Станислав Сенькин

Совершенный монастырь

Афонские рассказы

Обращение к читателям

Доброжелательные отклики читателей и просьбы друзей побудили меня написать еще одну книгу рассказов о Святой Горе Афон. Много для меня значило и одобрение моих друзей-святогорцев. Хочу сказать вам, братья и отцы, отдельное спасибо и, конечно же, прошу ваших святых молитв.

Думаю, что это последняя книга данного цикла. К сожалению, я уже не смогу работать над новыми афонскими рассказами, не погрешив повторами и сходными сюжетами. Но над этой книгой я долго трудился и надеюсь, что она станет достойным продолжением первых сборников.

Я постарался использовать весь имеющийся у меня материал. В первую очередь, это мои собственные воспоминания о Святой Горе, а также рассказы старцев и святогорские предания.

Конечно, на этих рассказах лежит печать моего личного несовершенства, и читатель увидит Святую Гору моими глазами. Поэтому заранее прошу простить, если у кого-нибудь мои истории вызовут смущение или недоумение. Также хочу напомнить, что этот сборник рассказов, как и два прежних, — не аскетическое руководство, а художественное произведение.

Поэтому будьте снисходительны ко мне как к начинающему писателю и не судите строго за некоторые смелые утверждения.

Благодарю Господа за то, что сподобил меня закончить этот труд, Пресвятую Матерь Божию за то, что сподобила меня пожить на Святой Горе, афонских старцев за мудрые наставления и, конечно же, читателей, благосклонно принявших мои книги.

Надеюсь, что написанное послужит во благо и ко спасению душ, как ваших, так и моей.

Станислав Сенькин

Вразумление старого монаха

Солнце уже почти село; красноватый его отблеск возжег ветви кипарисов, отчего они стали напоминать рождественские елки. Города-монастыри и островки домиков-келий страны Афон источали повсюду неземную сладость — предчувствие будущего блаженства. Здесь даже атеист верил в Бога, хотя и пытался скрыть это. Уже слышался византийский звон колоколов и гул чугунных бил: в монастырях и кельях начиналась вечерня, духовная поэзия византийских гимнотворцев наполняла пространство храмов.

Но даже Святой Афон имеет свою прозу. Не во всех храмах Афона лилась молитва. Кто-то по слабости своей ленился встать на молитву, предпочитая почитать на ночь духовную литературу; кто-то был болен и нуждался в помощи Божьей сильнее, чем прежде…

Когда этим тихим вечером облезлый рыжий кот Мурзик подошел к своему блюдцу, в котором уже давно не появлялось молоко, он заметил, что оно, блюдце, еще и треснуло. Оно треснуло не от времени — это смерть прошла мимо и задела тарелочку. Трещина, как паутина злого, черного паука, проходила внутри миски, от которой исходил еле различимый запах кислого молока, больше похожий на сырный.

Мурзик жалобно заурчал и посмотрел на полуоткрытую молитвенную комнату, откуда уже долгое время не выходил его кормилец — старый неухоженный монах, носивший обычно рваную и грязную рясу. Мурзик был чистоплотен, запах старика ему не нравился, но сейчас он больше всего на свете хотел бы увидеть всклокоченную серебряную бороду кормильца и его широкую добрую улыбку.

Дело было даже не в еде: Мурзику для пропитания хватало змей, крыс и лягушек, а жажду можно было утолить из источника, который бил неподалеку. Тем не менее кот не разучился любить молоко. К тому же, ему так не хватало скупой, но искренней ласки старика!

А-а! Мурзик чуть не забыл о рыбе и сыре, что перепадали ему по редким праздничным дням. Все это теперь ушло… А тут вдобавок и блюдце треснуло! Беда пришла в их келью!

Кот с опаской посмотрел на покосившуюся, давно не крашеную дверь покоев старика. Туда вход ему был строго воспрещен. Несколько раз за свое любопытство он получал от монаха тайком по спине и один раз даже больно-больно мухобойкой по морде.

Кот был понятливым и перестал посягать на личное пространство старца.

Но сейчас ситуация была не совсем обычной: старик не выходил из своих покоев уже несколько дней. Что-то было неладно!

Кормилец и раньше надолго задерживался в своей комнатке, но при этом подавал хоть какие-то признаки жизни: делал поклоны, разговаривал с кем-то, что-то бормотал… Правда, после этого долго молчал, очень долго, почти как сейчас.

Но не только по отсутствию молока и треснувшему блюдцу кот понял, что со старцем произошло что-то серьезное. Из кельи старика исходил еле уловимый запах опасности и тлена.

Этот запах и мертвая тишина в покоях кормильца заставили Мурзика ослушаться старца и пробраться в запретную комнату. Он осторожно зацепил когтями низ приоткрытой двери и резко дернул на себя. Она поддалась, хоть и с усилием, но без скрипа, потому что старец регулярно смазывал петли маслом, чтобы и малейшие шумы не отвлекали его от молитвы. Кот внимательно и с опаской осмотрелся.

Лампада уже давно прогорела, медная кадильница полна была черными холодными углями. Лики икон с любовью и скорбью взирали на старца, неподвижно лежавшего на своем одре.

Кот неплохо разбирался в признаках жизни и смерти и понял, что его кормилец очень плох. Грудь его слабо вздымалась, дыхание было прерывистым. Руки старца лежали на груди, и, судя по тому, как они судорожно вздрагивали, его мучили какие-то страшные видения. В комнате стоял тяжелый запах больного тела.

Смерть еще играла с ним, как сам он, Мурзик, бывало, играл с мышами-то придавливал их, то отпускал, давая призрачную надежду на жизнь.

Мурзик хорошо понимал игру смерти, но он не хотел отдавать ей своего кормильца. Он любил его по-своему, по-кошачьи — за сыр и молоко, за крышу над головой, за ту малую толику ласки, которой старец оделял его. Старик не был жестоким. Он никогда не бил Мурзика, а мухобойка и тапки не в счет — это было заслуженное наказание.

Кот собрался с силами и зашипел на смерть, пытаясь напугать ее, вырвать кормильца из ее рук, наивно полагая, что и сам имеет некоторую власть над жизнью и смертью. Усилия были тщетны — смерть не боялась его шипения.

Вдруг старик жалобно позвал: «Никодим!» Кот не понял, чего хочет кормилец, но поскольку в келье их было всего трое — сам старик, кот и смерть, Мурзик подумал, что зовут все-таки его, и быстро прыгнул на грудь кормильца, в которой еле-еле билось больное сердце.

Кот понюхал ворот его засаленной рясы и принялся тереться мордочкой о бородатое лицо старика, чего он раньше никогда себе не позволял. Но это не прибавило кормильцу жизни, хотя он и не сопротивлялся и даже, казалось, растрогался, сумев слабо вымолвить:

— Мурзик, котяка ты мой, не покинул меня.

Старик даже нашел в себе силы, чтобы провести заскорузлой пятерней по его шерстке.

— Если бы ты мог, скот бессловесный, принести мне воды и позвать Никодима, или хотя бы прочитать отходную…

Старец захлебнулся в отчаянном кашле, и испуганный кот спрыгнул с кровати. Кормилец стал звать на помощь, но его слабый голос не услышал никто, кроме кота…

Старец почувствовал себя еще хуже — сердце забилось с перебоями, а дыхание почти остановилось:

— Никодим, «Костыль-нога», уж прости ты меня за давешнюю ссору, прости за все. Приди, помоги мне, или горькие придется проходить мне мытарства, а если… — старец начал бредить и потерял сознание.

Мурзик сидел в недоумении — он понимал, что смерти скоро надоест играть со стариком, и она его удушит. Скоро он придет в себя, а потом все! И помочь кот кормильцу никак не мог, хотя сочетание звуков «Костыль-нога» он хорошо знал.

Рядом с их кельей, метрах в двухстах, располагалась другая келья, около которой жил большой и злобный черный кот. От него Мурзику постоянно доставалось на орехи. Они часто дрались, пытаясь разделить территорию, так, что клочья летели. Обычно побеждал черный, и ветер насаживал на терновник клочья шерсти рыжего цвета. И вот! На территории заклятого врага Мурзика жил тот, кого кормилец называл «Костыль-нога».

Человек этот, по правде говоря, был более щедр, чем умирающий кормилец — питался он лучше, что сказывалось на качестве объедков для черного кота. Однако и тумаков черному коту доставалось не в пример больше. «Костыль-нога» бил его за воровство с кухни нещадно, отчего черный иногда хромал.

Вот тогда-то Мурзик, видя уязвимость врага, и наносил свой удар. Он подкарауливал черного кота в терновнике и набрасывался на него со всей силой, которая у него была. Они барахтались в колючей траве, пока Мурзик не брал верх. Затем они стояли друг перед другом, злобно урча и шипя, — каждый старался напугать и обратить противника в бегство. Черный кот, побитый ранее «Костыль-ногой», прихрамывая, осторожно пятился назад, давая понять злобно-желтым взглядом, что реванш неминуем, и Мурзик будет посрамлен.

Это были минуты торжества рыжего кота отца Гавриила!

Но сейчас ему было совсем не до этих победных воспоминаний — умирал его старый кормилец, с которым он прожил очень долго, лет семь-восемь! Если бы Мурзик умел думать как человек, он бы догадался, что помочь кормильцу может тот самый «Костыль-нога». Но коты — не люди. Они всего лишь бессловесные твари. Но тут произошло то, что христиане всего мира называют чудом.

Отец Гавриил — хозяин Мурзика — понимал, что умирает. Он тихо и почти безнадежно молился Матери Божией. Монах давно не бывал у духовника, и нераскаянных грехов у него было много. Так уж получилось, что родился он семнадцатого декабря, в день памяти святой великомученицы Варвары, которой молятся об избавления от наглой, внезапной смерти. Отец Гавриил считал великомученицу своей покровительницей. Он был ревностным монахом, но иной раз в голову его закрадывалась греховная мысль о том, что христианская кончина — безболезненная, непостыдная, мирная — ему уже как бы обеспечена.

Но случилось непоправимое: он умирал, не получив отпущения грехов от духовника. Еще немного — и его сердце остановится и, возможно, вечная тьма поглотит его грешную душу без остатка. Отец Гавриил слезно молил великомученицу Варвару простить ему дерзкие мысли о том, что он заслужил мирную, безболезненную смерть. Он просил дать ему умереть непостыдно, исповедавшись у духовника и причастившись Святых Тайн. Ведь милостивая святая не могла не помочь, если, конечно, этому не препятствовал непостижимый промысл Божий. Страх перед посмертными муками придал ему сил, и смерть на время отступила. Тихо было в келье. Время уходило, и отец Гавриил приступил к сосредоточенной молитве — вся его долгая молитвенная жизнь была лишь подготовкой к этому последнему обращению к Богу.

И молитва эта была услышана: коту по имени Мурзик, твари Божией, неразумной и бессловесной, неожиданно стало ясно, что следует сделать.

Если сам он не может вырвать из лап смерти своего кормильца, то это наверняка сделает грозный бровастый дядька «Костыль-нога».

Нужно было мчаться к нему и каким-то образом звать на помощь. Мурзик двинулся было к двери, но внезапно вспомнил о черном коте. Их последняя стычка произошла совсем недавно, и победил в ней черный кот. Теперь он настолько осмелел, что околачивался возле кельи отца Гавриила. Черный кот и смерть, пришедшая за кормильцем, были на сей раз союзниками. Мурзик не мог совладать со смертью, но мог попробовать потягаться с черным котом.

Но тут в сердце Мурзика возникло колебание, которое духовный человек мог бы назвать искушением. Жизнь старика была дорога Мурзику — монах взял его к себе еще котенком и выкормил. Хотя и не без расчета — Мурзик был отличным крысоловом и не подпускал ядовитых ехидн к дверям кельи. Они хорошо ладили друг с другом — Мурзик и отец Гавриил. Но монах иногда уезжал с Афона на месяц, а то и на два, и судьба кота его мало интересовала. В это время Мурзик бродяжничал в окрестностях и однажды, конечно же, с боями, прибился к кухне Продрома. Он выживет, даже если старик умрет. Стоит ли рисковать жизнью — ведь черный кот будет стоять насмерть — из-за человека, которого отметила смерть? Он не настолько любил отца Гавриила, чтобы умирать за него. Можно снова податься в Продром и там отвоевать себе место под солнцем. Будет у него другой кормилец. Лучше, хуже — разница? Главное, чтобы побольше рыбной требухи выбрасывали котам из огромных кастрюль. Тогда и делить будет нечего.

Мурзик колебался минуты две. Потом кормилец страшно захрипел, искушение закончилось и кот со всех ног помчался к келье «Костыль-ноги».

На улице стремительно темнело, и кипарисы уже не казались пассажирам проплывающих кораблей рождественскими елками. Афон напоминал своими очертаниями громадного кита, погружающегося в пучину ночи. Звездам и луне не нужно было указывать коту путь — он хорошо видел то, что было скрыто от глаз человеческих. Кот выбрал не самый короткий путь к келье «Костыль-ноги» — окольную звериную тропу, в надежде, что черный враг не учует его.

Мурзик бежал уже несколько минут, из-за деревьев показалась келья бровастого старца, но тут он почувствовал запах черного кота — к едкому мускусу примешивался запах лютой ненависти. Черный почуял его присутствие. Мурзик поступал дерзко — он покушался на основы их звериного мира. Наказание за это должно было быть ужасным.

Черный кот был сильнее и крупнее Мурзика как минимум в полтора раза и гнался за соперником изо всех сил. Мурзик напрягся — келья «Костыль-ноги» была уже метрах в пяти, но он чувствовал, что через несколько мгновений черный кот настигнет его и начнется смертельный бой.

Тогда он остановился и дико заорал, как орал только в марте. От неожиданности черный кот опешил и тоже остановился. Это был дикий вопль, способный разбудить и мертвого. Мурзик вопил так, будто его люто пытали. Ошеломленный черный кот не понимал, что ему делать, и только рычал, стоя поодаль.

Наконец дверь кельи открылась, и на пороге появился «Костыль-нога». Черный кот, увидевший своего кормильца, тут же с урчаньем набросился на Мурзика и принялся остервенело драть его обеими лапами. Он словно хотел оправдаться в глазах своего кормильца за то, что подпустил к их келье опасного конкурента. Драка началась не на жизнь, а на смерть. «Костыль-нога» спокойно зашел в келью, вынес оттуда кастрюлю холодной воды и вылил ее на разгоряченных котов. По мнению старца, таким способом можно было остановить любую кошачью войну. И правда — его черный кот скрылся в кустах, но только не Мурзик!

Кот бросился в ноги старцу и снова дико завопил; из его рта от напряжения текла слюна.

Старца прошиб холодный пот — не взбесился ли кот старого Гавриила? Тот уже неделю не просил сделать ему столь необходимый укол инсулина. Может быть, Мурзик, у которого налицо все признаки бешенства, его покусал, и старик в муках умирает у себя в келье? Кот тем временем медленно удалился в ночную тьму, оставив «Костыль-ногу» в напряженных размышлениях.

Так что же произошло в келье отца Гавриила? Они были соседями не один год, близко знали друг друга, бывало, ссорились, впрочем, мирились легко и с удовольствием. Правда, последняя их ссора была скорее спором, принципиальным спором.

Отец Никодим был врачом и сказал старцу при последнем их общении, что тому надо бы увеличить дозу инсулина, чтобы иметь силы содержать келью и исполнять свои молитвенные обязанности. Иначе он скоро свалится и умрет.

— Вот что! — ответил тогда отец Гавриил. — Ты младше меня и не понимаешь многих духовных вещей. Я знаю — ты врач и искренне хочешь помочь мне, но кому как не тебе знать, что увеличение дозы инсулина — признак скорой смерти.

Старец замолчал, не решаясь сказать другу, что отказывается принимать лекарства, потому что не боится смерти.

— Как, отец Гавриил?! Без уколов ты долго не протянешь! Но если ты считаешь, что готов уйти, то сделай это в монастыре и уйди достойно, как схимник, исповедавшись во грехах и причастившись Святых Тайн. Останешься в келье — смерть может застать тебя неожиданно, даже в туалете. Не шути с этим, брат, — тихо сказал отец Никодим.

— Нет, отец Никодим, все наши беды оттого, что мы слишком доверяем мирским вещам. Разве остается после этого в наших сердцах место для Бога? Я родился в день памяти святой великомученицы Варвары, живу в келье рядом с храмом, престол которого освящен в память той же святой. Ты знаешь, что она избавляет от наглой смерти и не дает верующему уйти без покаяния? Так что пусть обо мне позаботится святая, а не твой инсулин.

«Что ж, — подумал тогда Никодим. — Мой сосед старше меня и опытней духовно, не буду настаивать на своем». Так он и ушел, но теперь очень об этом жалел. Хоть внешне они расстались друзьями, отец Никодим затаил в душе обиду на то, что сосед отверг его помощь. Поэтому он решил пока не навещать соседа, надеясь в глубине души, что отец Гавриил передумает и сам прибежит к нему с просьбой сделать укол. Упрямец не появлялся несколько дней — заупрямился и отец Никодим: «Ладно, посмотрим, отец Гавриил, на сколько тебя хватит! Если ты так надеешься на помощь святых, что отвергаешь помощь друга, то кто я тебе, чтобы читать мораль…»

Сейчас, когда бешеный Мурзик скрылся в кустах, отец Никодим почувствовал угрызения совести. Взяв большой фонарь, он немедленно похромал к келье соседа, где, возможно, его уже ждал хладный труп отца Гавриила. До места он добирался минут десять.

Дверь кельи была открыта. Отец Никодим переступил порог кельи и увидел соседа — тот лежал на постели и почти не дышал. Признаков бешенства у него не наблюдалось, но было ясно, что без инсулина старец умрет в течение получаса.

Отец Никодим хорошо знал, где у старца хранятся лекарства. Набрав в один шприц инсулин, а в другой витамин В-6, монах вернулся в комнату и, сделав уколы, сменил старцу одежду и поставил капельницу.

Наконец через час отец Гавриил пришел в себя.

— Благослови тебя Бог, отец Никодим, дорогой ты мой «Костыль-нога»! Без тебя бы я уже умер! Наверняка тебе явилась святая великомученица Варвара и открыла мое состояние, чтобы ты пришел и спас меня от наглой смерти. Слава Богу!

— Не совсем так, отец Гавриил, — улыбнулся сосед. — Ко мне прибежал твой кот, который вопил как резаный и чуть не выцарапал моему коту глаза. Я даже решил, что он взбесился — так странно он себя вел. Вот и подумал, что у тебя здесь явно что-то неладно.

— Мурзик, что ли, меня выручил? Вот дела! — удивился старец.

Кот же к этому времени благополучно вернулся в келью и уже без страха получить мухобойкой по морде крутился в молельной келье между ног «Костыль-ноги», словно благодарил его за помощь. Бешеным он уже не выглядел, напротив, был довольным и спокойным.

— Он самый, Мурзик, — монах погладил кота. — Я, конечно, не твой духовник, отец Гавриил, но мой тебе совет — не искушай Господа Бога Своего, продолжай пользоваться лекарствами, и святая великомученица Варвара поможет тебе.

— Да, отец Никодим, спасибо, я понял свою ошибку.

— Не за что, брат, поковыляю-ка я обратно, принесу тебе поесть и еще лекарств…

— Спасибо, дорогой! Знаешь, что еще принеси мне? — старец с любовью глядел на своего кота.

— Что?

— Свеженького молочка для Мурзика.

— Непременно! — «Костыль-нога» рассмеялся и, прихрамывая, вышел из комнаты.

