснимую робость Бернарда. Бернард вспоминает: «Если уж на то пошло, я даже не был сотрудником Granada TV. Но Йен был просто одержим этой идеей — не очень-то выполнимой, как мне тогда казалось. Но, надо признать, он и сам из кожи вон лез, чтобы нас показали по телевизору, — и в конце концов добился своего, совершенно замучив Тони Уилсона».

Йен уговорил нашего банковского менеджера выдать кредит на покупку столовой мебели — 400 фунтов, которые мы потратили на запись и выпуск первого ЕР Joy Division «An Ideal for Living». Кредит был взят с нашего совместного счета; остальные участники группы отдавали свою долю частями. Я мимоходом попыталась воспротивиться — не хотелось мне становиться инвестором группы, — но в конце концов план Йена представлялся единственным путем к продвижению коллектива. Он сказал мне, что его родители отказались ссудить нужную сумму, а у моих мы уже занимали на покупку нового ковра для гостиной.

Joy Division и другие группы, в том числе Sad Cafe, репетировали в помещении пустого склада в Манчестере. Владельца склада, Т. Дж. Дэвидсона, попытались уговорить оказать финансовую поддержку, но он отказался. Питер Хук считал, что тот не любил и не понимал музыку.

Дебютный релиз Joy Division был записан на Pennine Sound Studio в Олдеме, в декабре 1977 года. Пол Морли предложил свою кандидатуру в качестве продюсера, но, к сожалению или счастью, похмелье помешало ему оказаться в нужном месте в нужное время! Однако он все чаще о них писал. Он нашел Joy Division невероятно застенчивыми. Во время первого интервью он часа два пытался их разговорить, а они едва смогли выдавить несколько слов. Составить из этого статью, которую можно пустить в печать, оказалось непростым делом, и Морли представил все так, будто Joy Division настолько в себе уверены, что слова им не нужны, а их молчание — своеобразная форма художественного высказывания. Joy Division на сцене, их мощь, не имели ничего общего с мальчишками, которые робко хихикали в баре.

«An Ideal for Living» делали буквально своими руками: Бернард нарисовал обложку, Стив организовал ее печать в Маклсфилде. Обложкой служил плакат, который, будучи сложенным вчетверо, превращался в конверт как раз по размеру семидюймовой пластинки. На плакате было изображено вот что: юный барабанщик Гитлерюгенда, немецкий солдат, держащий под дулом ружья маленького мальчика с поднятыми руками, и две фотографии участников группы. На одной из фотографий Бернард сам похож на гитлерюгендца, а усатый Питер Хук в тяжелых ботинках напоминает солдата в штатском. В сведениях об исполнителях все музыкальные инструменты написаны с двумя точками над одной из гласных — как в немецких словах. Упаковывали пластинки мы тоже сами, в доме у родителей Стива: сгибали плакаты, чтобы получился конверт, вкладывали диски и заворачивали в пищевую пленку.

Изображение на обложке породило различные версии о происхождении названия группы, возникли вопросы о политических пристрастиях Joy Division.Однако записанные композиции быстро устарели: группа так стремительно совершенствовалась, что ребята сами едва могли уследить за своим развитием. Они пытались распространять пластинки самостоятельно, но без особого успеха, и в конце концов продали их Rabid Records.

Четверо парней, вероятно, сыграли свой последний концерт как Warsaw в канун нового 1978 года в клубе Swinging Apple, что в Ливерпуле. Клуб был крохотный. Пока ребята выносили инструменты на сцену и готовились играть, установилась атмосфера молодежного вечера. Сначала несколько человек вежливо постояли перед сценой, но через некоторое время их постигло разочарование, и они сели на пол, опершись спинами о стену. В отчаянии Warsaw заиграли «The Passenger» Игги Попа, и зал снова встал. В полночь их поджидал сюрприз: был канун Нового года, а по старой ливерпульской традиции встречают его на улице, и зрители все как один выбежали из клуба. Ребята из Манчестера были порядком озадачены здешним простосердечием.

ЕР, вышедший в январе, окончательно закрепил смену названия на Joy Division, после того как все с разочарованием узнали, что уже существует лондонская группа Warsaw Pakt. В то время вызывающее имя было для любой новой группы очень важно. Названия Slaughter and the Dogs или Ed Banger and the Nosebleeds гарантированно пробуждали в воображении образ участников Sex Pistols. Большинство юных дарований совершенно не обращали внимания на тот печальный факт, что, поддаваясь стадному инстинкту, они лишь слепо подражали своим кумирам. Йен рассказал мне, что Joy Division («Дивизия радости») — это пленные женщины, которых нацисты оставляли для удовлетворения сексуальных потребностей немецкой армии. Я поежилась. Название было отвратительным, безвкусным — я понадеялась, что большинство людей не догадаются о его происхождении, и недоумевала: неужели группа собирается прославлять унижение женщин? Но потом я успокоила себя тем, что они просто стремились привлечь внимание, а со временем перестала замечать провокационное название и сосредоточилась на музыке.

Joy Division упорно трудились над тем, чтобы создать новый, более минималистский и жесткий имидж. Неистовство панка улеглось, на смену ему пришли записи с крепкими мелодиями и текстами, достойными внимательного рассмотрения.

Группа сыграла свой первый концерт в качестве Joy Division 25 января 1978 года в клубе Pips в Манчестере. Тони Уилсон пообещал Стиву Моррису, что придет посмотреть на них, но так и не объявился. Они закончили выступление, как мне кажется, очень быстро, но аудитория наконец прониклась их особым настроем. Я сидела на верхней ступеньке лестницы, над танцполом, и оттуда заметила фаната, который пробежал вдоль сцены и подхватил брошенный на пол сет-лист, написанный гигантскими каракулями Йена,

Меня позабавило, что у группы, которая все еще получает всего лишь 60 фунтов за концерт, уже появились такие преданные поклонники.

Йен начал разрываться между дневной работой и ночными концертами. Он отправился к врачу из-за симптомов гриппа, но получил там лишь обезболивающее. На еле. дующей неделе он так устал после ночного выступления, что попытался получить больничный. На этот раз врач подтвердил, что он действительно болен.

Вновь обустраивать жизнь в Маклсфилде было сложно: большинство наших ровесников отправились на Юг, и казалось, будто мы переехали в чужой город. Если вдруг проходила антикварная ярмарка, мы отправлялись побродить среди прилавков и могли встретить там Джона Тальбота. Кельвин Бриггс по-прежнему оставался нам хорошим другом, но с ним нам было не так весело, как раньше. Хотя Йен и я вместе были счастливы, меня немного раздражало то, что он никогда не приходил на вечеринки девчонок из колледжа.

Как-то нам позвонил Тони Наттолл — еще одна тень из прошлого. Встреча ознаменовалась приездом полиции, которую вызвал наш сосед: он увидел, что Йен и Тони прыгают по крышам автомобилей, припаркованных на Бартон-стрит, — они возвращались с едой из китайского ресторанчика. Тем не менее Тони и Йен значительно отдалились друг от друга, особенно в том, что касалось их политических взглядов. Йен был за консерваторов, Тони за либералов — не то чтобы страстный борец за свои взгляды, но ему нравилось, что схожесть политических пристрастий помогает сходиться с людьми. Тони казалось, что их дружба угасла, и он старался понять, чувствует ли Йен то же самое. Так что беседа в тот вечер не задавалась; они лишь пытались найти точки соприкосновения.

Йен показал Тони обложку «An Ideal for Living» — тот ужаснулся, а слушая музыку, обнаружил, что она ему тоже не по душе. их дружеские отношения так и не смогли возродиться.

Я купила свой первый автомобиль, Morris Traveller, с компенсационной налоговой льготой в 160 фунтов и сдала экзамен по вождению в январе 1978 года. Йен был рад за меня, но, хотя я постоянно твердила ему, как много он теряет, не умея водить, примером не вдохновился. Для меня же автомобиль означал независимость. Йена возил Стив, чем он был совершенно доволен, а я упивалась возможностью самостоятельно поехать — или не поехать — на концерт, когда пожелаю.

К сожалению, я не понимала, что Йен вообще не горит желанием научиться делать хоть что-то. Я предполагала, что раз я, начав жить отдельно от родителей, научилась готовить, то он возьмется за традиционно мужские дела по дому. Мой отец умел делать все, даже ботинки чинить, и от Йена я ждала того же — а он не мог оправдать этих ожиданий. Йен всегда утверждал, что в одинаковой степени умеет пользоваться обеими руками; он рассказывал, что от рождения был левшой — это мама в детстве заставила его писать правой. Но, говоря, что одинаково хорошо владеет и правой, и левой руками, он с таким же успехом мог сказать, что владеет обеими одинаково плохо. Он часто расстраивался и смущался из-за своей неуклюжести.

Бунт против засилья лондонских лейблов набирал силу, и это воодушевляло Йена. Возникло Манчестерское музыкальное сообщество, по поводу которого он сказал:

«Сообщество и вправду очень помогло Joy Division. Оно предоставило нам место для выступлений, мы познакомились с другими музыкантами, общались, обменивались идеями. Кроме того, появилась возможность экспериментировать со зрителем. Мы могли позволить себе пойти на риск: сообщество не стремилось приманить как можно больше людей».

Я нашла объяснение постоянным отлучкам Йена с прежней работы в Манчестере: он постоянно брал отгулы, чтобы встретиться с Дереком Брандвудом и его помощником, диджеем Northern Soul, Ричардом Сирлингом. Они руководили рекламным отделом RCA на Пикадилли Плаза, в Манчестере. Дереку Брандвуду удалось купить помещение на первом этаже, с окнами, выходящими на улицу. Мы с Йеном ходили мимо каждый день, но не замечали ничего интересного, потому что сам офис был скрыт от шумного города. Там начали собираться молодые таланты, в том числе Мартин Ханнет. Это Мартин предложил Дереку сообща поработать над Sad Cafe, пообещав протолкнуть их на Granada TV, если Дерек договорится об интервью с Игги Попом для Тони Уилсона. Так было положено начало кампании по поиску талантов на Северо-Западе.

Именно на RCA выходили альбомы большинства кумиров Йена, включая Дэвида Боуи, Игги Попа и Лу Рида. Йен мог запросто прийти в офис и поболтать с кем-нибудь. Когда речь шла о его музыкальной карьере, от стеснительности не оставалось и следа, да и с Дереком было удивительно легко общаться — в этом я убедилась, когда сама познакомилась с ним. В какой-то момент Swan Records начали искать группу новой волны из Англии, которую они могли бы продвинуть на американский рынок. Берни Бинник, совладелец компании, связался со своим другом Джоном Андерсоном, который вместе с Ричардом Сирлингом как раз возглавлял лейбл Northern Soul. Классический случай: Joy Division оказались в нужное время в нужном месте, и выбор пал на них. Они все еще пытались продать тираж «An Ideal for Living» и были готовы взяться за новую работу. Йен организовал встречу группы с Ричардом Сирлингом и Джоном Андерсоном. Какие-то вопросы и опасения возникли у одного только Питера Хука, но от них быстро отмахнулись, очень уж ребятам хотелось записать новую пластинку. Их даже не интересовали технические вопросы записи или формат музыки, которую требовалось играть. Важно в тот момент было одно: кто-то заплатит за студию.

Ричард Сирлинг, Джон Андерсон и Берни Биник согласились вложить по 500 фунтов каждый. Запись происходила в Манчестере, на студии Greendow/Arrow, и стоила 35 фунтов в час. Это было дорого, но доказывало серьезные намерения инвесторов. В апреле 1978 года были записаны двенадцать песен: одиннадцать оригинальных композиций и кавер «Keep On Keepin’ On» H. Ф. Портера (переработанный гитарный риф из этой песни звучит на «Interzone»). Мнения об этой сессии неоднозначны. Йен, помню, был очень недоволен тем, как на записи звучит его вокал. Джон Андерсон взял на себя роль продюсера, и представления о том, каким должен быть альбом, у них совершенно разнились. Йен все жаловался, что от него требуют петь в стиле соул, как Джеймс Браун. Когда им предложили использовать синтезатор, они возмутились, но потом идею взяли на вооружение.

Впрочем, студийная работа состояла не из одних споров и ссор. Им случалось отправиться в бар через дорогу, выпить и поболтать; как-то им подали пиво без лайма, и они поменяли слова «Walked in Line»/«Шагая строем» на «We wanted lime»/«Мы хотим лайм».

Сборник стал достаточно странной смесью, поскольку в то время группа непрерывно менялась. Такие образцовые композиции, как «Shadowplay», соседствовали с любительскими песнями вроде «Novelty», написанными до того, как каждый член группы нашел себя в ней. Ребята были недовольны записью: с начала проекта они творчески выросли и написали новые, более интересные песни. Инвесторы этого не понимали и видели только то, что группа утратила энтузиазм. Joy Division так хотели сделать запись, что начали проект, не подумав о собственной неопытности в музыкальной индустрии, которая сама по себе сложна. Кроме того, они не знали, как общаться с бизнесменами. Однако, хотя результаты работы их разочаровали, сам факт того, что кто-то их спонсировал, вызвал определенный интерес в музыкальных кругах.

Терри Мейсон все еще считался их менеджером и пытался продвигать группу. Очень часто они играли бесплатно, иногда приходилось и за аренду оборудования платить самим. Поначалу мы со Сью Барлоу (девушкой Бернарда) стояли перед сценой, изо всех сил изображая армию поклонников. Понимая, что они все еще принадлежат к низшей касте манчестерских групп, Joy Division начать впадать в уныние. Им казалось, что, например, The Fan достаточно только из дома высунуться, как к ним тут же бросаются с предложениями о концертах. Йен потратил немало времени, стараясь подружиться с The Buzzcocks, но все понимали, что если Питер Шелли и подойдет к ним, то только для того, чтобы спрятаться за их спинами в драке.

Большинство манчестерских музыкантов, например Ховард Девото, вышли из среднего класса. Барни и я были неучами из рабочих, Йен — что-то среднее, но прежде всего у нас был другой настрой. Мы были изгоями. Ощущение не из приятных и совсем не вдохновляющее.

Питер Хук

6. Хроника событий[9]

Когда два лондонских музыкальных лейбла, Stiff и Chiswick, начали проводить конкурс «Битва групп», все, кто мечтал о карьере в шоу-бизнесе, стали создавать группы, надеясь оказаться в поле зрения одной из звукозаписывающих компаний. Продюсеры, менеджеры, журналисты, фотографы — всех не перечесть — были там, но не в своей привычной роли/а в качестве исполнителей. В толчее неуютного подвального бара они боролись за победу.

Тони Уилсон был уже хорошо известен в Манчестере, сперва из местной программы новостей Granada Reports, а потом как ведущий собственного шоу So It Goes. Каждая группа, выступавшая в его передаче, впоследствии становилась знаменитой. Среди них были Sex Pistols, The Clash, The Buzzcocks и Элвис Костелло. Йен был особенно впечатлен, ковда на шоу попал его давний кумир Игги Поп, и у него возникло вполне объяснимое желание познакомиться с Уилсоном. Тони уже видел Warsaw на последнем концерте в The Electric Circus и даже с воодушевлением помахал ЕР «An Ideal for Living» в одной из своих передач, но все-таки он был не настолько очарован, чтобы самому пойти на контакт.

Как только Тони Уилсон спустился в подвал клуба, чтобы присоединиться к этой элите в миниатюре, кто-то крикнул ему: «Когда снова выйдет „So It Goes“, Ти?» Не успел Тони ответить, как раздался другой голос: «Он не хочет возвращать ее. Он хочет, чтобы она закрылась с концами, стала культовой и все на нее молились». Это был Роб Греттон. Потом, когда Тони уселся на диванчике рядом с бильярдом, йен расположился неподалеку, составляя оскорбительное письмо из самых крепких выражений, какие только мог вспомнить. Я была поражена: он задумал получить для группы эфирное время, грубо обругав ведущего! Он вогнал меня в краску, когда подошел к Тони: я подумала — сейчас протянет письмо, и начнется. Вместо этого он сел рядом с Тони, очевидно, набираясь нахальства. Вообще-то Йен не был грубияном, но заставил себя сказать:

— Ты ебаный мудак, ублюдок ты.

— Да неужто. С чего бы?

— Ты не берешь нас в свою передачу.

Ответ Тони был достойным. Вместо того чтобы разразиться бранью, он сообщил, что в таком случае их-то он и пригласит следующими. Йен пришел в восторг: цель достигнута. Joy Division тут же пообещали место в следующей «битве» той ночи. Однако вскоре выяснилось, что времени оставалось для выступления только одной группы, и вспыхнул яростный спор между Joy Division и The Negatives, участниками которой были Ричард Бун, Пол Морли и Кевин Камминс. Joy Division пришли в негодование от одной мысли, что они упустят свой счастливый случай из-за группы, которую и серьезной-то не считали, и дело закончилось потасовкой.

Как бы то ни было, ребята добились своего. В два часа ночи они вышли на сцену и успели сыграть три песни до того, как погас свет. Важность вечера в сознании исполнителей была здорово преувеличена. Даже если бы концерт транслировали на всю страну, большего ажиотажа в этом маленьком клубе нельзя было представить. Все были слишком наивны и неопытны, чтобы понять: большинство групп, которые выигрывают подобные конкурсы, вскоре исчезают бесследно. Значимым концерт сделали два события: во-первых, произошел тот самый разговор Йена с Тони Уилсоном, во-вторых, Роб Греттон увидел Joy Division полными решимости и воодушевления.

Уилсон не забыл о своем обещании и, когда появилась возможность включить песню Joy Division в выпуск What’s On, выходивший на Granada Reports, он пригласил их сыграть «Shadowplay».

С черно-белым видеорядом — кадрами зловещего городского ландшафта из документальной передачи «World In Action» — песня произвела необычное, волнующее впечатление. Впоследствии Joy Division пригласили для съемок «Transmission» и «She’s lost control». С помощью оскорблений Йен одержал победу над множеством групп, появившихся в то время.

Изначально ребятам катастрофически недоставало напористости. Они с трудом добивались концертов, которых и так было мало. И хотя другие музыканты считали Joy Division отстраненными, высокомерными и, возможно, слишком уверенными в будущем успехе, ребята преуспевали лишь в том, что хорошо скрывали от остальных свои сомнения. Сами они считали прочие группы более ушлыми и готовыми к борьбе. Свою роль играл и существовавший между ними социальный барьер. Joy Division участвовали в совместных выступлениях, но тем не менее друзей в музыкальной индустрии приобрели немного.

Огромной удачей была встреча с Робом Греттоном, который предложил стать их менеджером. Напористый, жесткий парень из Уитеншо, он обладал всеми качествами для того, чтобы провести их через тернии деловых договоренностей.

Мы все попробовали себя на поприще менеджеров, и все в этой роли были безнадежны. Работы там куча, к тому же люди, как правило, не любят говорить с музыкантами. Считают их идиотами (на самом деле я согласен, что большинство идиоты и есть). Я бы не сказал, что Йен был хоть в чем-то против Роба.

Питер Хук

Итак, Йен решил принять предложение Роба Греттона. После встречи с ним и его девушкой, Лесли Гилберт, он рассказал мне, какие они оба дружелюбные, но повторял это так, будто старался убедить сам себя, что принял правильное решение — добровольно или под влиянием обстоятельств. Он говорил о Робе и Лесли, словно они его опекуны или приемные родители. И когда началась вся неразбериха, именно у них мы оба искали поддержки. К сожалению, Лесли и я превратились в помеху, когда отношения Йена и Роба стали более закрытыми, подобно отношениям клиента и адвоката, пациента и врача. Йен в свое время сам организовал работу с Дереком Брандвудом, но если он и ревновал, когда подобного рода дела перешли в ведение Роба, то никогда не показывал этого. Сложнее всего ему пришлось позже, когда он бросил работу и стал зависеть от Роба, поскольку именно он ежемесячно выдавал им гонорары.

Йену очень повезло оказаться в такой беззаботной компании. Они всегда принимали его таким, какой он есть, Невинные выдумки воспринимали как часть его самого и никогда особенно не обижались. Иногда он мог за глаза обругать кого-нибудь, но полностью отрицал это при встрече. Он ненавидел, если кто-то отправлялся в отпуск, — не потому что завидовал, а потому, что считал это пустой тратой времени. Йен хотел, чтобы все, как он сам, полностью отдавали свое время и силы репетициям. Имея больше домашних забот, чем остальные, он тем не менее был более преданным делу и упорным, чем они. Однажды, когда Бернард в очередной раз отпросился с репетиции, Йен заявил, что тот недостаточно хорош и им необходим второй ритм-гитарист, чтобы обогатить звук. Он даже рассказал мне, как они устроили прослушивание в отсутствие Бернарда. Тот пришел в ярость, узнав об этом, и спросил Роба Греттона, чья была идея. Йен, кажется, был перепуган: «Я никогда не говорил такого!» — выдавил он. После того случая они усилили звучание бас-гитары Питера Хука — басовая секция стала играть заметно более важную роль в их музыке. Это стало визитной карточкой Joy Division.

Встречи Музыкального сообщества обычно проходили по понедельникам на площадке Band on the Wall. Эти выступления были не столько полноценными концертами, сколько репетициями. Обычно там царил хаос; парни из The Fall сидели и глумились над всем происходящим на сцене. Однажды мы вышли за чипсами и охранник не пустил нас обратно. В другой раз участники группы забыли сказать Йену, что выходят на сцену. Он был в туалете, когда услышал сквозь стену вступление к «No Love Lost» (к счастью, длинное). В рецензии на концерт Мик Миддлс томно жаловался на «ограниченность» и «однообразие» Joy Division и заявлял, что нацистская тематика используется «сверх всякой меры». Совершенно противоположную позицию занял Пол Морли, описавший их в NME как «живых и неуловимых... красноречивых и целеустремленных».

Йен и я обычно встречались дома за обедом, хотя, как правило, случайно, а не договариваясь. Однажды, дождавшись меня, Йен сообщил, что моим родителям пришлось усыпить мою собаку Тесс. Я была настолько безутешна, что не смогла вернуться в колледж. Я чувствовала себя глупо, так рыдая из-за этого, но Йен тоже любил животных и прекрасно меня понял. В тот день за обедом мы решили, что нужно завести другую собаку. Как только Йен закончил работу, мы отправились в местный приют для животных. Там как раз ждал новых хозяев целый выводок бордер-колли, и мы выбрали дружелюбного, но чересчур резвого щенка-девочку. Йен назвал собаку Кэнди в честь песни The Velvet Underground «Candy says» и был от нее в таком восторге, что я удивилась, почему мы раньше не додумались завести щенка. Я должна была воспитывать и дрессировать Кэнди, а Йен вызвался гулять с ней. Он никогда не заставлял ее идти рядом смирно. Я все еще вижу их обоих во время этих прогулок: долговязый молодой человек, которого, яростно пыхтя, тащит на поводке собака.

В первую ночь, когда Кэнди поселилась у нас, было необычайно жарко. Мы расстелили газеты на полу гостиной и открыли окно. Йен уложил собаку спать в картонную коробку с грелкой и пожелал ей не грустить. Ночью меня разбудил пронзительный лай. Я подождала, пока щенок угомонится, и снова заснула. Утром обнаружилось, что входная дверь открыта, а из моего кошелька пропали последние семь фунтов. Йена совсем не обеспокоило вторжение. Он лишь восхитился, что Кэнди в первую же ночь стерегла дом...

7. От счастья летая[10]

Сейчас ясно, что решение создать семью было не самым благоразумным, ведь у нас почти не было денег. Тем не менее, наслушавшись разговоров подружек по колледжу об их детях, я загорелась желанием родить ребенка. Осторожно начав говорить на эту тему, я была почти уверена, что Йен предложит перенести это на потом. Но он был не из тех, кто обсуждает планы, опираясь на доводы рассудка: больше всего на свете он хотел, чтобы люди были счастливы. Если ребенок мог сделать меня счастливой, значит, мы должны были его завести. Йен уверял, что о деньгах беспокоиться не нужно, так как к тому времени, когда он или она родится, мы будем жить в достатке. Я хотела верить ему, и материнский инстинкт пересилил все опасения.

Когда я забеременела, Йен с радостью сообщил новость родителям, но не горел желанием поделиться ею с остальными участниками группы. Я тоже не собиралась болтать, но на одном из концертов в Band on the Wall Сью, подружка Бернарда, сказала мне: «Вы так близки. Я не удивлюсь, если скоро в вашем доме мы услышим топот маленьких ножек». «Как ты узнала?» — ответила я. Йен выглядел таким смущенным, будто его в чем-то уличили. Но, вопреки его опасениям, напряжение скорее спало. Истинный джентльмен Хуки разнервничался, так как ранее тем вечером позволил мне вести фургон, а теперь решил, что это недопустимо в моем положении.

Тем не менее я хотела, чтобы все знали о моей беременности. Питер Хук позже сказал, что одна из проблем Joy Division состояла в том, что они сознательно держались друг от друга немного на расстоянии и не делились своими радостями. Для них счастье будто перестало быть модным. Вся моя натура противоречила этому.

Йен и Бернард очень сблизились, Йену нравилось разговаривать с Бернардом на разнообразные, возвышенные темы. Книги, радикальные идеи и философские течения подвергались тщательному исследованию. Среди прочего его интересовали учреждения для старых или больных, где они содержались, вдали от общества, всеми забытые. У моей сестры Джил был друг, стоматолог, который работал в подобном месте, и Йену нравилось слушать рассказы о пациентах с мастопатией вдоль мамиллярной линии. Вообще, Йен был очень странным. Если что-то отклонялось от нормы, то сразу же пробуждало его воображение.

Бернард вспоминает, что все-таки большую часть времени они с Йеном смеялись: «Joy Division на самом деле были веселыми и полными оптимизма, и все благодаря Йену. Мы не были серьезными, скучными типами, которых никогда нигде не видно. Послушайте любую запись, посмотрите любой фильм, клип или что-либо еще — нигде нет этакого занудства. Обычно мы развлекались вовсю».

Правда, с моей точки зрения, их юмор был никому, кроме них, не понятен, й все веселье пагубно сказывалось наличной жизни каждого участника группы.

28 октября 1978 года мы с Йеном были свидетелями на свадьбе Бернарда Самнера и Сью Барлоу. Я и Сью стали хорошими подругами. Мы видели, как Joy Division начинали, как они постепенно добивались исполнения школьной мечты. Свадьбу сыграли очень скромно и пригласили одних только нас. За полчаса до бракосочетания я еще возила Сью по цветочным магазинам на Пил Грин в Манчестере в поисках букета невесты. После церемонии мы дотряслись на моей машине до Болтона и отправились перекусить в Last Drop Village. Бернард странным образом ухитрился расплатиться за обед, имея при себе всего лишь шесть фунтов. К тому времени я уже злилась: он все отпускал шуточки насчет моей любимой машины. А главной темой разговора за обедом стало отсутствие на нем нижнего белья.

Для сравнения, Стив Моррис появился у нашего порога в следующую субботу и пригласил пообедать: у него появились 60 фунтов, которые он жаждал прокутить.

Я вспоминаю, как рассказала обо всем в письме своей сестре, — значит, я уже была обеспокоена тем, на что мы будем жить, когда мне придется бросить работу.

Стив Моррис первым из ребят расстался с девушкой, Началось с того, что на выступлениях стала появляться небольшая компания фанаток. С пугающим постоянством они возникали у нас перед носом и покупали ребятам выпивку. Мы называли их «обожалами» — из-за постоянных восторженных восклицаний. Они были очаровательными и веселыми — вероятно, первыми настоящими фанатами Joy Division. Йен очень хотел, чтобы Стив сошелся с одной из них, Джиллиан Гилберт. Он, бывало, ворчал и вздыхал над их робкими попытками познакомиться и, я слышала, убеждал Стива сделать первый шаг. Стефани, с которой Стив встречался до этого очень долго, ожидало болезненное расставание.

Она была высокой, своеобразно одетой девушкой, чей мягкий голос не соответствовал внешности. Я не слишком хорошо знала Стива и Стефани, главным образом потому, что Йен всегда утверждал, будто Стив не желает возить меня на своей машине, так как она только для его друзей. Так что, когда слухи о неспособности Стефани принять разрыв со Стивом начали доходить до меня, я не обратила на них особого внимания.

Однажды, придя домой, я застала Йена в панике, настоящей или притворной. Он прошептал: «Стефани в ванной. У нее в сумочке бритвенное лезвие, и она сказала, что покончит с собой». Стефани спустилась вниз как ни в чем не бывало, будто не намеревалась совершить суицид, а просто хотела воспользоваться нашей ванной. Я была удивлена, увидев ее, в особенности потому, что она вела себя так, будто мы ее пригласили. Йен утащил меня на кухню и велел со всех ног бежать на улицу через черный ход и звонить отцу Стефани, чтобы он пришел и успокоил ее. Было не так просто сообщить человеку, что его дочь только что угрожала покончить с собой, но я все передала, как велел Йен. И вот мы втроем сидели, пили кофе и разговаривали. Стефани до сих пор вела себя как обычная гостья. Совершенно непринужденно. Она ни разу не намекнула ни на самоубийство, ни на бритвенные лезвия или на что-нибудь подобное. Немногим позже отец Стефани приехал на такси, чтобы забрать ее. Она не имела ни малейшего представления, почему мы ему позвонили, и вопросительно переводила взгляд с меня на Йена. Я смогла сказать только: «Мне очень жаль». Я помню ее взгляд, полный растерянности и боли, и отказ Йена обсуждать происшедшее. Весь остаток дня с его лица не сходила самодовольная ухмылка, и я поняла, что предала Стефани.

У Йена, кажется, не было причин так интриговать против Стефани, и я понимала в случившемся не больше нее. Мне вдруг пришло в голову, что на самом деле Йен ее испытывал: годится ли Стефани на роль девушки одного из участников группы, — точно так же, как он подверг проверке и забраковал моих школьных друзей. Слова, сказанные Стивом Моррисом во время нашего интервью, мало что объясняют на этот счет: «В нем было много сочувствия к окружающим, ну и к Стефани тоже. Но когда ты в группе, всегда кто-нибудь один треплет тебе нервы. А потом ты кому-нибудь треплешь нервы... С каждым из нас такое случалось».

Тони Уилсон получил небольшое наследство и профинансировал запись сборника «A Factory Sample». К сотрудничеству пригласили Мартина Хэннета, который давно интересовался Joy Division, — он спродюсировал «Digital» и «Glass». Питер Сэвилл, дизайнер Factory, выбрал для оформления простое сочетание черного и серебряного цветов. Этот двойной мини-альбом познакомил слушателей с тем, что может предложить Factory Records. Joy Division, The Durutti Column, Джон Доуи и Cabaret Voltaire — каждый исполнитель смог поместить на диске минимум две записи, а на конверте — свою наклейку и информацию о себе (правда, Joy Division почти ничего не написали). Пол Морли прокомментировал их вклад так: «Когда наконец какой-нибудь лейбл проснется и заключит с ними контракт?» Работа Мартина Хэннета в качестве продюсера придала звуку Joy Division более чистое и холодное звучание, чем на «An Ideal for Living», но менее теплое и чувственное, чем то, которого он добьется на «Closer».

Одно из немногих выступлений вне Манчестера, на которых я присутствовала, проходило в клубе Check Inn в Олтрингеме в ноябре 1978 года. Молодой фанат по имени Дин пытался убедить меня назвать ребенка в его честь (если будет мальчик). Он был явно смущен, когда просил у Йена автограф, и смотрел на него не как на молодого музыканта, а как на полубога.

Было приятно наблюдать возрастающую популярность Joy Division, но, несмотря на то что я верила в них с самого начала, воплощение мечтаний и прогнозов Йена казалось фантастикой.

К концу 1978 года моя беременность стала уже очень явной. А 27 декабря у Йена случился первый настоящий эпилептический припадок. Joy Division должны были впервые играть в Лондоне, в Hope and Anchor, а Бернард заболел гриппом. Однако порешили на том, что концерт слишком важен, поэтому Бернарда упаковали в спальный мешок и уложили на заднее сиденье. Выступление разочаровало. Предвкушая столичный шик, Joy Division не предполагали, что они будут выступать в подвале паба и оборудование придется спускать через люк. Зрителей было маловато, и атмосфера не вдохновляла. Концерт прошел вяло.

На обратном пути все окончательно вышли из себя. Йен, как вспоминал Бернард, беспрерывно ругал концерт; дома он даже сказал, что был разговор о его уходе из группы. В машине Бернард все пытался согреться, и вдруг Йен начал вырывать у него спальный мешок. Завязалась борьба, и Йен, завладев наконец мешком, замотался в него с головой, да так, что Бернард не мог отвоевать его назад. В конце концов стало ясно, что у Йена припадок: он стал биться в конвульсиях и молотить по окнам. Стив съехал на обочину, и, когда приступ закончился, они отвезли Йена в больницу Luton and Dunstable.

Я онемела, когда Стив Моррис и Джиллиан Гилберт наконец-то привезли Йена домой. У него с собой была записка для его лечащего врача и запас фенобарбитала.

Он сказал, что у него был какой-то припадок, но я не поверила. Я подумала, что он симулировал или что врач ошибся с диагнозом, — в тот момент мы все были поражены и не могли осознать происшедшее. Мы были убеждены, что это единичный случай, а если тут какая-то болезнь, то она излечима. Я позвонила в его офис и к себе на работу, и на следующий день мы остались дома, в ожидании худшего.

Когда я позвонила родителям Йена, они были потрясены и не могли переварить известие. Лечащий врач отнесся ко всему равнодушно. Самое большее, что он мог сделать, — это записать Йена в очередь к специалисту и посоветовать вести привычный образ жизни.

Его приступы стали довольно частыми и пугающе сильными. Мы старались вести им учет. То, что раньше приступов не было совсем, а теперь они стали случаться по три-четыре раза в неделю, казалось немыслимым, как и то, что совсем недавно Йен слушал лекции об эпилепсии. Я решила, что это, должно быть, какая-то другая болезнь, и ждала точного диагноза.

Йен теперь никогда не выходил из комнаты, не сказав мне, куда он идет, даже если шел всего лишь в ванную, и перестал запирать двери. Однажды вечером он вернулся после прогулки с Кэнди весь дрожа. На следующее утро я увидела, что его спина покрыта такими синяками, будто он был избит, а не перенес очередной припадок. В то утро мы вместе снова пошли к врачу, надеясь, что ушибы Йена дадут ему право на лечение вне очереди, но все было бесполезно.

Эрнест Бирд пошел вместе с нами на прием. Доктора немного позабавило то, как мы все вместе ввалились в его кабинет. Осмотрев спину Йена, он лишь пожал плечами и вновь посоветовал дождаться нашей очереди у специалиста. Эрнест повидал людей с проблемами: он был отставным военным моряком, служил на эсминцах и принимал участие в выводе войск с Крита, немало работал с людьми, страдающими различного рода заболеваниями. Но Йен не производил впечатление человека, который нуждался в его помощи.

Эпилепсия не оказала воздействия на характер Йена, не ограничила его. Я думаю, он сумел принять свою болезнь. Он оставался очень веселым и беззаботным, с прекрасным чувством юмора. Он входил с утра в офис, и ясно было, что он только что явился с затянувшегося концерта. Но на работе это не сказывалось. Я только руками разводил от удивления.

Эрнест Бирд

Я знала, что Йен был довольно хорошо осведомлен об эпилепсии, и старалась вытянуть из него побольше сведений. Я хотела помочь ему, но, пока он не побывал на осмотре у специалиста, никто не хотел произносить слово «эпилепсия». Йен получил временное водительское удостоверение, но в той ситуации не было и речи о том, чтобы он сел за руль. Эпилептики подвержены конвульсиям, и, вполне закономерно, им не разрешается водить машину, объяснил мне Йен. Однако затем он добавил что, после того, как назначат правильное лечение, человек может вести нормальную жизнь. «Нормальная» жизнь — понятие двусмысленное, в устах Йена это был почти синоним «скучной».

Мои родители начали волноваться за меня и за нашего будущего ребенка. Они заплатили за установку телефона (мы сами этого себе позволить не могли), чтобы я могла вызвать скорую в случае необходимости. Йен официально оформил свою инвалидность. Он сказал мне, что так гораздо быстрее будут решаться вопросы о льготах.

Пока он переустраивал свою жизнь, группа становилась все более востребованной. 13 января 1979 года Йен появился на обложке NME в длинном зеленом плаще, которому суждено было вскоре стать культовым, и с неизменной сигаретой во рту. Это произошло благодаря настойчивости Пола Морли (первые попытки Морли поместить фото Йена на обложку не увенчались успехом: тогда редактор предпочел Джо Джексона). А к концу месяца были сделаны первые записи группы для радиопередачи Джона Пила. Joy Division определенно добились успеха, и, несмотря на то, что они усердно трудились на протяжении долгого времени, все это казалось неожиданностью. Эти два важнейших события заставили нас задуматься о том, что болезнь Йена придется как-то увязать с жизнью группы.

23 января 1979 года Йен наконец-то встретился со специалистом из главной больницы Маклсфилда. Врач назначил различные обследования, а также прописал фенитоин натрия и фенобарбитал. Фенитоин натрия — самый распространенный препарат для длительного курса лечения эпилепсии. Его побочные эффекты включают сбивчивость речи, головокружение, спутанность сознания и гиперплазию десен. Фенобарбитал в качестве антиконвульсанта используется в сочетании с другими лекарствами, и его побочные эффекты включают сонливость, вялость, головокружение, повышенную возбудимость и спутанность сознания. Я уверена, что Йену об этом рассказали. Он упомянул, что ему нужно будет чаще ходить к зубному — следить за деснами; предупреждал и о возможной спутанности сознания. Я подумала: «Наплевать на спутанность сознания, если это остановит припадки». Я чувствовала, что теперь, под надзором специалистов, Йен в большей безопасности, но в тоже время в этом была некая необратимость, бессильное принятие ситуации. Мы осознали: нет пути назад — Йен и вправду стал эпилептиком.

Сначала он открыто говорил об этом, но потом перестал. Я думала, что это следствие только лишь осторожности, но на самом деле он стал замкнутым, угрюмым и неохотно шел на разговоры о чем бы то ни было, кроме самого обыденного и необходимого. Ему не нравилась моя жизнерадостность, моя готовность продолжать жить дальше, но я была непоколебима и стремилась сохранить спокойствие и стабильность нашей жизни.

Хотя Йен должен был присоединиться к Британской ассоциации эпилептиков, их информационные бюллетени и журналы читала я. Они были напичканы статьями о том, как вести нормальную жизнь, как заботиться о страдающих эпилепсией детях, историями болезни, сведениями о встречах и проведениях праздников, а также советами для самих эпилептиков: как взаимодействовать с другими людьми, как получить работу и так далее. Там было почти все, что нужно знать, но ни слова о проблемах, которые эпилепсия может породить в личной жизни, о депрессии или других поведенческих нарушениях.

Бернард Самнер знал, что Йен склонен к маниакальным состояниям: он то был утонченно вежлив, то впадал в ярость, Теперь, когда Йен принимал лекарства, эти перемены в настроении стали более ощутимы. В одно мгновенье он чувствовал душевный подъем, а в следующее — чуть не рыдал. Бернард подозревал, что таблетки сделали Йена более несчастным, чем сама эпилепсия.

В Йене было что-то особенное. Так многие говорят, но я это правда чувствовал. Я и сейчас в этом уверен... Думаю, именно таблетки его и погубили. Не просто думаю — знаю.

Бернард Самнер

Я начала чувствовать, что слишком утомляюсь. Мне приходилось ждать Йена допоздна. После выступления он не ложился спать, пока не приходил приступ. Это стало для него ритуалом: сидеть и ждать припадка. Он боялся, что иначе умрет во сне: рассказал, что с одной из его клиенток, страдавшей эпилепсией, так и произошло — задохнулась во сне. Очень часто у него случались абсансы: он будто каменел и, казалось, не замечал окружающих. Я часто заставала его сидящим на краю стула со все еще зажатой во рту зажженной сигаретой. Поскольку он был гораздо выше меня, я чувствовала себя довольно беспомощной. В те несколько минут, что длился приступ, я могла лишь наблюдать за тем, чтобы он не причинил себе вреда. По ночам мы оба лежали в постели, и я прислушивалась к дыханию Йена: изменение ритма сообщало о приближении припадка. Казалось, если Йен дождется его, не заснув, то новый приступ во сне уже не случится.

Йен сообщил, что группа решила сменить название в том случае, если один из участников «покинет» ее.

Мне показалось, что обсуждать такие вещи странно, и я задумалась: ждут ли они, пока с ним что-то случится, или планируют выгнать из группы? В Комиссии по трудоустройству Йена все любили: и персонал, и посетители, — но, несмотря на это, отпрашиваться на репетиции и концерты ему стало трудновато (он все еще работал на полной ставке). Не все коллеги Йена сочувствовали его трудностям.

Однажды Joy Division давали концерт на неделе в лондонском клубе. Роб Греттон договорился с Тони Уилсоном, что тот заберет Йена с работы. Тони приехал из Манчестера к четырем часам — раньше бы Йена не отпустили. Они не знали точно, где будет проходить выступление, и уже в Лондоне решили спросить дорогу у толпы молодых людей, и что же? Это была очередь к ним на концерт. Радость заставила забыть о ворчании коллег на работе. Между тем Эрнест Бирд все больше беспокоился за Йена, в частности из-за статей в музыкальной прессе. По его мнению, они слишком напоминали психиатрические отчеты, даже использовались соответствующие термины и справки. Журналисты и фанаты как-то слишком быстро заметили неуравновешенность Йена. Эрнест сам однажды уехал с работы пораньше, чтобы увидеть Joy Division в программе Granada Reports. Он хоть и сказал, что выступление было отменным, но поинтересовался, не принимает ли Йен какие-либо наркотики. Тот ответил, что ему нужен лишь Gold label. Эрнест также вспоминал: «Йен постоянно смеялся и шутил. На моей памяти они часто говорили, что передозировка не опаснее простуды. Они на это насмотрелись».

Разумеется, танцы Йена были печальной пародией на настоящие припадки. Его руки описывали в воздухе круги, словно вращая невидимый барабан, а неестественное судорожное подергивание ног в точности совпадало с непроизвольными движениями во время припадков. Разве что он не тряс головой, а с губ не летела пена. Это могло бы быть умышленной имитацией, но ведь еще четырьмя годами ранее на вечеринке в честь нашей помолвки он Исполнял что-то очень похожее.

Когда он впервые показал свой танец, там стояло около четырех человек, так что ему было где развернуться. Он соскочил со сцены и носился по всему залу. Мне показалось это совершенно превосходным. Ни один из присутствующих не потешался, слишком уж сильно было впечатление. Среди тогдашних манчестерских музыкантов были один или два, которые выступали в подобной манере, и можно было подумать, что он за ними... Но нет, он и вправду был будто на грани.

Пол Морли

Тексты песен, которые Йен подбирал к уже «цеплявшей» музыке, становились все более давящими. Написать такое с чьего-то чужого жизненного опыта невозможно — или уж надо признать, что он обладал каким-то невероятным даром сочувствия. Журналисты и фанаты старались расшифровать его стихи, и сейчас, несомненно, многим меланхолия Йена бросается в глаза. Но тогда казалось немыслимым, что крик о помощи звучал так открыто.

Питер Хук был известен тем, что начинал огрызаться, когда речь заходила о смыслах текстов. Он никогда не считал лирику Йена чем-то большим, чем частью работы Joy Division, и тем более не движущей силой, как предполагали другие. Пит до самой смерти Йена не обращал внимания на его тексты. Только тогда он осознал, что Йен был «по-настоящему превосходным мастером слова».

Йен повсюду носил с собой пакет, набитый тетрадями и листками бумаги, куда он, почувствовав вдохновение, начинал лихорадочно писать. Он слушал мелодии — чаще всего их аранжировал Бернард — и подыскивал к ним наиболее подходящие тексты. Слова хорошо ложились на музыку, слушатели получали пищу для размышлений — и никто из нас не задумывался, что там Йен имел в виду. Несомненно, аудитория Joy Division желала большего. В интервью для фанзина Printed Noises Йен сказал: «В наших текстах нет определенного послания. Они открыты для интерпретации, многомерны. Их можно понять так, как хочется. Конечно, для группы они важны».

Сам Йен всегда с наслаждением вслушивался в лирику других музыкантов. Мы частенько спорили о последней ярочке «Perfect Day» Лу Рида. Я считала, что там поется «You’re going to reap just what you sow» / «Что посеешь, то и пожнешь», но Йен слышал «You’re going to read just what you saw» / «Что увидишь, о том и прочтешь». Он и правда любил сперва сам что-то увидеть, до того как прочитать об этом в прессе.

Он дурачился больше остальных; мог все что угодно сделать на спор. С ним писать песни было намного проще. В его тетрадке всегда было полно набросков. Он сидел над ней, почти не двигаясь, бормоча что-то себе под нос и периодически отрывая кусочки бумаги. Мы не оценивали качество текстов и, может быть, не вполне понимали, о чем они, но уже то, что были слова, было что петь, позволяло сочинять без труда.

Стив Моррис

Он был катализатором для остальных участников группы. Он мог... связать наши идеи вместе. Да, мы писали музыку, но направлял нас Йен. Он говорил: «Мне нравится та гитарная партия, мне нравится та басовая линия, мне нравится звучание ударных». Потом все это аранжировали. Занимался аранжировкой обычно я, и, конечно, остальные подавали какие-то идеи. Потом Йен еще работал над текстом, но какая-то основа была с самого начала. У него была большая коробка, набитая текстами песен. Он по-особенному сводил вместе наши идеи — как раз этого нам потом так не хватало. Все вокальные партии принадлежали ему. Он сыграл на гитаре в одной или двух песнях, но партии были довольно простыми. В любом случае он ненавидел играть — это мы его заставили. У него была довольно странная манера игры, как ни у кого больше, какая-то маниакальная, но как раз это нам и нравилось. Это было интересно.

Бернард Самнер

В промежутке между 24 января и 13 марта 1979 года у Йена было несколько больших эпилептических припадков когда его тело неистово изгибалось, и я боялась, как бы он не прикусил себе язык или не ударился головой. В больнице Маклсфилда ему сделали электроэнцефалограмму; к голове прикрепили электроды, чтобы зафиксировать электрическую активность головного мозга. Но на полученном графике не было никаких отклонений — причину болезни по-прежнему не удавалось определить. Постепенно рекомендации врачей свелись к тому, чтобы держать приступы под наблюдением.

Каждый раз, когда Йену прописывали новые таблетки, он снова был полон воодушевления и убежден в том, что на этот раз препараты помогут. В течение следующих месяцев он принимал карбамазепин, фенобарбитал, фе-нитоин и вальпроат. Карбамазепин понижает вероятность конвульсий, вызываемых нервными сигналами в мозге, отклоняющимися от нормы. Этот препарат оказывает меньшее седативное действие, в отличие от других подобных лекарств, если его не мешать с алкоголем. Он заканчивал курс одних лекарств и начинал принимать новые... Я уже потеряла им счет.

Столько всего произошло весной 1979 года. Казалось, все наши планы наконец-то готовы осуществиться: начиная с рождения ребенка и заканчивая выходом первого альбома joy Division. Роб Греттон стремился утрясти все проблемы и избавиться от всего, что могло подвергнуть риску будущее группы. Когда Греттон стал менеджером группы, запись для ЯСАуже давно была готова, но Ричард Сирлинг не возражал против того, чтобы Роб подключился к делу, чувствуя, что тот им необходим и понимает их стиль. Перво-наперво Роб Греттон предложил свести все записи заново.

Поскольку в RCA и так проявляли достаточно большой интерес, мы не особенно хотели заниматься переделками. В RCA запись наверняка приняли бы в таком виде, в котором она была, а если и нужны были доработки, то они сами бы все сделали за свой счет. Но ребята были настроены решительно. Они не хотели звучать как все — и были правы. Иначе получились бы очередные Sweet, или Бонни Тайлер, или что-нибудь в этом роде.

Ричард Сирлинг

Альбом был «сырым», аранжировки—допотопными, и, несмотря на то что Joy Division имели право потребовать пересведения, этого могло быть недостаточно, ко всему, не хватало и средств. Им теперь отчаянно были нужны идеи Мартина Хэннета, чтобы двигаться дальше. Прошло так много времени с начала работы над записью, что Joy Division успели стать совершенно другой группой. Ричард впал в бездействие и потерял контроль над проектом, так что, несмотря на очевидную заинтересованность RCA, спустя год после того, как была сделана запись, от всей идеи решили отказаться.

Как-то январским вечером, в понедельник, Joy Division, Роб Греттон, Джон Андерсон, Ричард Сирлинг, его жена Джудит и я встретились в баре отеля «Пикадилли». Оригинал записи вернули в обмен на 1500 фунтов — столько же, сколько было потрачено на проект изначально. Договор на издание так и не был подписан, и за группой осталось право перезаписи и переиздания. Последующие бутлеги были сделаны с кассетной копии, а не с оригинальной записи, как изначально предполагалось.

Альбом «Unknown Pleasures» был записан в апреле 1979 года на Strawberry Studios в Стокпорте. За запись, а также за первые десять тысяч копий заплатил Тони Уилсон. Сказать, что Йен был впечатлен работой Мартина Хэннета, значит не сказать ничего. Дома он с восторгом рассказывал, как записывали звук разбивающегося стекла или хлопков в ладоши. У Хэннета уже был значительный опыт записи необычных звуков и шумов, и его великолепная обработка ударных партий стала неотъемлемой частью их музыки Он превращал их мысли и желания в законченное произведение — делал именно то, в чем Joy Division крайне нуждались. Йен, казалось, был счастлив со своими новыми товарищами, и я делала все возможное, чтобы помочь ему привести в порядок свою жизнь и избежать стрессов.

Strawberry Studios.

Намеренно это было сделано или нет, но жены и девушки участников группы постепенно были отстранены от всего, кроме местных концертов. Гораздо важнее теперь была их собственная компания. Они, казалось, ни в ком больше не нуждались, сами себе придумывая забавы. Йен терпеть не мог поролон и ненавидел прикасаться к нему, и когда Jоу Division заработали наконец на контейнеры для перевозки инструментов, они развлекали себя тем, что вырывали куски поролона из-под обивки и крошили их на Йена. Тем не менее он смог преодолеть отвращение, когда пришлось выручать Кэнди. Как-то я вернулась с очередного осмотра и обнаружила, что пол в гостиной весь устелен поролоном из распотрошенного дивана. Я была уже на последних сроках; до больницы и обратно всю дорогу шла пешком и ужасно устала. Увидев, что натворила Кэнди, я чуть не разревелась. Тогда Йен опустился на пол, собрал все до кусочка и заново набил подушки. Потом он вышел и купил мне коробку шоколада — таким заботливым он всегда бывал раньше, до свадьбы.

Когда у Йена и группы все стало налаживаться, он вспомнил о своем старом друге Тони Наттолле и в порыве энтузиазма решил ввести его в дело. Он написал ему и предложил нарисовать обложку альбома. К сожалению, Тони учился на последнем курсе и был слишком занят. Я удивилась, узнав, что Йен поддерживал с ним связь, так как он никогда не упоминал об этом.

Признаться, запись «Unknown Pleasures» меня мало интересовала. В основном я волновалась лишь о том, чтобы Роб Греттон не запланировал никаких концертов на ту неделю, когда должен был родиться ребенок: я отчаянно хотела, чтобы Йен присутствовал при родах. Он и сам не возражал. В октябре мы ходили на семейную консультацию, где рассказывали о родах, и он не испытывал никакой брезгливости. В то время как другие мужья рассматривали видеографики с выражением явного ужаса, Йен только ухмылялся, смущая меня.

Наступило шестое апреля, и мой доктор сообщил, что ребенок родится шестнадцатого, в пасхальный понедельник. Накануне вечером мы с Йеном смотрели документальный фильм о Нюрнбергском процессе, как вдруг он неожиданно повернулся ко мне и сказал: «Я не могу представить, что кроме нас здесь будет кто-то еще». Я с негодованием подумала, что тут и представлять-то осталось недолго! Я поднялась наверх в нашу комнату, рухнула на кровать — и у меня отошли воды. Йен вызвал скорую и отправил меня в больницу, но сам появился там только на следующий день, когда ребенок должен был уже вот-вот родиться. Я отчаянно трусила. От эпидуральной анестезии отказалась наотрез, но в остальном позволила колоть все, что они предлагали. Я кричала, ругалась и была так напугана, что, казалось, могла сделать что угодно, лишь бы удержать ребенка в себе. Когда все было кончено, Йен сказал мне, что в случае чего виновата была бы я одна, потому что я все делала неправильно. Я предпочла думать, что он просто не был готов к наплыву чувств, вызванных рождением ребенка. Вскоре страх Йена сменился радостью, и мы забыли об этом случае.

Натали была крохотной — меньше иного цыпленка, как сказал мой отец. Ее личико и ручки были как у Йена, только маленькими. Каждый мог догадаться, что это наш первый ребенок, потому что мы оба глаз с нее не сводили. Йен был в полном восторге. В те дни матерям советовали подольше оставаться в больнице, и все, казалось, шло хорошо — пока я не сказала Йену, что назавтра мы возвращаемся домой. Его лицо внезапно исказили испуг и тревога. Он ничего не сказал, и я продолжила разговор, притворившись, что Не заметила такой перемены. Когда следующим утром я Позвонила ему, чтобы попросить забрать нас из больницы, Трубку никто не взял, и на работе его не было. Моей маме с подругой не составило труда попасть в дом, так как Йен оставил входную дверь незапертой. Накануне вечером у него случился припадок и он разбил голову в кровь.

Для меня с Натали вскоре началась самая обычная жизнь, но Йен все время боялся, что с дочкой что-то случится. Он отказывался брать ее на руки, говорил, что у него может начаться припадок и он ее уронит. Поэтому он уделял ей не так много времени, как хотелось бы. Я просила его, чтобы он подержал Натали на руках хотя бы недолго, но он внушил себе, что это подвергает ребенка опасности. Однако припадки Йена никогда не были совершенно неожиданными: незадолго до приступа он чувствовал так называемую «ауру», Я заметила ему, что можно просто положить ребенка, если он почувствует наступление припадка, но он ответил, что не хочет рисковать. Я смирилась — в конце концов, он знал об этом гораздо больше меня. В итоге я должна была в одиночку присматривать и за Йеном, и за ребенком. Временами это утомляло и выводило из себя. Йен всегда ожидал увидеть дома готовый ужин, а если Натали плакала, когда я накрывала на стол, он даже не брал ее на руки. Я чувствовала, что он требовал от меня свою долю внимания, как капризный ребенок.

8. На острие бритвы[11]

К маю 1979 года Joy Division стали все чаще играть в Ульме, в клубе Russel. Вообще, это был местный клуб для жителей муниципальных квартир; Тони Уилсон снимал его на один или два вечера в неделю, превращая в концертную площадку Factory. Место было унылое и как две капли воды походило на Маклсфилд, в котором Йен провел свою юность. Сотни черных окон взирали на автомобильную парковку у клуба, и я не могла отделаться от ощущения, что за мной наблюдали. Именно там состоялся особенно важный для меня концерт — тогда я впервые с рождения Натали куда-то выбралась.

Мы с Йеном приехали вместе и, после того как я поставила машину, подошли к двери клуба. У меня еще было лишних килограмма четыре после родов, но я сумела втиснуться в джинсы. Йен обнял меня, поцеловал и сказал, что очень мной гордится. По его словам, я выглядела как и прежде. Концерт был великолепен. Они играли лучше, чем когда бы то ни было, и обзавелись множеством поклонников. Я стояла в зале, восхищаясь своим мужем вместе со всеми. Мне казалось, что и я неплохо вписываюсь в эту новую жизнь. Я все еще находилась в счастливом неведении, уверенная, что гнетущий имидж и эмоциональные тексты — всего лишь часть выступления. Joy Division были близки к успеху, и я намеревалась посвятить себя мужу и ребенку, несмотря на мрачные прогнозы знакомых. Еще до рождения Натали мистер Пейп, мой бывший начальник в окружном суде Маклсфилда, высказывал опасения, что я не смогу удержать и Йена, и ребенка.

Не буду утверждать, что я не изменилась, став матерью. Моя жизнь не была больше сосредоточена на одном Йене. Появился маленький человечек, полностью зависящий от меня. Я всегда чувствовала ответственность за благополучие Йена, но, когда у нас родилась дочь, ожидала, что и он изменится и вслед за мной сделает ее частью собственной жизни. Не то чтобы я перестала заботиться о Йене, но на первом месте теперь стояла Натали, и, отказываясь помогать мне, Йен словно вынуждал выбирать между ними. Моя мама время от времени давала советы, например: «Сохнущие пеленки убирай заранее, чтобы он, приходя с работы, чувствовал себя желанным гостем».

Joy Division часто выступали в течение мая: раз в неделю, иногда два, и даже дали интервью на «Радио Манчестер», Йену было тяжело, так как он все еще работал в полную смену; доктор советовал ему ложиться пораньше и не переутомляться. 24 мая 1979 года мы вместе проводили тихий семейный вечер. Йен почувствовал недомогание, и один за другим последовали четыре припадка. Я никак не могла привести его в себя после четвертого приступа, поэтому позвонила маме и попросила присмотреть за Натали, а потом вызвала скорую помощь. Сознание вернулось к Йену в больнице, и он пролежал там несколько дней.

Скорую я тогда вызвала исключительно по наитию -в то время я знала об эпилепсии гораздо меньше, чем думала. Только лет через пять вышла книга, где я прочла: «Большой эпилептический припадок, при котором больной не приходит в сознание между тоническо-клоническими судорогами, требует немедленной медицинской помощи». После этого случая Йену назначили сканирование мозга в Королевском госпитале Манчестера. Оно могло выявить кисты, рубцы и повреждение кровеносных сосудов мозга, даже найти опухоль — но результаты были нормальными.

За весь июнь 1979 года у Йена не случилось ни одного припадка, и он старался осесть в относительном спокойствии семейной жизни. Мы жили неподалеку от Южного парка Маклсфилда; в теплые летние вечера мы клали Натали в коляску, брали Кэнди и отправлялись на прогулку Это было счастливое время — по крайней мере для меня.

Когда Мик Миддлс писал рецензию на концерт Factory в июльский номер Sounds, он, очевидно, уже слышал в музыке Joy Division то, чего не замечал прежде. Назвав их «сногсшибательными и волнующими», он продолжил:

«Их выступление не раз восходит к кульминации, когда Йен Кертис, теряя самообладание, начинает метаться из стороны в сторону: руки обхватывают голову, он превращается в сплошную массу из плоти и костей; его сотрясают судороги, похожие на эпилептический приступ. Вдруг безумие останавливается. Гитары затихают, и песню одиноко завершают ударные. Затем, так же внезапно, все действие разворачивается заново. Новая песня, и нервы вновь на пределе».

Однажды во время интервью Йен заметил:

«Мы не хотим расхолаживаться; оставаясь на Factory, мы вольны делать, что пожелаем. Никто не загоняет в рамки ни нас или нашу музыку, ни дизайнера или менеджера. Конечно, есть группы, которые поддерживают, в которые вкладывают деньги, но на что они их тратят? Что им дали эти деньги, стала ли музыка лучше?»

Конечно, у Йена возникали споры с менеджером. Обходись они без конфликтов в шоу-бизнесе произошло бы чудо. Музыканты обычно ведут себя как дети, и любой менеджер оказывается в роли отца: решает проблемы, все улаживает. С Робом ругался не только Йен, но иногда он вытворял бог знает что. Однажды они доспорились до того, что Йен надел на голову чехол от барабана и принялся маршировать по репетиционной. Чем дольше он расхаживал, тем больше свирепел Роб и тем громче смеялись остальные участники группы. Йену всегда не хватало практичности — он так и не научился обращаться с деньгами, — и отсюда возникало немало проблем. Однажды он позвонил мне из гостиницы на юге Англии. Потом ему вручили счет на пять фунтов — все, что было у него в кошельке. В бешенстве он налетел на Роба Греттона: тот, оказывается, должен был предупредить его о стоимости телефонных звонков.

На нем лежала большая ответственность, верно? Теперь я и о себе могу сказать то же самое, потому что у меня тоже завелись обязанности, но молодость слепа. Мы думали: «Почему бы ему не заткнуться и не разобраться со своими проблемами?» В молодости рассуждаешь именно так Не задумываешься о последствиях.