Мать

Она помнила его первые шаги, когда сын, шатаясь на своих пухлых ножках, протягивал к ней ручки, топал-топал и, едва не грохнувшись на пол, попадал в ее объятья. Он был таким красивым, сильным и добрым мальчиком. Он все ловил на лету — все самые добрые слова и красивые движенья. От него так и веяло весной, которая хотела, видимо, остаться с ним навсегда. Мать помнила его первое слово — как и у всех других детей, это было слово «мама». Он произнес его и тихо улыбнулся. Матери запала в душу эта улыбка, в ней была какая-то загадка. Она, как и всякая женщина, хотела разгадать все загадки на свете, но эту разгадать ей было не под силу.

Сердце матери вмещало столько любви, что ее хватало на всех, но больше всего она любила его. Казалось, что с самого рождения над ним сияла счастливая звезда, которая никогда не уходила с его небосклона, ни днем, ни ночью.

Ее муж ушел к другой женщине, но она никогда не винила его и считала, что просто не смогла дать ему то, чего он хотел.

— Что ж, рыба ищет, где глубже, а человек — где лучше, — говорила она подругам. — Но зато у меня есть мой малыш.

Она подзывала мальчика и гладила его непослушные кудри:

— Он заполнит мою жизнь с избытком! — И ее подруги не сомневались в этом.

У каждой семьи есть свой маленький рай и маленький ад. Мальчик рос в раю ее любви, ад неустроенной тяжелой жизни она оставила себе. Все свои горести, все свои обиды и разочарования мать никогда не приносила домой. Но ее безмерная любовь не испортила сына.

Мальчик никогда не обижал своих сверстников в детских, подчас жестоких забавах и всегда заступался за слабых.

Он не был паинькой — напротив, его кипучая энергия сделала его лидером дворовых детей и они под его предводительством часто пускались в авантюры, за которые им доставалось от родителей. Доставалось всем, но только не ему. Сыну не нужна был порка: огорченные глаза матери действовали на него сильнее ремня.

Учеба его особо не интересовала, и, как мать ни старалась, учился он с прохладцей. Однако его природные способности не давали ему плестись в хвосте и даже выводили в число первых учеников. Во всяком случае, школу он закончил без единой тройки.

Мать всегда считала, что сын станет великим человеком и она на старости лет будет гордиться им. Не важно, что сейчас у них такая маленькая, как годовалая яблонька, семья. Сын женится, у него появятся такие же талантливые дети. Через несколько десятилетий их яблонька превратится в прекрасное плодовое дерево, которому нипочем будут бури и штормы этой жестокой жизни. Дерево, которое всегда сможет укрыть под своей сенью многих несчастных людей.

Ради осуществления этой мечты она была готова на все. Ее существование, с точки зрения окружающих, было серым и скучным. Она отказалась от личной жизни и никогда не приводила в дом мужчин, потому что не знала, как это воспримет ее любимый ребенок.

Мать с раннего его детства покупала сыну книги на самые разные темы, чтобы выяснить, к чему у него есть склонность. Она недоумевала: мальчика не интересовали ни машинки, ни конструкторы. Рисование и лепка его тоже не увлекли. И лишь хорошо иллюстрированная книга о звездном небе вызвала у него неподдельный интерес. Он попросил купить еще книг о звездах и планетах и читал их буквально взахлеб.

«Неужели он хочет стать астрономом? — думала мать. — Разве в этом его предназначение? Разве это соответствует его дарованию?» Сколько она ни вспоминала, не смогла припомнить ни одного известного астронома. Как она сможет гордиться простым астрономом? Но, может быть, он хочет стать космонавтом? У него все есть для этого: здоровье, ум, хватка и напористость.

И когда мальчик попросил купить ему телескоп, мать стала копить на эту дорогую игрушку — зарплата младшего научного сотрудника была невелика.

Наконец в одиннадцать лет он нашел под новогодней елкой небольшой телескоп-рефрактор, и радость его была нескончаемой. «Только бы стал космонавтом или, на худой конец, талантливым инженером-конструктором, но не астрономом», — беспокоилась мать.

А потом сын забыл о телескопе и его полностью поглотили улица и девочки. Все это было, естественно для обычного мальчика, но у ее сына должен был быть особый, счастливый путь! Мать недоумевала и немного жалела о деньгах, потраченных на телескоп. Лучше бы она купила сыну хорошую одежду.

Шло время. Мать старела, сын взрослел. Он поступил на первый курс престижного университета и часто возвращался домой с цветами для нее.

У него появилась девушка. Красивая, умная, без тех модных увлечений, которыми было околдовано новое поколение. Казалось, мечты матери о прекрасной семейной яблоне скоро начнут воплощаться. У молодых появятся красивые дети, у нее — любимые внуки. Сын станет большим человеком, и ее старость будет спокойной и счастливой, в окружении любимых. Она уже видела, как прорастают ее мечты зелеными ростками в золотое будущее.

Но жизнь сына неожиданно стала меняться. Сначала незначительно: сын просто принес домой Новый Завет. Мать не была религиозна, верила в силу науки, разума и научно-технический прогресс. Она была убежденной атеисткой, и дома никогда не было религиозной литературы. Евангелие сына стало первой христианской книгой в их двухкомнатной «сталинской» квартире с высокими потолками.

Сын стал часами просиживать над этой книгой, как несколькими годами раньше над литературой о звездном небе. Мать забеспокоилась. Она поговорила с подругой сына и выяснила, что той тоже не нравится его странное увлечение.

На его книжной полке появились непонятные книги, на обложках которых были изображены суровые бородатые монахи в черной одежде и с четками в руках. Она читала их имена: Игнатий Брянчанинов, Феофан Затворник, Иоанн Лествичник, Максим Исповедник — и душу ее наполнял непонятный страх.

Книг с портретами суровых старцев становилось все больше. Она боялась их, как древних колдунов, готовых наложить заклятье на ее мечты, сгоравшие в огне, которыми были полны глаза этих чужих ей людей.

Старцы стали невидимой стеной между матерью и сыном. Любовь между ними еще не угасла, но с каждой новой прочитанной им книгой холодок отчуждения становился, как казалось матери, все сильнее.

Однажды, когда сына не было дома, она осторожно зашла в его комнату и дрожащими руками открыла Новый Завет. И первой фразой, бросившейся ей в глаза, была: «И враги человеку — домашние его» (Мф. 10.36).

Мать захлопнула книгу и, бросившись на кровать, заплакала. Чему же учат эти бородатые монахи?! Как может быть, что она, которая с такой любовью растила сына, является врагом ему?

Когда он вернулся из института, мать попыталась серьезно поговорить с ним. Она хотела знать, как далеко ушел сын от того пути, который она предназначила ему в своих мечтах. Разговор вышел ужасным.

Глаза его уже горели, как у старцев из монашеских книг, сын словно забыл о том, что она положила на него жизнь, и убеждал ее понять и принять истину, вечную истину, открывшуюся ему. О том, что мечты ее разбиты, он не думал. Она спорила, пыталась переубедить его, потом плакала. Сын утешал ее, но оставался непреклонен.

Прошла пара недель. Мать решилась на отчаянный поступок. С затаенной ненавистью она подошла к полке с книгами, торжествующе посмотрела в глаза бородатых старцев и, сложив все книги в сумку, спрятала ее в шкаф.

Когда сын вернулся, она сказала, что все, чем он увлекался в последнее время, — антинаучный бред и блажь, что религия вредна для незрелых юнцов. Потом она скрестила руки на груди и твердо заявила, что выкинула все его книги на помойку.

Сын сел на кровать и, сжав голову руками, заплакал. Потом она услышала, как он тихо прошептал: «И враги человеку — домашние его».

Мать разрыдалась, побежала в свою комнату и вернула сумку. Ей стало ясно, что при таком настроении сына ее мечты вряд ли осуществятся.

Затем сын оставил учебу в университете и его бросила подруга. После разрыва с девушкой он сильно переживал, и мать надеялась, что эта первая неудачная любовь образумит его. Но нет. Сын устроился в один из храмов алтарником и отпустил бороду. С матерью он старался быть, как и прежде, обходительным и мягким, но дал понять, что путь, который он выбрал, для него выше всего и решение его не изменится.

Наступило время, когда религия перестала считаться пережитком прошлого, верующих прекратили преследовать и православные перестали скрываться. Мать узнала, что верующими были многие ученые, даже академик Павлов и профессор Лосев.

На следующий год сын поступил в семинарию в Сергиевом Посаде. Мать ездила к нему на выходные и постепенно стала проникаться православием. Бородатые старцы больше не казались ей такими мрачными, и мечты ее вновь воскресли.

Учился сын хорошо и уже дружил с девушкой, которая училась там же на регента. Теперь мать думала, что это очень хорошо и благородно, что сын станет священником. Будет помогать людям, может, от него пойдет новый крепкий священнический род.

Так шли годы.

Сын был уже на последнем курсе семинарии и готовился к рукоположению. Девушка сына была согласна стать матушкой. И мать надеялась, что их семейное дерево теперь начнет расти и плодоносить.

Но все вдруг опять стремительным образом изменилось. Огонь Игнатия Брянчанинова, Иоанна Лествичника, Феофана Затворника, Максима Исповедника и Иосифа Исихаста вновь сжег все ее мечты.

Однажды, когда мать пила на кухне чай, мечтая о будущем, позвонила невеста сына. Девушка сказала, нет, скорее прорыдала, матери нечто, от чего сердце ее сжалось от боли и страха.

Оказывается, ее сын по благословению какого-то старца бросил семинарию и уехал в Грецию на Святую Гору Афон, чтобы стать там настоящим монахом-безмолвником.

Мать не пролила ни одной слезы. Окаменев, она сидела на кухне и понимала, что ее жизнь и мечты сгорели. В этот момент она почти ненавидела сына, который так жестоко поступил с ней.

Ведь она отдала ему свою жизнь, а он разрушил ее мечты и не захотел посвятить себя ее старости.

Целый год от него не было известий. За это время мать успокоилась и смирилась. Чтобы быть хоть как-то ближе к сыну, она стала ходить в храм, исповедоваться и причащаться. Когда она молилась Божьей Матери, то верила, что сын находиться у Нее под присмотром. Она просила Пресвятую Деву помогать ему в скорбных монашеских трудах. И постепенно она начала обретать некую молитвенную связь с сыном, словно ее молитвы оберегали его там, на Афоне, а его молитвы сохраняли ее здесь от всякого зла. Мать покорилась своей судьбе и пошла преподавательницей в воскресную школу.

Наконец пришло первое письмо. Прижав его к сердцу, она не сразу решилась открыть конверт. Но уже через минуту она вчитывалась в скупые слова и словно слышала родной голос.

Он писал, что стал послушником в греческой келье, и старец кельи, во избежание новоначальных искушений, год не разрешал ему связываться с ней, чтобы ее письма, полные скорби и любви, не побудили его уклониться от избранного пути.

За этот трудный год он укрепился в своем выборе и хотел остаться на Афоне до конца своих дней. Сын просил, чтобы ее письма не были печальными, кратко отражали состояние ее дел и приходили бы не чаще четырех раз в год. И никаких фотографий. Еще он просил ее больше молиться за него, потому как Афон — это место постоянных искушений.

Она молилась, как могла, и в молитве за сына находила настоящий покой и утешение. Иногда в храме женщины обсуждали ее:

— Вот уж ей повезло, ее сын подвизается на самом Афоне. Вымаливает весь род.

Не знали они, как болело по сыну материнское сердце. Как он там, в чужой стране? С суровым старцем? В лишениях и скорбях, ее любезный сын.

Так прошло еще несколько лет. Мать, бывшая атеистка, преподавала в воскресной школе Закон Божий, сын был уже пострижен в схиму[1] и носил другое имя. Он изучил греческий язык и, по благословению старцев, стал переводить святогорскую литературу. Она покупала переведенные им книги и чувствовала в каждой строке его талантливую чистую душу.

Теперь она понимала, что выбор ее сына был правильным, а ее мечты — себялюбивыми. Она хотела счастья только для себя, а он стал молитвенником за весь мир. Теперь она гордилась его выбором, выбором, который так изменил их жизнь. Вскоре мать стала директором воскресной школы. Она умела любить и научилась терпеть, и когда объясняла ученикам Закон Божий, ее нелегкий душевный опыт помогал сделать Закон близким и понятным детям.

Но человек — существо недолговечное и подверженное болезням. Мать уже несколько раз попадала в больницу с сердечными приступами. Ей очень хотелось хотя бы перед смертью взглянуть на своего сына, увидеть, каким он стал. Это была ее последняя мечта.

Не выдержав сердечной тоски, она нарушила запрет старца и сообщила сыну о своей болезни. Написала и о том, что, возможно, жить ей осталось немного. Пусть он только попросит старца разрешить ей приехать в Грецию и в последний раз повидаться с ним. Может, геронта, и согласится с желанием умирающей матери. Она обещала держаться изо всех сил и не пролить при встрече ни одной слезы.

Вскоре сын прислал ответ. Он дал обет Матери Божьей никогда не сходить с афонской земли, а женщин, как известно, на Афон не пускают. Но его старец счел желание матери законным и придумал, как они могут встретиться.

У него был друг, капитан парома «Достойно есть», который возил паломников на Святую Гору.

Мать должна будет коротко остричь волосы и переодеться в мужчину. Потом она свяжется с капитаном (сын прислал номера телефонов), и тот спрячет ее в своей рубке. Когда паром достигнет арсаны, то есть пристани древней Кавсокаливии, где и подвизался сын, капитан скажет всем, что на катере поломка. Так что у берега они будут стоять минут десять. В это время мать и сын могут встретиться на борту парома. Закон Святой Горы, как и обет молодого монаха, по мнению старца, не нарушится. Ведь мать не ступит на Афон, а сын также не выйдет с Горы, так как паром будет пришвартован к берегу.

Мать с великой радостью приняла это предложение старца. Она заняла денег, приехала в Грецию, добралась до Салоник, где встретилась с капитаном парома, жена которого была понтийской гречанкой и хорошо знала русский язык.

И вот наступил долгожданный день. Мать, переодетая мужчиной, чтобы не стать соблазном для паломников, сидела в рубке капитана и, предвкушая встречу, глядела в окно.

Кавсокаливия была последней остановкой парома. Мать смотрела на гористые берега зеленого Афона, где осуществились мечты ее сына, которому, видимо, было от рождения предназначено Богом стать святогорцем.

Она много раз видела эти берега и монастыри на фотографиях и могла назвать каждый из них по имени. Вот, сразу после Дафни — монастырь Симонопетра, стоящий на скале, потом маленький Григориат, затем суровый Дионисиат.

Наконец через час паром пристал к арсане Кавсокаливии. В этот день паром не должен был здесь останавливаться, поэтому никто не вышел на берег и никто не взошел на борт.

Мать волновалась и все порывалась подойти к самому борту. Может быть, старец указал другой день? Капитан не мог удержать мать, и она, стоя у борта, нетерпеливо вглядывалась в берег. Но перед нею были лишь пологая красноватая скала и несколько каменных стен-бизюль. Море било об арсану, и капитан обеспокоено смотрел на часы.

Наконец капитан обескуражено развел руками, показывая всем своим видом, что время истекло и пора отправляться назад.

Паром тронулся в обратный путь. Мать потерянно стояла у борта и глядела, как мотор вспенивал воду моря.

И тут сын вышел из-за каменной бизюли и сказал то, что можно было только почувствовать, а не услышать из-за шума мотора. Он сказал: «Мама», — и море озарилось ярким светом ее счастья.

Сейчас он был похож на бородатых старцев-черноризцев из своих книг, очень похож. Она протянула ему руки, как бы желая в последний раз обнять его.

Паром все дальше отходил от берега, медленно отдаляя ее от сына. Мать взглянула ему в глаза и увидела в них тот огонь, что сжег все ее мечты.

Теперь она знала, что это за огонь.

Это было пламя вечной любви.

«Брак лакерды»

— Пьем водку, пьем ром, а в Россию не пойдем, — старец Никанор карульский очень любил эту шутку, потому как полагал, что Третий Рим навсегда пал, несмотря на пророчество старца Псковского монастыря Филофея. Он не хотел возвращаться домой и в узком кругу любил говорить: «Где хорошо — там и родина».

Никанор официально принадлежал к Русской Православной Церкви Заграницей и люто ненавидел «красных» попов, почти так же, как Иуду. Может быть, даже больше, потому как последний, по мнению старца, не до конца понимал, что он делает, а эти предатели, зная истину, пошли на сделку с коммунистическим сатаной.

После публикации в Америке дневника его духовного отца Феогноста, в котором старец раскрывал секреты умного делания, к Никанору потянулись русские эмигранты, желавшие помочь ему и другим оставшимся на горе старым монахам выжить. Эмигранты привозили спиртное, сутаж для плетения четок, одежду, деньги и покупали у стариков духовную литературу. Вырученные средства помогали старцам хоть как-то перебиваться и не умирать с голоду.

Отец Никанор жил здесь очень давно. Он был так стар, что как-то видел в Петербурге святого царя Николая на военном параде, о чем всегда охотно рассказывал своим посетителям. На Афон он попал весьма необычным образом.

Нынешний схимник Никанор был когда-то рядовым Захаром и воевал в рядах русской армии. Первая мировая война занесла его на Балканский полуостров, где он сражался в составе 2-й Особой пехотной бригады против болгар, присоединившихся к германской коалиции. Он всегда с особенным чувством вспоминал тот давний разговор со своим сослуживцем, умершим несколько лет назад здесь же, на Святой Горе. Разговор, который заставил их покинуть линию фронта.

Шли бои в Македонии — спорных землях трех балканских государств. Солдаты давно не мылись, не могли как следует поесть и поспать. Прекрасная горная природа давно уже перестала радовать взор, брынза и орехи приелись. Солдаты грезили о родных лесах и полях. Огромный хребет Шар-Планины казался им горой смерти.

В тот день они лежали в грязном окопе, сжимая в руках винтовки. Вокруг стоял сырой туман, скрывавший все вокруг. Моросил дождик, медленно превращавший глину под ногами в скользкое месиво.

— Слушай, Антип, а что это болгары поперли против нас, не мы ли их спасли от турков?

— Да мы, кто же еще, Захар! Спасли «братушек» на свою голову, а они нам здесь свинцом отплачивают. Мне наш поручик объяснил: братья сербы захотели себе Македонию взять, а болгары считают эти земли своими и плевать им на панславянское государство, которое сербы выдумали. Вот и стали болгары союзниками немцев. Из-за какого-то каменистого куска земли, где ни картошки не посадишь, ни пшеницы не посеешь, весь сыр-бор и вышел. Славяне, христиане православные бьют друг друга, как какую-то лютеранскую немчуру!

— Да болгары никакие и не славяне! Зря мы их вообще освободили.

— А кто же они тогда?!

— Поручик говорит, что сущие турки.

— Турки? Надо же! А лопочут почти по-нашенски.

Редкие пули свистели в воздухе, и русские солдаты лениво заряжали свои винтовки и стреляли в направлении невидимого противника. Никто не хотел воевать и наступать — просто палили бесцельно с обеих сторон, потому что таков был приказ.

— Слушай, а зачем убили этого Хфердинанда?

— А Бог его знает, — Захар вглядывался в туманную даль, надеясь хоть что-то разглядеть. — Антип! У тебя махорка еще осталась?

Захар с утра выпустил уже шесть пуль и законно считал, что на сегодня воевать хватит.

— Давай, брат, подсмолим дыхалку, — сослуживцы сели на дно окопа и скрутили две «козьих ножки».

— Ты, Захар, слушаешь агитаторов?

Даже на южном фронте революционные идеи уже пустили свои побеги, и больше всего привлекал солдат лозунг: «Штыки в землю — и по домам!».

— Я думаю, брат, они, хоть и подлецы, во многом правы: на кой нам сдалась эта война?