Питер Хук

Йен вечно искал, где бы раздобыть немного денег. Он дошел до того, что убирал репетиционную комнату, потому что остальные участники группы могли ему платить. Когда Factory выпустила первый альбом The Durutti Column «Return of the Durutti Column», на конверты нужно было наклеить лоскутки наждачной бумаги, и Тони Уилсон подрядил Joy Division. Йен один выполнил большую часть работы — все остальные были слишком увлечены порнофильмом, который включили, чтобы развеять скуку, а ему были нужны деньги на сигареты.

Когда Joy Division начали издаваться сами, авторские права решили оформлять на группу целиком, а не на отдельных участников. Гонорары за песни делились на четыре части, и двадцать процентов от каждой шли Робу Греттону как менеджеру. Такой расклад меня ошеломил. С начала карьеры Йена я поддерживала его деньгами, словом и делом, но с приходом Роба моя роль сошла на нет; Йен стал со мной неразговорчив. Я думала, что виной тому лишь болезнь, но у меня за спиной он расписывал Робу свою семейную жизнь в самых мрачных красках.

Тем не менее я все еще имела значение: это ко мне он обратился за утешением, когда осознал, что остальные участники группы не собираются платить ему столько, сколько он ожидал. Я плохо себе представляла, как они сочиняют, но, насколько мне было известно, Йен вносил весомый вклад: писал мелодии и тексты, — я думала, он заслуживал хотя бы половину гонорара. Рассказывая мне о случившемся, Йен выглядел грустным, и хотя он принял ситуацию, я думаю, он все же чувствовал, как терпит в угоду дружбе, иначе не стал бы даже упоминать об этом. Тем не менее ребятам он никакого недовольства не высказал. Возможно, я слишком уж боготворила его, подобно прессе. В моих глазах он все еще не сходил с пьедестала, хотя домашние дела забросил совсем. Когда газеты пытались преподносить группу как «Йен Кертис и Joy Division», он противился этому. Интервью всегда были тяжелыми и серьезными; Йена было легче разговорить, чем других участников, и журналисты начали просить о личных интервью.

«Unknown Pleasures» выпущен в июне 1979 года. Пластинка была упакована в черный «льняной» конверт с белым графиком гармонического анализа в центре. Стороны называются «Внутри» и «Снаружи». «Внутри» содержит «Shadowplay», «Wilderness», «Interzone» и «I Remember Nothing», «Снаружи» — «Disorder», «Day of the Lords», «Candidate», «Insight» и «New Dawn Fades». Песни «Autosuggestion» и «From Safety to Where... ?», изначально записанные для альбома, в него не вошли и были изданы позже независимым лейблом Fast Product на 12-дюймовом ЕР «Earcom 2: Contradiction»; сборник включал также по две композиции групп Basczax и Thursdays.

Ближе к истине, чем многим тогда казалось, звучал обзор альбома в Sounds под заголовком «Диско мертвецов», написанный в жанре рассказа. Рецензент хотел показать, что если человек склонен задумываться о самоубийстве, то Joy Division неизбежно столкнут его в эту пропасть. Сначала я невзлюбила «Unknown Pleasures». Возможно, причина в том, что я ревновала Йена к группе (меня уже постепенно вытесняли из «узкого круга»), а может, и в дурных предчувствиях, вызванных похоронной мрачностью песен. Вникнув в тексты, я обеспокоилась, что Йен возвращается к депрессии юношеских лет. Он был чрезмерно добр и заботлив во время моей беременности, и тем не менее эти тексты были написаны тогда же.

«But I remember when we were young» / «Но я помню... Когда мы были молоды...» — пел Йен, словно бы уже состарился, словно все отведенное ему время кончилось уже в юности. Поразмыслив над «New Dawn Fades», я решила обсудить ее текст с Йеном: я хотела увериться, что это лишь слова и они не выражают его истинных чувств. Разговора не получилось. Йен отказался опровергать или подтверждать какое бы то ни было предположение и вышел из дома, Я осталась наедине со своими вопросами, не имея никого, близкого достаточно, чтобы поделиться моими опасениями. Стал бы Йен жениться на мне, зная, что по-прежнему намерен убить себя в двадцать с небольшим лет? Зачем давать жизнь ребенку, если не собираешься быть рядом, пока он растет? Неужели я была так слепа, что не замечала его страданий и он был вынужден писать о них?

Может быть, я не уделяла Йену того внимания, которого он ожидал дома. Кто знает? Но обожания прессы, по-видимому, для него было недостаточно. В музыкальных обзорах все чаще стали останавливаться на танцах Йена. Для меня же они были лишь частью выступления, и я видела свою роль в том, чтобы заботиться об исполнителе дома.

Я старалась создать для него спокойную обстановку вне выступлений, то, куда всегда можно вернуться, — пристанище. И вряд ли могла оценить его маниакальные выпады на сцене, в то время как вся моя жизнь была сосредоточена на том, чтобы исключить любые подобные происшествия дома. Искусство воплотилось в реальности или реальность в искусстве? Я старалась относиться к нему как к нормальному человеку, — так и следует вести себя с эпилептиком, — но он с трудом возвращался от сценической жизни к повседневной. И пусть я заботилась о нем, пусть мы были знакомы со школы — он все равно относился ко мне как к какому-нибудь подхалиму из числа тех, кто пытался набиться к ним, знаменитостям, в друзья.

Йен почти перестал со мной разговаривать, и в отчаянии я решила обратиться к своей патронажной сестре. Она была очень отзывчива и договорилась для меня о встрече с его лечащим врачом. Йен очень ясно дал понять: он не хочет, чтобы я туда ходила, и, скрой я тогда от него эту встречу, разговор с доктором мог быть куда более плодотворным. А так мы отправились вместе. Мы сели в приемной: я со спящей Натали на коленях и Йен, надутый, скрестивший руки на груди, точно трудный подросток. Врач ничуть не помог. Я рассказала об изменениях в личности Йена, а он заверил меня в том, что, исходя из обстоятельств, это совершенно нормально. Как справиться с проблемой, я так и не узнала, зато возникло чувство, что от меня что-то скрыли. Могла ли эта встреча закончиться по-другому без присутствия невозмутимого Йена, я не знаю.

Бернард Самнер также заметил, что Йен стал более неуправляемым: «Он был похож на сумасшедшего. Если не получал то, чего хотел, то рвал и метал, но иногда просто выставлял себя в нелепом виде». Мои родители негодовали, узнав, как были встречены мои попытки разобраться с проблемами Йена. Отец твердо решил добиться ясности и договорился встретиться с врачом из местной практики. Мы чувствовали, что, хотя пациент имеет право на конфиденциальность, мы тоже имеем право получить по крайней мере прогноз состояния Йена. Ничего дельного врач не сказал; мой отец нашел его уклончивым и грубым. Он вышел из приемной уверенный в том, что у доктора самого не все в порядке с головой. Предположение оказалось не так уж далеко от истины — через неделю этот несговорчивый человек застрелился. Йена новость очень взволновала, несмотря на то, что он едва знал самоубийцу.

В конце июля манчестерский клуб Mayflower был на один вечер переименован в Funhouse — там устроили концерт «Stuff the Superstars Special». Утром перед выступлением Дэйв Маккаллох отправился на Strawberry Studios в Стокпорте, чтобы взять интервью у Joy Division для Sounds. Кое-кто из группы напыщенно выразился: «Мы не хотим давать людям прямых ответов. Мы скорее хотим, чтобы они задавали вопросы себе». Итак, интервью началось: Дэйв выудил из Йена кое-какую информацию об «Unknown Pleasures», но от остальных участников группы не добился даже имен, не говоря уже о том, чтобы углубиться в рассуждения о музыке Joy Division. Несмотря на то, что журналист решил, будто умом парни из группы не обременены, он посвятил им в Sounds целых две страницы, на которые они явно не наговорили.

В августе 1979 года Joy Division играли в зале Ассоциации христианской молодежи в Лондоне, на Тоттенхем-Корт-роуд. В тот вечер они делили сцену с Echo and the Bunnymen, The Teardrop Explodes и Essential Logic. Essential Logic легче было вообще не выступать, чем делать это после Joy Division; они вышли на сцену, когда большинство зрителей разошлись, Эдриан Триллс в статье для NME с восторгом отозвался о каждом из Joy Division и подытожил: «У них есть дух и чувство»[12]. Не оставалось никаких сомнений: Йен прославился, Он добился того, чего хотел всегда. Его жизнь стала общественным достоянием. Посторонние люди высказывали свои впечатления о нем, а я злилась. Для меня он словно исчез; муж и отец прекратили свое существование, и планы на будущее он обсуждал теперь с Робом.

Он появился на обложке августовского NME, на этот раз без плаща и сигареты и вместе с Бернардом Самнером. Йен выглядит на удивление непринужденно, но Бернард сидит, отвернувшись от объектива, а тесный костюм и куцый галстук делают его более чем когда-либо похожим на школьника.

На той же неделе Joy Division пригласили играть в ливерпульский Eric’s. Я родилась в Ливерпуле и с большим нетерпением ждала поездки. Мне доставило огромное удовольствие самостоятельно добраться до города и найти клуб; а Йен не забыл включить меня в список гостей. Не то чтобы он часто забывал, но все-таки было бы неловко топтаться у входа без толку. Я вошла в гримерку, разыскивая Йена, и обнаружила его и еще кого-то из ребят за разговором с парочкой молодых поклонниц. Тогда я не придала этому значения, но на следующий день Йен попросил меня не приходить на концерт без Сью или других девушек, мол, это нечестно. Нам постепенно давали понять, что жены и девушки больше не желанные гости. Это в начале их карьеры, когда зрителей приходило мало, мы могли пригодиться для массовки; иногда мы усаживались на усилитель — стеречь, чтобы его не стащили. Было само собой разумеющимся, что мы будем стирать и гладить одежду, упаковывать чемоданы и оправдываться за них перед начальством, но времена изменились, и мы стали вредны для имиджа. Роб Греттон принял вину на себя, но, говоря начистоту, никто не лишал парней права на собственное мнение. Если они были не согласны с «антиженской» политикой, то могли хотя бы высказаться по этому поводу. Я была ужасно огорчена: все происходившее напоминало времена моей беременности. Я тогда уже не влезала в джинсы и в панике одолжила мамино платье. Когда я пришла на концерт, Тони только покосился на меня, а потом отвернулся, ничего не сказав, даже не поздоровавшись. В тот момент я впервые почувствовала, что мое присутствие может быть нежеланным или даже неприемлемым.

Афиши выступлений в Ливерпуле и Манчестере. 1979.

Только Стив Моррис продолжал везде брать с собой девушку. Он не высказывал никаких возражений, а просто не слушал того, что говорят другие. С точки зрения управления группой, был, вероятно, смысл держать заботливых женщин подальше от сцены. Это укрепляло отношения внутри группы и позволяло сосредоточиться на главном. Если Йен собирался изображать истерзанную душу на сцене, это было легче сделать без настороженного взгляда женщины, которая стирает его трусы.

Как бы то ни было, между нами ширилась пропасть. Мы никогда не говорили о том, что достать наркотики стало легче с тех пор, как группа обрела популярность, но Йен знал о моем отношении к ним. Я видела его мрачный настрой, знала о передозировке, случившейся еще в школе, и подростковых идеях о смерти. В довершение всего он теперь принимал лекарства, а их точно не следовало мешать с другими веществами. Когда я после концертов заходила в гримерку, случалось, разговор внезапно умолкал, косяки поспешно перебрасывались Тони, а Йен принимал такой вид, будто и не прикасался к ним. Остальные просто не понимали моего неприятия наркотиков. Мне же никогда не приходило в голову рассказать им о прошлом Йена — оглядываясь назад, я понимаю, что слишком ценила, насколько давно его знаю, и не хотела ни с кем этим делиться.

Фестиваль в окрестностях города Ли в конце августа 1979 года был устроен общими усилиями двух музыкальных лейблов, Zoo и Factory. Он должен был стать ярким событием и по меньшей мере положить начало целой фестивальной традиции. Я помнила, что мне было велено не появляться на концертах без других девушек, так что заранее позаботилась о том, чтобы Сью Самнер поехала со мной. День был солнечным и теплым, и я пожалела, что не взяла с собой Натали. Я поделилась этим с Йеном, но он был слишком увлечен обсуждением особенно большой кучи в туалетной кабинке, так что, видимо, не услышал.

Благодаря господину главному констеблю Джеймсу Андертону и полному отсутствию рекламы, все въезды в городок Ли были закрыты на целый день, а полицейских на фестивале, кажется, было больше, чем посетителей. Безрезультатно скатавшись до города за едой, мы наткнулись на дорожное заграждение. Короткий, толстый детина в джинсах жестом приказал мне остановить машину и, показав что-то похожее на проездной билет (рассмотреть не дал), скомандовал нам выйти. Пока три полицейских (двое мужчин и одна женщина) обыскивали нас и «Морис Тревелер», этот толстый дурак издевался над автомобилем, возможно, пытаясь нас спровоцировать. Йен сказал мне, что кое-кто из Factory провозил травку, но, конечно, его машину не остановили. Йен и Бернард отнеслись ко всему с полным хладнокровием.

Название Joy Division всегда было поводом для обсуждения в прессе. Вместо того чтобы выдумать какую-нибудь загадочную историю, ребята отмалчивались. Я была удивлена, что ни у кого из них, даже у Йена, не было заготовлено умного ответа, но они, конечно, просто устали давать разъяснения. Дэйв Маккаллох, когда брал интервью для Sounds, почувствовал, что они будто ведут игру, правила которой известны только им самим. В конце концов они перестали давать интервью, так как пресса фокусировалась главным образом на Йене, а он этого не хотел. Joy Division грозило оказаться в его тени и превратиться для публики в подобие сессионных музыкантов, хотя на самом деле каждый их них был частью целого и они вместе двигались вперед.

Йен все увеличивал пропасть между нами. Он в основном читал Достоевского, Ницше, Жан-Поля Сартра, Германа Гессе и Джеймса Балларда, но принес домой и пару книг о нацисткой Германии. В одной из них, «Фотомонтажах нацистского периода» Джона Хартфилда, были собраны антифашистские плакаты, в которых наглядно показано распространение гитлеровских идей. В другой книге, «Автокатастрофе» Джеймса Балларда, мучения жертв автомобильных аварий рассматривались сквозь призму сексуальности. Меня вдруг поразило, что все свободное время Йен читал и размышлял о человеческих страданиях. Он, понятно, искал вдохновения для своих песен, но в целом его интерес перешел в одержимость душевной и физической болью. Когда я старалась поговорить с ним, меня ждало то же, что и журналистов, — безразличное лицо и ни слова в ответ. Единственным человеком, с которым он разговаривал об этом, был Бернард.

Там, где я жил, были бомбоубежища; одно — прямо за нашим домом. В конце улицы, где мы играли детьми, находился бункер. Все фильмы по телевизору были о войне. Так что, когда мы повзрослели и начали что-то понимать, пробудился вполне понятный интерес... Но говорить об этом было не принято, нужно было обходить эту тему... А я не хотел ничего замалчивать; думаю, так и появилась наша увлеченность... Война закончилась за десяток лет до нашего рождения — не так давно.

Бернард Самнер

Бернард также вспоминает, что Йен любил обсуждать теорию Ницше о расе, которая периодически перевоплощается: сперва были египтяне, потом греки, римляне и — немецкие нацисты. Как бы то ни было, я думаю, одержимость Йена нацисткой униформой была в большей степени связана с его интересом к одежде и истории. С ранних лет и всю жизнь он любил рисовать солдат разных эпох, и привлекала его именно форма, а не сами военные действия,

Мое детство тоже наполнено отголосками войны. Бомбоубежища, сборные дома, ямы, следы чугунных заграждений у дома моей бабушки — мы все их видели. У нас в семье часто разговаривали о Второй мировой. Говорили без лишнего пафоса, в ужас приводили сами события. Для меня прошлое было совсем близко. Мой прадед был евреем; шестеро моих двоюродных дедов воевали, и я часто пересматривала газетные вырезки о них; в День памяти погибших покупала цветок красного мака и смотрела торжественный парад. С Йеном мы прежде обсуждали лишь войну в Северной Ирландии, причем его интересовала не политическая сторона событий, а героическая: его предки были заколоты штыками английских карательных отрядов. У меня не было желания мысленно воссоздавать ужасы войны. Но теперь Йен находился на более высоком интеллектуальном уровне. Раз я не понимаю внезапного интереса к нацизму, объяснять он не собирается. Политика группы, очевидно, вмешалась в наши отношения. Йен начал смотреть на меня с презрением, будто забыв, что я знакома и с другой, «докарьерной» стороной его жизни. Но если раньше он просто игнорировал меня, то теперь начал скверно отзываться обо мне в кругу своей семьи, что было гораздо хуже.

В течение июля и августа гастролей и концертов стало больше, усилилось напряжение и участились припадки Йена. Мне было все труднее общаться с ним: разговоры свелись к тому, какие бутерброды он предпочитает. Хотя его врач менял лекарства, когда считал необходимым, и, по-видимому, выражал недовольство образом жизни Йена, я оказалась отстранена от его проблем. В нем словно копилась обида на меня. Возможно, это лишь мое воображение, но я думаю, что он считал меня ответственной за свое состояние. Я ничего не знала о побочных эффектах его таблеток и уж точно не предполагала такого отрицательного воздействия на психику. Насколько мне было известно, его лечение контролировалось, и любые проблемы в конечном счете должны были решиться.

Тетушка Нелл и дядя Рэй приехали с Тенерифе в отпуск на месяц. Зная, насколько близки Йен и Нелл были раньше, я решила, что если кто-то и сможет помочь мне, так это она. Семья Йена, кажется, до сих пор не знала, что что-то идет не так, и, к моему разочарованию, с ними он вел себя совершенно нормально. Я все набиралась смелости, готовилась начать разговор, но так и не сумела, побоялась, что мне не поверят. Возможности поговорить с Нелл наедине ни разу не представилось. В день, когда она уехала, я плакала. Я видела в ней последнюю надежду и презирала свою нерешительность.

9. Эти времена[13]

В конце августа 1979 года для Joy Division наступил переломный момент. Им повезло: The Buzzcocks отправлялись в турне и пригласили группу играть на разогреве. Настало время бросать офисную работу. У Йена не было никаких колебаний по этому поводу — он уже давно ждал такой возможности и тогда был относительно удовлетворен жизнью; это подтверждается тем, что за весь сентябрь случился лишь один припадок — хороший показатель по сравнению с их числом в августе, когда он совсем не спал. Я смогла вздохнуть с облегчением: изменение образа жизни должно было облегчить его страдания. Участники группы заботились о Йене. Они тайком наблюдали за ним, следили, не приближается ли приступ, и всегда были рядом, чтобы или помочь ему оправиться, или отвезти в больницу, если случай оказывался тяжелым.

Блестящее будущее Joy Division уже распахивало перед ними двери, и вскоре в общем возбуждении Йен начал злоупотреблять своим статусом. К большому недовольству остальных участников группы, так же стремившихся к славе и богатству, он подхватил болезнь, известную как «синдром фронтмена». Это подразумевало, например, внезапное исчезновение, когда остальные начинали разгружать машину, и Бернард Самнер, несмотря на то, что он еще не был фронтменом, любил присоединиться к Йену. Вместе они осторожно выглядывали из-за угла, убеждались, что автомобиль с оборудованием разгружен, и только после этого оказывались в зоне видимости.

Фотография Антона Корбейна, где эти двое несут транспортировочные кейсы, и вправду уникальна! Нежелание Йена выполнять тяжелую работу редко вызывало конфликты, поскольку Питер Хук и Стив Моррис были относительно покладисты. Питер решил, что Йен был ленивым ублюдком, а Бернард его окончательно испортил.

Берни и он куда-то исчезали, как две долбаные феи. Я помню, однажды разозлился на Берни, схватил его (следующая группа была уже на сцене, а он сваливал со Сью, чтобы где-нибудь выпить) и сказал: «Ну-ка иди забери свой усилитель». Он спросил: «Где он?» Следующая долбаная группа уже выступала, а я оставил его усилитель на сцене. Я сказал: «Я тебе не нанимался таскать усилители, ты, мудак, иди и сам его убирай, черт возьми». Ну, надо признать, что они все это проделывали без задней мысли, просто витали где-то все время. Я имею в виду, Берни, как и Йен, — личность творческая, может быть, это и сказывалось. Я был немного другим, более приземленным. Между творческой личностью и придурком очень тонкая грань — как между любовью и ненавистью.

Питер Хук

Музыкальный фестиваль Futurama,79, проходивший в Лидсе, в «Квинс Холл», был заявлен как научно-фантастический, но чем оправдывалось название, никто, кажется, не понял. Joy Division играли в субботу (в первый из двух дней фестиваля) и были названы Йеном Пенманом настоящими звездами вечера. Это нелегко им далось, учитывая, что выступали семнадцать групп, в том числе сильные конкуренты — Orchestral Manoeuvres in the Dark и Cabaret Voltaire. Марк Джонсон писал в своей книге о Joy Division: «Этот фестиваль — один из редких случаев, когда жен и подруг членов группы можно было заметить на концерте». Ни меня, ни Сью, ни Айрис там не было, так что я не совсем Уверена, кого он имел в виду.

В начале осени Joy Division играли в клубе Russell Последний раз перед его закрытием на неопределенное Время (у Factory истекал срок аренды). За прошедшие 16 месяцев эта площадка стала практически родной, и теперь было чувство, что для группы начинается новый этап.

В тот вечер Йен почувствовал близость припадка и лег на пол; сбегали за мной. Обычно перед концертом приступов с ним не случалось, но тогда вокруг толпилось слишком много народа, а ему был необходим покой. Йену, правда, удалось прийти в себя к тому времени, когда нуж^ но было выходить на сцену. Как будто вечер и так уже не стал достаточно памятным, Питер Хук затеял потасовку. Спрыгнув со сцены, он погнался за кем-то из зрителей,да так и не вернулся.

Осеннее турне The Buzzcocks стартовало в Mountford Hall в Ливерпуле; всего должны были дать двадцать четыре концерта. Начало было отменным: в первый же вечер Joy Division, играя на разогреве, фактически затмили The Buzzcocks. Они заслужили восторженный отзыв Пенни Рай-ли, написавшего: «Эта музыка всецело поглощает тебя, и ты ей отдаешься. Только позволив завладеть тобой без остатка, получаешь всю глубину впечатлений». The Buzzcocks пришлось довольствоваться следующим: «Выход на бис был неуместен, но все же они вышли еще раз». А если верить прочим рецензиям, то к моменту, когда сцена в тот вечер опустела, уже было понятно, кто будет задавать тон в этом турне.

На концерте в Лидском университете все повторилось. Де Мойн отметил, что Йен «символизирует Joy Division». Его обзор подтвердил: нравится это остальным участникам или нет, но Joy Division отныне — это Йен Кертис. Поклонники, может, и любили музыку группы, но то, что Йен вытворял со своим телом на сцене, приковывало все взгляды к нему одному.

С первых дней нашего знакомства Йен ввел в наш обиход разные «тайные» фразочки и настаивал, чтобы мы их использовали, общаясь между собой. Мне казалось, так он хотел избежать любых размолвок. Например, заканчивая разговор по телефону, мы никогда не вешали трубку сразу после «До свидания» — обязательно добавляли «Я люблю тебя». Именно в такой последовательности. Любое отклонение — и Йен начинал прощание заново. Если я шла куда-нибудь без него, последнее, что Йен говорил: «Будь осторожней». Это предостерегало не против каких-то опасностей, а, скорее, против разговоров с другими мужчинами. Когда группа начала гастролировать, «наши» фразы были забыты. Однажды я спросила его о поклонницах, и он ответил: «Если бы я мог. Запросто может начаться приступ». Это не особенно утешало. Он перевернул все вверх дном, сказав, что Бернард, с которым они делили гостиничный номер, частенько приводил девушек, подсовывая их Йену. Меня не впечатлили его попытки обвинить Бернарда в изменах жене, поэтому я не давила на него в дальнейшем. Я предпочитала оставаться в неведении...

16 октября 1979 года, во время перерыва в турне The Buzzcocks, Joy Division играли в Plan К в Брюсселе. Они предполагали, что это будет арт-центр при нефтеперерабатывающем заводе, но оказалось, что это сахарный завод, который волшебным образом превратили в арт-центр, пристроив два-три бара.

Отеля не предвиделось, ребят поселили в хостеле; комнатки были тесные, с окнами в коридор. Но это никак не оправдывает поведение Йена, когда он не смог найти туалет и решил воспользоваться огромной напольной пепельницей. Когда его за этим застали, он стал громко и размеренно успокаивать разгневанного работника хостела.

Считается, что на том концерте Йен впервые встретил Анник Оноре, хотя некоторые говорят, что это произошло на одном из концертов в Лондоне. В любом случае присутствие симпатичной девушки внесло оживление, так необходимое в эти два тяжелых месяца. Вместо того чтобы не упоминать ее вообще, он рассказал мне о полноватой бельгийской девушке, которая была «тур-менеджером», хотя Стив Моррис сказал, что она представилась журналисткой и что она, определенно, не была полной! Йен сказал, Что пожалел ее и взял под свою опеку, чтобы защищать от издевок Роба Греттона. Зная, как Йен бывает заботлив, я не стала беспокоиться.

За время, которое он провел с Анник, Йен стал более серьезным. Казалось, что она сильно на него влияет; ей почти удалось уговорить его стать вегетарианцем. Дома Йен перестал посвящать меня в свою жизнь. Вместо того чтобы рассказывать мне забавные истории и сплетни, он начал бросаться громкими именами и отпускать какие-то ничего для меня не значащие прибаутки.

За день до первого концерта в Apollo я готовила ванну для ребенка, споткнулась на лестнице и упала, когда несла чайник с кипятком. Я сидела в гримерной Apollo с перевязанной, ошпаренной ногой, на мне была одежда, купленная моей матерью. Я не подозревала, что с другого конца маленькой комнаты любовница моего мужа так и пожирает меня глазами. Конечно, Йен вывел меня из гримерной как можно быстрее. Он представил меня нескольким людям, казалось, смущенным и озадаченным, и объявил, что идет за чипсами, исчезнув, оставив меня в толпе. После концерта я прошла за кулисы вместе с остальными девушками.

Они играли в родном городе — наверное, именно в честь этого в одной из гримерных наверху устроили вечеринку, -и Йен не хотел уходить. Не понимая, почему он был таким угрюмым в первый вечер, я решила не идти на второй концерт и провела вечер с Лесли Гилберт, в квартире, принадлежавшей ей и Робу Греттону. Я выпила больше чем достаточно, а когда позвонила в Apollo и поняла, что Йен снова не хочет идти домой, выпила еще больше. За Натали присматривали мои родители, и я хотела вернуться пораньше. Я не знаю, не хватало мне интуиции или ума, ноя не могла поверить, что Йен хочет от меня отделаться. Робу Греттону удалось вытащить его с вечеринки, где он был с Анник. Он и Лесли провели весь вечер, пытаясь нас рассудить; в конце концов Йена убедили пойти домой вместе со мной. К тому времени я была не в состоянии сесть за руль, и Роб оплатил нам такси до Маклсфилда. Никто из нас не проронил ни слова за всю дорогу, и мне было предоставлено самой объяснять опоздание рассерженным родителям.

Но объяснить я не могла, так как ничего не понимала. Я до сих пор не знала об отношениях Йена и Анник.

Все было настолько очевидным, что теперь мне стыдно за свою глупость. Матч по крикету, на который Йен якобы пошел и о котором больше никто не знал, хотя предполагалось, что все в курсе, по крайней мере, мог направить мои мысли в нужное русло. Увидев, как Йен гладит свои брюки, я должна была начать что-то подозревать. Я расстроилась, когда он без меня ушел на «Голову-ластик» Дэвида Линча, и была вне себя от тревоги, когда он не вернулся домой. Йен очень боялся, что во время припадка его могут принять за пьяного и арестовать. Я позвонила его родителям и всем членам группы — его нигде не было. Питер Хук дал мне номер Терри Мэйсона, но к тому времени, как я набрала его, линия была уже занята. Мы с отцом Йена обзвонили все местные больницы и полицейские участки. Когда Йен наконец прибрел — на следующий день, — он был очень зол за то, что я рассказала всем о его исчезновении. Я так и не узнала, где он был.

Ноябрь должен был стать для нас особенно счастливым временем. У Йена за два месяца случилось лишь два приступа, да и те, вероятно, произошли потому, что он несколько дней не имел возможности принимать таблетки. Мои родители присматривали за ребенком гораздо чаще, чем обычно требуется от бабушки и дедушки, и я постоянно ездила к ним. Однажды, в один из тех редких случаев, когда Йен тоже отправился их навестить, выдалась очень скверная погода: падал мокрый снег, на дороге была гололедица. На Кэтрин-стрит я въехала в другой автомобиль — на совсем небольшой скорости, но Йен испугался и забился под приборную панель, что для человека с его ростом нелегко.

К концу 1979 года наше финансовое положение стало плачевным. Деньги в группе выплачивались раз в неделю; Йен вытребовал 15 фунтов. Он получал чуть больше, чем другие, с тем расчетом, что, когда их музыка начнет приносить большие деньги, Йен вернет эти. Я была благодарна за такую уступку, но она не могла возместить потерю Двух наших окладов. Я слышала от остальных участников группы, что Йен часто спорил с Робом по финансовым вопросам. Как Йен объяснил мне, Роб не то чтобы жалел денег, а скорее не понимал, почему так необходимо выплачивать их вовремя. Я принялась искать работу и нашла место барменши в Silklands, местной дискотеке. Мама предложила вечерами оставлять ребенка у нее, пока я буду подрабатывать. Поскольку Йен был чрезмерно ревнив в прошлом, я подумала, что он попытается меня отговорить, но он не выразил ни малейшего беспокойства. Это было к лучшему, так как мы отчаянно нуждались в деньгах. Вьь далось очень тяжелое время. С раннего утра я занималась ребенком, вечерами работала, возвращалась домой поздно и ждала Йена — убедиться, что с ним все в порядке. Я либо видела его спящим, либо вообще не видела. Не имело значения, хватало ли денег у меня в кошельке хотя бы на еду, он все равно брал их на сигареты. Мои родители кормили меня и Натали по воскресеньям, когда Йен репетировал, и взяли на себя расходы за машину, чтобы я всегда могла ею пользоваться.

Тем временем Joy Division продолжали выступать на разогреве у The Buzzcocks. Совместные туры и привычные для них розыгрыши были для ребят еще в новинку, поэтому, когда The Buzzcocks предупредили их о том, что готовятся что-то устроить после концерта в Rainbow Theatre, Joy Division решили не ударить в грязь лицом. The Buzzcocks никого не удивили, вытащив батарейки из электронных барабанов Стива Морриса, но Joy Division были настроены еще решительней. Они засыпали окурками осветительное оборудование и микшерный пульт, запустили мышей в автобус и вдобавок измазали все окна пеной для бритья. Даже выйти из клуба оказалось непростым делом: Joy Division кружили в автомобиле Стива Морриса и забрасывали яйцами всех без исключения. Самый отвратительный розыгрыш они провернули в Гилдфорде: выкрутили лампы дневного света в мужском туалете и размазали фекалии по выключателям и кранам.

Крис Бон в обзоре концерта в Rainbow Theatre обвинил The Buzzcocks в том, что они расстроили аппаратуру Joy Division, потому что те играли гораздо лучше, чем требовалось от группы на разогреве. Но даже несмотря на резко улучшившееся во время выступления The Buzzcocks качество звука, им это не особенно помогло. Joy Division вопреки всему уже завоевали свою аудиторию: «The Buzzcocks обрекли своих коллег на ужасный звук, бросили Йена Кертиса в неравный бой с техникой, глушившей его проникновенный голос. Конечно, он проиграл, но дух борьбы, несомненно, ощущался».

Наступило 13 декабря 1979 года — день моего рождения. Мои родители дали нам денег, чтобы мы смогли отпраздновать, и мы отправились поужинать в маленький, холодный китайский ресторанчик в соседнем городке Уилмслоу. Йен едва проронил несколько слов, лишь с несчастным видом медленно пережевывал еду. Я не заказала первое, так что мне оставалось только сидеть и размышлять, глядя на него. Мы уже давно перестали куда-либо выбираться вместе, и я до сих пор не могла понять почему. Любое предложение провести вечер с другими ребятами из группы отвергалось, часто под предлогом того, что Йен невзлюбил девушку одного из них. На самом деле он высмеивал ее так жестоко, что я поняла: ее ждет участь Стефани.

Йен, казалось, считал этот ужин долгом, частью своих обязанностей. Я заметила, какой уединенной парой мы были, и подумала, что ему должно быть очень стыдно за меня, раз он со мной держится подальше от своих друзей. Зябко поежилась и взглянула на него. Ему, казалось, холод нипочем. Мыслями он был не здесь, и мне тоже захотелось оказаться подальше... «Чего ты копаешься? Почему молчишь?» — взорвалась я. Он в испуге отпрянул, будто я Ударила его, а затем вновь уткнулся в тарелку.

В декабре парижский концерт посетил молодой француз Франк Эсснер. Услышав «Transmission» по радио, он и его друзья затеяли издавать фанзин, а заодно и познакомиться с авторами так полюбившейся им песни. К концу дня Франку удалось договориться с Робом насчет интервью, и они обменялись адресами. Потом они с Йеном поговорили за обедом, и между ними завязалась дружба.

Мои родители пригласили нас на рождественский ужин. Мы опоздали, вели себя друг с другом натянуто, и они решили, что мы поссорились, но сейчас я думаю, что Йен, скорее всего, скучал по Анник.

Вечеринка Factory в честь Нового года прошла в Манчестере, на Олдем-стрит, в помещении над одним магазинчиком (раньше поблизости находился универмаг «Вулворт», но потом сгорел). Несколько групп Factory, включая Section 25, играли в тот вечер для небольшого круга приглашенных. Йен особенно интересовался Section 25, ему очень хотелось стать продюсером этой группы. Когда во время их выступления поднялся гам, Йен решил что-нибудь предпринять. По какой-то причине он бросил взгляд на меня, прежде чем ввязался в потасовку, будто проверяя, смотрю ли я. Я никогда до этого не видела его дерущимся и прямо-таки ринулась на помощь, спасая от людей, которые били его, повалив на пол. На следующее утро глаз Йена напоминал растекшееся синее яйцо. В отличие от новогодней ночи двумя годами ранее, в этот Новый год о самом празднике почти не вспомнили. Большинство людей были слишком заняты своей внешностью, чтобы хоть изобразить радость. Стало еще более неуютно, когда разлетелся слух, что какой-то девушке затушили о лицо сигарету: она опрометчиво попыталась поцеловать кого-то из A Certain Ratio, а у того была ревнивая подружка. Привыкнув быть более фамильярной в новогоднюю ночь, я попросила Питера Хука поцеловать меня, но он отказался. За весь вечер мне удалось подобраться к кому-то только один раз, когда я ущипнула Ричарда Буна за зад!

После того, как мы заехали к родственникам Дональда Джонсона, ударника A Certain Ratio, Дональд и Тони Уилсон повезли нас с Йеном в Маклсфилд. Когда мы проезжали через Престбери — поселок миллионеров в Чешире, — Тони махнул рукой в сторону роскошных особняков и пообещал Йену, что в следующем году он сможет поселиться в одном из них.

Понять, что между нами что-то не так, было нетрудно, что ни одна из книг, посланных мне Британской ассоциацией эпилептиков, не объясняла перемен в поведении Йена. Он всегда был эксцентричным, сумасшедшим человеком, и именно это отличие от других привлекло меня в подростковом возрасте. Теперь неприятная, лживая сторона его личности, казалось, победила. С остальными участниками группы я общалась только через него, и, хотя его состояние их тоже тревожило, я чувствовала, что они винили именно меня во многих проблемах. Со мной вели себя уже не так дружелюбно. Йен постоянно говорил своим товарищам, какой несчастной я делала его жизнь. Питер Хук рассказал мне, что картину он рисовал совершенно нелестную. Наш брак распался, и Йен даже не сообщил мне об этом.

10. Да, моя жизнь все труднее[14]

В январе 1980 года Joy Division отправлялись в турне по Европе. Мы собрали вещи Йена и стояли в гостиной нашего дома на Бартон-стрит, ожидая остальных ребят. На Парк-лэйн, идущей параллельно Бартон-стрит, располагался очень большой дом, перестроенный под многоквартирный (сейчас это гостиница). Мы смотрели на него в окно, ковда Йен вдруг предложил продать дом, чтобы переехать в одну из тех квартир, так как ее будет дешевле содержать. Я возразила, сказав, что в квартире хуже и мы с Натали окажемся там в полном одиночестве, пока Йен будет пропадать в постоянных разъездах. Я была немного озадачена, но мне не пришло в голову, что он, возможно, рассчитывал на свою долю от продажи дома. Тогда я не могла этого понять, но Йен вовсе не собирался переезжать в новую квартиру вместе со мной. Затем он сказал, что Хуки предложил выставить меня и Натали из дома, так как мы не имеем права там находиться. Это удивило меня — я-то была осведомлена о наших семейных проблемах не так хорошо, как группа. Не замечая того, что лежало на поверхности, я тут же забыла о его глупом предложении и спросила, успею ли добежать до магазина, прежде чем он уедет. Он обещал подождать, но настоял на том, чтобы я взяла Натали с собой.

Когда я вышла из магазина, то увидела автомобиль, ехавший навстречу. Водитель замедлил ход, словно собирался остановиться и дать Йену попрощаться со мной (так как они уезжали примерно на десять дней), но тот с каменным лицом отвернулся, и машина поехала дальше, будто мы поссорились и не разговариваем. Втайне от меня он устроил так, чтобы взять в турне Анник. Я искренне удивилась, что он ни разу не позвонил мне и даже не послал ни единой открытки за всю поездку.

Йен ненавидел путешествовать, но едва ли когда-нибудь жаловался. Он не любил тесноту автомобилей, и если не мог вытянуть свои длинные ноги, то они начинали болеть. Роб Греттон арендовал двенадцатиместный микроавтобус для группы и их команды, а также трехтонный грузовик для перевозки оборудования. К счастью, они пересекли Ла-Манш морем, поэтому Йену не пришлось никому рассказывать, что летать он боится.

Турне выдалось особенно тяжелым: ежевечерние выступления почти не оставляли времени даже на сон, не говоря уже об отдыхе. Ко всему прочему, Йен взял с собой Анник. Запрет Роба Греттона брать с собой жен и девушек (почему-то она не считалась ни тем ни другим) быстро был снят, так как ее присутствие означало, что у Йена будет меньше возможностей расслабляться с парнями.

Тони Уилсон вспоминает: «Жизнь в мире шоу-бизнеса всегда сложно совместить с обычной жизнью, семьей. А если они заводят любовницу, кем-то увлекаются, то, чем найти кого-то попроще, обычно влюбляются в девушек с трудным характером. По моим ощущениям, так было и с Joy Division. Они бросались из огня да в полымя».

Когда Йен вернулся домой, мы практически столкнулись на пороге, так как я собиралась на работу. Я уже отвезла Натали к моим родителям, а он никогда не давал себе труда съездить посмотреть на нее, даже если перед этим долго был в отъезде. Я вернулась после полуночи: дома было подозрительно тихо, но в итоге я обнаружила Йена, лежащего на полу синей комнаты. Он выпил почти целую бутылку Перно из дьюти-фри, и я еле его растолкала. Мне было досадно видеть его в таком состоянии, а когда он пришел в себя, то заблевал весь ковер. Он покорился, когда я велела убрать за собой, а затем рухнул в кровать. Я заметила рубцы на его теле, но не была уверена, давние они или свежие.

После того как он ушел, я подняла с пола раскрытую Библию и нож.

Вторая глава Откровения Иоанна Богослова была вся искромсана. Я разобрала слова, отсылающие к Иезавели, и польстила себе, предположив, что Йен беспокоился о моей верности, пока был в отъезде. Он никогда не обсуждал самоубийство с другими членами группы, и они не знали о его первой передозировке в пятнадцать лет. Однако этот случай он приукрасил и рассказал ребятам. Стив Моррис совершенно не впечатлился, и его выводы отличались от моих.

Он рассказал нам, как изрезал Библию, но его послушать, так это был особый религиозный опыт, а я бы сказал, что он просто был мертвецки пьян и вытворял глупости. Во всяком случае, весь рассказ звучал просто как история о пьяных похождениях. Только после того, как он передознулся, перед нами стала вырисовываться связь. Мы обеспокоились, но никто не знал, что с этим делать, — думали, сам разберется.

Стив Моррис

Йен не стал бы рассказывать мне о своем желаний умереть молодым, потому что я в него вкладывал деньги. Он хотел быть романтическим героем, и ему это удалось. Останься он в живых— вас бы ждали тяжкие десять лет. А так Натали лишилась отца. Ваша жизнь в любом случае была бы адом. Йен добился, чего хотел.

Тони Уилсон

К тому времени поклонники Joy Division стали одеваться в строгом стиле 1940-х годов — мрачная одежда времен Депрессии. Я думала, что это сомнительная мода; мне самой из-за безденежья приходилось одеваться безвкусно. Когда Йен сказал, что группа собирается приостановить концерты на год, я не сильно обрадовалась. Само по себе решение было достаточно разумным, но я знала, что его не воплотят в жизнь и озвучили, как я посчитала, только для успокоения Йена. Конечно же, вскоре объявили об американском турне; мало того, был запланирован и ряд предварительных концертов в Англии.

Йен Кертис. Фотограф Кевин Камминс.

Я начала искать новые пути к сближению с Йеном. В Silklands со мной работала Клэр, и когда она устраивала вечеринку в честь новоселья, я убедила Йена пойти со мной. Я ожидала» что он либо откажется в самую последнюю минуту, либо будет вести себя там ужасно. Поскольку большинство гостей работало в местной больнице, я подумала, что он сочтет их слишком заурядными, чтобы тратить свое время. Однако он переборол чувство превосходства и общался с моими смертными друзьями довольно естественно. Йен был очень обаятелен на протяжении всего вечера.

Уже светало, когда мы возвращались домой, и только я решила, что могу себя поздравить, как Йен обратился ко мне, продолжив разговор, начавшийся во время вечеринки. Вот что он хотел до меня донести: он не стал бы возражать, если бы я переспала с другим мужчиной. Я некоторое время молча шла рядом, прежде чем сказала, что если он действительно так считает, то, возможно, больше не любит меня.

«Я не думаю, что люблю», — ответил он.

Я двинулась вперед, и мы поодиночке пошли посреди Браун-стрит. Вряд ли мы сказали друг другу хоть слово в течение следующей недели. Каждый день я мечтала о том, чтобы Йен подошел ко мне сзади, обнял и сказал, что не имел этого в виду. После того, как восемь лет он говорил мне, что носить, как краситься и какую музыку слушать, я вдруг почувствовала себя потерянной, будто мне дали свободу, а я не знала, что с ней делать.

Йен сообщил, что Франк Эсснер приедет у нас погостить, так что все наши личные проблемы временно отодвинулись на второй план. Мы искусно разыграли фарс «Бедная, но счастливая семья». На это время Йен и с Натали стал вести себя иначе. Он удивил и восхитил меня тем, что брал ее с детского автомобильного сиденья и заносил в дом. Йен даже позволил Франку сфотографировать, как он держит Натали во время прогулки по Маклсфилдскому лесу. Франка ошеломила та легкость, с которой он был принят в нашей семье.

Йен и Натали в Саус-парке. Маклсфилд. Март 1980.

«Я приехал на станцию Маклсфилд февральским вечером — Йен и твой отец отвезли меня к вам домой. Ты со своей мамой ждала нас и была так же взволнована и потрясена встречей с пришельцем, как и я, захваченный все нарастающим вихрем впечатлений».

Вечером накануне отъезда Франка они с Йеном пришли в Silklands — я как раз закончила работу в баре.

В тот вечер я окончательно пришел к выводу, что Йен был человеком не от мира сего; он просто проходил мимо нас, но нам не принадлежал. Также, как не принадлежал себе.

Франк Эсснер

Планирование американского турне Joy Division шло полным ходом, и Йен начал подумывать о покупке новой одежды для поездки. Он уговорил меня купить себе что-нибудь, получив карту магазина Top Shop, и я, как всегда, поверила, что к тому времени, когда придут счета, деньги на их оплату появятся.

Как и следовало ожидать, гуляя по манчестерским магазинам, я и Йену купила куртку, расплатившись своей новой кредитной картой. Продавец в Topman спросил, буду ли я сопровождать Йена в США. Хотелось бы мне... Приключение, казалось, было для него так велико, что нельзя было не разделить его со мной, и из моей головы никак не выходило, что если он все еще любил меня, то, возможно, попросил бы поехать с ним. Все еще больно вспоминать, как мне говорили, что группа не может позволить себе этого, в то время как все расходы на Анник во время европейского турне были включены в общие.

Как ни странно, совместный поход по магазинам, а затем поездка к его родителям в Нью-Мостон заставили меня снова почувствовать себя безмятежно. Йен говорил о том, чтобы вместе отправиться в отпуск. Солгав, он сказал, что Тони Уилсон предложил оплатить нам поездку в Голландию на несколько дней. Я начала верить, что он все-таки еще любит меня, но это оказалось лишь игрой, предназначенной для родителей.

К тому времени, как мы прибыли в дом свекрови, его слова меня целиком и полностью успокоили, и мы мирно сидели и смотрели телевизор, пока его мама готовила. Йен нацепил маску жизнерадостности, которую хранил для своих родителей с самого дня нашей свадьбы. Создавалось впечатление, будто все шло как следует; впридачу мы только что вернулись из города, где оживленно тратили деньги, — это довершало картину общего благополучия.

Joy Division выступили на концерте в поддержку фанзина Fun City в клубе New Osboume. На разогреве у них играли A Certain Ratio и Section 25. Этот концерт по нескольким причинам особенно запомнился — впрочем, не из-за самого выступления.

Поскольку играли в местном клубе, Йен никак не мог помешать мне прийти. Но в тот вечер я видела его только в машине по дороге в Osbourne, на сцене и по дороге обратно. Так как мне до сих пор не удалось «раскрыть» отношения ЙенаиАнник, нежелание группы подсказать мне, где находится гримерка, озадачивало.

Сью Самнер сделала комплимент по поводу моей внешности. Я и правда похудела до прежних размеров и купила пару очень милых узких черных джинсов. Кредитная карта — плод хитрости Йена — не только позволила ему заполучить новую куртку, но и в меня вдохнула новую жизнь. Теперь, когда меня не сковывал его осуждающий взгляд, я начала расцветать. Йен между тем более коротко и угловато подстригся, его глаза смотрели устало, придавая ему встревоженный вид.

Обозревая концерт в Sounds, Майк Миддлс заметил: «Вот они и утратили свою надменность вместе с актуальностью, готовностью к самоотдаче, и их музыка лишилась ключевого качества — пластичности».

Кто может обвинить ребят из группы в том, что они прикрывали роман Йена? Я бы сделала то же самое для Друга, но, возможно, напряжение начинало сказываться На каждом из участников.

А на выходе из клуба мы обнаружили, что у всех, кроме меня, из машины что-нибудь стащили.

Отзывы о концерте в Лондонском университете, организованном Fresh Music, были благосклонны. Пол Морли первым расхвалил группу: «Музыка Joy Division ясна, почти телесна; они поют о бушующих эмоциях, импульсах, предрассудках и страхах. Их песни, ранее размытые и неопределенные, стали точнее; они тревожат смутным ощущением скрытых желаний из самой глубины души. Joy Division разорвут вас на куски. Как и раньше». Крис Бон оказался ближе к правде, написав: «Менее яркие, они все глубже погружаются в безысходность, которая была сутью всей их предыдущей работы». Если бы он только знал, насколько они приблизились к сути.

Несмотря на все тревоги, у Йена случилось лишь два серьезных приступа в течение двух месяцев. Я знала, что он принимал лекарства для лечения эпилепсии и показывался специалисту часто, поэтому начала подозревать, что нечто кроме болезни сделало нашу жизнь столь драматичной. Однажды в воскресенье, в то время как Йен репетировал в Манчестере, я провела весь день, обшаривая каждый карман, рассматривая каждый кусочек бумаги, который только попадался мне под руку. В комоде спальни Натали я нашла сумку, полную исчерканных блокнотов. В одном из них, на чистой странице, незнакомым почерком было написано имя Анник Оноре и ее адрес в Лондоне на Дельвино-роуд.

Я должна была проявить огромное мужество, чтобы вывести Йена на серьезный разговор. Он ужасно расстроился, но отказался рассказать мне о причинах наших проблем. Я умоляла его объяснить, что происходит, но он сказал, что не может, потому что боится моих возможных действий. Я хотела исключить все варианты, кроме самого очевидного; мысленно вернулась к временам веселых гей-вечеринок, и в памяти вдруг промелькнула картина: Йен примеряет мои сандалии. Я глубоко вздохнула и выпалила: «Это мужчина? Ты влюбился в мужчину?» Йен еще ниже сполз в кресле, ноги разъехались по полу. Его тело тряслось от тихого смеха, и я тоже не смогла сдержать улыбку. Несколько секунд мы улыбались друг другу, и все было хорошо. Мы переглянулись, будто заговорщики, и засмеялись над только нам понятной шуткой, как часто делают обычные пары. Когда он успокоился и посерьезнел, Я спросила: «Это Анник Оноре, не так ли?», — и он кивнул.

Его облегчение в этот момент было едва ли не осязаемым. Я же бросилась в голубую комнату и разбила «Low» Дэвида Боуи, а затем надавала Йену тумаков. Он не двигался. Когда я спросила, что он намерен делать, — попросил дать ему время, чтобы разорвать с Анник отношения. Я согласилась, радуясь, что не было никаких клятв в любви к ней и что он не угрожал уходом. Пообещав исправить ситуацию, Йен меня успокоил, но все же я замерла в ожидании развязки: потерять его я была не готова. Он не просил прощения, но я подумала, что он хотел бы его попросить.

Прошло несколько недель, и, насколько я знаю, Йен не пытался рассказать Анник о происшедшем дома. Дважды я поднимала эту тему. Он же во время каждого разговора в основном просто таращился в окно на деревья вдоль дороги. Если начинался приступ, он падал, а я, как дура, пыталась удержать его на ногах. Псевдоприпадки могут быть вызваны сознательно или подсознательно — эпилептики часто используют их как способ управления людьми. Хотя участники группы утверждают, что Йен никогда такого с ними не проделывал, они не могут не заметить, что, случись ему быть припертым к стенке в споре, непременно начинался приступ.

Мои родители были не против присматривать за Натали, когда я работала, но однажды вечером мама решила, что настала очередь родителей Йена помочь нам. Мы также подумали, что это даст им более верное представление о том как Йен, Натали и я живем. Учитывая то, что я еще никому не рассказывала о романе Йена, моя мама оказалась очень догадливой.

Они прибыли, как раз когда я надевала пальто, и Дорин заметила, что мое обручальное кольцо снято. Мы посмотрели друг на друга. Что я могла сделать? Сказать, что ее сын, между прочим, в Лондоне со своей любимой групп? Я решила, что не стоит усилий выпускать на нее свой гнев.

Кроме того, я не хотела опаздывать на работу, поэтому смиренно поднялась наверх и снова надела кольцо.

Естественно, я начала обращать больше внимания на мужчин, заходивших в Silklands. Один из них был другом сестры Джиллиан Гилберт, Ким. Джефф был моложе меня — ему еще не исполнилось двадцати. Он любил дискотеки и хорошо проводил время до тех пор, пока не встретил меня! Когда по маленькому городку разнеслись слухи о том, что я узнала об измене Йена, Джефф и я начали общаться. Моя самооценка бы здорово выросла, пригласи он меня на свидание, но Джефф не хотел предпринимать ничего, что угрожало бы моему искалеченному браку. Вместо этого он стал другом, с которым я могла поболтать в баре.

Денег почти не было, и когда пришел «красный» счет за электричество, расплатиться было нечем. Я сказала об этом Йену, но он счел, что это не его проблема. Мне стало стыдно оттого, что я не могла лучше распоряжаться нашими средствами. Йен поинтересовался, что я сделала с деньгами, полученными от группы. Он приносил домой новую одежду, которую Роб Греттон покупал для выступлений, и я завидовала его достатку. Казалось несправедливым, что он имел возможность путешествовать, — это я любила поездки, а Йен их ненавидел. Но к сочувствию я была не расположена, и его роскошный вид раздражал меня так же сильно, как стремительно мы падали в долговую яму. Я начала записывать хозяйственные расходы — жалкие попытки доказать Йену, что не трачу деньги на себя.

К сожалению, наша собака стала дорого обходиться. Денег не хватало в том числе и на нормальный корм, и у Кэнди начала выпадать шерсть. Кроме того, Йен находился в постоянных разъездах, и я столкнулась с новой проблемой: с одной стороны, Кэнди нужно было выгуливать по вечерам, с другой — я не хотела оставлять спящую Натали одну. Иногда выручали родители, но в конце концов они предложили найти для Кэнди новый дом. Узнав об этом, Йен очень расстроился, но дома чаще появляться не стал. Обнаруживаю он носил с собой фотографии собаки вместо фотографий своей жены и ребенка, я наконец осознала, как глупо было все еще печься о его доме. Я знала, что Йен огорчится, когда Кэнди увезут, но посчитала жестоким держать животное, которое мы уже не могли прокормить. Йен перестал вносить какой-либо вклад в заботу о ней и не хотел обсуждать или пытаться понять мои проблемы. Место для нее нашлось на ферме в Рочдейле, куда ее отвезли мои родители, чтобы мне не пришлось с ней прощаться.

Натали скоро должен был исполниться год, и она постоянно просилась на руки, требовала к себе внимания. Однажды вечером Йен — редкий случай — был дома в тот час,когда ей пора было ложиться спать; мне она не давала себя уложить. Она кричала, дрыгала ногами и держалась за дверь гостиной. Не позволяя мне дойти до лестницы, она протянула руки к Йену. Я попросила взять ее на руки, но он отказался. Крики и плач продолжались, она всем телом тянулась к Йену. В итоге я разозлилась и потребовала, чтобы он сам ее уложил. Ему она спокойно позволила отнести себя наверх и заснула сразу же, как только Йен укрыл ее одеяльцем. Я ждала его внизу. Он вернулся быстро, с таким измученным выражением лица, что я бросилась в детскую, убедиться, что Натали еще дышит. Я испугалась, не задушил ли он ее. Мнительные самоограничения Йена стали влиять и на окружающих.

Семья Йена распадалась, а его карьера процветала. Он совершенствовал вокал. В его голосе появились сила и тайна, отчего так жгуче и проникновенно звучали, в частности, медленные песни.

Альбом «Closer» был записан на студии Britannia Row в Лондоне в марте 1980 года. Я получила своеобразный ответ на свои молитвы в виде жеста от Роба Греттона. Это был единственный случай на моей памяти, когда в студию пригласили девушек. Йен неохотно сообщил мне, что Роб решил отправить по 20 фунтов всем женам и подругам на билеты до Лондона, чтобы они могли посмотреть, как группа работает над «Closer». «Я ведь не могу себе этого Позволить? — заметила я Йену. — Где мне ночевать? На гостиницу денег нет». Он пожал плечами, не упомянув, что Для группы были сняты две небольшие квартиры и другие девушки останавливались там. Так что я вздохнула с облегчением и потратила 20 фунтов на оплату счетов за электричество.

Сью Самнер также не смогла поехать в Лондон. Она всегда много работала, и Йен рассказывал, что у них с Бернардом раздельный бюджет. Следовательно, Сью могла позволить себе уйти в отпуск и была достаточно независимой, чтобы так и сделать. Айрис Бейтс (подруга Питера Хука), Джиллиан Гилберт и Лесли Гилберт прибыли на станцию Юстон в семь часов вечера, но было уже за полночь, когда Joy Division вспомнили и послали Стива Морриса забрать их. Им неправильно продиктовали телефонные номера, и вся история закончилась тем, что ни одна пара друг с другом не разговаривала. Анник в первый день удалось остаться незамеченной, потому что одна из двух квартир предназначалась только для нее и Йена, но в итоге Йен смущенно представил ее остальным девушкам.

На следующий день ребята вернулись в студию, а девушки пошли по магазинам — просто поглазеть на витрины, потому что у них не было ни гроша в кармане.

Остальные участники группы были не слишком обеспокоены присутствием Анник, так как они уже терпели ее компанию на протяжении всего европейского турне. Как-то раз, узнав, что им нужно будет жить в гостинице, в которой часть комнат отводилась под публичный дом, она стала отказываться, сказав, что спать в подобном месте аморально. Ребята отметили, что более безнравственно спать с чужим мужем. Последовала едкая перепалка, после которой она более чем заслужила прозвище «бельгийская курва».

Йен, казалось, все время, проведенное за сочинением и записью песен для «Closer», находился в трансе. Он был на взводе, в напряжении — в другом мире. Неужели борьба, страсти, конфликты, которые наполняли его жизнь, были необходимы, чтобы он смог написать те проникновенные строки?

Остальные вели себя в привычной манере. Они так любили подшучивать друг над другом, что, возвращаясь в квартиру на Марилебон, каждый из них непременно проверял свои вещи, комнату, каждую полку в холодильнике. Когда Тони Уилсон собрался отогнать фургон обратно в Манчестер, ему устроили достойные проводы. Дверные ручки измазали джемом, а самого Тони забросали мукой и яйцами, так что у него не было выбора, кроме как залезть в кабину и быстро смотаться.

Тем временем я бродила по тротуарам Маклсфилда. Снова было одиноко без Йена, и я гуляла с коляской или слушала альбом «The Return Of The Durutti Column». Музыка была такой мрачной и чувственной — казалось, только ее и можно слушать. Потом Йен позвонил мне и глухим голосом проговорил: «Все, я сказал ей». Я погрузилась в мечты о нашем воссоединении и будущем, одном на двоих. Снова достала пластинку из обклеенного наждачной бумагой конверта. Оттенки мелодии приняли другую окраску, и я начала прямо-таки танцевать по всему дому, в полном восторге, полагая, что каким-то чудом вернула своего мужа.

Тони Уилсон ехал с Анник в поезде; она казалась очень подавленной. Она сказала Тони, что ненавидит «Closer», потому что все тексты Йена воспринимает буквально и верит, что он правда чувствует вину, о которой поет. В отличие от меня она могла услышать песни с «Closer» до смерти Йена. Но хотя интуиция помогла ей верно истолковать намеки и почувствовать, что у Йена на уме, ее предупреждения остались незамеченными. Йен привез домой кассету, на которой был записан «Closer». Если бы я послушала ее, то, возможно, поняла бы, что происходило в его голове, но у нас не было магнитофона. Несмотря на его уверения, что с Анник покончено, она все равно звонила через своего приятеля. Йен отказывался от разговора. Когда я попросила поговорить с ней сама, звонящий повесил трубку.

11. Мой перелом[15]

Самым неблагоприятным образом на здоровье Йена сказались концерты в лондонском клубе Moonlight, что в Западном Хэмпстеде. 2, 3 и 4 апреля 1980 года любителям музыки представилась возможность увидеть выступления сразу десяти разных исполнителей и групп: Джона Доуи, Кевина Хьюика, Section 25, Crawling Chaos, A Certain Ratio, Blurt, Durutti Column, X-O-Dus, Royal Family — и Joy Division. Проблема заключалась в том, что Йену нужно было выступать каждый вечер, притом в разное время. После первого же концерта группа получила восторженный отзыв в NME, хотя остальных выступавших заклеймили позором за «омерзительный, показной нарциссизм». Второй концерт рецензировал другой журналист; он был крайне впечатлен A Certain Ratio, но музыку Joy Division нашел монотонной и примитивной.

Йен во время выступления. The Rainbow Theatre. Finsbury Park London. 4 апреля 1980.

Беда грянула в третий вечер, когда Joy Division нужно было сначала играть с The Stranglers в The Rainbow, a потом мчаться на другой конец Лондона в Moonlight. Бернард Самнер вспоминает: «Оглядываясь назад, я понимаю, что некоторые долбаные выступления надо было отменять. С ним случился приступ, а нам выступать в Moonlight; он был очень болен — и вышел на сцену. Это было глупо». Строгий распорядок дня, которого Йен так старался придерживаться, был основательно расшатан. Недостаток сна и отсутствие четкого графика вывели припадки из-под контроля. После пятой песни у Йена начался приступ, и его стащили со сцены, но это не помешало Нилу Норману написать, что Joy Division можно поставить в один ряд с The Velvet Underground и The Doors.

Когда они отыграли в The Rainbow с The Stranglers, мы все отправились в Moonlight, и там у Йена случился припадок. Тогда, стоя в этом зале, можно было ощутить, что миф, который хотел создать Уилсон, почти достиг нужных масштабов. Но поскольку они успели выпустить всего два альбома, да и концерты играли для маленьких залов, легенда, которую представлял себе Тони, не успела сложиться.