— Война-то она, конечно, никому уже не нужна. А вот отец Епифаний говорит, что агитаторы эти — слуги самого дьявола. Правда, он и Керенского не жалует. Тот тоже, вроде, безбожник.

Захар вновь зарядил винтовку, поднялся и выпустил пулю вдогонку усиливающемуся ветру.

— Да уж! Бога эти нечестивцы точно не признают. А что же мы тогда воюем за такое правительство?

— А куда пойдем, Антип? Домой, к Керенскому? Так за дезертирство расстрел полагается.

Солдаты скрутили из листов полкового устава еще по одной «козьей ножке» и снова задымили.

— Может, в монахи подадимся? Мы же почти у самого Афона.

— Ахфона? Это Святой Горы, что ли?

Антип был курянин и произносил букву «ф» как «хф», что всегда смешило его друга.

— А что, мысль хорошая.

С этого момента друзья стали планировать побег. Через неделю они на золотой рубль, который Антип хранил на всякий случай, купили недельный запас продуктов и пошли по направлению к греческой границе. Многие мытарства пришлось им перенести, прежде чем добрались они до Святой Горы! Но дело того стоило — Захар дожил до глубокой старости, став схимником с именем Никанор и даже почитаемым в Америке и Европе православным старцем.

Но вначале все было непросто. Солдаты поселились в скиту Крумица, что находится почти рядом с Уранополисом, и прожили там три года. Захару не нравилось, что здешние монахи почти не молились, а только работали и ели.

— Почему вы не учите нас творить Иисусову молитву? — как-то раз пристал он к самому скитоначальнику. — В Добротолюбии даны указания, что настоящий монах должен изучить художественную молитву. Это, так сказать, цель всего монашеского пути. А мы только работаем, словно миряне. Даже мясо едим, а в Добротолюбии написано, что…

Отец Дорофей, скитоначальник Крумицы, не любил настырного послушника. Осторожно, пытаясь не выказать неприязни, старый иеромонах пытался вразумить бывшего солдата:

— Ты только думаешь, Захарка, что ищешь истину, но на самом деле твое не очищенное от мирских страстей сердце желает быть отличным от других монахов. Неужели думаешь, что ты, который еще вчера позорно бежал с фронта, курил махорку и пил вино в кабаках, умней и опытней нас, которые уже состарились на Горе? Как будто только ты понял смысл Добротолюбия, а другие отцы слепы? — Дорофей на секунду задумался. — Такой же горделивый дух был и у имяславцев. Их даже пришлось изгнать с Афона при помощи войск, настолько они ослепли в своем безумии. Так что помни: основа монашеской жизни не молитва, а послушание. Делай, что тебе говорят и, Бог даст, войдешь в Царствие Небесное.

Пожилой скитоначальник благословил Захара и неторопливо пошел дальше по своим делам.

Но пытливого Захара не устроило такое объяснение. Через какое-то время он, оставив своего друга Антипа в Крумице, поселился в келье Иверской иконы Божьей Матери, в которой жил суровый старец Феогност. Келья находилась в самом суровом месте Афона — в скиту Каруля. Скит представлял собой прилепившиеся к скалам, похожие на ласточкины гнезда, домишки келий. Лишь сильные духом и телом могут избрать для жительства эти дикие места. От кельи до кельи можно добраться только держась за специальные цепи — иначе рискуешь сорваться в пропасть. Каруля взрастила немалое количество подлинных подвижников, одним из которых и был незабвенный старец Феогност.

Он был настоящим подвижником, но обладал при этом раздражительным характером и крутым нравом. Послушники у него не задерживались, только Захар, испытав непритворную любовь старца к молитве, все терпел и смирялся. В конце концов отец Феогност привык к нему, и они прожили вместе десять лет до самой кончины старца.

Отец Никанор принял от учителя схиму, келью и молитву, которой тот его обучил. Единственное, что послушник не мог перенять от своего старца, так это его терпимость к советскому государству. Когда Захар начинал хулить «красных» попов, Феогност обычно говорил: «Брак лакерды». Эта было одно из присловий в Иверской келье. Переводилось оно с турецкого как «плохие слова». Так подвижники контролировали друг друга, если кто-нибудь из них вдруг впадал в грех осуждения.

— Батюшка, причем здесь «брак лакерды», ведь в этом бесовском Советском Союзе уже нет Церкви: все верные претерпели мученический конец от красного дьявола. А те попы, которые входят в «московскую патриархию[2]» — это же настоящие еретики! Я сам видел журнал с фотографиями заседания их «синода»: в зале, обитом красной парчой, выступает «митрополит», начиная свою речь словами: «Как говорит наш великий вождь Иосиф Сталин», — а портрет этого безбожного вождя висит вместо иконы. Тьфу! Это же натуральное безобразие!

Старец, который мог придти в гнев даже из-за неправильно положенной вещи, с большим терпением объяснял своему послушнику:

— Захар, разве Господь учил нас выносить свой суд?

— Да я, отец, не сужу, но эти «красные попы»…

— Брак лакерды!

Захар уже сколько раз замечал, что его старец словно не видел отступлений советских архиереев, подписавших декларацию митрополита Сергия и даже, казалось, сочувствует им.

Послушник почитал своего старца, но отнюдь ему не раболепствовал, имея на многие вопросы свое мнение. После того, как отец Феогност постриг Захара в монашество, прежние их отношения — отношения ученика и учителя — стали другими: теперь они вели подвижническую жизнь по взаимному совету. Никанор часто спорил со старцем и давал ему советы даже относительно Иисусовой молитвы, которую любил и практиковал долгие годы по Добротолюбию.

Теперь он сам старец кельи и имеет послушника. Сегодня отец Никанор должен принять двух русских паломников из Америки: иеромонаха из Джорданвилла с духовным чадом и одного священника из Англии, принадлежавшего Московскому Патриархату. Отец Никанор был человеком гостеприимным, но ему не хотелось принимать у себя в келье «красного попа».

Старец размышлял: «Сталин уже давно умер, но Церковь в советской России находится под «омофором» КГБ. Как может в такой Церкви быть благодать? Скоро, по слухам, Советы должны послать первую партию священников из оставшихся действующих монастырей, чтобы возобновить подвижническую жизнь в афонской русской Свято-Пантелеимоновой обители. Греки заранее были предубеждены против этих новых русских, считая, что на Горе скоро появится советские агенты. Конечно, это все «брак лакерды», но их версия не лишена оснований…»

Отец Никанор глядел, как приближается старый рыбацкий баркас его давнего друга Сотириса. Рыбак жил в Ериссо и, помимо основной профессии, занимался морским извозом — доставлял паломников на Святую Гору. Сотирис причалил к карульской арсане; из обшарпанного баркаса вместе с рыбаком вышли, как и предполагалось, два священника и мирянин.

— Мир дому сему! — ступив на святую землю, паломники приветствовали улыбающегося старца в поношенной схиме поверх рясы.

— С миром принимаем.

Отец Никанор поправил очки с толстыми линзами и внимательно посмотрел на гостей. Затем, отпустив Сотириса, обещавшего вернуться за паломниками завтра, пригласил их в келью. Гости, захватив подарки, последовали за старцем. Держась за страховочные цепи, потянулись они к старой келье Иверской иконы Божьей Матери.

— Будьте осторожны, дорогие, крепче хватайтесь за цепи и смотрите под ноги — здесь очень опасные тропы.

Паломники и не заметили, как дошли до места. Угрюмые карульские скалы с редкой колючей растительностью скрывали за собой деревянную избушку с куполом — келью Иверской иконы Божьей Матери. Старец толкнул дверь.

— Вот мы и дома.

Гости вошли в келью, оказавшуюся внутри еще более скромной, чем снаружи. Хозяин усадил их за стол и вынес тарелку с лукумом и три рюмки анисовой водки[3]. Паломники помолились перед едой и принялись за угощение.

Отец Никанор знал пятидесятилетнего иеромонаха Доримедонта из Джорданвила и его духовного сына Николая, потомка древнего дворянского рода — они посещали его уже третий раз. А вот «красного» священника он принимал у себя впервые. И чего Доримедонт привез его к нему, ведь он-то неоднократно слышал, как старец хулил советскую власть и продавшуюся ей Московскую Патриархию?

— Отец Никанор, позвольте вам представить отца Петра, ему скоро предстоит служение в Лондоне. Сейчас Московский Патриархат выходит на международный уровень и ему необходимо пересмотреть свое отношение и политику по некоторым принципиальным вопросам. Вот отец Петр и хотел бы познакомиться с афонской духовностью.

Паломники с интересом осматривали жилище подвижника. Низенький деревянный стол, пять стульев, ложки, висящие на стене, старая русская печь, чугунные котелки; все было почти так, как при старце Феогносте, только несколько новых картин с афонскими видами украшали избушку. Но в этой простоте была особая красота, что сразу же почувствовали паломники. Примерно такое же чувство охватывает людей, которые смотрят на древние чудотворные иконы. Иные иконы не имеют красоты в художественном смысле: их лики темны от старости, и, по мнению атеистов, некрасивы. Но благодатная сила, присущая чудотворным иконам, пробуждает у людей другие, духовные чувства.

Отец Никанор не раз убеждался, что Афон действует на людей подобно чудотворным иконам, пробуждая в них высокие чувства. Иногда эти возвышенные чувства паломников не совпадали с чувствами старожилов, привыкших к святому месту. Отец Никанор в этом случае часто шутил: «Одно дело — туризм, другое — эмиграция».

Схимник не хотел нарушать сложившиеся давным-давно на Афоне традиции гостеприимства и решил сдерживать свое нерасположение к «красной Церкви». Он с долей иронии посмотрел на отца Петра.

— Как там Россия-матушка поживает? Выполняете ли пятилетку? — старец немного нахмурился. — В церкви-то ходют еще или все переломали?

— Да вроде ходит народ. После войны многие уверовали. Сейчас чуть хуже, — священник чувствовал себя неловко и смущенно теребил в руках кипарисовые четки. — Меня ждет в Лондоне ответственное служение, и я приехал вместе с моими американскими друзьями в этот святой удел Матери Божьей, чтобы попросить у Пресвятой благословения на свой труд.

Старец немного успокоился. Этот Петр был не так уж и страшен.

— Хорошо, хорошо… Я одно время жил в Москве. Но как давно это было. Я ведь покинул Россию еще до революции и даже видел самого святого императора Николая.

Никанор подчеркнул этот факт намеренно, желая поддеть «красного» попа: их Церковь упорно молчала о своем отношении к последнему царю Российской Империи.

— Хм? Правда? — иерей покраснел и неловко кашлянул в кулак.

Установилось долгое молчание. Все понимали, из-за чего оно возникло, но никто не решался первым нарушить его.

Отец Никанор обычно после традиционного угощения вел своих гостей в небольшой храм, где они служили молебен, но как он приведет туда этого московского иерея и будет с ним молиться? Лучшее средство от неловкости — искренность.

Стараясь сохранить дружелюбие, хозяин сказал московскому гостю:

— Вы простите, отец Петр, но я не могу повести вас в храм и молиться с вами…

— Я понимаю вас: церковная дисциплина обязывает, — сказал отец Петр и смущенно улыбнувшись, поправил окладистую бороду.

В душе отца Никанора поднялась привычная волна негодования против советской власти и Московского Патриархата. Но сейчас он вдруг вспомнил своего старца и поставил гневным помыслам преграду:

— Брак лакерды.

— Что вы сказали?

— Да нет, это просто у нас со старцем Феогностом была такая присловица.

Никанор поставил чайник на «газаки» — газовый баллончик с горелкой, вспомнил свои давние споры со старцем и улыбнулся.

Отец Петр неожиданно искренне улыбнулся в ответ и выдохнул:

— Быть может, отцы, мы когда-нибудь и сможем понять друг друга?

Все опять замолчали. Старец задумался и перевел взгляд на гостей:

— Богу все возможно… А пока давайте пить чай!

Солнце уже клонилось к закату, поднимался южный ветер, который всегда гнал большую волну. Афон стоял и будет стоять твердыней света среди веков и континентов, напоминая миру о бренности всех человеческих споров и трений, о вечном превосходстве Божьей любви над человеческой ненавистью.

Доминиканец

Сегодня небо было серым и задумчивым, обрывки туч сбивались в свинцовые стаи, воздух был влажным и солоноватым, морось заставляла старого монаха поеживаться и сильнее кутаться в рясу. Монах со странным для Афона и вообще для православия именем Ансельм задумчиво наблюдал за рокочущими волнами, разбивающимися о пирс. Хоть и страшно было море в гневе своем, но эти раскатистые волны могли погубить лишь тело, тогда как житейское море легко могло поглотить и самую осторожную душу…

Отец Ансельм тяжело вздохнул, скорбя о своих грехах. Будущий афонит[4] родился в простой католической семье, вырос набожным католиком и был пострижен в монахи в одном из доминиканских[5] монастырей, где затем провел много лет. До сих пор Ансельм с любовью вспоминал свою келью, где проводил все свое время в молитве.

Так бы и окончил отец Ансельм свои дни в тихой доминиканской обители, если бы однажды аббат монастыря не поручил монаху одну важную миссию, справившись с которой, он мог бы считать свой жизненный путь пройденным не зря.

Но опытный, уже пожилой католический монах-доминиканец успешно провалил эту миссию…

Отец Ансельм невольно улыбнулся, вспоминая, как он с готовностью и радостью от того, что сможет пожертвовать своим покоем ради Христа, согласился на миссионерскую деятельность. Ему нужно было вести проповедь в странах центральной Африки, борясь с прозелитизмом греков. Нельзя сказать, что он в первый раз тогда услышал это слово — Афон: отец Ансельм был специалистом по греческому языку и истории Византии, а потому много знал об этом месте. Его мать была гречанкой, а отец сицилийцем. Детство будущий монах провел в Палермо, закончил с отличием колледж, а затем католический университет в Милане, получив степень магистра богословия. Его, вне всякого сомнения, ожидало блестящее будущее, но вскоре после выпускного вечера Лучиано — так его звали тогда — облачился в доминиканскую рясу с капюшоном, подпоясанную кожаным поясом: он стал послушником.

Через три года его постригли в монахи. Время незаметно пролетало в трудах и молитвах. В качестве послушания отец Ансельм переводил малоизвестные богословские труды с греческого и работал на кухне. Характер Бог ему дал спокойный и миролюбивый, поэтому особых искушений у него не было. Река жизни текла от утра к утру, от ночи к ночи, а он лишь наблюдал за ее течением с тихого островка. Каждый день в сети попадала рыба и пекся хлеб — Бог заботился о монахах. Отец Ансельм провел в монастыре несколько десятков лет и незаметно для самого себя состарился. Он никогда не смотрелся в зеркало, но однажды обратил внимание на свое лицо, отразившееся в зеркальной поверхности новой сковородки. Ансельм не ужаснулся, но, конечно же, удивился: он уже был стариком, настоящим стариком… Каждый новый закат все вернее приближал его к могиле, где будет лежать его тело до второго и страшного Пришествия Господня. И тут отец Ансельм задумался: а готов ли он к смерти? Христос принес людям Себя в жертву и призывал следовать по своему пути. А какую жертву сам монах Ансельм принес Господу? Вера была для него счастьем, а монашество — радостью, сравнимою с радостью отцовства. Какую же жертву принес он?

Поэтому когда кардинал Мадзини попросил аббата их монастыря подобрать несколько толковых монахов для миссии в Центральную Африку, отец Ансельм сам вызвался помочь.

Ситуация с католической миссией была не самая лучшая. Помимо вездесущих протестантов в регионе вели активную миссионерскую работу греческие священники-схизматики, которые приезжали в Чад в основном с Афона. С протестантами католики старались не дискутировать и вообще поменьше общаться. А вот с афонскими монахами можно было иметь дело. Вот только спорить с ними было трудно, к тому же они были хорошо образованны. Поэтому кардинал Мадзини предписал аббату следить за качеством образования новых членов миссии, чтобы вновь прибывшие были знакомы с восточной традицией и желательно, знали как греческий язык, так и, восточных отцов позднего периода, для того чтобы успешно участвовать в богословских диспутах.

Отец Ансельм отправился в Чад с группой католических миссионеров. Он выполнял послушание своему духовному отцу, старенькому аббату, как Самому Богу, понимая, что, возможно, это его последний экзамен перед отходом в вечность. Это было с его стороны настоящей жертвой, потому что ему крайне тяжело было покидать монастырь — свою любимую духовную родину. Отец Ансельм думал что, возможно, он уже никогда не увидит Италию и будет похоронен в чужой африканской земле возле огромного озера Чад.

Первая католическая миссия была открыта здесь еще в 1929 году, поэтому отец Ансельм ехал не проповедовать среди неграмотных язычников с молитвенником в руке, а работать катехизатором в составе большой и хорошо организованной группы проповедников. Кардинала Мадзини беспокоило, что в последнее время усилилась проповедь греческих священников, которые довольно успешно справлялись со своими миссионерскими задачами и привлекали в ряды православия все больше людей, в том числе и католиков. Хотя отношения между католиками и православными ввиду агрессивного мусульманского окружения были вполне терпимыми, кардинал усмотрел в такой толерантности угрозу интересам Святого престола[6] в Африке.

— Вы должны быть мудрыми, как змеи, — напутствовал он в аэропорту Рима доминиканцев. — Берите пример с основателя нашего ордена святого Доминика, чьими трудами была остановлена опаснейшая лангедокская ересь[7]. Будьте приветливы со схизматиками, не навязывайте им ничего, побольше улыбайтесь, но не забывайте, что мы хоть и молимся одному Христу, но понимаем Его по-разному. Пусть проповедь ваша подкрепляется делами. «Радуйтесь с радующимися и плачьте с плачущими» (Рим. 12.15), и да поможет вам Бог!

Отец Ансельм тяжело вздохнул, вспоминая прощание в аэропорту. Тогда он навсегда простился со своей родной Италией.

Природа Афона напоминала ему Сицилию, но только отчасти. Старец Иоаким с Кавсокаливии, к которому он часто ходил за советом, нередко говаривал:

— Эх! Где хорошо — там и родина. Смирись, отец.

И монах, привыкший за долгие годы к послушанию, смирялся ради истины, которая открылась ему на Афоне. Отцу Ансельму было трудно. Многие афониты не доверяли ему, подозревали в ересях и других нечистых замыслах, вплоть до шпионажа. Тяжело давались многие простые вещи. Например, трудно было привыкнуть к тому, что не надо брить бороду. Отцу Ансельму пришлось отказаться от многих занятий, которыми был наполнен его быт в доминиканском монастыре, и привыкать совсем к другим. И это все на старости лет.

Его прежние братья, мягко сказать, не понимали его, считая Ансельма вероотступником. Никто из католиков не поддерживал с ним отношений. Когда он улетал из Африки, братья не пришли с ним проститься. Они недоумевали, почему отец Ансельм так поступил с ними, почему бросил свою семью и ушел брататься с чужаками.

Новые единоверцы, афониты, также не могли принять его полностью, зная о десятилетиях, проведенных им среди доминиканцев. Некоторые считали, что чувственная католическая молитва навсегда отравила его душу и неодобрительно смотрели, когда в молитвенном порыве монах иногда скрещивал обе ладони, прижимая их к сердцу. Бывшему доминиканцу приходилось испытывать странное чувство стыда за проявления католической религиозности, которую нельзя было скрыть. Хотя он не стыдился ни своего прошлого, ни настоящего.

Ему оставили только имя — Ансельм, хотя для этого даже пришлось отправлять запрос на имя Святейшего Вселенского Патриарха. Он потерял все: родину, друзей, братьев, при этом не обретя ни новых братьев, ни друзей, ни родины. Но зато он приобрел Христа, того Самого, Которого исповедовал всю жизнь в Италии и в пряных саваннах Чада. Здесь, на Афоне, он словно бы погрузился в прошлое Европы, когда католики еще не знали спорных нововведений Второго Ватиканского собора, когда были отменены культы многих святых, пересмотрены многие важные католические понятия в угоду времени, ради, как это говорилось, приобретения потерянных овец. Отступив от прошлого, Папа приобретал настоящее, но терял будущее. Теперь, глядя в недавние шестидесятые, Ансельм понимал, что католики проиграли битву и за настоящее — все меньше людей заходило в храмы. А в некоторых странах священные здания уходили с молотка. В них устраивались музеи и даже мечети. В это было трудно поверить, но Европа отказывалась от Христа! Европа уходила в руки того самого антихриста, которого «отменил» Папа.

На фоне этих событий отцу Ансельму еще незыблемей казалась твердыня православия, веками сохраняющая свои традиции и обряды.

Их африканская миссия располагалась на берегу большого озера Чад. Чернокожие напоминали отцу Ансельму детей: они умели искренне радоваться, но монах ни секунды не сомневался, что они с такой же детской непосредственностью могут перерезать кому-нибудь горло. Периодически миссия подвергалась нападкам со стороны мусульман — агрессивного арабского большинства. Обычно дальше угроз дело не шло, хотя старейшие братья помнили случай поджога костела. В поджоге потом признался один местный колдун, который, по его словам, боролся с оккупантами. Французское посольство, конечно, помогало католическим миссиям, но никто не мог гарантировать безопасность монахов.

В нескольких милях от католической миссии располагалась миссия греков. Несмотря на то, что христиане старались держаться вместе и помогать друг другу, в последнее время отношения между двумя общинами были напряженными. За последние пять лет к грекам ушло более десяти чернокожих католиков. Чем их прельстили греки — оставалось только догадываться. В их миссию приезжали монахи с полуострова Афон, более известный как Святая Гора. Они менялись через каждые три-четыре месяца.

В отличие от монахов, чернокожие христиане дружили друг с другом, невзирая на то, что принадлежали к разным Церквам. Постепенно они стали задавать не очень удобные вопросы о непогрешимости Папы и о Filioque[8].

Необходимо было что-то делать, чтобы отстоять честь Святого престола перед чернокожими новообращенными христианами. На братском совете решено было устроить богословский диспут, как это часто бывало в Средние века. Отправили к грекам посланника с предложением, и греки с явным удовольствием приняли вызов. Решено было провести первый диспут в селении Мганда на баскетбольной площадке. Мганда находилась как раз между двумя миссиями и являлась самым удобным местом для подобного рода мероприятий. Решено было вести диспут на французском языке, который понимали все.

Нельзя сказать, что отец Ансельм был обрадован решением совета доминиканских монахов выставить его на диспут как самого образованного из всех монахов миссии. Но как истинный монах, он привык отсекать свою волю и стал готовиться к этому событию. Чернокожие активно обсуждали предстоящий диспут, от его исхода зависело очень многое. За неделю до объявленной даты отец Ансельм закопался в книгах, молясь своему небесному покровителю святому Ансельму Кентерберийскому, чтобы он даровал ему мудрость против лукавых греков.

Отец Ансельм посмотрел на часы: подходило время вечерни. Он вычитывал ее как на греческом, так и на латинском. Небо над Афоном темнело, тучи слетались со всех краев земли. Монах поковылял в свою каливу. Он жил один, несмотря на то, что к нему иногда просились в послушники. Зайдя в маленький храм, он затеплил лампадки и открыл нужные богослужебные книги. Вечерня с акафистом Матери Божией длилась у него около часа. Затем он обычно читал по-гречески или шел на прогулку по скиту. Сегодня в связи с плохой погодой прогулка отменялась, значит, он будет читать книги.

Не в книгах мудрость, а в чистом сердце, перемолотом жерновами искушений — что-что, а это монах Ансельм знал хорошо. В книгах были знания для просвещения ума, но истина познается не умом, а сердцем. Он навсегда запомнил, как открылся ему Христос. Это произошло вскоре после того самого диспута, затеянного монахами католической общины в Чаде…

…На диспут пришло более ста человек. Кроме католиков и ортодоксов, там присутствовали еще и протестанты — их представители тоже хотели поупражняться в красноречии, считая себя фаворитами.

Диспут начался в спокойной манере, обсуждались вопросы непогрешимости Папы, Filioque и католический догмат о непорочном зачатии Пресвятой Девы. Также обсудили исихазм и духовные упражнения Игнатия Лойолы. Эти вопросы не слишком интересовали участников, которые смотрели на интеллектуальную схватку как на увлекательное спортивное мероприятие. Самым главным здесь была победа. Отец Ансельм выглядел вполне достойно. По уровню образованности он намного превосходил своего оппонента — молодого самоуверенного афонита, который воспламенялся гневом, когда не мог опровергнуть доводы соперника.

Протестантский пастор старался не вмешиваться в диспут: большинство обсуждаемых вопросов были ему знакомы и казались маловажными. Он лишь многозначительно улыбался и повторял: «Братья, что бы сказал Христос на это ваше Filioque? Братья, представьте себе, не рассмеялся бы Христос или апостол Петр на догмат о непогрешимости Папы?» Пастор излишне не утруждался, явно считая себя выше всяких «средневековых» споров.

Диспут длился около двух часов. После него отцы католической миссии поздравляли отца Ансельма и одобрительно хлопали его по плечу. Тогда он чувствовал себя почти счастливым, думая, что достойно защитил честь Святого Престола. Но это ощущение оказалось ложным.

Отец Ансельм встал за аналой, опираясь на него одной рукой, и со вниманием начал читать вечерню. Молитва шла сегодня легко, несмотря на непогоду и внезапно нахлынувшие воспоминания. Он неторопливо и обстоятельно прочел 103-й псалом на латинском языке наизусть, а затем читал на греческом. Красота греческого языка пленяла ум, который вместе с сердцем возносился к горнему. В который раз монах Ансельм облегченно вздохнул: ему очень повезло, что он попал сюда.

Здесь, на Афоне, отец Ансельм получил возможность побыть наедине с Богом. Вначале, когда он перешел в православие, монах практически не видел различий между католицизмом и ортодоксией. Он считал, что давно пора духом любви преодолеть средневековые анафемы и единым строем выступить против безбожия современного мира.

Но затем он стал замечать неприметные ранее, но важные отличия Православия. Например, совсем недавно он с удивлением понял, что православные иконы не трехмерны, как католические священные изображения. Это было существенное отличие, так как православная исихастская традиция признавала воображение силой, вредящей настоящей молитве, тогда как в католической традиции воображение было ее локомотивом.

Каждый день он открывал для себя что-то новое, и душа ощущала перерождение. Если бы он перешел в православие ради суетной мирской славы и приобретения каких-нибудь материальных благ, он бы не чувствовал себя уверенно и не смог бы перенести порицания доминиканских братьев. Хотя можно сказать, что его небольшая афонская келья была великим сокровищем, по сравнению с которой дворцы богачей не представляли никакой ценности. Потому что в келье — чреве — он готовился к жизни вечной. Как бабочка в коконе, предчувствующая солнце и радость дня, тянется к свету, так и отец Ансельм предчувствовал Христа и жизнь вечную, он тянулся к Господу всеми силами своей души. Как ребенок протягивает руки к своим родителям, желая обнять и благодаря за жизнь и любовь, так славословил он Христа на всех языках, которые знал.

Обращение не перечеркнуло его опыт подвижничества в доминиканском монастыре, напротив, дало ключ к пониманию многих событий, что происходили с ним в прошлом. Он был достаточно мудр и не пытался обратить своих католических братьев, понимая, что случай его обращения уникален. В тиши своей кельи отец Ансельм благодарил Господа за то, что Он помог ему возненавидеть благой ненавистью свою земную родину ради приобретения родины небесной.

Тогда, после фактической победы на диспуте, когда отец Ансельм на голову превзошел противника и благонравием, и знаниями, и риторикой, он пошел в свою келейку утешенный. В тот момент он никогда не подумал бы, что всего через месяц он покинет миссию и навсегда уедет на Афон.

Когда у него спрашивали о причине перехода на старости лет в православие, отец Ансельм обычно отмалчивался или говорил общие слова, что Бог его просветил. Он не любил говорить об этом, потому что это было сокровенным. Хотя многие считали, что он не имеет права скрывать причину своего обращения, так как должен прославлять Бога через чудные дела Его.

Что могло убежденного доминиканского монаха, состарившегося в монастыре, заставить изменить не только обету послушания, но и собственной вере? Наверняка, какое-то чудо, или откровение. Иначе и быть не могло. Но он ни о чем подобном не говорил, поэтому и не вызывал достаточного доверия среди афонитов. Только сиромахи-румыны любили старого монаха и часто навещали его. Он делился с ними чем мог и предоставлял ночлег. Немногословный и добрый старый монах со странным для Афона именем Ансельм.

Монах закончил вечерню, затушил лампадки, но еще долго не уходил из храма, с любовью взирая на старые иконы.

Чудо ли привело его на Афон? Наверное, все-таки, да — чудо. В первую неделю после судьбоносного диспута монах пребывал в хорошем расположение духа — все хвалили его за то, как он справился с хитрым греком. Постепенно эта радость прошла, но на ее место не пришел покой. Дух его с новой силой начал смущаться. И днем и ночью монах спрашивал себя: «Какую жертву могу принести я своему Богу — любящему нас Христу?» Но чему он может научить этих чернокожих? Какие доводы можно привести им и, прежде всего, самому себе, объясняя богоотступничество Европы? И нужно ли греку что-нибудь объяснять, когда древний патриархальный Афон бросал вызов всем современным европейским ценностям, а его монахи готовы были умереть, но отстоять то, во что верили на протяжении тысячи лет — православие.

И вот однажды монах внимательно читал Евангелие, как он всегда делал по вечерам, и натолкнулся на такие слова Господа: «И всякий, кто оставит домы, или братьев, или сестер, или отца, или мать, или жену, или детей, или земли, ради имени Моего, получит во сто крат и наследует жизнь вечную. Многие же будут первые последними, и последние первыми» (Мф. 19.29–30).

Отец Ансельм задумался. Он оставил своих родителей и друзей ради жизни в монастыре и сделал это с радостью. Он оставил свое монашеское братство ради крещения дикарей. Хоть и грустно ему было покидать свое уединение, но радость от того, что он хоть чем-то сможет уподобиться Христу, победила естественную земную скорбь.

Казалось, ему стоило бы успокоиться на этом и не искать большего. Но в голове отца Ансельма стала крутиться странная мысль: а может ли он оставить самого Папу ради Христа? Сначала он думал, что эту мысль внушает ему сатана, стремящийся оторвать доминиканца от истинной католической веры. Разве можно противопоставлять Христа и Папу Римского — наместника престола апостола Петра? Разве можно предать свою веру, в которой был воспитан, в которой жил многие годы?

И тут как тихое дуновение Ансельм услышал женский голос:

— Можно оставить и Папу Римского и веру отцов, но только ради истины, ради Христа.

Монах вздрогнул от неожиданности, обернулся и увидел на подоконнике небольшую греческую иконку Матери Божией с Младенцем. Иконка лежала в пыли, за окном виднелась красноватая саванна и заходящее солнце. Монах не мог понять, откуда появилась здесь эта иконка, ведь он всегда содержал свою келью в простоте и чистоте, не допуская появления никаких посторонних предметов. Он осторожно поднял ее, очистил от пыли и положил в карман. И тут глаза его увлажнились слезами: перед внутренним его взором пронеслись войны и другие человеческие страдания. Люди терзали друг друга, люди ненавидели друг друга, люди боялись друг друга; но вместе с тем, люди не переставали любить. Отец Ансельм беззвучно плакал, ему хотелось, чтобы все эти люди были счастливы и любили Бога. Чтобы зло отступило в небытие, где ему самое место.

Через месяц он уговорил местного епископа отпустить его на Афон с ознакомительным визитом. Впервые за долгие годы отцу Ансельму пришлось снять монашеское одеяние и одеть мирское для того, чтобы без препятствий пройти на Гору. Он снял с себя доминиканскую рясу и положил ее в сумку.

Афон принял отца Ансельма приветливо: на море в ту пору был штиль, ясное солнце светило, освещая полуостров, который с незапамятных времен заселили православные монахи.

Отец Ансельм должен был обойти все святогорские монастыри за две недели, а потом вернуться назад. Когда он дошел до Иверского монастыря, то увидел в часовне ту же икону, репродукцию которой нашел месяцем раньше. Эта икона называлась Вратарницей Афона, или Иверской иконой Божьей Матери.

Паломники один за другим подходили прикладываться к иконе. За ними пристроился и отец Ансельм. Он решил попросить у Божьей Матери вразумления, как ему стоит поступить. Сердце говорило ему, что Афон — его настоящая духовная родина. Но как мог он бросить свое братство, народ и земную родину, основываясь лишь на внутреннем голосе и невнятных ощущениях?

Но, разрушая сомнения, в его сердце росло желание чуда, возрастала жажда внутреннего перерождения и обновления.

Через две недели отец Ансельм принял православную веру через миропомазание. Постриг сохранился за ним. Старцы Великой лавры приняли во внимание столь мужественный поступок доминиканца и сразу же дали ему омологий[9] на одну келью, где отец Ансельм и поселился.

Вот и закончился еще один день жизни Афона. Отец Ансельм поблагодарил Бога и лег отдыхать. Воспоминания, которые наводнили его душу сегодня, были частью его прошлого, за которое ему не было стыдно. Не стыдился монах и настоящего, потому что взгляд его был устремлен только в будущее — туда, «где нет ни Еллина, ни Иудея, ни обрезания, ни необрезания, варвара, Скифа, раба, свободного, но все и во всем Христос» (Кол. 3.11).

Самое святое место

Мы шли с отцом Анфимом по тропинке, которая пролегала недалеко от скита святой Анны. Октябрьский воздух освежал, небо было чистым, солнце уже клонилось к западу. Отец Анфим был сегодня задумчив и немногословен. Мы собирались к вечеру добраться до Панагии, переночевать там и с утра двинуться на вершину Афона.

Я ходил на вершину уже четыре раза, и на этот раз пришлось долго упрашивать игумена отпустить меня в паломничество.

— Развеяться хочешь? — игумен насупил брови, — монах должен собирать свой ум, а не развеивать. Лучше бы вместо прогулки в келье читал Иисусову молитву — пользы было бы куда больше.

Но когда игумен услышал, что мне предложил отправиться на Гору старец Анфим, подвижник высокой жизни, которого игумен очень любил и почитал, он сразу же согласился меня отпустить. Назначив точное время, к которому я должен был вернуться в монастырь, игумен благословил меня в паломничество. Окрыленный, я доехал на пароме «Аксион Эстин» до Дафни. Еще стоя на палубе, я увидел невзрачную фигурку монаха в старой рясе, он разговаривал с каким-то святогорцем. Старец Анфим любил поговорить, но иногда он вдруг становился молчалив, и тогда из него клещами слова нельзя было вытянуть. Сегодня ж он, казалось, был в хорошем расположении духа.

Паром причалил к арсане, и я выбрался на берег в людской гуще паломников и святогорцев. Прежде чем подойти к отцу Анфиму, который узнал меня и издали поприветствовал коротким кивком, я зашел в магазин, где купил консервы и сухари, а также пару бутылок воды. Набив свою торбу, я подошел к отцу Анфиму, который объяснял какому-то монаху, что самое лучшее на Афоне вино — из виноградников Великой лавры. Его собеседник, похоже, имел другую точку зрения, на которой, правда, особо не настаивал: «Я люблю лаврское вино, геронта, хотя знаю кельи, где делают вино еще лучше. Но спорить не буду». Когда я подошел к ним, смиренномудрый монах, улыбаясь, поднял вверх обе руки. Мы поздоровались и принялись говорить об общих знакомых, ожидая «Агиа Анну».

Наконец подошел паром «Агиа Анна», и мы с отцом Анфимом поднялись на борт. До пристани скита было ехать около сорока минут. На пароме мы с отцом Анфимом не разговаривали. Старец погрузился в молитву, а я осматривал зеленый берег Афона и крепости монастырей. Симонопетра, Григориат, Дионисиат… Люди заходили и выходили; глаза иных паломников были полны удивления и восторга, тогда как некоторые пассажиры-рабочие обсуждали какие-то житейские дела и пили пиво. Над паромом кружили чайки — их не отпугивал грохот дизеля. Небо было чистое, и настроение у всех было хорошим.

Я еще не знал, зачем отец Анфим позвал меня в это паломничество. Последний наш с ним спор был по поводу святости мест. Я считал, что святость места зависит прежде всего от священных реликвий, святых мощей, праведности насельников, наличию старцев, истории монастыря, обители или храма и от других подобных вещей. Нельзя сказать, что отец Анфим был против моих доводов. Однако чувствовалось, чего он может сказать по этому поводу то, что я еще не знаю. Поэтому после того нашего разговора старец и пригласил меня подняться с ним на Гору. Отец Анфим обещал мне показать место, которое его старец — великий подвижник Пахомий Кавсокаливийский, почивший тридцать лет назад в возрасте ста двенадцати лет, — считал для себя самым святым местом Афона. Отец Анфим почему-то почти не рассказывал о жизни этого светильника веры, хотя, мне казалось, что это могло бы принести людям большую пользу. Но на этот раз отец Анфим сказал мне:

— Бери благословение игумена помочь нуждающемуся, то есть сопроводить меня на Гору к храму Преображения, и я покажу тебе одно святое место. Таким его почитал приснопоминаемый отец Пахомий. Он наведывался туда почти каждый день, прибирался и зажигал лампадку. По мере возможности и я пытаюсь наводить там порядок. Если игумен благословит нас в дорогу, я расскажу тебе историю этого святого места.

Слава Всесвятой, игумен отпустил меня, и я с нетерпением ожидал услышать из уст отца Анфима душеполезную историю. Добравшись до берега, мы стали осторожно подниматься вверх. Путь был неблизкий. Даже до Панагии было идти и идти. Можно было, конечно, зайти к папе Янису и попросить у него послушника с двумя мулами, чтобы он довел нас до Панагии, но отец Анфим даже слышать об этом не хотел. Хотя подвижник шел с трудом, опираясь на свой массивный буковый посох, он хотел добраться до вершины без помощи мулов.

Пользуясь случаем, отец Анфим рассказал мне, как одному старцу явилась в видении Матерь Божия и запретила пользоваться мулами, сказав, что каждая пролитая капля пота при подъеме будет учтена ангелами. Но святогорцы с каждым годом становятся все слабее, и теперь уже почти каждая келья имеет по крайней мере одного мула. Насколько я знал, у старца Анфима не было своей кельи. Может быть, поэтому он так дерзновенно критиковал скитян? Словно угадав мои мысли, монах сказал:

— Если бы я жил в келье, я бы завел осла. Видит Бог, лучше бы келиоты использовали критских ослов. Они большие, спокойные и не намного слабее мулов. Между тем эти животные, чадо, благословлены Самим Богом. У них даже есть священная отметина — большой белый крест на спине. А эти вредины-мулы на самом деле всего лишь скверное потомство ослов и лошадей. Что удивляешься? Можешь сам прочесть об этом в Библии.

Отец Анфим еще долго рассказывал о преимуществе ослов перед мулами. Но тут мы подошли к перекрестку: одна тропа вела к скиту Кераси, по другой мы должны были через два часа хорошим ходом достигнуть Панагии. Мы сделали небольшой привал, отойдя метров пятьдесят от тропы в лес.

— Смотри! — отец Анфим указал мне на старую разрушающуюся келью, каких было много на Афоне. Мы подошли к ней поближе. В проеме стены мы увидели черепа — это была костница какого-то братства.

— Что это, геронта? Ты что-нибудь знаешь об этом месте?

Отец Анфим присел на старое бревно.