Пол Морли

Я видел три припадка, и они всегда случались на середине концерта. И если в прошлом году, глядя на Йена, можно было сказать: «А ведь он, кажется, чертовски хорошо танцует!» — то теперь это было больше чем просто впечатление — они вправду чертовски хорошо танцевал. Хуки и Барни с опаской глядели на происходящее, и можно понять, о чем они тогда думали. Я всегда считал, что приступы случались не потому, что он не принимал таблетки, а потому что он принимал их в недостаточном количестве. Во время концерта с ним что-то происходило: собственный танец настолько поглощал его, что действие лекарств сходило на нет — и начинался приступ.

Тони Уилсон

Тони Уилсон сам имел возможность сделать такие наблюдения. Я не помню, чтобы когда-либо видела припадок на сцене, и только после смерти Йена узнала, как часто они случались, вернее, что такое вообще бывало. Я до сих пор считаю, что только избавившись от моего Присутствия на концертах, он смог так обнажать перед залом то, что было связано с его болезнью. Заболевание вплелось в общую картину выступления, и чем быстрее развивалась эпилепсия, тем быстрее группа набирала популярность.

Терри Мэйсон видел, что Йена мучительно смущает происходящее с ним. Припадок в Moonlight был особенно сильным, но зрители сочли его частью выступления. После этого поникший Йен пристроился на нижней ступеньке лестницы, ведущей из гримерной на сцену. Его смятение явно усиливалось тем, что Анник была там и видела приступ.

Тогда, в Moonlight... Он был раздавлен, а она знать ничего не хотела. В тот вечер он был просто опустошен.

Терри Мэйсон

Остальные участники группы вернулись домой на Пассу, но Йен остался в Лондоне с Анник, вернувшись в апреле, в Пасхальный понедельник. Он отговорился работой над сторонним проектом — я поверила, и некоторые подозрения возникли только из-за того, что у него был явно виноватый вид. Мы не стали выяснять отношения — его беспомощность раздражала. Казалось, он отказался от самой мысли что-то контролировать, как будто это и не его жизнь.

В тот вечер он вошел в спальню и сказал мне, что принял большую дозу фенобарбитона. Я вызвала скорую, и его доставили в больницу, чтобы промыть желудок. Я снова не стала ничего рассказывать родителям, так как боялась, что он навсегда от меня уйдет. Лучше всего, решила я, поговорить с Робом Греттоном. Я не знала, как болен был Йен во время Пасхи, и не имела ни малейшего представления о том, что могло вызвать попытку самоубийства. Было это угрозой или зовом о помощи, я не знала, как помочь ему. Я подумала, может, Роб отменит несколько концертов, и Йен побудет дома и отдохнет. Он оставил предсмертную записку. В ней он писал, что «больше не нужно ругаться», и просил «передать Анник, что он ее любит».

Тони Уилсон, его первая жена Линдси Рид и Алан Эразмус приехали к нам домой следующим утром. Линдси осталась присматривать за Натали. Я слишком мало знала, чтобы быть в должном смятении. Линдси говорит, что отметила тогда, как мужественно я держалась. Думаю, отсутствие у меня подозрений и смятенных чувств ошибочно приняли за стоицизм, поэтому пошли разговоры, что я слишком приземленная, чтобы понять страдания Йена. Никто не осознавал, что, оказавшись за бортом, я также пребывала в неведении. Мне нельзя было появляться на концертах, так что после «Unknown Pleasures» я не слышала ни одной песни; мало того, я не прочла ни одного текста из черновиков Йена, не услышала ни одной записи, хотя бы на кассете. Меня, возможно, жалели за то, через что я прошла, но никто не имел представления, насколько больно чувствовать, что происходит нечто ужасное, но не знать, что именно.

Тони спросил, есть ли что-нибудь выпить. Я посчитала эту просьбу странной, но, когда Линдси налила немного виски, стакан вручили мне. Я была слишком взволнована, чтобы пить. Кажется, никто ничего не сказал, и хотя Тони принял командование на себя, он плохо справлялся с этой ролью. Я увидела, что он прочитал предсмертную записку Йена и убрал ее в карман — возможно, чтобы передать Анник, а возможно, чтобы скрыть улики.

В конце концов Тони и Алан повезли меня в больницу, чтобы повидать Йена. Пока я сидела в машине, Тони объяснял мне, что музыканты вообще славятся многочисленными романами и с этим нужно смириться. Он даже предположил, что и мне надо подыскать себе кого-то на стороне. Я не могла понять, почему приходится выслушивать эти нравоучения, — это не меня нужно было откачивать после передозировки, и, как обнаружилось позже, это с Анник у Йена были проблемы. Я думаю, Тони решил разобраться в причинах и следствиях случившегося, судя о проблемах Йена по своему собственному опыту. Я считала, что не стоит лезть на рожон и давить на Йена — и он вернется ко мне, в семью. Надеялась, что крепкая дружба сможет спасти нас. Невольно я укрепила остальных во мнении, что наш брак распадается, задолго до того, как «антиженская» политика группы начала разрушать его. Музыкальная индустрия ревнива и требовательна, и хотя Joy Division быстро взяли на себя роль семьи Йена, к несчастью, никто не мог стать ему женой. То, что в любовницы он выбрал Анник, обернулось трагедией: она была неспособна или не хотела заботиться о нем после припадков. Ее неловкие отмашки глубоко ранили Йена.

В больнице его обследовал психиатр и не нашел склонности к суициду. Пока мы сидели в приемной, Линдси набросала ему рисунок, под которым процитировала сценариста Дэвида Хэйра: «Нет нам утешения. Наша жизнь нас страшит. Мы мечтаем уйти, и так со всеми, кого я знаю».

Я уверена, все мы в некоторые периоды своей жизни мечтаем уйти, но когда доходим до точки, большинство бросается назад, к семье. К кому еще обратиться за помощью? Но Йен не говорил с друзьями или семьей. В то время даже его родители понятия не имели о его страданиях. Не счесть всех, кто не раздумывая помог бы ему, только он обратись. Должно быть, Йен остро ощущал свое одиночество, полную невозможность заговорить о своих проблемах, обсудить и решить их. Насколько несчастным нужно быть, чтобы жизнь казалась хуже смерти? Возможно, если бы я тогда знала, что попытки самоубийства среди эпилептиков встречаются в пять раз чаще, чем у обычных людей, это помогло бы мне понять происходящее.

Тони настоял на разговоре с Йеном один на один. Я не знаю, о чем они говорили, но Йен пришел домой, только чтобы забрать вещи. Он сказал, что доктор порекомендовал ему побыть в тихой обстановке, где поблизости нет детей. Хотя в медицинских записях значилась выписка Йена домой, Тони отвез его в свой коттедж в Чарлзворте, рядом с Глоссопом. На Factory мне велели не звонить Йену, так как ему нужно отдохнуть. Выполнить требование не составило труда — мне не оставили телефонного номера. Мой муж, отец моего ребенка, совершенно исчез из нашей жизни, и общаться с ним у нас не было никакой возможности.

Йен сказал Питеру Хуку о передозировке: «Я был пиздецки зол, вот и наглотался всякого дерьма».

Дядя Айрис работал в полиции; он рассказал, что они используют историю болезни Йена как типичный пример шизофренического расстройства и по ней полицаям объясняют: вот таково поведение шизофреника... Ну если это был такой классический случай, думаю, могли бы покопаться поглубже и вправить ему мозги.

Питер Хук

Joy Division не стали прерывать гастроли, и 8 апреля 1980 года практически из больницы Йен отправился на концерте Derby Hall, в городке Бери. Роб Греттон настаивал, чтобы концерт состоялся даже без участия Йена — тот стоял за кулисами, не в силах выйти к микрофону. Он сказал Линдси Рид, что со стороны кажется, будто группа неплохо справляется и без него. Так оно и было.

Они разрывались: выходить на сцену или отменить концерт, но решение нужно было принять быстро. Я сомневаюсь, что итог вечера был бы другим, сбеги они через черный ход, хотя это могло бы избавить Йена от лишнего напряжения.

Роб сказал, что нет смысла продолжать концерт, и все закончилось настоящим погромом. В то время выступление, вероятно, казалось более важным, чем было на самом деле. Йен и Роб не хотели его отменять, а я хотел. Я подумал, что, раз с Йеном что-то не так, концерт не поможет. Ужасно, но я, помню, подумал тогда, что он, наверное, снова попробует совершить самоубийство, и надо что-то делать.

Стив Моррис

Ярость публики нарастала: Йен сам спел всего две песни — ему на замену, чередуясь между собой, стали выходить другие музыканты. Разочарованные фаны начали кидаться всем, что попадалось под руку, в причудливые потолочные лампы. Осколки дождем посыпались на сцену, так что группа ушла за кулисы, оставив своих помощников охранять оборудование. После того как на сцену полетели пивные кружки, Греттон бросился в толпу. Вспыхнула драка; пятерых ребят пришлось потом отправить в больницу, среди них был Твинни, который обычно грузил аппаратуру, — он пытался защитить Роба и получил по голове «розочкой». По иронии судьбы именно тем вечером Factory Records заплатили Гарри Демаку, чтобы он записал четыре исполненных вживую песни. Когда крики утихли, Тони Уилсон разыскал Йена этажом выше; он примостился на какой-то балке и был весь в слезах. Тони утешил его, напомнив о дебоше в Free Trade Hall, в Манчестере, когда Лу Рид отказался выйти на бис.

Я сказал: «Я ходил на один концерт, который закончился погромом, — лучший концерт на моей памяти. Лу Рид в Free Trade Hall». Тогда он поднял на меня глаза — загоревшиеся глаза! — и сказал: «Ебаный дебош!»Я ответил: «Да, мужик, это было что-то». Так-то — он обожал Лу Рида.

Тони Уилсон

Как ни печально, Тони Уилсон по-прежнему не осознавал глубины этой депрессии и ее природу. Лишь сравнив Йена с одним из его кумиров, можно было хоть как-то ненадолго его воодушевить. Ведь он жил словно в сказке, а мы все по-своему старались помочь ему оставаться в ней.

В ту неделю Тони мало времени проводил дома, но перед уходом оставлял Йену томик У. Б. Йейтса с закладками из листков светокопий, чтобы Йен почитал выбранные Тони стихотворения. А вот Линдси выпала менее завидная доля: ей приходилось смотреть за Йеном. Он машинально ел и ни на что не обращал внимания, пока она не рассказала о своем увлечении гипнозом. Тут он оживился и захотел попробовать гипноз. Легко погрузился в транс, но, к сожалению, Линдси не знала, что делать дальше, лишь спросила, что он чувствует, — Йен ответил, что ему не по себе. Его до этого пару раз гипнотизировал Бернард, которому Йен тоже жаловался на свои проблемы. Бернард подолгу разговаривал с Йеном, пока тот находился под гипнозом. Одна из бесед была даже записана. Одолжив у кого-то кассетный проигрыватель, Йен принес мне эту запись. Хотя слова было трудно расслышать, он утверждал, что всякий раз, когда его вводили в состояние гипноза,он на несколько минут возвращался в прошлую жизнь, в тело старика, лежащего при смерти.

21 апреля 1980 года Joy Division играли во вновь открывшемся клубе Factory — тогда я впервые увидела Йена с тех пор, какой начал жить у Тони Уилсона. Побоище в Derby Hall не на шутку перепугало Роба Греттона, и он укрепил безопасность. В качестве телохранителей были мобилизованы его приятели Корки и Робо, вышибалы из Chequers Disco в Олтрингеме (потом они стали первыми вышибалами в Hacienda). Терри Мэйсону показалось, что Йен ведет себя совершенно спокойно, может, чувствует лишь легкую неловкость, поскольку именно Терри и Твинни на предыдущем концерте пострадали больше всех.

Обстановка была напряженной, но Йен попытался ее разрядить. Он сел рядом и купил мне выпить. Как и прежде, ни словом не обмолвился о том, что произошло и долго ли еще он собирается жить у Тони. В баре было полно народу, и я надеялась, что мы пойдем поговорить в более спокойное место, но Йену нужно было возвращаться к группе. Когда он ушел, я завела разговор с девчонками. С той ночи, когда все это началось, никто из них не позвонил узнать, в порядке ли я,-думаю, им было неловко спрашивать. Тем не менее они начали рассказывать, что происходило в Лондоне, пока записывался альбом «Closer». Только тут я узнала, что, заставив меня думать о деньгах и месте ночевки,Йен скрыл две снятых для группы квартиры. И пока большинство теснились в одной из них, вторая была целиком в распоряжении Йена и Анник. Я узнала и то, что Йен заискивал перед Анник, а она помыкала им, как послушным псом. Я продолжила пить и к концу выступления была уже вне себя от ревности, унижения и злости. Сказать, что я была несчастна, — ничего не сказать. Йен уже спустился вниз, и я пошла вслед за ним, пытаясь привлечь его внимание. Не уверена, предвидел ли он мои действия или уже решил не обращать на меня внимания, но, сама того не зная, я ему подыграла, в ярости запустив в него сумочкой. Он слегка сморщился, но сразу вернулся к разговору с приятелем. Как мне сказали, в ту ночь Йен собирался вернуться Домой вместе со мной, но затем передумал. Было невыносимо больно; отчаянно нужно было поговорить. Я все еще слишком сильно любила его, чтобы допустить мысль о разводе и самой предложить пойти на такой шаг. Говорят, Тони убеждал Йена «быть выше всего этого».

Я уехала из клуба в одиночестве. По странному совпадению, бок о бок вел машину Тони: к нему набились ребята из A Certain Ratio; с ними был и Йен. Когда автомобили доехали до круга, пути разошлись. Йен и я поехали в разных направлениях.

Йен остался у Тони Уилсона еще почти на одну неделю. 16 апреля 1980 года Натали исполнился год, и мне было грустно оттого, что Йен до сих пор не вернулся домой. Моя мама испекла пирог, и мы тихо отпраздновали — без Йена. Я никак не могла поверить в то, что он забыл о дне рождения своей дочери, но родителям в этом не призналась. Для них Йен был занят работой.

Вполне понятно, что к концу недели Линдси сама начала впадать в депрессию. Безразличное и вялое состояние Йена было ей невыносимо, и, чтобы выпустить пар, она срывалась на Тони, крича, что Йен за целую неделю не двинулся с места. Тони не считал, что Йену нужна помощь специалиста, а решил, что они с Линдси попросту свихнулись, потому что целыми днями торчат друг с другом дома.

Тони и Линдси ненадолго съездили в Стратфорд; после их возвращения Йен уехал домой. На следующей неделе он был у них, чтобы забрать вещи, которые Линдси для него постирала. Она пыталась убедить Йена, что он может остаться подольше, но все было впустую. Кажется, Йен не видел, что ему стараются помочь. Вместо того чтобы по достоинству оценить попытки Линдси предоставить ему возможность разобраться в себе, он вернулся домой, надутый из-за их отъезда на какой-то день. Он жаловался: «Тони уехал, а меня бросил со стопкой пластинок Хендрикса и пакетом травки».

Я обрадовалась его возвращению и боялась даже начать обсуждать что-то, да и он намного больше напоминал себя прежнего.

Мы все так же сидели без единого гроша, но Йен предложил сходить в китайский ресторанчик в Олдерли Эдж. На этот раз нам удалось поговорить. Йен жаловался на донимающих его поклонников и трудности «кочевой» жизни. Я сказала, что не стоит беспокоиться за меня, ведь я уже начинаю жить по-другому. Рассказала, что завела новых друзей и смогу прожить одна, пока он ездит в турне. Это его не обеспокоило; но он предупредил, что опасно слишком близко подпускать кого-то к себе, мол, есть люди, которые, однажды повстречавшись тебе на пути, уже не отпускают. Тогда мне показалось, что он имеет в виду Анник, но, если пообщаться с остальными, становится очевидно, что Йен больше других переживал из-за фанатов-прилипал.

25 апреля 1980 года был записан клип «Love Will Tear Us Apart». Необходимость решать личные проблемы Йена отходила на второй план, а на записи и концерты время находилось всеща. Независимо от того, кем он сам себя видел, для человека со стороны Йен превратился в раба музыкальной индустрии.

В попытке самоубийства можно было найти лишь один плюс — Йену назначили прием у психиатра в госпитале «Парк-сайд». Невероятно, но к врачу мы отправились вдвоем. По дороге он признался, как его удручает вариться в котле музыкального бизнеса. Когда выпустили «Transmission» и «Unknown Pleasures», он достиг цели. Теперь он ни в чем не нуждался. Все, чего Йен когда-либо хотел, так это записать один альбом и выпустить один сингл. Границы его стремлений не простирались ни до клипа «Love will tear us apart», ни до альбома «Closer». Пока я вела машину, он поведал мне о том, что хотел бы уйти из Joy Division и работать в цирке. Мы были уже на пути к психиатру, и я старалась избавиться от мысли, что мой муж примеряет на себя клише «беглеца». Стиву Моррису он тоже говорил о своем желании все бросить, но Стиву показалось, что Йен подразумевал переезд в Голландию.

Меня охватило странное чувство, когда машина миновала ворота больницы: казалось, здание ничуть не изменилось с тех времен, как я подрабатывала здесь, еще будучи школьницей, — а теперь я везла сюда собственного мужа.

Когда мы вошли в приемную, Йен вдруг смутился. Он невнимательно прочел направление — прием был назначен на Две недели позже. Следующий его визит будет совсем другим...

12. Реши за меня[16]

Как я и думала, к моему совету на некоторое время прекратить выступления Joy Division никто не прислушался. На протяжении апреля и мая 1980 года они, кажется, беспрестанно выступали или репетировали, в то время как я настаивала на том, что им нужно отдохнуть перед грядущим американским турне. Поэтому, когда Йен сообщил мне, что собирается взять передышку, я не была удивлена. Он сказал, что остановится в небольшом пабе в Дерби. Я спросила, можно ли мне поехать с ним, на что он ответил мягким отказом, объяснив, что ему необходимо какое-то время побыть одному. С этим я согласилась.

Йен отсутствовал всего два дня, когда я начала беспокоиться, вдруг осознав, что в который раз лишена способа связаться с ним. Я позвонила Робу Греттону, чтобы узнать, не оставил ли Йен телефонный номер. Роб, казалось, был рассержен моим звонком. «Да что с вами двумя творится? — сказал он. — Неужели вы не можете поговорить друг с другом?» Я была морально уничтожена. Раздражение придало его словам столько злости, что один лишь тон голоса ранил меня. Я всего лишь хотела, чтобы кто-нибудь разъяснил мне, что происходит. Я бросила трубку — держать все это в себе стало невыносимо. Будучи не в силах оставаться в одиночестве, я позвонила своим родителям. К тому времени как Роб попытался перезвонить мне, я уже ушла.

На самом деле Роб разговаривал так запальчиво, поскольку во время моего звонка Йен и Анник сидели в его и Лесли квартире. Они истратили все деньги и со своими финансовыми проблемами объявились у него на пороге. Йен внезапно осознал, насколько сложно жить вообще без денег. Меня до сих пор чрезвычайно возмущает то, что эта мысль так долго его не посещала.

Следующим утром мой отец позвонил и рассказал родителям Йена о происходящем. Они были поражены, поскольку даже и не подозревали о проблемах между нами. Анник умчалась в Лондон, и история завершилась у нас на Бартон-стрит: Роб, Лесли, родители Йена собрались в гостиной и смотрели на Йена, который мерил комнату шагами, отказываясь разговаривать хоть с кем-нибудь.

Я знала, он был зол на меня, потому что я «донесла» на него нашим родителям, хотя между нами существовал негласный договор, словно у шкодливых детей, хранить все втайне и решать проблемы только между собой. Я прекрасно понимала: если наш секрет однажды будет раскрыт, то я навсегда его потеряю, — но теперь все изменилось. Было ясно, что я должна потерять его для того, чтобы начать жить снова, и где-то в глубине души он тоже, должно быть, желал потерять меня.

Я внезапно почувствовала злобу к Анник. Она выговаривала слова с сексуальным акцентом, работала в Бельгийском посольстве и, по-видимому, имела достаточно времени и денег, чтобы сопровождать Joy Division в их турне по Европе. Я чувствовала, что, как жена Йена, как мать его ребенка, заслуживаю большего, но ничего подобного у меня не было. Меня полностью, окончательно списали со счетов. В попытке восстановить справедливость я позвонила ей в посольство и накричала, пригрозив, что разведусь с Йеном и привлеку ее в качестве соответчика. С дрожью в голосе она отвечала, что сделает все, о чем я попрошу. Проработав в суде Маклсфилда, я считала, что быть соответчиком крайне постыдно.

Было очень сложно положить начало разводу, но в то же время радовало принятие окончательного решения. Казалось, тяжкий груз упал с моих плеч. Какое-то время я искренне верила в то, что проблемы Йена больше меня Не касаются. По этой причине я могла оставить Роба, Тони и Анник разбираться с ними. Я верила, что сделала ему одолжение, устранив самую главную причину для беспокойства — себя. И если у него была кишка тонка Для того, чтобы положить конец нашим отношениям, я сделала это сама. Я призналась самой себе, что угробила жизнь, и начала строить планы на то, чтобы, забыв все, начать с нуля. Я взяла платье у сестры, позвонила Джеффу рассказала ему о случившемся и договорилась о свидании в тот же вечер. Впервые за двадцать три года моей жизни за мной заехал мужчина. Это было потрясающе, Я была молода и снова почувствовала себя желанной. Он обходился со мной как с человеком, с личностью, он подставил мне столь необходимое тогда плечо. Не то чтобы свидание было замечательным и романтичным-мне слишком нужно было выговориться. Так что Джефф в основном слушал.

Одна знакомая пыталась убедить меня отозвать за-явление о разводе. Она сказала, что я должна повременить с этим, поскольку Joy Division вскоре должны были разбогатеть, а тогда разводиться с Йеном будет намного выгоднее. Я решила, что гордость мне гораздо дороже.

Йен какое-то время жил у Бернарда Самнера и его жены. Сью Самнер он показался тихим и подавленным, но с Бернардом разговаривал достаточно много. Когда Бернард отметил, какая удача, что Йен не довел до конца свою попытку самоубийства, Йен сказал: «Я побоялся, что не хватит таблеток. Говорят, так можно заработать повреждение мозга».

Когда Йен жил с Бернардом и Сью, то, бывало, не спал до глубокой ночи, но он всегда любил ложиться поздно. Он страдал от приступов головокружения и сыпи, которые, вероятно, были симптомами опоясывающего лишая. Разговоры были бесполезны. Йен соглашался со всем, что ему говорят, а потом впадал в очередную депрессию.

Незадолго до смерти Йен на какое-то время переехал к своим родителям. Еще до болезни он был совершенно неспособен жить в одиночестве. До нашей женитьбы он жил с родителями, а после — с друзьями. Насущная, рутинная сторона жизни никогда его не касалась. Можно было подумать, что он наслаждается одиночеством, но он не мог даже позаботиться о себе, а значит, и жить нормально. Неудивительно, что ограничения, связанные с эпилепсией» вгоняли его в уныние и заставляли острее почувствовать зависимость от окружающих.

Наконец подошел день встречи с психиатром. В тот раз его отвозил Терри Мейсон, но Роб Греттон позвонил мне и сказал о приеме, чтобы и я могла прийти. Терри был потрясен, когда я приехала, но я чувствовала, что должна в последний раз попытаться помочь Йену. Я попросила разрешения повидаться с психиатром с глазу на глаз до приема, так как невозможно было дать правильную оценку состоянию Йена, не зная особенностей его поведения. Я попыталась последовательно изложить, что произошло в нашей жизни: ложь, конфликты, — но лишь безостановочно ревела. Мои рыдания и бессвязные жалобы наводили на мысль, что это я нуждаюсь в помощи. Еще сильнее все усугубило то, что вошедший в комнату Йен был настолько невозмутим и спокоен, будто мы встретились впервые в жизни. На вопрос, будет ли он житьсо мной,он ответил: «Возможно, да, а возможно, и нет». Я вышла из комнаты и села рядом с Терри. Йен мог бы во всем разобраться и рассказать о своих чувствах специалисту. Лучшей возможности у него до сих пор не было.

Когда Йен наконец вышел, он бросил на меня взгляд, полный ненависти, и сказал: «Я никогда не вернусь домойся думаю, он просто посчитал предательством то, что я рассказала всем о его поведении, его болезненном состоянии, и такой резкий уход должен был наказать меня. Я чувствовала себя жалкой и совсем беспомощной. Я не могла понять, почему его не положили в больницу, где он мог быть под наблюдением одного хорошего специалиста, ведь это было бы лучше, чем метаться в разные стороны среди кучки любителей. Я уже начала сомневаться в собственном рассадке: может, это мне необходима помощь? Я думала, что люди, должно быть, видят во мне ревнивую жену, которая называет мужа душевнобольным только за то, что тот посмел уйти к другой женщине. Порядки Factory заставляли меня чувствовать себя помехой на пути Йена к неизбежной славе и, что более важно, к достатку.

Joy Division сыграли свой последний концерт 2 мая 1980 года в Большом зале Университета Бирмингема. Там же состоялся последний разговор Тони Уилсона с его протеже. Они обсуждали то, что Тони называл склонностью Йена использовать «устаревший английский язык и грамматические конструкции девятнадцатого века». Разговаривая как два почтенных филолога, они будто избегали насущных вопросов. Возможно, это помогло отвлечь Йена отличных проблем, но не предотвратило, а лишь отсрочило трагическую развязку событий.

Роб Греттон старался предупредить любые неурядицы, которые могли возникнуть в течение американского турне, назначив Терри Мейсона присматривать за Йеном. Терри должен был следить за ним, проверять, принял ли он таблетки, смотреть, чтобы он не употреблял алкоголь и высыпался. Все развлечения, которые подразумевает под собой концертный тур, должны были обойти Йена стороной.

Три месяца в больнице принесли бы ему больше пользы. Когда близкий тебе человек нуждается в помощи такого рода, это очень трудно распознать и еще сложнее признать. Все попытки изменить настрой Йена сводились на нет, потому что он был неспособен взять на себя ответственность за свои поступки. Не важно, с кем он тогда разговаривал, -он всегда мог найти козла отпущения для своих проблем. Будучи не в силах самостоятельно принимать решения, он спрашивал друзей, особенно Бернарда Самнера, что ему следует делать. Бернард очень правильно отказался выбирать между мной и Анник за Йена. Однажды Бернард провел Йена по кладбищу, уговаривая его понять, что этим все могло закончиться, если бы он довел до конца свою первую попытку самоубийства. Йен мог бы стать хорошим актером. Он убедил нас, что все конфликты в его жизни были вызваны внешним воздействием и что давление стресса — прямой результат его образа жизни. На самом деле, будучи своим собственным заключенным и надзирателем, он сам построил свой собственный ад и спланировал свою гибель. Окружающие были лишь актерами второго плана в этом представлении.

Последний прием Йена в больнице состоялся 6 мая 1980 года. Так сложилось, что он встретился с другим доктором и оставил о себе впечатление человека, который в итоге разобрался со своей жизнью и думает о будущем. Вместе с Йеном тогда поехали Терри Мейсон и Роб Греттон, и после больницы он привел их в дом, чтобы собрать кое-какие вещи. На Терри в тот день он произвел, в общем, то же впечатление, что и на доктора. Ему и Робу Йен сказал, что во всем разобрался, и мы разводимся. У Терри не было конверта для «An Ideal for Living», и Йен отдал ему свой, а в придачу — некоторые из своих пластинок, включая сингл «Atmosphere/Dead Souls» с серийным номером 106, записанный на лейбле Sordide Sentimental. Внезапный порыв Йена раздать свои вещи мог послужить ключом к разгадке его намерений, но он был давно известен своей щедростью, порой чрезмерной, если находился в хорошем расположении духа.

То, что он жил с родителями и почти не общался со мной, должно быть, пошло ему на пользу, так как с ним не случалось приступов в течение четырех недель. Во вторник 13 мая Йен приехал в Маклсфилд, чтобы повидаться со мной и Натали. Когда я пришла домой, он уже был там. Он помыл посуду и поставил в синей комнате свежие цветы: ирисы и фрезии. Я была скорее озадачена, чем рада, и подумала, что мы видимся в последний раз до его отъезда в Штаты. Я также думала, что Joy Division будут иметь там огромный успех и что Йен забудет про свою семью в Маклсфилде. До того как он ушел, я настояла на том, чтобы сфотографировать его с Натали. Она лежала на пеленальном матрасике, болтая ножками; он не взял ее на руки, а склонился так, чтобы его лицо оказалось рядом с ней. На снимке Йен запечатлен бледным и испуганным. Когда я получала фотографии после его смерти, этого снимка не было — я попросила его допечатать.

Натали и Йен в гостиной на Бартон-стрит. Последняя фотография Йена. 13 мая 1980.

Йен, Бернард и Пол Доусон (старый друг Бернарда) играли в бильярд в одном из пабов в Манчестере в следующий четверг. Пол, фокусник-самоучка по прозвищу Удивительный Носуад, сумел рассмешить Йена. Бернард впервые за долгое время услышал его смех, и они договорились снова встретиться все вместе в субботу. Питер Хук увиделся с Йеном в пятницу, когда подбросил его до дома родителей. Они оба с большим волнением обсуждали грядущую поездку в Штаты.

Он покончил с собой в субботу ночью. Я не мог в это поверить. Он мог бы стать невероятно хорошим актером. Мы ни черта не понимали, что происходит. Ты пытаешься помочь ему, основываясь на своем не особенно богатом жизненном опыте, и делаешь все, что в твоих силах, но как только тебя нет рядом, он берется за старое, понимаете?

Питер Хук

Вместо того, чтобы пойти на субботнюю встречу, Йен позвонил Бернарду и сказал: «Я не смогу. Хочу увидеться с Дебби, поговорить с ней. Увидимся в понедельник в аэропорту». Он говорил спокойно, и Бернард ничего не заподозрил, хотя это был их последний разговор.

Я также слышала о том, как он сказал Робу Греттону, что собирается приехать в Маклсфилд, чтобы посмотреть по телевизору фильм, который не хотел смотреть при отце. Это был «Строшек» Вернера Херцога, фильм про европейца, который уехал в Америку и покончил с собой, вместо того чтобы выбирать между двумя женщинами. В заключительной части фильма показан мертвец в вагончике канатной дороги и петух, танцующий на месте, в связи с чем на сбеге пластинки «Still» можно прочесть «The chicken won’t stop»/«Петух танцует», «The chicken stops here»/«Петух перестает танцевать» и увидеть изображение следов петуха.