— Что-нибудь да знаю. В этой келье жило братство русского старца Трифона. Раньше здесь неподалеку бил источник, но полвека назад вода ушла, этим и объясняется запущенность сего места. Сейчас здесь лес, а в начале века здесь было много винограда. Виноградник принадлежал братству Трифона и отшельнику Филофею, у которого обретался в послушниках и мой, тогда еще молодой, приснопоминаемый старец Пахомий. Так вот! Виноградник принадлежал пополам отшельнику Филофею и братству Трифона. Между двумя кельями были примерные добрососедские отношения. Монахи помогали друг другу и вместе обрабатывали виноградник, давили гроздья и делали вино для себя и на продажу. И все у них было хорошо. А теперь пойдем, помолимся.

Я помог старцу встать, и мы стали углубляться в лес, спускаясь с небольшого склона. Я следил за тем, чтобы мы не поскользнулись на ковре из прелых листьев и не разодрали подрясники о колючки.

Весьма быстро мы дошли до небольшой часовенки. Такую часовню назвали бы у нас в Румынии каплицей. Она напоминала небольшой домик-скворечник, где с трудом поместились бы два человека.

Внутри часовенки было очень чисто. Отец Анфим, обратив внимание на то, что я удивленно оглядываю убранство часовни, заметил:

— Я стараюсь убираться здесь не меньше раза в неделю. А если обретаюсь где-то поблизости, то прихожу сюда каждый день, выполняя завет моего старца Пахомия. Эту часовню он построил сам сразу после того, как его старец, великий схимонах Филофей, умер. Мой старец говаривал мне, что не было для него на всем Афоне места святее, чем это.

Мы затеплили несколько свечей перед святыми образами. Отец Анфим разжег в кадильнице уголь из виноградного дерева, и часовня наполнилась благоуханием святогорского ладана.

— Отче, — спросил я геронту, — а что случилось с братством Трифона? Почему келья находится в таком страшном запустении?

— Лаврские власти давненько ищут способного монаха, который бы мог восстановить ее. Но ты знаешь, в округе полно заброшенных келий куда в лучшем состоянии. Пройдет еще десять-пятнадцать лет, и эта келья совсем обрушится. Хотя братство отца Трифона когда-то процветало и многие из его послушников стали умудренными опытом старцами — некоторые из них даже возглавили обители, — но лет тридцать назад в этой келье поселился злой старец, который презрительно относился к своим послушникам, никого не пускал на ночлег и даже отказывал голодным в куске хлеба. После этого плодовитый ранее виноградник разорили мулы и кабаны, источник пересох и место это стало таким запущенным.

Отец Анфим достал из шкафчика старенький часослов, и мы медленно, как он любил, прочли вечерню. На душе было легко и спокойно, несмотря на то, что нам предстоял долгий и трудный путь до Панагии, а вечер был все ближе. Помолившись, мы вышли из часовни, присели на бревно и некоторое время ни о чем не говорили. Я ждал, пока старец первым нарушит молчание. Но отец Анфим погрузился в воспоминания, и мы просидели в тишине, наверное, с полчаса.

Наконец, геронта стал рассказывать:

— Как ты уже слышал, раньше здесь был большой виноградник, принадлежавший пополам братству Трифона и отцу Филофею. У Трифона было большое братство — семь послушников и монахов. А у старца Филофея был всего лишь один рясофорный инок Пахомий, которого старец постоянно гонял и называл нерадивым Пахомкой, причем это было самым ласковым прозвищем. Старый Филофей был суров к своим послушникам, именно поэтому у него никто долго не держался.

Монахи обоих братств охраняли виноградник и вместе собирали урожай и давили грозди. Ни у кого из подвижников никогда не возникало желания пересмотреть существующий порядок вещей, ни один не роптал на другого…

Отец Анфим посмотрел на меня и улыбнулся.

— Сейчас это звучит странно, правда? Но видит Бог, даже я застал то благословенное время… Однажды урожай винограда случился небывало большим. Братья с трудом таскали корзины к точилам. Два точила стояли у Трифона, а одно у Филофея. Отец Трифон дал своих послушников в помощь соседу давить гроздья в точиле и разливать вино по кувшинам, так как старец с Пахомием не справлялись. На этот раз урожай был такой большой, что пришлось даже приобрести несколько новых больших кувшинов. Старец говорил мне, что такого вина ему никогда больше не доводилось пробовать. А сейчас такого наверняка и в помине нет даже в Великой лавре, не говоря уже об остальных монастырях. И дело тут не в хороших сортах винограда или заботливом уходе. Просто в те благословенные времена монахи не только уважительно относились друг к другу, но и любили друг друга как добрые братья. Поэтому Господь посылал обильную благодать, что сказывалось даже на вкусе приготовленного вина.

Собранный урожай отец Трифон и отец Филофей всегда поровну делили между собой. И никогда урожай у них не становился предметом унижающего дух торга.

Вот был поделен и новый богатый урожай. Поначалу все шло хорошо. Но затем мудрый отец Трифон начал просыпаться по ночам и скорбеть: «Нет, это несправедливо, видит Бог. Старый Филофей не имеет братства, только одного нерадивого Пахомку. И при этом старик получает половину урожая. У меня же братство немалое — целых семь сильных и здоровых монахов…»

— Неужели дьявол прельстил отца Трифона, — вырвалось у меня, — и он нарушил тот благословенный закон, решив затребовать себе большую часть урожая?!

Отец Анфим с легким упреком посмотрел мне в глаза:

— Когда ты, наконец, научишься слушать? Помолчи хоть пять минут! Даже сам дьявол боялся внушать старцу Трифону такие мысли, зная, что они с гневом будут отвергнуты! Старец думал совсем по-другому: у меня же братство немалое — целых семь сильных и здоровых монахов, и когда я совсем состарюсь, будет кому меня поддержать, накормить и принести воды. Но вот кто позаботится о Филофее, когда он состарится? На кого он обопрется? Этот его нерадивый Пахомка уже сейчас приносит ему больше хлопот, чем пользы… Видит Бог и Матерь Божия, ему нужно зарабатывать больше, чем он зарабатывает сейчас, я думаю, что он нуждается в деньгах больше меня.

С такими мыслями он вставал за час до полунощницы, незаметно пробирался в келью отца Филофея с кувшином вина и подливал его в кувшины соседа…

В это же самое время отца Филофея тоже начали посещать подобные мысли. Иногда он долго не мог заснуть и размышлял в стыде: «Какой же я жадный монах! Разве такие как я наследуют Царствие Небесное? Нет, это совершенно несправедливо. У моего доброго и незлобивого соседа есть семеро здоровых братьев, многие из них не привыкли к постам, да и работают все они не покладая рук. Поэтому им нужно больше еды и вина, а Трифон, раб Божий, получает только половину урожая. А что же я? Кроме Пахомия, который довольствуется одной похлебкой и даже не притрагивается к вину, у меня нет больше едоков. Разве справедливо, что мой благородный брат, чья нужда больше моей, получает столько же, сколько и я?» С такими мыслями он дожидался, когда монахи после повечерья лягут отдыхать, вставал, брал кувшин и также подливал вино в кувшины соседа. После этого возвращался со спокойной совестью в келью и проводил время в молитве.

Однажды случилось так, что отец Трифон и отец Филофей в одно и то же время направились к кельям друг друга с кувшинами в руках и встретились! Они почти не удивились, обнялись, и после этого случая их дружба еще более укрепилась.

Эта история так бы и осталась никому не известной, если бы не мой приснопоминаемый старец, которого тогда еще звали нерадивым Пахомкой. Ему не было тогда еще и девятнадцати лет, а по молодости он отличался любопытством. Он заметил, что отец Филофей на протяжении недели каждую ночь куда-то ходит. Движимый любопытством, он решил проследить его путь. Благодаря этому он стал свидетелем встречи старцев.

Через десять лет, живя уже в отдельной келье в Кавсокаливии, отец Пахомий построил на этом месте часовенку и часто приходил сюда помолиться. И не было, как сам он мне говорил, для него места святее этого.

Мы с отцом Анфимом еще немного посидели на бревне, а потом пошли по тропе к Панагии. Отец Анфим тяжело дышал и не разговаривал со мной. Потом остановился и сказал:

— Возвращайся-ка ты в монастырь, не дойду я сегодня до Панагии. Устал я, старый совсем стал.

Он мягко улыбнулся мне:

— История виноградника поучительна сама по себе. Но я рассказал тебе все это потому, что ты обидел своего брата, — старец многозначительно замолчал.

Я долго думал, когда я мог обидеть своего брата, но не мог вспомнить ничего, кроме одного незначительного случая.

Недавно на мельнице мука в нескольких мешках испортилась. Пришел эконом и стал отчитывать старшего по мельнице; я был младшим, и когда эконом спросил меня, по чьей вине это случилось, я лишь пожал плечами, не сказав ни слова оправдания или обвинения. Я просто промолчал, но мое молчание значило примерно то же самое, что «моя хата с краю — ничего не знаю». Старший мой товарищ, как мне показалось, с укором посмотрел на меня. После того как эконом ушел, я начал бранить ушедшего и говорить, что он сам виноват, потому что купил испорченный товар. Я думал, что так я утешу своего брата.

Я исповедался отцу Анфиму в этом малом, по моему мнению, проступке. Но, он сделался вдруг очень серьезным:

— Ты можешь убегать от своего конца долго. Ты и от правды можешь долго скрываться. Но все равно придет смерть и заберет твою жизнь. Скажи это клеветнику со злым языком, монастырскому иноку, расскажи об этом усталому сиромахе, монаху-келиоту, зилоту со свирепым взглядом, нерадивому дьякону, послушнику Афониады, подвижнику со свалявшейся бородой. Сделав земной поклон и взяв благословение, скажи это и тому брату, кого обидел — смерть придет и за ним.

Как ты можешь бросать острый камень в ближнего и быстро прятать свои ладони, пытаясь обмануть в темноте мира сего своего брата? Сделанное в тайне обязательно станет явным. Это очевидно так же, как то, что солнце сияет. Иди, беги! — Отец Анфим легонько толкнул меня в спину и слово в слово повторил:

— Ты можешь убегать от своего конца долго. Ты и от правды можешь долго скрываться! Но все равно придет смерть и заберет твою жизнь. Скажи это клеветнику со злым языком, монастырскому иноку, расскажи об этом усталому сиромахе, монаху-келиоту, зилоту со свирепым взглядом, нерадивому дьякону, послушнику Афониады, подвижнику со свалявшейся бородой. Сделав земной поклон и взяв благословение, скажи это и тому брату, которого обидел. Скажи им!

Старец развернулся и пошел в направлении Панагии, оставив меня пребывать в раскаянии. А я, вернувшись в монастырь, положил перед обиженным мною братом земной поклон.

Сила праведности

Однажды появился на Горе Афон веселый парень лет двадцати пяти. У него было крепкое здоровье и добрый нрав, а также твердое желание принять монашество. Парень выглядел всегда радушным и веселым. Он не унывал в самых тяжелых жизненных обстоятельствах. Смотреть на него было всегда приятно, и даже самые унылые иноки, просто поглядев на него, получали утешение.

У каждого есть свои герои и образы для подражания — молодой подвижник больше всех любил и почитал святого преподобного Макария Великого, которому старался подражать во всем. По совету опытного старца, он первый год просто ходил по Горе, присматривая себе монастырь, скит или келью, где смог бы впоследствии ревностно подвизаться. Особенно он обращал внимание на выполнение в обителях устава, на скудость трапезы и мудрость духовников. Строгость настоятелей его не отпугивала, а напротив — привлекала. Правда, с этим было хуже всего. В то время большинство монастырей были особожительными, и духовная жизнь на Афоне находилась в упадке. Монахи получали зарплату за свой труд и, как правило, питались отдельно, сами устраивая себе стол. Нередко они позволяли себе и мясоядение. В некоторых монастырях обычным делом стало пьянство. Редкие общины были по-настоящему монашескими. К тому же по Горе бродили шайки разбойников, которые называли себя святыми и неустрашимыми борцами с турками. Они поколачивали, грабили, а то и убивали монахов.

Все это не смущало молодого подвижника: он сам отдавал все требующим и был всегда подтянут и весел. Он верил, что страсти скоро улягутся и Афон возродится. Афониты в своем большинстве любили Панайотиса — так звали парня — и считали его праведным не по летам. Сам Панайотис обладал большой ревностью по Бозе, хотя это иногда не совсем полезно молодым подвижникам.

Однажды во время вечерни в Иверском монастыре молодой Панайотис ощутил в сердце божественную любовь и со слезами облобызал Вратарницу Афона. Ему показалось, что пространство возле иконы исполнилось необычайным благоуханием. Благоухание это привело его в великое умиление. И решил он дать Матери Божьей такой обет — оставаться праведным до конца своих дней, что бы ни случилось, и не делать себе послаблений даже ради спасения собственной жизни. Он дал обет девства и обещал Панагии никогда не оправдываться, как бы на него в жизни ни клеветали. По особенному тонкому чувству в душе монах понял, что его обет был принят Пречистой.

В то время в этом же монастыре остановился инок, которого за вредность прозвали «мусорщиком». Многим было не очень понятно, что подобный человек делает на Афоне. Про него было известно немного: «мусорщик» был из древнего аристократического рода, называл себя патриотом-эллином и боролся против турок.

Характером он обладал скверным и, несмотря на свое богатство и родовитость, одевался очень плохо и редко мылся, из-за чего, в первую очередь, и получил такое прозвище…

Так вот, этот «мусорщик» стал свидетелем обета, который дал Панайотис Матери Божьей, так как стоял неподалеку, обладал острым слухом и имел привычку совать нос в чужие дела. Его подобные вещи смешили и злили.

После службы он подошел к молодому подвижнику, которого немного уже знал:

— Здравствуй, Панайотис, как твое здоровье?

— Благословите, отец. Слава Богу, со здоровьем все в порядке…

Панайотис не считал «мусорщика» плохим человеком и относился к нему так, как подобает относиться к честному иноку — с почтением и уважением.

— Сдается мне, что ты решил стать настоящим праведником, так ли это?

— Не знаю, возможно ли это. Но если Бог позволит, мне бы хотелось идти путем святых. Я хочу, очень хочу угодить Матери Божьей, которая с такой любовью приняла меня в свой удел.

— Эх, Панайотис, ты еще молод и не знаешь, что на земле всегда нечестие сильнее праведности. Праведность — это химера! Вот и Христос пришел спасать грешников, а не праведников.

Панайотис дерзновенно отвечал:

— Все мы грешники перед Богом, отче! Но любой христианин должен стремиться к праведности.

— Зачем? — притворно удивился «мусорщик».

— Так нам велят Господь и все святые.

— А Сам говорит, что пришел спасти грешников. Ведь так? Не спорь со мной. Ну и зачем тогда ты стремишься к праведности? Будь грешником, как я: пей вино, люби женщин, завоевывай власть и копи деньги. Давай же, наконец, отберем у турок наш Константинополь, и потомки сделают из нас святых, что бы мы ни творили в этой жизни. Получать удовольствие от греха могут только сильные, а праведники — просто слабые неудачники. Вступай в «Эретию» и с оружием в руках защищай нашу землю. И Бог простит тебе сладкую любовь женщин, вино и кровь врагов. И еще многое простит, от чего получаешь удовольствие…

— Простите меня, отче, мне кажется, что наш разговор не душеполезен.

«Мусорщик» оскалился в злобной ухмылке.

— Так ты мне перечить еще вздумал, Панайотис?! Жалкий крестьянин, позабывший, что твое место в свинарнике, а не у алтаря! За таковую дерзость вся твоя праведность будет посрамлена мной — грешником и в конце твоей печальной жизни ты, наконец, осознаешь, насколько я был прав. Не обманывайся: обет твой не будет исполнен! — «мусорщик» разозлился. — Начитался ветхих книжонок и вздумал со мной спорить, хвастая своим умишком. Так я тебя за это страшно накажу!

Вылетавшая от сильного гнева изо рта «мусорщика» слюна забрызгала одежду подвижника. Он не стал ее смахивать, чтобы еще больше не разозлить инока.

— Я вас не боюсь! — улыбнулся Панайотис. — Я боюсь, что Бог оставит меня, если я не исполню свой обет. — Он посмотрел на солнце, прикидывая время. — Простите меня, я должен бежать на послушание. И да простит вас Бог!

— Хе-хе! Как вы, мнимые праведники, одинаково выражаетесь. Как будто бы меня не задело и не оскорбило твое поведение и твои слова. Почему ты решил, что Бог должен прощать меня, а не тебя?! Как ты надменен и груб!

Панайотис поклонился «мусорщику» и пошел на кухню помогать старому монаху чистить рыбу. А «мусорщик» злобно прошипел ему в спину:

— Скоро я докажу, чего стоит твоя праведность. Я просто дуну — и мое дыханье уничтожит твои пустые обещания Богу, как карточный домик. Был ты крестьянином — крестьянином и останешься до смерти. Ведь все, что тебе нужно — это хлеб и плеть хозяина.

Панайотис понял, что пришло первое искушение после того как он дал обет: злобный «мусорщик» сдержит свое обещание и начнет его преследовать.

На кухне его ждал геронта Арсений с большой кастрюлей рыбы. Он дал подвижнику кривой нож, улыбнулся и, заглянув ему в глаза, спросил:

— Что-то ты сегодня не весел, как обычно. А ну-ка расскажи, что случилось?

Панайотис рассказал отцу Арсению про обет, данный Пречистой и об угрозах «мусорщика».

Монах покачал головой:

— Берегись, Панайотис! Этот «мусорщик» очень скверный человек. Он из древнего византийского рода, злой до невозможности; якшается с революционерами, даже, как говорят, входит в тайное общество. Он очень богат, купил на Горе несколько больших келий и дружит с игуменами самых крупных монастырей. Ты понимаешь, что дружба эта держится на золоте. У него и с разбойниками, которые прячутся по его кельям, есть связи. Говорят, что он хочет превратить некоторые монастырские хранилища в арсеналы боеприпасов, когда мы начнем воевать с турками. А его смрадные одежды — всего лишь маскировка. Хотя, возможно, ему и нравится, что от него так пахнет. Он вообще странный человек. Кое-кто считает его даже вриколакосом, или колдуном. Это все суеверия, конечно… Но, тем не менее, старайся обходить его стороной, чтобы он оставил свои угрозы, а лучше, чтобы он вообще позабыл про твое существование. Справиться тебе с ним будет не по силам…

Прошел месяц. За это время Панайотис не встречался с «мусорщиком» и почти позабыл его угрозы. Он и совсем бы забыл то происшествие, если бы не данный Матери Божией обет, после которого и произошел этот неприятный разговор.

И вот однажды подвижник записался в бригаду по сбору оливок. Рядом с одной богатой кельей была большая оливковая роща, и монахи нанимали трудников для сбора урожая, выплачивая неплохие деньги. Спали работники в помещениях самой кельи. На второй или третий день работ утро огласилось страшным криком хозяина кельи — половина масличных деревьев была кем-то вырублена. В эту ночь бушевала страшная гроза, и никто не слышал, как злоумышленник рубил деревья. Возле одного дерева был оставлен топор. Топоры были пронумерованы хозяином кельи. Нужно было рубить сухие ветки, и каждый работник отвечал за свой инвентарь. Этот топор был под номером 7 и числился за Панайотисом…

Монахи кельи разбудили и привели Панайотиса на место преступления. Он сначала все отрицал, резонно вопрошая: если бы он срубил эти деревья, зачем ему оставлять здесь свой топор? К тому же он никогда не был замечен в подлостях. Но затем к келье подошли несколько бродяг, нанятых «мусорщиком», и сказали, что видели Панайотиса вырубающим оливковые деревья. Мол, его подкупил конкурент, желающий продать урожай по более выгодной цене.

Панайотис хотел было продолжать оправдываться, но вспомнил житие Макария Великого и свой обет, поэтому упал в ноги хозяину кельи, стал извиняться и просить дать ему возможность загладить свою вину. Хозяин кельи простил его, но взял в рабство на три года, потому что оливковая роща стоила почти целое состояние. Панайотис трудился на самых тяжелых работах с утра до вечера, частенько подвергался побоям и оставался без ужина. И, конечно же, его доброе имя было утрачено.

Однажды в келью, где он подвизался, приехал богатый архимандрит, в котором Панайотис сразу же узнал «мусорщика». Его теперь звали архимандрит Фалалей, и он пригласил Панайотиса в келью для разговора.

Униженный подвижник уже давно растерял свои дружелюбие и веселость. Скорби угнетали его дух, а ум пребывал в унынии. На его лице были следы побоев, и пахло от него почти так же, как когда-то от «мусорщика», который теперь, напротив, следил за собой и умащал свое тело различными благовониями. Архимандрит пригласил его сесть и сказал:

— Тебе повезло: я простил твою дерзость, — архимандрит обольстительно улыбнулся. — Хочешь, Панайотис, я обличу клевету бродяг и восстановлю твое доброе имя?

Тебя полюбят как незлобивого, кроткого подвижника, твой подвиг добровольного принятия скорбей станет известен всем, и я добьюсь, чтобы тебя посвятили в пресвитеры в Великой лавре. Сам Вселенский Патриарх рукоположит тебя и все твои беды закончатся. Я окружу тебя любовью и буду помогать деньгами всей твоей большой семье. Тем более, сейчас свирепствует голод, который унес уже много жизней. Решай, Панайотис, я выполню все, что обещал тебе. Ты просто на словах отрекись от обета, что дал тогда давно Вратарнице.

Архимандрит смотрел на подвижника приветливо, давая понять, что предлагает ему свою дружбу. Но несмотря на то, что отец Фалалей был в красивых одеждах и умащен благовониями, он был все тем же «мусорщиком».

— Спасибо, что простили мою дерзость, отец Фалалей. Я это очень ценю. Но бродяги действительно сказали правду: это я вырубил половину маслин отца Евгения за деньги конкурентов, о чем, конечно, сейчас очень сожалею. Но я уже отработал половину срока в его келье, осталось еще полтора года. Несмотря на все лишения, я счастлив, потому что провел это время на Святой Горе. Так что спасибо за предложение, но я останусь выполнять свою епитимью.

— Какой же ты у нас честный и праведный, хе-хе. Ты очень ценишь свое пребывание на Афоне, верно? — спросил лукавый архимандрит.

— Конечно, это же удел Матери Божьей!

— Ты пока держишь свой обет. Хорошо. Только жаль, что ты снова отверг мою дружбу. Этим ты разозлил меня еще больше, ведь я пришел к тебе с миром. Но знай, теперь я совлеку с тебя всю праведность, крестьянин, как ворованную одежду. Дорого же ты заплатишь за отказ мне. Пошел вон!

Панайотис взглянул в разгневанное лицо «мусорщика» и вышел из кельи, молясь Матери Божьей, дабы избавила его от зла и враг видимых и невидимых.

Так проработал он в келье отца Евгения еще полгода, неоднократно встречая отца Фалалея, который был большим другом хозяина. «Мусорщик», казалось, не замечал его, и это вселило в Панайотиса надежду на то, что тот перестал держать на него зло. Но не тут-то было.

«Мусорщик» часто выезжал за пределы Афона, где предавался плотским утехам. Неподалеку от Салоников жила его любовница, которая, забеременев, стала укорять его:

— Ты, священное лицо, оставляешь меня без мужа и кормильца. Мало того, что я опозорена на все селение, ты скоро забудешь обо мне, а кто прокормит моего ребенка?

«Мусорщик» подумал и сказал:

— Есть у меня насчет тебя одна идея, ты только верь мне.

— Хорошо! — сказала женщина. — Я поверю тебе, но поторопись, а то мне придется сказать селу, кто отец будущего ребенка. Тебе от этого не поздоровится, ты ведь знаешь, на что я способна.

На следующей неделе архимандрит Фалалей выкупил год работы Панайотиса у отца Евгения за двойную сумму и привез его в селение, где жила эта женщина.

— Будешь помогать ей по хозяйству, и через полгода я отпущу тебя обратно на Афон. Я больше не злюсь на тебя, Панайотис. Я был не прав.

Когда женщина уже не могла скрывать свою беременность, она по приказу «мусорщика» указала на Панайотиса, сказав, что он силой овладел ею и сделал ей дитя. Селяне жестоко избили его как блудника и, призвав суд и священника, заставили взять женщину в жены. Панайотис вспомнил житие Макария Великого и согласился, думая, что Господь скоро восстановит справедливость. Тем более, что он помнил свой обет никогда не оправдываться. Ребенок родился здоровым и в срок, но при рождении не обличил жену чудесным образом, как в случае со святым Макарием. И стал Панайотис в поте лица своего трудиться в свинарнике, чтобы прокормить семью. Единственное, о чем он попросил жену, — это не заставлять его быть ей настоящим супругом, потому что он хотел сохранить свою девственность.

Жена чувствовала вину за свою наглую ложь, которую Панайотис безропотно принял, и согласилась. Ее все устраивало: муж давал ей свободу и кормил семью, работая в свинарнике с утра до вечера. К тому же он ей не нравился — от него всегда пахло скотиной. Панайотис сам занимался воспитанием маленького Георгиоса, которого с детства приучал к благочестию. Жена часто уезжала в Салоники «по делам», забирая порой последние семейные деньги.

Бывало, в селение заезжал «мусорщик», ведь здесь жил его бастард, и смеялся над глупым, в его понимании, Панайотисом.

— Чувствуешь мою плеть, холоп? Вот и вся твоя праведность, крестьянин, — ты муж блудницы! И, как говорится в Писании, ты составляешь с ней одно тело.

Однажды простодушный Панайотис не выдержал и ответил на это «мусорщику», что не вступает с женой в супружеские отношения и до сих пор хранит девственность.

— Ого! Неужели?! — удивился «мусорщик». — Хорошо, что ты мне рассказал об этом. Надо бы это исправить.

Через какое-то время он встретил свою бывшую любовницу на базаре в Салониках и спросил, правда ли, что они с Панайотисом не живут как муж и жена.

— Ну да! — ответила женщина. — Он хороший человек, кормит меня и воспитывает твоего ребенка как своего. Единственное его условие — это отсутствие между нами супружеских отношений. Ведь ты привез его с Афона — оттуда, где не ступала нога женщины? Не просто ведь так он оказался там? Я сама без благочестия, но уважаю своего мужа именно за это. Для меня мое супружество — свидетельство, что такой праведник — мой законный муж — будет ходатайствовать обо мне на Страшном Суде. Я предоставлена сама себе, развлекаюсь, как хочу, и меня устраивает, как ты разрешил проблему с ребенком. Если и ты будешь давать мне денег на него, я буду не против. Твой сын уже вырос.

К тому времени сыну «мусорщика» было уже девять лет.

— Знаешь, сколько у меня таких бастардов? — засмеялся «мусорщик». — Всех обеспечить даже мне не по карману. Но я тебе дам немало денег золотом и серебром, если ты принудишь Панайотиса выполнять супружеские обязанности. Ведь он твой муж и не вправе тебе отказать.

— Что ты за человек такой?! Сам сатана тебе не учитель, а, пожалуй, ученик, — с укором посмотрела женщина на «мусорщика». — Зачем тебе все это? Ты же и сам афонский монах! Как терпит тебя на святой земле Матерь Божья?!

— А вот это не твое дело, женщина! Выполняй, что я сказал, и в накладе не останешься, — «мусорщик» назвал свою цену, и женщина прельстилась большой суммой, не справившись с искушением.

— Хорошо, но пусть этот грех останется на тебе!

— Все грехи взял на себя Христос, разве не так? — рассмеялся архимандрит Фалалей.

Через неделю, решив все свои дела в городе, женщина вернулась домой и твердо заявила Панайотису:

— Хорошо бы тебе принять ванну с травами, чтобы отбить свиной запах, потому что я хочу переспать с тобой, чтобы зачать еще одного ребенка. Георгиос вырос и станет тебе помогать с нашим новым малышом. В других семьях полно детей, а у нас растет только один. Я очень хочу еще одного ребенка.

— Но мы же договорились! — гневно сказал Панайотис. — Ты прекрасно знаешь, что Георгиос не мой ребенок! Я пошел на все это только ради Христа. Я помогал тебе, кормил тебя, а ты не можешь выполнить мое небольшое условие…

— Ха! Ты думаешь, что это так легко — жить без мужней ласки? Если ты воспитываешь Георгиоса ради Христа, так переспи же со мной тоже ради Христа. Только отбей свиной запах.

Ты мой муж, а Георгиос — твой законный сын. Что же ты его признал, если это не твой сын? Пойди, позови Георгиоса и скажи, что ты ему не отец. Пойди-пойди, позови! Или спроси нашего священника, имеешь ли ты право отказывать жене в супружеских отношениях! Ты ведь женат, дорогой, и живешь не в монастыре на Афоне, а в моем доме. Так что прими ванну, чтобы отбить этот дурной запах…

Панайотис смутился. В принципе она, как законная жена, была права. Но он все равно был полон решимости сохранить девственность. Ради этого он стал спорить с женой с долей лукавства.

— Разве я мужчина? Столько лет я жил с тобой — красивой женщиной — и не разу не захотел тебя. Сама моя плоть огрубела от постов, трудов и постоянного воздержания. Я уже разменял четвертый десяток, но до сих пор девственник. Подумай сама! Не способен я жить с женщиной. Оставь меня, жена, ради Бога!

— Говоришь, что ты не мужчина? — лукаво посмотрела на Панайотиса жена. — В этом причина твоего отказа?

— Да, — ответил простодушно Панайотис.

— Так давай хотя бы проверим это! Прими ванну с лавандой, отбей скотский запах. Отдохни пару дней от работы, пусть за свиньями приглядит Георгиос. Я приготовлю нам ложе с лепестками роз и прекрасный ужин с самым хорошим вином и сыром, — жена посмотрела ему в глаза. — Мы прекрасно проведем время за ужином, а потом возляжем. Доверься мне, я имею опыт в любовных делах. И мы проверим, мужчина ты или нет. Если же нет, то я отстану от тебя, и никогда не буду просить тебя о подобном. Я попрошу у тебя прощение за недоверие. И будем тогда вместе благодарить Бога за то, что дал нам хоть одного сына.

Панайотису пришлось согласиться с предложением жены. Когда он принимал ванну, то горько плакал и жаловался Матери Божьей, проклиная свое невольное знакомство с «мусорщиком» — человеком, причинившим ему столько бед. Панайотис просил Пречистую помочь ему сохранить обет девства. Он просил Ее сохранить своего раба, до сей поры не отступавшего от своих убеждений, оградить его от сетей женщины — пусть бы он и не осквернился, так как был ее законным мужем, но обет Пречистой был бы нарушен.

После ванны Панайотис впервые за долгие годы отдыхал. Работать ему приходилось даже в праздники, чтобы обеспечить большие потребности жены и, конечно же, прокормить и одеть Георгиоса, которого он любил как собственного сына. Свои потребности он почти не учитывал. Георгиос тоже любил Панайотиса и рос в любви и благочестии. Мать же, часто покидавшая родное селение, виделась с ним редко. Панайотис договорился с женой говорить Георгиосу, что ее частые поездки в Салоники связаны с делами благотворительности…

Он отдыхал — чисто одетый, в убранной комнате, в которой уже не чувствовалось свиного запаха. И тут подступил к Панайотису нечистый, возжигая в нем страсть к жене:

— Что твой обет? — шептал лукавый дух. — Юношеский запал. Познай свою законную супругу, зачнете сына. Если ты так полюбил чужого Георгиоса, представь, как будешь любить своего настоящего сыночка? Познай свою жену, как Аврам познал Сару, — и будешь плодовит, как праотец…

Мысли дьявола завладевали его умом и Панайотис смущался. Но тут он снова вспомнил данный Пречистой обет и постарался выбросить из головы эти греховные помышления. «Делай, что можешь, а что Бог даст, то и будет», — с такими мыслями он отправился в супружескую опочивальню.

Там его уже ждала жена. Она была красивой женщиной, но ее красота была плотской и чувственной, она не затрагивала душу Панайотиса, а лишь погружала его огрубевшее в трудах тело в сладостную истому. Войдя в ее комнату, он лег на ложе и повернулся лицом к стене, даже не глянув на свою жену. Через минуту он почувствовал ласковые поглаживания по спине…

Но вдруг, Божиим изволением, в женщине проснулась совесть и она воскликнула:

— Да что же я делаю?! — закрыв лицо руками, она выбежала из спальни и заплакала. Сквозь рыдания Панайотис услышал:

— Ты жил со мной, воспитывая моего ребенка, хотя ты и сам невинен как дитя, а я за деньги решила погубить и тебя, и последнее, что у меня осталось хорошего в душе. Да не будет этого! — вернувшись в спальню, она сказала. — Прости меня, Панайотис, за все! Я была всегда неправа пред тобою, прости меня…

Муж с радостью отвечал ей:

— Слава Богу, за то, что не дал дьяволу погубить мой обет.

Дьявол же сильно разозлился на женщину за это, и она тяжело заболела.

Муж с Георгиосом ухаживали за ней около месяца, пока она не умерла, слезно покаявшись в своих грехах и причастившись перед кончиной Святых Тайн. На похороны явился и «мусорщик» в богатых монашеских одеждах. Он стоял поодаль и по окончании отпевания со злобной ухмылкой обратился к Панайотису:

— Да уж, довел ты эту женщину своей праведностью, холоп! Видимо, что-то есть в тебе, крестьянин. Но знай, что дом, в котором вы жили, принадлежит мне — я купил его своей любовнице много лет назад. Виноградник и хлев тоже мои. Я приехал, чтобы вступить в права наследования и передать все имущество перекупщику. Вы с пасынком остаетесь нищими, и теперь посмотрим, как в нищете сохранишь ты свою праведность. Я-то грешник, но на данный момент — я игумен большого святогорского монастыря, влиятельный, уважаемый и богатый человек. И пока я жив, ты никогда не попадешь на Афон. До смерти будешь холопом, а не монахом. Два раза я предлагал тебе дружбу. Но теперь не буду, — «мусорщик» покачал головой. — Уже поздно, крестьянин!

— Помолись за меня, отец Фалалей, — Панайотис поклонился нечестивому архимандриту.

Тот оглянулся, чтобы никто не заметил, и сплюнул на землю.

— Дурак ты, крестьянин, дураком и помрешь! — сказав это, «мусорщик» ушел.

Отец и пасынок жили какое-то время в селении. А потом Панайотис сказал Георгиосу:

— Пойдем отсюда, чтобы скорбь по матери не объяла нас. Руки у нас есть, здоровьем Господь не обделил. Будем наниматься и работать все лето, а в холодные времена жить при монастырях.

И Панайотис с Георгиосом ушли из селения. Они скитались по болгарским и греческим селениям, останавливаясь возле монастырей, чтобы иметь возможность причащаться Святых Тайн и молиться Господу. Так прожили они больше десяти лет, и Георгиос вырос праведным благочестивым юношей, желающим в будущем принять монашеский постриг. Отец и сын хотели вместе пойти на Святую Гору, если бы «мусорщик» умер, но к тому времени он стал известным святогорским архимандритом.

Они ждали. Но и время делало свое дело — однажды Панайотис, устав от изнурительных трудов, упал на холодную землю и почувствовал, что больше не может встать.

Георгиос дотащил отца до постоялого двора и вызвал лекаря. Врач, осмотрев больного, сказал, что пора вызывать священника, так как Панайотис скоро престанет перед лицом Господним.

Перед смертью Панайотис позвал Георгиоса, благословил его и сказал несколько напутственных слов:

— Сынок, я провел не очень радостную жизнь, но сохранил свой обет Пресвятой. Поэтому надеюсь на милость Божью в Царстве Небесном. Как у каждого человека, были у меня моменты скорби и моменты радости. Я ни о чем не печалюсь и благодарю Господа за все. Ты взрослый человек и можешь сам руководить своей жизнью с помощью Божьей. Но у меня есть к тебе просьба, — Георгиос со вниманием стал слушать. — Когда-то давно, еще до знакомства с твоей матерью, я подвизался на Святой Горе Афон и был излишне ретив в своем желании служить Матери Божьей. Я был горд своими душевными качествами, как богач, который кичится золотом и серебром. Поэтому Господь послал мне безжалостного гонителя, который и сам сейчас подвизается на Афоне. Он гнал меня долгие годы, потому что мы однажды начали с ним некий спор: что сильнее на земле, праведность или нечестие? Этот человек искушал меня всевозможными гонениями, уверяя, что нечестие сильнее любой праведности. Он обманывал и гнал меня, но во время всех этих испытаний со мною был Господь и согревал меня Своей любовью. И я счастлив, что провел жизнь полную скорбей и лишений, воспитал тебя и напутствовал в вечную жизнь свою жену — твою мать. Все это время я молился за моего гонителя и теперь молю Господа простить его за все, потому что и его трудами Господь врачевал мою кичливую душу.

Так вот моя просьба, сынок. Если ты имеешь сердечное желание подвизаться на Афоне — вот тебе мое отцовское благословение: ступай с миром на Афон, но береги свои добродетели, не кичись ими перед другими, не показывай их без надобности. Будь скромен и силен в подвиге… Найди архимандрита Фалалея — игумена монастыря и скажи, что я простил его от всей души. Пусть не держит зла на меня за наш спор. Я виноват в нем не меньше его, потому что подобного рода споры искушают Господа. А в Писании говорится: «не искушай Господа Бога твоего» (Мф. 4.7; Втор. 6.16), — Панайотис тяжело вздохнул. — И еще… Знай — этот архимандрит Фалалей твой настоящий отец. Но и я люблю тебя как сына. Дьявол думал наказать меня тобой, но, по милости Божьей, ты стал главным утешением в моей жизни. Я рад, что воспитал тебя таким и горжусь тобой. Прости меня за все!

После этих слов страдалец Панайотис скончался со светлой улыбкой на лице, и Господь принял с миром его душу. Георгиос оплакал своего отчима, которого любил и которому подражал, и пошел в мир, открывавший перед ним все двери.

Несколько лет Георгиос колебался: жениться ли ему или уйти на Святую Гору? Благословение Панайотиса давало ему свободный выбор. Наконец желание подвига пересилило в нем все мирские желания, и он удалился в монастырь. Лет ему тогда было 25, так же, как Панайотису, когда тот впервые появился на Святой Горе. Он умел работать в саду, и его взяли помощником садовника. Молодой подвижник быстро прижился в монастыре. Монахи очень полюбили его, однако он помнил завет Панайотиса и старался скрывать свои добродетели перед ближними.

За добронравие Георгиоса приблизил игумен и сделал его своим келейником. Он был уже очень стар — священноархимандрит Фалалей — и страдал многими недугами. Его телесные и душевные мучения были очень велики. Иной раз он кричал от боли всю ночь, и всем было ясно, что игумен долго не проживет.

Молитвы святогорцев, смирение Панайотиса, общение с монахами, монастырская служба — все это изменило прежнего «мусорщика», и он стал чаще задумываться о своей греховности. Деньги, власть, связи и поистине дьявольское коварство смогли дать ему почти все в этом мире, даже место игумена монастыря. Единственное, что он не мог приобрести — это чистую совесть. Она была черна, и это предвещало отцу Фалалею адские муки.

Он полюбил своего келейника и, видя его мудрость и чистоту, решил поставить Георгиоса после себя игуменом. Он быстро постриг его, рукоположил и сделал своим ближайшим помощником.