За неделю до этого мы пошли и накупили новой одежды; он был по-настоящему счастлив.

Роб Греттон

He думаю, что Йена сильно заботило американское турне.

Бернард Самнер

Если он и был в депрессии, то держал это в тайне от нас.

Стив Моррис

Я думаю, что Йен сам решил, когда ему умереть. Ему было важно вести себя как ни в чем не бывало перед участниками группы, потому что в противном случае они попытались бы переубедить его. Американское турне не заботило Йена по единственной причине: он знал, что никуда не поедет.

13. Мое время[17]

Я прокручиваю в памяти события тех дней, будто просматривая фильм, снятый без меня. Я делала это столько раз, пытаясь найти место для недостающего фрагмента, способного изменить ход событий. Знаю, я не единственная принимаюсь порой говорить себе: «Ах, если бы только...», ошибочно полагая, что лишь одним словом или поступком можно было спасти жизнь Йена. Сейчас я довольствуюсь хотя бы тем, что он умер у себя дома, а не в Штатах в разгар турне. Тони Уилсон в интервью журналу Select сказал: «Йен Кертис умер—хуже просто быть не могло. Если бы только он прожил еще 36 часов и добрался до Америки...» В действительности Йена сильно беспокоила предстоящая поездка. Он боялся неадекватной реакции на свое заболевание в некоторых штатах и приходил в ужас от предстоящего перелета. Он больше всего хотел отправиться туда на корабле, но сказал об этом только мне, так как знал, что этот способ далеко не самый простой. Я не думаю, что он всерьез собирался в Америку. А даже если собирался, я сомневаюсь в том, что это спасло бы положение.

В те выходные я была крайне загружена работой. В пятницу, как обычно, была дискотека, в субботу — дневной свадебный прием, а потом вечеринка для гостей. Я обрадовалась возможности побольше заработать. Неожиданно позвонил Йен и сообщил, что в субботу придет «домой», за день до отлета. В воскресенье у меня был единственный выходной; встречи я опасалась, но подумала, что, возможно, Йен хочет поговорить. Я не знаю, понимал ли он, почему мне приходилось работать официанткой. Жизнь рок-звезд, отправляющихся в тур по Штатам, далека от той, которой я жила уже целый год.

Я простояла за барной стойкой до полуночи в пятницу 16 мая, а в субботу работала там до обеда. Переночевала у мамы, потому что Натали тогда оставалась там. В обеденный перерыв немного отдохнула, а затем отправилась повидаться с Йеном перед вечерней работой. Я рассказала ему, как обстоят дела с моим графиком, и что Натали будет ночевать у моих родителей. «Почему бы тебе не привезти ее сюда? — сказал он. — Все будет в порядке». Я попыталась его урезонить. Вроде бы ничего такого в этой просьбе не было, но я не доверяла ему. В конце концов мне на выручку пришла мама: она решила, что Натали останется у них. Йен сказал, что хочет поговорить со мной, и я пообещала встретиться с ним после работы.

В тот день замуж выходила сестра моего друга, так что на свадебном приеме было много знакомых. Они спрашивали, как дела у меня и Йена. Я лишь кивала, улыбалась и делала вид, что все прекрасно и замечательно. Не хотелось мне на чужой свадьбе рассказывать, что мой собственный брак развалился. Я собирала стаканы, переступала через расставленные ноги и уворачивалась от машущих рук, в то время как мои руки и ноги изнывали от боли, а голова раскалывалась.

Поздней ночью в доме на Бартон-стрит Йен смотрел фильм Вернера Херцога. Когда я приехала, он прикончил почти целый кофейник и как раз наливал очередную кружку густого черного напитка. Он просил меня отозвать заявление на развод, но я сказала, что утром он откажется от своего решения. В ту ночь не было разговоров о любви — в последний раз это слово прозвучало, когда он сообщил, что не любит меня. Йен рассказал мне, что говорил с Анник этим вечером. Их отношения вовсе не завершились, и я почувствовала Крайнюю усталость: разговор зашел в тупик.

Йен боялся, что за время его отъезда я найду другого Мужчину. Его слова становились все безрассуднее, и я была Уверена, что он доведет себя до припадка, поэтому предложила остаться на ночь с ним. Я съездила к родителям предупредить их, но когда вернулась, Йен снова передумал. На этот раз он хотел, чтобы я совсем убралась.

Глядя на него, я решила, что обойдется без припадка. Пришлось пообещать, что я не вернусь домой до десяти утра, когда он уже сядет на поезд до Манчестера. В любую другую ночь я, вероятно, осталась бы и продолжала спорить, но тогда я совсем устала и с облегчением ушла с его согласия.

Я ехала по Бонд-стрит, думая: Йен будет в порядке, у него всегда все хорошо. Я просидела вместе с ним слишком много ночей. Пришло время позаботиться и о себе.

После того как я ушла, Йен сварил себе еще кружку кофе, в буфете он нашел почти пустую бутылку виски, из которой выпил все до последней капли. Затем поставил «The Idiot» Игги Попа, снял фотографию Натали со стены, достал из ящика наше свадебное фото и сел мне писать. Он оставил длинное, очень личное послание, написанное тем же размашистым почерком, что и его песни. Он писал, что хочет умереть, но нельзя сказать, что это выражало его намерение покончить с собой. Он говорил о нашей совместной жизни, о романтике и страсти, о его любви ко мне и Натали, о его ненависти к Анник. Но он не мог ненавидеть Анник. Он вообще не мог кого-либо ненавидеть. Я думаю, он просто попытался доставить мне удовольствие. Потом он писал, что не может быть таким жестоким, не может сказать Анник: «Не хочу тебя видеть», даже для того, чтобы спасти наш брак. В письме было полно противоречий. Он просил меня некоторое время не разговаривать с ним, потому что ему от этого тяжело. В конце он написал, что уже наступил рассвет и слышно пение птиц.

Я прокралась в дом моих родителей, никого не разбудив, и уснула, как только голова коснулась подушки. Первым, что я услышала наутро, было: «This is the end, beautiful friend. This is the end, my only friend, the end. I’ll never look into your eyes again...» / «Это конец, прекрасный друг. Это конец, мой единственный друг, это конец... Я никогда больше не взгляну в твои глаза...» — пели The Doors. Удивившись, я изо всех сил пыталась подняться. Даже сквозь сон я понимала, «The End» -вряд ли подходящая песня для воскресного эфира Radio One. Но не было никакого радио — все было сном.

Было уже гораздо позднее десяти — около полудня, так что я оделась и собрала Натали. Мама предлагала поехать с нами, но я отказалась, так как была уверена, что Йен уже уехал. Шторы были задернуты; сквозь грубую ткань пробивался свет лампочки. Решив, что Йен еще спит, я оставила Натали и помахала Пэм Вуд — она мыла окна. Возможно, Йен проспал — мы сможем поговорить днем, когда я не валюсь ОТ усталости, когда он спокоен. Однако, войдя в прихожую, я каким-то образом поняла: он вообще не ложился спать.

Я не стала звать его или подниматься наверх. Сначала я решила, что он уже ушел, потому что в доме было неестественно свежо. Не чувствовалось знакомого, цепкого запаха табачного дыма. Должно быть, он все-таки сел на поезд. Но на камине я нашла конверт. Мое сердце вздрогнуло, коща я поняла, что он оставил для меня записку. Я протянула за ней руку—и краем глаза заметила Йена. Он стоял на коленях на кухне. Я обрадовалась и с облегчением вздохнула—он все еще был тут. «Что ты там делаешь?» Я шагнула к нему, собираясь заговорить. Его голова была наклонена вниз, а руки лежали на стиральной машине. Я уставилась на него — он был странно неподвижен. Веревка — я не заметила ее. Веревка для сушки белья обмотана вокруг его шеи. Я добежала до гостиной и схватила телефонную трубку. Нет, все еще сомневаясь, я вернулась на кухню и посмотрела ему в лицо. Изо рта свисала слюна. Да, он правда покончил с собой. Что делать дальше? Яогощела комнату, ожидая увидеть Йена, стоящего в углу и наблюдающего за тем, что я делаю. Мне в голову вдруг пришло: не разыгрывает ли он меня? Нужно было кому-то сообщить. Открыв дверь, я увидела мистера Помфрета, проходящего через задний двор. Я пыталась позвать его — но лишь беззвучно шевелила губами. Повернулась к Пэм и Кевину, они все еще были на улице. По моему голосу Пэм почувствовала неладное и подбежала, но я не могла объяснить... Что если ничего на самом деле не произошло? Предположим, что я все это выдумала? Кевин бросился к нам на кухню — затем обратно. Пэм медленно взяла Натали из машины, передала ее мне и повела нас к их дому.

Полиция попросила меня опознать труп, но в конце концов Моему отцу разрешили сделать это вместо меня. Я очень социален) об этом. Я сидела в машине и ждала — все еще слишком Потрясенная, чтобы заплакать, но в состоянии заметить, что, Как об этом тысячу раз говорили, солнышко все еще светит, а ветерок по-прежнему дует. Выдался чудесный день. Зелень листвы на Бартон-стрит боролась с синевой неба. В последний раз мы с Йеном выбрали разные дороги. На следствии я узнала, что Кевин Вуд и еще один молодой человек пытались вынуть Йена из петли до приезда полиции. Задача оказалась ужасно сложной: они не смогли найти ни одного острого ножа в доме. Пат О’Коннор был в то время главным санитаром больницы общего профиля в Маклсфилде. Когда его в очередной раз вызвали принимать труп, он был потрясен, увидев своего старого друга Йена Кертиса. Ему поручили перевозку тела Йена из полицейского участка в морг. Несколько дней спустя я вернулась в дом с родителями, чтобы забрать кое-какую одежду и игрушки. Мой отец сорвал сушку для белья и расколотил ее в щепки. Я заметила включенный проигрыватель и, подняв крышку, увидела, что пластинка «The Idiot» все еще вращается. Тутя вдруг поняла: Йен не взял с собой ни одного из своих лекарств, необходимых для поддержания нормального состояния. Я нашла диктофон, который группа подарила Йену для того, чтобы он напевал в него свои мелодии. Пленка внутри осталась чистой.

Прошло некоторое время, прежде чем мне разрешили поехать в полицейский участок, чтобы прочитать письмо, которое Йен оставил для меня. Мне передали оригинал, а маме, несмотря на личный характер письма, вручили копию. Я была немного удивлена, но смутилась гораздо меньше ее самой. Роб Греттон позвонил мне перед похоронами и спросил, коща можно привести Анник — попрощаться с Йеном. Мне это не понравилось, но в конце концов мы смогли договориться с Тони Уилсоном, что он проследит, чтобы Анник не объявилась на похоронах и не устроила сцену. Даже после смерти Йена мы боролись за обладание, значимость, расположение — называйте это как хотите. Ходят слухи, что Анник уже собиралась вернуться сюда, на Север, когда узнала о смерти Йена.

Так мне говорили... Одна из причин... Я думаю, свою роль сыграло то, что он считал самоубийство единственным выходом. Он не знал, как еще справиться со всем этим.

Линдси Рид

Анник осталась у Тони Уилсона и Линдси Рид на неделю; она спала в той же комнате, гдк до этого спал Йен. Она сидела до полу, плакала и слушала записи Joy Division no 20 часов в сутки. Анник показала Линдси письмо, которое Йен ей оставил, цервыми словами было: «Дорогая Анник, висеть вот так очень больно». Скорее всего, он имел в виду висеть на телефоне.

Они заехали с Анник в морг до похорон, там она возложила цветы. Линдси по иронии судьбы всегда называла автомобиль Тони, Пежо Эстэйт, «катафалком». Подойдя, они увидели на шее Йена следы веревки. Алан Эразмус наклонился и поправил воротник, чтобы родители Йена их не увидели. Прощальными словами Тони было: «Ты тупой пидарас!» Позже обсказал мне: «Я всегда чувствовал дружеское негодование опрго, что он отвалил».

Тони Уилсон привез и Пола Морли, но тот отказался войти: он чувствовал, что отношения с Йеном были недостаточно близкими, чтобы смотреть на его тело. Ко всему прочему, это могло слишком расстроить Пола — его отец тоже покончил жизнь самоубийством. Тони позвал Пола, по большей части рассчитывая, что он возьмется за биографию, но Пол оскорбился и предложение отверг.

Factory Records устроили Йену свои проводы в мир иной и, накурившись, смотрели «Великое рок-н-ролльное надувательство».

Йен был кремирован 23 мая 1980 года. Я помню боль в полосе его матери и лишенные выражения лица оставшихся членов группы. Я чувствовала стыд за то, как все обернулось; было тяжело видеть их всех, разделяющих мою скорбь, когда Wee было слишком поздно. На поминки в дом моих родителей Пригласили только членов семьи и нашего друга Кельвина Вриггса. Кельвин заботился обо мне в тот день, как заботился и о Йене — в день нашей свадьбы. Я выпила немного виски, и мои Нервы сдали. Я начала смеяться в приступе истерики, взглянула на Кельвина и увидела, как слезы тихо катятся по его щекам.

14. Всем[18]

Больница медлила с результатами обследования тела, поэтому заседание суда назначили на пятницу, 13 мая. В зале присутствовали: пара журналистов, родители Йена, Питер Хук, Стив Моррис, два офицера полиции, моя семья и я. До этого я уже встречалась со следователем, тогда он интересовался рубцами на теле Йена — я объяснила, что он сам себя ранил. В суде меня вдруг снова вызвали — спросили, сколько было виски в доме в ту ночь. Я показала: совсем чуть-чуть, на дне бутылки. Моему отцу пришлось встать и во всеуслышание заявить, что он не особенно хорошо знал Йена. Любому, кто был с ними знаком, известно: кроме меня их ничего не связывало. Питер Хук запомнил слова моего отца о том, что они с Йеном «не были в одной лодке».

Ни в какой лодке он не был. А если и был, придурок, то лодка протекала будь здоров. Грустно это все. Я до сих пор злюсь; он ведь хотел одного, другим говорил об одном: об успехе.

Питер Хук

Роб Греттон, кажется, ожидал, что благодаря расследованию дело прояснится, и мы вдруг поймем, что толкнуло Йена на этот поступок. Но вот как обозначили причину смерти: «1. Асфиксия; 2. Сдавливание шейных вен и сонной артерии. Самоубийство». Когда мы покинули зал суда, Питер Хук сжал мою руку и выразил сожаление. Такое редкое проявление сочувствия от друга Йена из мира музыки много для меня значило.

Насколько мне известно, я была последней из тех, кто говорил с ним или видел его. Я понимаю, насколько Йен был дорог тем, кто его знал, по их лицам, когда они говорят, что до сих пор не могут найти объяснения, почему он оставил нас. Как бы то ни было, причины лежат глубже, чем можно подумать. Петля оказалась последним пунктом в его плане по самоуничтожению. Он говорил о суициде с ранней юности, хоть это не было известно ни Joy Division, ни их команде.

Если я когда-либо и упоминала после нашей свадьбы о его желании умереть молодым, он ни отвергал, ни объяснял чего-либо. Помогая скрывать его роман с Анник, друзья способствовали моему отдалению и в итоге — полной потере связи между нами. Рассказы Йена о том, как плох наш брак, привели к тому, что все остальные совершенно недооценивали глубину наших с ним отношений. В целом, клевеща и возводя на меня напраслину, Йен мог оправдывать измену и на какое-то время облегчил груз вины, которую должен был в конечном счете ощутить сполна.

Есть несколько типов самоубийц. Я думаю, Йен был альтруистом. Он руководствовался какими-то благородными порывами. Он сам себя совершенно измучил. Он не был человеком дела, который может все организовать или привести жизнь и мысли в порядок. А я могу. У меня были романы, я любил двух женщин одновременно, и у меня это получалось—выручали те же умственные способности, которые помогали управлять Factory или заниматься еще чем-то подобным.

Тони Уилсон

Оглядываясь назад, я понимаю: мы должны были собраться вместе без Йена и сопоставить наши наблюдения. Яуверена, что тогда мы смогли бы понять, насколько сильно ему необходима помощь. Упорство Анник было поразительным: она еще долго продолжала названивать уже после его смерти. Сочетание оказалось роковым: любовница с таким характером и наставник, который, по собственному признанию, не только может найти оправдания измене, но и скрыть ее. Это усиливало смятение Йена.

Кажется, его взгляды на жизнь после двадцати пяти, приобретенные еще в ранней молодости, никогда существенно не менялись. Ему был нужен лишь предлог последовать в вечность за своими кумирами, a Joy Division, музыкальная карьера — все это было подходящее по накалу драматизма обрамление.

У нашей дочери светлые зелено-голубые глаза Йена. Когда ее длинные пальцы невольно сплетаются в унаследованной от отца манере, я вспоминаю, какими теплыми и нежными были его чувства ко мне, когда нам обоим было по шестнадцать лет.

Сингл «Love Will Tear Us Apart/These Days» был выпущен в июне 1980 года и сопровождался шутками насчет пятилетнего плана Factory. Руководители Factory до сих пор не знали, что сами являются частью плана, но плана лишь одного человека — Йена. Пока всех беспокоил тот образ вокалиста Joy Division, который пытался создать Тони Уилсон, никто не обращал внимания на то, что Йен сам разрабатывал и вживался в новую роль. После того как Тони Уилсон дал послушать Йену «Forty Great Songs» Фрэнка Синатры, Йен более проникновенно спел «Love Will Tear Us Apart». He определив, какой вариант лучше, участники группы в итоге издали оба: по одному на каждой стороне семидюймовой пластинки.

Пресса, по вполне понятным причинам, решила, что в песне рассказана история, в которой все пошло не так, но, будучи последней, кто узнал, что у нас все пошло «не так», я восприняла измену Йена как проявление его болезни. Несмотря на то, что я не видела даже текста песни, Йен потратил много времени, объясняя мне, каким образом они добивались эффекта на фото для обложки. Слова были выгравированы, а затем вытравлены кислотой на листе металла, который потом оставили под открытым небом. Йен сказал, что благодаря этому металл выглядит как камень. Тогда я не поняла, но в результате получилось что-то, напоминающее надгробный камень. Такое настойчивое желание тратить столько времени на разъяснения, когда в остальном он едва удосуживался на меня взглянуть, наводит на мысль, что к тому времени он уже спланировал свое самоубийство. Помню, меня позабавила его уверенность в том, что я, конечно, интересуюсь группой, которую мне не позволено ни видеть, ни слышать.

Роб Греттон был ошеломлен, когда я сказала, какую надпись выбрала для надгробия, но я уже решила ничего не менять — в этих словах было все, что я хотела выразить. «Любовь разорвет нас с тобой» — это то, что мы чувствовали. Сингл достиг 13 места в национальном чарте, но видеоклип не был показан на «Top of the Pops».

Выход «Closer» заставил многих близких Йена вдруг осознать, что происходило на самом деле. Его стремления и чувства можно было прочитать между строк. Пока он был жив, они казались метафорами — но после самоубийства вдруг стали понятны. Некоторые вещи понимаешь слишком поздно. Настолько чувственный альбом не мог быть случайностью. Для меня «Closer» — это прощальная речь Йена и главный шедевр Joy Division. Он ввел нас в заблуждение, выпестовал в нас веру в будущий успех. Дав нам лишь намек, позволив на мгновение ощутить силу его дарования, он оставил нас.

Главным образом мы хотим играть и наслаждаться тем, что мы делаем. Я думаю, если перестанем... Что ж, думаю, настанет время бросить это занятие. Это будет конец.

Йен Кертис, интервью на «Радио Ланкашир», 1979 год

Кадр из видеоклипа «Atmosphere». Автор Антон Корбайн.

Дискография Joy Division (1977–1992)

Short Circuit «Live At the Electric Circus», Virgin (VCL 5003)

10-дюймовый альбом, изданный ограниченным тиражом на голубом виниле. Записан вживую в течение так называемых последних двух дней в Electric Circus, выпущен в июне 1978 года. Во время записи Joy Division тогда еще назывались Warsaw. На пластинке была одна их песня — «At a Later Date», также на пластинке были песни The Drones, Steel Pulse и The Buzzcocks. У The Fall и John Cooper Clarke было записано по две песни.

An Ideal for Living, Enigma (PSS 139)

7-дюймовый ЕР, содержащий 4 песни. Записан в Pennine Sound Studio, Oldham, в декабре 1977 года, но не был официально издан до июня 1978: «Warsaw» / «No Love Lost» / «Leaders of Men» / «Failures».

An Ideal for Living, Anonymous Records (ANON1)

12-дюймовая версия, изданная в сентябре 1978 года: «Warsaw» / «No Love Lost» / «Leaders of Men» / «Failures».

A Factory Sample, Factory (FAC-2)

Двойной ЕР, записанный в Cargo Studios, Rochdale, 11 октября 1978 года, издан в январе 1979. Песнями Joy Division были «Digital» и «Glass». Продюсер Мартин «Zero» Ханнет. Другие песни принадлежали The Durutti Column, John Dowie и Cabaret Voltaire.

The Factory Flick, Factory (FAC-8)

8мм фильм, который включал в себя «No City Fun Music», 12-минутный отрывок, сделанный Joy Division, основан на статье Лиз Нейлор из журнала «City Fun». Он был показан в Scala Cinema, в Лондоне, в сентябре 1979 года.

Unknown Pleasures, Factory (FAC-10)

Первый альбом, записанный в Shawberry Studios, Stockport, в апреле 1979-го. Выпущен в июне 1979 года. Продюсер Мартин Ханнет. Сторона Outside: «Disorder» / «Day of the Lords» / «Candidate» / «Insight» / «New Dawn Fades». Сторона Inside: «She’s Lost Control» / «Shadowplay» / «Wilderness» / «Interzone» / «I Remember Nothing».

Transmission, Factory (FAC-13)

7-дюймовый сингл, записан в Strawberry Studios, Stockport, в июле 1979 года, Продюсер Мартин Ханнет. Выпущен в октябре 1979: «Transmission» / «Novelty».

Earcom 2, Fast Product (FAST 9b)

12-дюймовый ЕР, записан в течение работы над Unknown Pleasures в Strawberry Studios, Stockport, в апреле 1979 года, продюсер Мартин Ханнет. Выпущен на Эдинбургском лэйбле «Fast Product»: «Auto-suggestion» / «From Safety to Where ... ?» Также включал песни групп Thursdays и Basczax.

Licht Und Blindheit, Sordide Sentimental (SS 33 002)

«Atmosphere» / «Dead Souls» были записаны вместе с «Transmission». Продюсер Мартин Ханнет. Но эти 2 песни были изданы лишь в марте 1980 года. Пластинка была выпущена ограниченным тиражом в 1578 копий на лэйбле Sordide Sentimental, продавалась только во Франции. Причиной тому был ограниченный тираж. Пластинка была оформлена экстравагантно: прекрасный трехстраничный конверт с текстом Жана-Пьера Тюрмеля, с иллюстрацией Жана-Франсуа Джеймуля и фотографией Joy Division, сделанной Антоном Корбайном.

Love Will Tear Us Apart, Factory (FAC-23)

7-дюймовый сингл, записан в Britannia Row Studios, в Лондоне, в марте 1980, продюсер Мартин Ханнет. Выпущен в июне 1980 года. Достиг № 13 в Английском чарте: «Love Will Tear Us Apart» / «These Days».

Closer, Factory (FAC 25)

Второй альбом, записан в Britannia Row Studios, в Лондоне, В марте 1980 года. Продюсер Мартин Ханнет. Выпущен в июле 1980: «Atrocity Exhibition» / «Isolation» / «Passover» / «Colony» / «A Means to an End» / «Heart and Soul» / «Twenty Four Hours» / «The Eternal» / «Decades».

Komakino / Incubation, Factory (FAC-28)

Бесплатная гибкая пластинка, которая также включала необозначенный трек «As You Said». Треклист: «As You Said» / «Komakino» / «Incubation». Все песни были записаны одновременно с альбомом Closer в Britannia Row Studios на кассету, которую Йен взял с собой домой после сессий для второго альбома.

Atmosphere / She’s Lost Control, Factory (FACUS-2)

12-дюймовый сингл, издан в США в сентябре 1980 года (позже был издан в Соединенном Королевстве).

Transmission / Novelty, Factory (FAC-13)

12-дюймовый сингл, измененный релиз для США, сентябрь 1980 года.

Ceremony / In a Lonely Place, Factory (FAC-33)

Две песни, написанные Joy Division, но изданные в январе 1981 года как дебютный сингл New Order.

Still, Factory (FACT 40)

Двойной альбом из студийных и концертных записей, содержит запись последнего концерта Joy Division, издан в августе 1981 года: «Exercise One» / «Ice Age» / «The Sound of Music» / «Glass» / «The Only Mistake» / «Walked In Line» / «The Kill» / «Something Must Break» / «Dead Souls» / «Sister Ray» / «Ceremony» / «Shadowplay» / «Means to an End» / «Passover» / «New Dawn Fades» / «Transmission» / «Disorder» / «Isolation» / «Decades» / «Digital». Вышел со стандартной серой обложкой или как делюкс — издание в жестком картонном боксе с белой лентой.

Here Are the Young Men, Factory (FACT 37)

Концертное видео Joy Division, было выпущено в августе 1982 года: «Dead Souls» / «Love Will Tear Us Apart» / «Shadowplay» / «Day of the Lords» / «Digital» / «Colony» / «New Dawn Fades» / «Auto-suggestion» / «Transmission» / «The Sound of Music» / «She’s Lost Control» / «They Walked In Line» / «I Remember Nothing».

Atmosphere, Factory (Fac213)

Британское издание, 1988 год: «Atmosphere» / «The Only Mistake» / «The Sound of Music».

Substance, Factory (FAC250)

Компиляция Joy Division, выпущена в июле 1988 года: «Warsaw» / «Leaders Of Men» / «Digital» / «Auto-suggestion» / «Transmission» / «She’s Lost Control» / «Incubation» / «Dead Souls» / «Atmosphere» / «Love Will Tear Us Apart» / «No Love Lost» / «Failures» / «Glass» / «From Safety to Where...?» / «Novelty» / «Komakino» / «These Days».

The Peel Sessions, Strange Fruit Records (SFPSCD013)

Впервые сессии Джона Пила с Joy Division транслировались в феврале и декабре 1979 года: «Exercise One» / «Insight» / «She’s Lost Control» / «Transmission» / «Love Will Tear Us Apart» / «24 Hours» / «Colony» / «The Sound of Music».

Martin, Factory (FACD 325)

Сборник знаменитых работ, продюсером которых был Мартин Ханнет. Выпущен в 1991 году, после его смерти, и содержал трек Joy Division «She’s Lost Control», а также песни от The Buzzcocks, Slaughter and the Dogs, John Cooper Clarke, lilted John, A Certain Ratio, OMD, U2, New Order, Happy Mondays, World of Twist, New Fast Automatic Daffodils и The High.

Palatine, Factory (FACT 400)

Бокс-сэт из 4 CD, рассказывающих историю лейбла Factory. 1 диск — «Tears in their Eyes». Содержит песню Joy Division «Transmission» и New Order «Ceremony». 2 диск — «Life’s a Beach». 3 диск — «The Beat Groups» содержит Joy Division «Wilderness». 4 диск — «Selling Out» содержит Joy Division «Atmosphere».

Тексты песен

Warsaw (1977)

3,5,0,1,2,5, Go!

I was there in the back stage,

When first light came around.

I grew up like a changeling,

To win the first time around.

I can see all the weakness.

I can pick all the faults.

Well I concede all the faith tests,

Just to stick in your throats.

31G,31G,31G

I hung around in your soundtrack,

To mirror all that you’ve done,

To find the right side of reason,

To kill the three lies for one,

I can see all the cold facts.

I can see through your eyes.

All this talk made no contact.

No matter how hard we tried.

31G,31C31G

I can still hear the footsteps.

I can see only walls.

I slid into your man-traps,

With no hearing at all.

I just see contradiction,

Had to give up the fight,

Just to live in the past tense,

To make believe you were right.

31G,31G,31G

3,5,0,1,2,5.

Leaders of Men (1977)

Born from some mother’s womb,

Just like any other room.

Made a promise for a new life.

Made a victim out of your life.

When your time’s on the door,

And it drips to the floor,

And you feel you can touch,

All the noise is too much,

And the seeds that are sown,

Are no longer your own.

Just a minor operation,

To force a final ultimatum.

Thousand words are spoken loud,

Reach the dumb to fool the crowd.

When you walk down the street,

And the sound’s not so sweet,

And you wish you could hide,

Maybe go for a ride,

To some peep show arcade,

Where the future’s not made.

A nightmare situation,

Infiltrate imagination,

Smacks of past Holy wars,

By the wall with broken laws.

The leaders of men,

Born out of your frustration.

The leaders of men,

lust a strange infatuation.

The leaders of men,

Made a promise for a new life.

No saviour for our sakes,

To twist the internees of hate,

Self induced manipulation,

To crush all thoughts of mass salvation.

No Love Lost (1977)

So long sitting here,

Didn’t hear the warning.

Waiting for the tape to run.

We’ve been moving around in different situations,

Knowing that the time would come.

Just to see you torn apart,

Witness to your empty heart.

I need it.

I need it.

I need it.

Through the wire screen, the eyes of those standing outside

looked in

at her as into the cage of some rare creature in a zoo.

In the hand of one of the assistants she saw the same instrument

which they had that morning inserted deep into her body. She

shuddered instinctively. No

life at all in the house of dolls.

No love lost. No love lost.

You’ve been seeing things,

In darkness, not in learning,

Hoping that the truth will pass.

No life underground, wasting never changing,

Wishing that this day won’t last.

To never see you show your age,

To watch until the beauty fades,

I need it.

I need it.

I need it.

(Second verse on Warsaw album)

Two-way mirror in the hall,

They like to watch everything you do,

Transmitters hidden in the walls,

So they know everything you say is true,

Turn it on,

Don’t turn it on,

Turn it on.

Failures (1977)

Don’t speak of safe Messiahs,

A failure of the Modern Man,

To the centre of all life’s desires,

As a whole not an also ran.

Love in a hollow field,

Break the image of your father’s son,

Drawn to an inner feel,

He was thought of as the only one,

He was thought of as the only one.

He no longer denies,

All the failures of the Modern Man.