И вот пришел час его смерти. Игумен вызвал Георгиоса — к тому времени иеромонаха Симона — к себе, желая исповедаться. После исповеди он спросил его:

— Расскажи хоть что-нибудь о себе. Кем ты был в миру? Знаю, что ты крестьянин, я презирал их раньше, об этом я тебе сказал на исповеди. Мои злые дела перед человеком, которого звали Панайотис, тревожат мою совесть, и я не знаю ничего, что смогло бы уравновесить то зло, какое я причинил ему. Я гнал его, презирал и обманывал. Но сейчас вижу, что нечестие, в котором я видел силу, обернулось против меня и свидетельствует о будущих муках. У нас был спор…

— Я знаю все, отче, и могу утешить тебя, — сказал отец Симон, держа в руках дарохранительницу.

— Как? — с немой мольбой смотрел на него отец Фалалей. — Ты просто, добрый мой человек, хочешь облегчить мне совесть, но даже исповедь не дала мне облегчения, так велики мои грехи! Если бы тот святой человек, Панайотис, смог прийти к моему смертному одру, я облобызал бы его руки и сказал, что он выиграл наш спор. Я бы попросил его простить меня. Только после этого я был бы спокоен. Но, увы, это невозможно.

Отец Симон улыбнулся.

— Знай же, что я похоронил Панайотиса и ты мой настоящий отец. Я помню, как ты приходил на похороны моей матери — с тех пор ты сильно изменился. Ты думал, что делаешь, зло, но молитвами Панайотиса Бог превратил его в добро. Все эти годы он молился за тебя. А для нашей семьи Панайотис стал настоящим ангелом-хранителем. Я даже в глубине души рад, что ты гнал его, иначе бы я лишился праведного отца. Перед смертью Панайотис простил тебя от всей души и дал мне благословение разыскать тебя и передать его слова. Матерь Божья привела меня сюда, и ваш спор с ним, наконец, разрешился. Один русский святой сказал, что не в силе Бог, а в правде. Вот пришел конец и твоему земному пути и вашему спору. А в завершение любого человеческого пути полагается одно — простить.

Архимандрит Фалалей приподнялся на локтях:

— Бог да благословит тебя… сын. Я скоро умру. Быть может, сейчас. Попроси плотника изготовить в помин моей души стасидию, и вели подарить ее храму чудотворной иконы Божьей Матери, где мы впервые встретились с Панайотисом. На ней, если игумен того монастыря не будет против, вели написать такие слова…

Он произнес эти слова и облегченно вздохнул, благодаря Бога, неисповедимым своим промыслом спасающего души наши. После этого отец Симон причастил игумена и тот умер на руках сына.

Став игуменом, отец Симон повелел изготовить стасидию из лучшего дерева и подарил ее, как и просил отец Фалалей, храму чудотворной иконы Божьей Матери. На спинке опытный мастер выточил его последние слова, завещание будущему поколению монахов: «Братья мои, помолившись обо мне, вспомните слова мои, что праведность сильнее всего на земле. Потому что в человеческой праведности проявляет Себя Бог».

Про инока, искавшего совершенный монастырь

«И увидел Бог все, что Он создал, и вот, хорошо весьма. И был вечер, и было утро: день шестой» (Быт. 1.31). Божественное — совершенно! Совершенны леса, цветы, солнце, небо, звезды и луна. Совершенным Бог создал и человека, наделив его свободной волей. Человек — великая сотворенная личность, желающая стать творцом своего собственного мира. Но первородный грех повредил человеческую природу, и на всем, что по своей воле творит человек, лежит печать несовершенства.

Печаль о несовершенствах мира вызывает у людей, не забывших Бога, желание подчинить свою греховную волю воле Творца вселенной и творить только Его волю, насколько это вообще возможно. Такие люди начинают молиться, укрощать свою плоть и гордыню постом и смирением, создавая свои сообщества.

Самым великим сообществом иноков — людей, желающих жить только по Божьей воле, — является Афон, где и появился однажды этот необычный инок, искавший совершенный монастырь. В принципе, каждый человек, желающий посвятить себя Господу, ищет совершенный монастырь. Но иные понимают, что это невозможно; другие могут привыкнуть к любому месту. Некоторые ропщут из-за несовершенств, но остаются; другие терпят, но потом уходят. Все ищут лучшего, но у каждого свое представление о совершенстве. Инок, искавший совершенный монастырь, полагал, что знает, какой должна быть идеальная обитель.

Всего на Афоне двадцать монастырей, примерно столько же скитов и множество келий, где живут две тысячи или чуть больше подвижников, не считая рабочих и паломников. Матерь Божья сделала Афон своим земным уделом, и он стал совершенным местом борьбы со страстями.

Инок, искавший совершенный монастырь, долго жил в прибрежном Уранополисе — городе, известном еще со времен Александра Македонского. Он еще до конца не решил, садиться ли ему на паром, идущий на Святую Гору. Есть ли на знаменитом Афоне тот совершенный монастырь, который он ищет? В России некоторые говорили ему: «Иди куда хочешь, только не в русский». В остальных монастырях, дескать, сможешь найти окормление и духовную жизнь. Другие советовали иное. Каждый, побывавший на Святой Горе, выносил с Афона свое: кто-то хорошее, кто-то — не очень, а иные, разочарованные, и вовсе хулили Святую Гору. Инок, искавший совершенный монастырь, слушал одних, внимал другим и соблазнялся обилием мнений. Ему не верилось, что он найдет здесь то, что нужно. Хотя где, как не на Афоне? Инок колебался, потому что не хотел покидать Святую Гору разочарованным.

Он сидел у старинной башни на сером сухом бревне, лежавшем на прибрежном песке и творил про себя Иисусову молитву, пытаясь обрести душевный мир. Немного успокоившись, инок решил прогуляться вдоль красивых магазинчиков на пристани. Возле сувенирной лавки на покосившемся ящике сидел неопрятный слепой и еле слышным голосом просил милостыню. Его губы шевелились, как будто он читал молитву. Инок, искавший совершенный монастырь, небрежно кинул ему в кепку монету в один евро и пошел дальше. И тут он заметил русского рабочего, с которым недавно познакомился. Тот тоже ожидал парома. Рабочий, улыбнувшись, посоветовал иноку:

— Ты сними, отче, свою скуфью, чтобы уважить нищего, иначе он может подумать, что ты подаешь ему с презрением. Слишком небрежным было твое подаяние.

— Так разве он не слепой? — улыбнулся инок. — Не заметит этот бедолага ни презрения, ни уважения. И языка нашего он не знает. А как мог обидеть его мой евро?

— Нищего могли обидеть не деньги, а высокомерие подающего, отче. Извини, что поучаю тебя, я ведь обычный работяга.

Инок, искавший совершенный монастырь, сердечно улыбнулся:

— Что ж. Вы правы. Но повторюсь — этот попрошайка слеп.

— Ну да. Это слепой… — рабочий неожиданно рассмеялся. — Хотя, кто знает, а вдруг он просто притворяется?

Оценив знаменитый афонский юмор, инок вновь улыбнулся. Он кивнул смеющемуся рабочему и, щурясь, посмотрел на небо, где уже воцарилось солнце. К этому времени паром причалил к арсане и контролеры с истинно южным темпераментом загоняли на него народ. Гудели грузовики и легковые машины. Беспредельное море, в голубых волнах которого дробились лучи солнца, и зеленоватая громада возвышающегося над морем Афона манили инока запахами морской соли и ароматного винограда…

«Что ж, попытка — не пытка, — подумал он. — Похожу по афонским тропам, потреплю свой старый подрясник о терн, истопчу сандалии… Урон не велик. А если не найду, что искал и разочаруюсь, то буду дальше думать… Не перестану до смерти искать свой совершенный монастырь. — Инок тяжело вздохнул. — Может быть, он здесь? Кто знает? Только Матерь Божия…»

Разглядывая бугристые зеленые берега Афона и прикрепленные к ним, словно ласточкины гнезда, монастыри, инок, искавший совершенный монастырь, размышлял, который из них мог бы стать местом его подвига. Внешне все они были примерно одинаковы: серые и немного запущенные.

«Интересно, что за братия населяет эти обители?» — думал он, вслушиваясь сквозь рокот двигателя морского парома в мелодичную греческую речь.

Специально для своего визита на Афон он полгода учил греческий язык, в котором ощущал красоту и дух древней Византии. Святыми отцами Восточной Римской империи было написано немало духовных книг, вдохновляющих и современных иноков. Бытовало оправданное мнение, что греки лучше всего сохранили православную традицию именно здесь, на Афоне. Значит, здесь, скорее всего, и находится самый лучший православный монастырь. Однако инок знал, что даже эта лучшая в мире обитель может и не быть тем самым совершенным монастырем, который он искал уже более десяти лет на великих российских просторах, искал на Украине и в Молдавии, в Румынии и Сербии. Инок, искавший совершенный монастырь, побывал даже в Турции, посетил Болгарию, где его неприятно удивило оскудение монашеской жизни.

Инок тихо просидел на скамейке парома несколько остановок, пока к нему не обратился незнакомый русский послушник:

— Раньше я тебя не видел. Ты кто — паломник или новенький?

Инок пожал плечами:

— Не знаю, что и ответить. Паломник, наверное… В общем, как Матерь Божия управит.

— А-а! Новенький. Куда собираешься податься, отец?

— Куда-куда? На Афон, как видишь! — инока, искавшего совершенный монастырь, раздражал этот нежданный собеседник, но он подавил раздражение, улыбнувшись в ответ.

— Хм. Так Афон ведь большой, отченька, шестьдесят километров длины, двенадцать ширины, двадцать монастырей, а келий сколько! — послушник развел руками. — Здесь много пещер, где можно спрятаться, и обителей, к которым можно прибиться.

Инок, глядя на морские волны, быстро ответил, почти перебив собеседника:

— Я ищу монастырь, чтобы остаться в нем на послушании, принять схиму и умереть, как подобает монаху.

— Вот даже как! — послушник хитровато прищурился. — Думаешь, тебя здесь так просто и оставят? На это ведь знаешь какое благоволение Божией Матери нужно?! Я через такое прошел, брат ты мой! Меня сначала взяли на Крумицу — была нужда в насельниках — затем я сорвался, окормления никакого нет… Эх, брат ты мой! Вот хожу по Горе — не берут больше никуда. Не любят тех, кто срывается с места. Греки возможность дают некоторым, ничего не скажу, но почти все наши срываются, как я, не могут переделаться под греков. Мой тебе совет: оставайся в любом месте, где примут, — значит, это и есть твое место. Матерь Божия его тебе определила. И молись непрестанно так…

— Стоп, дорогой, стоп! — поморщился инок, искавший совершенный монастырь, стараясь оставаться доброжелательным. — Дорогой мой, тебе что, уши мои нужны?

— Прости-прости, брат! — послушник сверкнул глазами, затем опустил их и стал оправдывать свою говорливость. — Многоглаголание — это наибольший грех мой.

Инок вздохнул:

— Хорошо, скажу тебе правду. Я ищу совершенный монастырь!

— О, брат, — послушник недоверчиво посмотрел на инока. — Ты извини, но это какая-то прелесть — совершенный монастырь… Чего-чего, а о таком никогда не слышал. Это что-то типа святого града Китежа, что ли?

— Ну да, что-то вроде этого, — странно улыбнулся инок, искавший совершенный монастырь. — Чтобы все выполняли заповеди Христовы, любили друг друга и носили немощи друг друга по евангельскому слову.

— Немощи носили?! Ха!

Инок, искавший совершенный монастырь, серьезно безо всякой иронии посмотрел на послушника.

— Именно так: носили немощи друг друга, брали грехи друг друга на себя. Разве не к этому нас призывает Христос? Или ты думаешь, что я соглашусь на меньшее? — двигатель парома зарокотал громче, словно соглашаясь со словами инока. — Я сюда не в бирюльки играть приехал, у меня серьезные намерения.

Послушник даже немного растерялся от этих слов.

— Ого! Странный ты пассажир, — он взглянул на экранчик мобильного телефона и встал. — Через двадцать пять минут будем в Дафни. Извини, отче, но трудно тебе будет на Афоне с этими поисками совершенного монастыря. Смирись — ка лучше и будь как все! Разве есть такая обитель? Везде свои проблемы и несовершенства. А в некоторых местах вообще такое творится, что лучше и не вспоминать!

— Уверен, что есть! — отвечал инок, искавший совершенный монастырь. — Иначе, зачем бы я сюда приехал?

— Ну что ж! Помоги тебе Господь и Матерь Божия, — говорливый послушник почесал за ухом, поправил капу, отошел к какому-то своему знакомому и стал мучить уже его уши.

Инок, искавший совершенный монастырь, облегченно вздохнул и начал молиться Матери Божией. Здорово он отшил этого говоруна!

Инок улыбнулся. Интересно, как тот преподнесет его личность всем русским святогорцам? Наверное, как прельщенного. Хотя нет! Это совсем неинтересно! Надо сосредоточиться и молиться о том, чтобы Матерь Божия даровала место в совершенном монастыре.

Инок закрыл глаза. И вдруг в глубине души он ясно почувствовал: совершенный монастырь здесь и ждет его. Место для него уже готово. Но для начала нужно найти человека, который бы помог ему. Человека-проводника, того, кто поможет найти ему то, что нужно — совершенный монастырь. Инок словно очнулся ото сна и огляделся.

Паром причалил точно по расчетам разговорчивого послушника, порычал несколько минут, медленно опустил мост, и на берег Святой Горы стали осторожно выкатываться машины и грузовики, затем высыпали паломники, монахи и рабочие, нагруженные всевозможным скарбом. На берегу стояло несколько встречающих посылки монахов. Все вокруг выглядело несколько ветхим и запущенным. Афон представился воображению инока старинными пыльными часами, которые всегда шли верно и которые подводил ангел заходящего солнца, никогда не опаздывающий на свою работу.

Перекрестившись, он вступил на Афон — твердыню православия, церковный корабль, флагман монашества в житейском море. Патриархальный Афон. Мир отцов, где всем управляет непорочная Мать Божья. Мир чистого мужского монашества.

Инок, искавший совершенный монастырь, зашел в небольшое кафе выпить кофе и рюмку ракии. Все здесь было так, как и в Уранополисе — обычное полутемное и в меру шумное кафе на пятнадцать столиков. Только сидели на стульях не миряне, а монахи, послушники и паломники. Впрочем, запрета на курение в кафе не было.

Здесь пили кофе люди разных национальностей, но одной веры. Они сидели и обсуждали события святогорской жизни на разных языках. Звучала здесь и русская речь. Инок, искавший совершенный монастырь, подошел к своим, русскоговорящим. Русский был на Афоне как бы вторым государственным языком. На нем говорили и греки-понтийцы, и молдаване, и сербы, и болгары, и украинцу, которых сами греки называют «украинороссы».

Инок попросил благословения и подсел к столику:

— Что скажете, отцы — вот приехал на Афон подвизаться… Расскажете что-нибудь?

— Бог благословит! Что ж, хорошо… Что тебе рассказать-то? Иди да подвизайся.

Сидящие за столиком старались не замечать новичка и разговаривали больше между собой. Наконец один крупный монах в потертом подряснике спросил:

— В русском был?

— Да нет, еще нигде не был. Только-только на пароме приехал.

Монах мощной рукой указал на его рясу и грозно спросил:

— А где постригали?

Инок, искавший совершенный монастырь, спокойно назвал место своего пострижения.

— А чего сбежал из своего монастыря? Думаешь, здесь лучше? Будешь, как заяц, скакать с места на место — и пользы никакой не получишь. Помолись здесь, приложись к святыням — и возвращайся к себе. Там тебе будет лучше.

— Да меня владыка отпустил! И бумаги имею, и рекомендации.

— А-а! Тогда другое дело! Если твоего владыку в русском монастыре любят, то могут взять тебя и помимо подворья…

И тут иноку, искавшему совершенный монастырь, пришлось выслушать множество разных советов, большую часть которых он слышал еще в России — рассказывали, как попасть в тот или иной монастырь. Конечно, иноки всегда прибавляли, что как Матерь Божия управит — так и будет.

Инок, искавший совершенный монастырь, осторожно спросил:

— А есть ли на Святой Горе прозорливцы?

Крупный монах добродушно ухмыльнулся:

— Где ж, как не на Святой Горе, им и быть-то, дорогой отче. Тут ты правильно рассудил! Тебе надо обязательно попасть к старцу.

Святогорцы начали обсуждать, к какому старцу лучше всего обратиться за советом. Посовещавшись, они, наконец, пришли к единому мнению:

— Вот что, ступай-ка, брат, к одному болгарскому старцу, что живет в келье святой Параскевы — отцу Варфоломею. Он не сказать, что прозорлив, но обладает даром рассуждения. К тому же он хорошо говорит по-русски, поэтому сможет вникнуть в твой вопрос, а ты — понять его наставление. Ну, так как, пойдешь к нему?

Инок, искавший совершенный монастырь, вспомнил, как его возмутило состояние монашества в Болгарии, и устыдился. Этот народ еще храним Богом, раз у него есть такие светильники, как отец Варфоломей.

— Конечно, отцы. Прямо сейчас и отправлюсь.

— Вот-вот отъезжает автобус на Карею[10], я еду туда же и объясню тебе дальнейшую дорогу, — крупный монах встал из-за стола и расцеловался с братьями. — Ладно, отцы, нам пора. Автобус уже подошел.

Инок со спутником и другими пассажирами, в основном, паломниками, загрузились в автобус. Они заплатили по два евро за билет и поехали…

— Молитвами святых отец наших, Господи Иисусе Христе, помилуй нас, — инок постучался в дверь кельи святой великомученицы Параскевы. Молитву пришлось повторить. Через минуту он услышал в ответ:

— Аминь.

Дверь скрипнула и отворилась. Инок сразу обратил внимание на большие глаза и широкую улыбку болгарского старца — отца Варфоломея. Он говорил по-русски хорошо, но с небольшим акцентом:

— Вы как раз вовремя пришли, к вечерне, пойдемте, послужим.

Монахи вошли в низенький храм, приложились к темным иконам и святым мощам. Отец Варфоломей благословил иноку, ищущему совершенный монастырь, затеплить лампады, возжечь уголь для кадильницы и зажечь несколько свечей, а сам отошел к аналою приготовить богослужебные книги к вечерне.

Монахи неспешно отслужили вечерню — отец Варфоломей негромко пел по-византийски, а инок, искавший совершенный монастырь, читал кафизму, а также «Господи, воззвах» с запевами. Затем прочли каноны с непременным акафистом Матери Божией — «Взбранной Воеводе». Чувствовалось, что эта келья — жилище настоящего исихаста.

После вечерни иноки скромно отобедали: лук, картошка, ржаной хлеб — была пятница. Отец Варфоломей спросил инока, искавшего совершенный монастырь:

— Как вам моя келья?

— Все замечательно, просто совершенно!

Отец Варфоломей улыбнулся:

— Приехали на Гору в паломничество?

— Не совсем так, отче! Я ищу совершенный монастырь и думаю, что вы мне можете в этом помочь.

Отец Варфоломей немного подумал, а затем пригласил инока, ищущего совершенный монастырь на исповедь. Они вновь оказались в маленьком храме.

— Я попробую тебе помочь. Ищешь совершенный монастырь? Это очень хорошо. Но для начала поговорим о твоих страстях…

Исповедь продолжалась около получаса. Инок, искавший совершенный монастырь, открыл перед старцем свою душу и помыслы, стараясь не забыть ничего.