No, no, no, he can’t pick sides,

Sees the failures of the Modern Man.

Wise words and sympathy,

Tell the story of our history.

New strength gives a real touch,

Sense and reason make it all too much.

With a strange fatality,

Broke the spirits of a lesser man,

Some other race can see,

In his way he was the only one,

In his way he was the only one.

He no longer denies

All the failures of the Modern Man.

No, no, no, he can’t pick sides,

Sees the failures of the Modern Man.

Now that it’s right to decide,

In his time he was a total man,

Taken from Caesar’s side,

Kept in silence just to prove who’s wrong.

He no longer denies,

All the failures of the Modern Man.

No, no, no, he can’t pick sides,

Sees the failures of the Modern Man,

All the failures of the Modern Man.

(Waiting for) The Ice Age (1977)

(Первый текст, использовавшийся для этой песни)

Scratching out atrocity,

Splintered in the sand,

In a deathshroud looking back,

Walking hand in hand.

Draw the lines onto your face,

To make it look brand new,

Nothing here will fit in place,

To screen the likes of you.

Stranded in hostility,

Buried further down,

Waiting in a churchyard,

For the sons to come around,

Burning down conventions now,

To give me all the proof,

Nothing here will hold somehow,

To give a glimpse of truth.

Searching for some other life,

To hide behind your door,

On a strange wave plunging down,

With hopes for little more,

Someone might have changed somewhere,

To bring us into line,

All so near to hit and run,

To cut the gaps in time.

Waiting for the cold to come,

To face one final stand,

Viewing scenes in black and white,

Walking hand in hand,

Reaching from the distance,

To find some strength again.

Ice Age (1977)

I’ve seen the real atrocities,

Buried in the sand,

Stockpiled safety for a few,

While we stand holding hands.

I’m living in the Ice age,

I’m living in the Ice age,

Nothing will hold,

Nothing will fit,

Into the cold,

It’s not an eclipse.

Living in the Ice age,

Living in the Ice age,

Living in the Ice age.

Searching for another way,

Hide behind the door,

We’ll live in holes and disused shafts,

Hopes for little more.

I’m living in the Ice age,

I’m living in the Ice age,

Nothing will hold,

Nothing will fit,

Into the cold,

No smile on your lips,

Living in the Ice age,

Living in the Ice age,

Living in the Ice age.

Living in the Ice age,

Living in the Ice age,

Living in the Ice age,

Living in the Ice age.

The Kill (1977)

Moved in a hired car,

And I find no way to run,

Adds every moment longer,

Had no time for fun,

lust something that I knew I had to do,

But through it all I left my eyes on you.

I had an impulse to clear it all away,

Oh I used the tactics, make everybody pay,

Just something that I knew I had to do,

But through it all I kept my eyes on you.

Oh, I keep it all clean,

I’ve paid the graces there,

No kings of misuse,

No sellers of flesh,

Just something that I knew I had to do,

But through it all I kept my eyes on you,

Yeah through it all I kept my eyes on you,

But through it all I kept my eyes on you.

Walked in Line (1978)

All dressed in uniforms so fine,

They drank and killed to pass the time,

Wearing the shame of all their crimes,

With measured steps, they walked in line.

They walked in line,

They walked in line,

They walked in line,

They walked in line,

They walked in line,

They walked in line,

They walked in line,

They walked in line.

They carried pictures of their wives,

And numbered tags to prove their lives,

They walked in line,

They walked in line,

They walked in line,

They walked in line,

They walked in line,

They walked in line,

They walked in line,

They walked in line.

Full of a glory never seen,

They made it through the whole machine,

To never question anymore,

Hypnotic trance, they never saw,

They walked in line,

They walked in line,

They walked in line,

They walked in line,

They walked in line,

They walked in line,

They walked in line,

They walked in line,

They walked in line,

They walked in line,

They walked in line,

They walked in line,

They walked in line,

They walked in line,

They walked in line,

They walked in line,

They walked in line,

They walked in line,

They walked in line,

They walked in line,

They walked in line,

They walked in line,

They walked in line,

They walked in line,

Walked in line,

Walked in line.

Exercise One (1978)

When you’re looking at life,

In a strange new room,

Maybe drowning soon,

Is this the start of it all?

Turn on your TV,

Turn down your pulse,

Turn away from it all,

It’s all getting too much.

When you’re looking at life,

Deciphering scars,

Just who fooled who,

Sit still in their cars,

The lights look bright,

When you reach outside,

Time for one last ride,

Before the end of it all

Digital (1978)

Feel it closing in,

Feel it closing in,

The fear of whom I call,

Every time I call

I feel it closing in,

I feel it closing in,

Day in, day out,

Day in, day out,

Day in, day out,

Day in, day out,

Day in, day out,

Day in, day out.

I feel it closing in,

As patterns seem to form.

I feel it cold and warm.

The shadows start to fall.

I feel it closing in,

I feel it closing in,

Day in, day out,

Day in, day out,

Day in, day out,

Day in, day out,

Day in, day out.

I‘d have the world around,

To see just whatever happens,

Stood by the door alone,

And then it’s fade away.

I see you fade away.

Don’t ever fade away.

I need you here today.

Don’t ever fade away.

Don’t ever fade away.

Don’t ever fade away.

Don’t ever fade away.

Fade away. Fade away.

Fade away. Fade away.

Fade away. Fade away.

Fade away.

Glass (1978)

Hearts fail, young hearts fail,

Anytime, pressurised,

overheat, overtired.

Take it quick, take it neat,

Clasp your hands, touch your feet.

Take it quick, take it neat,

Take it quick, take it neat.

Hearts fail, young hearts fail,

Anytime, wearing down,

On the run, underground,

Put your hand where it’s safe,

Leave your hand where it’s safe.

Do it again,

Do it again and again and again.

Do it again and again and again.

Do it again and again and again.

Do it again and again and again.

Anytime, that’s your right.

Don’t you wish you do it again,

Overheat, overtire.

Don’t you wish you do it again,

Don’t you wish you do it again,

Don’t you wish you do it again,

Anytime that’s your right,

Don’t you wish you do it again,

Any time that’s your right.

Don’t you wish you do it again,

Don’t you wish you do it again,

I bet you wish you do it again.

Do it again.

Do it again.

Do it again.

Disorder (1979)

I’ve been waiting for a guide to come and take me by the hand,

Could these sensations make me feel the pleasures of a normal man?

These sensations barely interest me for another day,

I’ve got the spirit, lose the feeling, take the shock away.

It’s getting faster, moving faster now, it’s getting out of hand,

On the tenth floor, down the back stairs, it’s a no man’s land,

Lights are flashing, cars are crashing, getting frequent now,

I’ve got the spirit, lose the feeling, let it out somehow.

What means to you, what means to me, and we will meet again,

I’m watching you, I’m watching her, I’ll take no pity from your friends,

Who is right, who can tell, and who gives a damn right now,

Until the spirit new sensation takes hold, then you know,

Until the spirit new sensation takes hold, then you know,

Until the spirit new sensation takes hold, then you know.

I’ve got the spirit, but lose the feeling,

I’ve got the spirit, but lose the feeling.

Feeling, feeling, feeling, feeling, feeling, feeling, feeling.

Day of the Lords (1979)

This is the room, the start of it all,

No portrait so fine, only sheets on the wall,

I’ve seen the nights, filled with bloodsport and pain,

And the bodies obtained, the bodies obtained.

Where will it end? Where will it end?

Where will it end? Where will it end?

These are your friends from childhood, through youth,

Who goaded you on, demanded more proof,

Withdrawal pain is hard, it can do you right in,

So distorted and thin, distorted and thin.

Where will it end? Where will it end?

Where will it end? Where will it end?

This is the car at the edge of the road,

There’s nothing disturbed, all the windows are closed,

I guess you were right, when we talked in the heat,

There’s no room for the weak, no room for the weak,

Where will it end? Where will it end?

Where will it end? Where will it end?

This is the room, the start of it all,

Through childhood, through youth, I remember it all,

Oh, I’ve seen the nights filled with bloodsport and pain.

And the bodies obtained, the bodies obtained, the bodies obtained.

Where will it end? Where will it end?

Where will it end? Where will it end?

Candidate (1979)

Forced by the pressure,

The territories marked,

No longer the pleasure,

Oh, I’ve since lost the heart.

Corrupted from memory,

No longer the power,

It’s creeping up slowly,

That last fatal hour.

Oh, I don’t know what made me,

What gave me the right,

To mess with your values,

And change wrong to right.

Please keep your distance,

The trail leads to here,

There’s blood on your fingers,

Brought on by fear.

I campaigned for nothing,

I worked hard for this,

I tried to get to you,

You treat me like this.

It’s just second nature,

It’s what we’ve been shown,

We’re living by your rules,

That’s all that we know.

I tried to get to you,

I tried to get to you,

I tried to get to you.

I tried to get to you.

Insight (1979)

Guess your dreams always end.

They don’t rise up just descend,

But I don’t care anymore,

I’ve lost the will to want more,

I’m not afraid not at all,

I watch them all as they fall,

But I remember when we were young.

Those with habits of waste,

Their sense of style and good taste,

Of making sure you were right,

Hey don’t you know you were right?

I’m not afraid anymore,

I keep my eyes on the door,

But I remember...

Tears of sadness for you,

More upheaval for you,

Reflects a moment in time,

A special moment in time,

Yeah we wasted our time,

We didn’t really have time,

But we remember when we were young.

And all God’s angels beware,

And all you judges beware,

Sons of chance, take good care,

For all the people not there,

I’m not afraid anymore,

I’m not afraid anymore,

I’m not afraid anymore,

Oh, I’m not afraid anymore.

New Dawn Fades (1979)

A change of speed, a change of style.

A change of scene, with no regrets,

A chance to watch, admire the distance,

Still occupied, though you forget.

Different colours, different shades,

Over each mistakes were made.

I took the blame.

Directionless so plain to see,

A loaded gun won’t set you free.

So you say.

We’ll share a drink and step outside,

An angry voice and one who cried,

We’ll give you everything and more,

The strain’s too much, can’t take much more.

Oh, I’ve walked on water, run through fire,

Can’t seem to feel it anymore.

It was me, waiting for me,

Hoping for something more,

Me, seeing me this time, hoping for something else.

She’s Lost Control (1979)

Confusion in her eyes that says it all.

She’s lost control.

And she’s clinging to the nearest passer by,

She’s lost control.

And she gave away the secrets of her past,

And said I’ve lost control again,

And of a voice that told her when and where to act,

She said I’ve lost control again.

And she turned around and took me by the hand and said,

I’ve lost control again.

And how I’ll never know just why or understand,

She said I’ve lost control again.

And she screamed out kicking on her side and said,

I’ve lost control again.

And seized up on the floor, I thought she’d die.

She said I’ve lost control.

She’s lost control again.

She’s lost control.

She’s lost control again.

She’s lost control.

Well I had to ‘phone her friend to state my case,

And say she’s lost control again.

And she showed up all the errors and mistakes,

And said I’ve lost control again.

But she expressed herself in many different ways,

Until she lost control again.

And walked upon the edge of no escape,

And laughed I’ve lost control.

She’s lost control again.

She’s lost control.

She’s lost control again.

She’s lost control.

Shadowplay (1979)

To the centre of the city where all roads meet, waiting for you,

To the depths of the ocean where all hopes sank, searching for you,

I was moving through the silence without motion, waiting for you,

In a room with a window in the corner I found truth.

In the shadowplay, acting out your own death, knowing no more,

As the assassins all grouped in four lines, dancing on the floor,

And with cold steel, odour on their bodies made a move to connect,

But I could only stare in disbelief as the crowds all left.

I did everything, everything I wanted to,

I let them use you for their own ends,

To the centre of the city in the night, waiting for you,

To the centre of the city in the night, waiting for you.

Wilderness (1979)

I travelled far and wide through many differen

t times,

What did you see there?

I saw the saints with their toys,

What did you see there?

I saw all knowledge destroyed.

I travelled far and wide through many different times.

I travelled far and wide through prisons of the cross,

What did you see there?

The power and glory of sin,

What did you see there?

The blood of Christ on their skins,

I travelled far and wide through many different times.

I travelled far and wide and unknown martyrs died,

What did you see there?

I saw the one sided trials,

What did you see there?

I saw the tears as they cried,

They had tears in their eyes,

Tears in their eyes,

Tears in their eyes,

Tears in their eyes.

Interzone (1978)

I walked through the city limits,

Someone talked me in to do it,

Attracted by some force within it,

Had to close my eyes to get close to it,

Around a corner where a prophet lay,

Saw the place where she’d a room to stay,

A wire fence where the children played.

Saw the bed where the body lay,

And I was looking for a friend of mine.

And I had no time to waste.

Yeah, looking for some friends of mine.

The cars screeched hear the sound on dust,

Heard a noise just a car outside,

Metallic blue turned red with rust,

Pulled in close by the building’s side,

In a group all forgotten youth,

Had to think, collect my senses now,

Are turned on to a knife edged view.

Find some places where my friends don’t know,

And I was looking for a friend of mine,

And had no time to waste.

Yeah, looking for some friends of mine.

Down the dark streets, the houses looked the same,

Getting darker now, faces look the same,

And I walked round and round.

No stomach, torn apart,

Nail me to a train.

Had to think again,

Trying to find a clue, trying to find a way to get out!

Trying to move away, had to move away and keep out.

Four, twelve windows, ten in a row,

Behind a wall, well I looked down low,

The lights shined like a neon show,

Inserted deep felt a warmer glow,

No place to stop, no place to go,

No time to lose, had to keep on going,

I guess they died some time ago.

I guess they died some time ago.

And I was looking for a friend of mine

And I had no time to waste.

Yeah, looking for some friends of mine.

I Remember Nothing (1979)

We were strangers.

We were strangers, for way too long, for way too long,

We were strangers, for way too long.

Violent, violent,

Were strangers.

Get weak all the time, may just pass the time,

Me in my own world, yeah you there beside,

The gaps are enormous, we stare from each side,

We were strangers for way too long.

Violent, more violent, his hand cracks the chair,

Moves on reaction, then slumps in despair,

Trapped in a cage and surrendered too soon,

Me in my own world, the one that you knew,

For way too long.

We were strangers for way too long.

We were strangers,

We were strangers for way too long,

For way too long.

Transmission (1978)

Radio, live transmission.

Radio, live transmission.

Listen to the silence, let it ring on.

Eyes, dark grey lenses frightened of the sun.

We would have a fine time living in the night,

Left to blind destruction,

Waiting for our sight.

And we would go on as though nothing was wrong.

And hide from these days we remained all alone.

Staying in the same place, just staying out the time.

Touching from a distance,

Further all the time.

Dance, dance, dance, dance, dance, to the radio.

Dance, dance, dance, dance, dance, to the radio.

Dance, dance, dance, dance, dance, to the radio.

Dance, dance, dance, dance, dance, to the radio.

Well I could call out when the going gets tough.

The things that we’ve learnt are no longer enough.

No language, just sound, that’s all we need know,

To synchronise love to the beat of the show.

And we could dance.

Dance, dance, dance, dance, dance, to the radio.

Dance, dance, dance, dance, dance, to the radio.

Dance, dance, dance, dance, dance, to the radio.

Dance, dance, dance, dance, dance, to the radio.

Autosuggestion (1979)

Here, here,

Everything is by design,

Everything is by design.

Here, here,

Everything is kept inside.

So take a chance and step outside,

Your hopes, your dreams, your paradise.

Heroes, idols cracked like ice.

Here, here,

Everything is kept inside.

So take a chance and step outside.

Pure frustration face to face.

A point of view creates more waves,

So take a chance and step outside.

Take a chance and step outside.

Lose some sleep and say you tried.

Meet frustration face to face.

A point of view creates more waves.

So lose some sleep and say you tried.

So lose some sleep and say you tried.

So lose some sleep and say you tried.

So lose some sleep and say you tried.

Say you tried.

Say you tried.

Say you tried.

Say you tried.

Say you tried.

Say you tried.

Say you tried.

Say you tried.

Say you tried.

Say you tried.

Say you tried.

Yeah, lose some sleep and say you tried.

Yeah, lose some sleep and say you tried.

Yeah, lose some sleep and say you tried.

Yeah, lose some sleep and say you tried.

From Safety to Where ...? (1979)

No I don’t know just why.

No I don’t know just why.

Which way to turn,

I got this ticket to use.

Through childlike ways rebellion and crime,

To reach this point and retreat back again.

The broken hearts,

All the wheels that have turned,

The memories scarred and the vision is blurred.

No I don’t know which way,

Don’t know which way to turn,

The best possible use.

Just passing through, ‘till we reach the next stage.

But just to where, well it’s all been arranged,

Just passing through but the break must be made.

Should we move on or stay safely away?

Through childlike ways rebellion and crime,

To reach this point and retreat back again.

The broken hearts,

All the wheels that have turned,

The memories scarred and the vision is blurred.

Just passing through, ‘till we reach the next stage.

But just to where, well it’s all been arranged.

Just passing through but the break must be made.

Should we move on or stay safely away?

Atmosphere (1979)

Walk in silence,

Don’t walk away, in silence.

See the danger,

Always danger,

Endless talking,

Life rebuilding,

Don’t walk away.

Walk in silence,

Don’t turn away, in silence.

Your confusion,

My illusion,

Worn like a mask of self-hate,

Confronts and then dies.

Don’t walk away.

People like you find it easy,

Naked to see,

Walking on air.

Hunting by the rivers,

Through the streets,

Every corner abandoned too soon,

Set down with due care.

Don’t walk away in silence,

Don’t walk away.

Dead Souls (1979)

Someone take these dreams away,

That point me to another day,

A duel of personalities,

That stretch all true realities.

That keep calling me,

They keep calling me,

Keep on calling me,

They keep calling me.

Where figures from the past stand tall,

And mocking voices ring the halls.

Imperialistic house of prayer,

Conquistadors who took their share.

That keep calling me,

They keep calling me,

Keep on calling me,

They keep calling me.

Calling me, calling me, calling me, calling me.

They keep calling me,

Keep on calling me,

They keep calling me.

They keep calling me.

Love Will Tear Us Apart (1980)

When routine bites hard,

And ambitions are low,

And resentment rides high,

But emotions won’t grow,

And we’re changing our ways, taking different roads.

Then love, love will tear us apart again.

Love, love will tear us apart again.

Why is the bedroom so cold?

You’ve turned away on your side.

Is my timing that flawed?

Our respect runs so dry.

Yet there’s still this appeal that we’ve kept through our lives

But love, love will tear us apart again.

Love, love will tear us apart again.

You cry out in your sleep,

All my failings exposed.

And there’s a taste in my mouth,

As desperation takes hold.

Just that something so good just can’t function no more.

But love, love will tear us apart again.

Love, love will tear us apart again.

Love, love will tear us apart again.

Love, love will tear us apart again.

These Days (1980)

Morning seems strange, almost out of place.

Searched hard for you and your special ways.

These days, these days.

Spent all my time, learnt a killer’s art.

Took threats and abuse ‘till I’d learned the part.

Can you stay for these days?

These days, these days.

Used outward deception to get away,

Broken heart romance to make it pay.

These days, these days.

We’ll drift through it all, it’s the modern age.

Take care of it all now these debts are paid.

Can you stay for these days?

The Sound of Music (1979)

See my true reflection,

Cut off my own connections,

I can see life getting harder,

So sad is this sensation,

Reverse the situation,

I can’t see it getting better.

I’ll walk you through the heartbreak,

Show you all the out takes,

I can’t see it getting higher,

Systematically degraded,

Emotionally a scapegoat,

I can’t see it getting better.

Perverse and unrealistic,

Try to make it all stick,

I can’t see it getting better,

Hollow now, I’m burned out,

All I need to break out,

I can’t see life getting higher,

Love, life, makes you feel higher,

Love, of life, makes you feel higher,

Higher, higher, higher, higher,

Higher, higher, higher, higher,

Love of life, makes you feel higher.

The Only Mistake (1979)

Made the fatal mistake,

Like I did once before,

A tendency just to take,

Till the purpose turned sour,

Strain, take the strain, these days we love,

Strain, take the strain, these days we love.

Yeah, the only mistake was that you ran away,

Avenues lined with trees, strangled words for the day,

Yeah, the only mistake, like I made once before,

Yeah, the only mistake, could have made it before.

Strain, take the strain, these days we love,

Strain, take the strain, these days we love.

And the only mistake, led to rumours unfound,

Led to pressures unknown, different feelings and sounds,

Yeah, the only mistake, like I made once before,

Yeah, the only mistake, could have made it before.

Atrocity Exhibition (1980)

Asylums with doors open wide,

Where people had paid to see inside,

For entertainment they watch his body twist,

Behind his eyes he says, ‘I still exist’

This is the way, step inside.

This is the way, step inside.

This is the way, step inside.

This is the way, step inside.

In arenas he kills for a prize,

Wins a minute to add to his life.

But the sickness is drowned by cries for more,

Pray to God, make it quick, watch him fail.

This is the way, step inside.

This is the way, step inside.

This is the way, step inside.

This is the way, step inside.

This is the way.

This is the way.

This is the way.

This is the way.

This is the way, step inside.

This is the way, step inside.

This is the way, step inside.

This is the way, step inside.

You’ll see the horrors of a faraway place,

Meet the architects of law face to face.

See mass murder on a scale you’ve never seen,

And all the ones who try hard to succeed.

This is the way, step inside.

This is the way, step inside.

This is the way, step inside.

This is the way, step inside.

And I picked on the whims of a thousand or more,

Still pursuing the path that’s been buried for years,

All the dead wood from jungles and cities on fire,

Can’t replace or relate, can’t release or repair,

Take my hand and I’ll show you what was and will be.

Isolation (1980)

In fear every day, every evening,

He calls her aloud from above,

Carefully watched for a reason,

Painstaking devotion and love,

Surrendered to self preservation,

From others who care for themselves.

A blindness that touches perfection,

But hurts just like anything else.

Isolation, isolation, isolation.

Mother I tried please believe me,

I’m doing the best that I can.

Pm ashamed of the things I’ve been put through,

Pm ashamed of the person I am.

Isolation, isolation, isolation.

But if you could just see the beauty,

These things I could never describe,

These pleasures a wayward distraction,

This is my one lucky prize.

Isolation, isolation, isolation, isolation, isolation.

Passover (1980)

This is a crisis I knew had to come,

Destroying the balance I’d kept.

Doubting, unsettling and turning around,

Wondering what will come next.

Is this the role that you wanted to live?

I was foolish to ask for so much.

Without the protection and infancy’s guard,

It all falls apart at first touch.

Watching the reel as it comes to a close,

Brutally taking its time,

People who change for no reason at all,

It’s happening all of the time.

Can I go on with this train of events?

Disturbing and purging my mind,

Back out of my duties, when all’s said and done,

I know that I’ll lose every time.

Moving along in our God given ways,

Safety is sat by the fire,

Sanctuary from these feverish smiles,

Left with a mark on the door,

Is this the gift that I wanted to give?

Forgive and forget’s what they teach,

Or pass through the deserts and wastelands once more,

And watch as they drop by the beach.

This is the crisis I knew had to come,

Destroying the balance I’d kept,

Turning around to the next set of lives,

Wondering what will come next.

Colony (1980)

A cry for help, a hint of anaesthesia,

The sound from broken homes,

We used to always meet here.

As he lays asleep, she takes him in her arms,

Some things I have to do, but I don’t mean you harm.

A worried parent’s glance, a kiss, a last goodbye,

Hands him the bag she packed, the tears she tries to hide,

A cruel wind that bows down to our lunacy,

And leaves him standing cold here in this colony.

I can’t see why all these confrontations,

I can’t see why all these dislocations,

No family life, this makes me feel uneasy,

Stood alone here in this colony.

In this colony, in this colony, in this colony, in this colony.

Dear God in his wisdom took you by the hand,

God in his wisdom made you understand.

God in his wisdom took you by the hand,

God in his wisdom made you understand.

God in his wisdom took you by the hand,

God in his wisdom made you understand.

God in his wisdom took you by the hand,

God in his wisdom made you understand.

In this colony, in this colony, in this colony, in this colony.

A Means to an End (1980)

A legacy so far removed,

One day will be improved.

Eternal rights we left behind,

We were the better kind.

Two the same, set free too,

I always looked to you,

I always looked to you,

I always looked to you.

We fought for good, stood side by side,

Our friendship never died.

On stranger waves, the lows and highs,

Our vision touched the sky,

Immortalists with points to prove,

I put my trust in you.

I put my trust in you.

I put my trust in you.

A house somewhere on foreign soil,

Where ageing lovers call,

Is this your goal, your final needs,

Where dogs and vultures eat,

Committed still I turn to go.

I put my trust in you.

I put my trust in you.

I put my trust in you.

I put my trust in you.

In you. In you. In you.

Put my trust in you, in you.

Heart and Soul (1980)

Instincts that can still betray us,

A journey that leads to the sun,

Soulless and bent on destruction,

A struggle between right and wrong.

You take my place in the showdown,

I’ll observe with a pitiful eye,

I’d humbly ask for forgiveness,

A request well beyond you and I.

Heart and soul, one will burn.

Heart and soul, one will burn.

An abyss that laughs at creation,

A circus complete with all fools,

Foundations that lasted the ages,

Then ripped apart at their roots.

Beyond all this good is the terror,

The grip of a mercenary hand,

When savagery turns all good reason,

There’s no turning back, no last stand.

Heart and soul, one will burn.

Heart and soul, one will burn.

Existence well what does it matter?

I exist on the best terms I can.

The past is now part of my future,

The present is well out of hand.

The present is well out of hand.

Heart and soul, one will burn.

Heart and soul, one will burn.

One will burn, one will burn.

Heart and soul, one will burn.

Twenty-four Hours (1980)

So this is permanence, love’s shattered pride.

What once was innocence, turned on its side.

A cloud hangs over me, marks every move,

Deep in the memory, of what once was love.

Oh how I realised how I wanted time,

Put into perspective, tried so hard to find,

Just for one moment, thought I’d found my way.

Destiny unfolded, I watched it slip away.

Excessive flashpoints, beyond all reach,

Solitary demands for all I’d like to keep.

Let’s take a ride out, see what we can find,

A valueless collection of hopes and past desires.

I never realised the lengths I’d have to go,

All the darkest corners of a sense I didn’t know.

lust for one moment, I heard somebody call,

Looked beyond the day in hand, there’s nothing there at all.

Now that I’ve realised how it’s all gone wrong,

Gotta find some therapy, this treatment takes too long.

Deep in the heart of where sympathy held sway,

Gotta find my destiny, before it gets too late.

The Eternal (1980)

Procession moves on, the shouting is over,

Praise to the glory of loved ones now gone.

Talking aloud as they sit round their tables,

Scattering flowers washed down by the rain.

Stood by the gate at the foot of the garden,

Watching them pass like clouds in the sky,

Try to cry out in the heat of the moment,

Possessed by a fury that burns from inside.

Cry like a child, though these years make me older,

With children my time is so wastefully spent,

A burden to keep, though their inner communion,

Accept like a curse an unlucky deal.

Played by the gate at the foot of the garden,

My view stretches out from the fence to the wall,

No words could explain, no actions determine,

Just watching the trees and the leaves as they fall.

Decades (1980)

Here are the young men, the weight on their shoulders,

Here are the young men, well where have they been?

We knocked on the doors of Hell’s darker chamber,

Pushed to the limit, we dragged ourselves in,

Watched from the wings as the scenes were replaying,

We saw ourselves now as we never had seen.

Portrayal of the trauma and degeneration,

The sorrows we suffered and never were free.

Where have they been?

Where have they been?

Where have they been?

Where have they been?

Weary inside, now our heart’s lost forever,

Can’t replace the fear, or the thrill of the chase,

Each ritual showed up the door for our wanderings,

Open then shut, then slammed in our face.

Where have they been?

Where have they been?

Where have they been?

Where have they been?

Komakino (1980)

This is the hour when the mysteries emerge.

A strangeness so hard to reflect.

A moment so moving, goes straight to your heart,

The vision has never been met.

The attraction is held like a weight deep inside,

Something I’ll never forget.

The pattern is set, her reaction will start,

Complete but rejected too soon.

Looking ahead in the grip of each fear,

Recalls the life that we knew.

The shadow that stood by the side of the road,

Always reminds me of you.

How can I find the right way to control,

All the conflict inside, all the problems beside,

As the questions arise, and the answers don’t fit,

Into my way of things,

Into my way of things.

She’s Lost Control (extended version)

Confusion in her eyes that said it all.

She’s lost control.

And she’s clinging to the nearest passer by,

She’s lost control.

And she gave away the secrets of her past,

And said I’ve lost control again,

And of a voice that told her when and where to act,

She said I’ve lost control again.

And she turned to me and took me by the hand and said,

I’ve lost control again.

And how I’ll never know just why or understand,

She said I’ve lost control again.

And she screamed out kicking on her side and said,

I’ve lost control again.

And seized up on the floor, I thought she’d die.

She said I’ve lost control again.

She’s lost control again.

She’s lost control.

She’s lost control again.

She’s lost control.

Well I had to ’phone her friend to state her case,

And say she’s lost control again.

And she showed up all the errors and mistakes.

And said I’ve lost control again.

But she expressed herself in many different ways,

Until she lost control again.

And walked upon the edge of no escape,

And laughed I’ve lost control again.

She’s lost control again.

She’s lost control.

She’s lost control again.

She’s lost control.

I could live a little better with the myths and the lies,

When the darkness broke in, I just broke down and cried.

I could live a little in a wider line,

When the change is gone, when the urge is gone,

To lose control. When here we come.

Something Must Break (1980)

Two ways to choose,

On a razors edge,

Remain behind,

Go straight ahead.

Room full of people, room for just one,

If I can’t break out now, the time just won’t come.

Two ways to choose,

Which way to go,

Decide for me,

Please let me know.

Looked in the mirror, saw I was wrong,

If I could get back to where I belong, where I belong.

Two ways to choose,

Which way to go,

Had thoughts for one

Designs for both.

But we were immortal, we were not there,

Washed up on the beaches, struggling for air.

I see your face still in my window,

Torments yet calms, won’t set me free,

Something must break now,

This life isn’t mine,

Something must break now,

Wait for the time,

Something must break.

Ceremony (1980)

This is why events unnerve me,

They find it all, a different story,

Notice whom for wheels are turning,

Turn again and turn towards this time,

All she ask’s the strength to hold me,

Then again the same old story,

Word will travel, oh so quickly,

Travel first and lean towards this time.

Oh, I’ll break them down, no mercy shown,

Heaven knows, it’s got to be this time,

Watching her, these things she said,

The times she cried,

Too frail to wake this time.

Oh I’ll break them down, no mercy shown

Heaven knows, it’s got to be this time,

Avenues all lined with trees,

Picture me and then you start watching,

Watching forever, forever,

Watching love grow, forever,

Letting me know, forever.

In a Lonely Place (1980)

Caressing the marble and stone,

Love that was special for one,

The waste in the fever I heat,

How I wish you were here with me now.

Body that curls in and dies,

And shares that awful daylight,

Warm like a dog round your feet,

How I wish you were here with me now.

Hangman looks round as he waits,

Cord stretches tight then it breaks,

Someday we will die in your dreams,

How I wish we were here with you now.

Черновики

Men who forget,

As empires start to crack,

Men who forget brought up to

Men who just lack,

Any justice and

Any thoughts for

Bitter and torn,

All prejudice for the like,

Turning out one by one,

Clasp your hands, don’t forget,

Minority hold.

***

Perverse reactions, the failings of mankind. What is your disability? What cross do you bear? Will your crucifiction leave a better place for your cildren, your children’s children. Can you expect so much as terrors of the modern age loom over distant hills, in violent cities, quiet towns and settled homes. Ignorance, a poor man’s friend. Avenues lined with trees and bitter memories. Technology and the ghosts of Christmas past. A family that haunts even in your more friendly dreams, Father can I go out now ...Father can I go, Father ...Who are you? Where am I? What am I?

***

Perverse reactions, the failings of mankind. What is your disability? What cross do you bear? Will your crucifiction leave a better place for your children, your children’s children. Can you expect so much as terrors of the modern age loom over distant hills, in violent cities, quiet towns and settled homes. Ignorance, a poor man’s friend. Avenues lined with trees and bitter memories. Technology and the ghosts of Christmas past. A family that haunts even in your more friendly dreams, Father can I go out now... Father can I go, Father...Who are you? Where am I? What am I?

***

Nothing seems real anymore. Even the flames from the fire seem to beckon to me, drawing me into some great past life buried somewhere deep in my subconscious, if only I could find the key..if only..if only. Ever since my illness, my condition, I’ve been trying to find some logical way of passing my time, of justifying a means to an end.

***

Someone called her name...Taking her children by the hand she walked over to the other side of the room and glanced sideways out of the window, straightening the mirror on her way. Nothing. Someone called her name... Children are crying in their bedrooms. Don’t you know it takes something more to cope with these problems, this stress. This I can take but the way some people look at me, the way some people talk, really gets me down. This is all I want. This is all I came for. This is my life.

Someone called her name. A noise outside breaks the afternoon silence. ‘Aren’t you glad I came. I need someone to realise my dreams. I can take you away from all this. I’ve already seen your daughter. I picked her up in my car on her way to school this morning. She’s beautiful. Don’t you think you need a change too.’ Someone called her name. Sound of children crying.

***

Cold wind moving in from afar — death in the park, another senseless murder, child mutilated, red sky calling, inserts deep inside, warm glow from the feet up — this could be Hell.

Twelve noon lined up against the wall — about face, load fire. Ten shot echo in a faraway African town. CIA reports ‘No cause to worry — everything under control.’

On the beach looking for old friends — cities springing up all around — metallic glow reflecting a coldness felt only once in childhood. Money for this, money for that, money for nothing. I guess they died some time ago. Walking on water — Moses crosses the red sea — world peace intact, with a deep sigh he turns to face the wall, hand in hand they disappear into the night.

***

Pictures, brown round the edges, occupying places on half empty walls. As the dust gathers so do the memories of a child’s past. Healing wounds opened again and letters in strictest confidence for the world to see. Follow me down the garden path, I’ll show you where it all happened, oh so many years ago. Follow me down the path. Tears of a brother lost before birth, sentenced to no life at all. Tears of a mother who knew she had lost everything.

‘We left her playing here besides the flowers and then...It was horrible. I just can’t bear to think about it.’ The clock strikes six, everyone eats and then sleeps. A deep uneasy sleep. I can’t understand why. Pacing the floor I stare out into the night. What’s left for me?

***

A wider alliance that leads to new roads beyond the limits, holding hands, jumping off walls into dark seclusion, cut off from the mainstream of most intimate yearnings, I left my heart somewhere on the other side, I left all desire for good.

Clinging to naked thought, impossible tactics worked out for impossible means. This is the final moment of respite. The final page in the book. A bitter challenge between old and new, with one last warning.

Черновики песен

Out of Touch (1977)

On the wasteline,

Heartbreak, mainline,

In a hurry to get somewhere.

Divorced from what’s real so early.

All a waste of nothing really.

Arrive too late — don’t you know you’re out of touch?

Pass the dateline,

All on your time.

In a hurry to get something.

Staring at your own two faces,

Feeding off your private crazes.

You’re out on you’re own — out — out of touch.

Nervous feeling,

No scene stealing,

Can you reach the outer limits?

Stuck inside your pen too long,

Forgotten moves where you went wrong.

You’ve lost the feeling, now you’re out of touch.

Empty station,

Too long waiting,

In a hurry to get somewhere,

Divorced from everything so early,

All a waste of nothing really,

You were never there always out of touch.

Deadline (1979)

Destinations always change,

It could be hours,

It seems like days,

Wait around as though nothing’s wrong,

But heaven knows we’ve tried so long,

To do the final breakthrough.

A choice of gifts,

With cards to deal,

A narrow table,

Legs of steel,

A window seat with views the same,

All down the line we play the game,

For two, now we are two.

Destinations never change,

It seems as though we’re days away,

And all the points that lead us to,

We never stop, just pass on thru’ again,

Do it again.

Driftwood (1979)

Moving on out in a new line,

Setting our course by the sun,

Leaving the shoreline behind us,

We’re drifting apart while we run.

Wheels are in motion above us,

Metal and power in disguise,

Scared of the danger around us,

We’re drowning in our paradise.

Wreckage and gold on the sea bed,

Souls we could never reclaim,

Grey are the skies that surround us,

Forcing us farther away.

Moving on out in a new line,

Setting our course by the sun,

Leaving it all way behind us,

We’re drifting apart as we run.

Conditioned

(Незаписанная песня ранних Warsaw. Часть текста переработана для Exercise One)

Sure I’11 see you drown,

You do for me, I did for you,

You’re on the rim of wheels that turn

In ignorance, no way to learn.

Cure just takes you down,

Not down for good, that’s understood,

Lights on green, borrowed times,

It’s just the same, a different name.

Conditioned — you,

Conditioned — me,

No way out that I can see,

Conditioned — you,

Conditioned — me,

Who selects your destiny?

Just who’s in the chair,

To think for me to make me care —

Turn down the TV,

Turn down my pulse,

Control my heart,

The sound’s too much.

Неозаглавленное

lust watchin’ you -

Tearing strips off just for fun to get a better fit.

All eyes on you — sex induced, the labour proves,

Just watching every drip,

Waiting for you — bought us out to close all doors with broken laws — your laws don’t fit.

It’s all so coldly logical without a trace of fear,

Intentions, mask indifference, built up throughout the years.

Not televised, conceals the motives,

Not waiting for ease,

Till the cancer grows,

Replacing hope and you are the disease.

Just watchin’ you -

Some minor incident -

An instant eyes turn blind,

All eyes in you -

Just some kind of accident,

In God’s name, left behind,

Waiting for you -

Detroying gains,

All lost in vain, but kept in mind — you’re way behind.

Some stranger atrocity commit in silence now,

Not in these times, another world, but it’s so close somehow,

A shattered nerve, for those who serve, the reason lost its way.

In streets of fear and all those here, the internees of hate.

Just watchin’ you — tearing strips off just for fun to get a better fit,

All eyes on you — broken causes, no one knows the real cause, you’re it.

Waiting for you — ultimatum, change it soon don’t eling to every bit — it just won’t fit.

Secret (1978)

He desires love, in some special way,

Against all perversion,

Fed with fruits of decay.

He remembers,

How the guilty have seen,

All the pure but selfish,

Buried deep in his dreams.

He sees a vision in the sky,

Looking down at him,

Calling him by name.

Yeah he sees faces from yesterday,

Of what might have been,

But the past must still remain.

He desires love,

Not some perfect affair,

In hotels of steel and glass,

Just to cross on the stairs,

But he can still see,

All the angels in time,

As his dreams of ecstasy,

Turned to nightmares of crime.

He sees a vision in the sky,

Looking down at him,

How the past will still remain.

Yeah he sees a vision in the sky,

Staring down at him,

He’ll always see the same.

Sure I’ll see you down,

You do for me I did for you,

Cure just takes you down,

We’re down for good that’s understood.

Неозаглавленное (1978)

I can see a thousand wills just bending in the night.

And all the pretty faces painted grey to match the sky,

From a distance seeing friends just washed up on the shore

A picture in my mind of what’s to come before the storm.

In time, we don’t belong in our own lifetime.

I can hear the voices lost in echoes as they build,

New homes to hide the sadness that the search for more had killed,

From a by road seeing friends just washed up on the shore.

Picture in my mind of what’s to come before the storm.

In time, we don’t belong in our own lifetime.

I can feel an emptiness and see heads held in shame,

Trapped inside a legacy of everyone to blame.

In the distance see myself just washed up on the shore,

A picture in my mind of what will come before the storm.

In time, we don’t belong to our own lifetime.

We won’t crawl and never show our faces,

We’ll stand firm and never show the traces,

Of the fear we knew but always could disguise,

Of this sinking feeling hid behind our eyes.

Неозаглавленное

In the back of my mind,

All I feel is mistrust,

In the back of my mind,

All I see is the dirt,

Segregation of thoughts,

Ideals turning to dust

Where some houses once stood,

Stands a man with a gun,

In some neighbourhood,

A father hangs up his son,

In the back of my mind.

Неозаглавленное

Don’t think I’d have stayed just for one more day,

It seems so much like home,

No room to go astray,

Don’t think I could watch — with mindless, empty tasks,

Intake moving in, forced to walk a lonely path.

Pictures all around, of how good a life should be,

A model for the rest,

That bred insecurity,

I walked a jagged line and then came back for more,

It’s always in my mind,

An institution with no law.

Day of the Lords (1978)

We won’t forget you on the day of the lords,

When our hearts stopped,

When we put up the boards,

To relax from all this sickness of words,

To escape from the collapse of our worlds.

We won’t forget you, though in violence you go,

As the wheels turned in the theatres below,

An escape from the ends never met,

In apartments with the lives not formed yet.

You never really understood,

You never tried to change our minds,

As long as you were in control,

As long as we could spare the time,

And ‘cause you needed to win on the day of the lords.

We won’t forget you on the day of the lords,

In a new town, just clutching at straws,

With the door shut, now the running has ended,

And a last thought of the chances surrrendered.

End of Time (1978)

We resist all of times mutations,

And lose our hands for all lost creations,

We left holes in the best laid plans,

And registered every inward glance.

For all mysteries never seen and never revealed,

And the memories, always tired and never too real,

Yeah, the memories, down on paper cease to exist,

To uncover all true feelings inside just too much to risk.

We made out down the roads to nowhere,

And lost all purpose in the rush to get there,

From broken homes built on dust and ashes,

That marked the spots of last years crashes.

For all mysteries never seen and never revealed,

And the memories, always hazy, never too real,

Yeah, the memories of a future everyone shared,

But when the time came, looking over our shoulders, Nobody cared.

Неозаглавленное (1978)

I walked out and I thought for a time I could see

No defence, and I thought for a while you were me,

We were wrong,

In our time,

Always down,

Out of line.

I relaxed from the days filled with blood sport in vain,

And returned with the knowledge that we’re two the same,

Two in Hell,

Two set free,

Too alike,

You to me.

And we watched everything pass us by in due course,

Always tied by a mutual feeling that lost,

We were two,

Two in Hell,

Two set free,

Known too well.

Неозаглавленное (1978)

Searching for some other way,

To bring some small relief,

Never to be satisfied,

And snatch at all beliefs.

Didn’t have the energy,

To make up for my part,

Everything seemed easy but

I didn’t have the heart.

Things that on the surface,

Seemed so very much the same,

But once you’ve made the move,

So long nothing else remains.

So afraid to make a break,

For fear of what I’d do,

It can cause repressive treatment,

When they put the blame on you.

I know now just where I stand,

These thoughts will never cross,

Victim of security,

Hoping to get lost.

Bet you’ve worked the whole machine,

And never missed out much,

Still staring in the mirror,

Trying so hard not to push.

Put you on a wooden cross,

Nailed reasons to your hand,

Covered in self-pity,

Maybe now you’ll understand.

Overcrowding

(Записано на обороте The Only Mistake)

Faces pressed flat against glass windows,

Ten men in a room for two,

Censorship stops here,

No isolation,

Only detoxification.

Abnormal relationships formed,

In comers and on floors,

Breathless, breeding and cramped on all fours

No view, no sense of time.

It was a strange way to go.

Неозаглавленное (1980)

Edging towards, a child you may keep,

Retreading the boards pretty young thing

You’ll get your reward,

Permission to speak

A place to yourself,

A garden with swings,

Handwritten cards do nothing to ease,

The burden

Where is my release,

Face up to them all,

As they sway side to side,

They put me on show,

Disgusts and rewinds,

To take life away

Was life really there,

No sound, no

Неозаглавленное, незаконченное

Avenues all lined with trees,

Edens garden left for thieves,

I looked upon an empty stage,

Where all the young men once had played.

Inroads leading on and on, Filled with strangers every one, The ...  arrived and here to stay,

Look then turn their heads away.

Buildings torn down to the ground,

Replaced by new ones thought more sound,

And as torches glow right thru’ the night,

A sacrifice for all that’s right.

I looked ahead an empty space,

A lifetimes  ...       erased,

и на обороте...

hanging from trees by their necks

typecast forgotten young saviours

lost by their own grace and favours

hinder the paths of

Johnny 23 (1979)

Door slides open,

Johnny laughs

A view from above

Sticks his head

Out of the window and dries his eyes

I remember a winter sometime ago,

Angular patterns formed deep in the ground

Where someone once stood

White on black,

White on white,

Echoed voices bouncing off the buildings around.

A ramp to the trees and trees all around,

I remember a tear, frozen white on white,

I remember nothing.

A grey saloon,

Johnny sighs,

Winds down the window and stares at the road.

Some things never make sense,

A fear of stepping out,

Crouches shivering in the corner, blanket round your shoulder

Hot then cold, cold then warm, pulse is racing, slowly racing — stopped.

I remember nights spent listening to until dawn,

I remember nothing.

Door slowly opens,

Johnny sits on his bed,

Lays down and dies.

Список концертов

1977 (Warsaw)

29.05.1977 — Electric Circus, Манчестер

31.05.1977 — Rafters, Манчестер

03.06.1977 — The Squat, Манчестер

06.06.1977 — Guild Hall, Ньюкасл

16.06.1977 — The Squat, Манчестер

25.06.1977 — The Squat, Манчестер

30.06.1977 — Rafters, Манчестер

20.07.1977 — Tiffany’s, Лестер

27.08.1977 — Eric’s, Ливерпуль

14.09.1977 — Rock Garden, Мидлсбро

24.09.1977 — Electric Circus, Манчестер

02.10.1977 — Electric Circus, Манчестер

07.10.1977 — Солфордский Технологический колледж

08.10.1977 — Манчестерский Политехнический университет

13.10.1977 — Rafters, Манчестер

19.10.1977 — Pipers, Манчестер

24.11.1977 — Rafters, Манчестер

??.12.1977 — Rafters, Манчестер

31.12.1977 — The Swingin’ Apple, Ливерпуль

1978 (Joy Division)

25.01.1978 — Pips Disco, Манчестер

28.03.1978 — Rafters, Манчестер

14.04.1978 — Rafters, Манчестер

20.05.1978 — The Mayflower Club, Манчестер

09.06.1978 — The Factory I, Манчестер

??.06.1978 — Band on the Wall, Манчестер

15.07.1978 — Eric’s, Ливерпуль

27.07.1978 — Roots Club, Лидс

28.07.1978 — Factory, Манчестер

29.08.1978 — Band on the Wall, Манчестер

04.09.1978 — Band on the Wall, Манчестер

09.09.1978 — Eric’s, Ливерпуль

10.09.1978 — Royal Standard, Брэдфорд

20.09.1978 — Выступление на Granada TV в передаче «Granada Reports»

22.09.1978 — Coach House, Хаддерсфилд

26.09.1978 — Band On The Wall, Манчестер

02.10.1978 — Технологический институт, Болтон

12.10.1978 — Kelly’s, Манчестер

26.10.1978 — Band on the Wall, Манчестер

20.10.1978 — The Factory I, Манчестер

24.10.1978 — The Fan Club, Лидс

27.10.1978 — Apollo Theatre, Манчестер

04.11.1978 — Eric’s, Ливерпуль

12.11.1978 — Apollo Theatre, Манчестер

14.11.1978 — The Odeon, Кентербери

15.11.1978 — Top Rank, Рединг (концерт отменен)

15.11.1978 — Brunei University, Аксбридж

16.11.1978 — Metro, Плимут (концерт отменен)

17.11.1978 — Кардиффский Университет (концерт отменен)

18.11.1978 — Саутгемптонский Университет (концерт отменен)

19.11.1978 — Locarno, Бристоль (концерт отменен)

20.11.1978 — Check Inn Club, Элтринхэм

21.11.1978 — King Georges Hall, Блэкберн (концерт отменен)

22.11.1978 — Шеффилдский Политехнический университет

(концерт отменен)

24.11.1978 — Ланкастерский Университет (концерт отменен)

25.11.1978 — Брэдфордский Университет (концерт отменен)

26.11.1978 — Coatham Bowl, Редкар (концерт отменен)

26.11.1978 — New Electric Circus, Манчестер

27.11.1978 — Университет им. Святого Эндрю, Файф, Шотландия (концерт отменен)

01.12.1978 — Солфордский Технологический Колледж

22.12.1978 — Revolution Club, Йорк

27.12.1978 — Hope And Anchor, Лондон 1979

12.01.1979 — Wythenshawe College, Манчестер

26.01.1979 — The Factory (Russell Club), Манчестер

10.02.1979 — Технологический институт, Болтон

16.02.1979 — Eric’s, Ливерпуль

28.02.1979 — Playhouse Theatre, Ноттингем

01.03.1979 — Hope And Anchor, Лондон

04.03.1979 — Marquee, Лондон

13.03.1979 — Band On The Wall, Манчестер

14.03.1979 — Bowdon Vale Youth Club, Элтринхэм

17.03.1979 — University of Kent, Кентербери

30.03.1979 — Youth Centre, Walthamstow, Лондон

03.05.1979 — Eric’s, Ливерпуль

11.05.1979 — The Factory (Russell Club) Манчестер

17.05.1979 — Acklam Hall, Лондон

23.05.1979 — Bowdon Vale Youth Club, Элтринхэм

07.06.1979 — F-Club at Brannigan’s, Лидс

13.06.1979 — The Factory (Russell Club), Манчестер

16.06.1979 — The Odeon, Кентербери

17.06.1979 — Royalty Theatre, Лондон

19.06.1979 — Ланкастерский Университет

22.06.1979 — Good Mood, Галифакс

25.06.1979 — Free Trade Hall, Манчестер

??.06.1979 — Band on the Wall, Манчестер

28.06.1979 — The Factory I, Манчестер

03.07.1979 — Free Trade Hall, Манчестер

05.07.1979 — Limit Club, Шеффилд

11.07.1979 — Roots Club, Лидс

13.07.1979 — The Factory (Russell Club), Манчестер

20.07.1979 — Выступление на Granada TV в передаче «What’s On»

27.07.1979 — Imperial Hotel, Блэкпул

28.07.1979 — The Mayflower Club, Манчестер

02.08.1979 — YMCA, Prince Of Wales Conference Centre, Лондон

08.08.1979 — Romulus Club, Бирмингем

11.08.1979 — Eric’s, Ливерпуль

13.08.1979 — Nashville Rooms, Лондон

22.08.1979 — Youth Centre, Walthamstow, Лондон

27.08.1979 — Open Air Festival, Ли

31.08.1979 — The Electric Ballroom, Лондон

08.09.1979 — Futurama One Festival, Лидс

14.09.1979 — Rock Garden, Мидлсбро

15.09.1979 — Выступление на передаче «Something Else» на ВВС 2 TV

22.09.1979 — Nashville Rooms, Лондон

28.09.1979 — The Factory I, Манчестер

29.09.1979 — The Mayflower, Манчестер

02.10.1979 — Mountford Hall, Ливерпуль

03.10.1979 — Лидский Университет

04.10.1979 — City Hall, Ньюкасл

05.10.1979 — Apollo, Глазго, Шотландия

06.10.1979 — Odeon, Эдинбург, Шотландия

07.10.1979 — Capitol, Абердин, Шотландия

08.10.1979 — Caird Hall, Данди, Шотландия

10.10.1979 — Ulster Hall, Белфаст (концерт отменен)

11.10.1979 — Kelly’s, Портраш (концерт отменен)

13.10.1979 — City Hall, Корк (концерт отменен)

16.10.1979 — Plan К, Брюссель, Бельгия

18.10.1979 — Бангорский Университет

20.10.1979 — Лафборовский Университет

21.10.1979 — Top Rank, Шеффилд

22.10.1979 — Assembly Rooms, Дерби

23.10.1979 — King George’s Hall, Блэкберн

24.10.1979 — The Odeon, Бирмингем

25.10.1979 — St.George’s Hall, Брэдфорд

26.10.1979 — Electric Ballroom, Лонлон

27.10.1979 — Apollo Theatre, Манчестер

28.10.1979 — Apollo Theatre, Манчестер

29.10.1979 — De Montfort Hall, Лестер

30.10.1979 — New Theatre, Оксфорд

01.11.1979 — Civic Hall, Гилдфорд

02.11.1979 — Winter Gardens, Борнмут

03.11.1979 — Sophia Gardens, Кардифф (концерт отменен)

04.11.1979 — Colston Hall, Бристоль

05.11.1979 — Pavilion, Hemel Хампстед

07.11.1979 — Pavilion, Западный Рантон

09.11.1979 — The Rainbow Theatre, Лондон

10.11.1979 — The Rainbow Theatre, Лондон

28.11.1979 — Capitol, Абердин (концерт отменен)

29.11.1979 — Odeon Theatre, Эдинбург (концерт отменен)

08.12.1979 — Eric’s, Ливерпуль

18.12.1979 — Les Bains Douches, Париж, Франция

31.12.1979 — Warehouse, Олдхэм-стрит, Манчестер

Январь 1980 — Европейский тур

11.01.1980 — Paradiso, Амстердам, Нидерланды

12.01.1980 — Paard Van Troje, Гаага, Нидерланды

13.01.1980 — Doornroosje, Неймеген, Нидерланды

14.01.1980 — King Kong, Антверпен, Бельгия

15.01.1980 — The Basement, Кёльн, Германия

16.01.1980 — Lantaren, Роттердам, Нидерланды

17.01.1980 — Plan К, Брюссель, Бельгия

18.01.1980 — Effenaar, Эйндховен, Нидерланды

19.01.1980 — Club Vera, Гронинген, Нидерланды

21.01.1980 — Kant Kino, Берлин, Германия

1980

07.02.1980 — The Factory II (New Osborne Club), Манчестер

08.02.1980 — University Of London Union, Лондон

20.02.1980 — Town Hall, Хай-Вайкомб

21.02.1980 — Манчестерский Политехнический университет (концерт отменен)

28.02.1980 — The Warehouse, Престон

29.02.1980 — The Lyceum, Лондон

05.03.1980 — Trinity Hall, Бристоль

02.04.1980 — The Moonlight Club, Лондон

03.04.1980 — The Moonlight Club, Лондон

04.04.1980 — Rainbow Theatre, Лондон

04.04.1980 — The Moonlight Club, Лондон

05.04.1980 — Winter Gardens, Малверн

08.04.1980 — Derby Hall, Бери

11.04.1980 — The Factory I, Манчестер

12.04.1980 — Unknown venue, Брэдфорд (концерт отменен)

19.04.1980 — Ajanta Theatre, Дерби

25.04.1980 — Scala cinema, Лондон (концерт отменен)

26.04.1980 — Rock Garden, Мидлсбро (концерт отменен)

02.05.1980 — High Hall, Бирмингемский университет

03.05.1980 — Eric’s, Ливерпуль (концерт отменен)

08.05.1980 — The Astoria, Эдинбург (концерт отменен)

09.05.1980 — Albert Hall, Стирлинг (концерт отменен)

1980 — Даты американского турне (все концерты отменены)

21 (и/или 22 и/или 23).05.1980 — Hurrah, Нью-Йорк

25.05.1980 — The Edge, Торонто

26.05.1980 — Bookies, Детройт

27.05.1980 — Tuts, Чикаго

28.05.1980 — Merlyn’s Madison, Висконсин

29.05.1980 — Duffy’s, Миннеаполис

01.06.1980 — Tier 3 (aka TR3), Нью-Йорк

03.06.1980 — American Indian Center, Сан-Франциско

04.06.1980 — American Indian Center, Сан-Франциско

06 (или 09).06.1980 — The Starwood, Бульвар Сансет, Лос-Анджелес

07.06.1980 — Madame Wong’s, Лос-Анджелес

Эти концерты были запланированы, но о них не упоминается в записях Роба Греттона:

??.??.1980 — Maxwell’s Hoboken, Нью-Джерси

??.??.1980 — Bogart’s, Цинциннати

??.??.1980 — The Underground, Бостон

26.06.1980 — премьера клипа «Love Will Tear Us Apart» в передаче «Fun Factory» на Granada TV.

Издатели

Издатели Кирилл Маевский, Евгений Алехин

Литературный редактор Анна Соловьева

Редактор Валерия Куксова

Корректоры Валерия Куксова, Денис Волков

Дизайн обложки Тимофей Зверко

Аннотация Евгений Медведев

Примечания

1

An Urban Soundtrack — названия глав, как и название книги, взяты из черновиков Йена. В некоторых случаях черновой текст немного отличается от текста записанной песни.

2

Мосс-Сайд — район Большого Манчестера, расположенный к югу от городского центра. В 1970-е — социально неблагополучный район с крупной афро-карибской диаспорой.

3

Walk with Me, Take Hold and See.

4

Перевод К. Чуковского.

5

Face to Face.

6

Модельер Джонатан Сильвер в конце семидесятых открывает свои первые магазины мужской одежды в Манчестере, Ливерпуле и Лидсе. Его идея заключается в том, чтобы по доступным ценам приобщить жителей английского Севера к лондонской моде.

7

Where Fantasy Ends.

8

Something Must Break.

9

A Newsreel Clip.

10

Walking on Air.

11

On a Razor’s Edge.

12

Отсылка к тексту песни «Disorder»: «I’ve got the spirit, but lose the feeling» / «Я обрел дух, но потерял чувство».

13

These Days.

14

Know My Life Is Getting Harder.

15

This Is My Crisis.

16

Decide for Me.

17

My Timing.

18

Written There for All.

Content

Кертис Дебора Touching From a Distance

Предисловие

Слова благодарности

***

***

Вступление

1. Городской шум

2. Со мной иди, держись и смотри

3. Лицом к лицу

4. Там, где кончаются мечты

5. Что-то должно измениться

6. Хроника событий

7. От счастья летая

8. На острие бритвы

9. Эти времена

10. Да, моя жизнь все труднее

11. Мой перелом

12. Реши за меня

13. Мое время

14. Всем

Дискография Joy Division (1977–1992)

Short Circuit «Live At the Electric Circus», Virgin (VCL 5003)

An Ideal for Living, Enigma (PSS 139)

An Ideal for Living, Anonymous Records (ANON1)

A Factory Sample, Factory (FAC-2)

The Factory Flick, Factory (FAC-8)

Unknown Pleasures, Factory (FAC-10)

Transmission, Factory (FAC-13)

Earcom 2, Fast Product (FAST 9b)

Licht Und Blindheit, Sordide Sentimental (SS 33 002)

Love Will Tear Us Apart, Factory (FAC-23)

Closer, Factory (FAC 25)

Komakino / Incubation, Factory (FAC-28)

Atmosphere / She’s Lost Control, Factory (FACUS-2)

Transmission / Novelty, Factory (FAC-13)

Ceremony / In a Lonely Place, Factory (FAC-33)

Still, Factory (FACT 40)

Here Are the Young Men, Factory (FACT 37)

Atmosphere, Factory (Fac213)

Substance, Factory (FAC250)

The Peel Sessions, Strange Fruit Records (SFPSCD013)

Martin, Factory (FACD 325)

Palatine, Factory (FACT 400)

Тексты песен

Warsaw (1977)

Leaders of Men (1977)

No Love Lost (1977)

Failures (1977)

(Waiting for) The Ice Age (1977) (Первый текст, использовавшийся для этой песни)

Ice Age (1977)

The Kill (1977)

Walked in Line (1978)

Exercise One (1978)

Digital (1978)

Glass (1978)

Disorder (1979)

Day of the Lords (1979)

Candidate (1979)

Insight (1979)

New Dawn Fades (1979)

She’s Lost Control (1979)

Shadowplay (1979)

Wilderness (1979)

Interzone (1978)

I Remember Nothing (1979)

Transmission (1978)

Autosuggestion (1979)

From Safety to Where ...? (1979)

Atmosphere (1979)

Dead Souls (1979)

Love Will Tear Us Apart (1980)

These Days (1980)

The Sound of Music (1979)

The Only Mistake (1979)

Atrocity Exhibition (1980)

Isolation (1980)

Passover (1980)

Colony (1980)

A Means to an End (1980)

Heart and Soul (1980)

Twenty-four Hours (1980)

The Eternal (1980)

Decades (1980)

Komakino (1980)

She’s Lost Control (extended version)

Something Must Break (1980)

Ceremony (1980)

In a Lonely Place (1980)

Черновики

Черновики песен

Out of Touch (1977)

Deadline (1979)

Driftwood (1979)

Conditioned

Неозаглавленное

Secret (1978)

Неозаглавленное (1978)

Неозаглавленное

Неозаглавленное

Day of the Lords (1978)

End of Time (1978)

Неозаглавленное (1978)

Неозаглавленное (1978)

Overcrowding

Неозаглавленное (1980)

Неозаглавленное, незаконченное

Johnny 23 (1979)

Список концертов

Издатели

Примечания