Отец Варфоломей долго думал перед тем как сказать:

— Ты многим отличаешься от братии: ты воздержан, молчалив, добросердечен и не злопамятен. В меру скромен, в меру умен, ты умеешь отличать добро от зла и помочь нуждающемуся, ты способен не бросить в беде и можешь смириться перед несправедливостью…

Инок, ищущий совершенный монастырь, почти возмутился:

— Зачем вы меня хвалите, отче?! Разве вы не знаете, что я…

— Горд?

— Да. — Инок опустил глаза. — Я горжусь тем, что имею добрый нрав, в чем я значительно превосхожу окружающих. Поэтому я и ищу совершенный монастырь, где моя добродетель оказалась бы малой перед добродетелями других отцов.

— Примешь ли ты, что я тебе скажу? — отец Варфоломей выглядел очень серьезным, настолько серьезным, что инок, ищущий совершенный монастырь, испугался.

— Да, отче, приму. Я вижу в твоих глазах гнев Божий и хочу поскорее погасить его.

— Хорошо, тогда слушай. Твой совершенный монастырь находится в нескольких километрах отсюда — это монастырь худший на Афоне. Не удивляйся этому — каждая обитель проходит через периоды упадка и расцвета. Этот монастырь пока находится в упадке. Его монахи без зазрения совести едят мясо и ездят в Салоники без надобности. Монашеское правило уже почти никто не читает, этот монастырь мало-помалу превращается в музей и торжище. Там тебе будет плохо, очень плохо, но сила Божья, будь уверен, укрепит тебя! Тебя возьмут не как подвижника, а как бесплатного раба, как мулашку — братья в этом монастыре очень ленивы.

Ты горд, но не настолько, чтобы ослепнуть. Твое тщеславие еще не достигло необходимого градуса, чтобы ты мог захмелеть от него.

Ты ищешь место, где бы ты мог смириться, — совершенный монастырь. Но смирят тебя не люди с более высокими добродетелями, как ты думал, смирят тебя люди с более сильными страстями. Пребывание в том монастыре, который я назвал, может смирить тебя. Также пригодятся и твои душевные качества: добронравие, умеренность и сила духа. Ты ими обличишь живущих в нем монахов — твоих новых братьев. Готовься! — отец Варфоломей поднял указательный палец. — Они будут поливать тебя грязью, клеветать, обвинять во всевозможных грехах. Нет такого греха, в котором они не обвинят тебя. Они будут жестко смирять тебя как нерадивого ленивого русского, несмотря на то, что ты будешь работать за троих. Каждый выход в храм, поверь мне, будет для тебя праздником — твоим основным послушанием будет уборка и мытье посуды. Будь уверен, ты будешь работать и по воскресным дням — у мойщиков посуды и уборщиков не бывает праздников. Доброта твоя будет восприниматься как трусость, смирение примут за угодничество. Ты познаешь и темную часть своей души, ненависть и гнев. Новые греческие братья непременно смирят твою гордыню. Боль от унижений, тоска по родине… все это поселится в твоем сердце надолго.

Отец Варфоломей задумался, словно что-то вспоминая.

— Каждый раз, проходя мимо открытых ворот монастыря, краснея от очередной нанесенной несправедливой обиды, ты будешь желать вырваться на свободу. Это ведь очень просто — взять и уйти. Но что-то в твоей душе запретит тебе сделать это. Ты почти возненавидишь меня за этот совет, поверь мне, дорогой. Будешь считать меня то прельщенным, то дураком, то святым. Твоя душа от тяжелых испытаний огрубеет, и ты поверишь дьяволу, что повредился от моего совета. Но помни: монашество есть мученичество. И если ты заболеешь, Господь всегда укрепит тебя благодатью как совершенным лекарством. Ты обязательно выздоровеешь! Ты пройдешь все: умелые руки разберут твою душу по частям, а потом соберут обратно.

Отец Варфоломей улыбнулся:

— Если ты все это выдержишь, ты смиришь и их, своих братьев, и они после всех испытаний полюбят тебя. Так что вперед! Бог хочет, чтобы мы приносили пользу другим. Да увенчает Господь и Матерь Божия десятилетия твоей борьбы успехом.

— Десятилетия? — инок растерялся. — Так значит…

— Да, — отец Варфоломей улыбнулся. — Ты нашел свой совершенный монастырь.

Спустившись с Олимпа, подняться на Афон

Однажды, путешествуя по высокогорным афонским скитам в поисках места для ночлега, я услышал удивительную историю призвания одного монаха на Афон.

Почти у всех насельников обителей и скитов Святой Горы есть подобная история о том, каким «удивительнейшим» образом он оказался в этом святом месте. Почти в каждой из этих историй, что монахи любят друг другу рассказывать, присутствует элемент чудесного. Слушать это все очень интересно и полезно.

В наше время истории призвания иностранцев интересней, чем у хозяев, ведь Афон — часть Греции, и ворота пустеющих афонских монастырей всегда открыты для эллинов. Но несмотря на видимую легкость, с которой греки могут попасть на Гору, остается здесь далеко не каждый. И у них, конечно же, есть свои интересные «истории призвания».

Католики любят говорить о неком «зове Божьем», предшествующем приходу человека в монастырь. Православные тоже принимают и «предваряющую благодать», и этот «зов», но не пытаются выявить в этом закономерность. Тем не менее, как я уже сказал, любят обсуждать истории кто, как и почему попал на Афон. Причем, бывает, что истории добродетельных монахов менее интересны, чем истории подвижников не очень праведных. Здесь, как в евангельском стихе о солнце, которое светит и на грешников, и на праведников (Мф. 5.45).

Некоторые рассказывают о чудесных явлениях, предшествовавших их появлению на Афоне. Некоторые добираются до Святой Горы пешком. Иные считают незазорным переходить границу нелегально, считая успешный переход знаком явного благоволения Божия. Мол, не надейтесь на князей и сынов человеческих, ибо нет в них спасения.

Даже у обычных паломников свои собственные истории о том, как они попали на Афон.

В свое время я наслушался этих историй немало, но та, что мне рассказал монах Серафим меня по-настоящему удивила. Он подвизался здесь лет восемь-десять. По нынешним меркам — это уже давно. Но за это время Серафим так никому и не рассказал, откуда он пришел и какова его личная история прихода на Гору. Одни отговорки — мол, Бог привел, и все.

Года четыре Серафим прожил в Филофее, затем пожаловался на климат и ушел. Его осуждали за уход из монастыря, потому что, по мнению всех русских, еще года два — и его бы постригли. Филофей и правда стоит в низине, и климат здесь влажный, но, скорее всего, Серафима погнало отсюда искушение. Затем он отлучился на какое-то время в Россию и вернулся уже мантийным монахом. Захватив или выкупив келью, он начал жить один, изредка посещая русский монастырь. Он не был болтлив, и поэтому его разговорчивость в тот вечер меня крайне удивила, но раньше я с ним вино не пил. Вот уж, правда: хочешь узнать человека — выпей с ним вина.

Вот вкратце его история.

Когда-то Серафим был брокером на Лондонской товарно-сырьевой бирже и обладал солидным состоянием в несколько десятков или даже сотню миллионов долларов. Он владел несколькими домами в центре Лондона, яхтами и даже поместьем на острове в Адриатическом море. Он был богат, но никогда не жертвовал денег ни благотворительным организациям, ни простым просителям, хотя запросто мог истратить несколько десятков тысяч долларов в Куршавеле.

Деньги были для него всесильным орудием достижением любых целей. Казалось, мир создан для удовлетворения его прихотей. Он мог покупать людей как крепостных рабов. Использовать их энергию и ум в своих интересах и без сожаления расставаться с ними, когда они переставали приносить ему пользу. За деньги он мог принудить любовницу притворяться в любви к нему. Что она чувствовала на самом деле, его не интересовало. Что касается здоровья, то им он обладал от природы.

Его жена давно бы ушла от него, если бы не брачный контракт, по которому она в случае развода оставалась нищей. Предоставленная сама себе, она нашла утешение в религии. Семейная жизнь не разваливалась только потому, что ее просто не было: отец на бирже или у любовницы, дочь в колледже, сын веселился в сомнительных компаниях, где пристрастился к героину, жена дома или в церкви. Англиканство ей претило, как истинной киевлянке. Она любила ходить в православный храм в Лондоне и слушать проповеди митрополита Антония.

Так они жили несколько лет: она посещала храмы Божьи, жертвуя на их благоустроение немалые суммы, сын употреблял героин, дочь потихоньку подрастала и готовилась, несмотря на посредственную внешность, к карьере фотомодели, а отец, играя на бирже, зарабатывал с каждым годом все больше денег. Он полагал, что такая жизнь — норма для богатых людей. Однажды деловой знакомый — куда более успешный, чем он сам — подарил будущему монаху роскошно изданную книгу «Мифы Древней Греции». Жизнь олимпийских богов показалась брокеру удивительно похожей на жизнь людей его круга.

Банкир, подаривший ему книгу, наверняка мнил себя Зевсом, властелином мира, живущим в роскоши и бесконечных удовольствиях. Его одутловатое лицо с большими совиными глазами украинского еврея сочилось довольством и счастьем, но в сердце давно свили гнездо страх и ненависть. Как и Зевс, он расправлялся со своими врагами и приближал любимчиков. Топ-менеджеры его компаний были заискивающими льстецами или же злобными карьеристами, которых он любил стравливать между собой. Он был, в сущности, глубоко несчастным человеком, но считал себя счастливейшим из смертных.

Будущий монах Серафим был божком калибром поменьше, но и его уже начинали мучить страх, зависть и злоба. Он думал, что это неотъемлемая часть жизни олимпийских божеств, у которых наслаждения тоже были тесно переплетены с муками. Ненависть, тщеславие, презрение к простым смертным, ревность, злость, распутство и другие страсти были для олимпийских божеств естественны.

Так бы и жил он, тратя громадные деньги на психоаналитиков и любовниц, если бы однажды в его спальню не ворвалась разгневанная жена, похожая на фурию из римских мифов. Накануне вечером брокер перебрал спиртного на деловом ужине. Чувствовал он себя отвратительно и намеревался с утра посетить доктора и элитный фитнес-центр, чтобы восстановить здоровье. Неожиданное появление разгневанной жены в опочивальне в эти планы совершенно не вписывалось.

— Подожди, дорогая, не кричи так. Сейчас я встану.

Жена продолжала кричать. Натягивая брюки, брокер старался понять, что происходит. Наверное, опять сын влип в неприятную историю. Что может быть нового? Но не сын был причиной ее гнева. Оказывается, жена сердилась на какого-то афонского старца, который приехал на неделю в Лондон по приглашению митрополита Антония.

Это было странно. Обычно жена превозносила владыку Антония и различных старцев как украинский банкир — олимпийских божеств. А тут она требовала от мужа пойти и наказать старца за дерзость, которую он допустил в разговоре с ней.

— Подожди-подожди, — брокер недовольно поморщился. — Дорогая, я тебя не совсем понимаю. Разве старцы могут проявлять дерзость? Это же святые люди! Сама говорила. Еще уговаривала меня на исповедь идти к владыке Антонию. Чем этот старец мог тебе не угодить?

Он знал, что жена поддерживала церковников, черпая немалые средства из его кошелька. Он терпел это, лишь бы она не тревожила его и не доставала из-за пустяков, типа «ты забыл о годовщине нашей свадьбы»…

Владыка Антоний ценил эту поддержку и включил жену в число ближайших духовных чад. На ее пожертвования было отреставрирована большая церковь в Эссексе и построен новый иконостас в православном монастыре Германии. Он полагал, что жена была среди христиан кем-то вроде олимпийской богини и пользовалась в общине большим уважением. И вот, как греческая Гера, она воспылала гневом на какого-то старца. Брокер попросил жену успокоиться:

— Рассказывай-ка все по порядку.

Оказывается, жена решила попасть на прием к старцу, остановившемуся в епархиальной гостинице. Как привилегированной даме, ей это было легко. Она осыпала старца любезностями и обещала крупную сумму денег на нужды афонского монастыря, в котором он жил. К слову, сбор средств был одной из причин его прибытия в Англию. Сначала разговор шел гладко, в доброжелательном тоне, но затем жена начала задавать старцу вопросы, которыми она обычно донимала добродушного владыку Антония:

— Почему пророк Илия своими руками уничтожил двести жрецов Ваала? Можно же было их просто легонько побить… и все… И потом, почему Бог насылал на египтян такие жестокие казни и велел израильтянам уничтожать другие народы? Ведь это так жестоко! Разве милость Божья сочетается с такой грубостью? — И так далее в том же роде…

Когда старцу надоело слушать, он ответил просто:

— Ступай на кухню, женщина! Богословие — не женского ума дело, — и отвернулся, давая понять, что разговор закончен.

Жена, изобразив невозмутимость, вышла из кельи. Улыбнулась ожидавшим приема, как голливудская актриса, и уехала домой. Там у нее случилась истерика: как смеет этот старик оскорблять ее — самую щедрую ктиторшу епархии!

В принципе, будущий монах Серафим был согласен со старцем: богословие богословием, но жена должна знать свое место. Однако скандал ему был ни к чему, и брокер пообещал, что к обеду побывает у старца и добьется от него извинений.

После посещения фитнесс-центра будущий монах Серафим направился в епархиальную гостиницу. Он не хотел ругаться ни с владыкой, ни с этим старцем. Но он занимал видное положение в обществе и считал, что его жене должны оказывать уважение. В епархии его знали по не очень лестным отзывам жены, но, полагая, что, возможно, он пришел сюда на покаяние или просто из-за его высокого социального статуса, к нему отнеслись доброжелательно и проводили к келье старца.

Старец оказался не таким, как он его себе представлял, — худым злобным стариком в рясе, жадным до любой поживы. Его встретил доброжелательный и светлый человек в возрасте, прекрасно говоривший по-английски. Он предложил посетителю чай и лукум.

Они посидели молча, затем будущий монах нарушил молчание:

— Знаете, святой отец, моя жена недавно была у вас, и ваши слова ее сильно задели. Я бы хотел, чтобы вы, когда она завтра придет к вам, извинились перед ней за грубость. Знаете, она очень много помогает владыке Антонию, дает деньги на реставрацию храмов и жертвует достаточно на благотворительность. Если вы перед ней извинитесь, она… нет, я сам, — брокер достал бумажник, — пожертвую достаточную сумму на нужды вашей обители. Только сделайте, как я прошу.

— Нет.

— Что?! — брокер вспыхнул. — Вы посмели оскорбить мою жену и…

Старец даже глазом не моргнул, игнорируя гнев брокера.

— Я лишь сказал ей, чтобы больше занималась домашним хозяйством, а богословие — дело сугубо мужское. Так гласит наша традиция, значит, и ее тоже. Чем же я ее оскорбил?

Будущий монах Серафим минуту подумал.

— Что ж… Может быть, вы и правы. Но она — лишь слабая женщина, — брокер усмехнулся. — Короче, закончим это дело. Я дам двойную сумму, гораздо больше, чем она обещала вам. Только извинитесь перед ней, как я вас прошу.

— Хорошо, — старец легонько хлопнул ладонью по столу. — Передайте ей мои извинения и заверения в моем глубоком к ней почтении. Только денег мне не надо, чтобы вы не думали, что мои извинения куплены вами. Слава Богу, Он еще заботится о нас.

Но вам, как мужу, хочу сказать — мои извинения неискренни, вы вынуждаете меня кривить душой, и я иду на это только ради сохранения мира. Что же касается завтрашнего дня, то ваша достопочтенная супруга не сможет ко мне попасть, потому что я уезжаю сегодня вечером обратно на Афон, — старец легко поклонился. — Бог да благословит вас.

Брокер тяжело выдохнул, похмелье все еще мучило его, и все же он устыдился своих слов.

— Спасибо за благословение. Простите, отец. Понимаете, ничего личного. Но наша семейная жизнь оставляет желать лучшего… сын наркоман. Если мы будем еще и из-за вас ругаться, то все станет совсем невыносимым.

— Невыносимым? — старец усмехнулся. — Вот если попадете в ад, тогда ваше существование станет невыносимым. Сделайте все возможное, чтобы не попасть туда.

Будущий монах задумался. В книге «Мифы Древней Греции» описывалось такое место — Аид. Всякий смертный попадал туда и существовал в виде тени. Унылое, ужасное и бесцельное существование. Гомер называл одноименного бога этого места, Аида, «щедрым» и «гостеприимным». Еще бы: смертная участь не минует ни одного человека, даже такого богатого, как его знакомый олигарх, мнивший себя Зевсом! Да, не хотелось бы туда попасть… Невольно он произнес вслух, то о чем думал:

— Не хотелось бы…

— Вот что, — вдруг сказал старец, — приезжайте ко мне в гости. Я живу на Афоне в келье вблизи монастыря Филофей. Там мы с вами поговорим, и я подробно расскажу вам, как избежать этого мрачного места. А сейчас у меня нет времени для разговора с вами, потому что еще многие хотят попрощаться со мной. Хорошо? Мой адрес вы можете взять у владыки Антония. До свидания.

Брокер поднялся.

— Хорошо, святой отец, я передам ваши извинения жене. До свиданья.

— Никто не свят, только Господь, — отозвался старец.

— Понятно, я в этих вещах не силен. Всего хорошего! — брокер повернулся и вышел из кельи.

Вслед ему прозвучало:

— Вы все-таки приедете ко мне.

Брокер не придал этим словам никакого значения, хотя все сбылось так, как сказал старец. А тогда он просто поехал к жене и передал извинения старца. Она умерила свой пыл и перестала злиться, хоть и дулась еще почти неделю, но потом владыка Антоний утешил ее, и все вернулось на круги своя. Жена ездила по Европе в паломничества, он, кроме биржи, почти нигде не бывал. Дочь перешла на следующий курс колледжа, а сына отправили в закрытую клинику лечиться от наркомании.

Жизнь текла своим чередом, но однажды ночью брокер проснулся в диком страхе: его сердце билось будто загнанный заяц, мысли путались, а во рту пересохло, как с глубочайшего похмелья. Виной тому был тяжелый кошмар, словно сжавший в кулак его душу: ему привиделось, что он находится на берегу Ахерона. Рядом, возле черной ладьи, стоял перевозчик Харон, который удивительно напоминал украинского банкира-олимпийца:

— Ну, все, пора кончать с этим беспределом! — гулко и страшно прохрипел Харон и велел ему садиться в ладью. — Давай плату за переезд.

Вдали за огненным Ахероном виднелся Аид.

— Но я не хочу в Аид! — сказал брокер.

— А кто тебя спрашивает?! — страшное, одутловатое как у жабы лицо то ли банкира, то ли Харона расплылось в улыбке. — Мы с тобой в одной лодке поплывем…

Кошмар был на удивление реален. Брокер, проснувшись, долго не мог от него отойти. Он принял душ и выпил сто граммов коньяка. Странное видение! До самого утра, стараясь отвлечься, он занимался бумагами. А утром ему позвонил тот самый банкир-олимпиец:

— Мне нужно с тобой поговорить. Есть выгодное дельце. Жду тебя в Сити через пару часов.

Он не спрашивал, может ли брокер приехать. Разве Зевс спрашивает богов низшего порядка? Он просто приказывает.

Через два часа он был в офисе у Жабы — так брокер про себя прозвал олигарха. Его офис был простым на вид и не поражал роскошью; лишь по количеству охраны можно было определить, что Жаба — серьезный человек.

— Значит так, присаживайся! Пора кончать с этим беспределом!

Брокер сразу вспомнил ночной кошмар, где на берегу Ахерона Харон-Жаба сказал эти же самые слова.

А тот продолжил свою мысль:

— С этим «Инвест-билдингом» пора заканчивать! Сейчас у меня есть реальная возможность подмять этот банк! И ты, брат мой, — Жаба ткнул в брокера пальцем, — должен мне в этом помочь.

Брокер замялся:

— Я занимаюсь другими делами: ценные бумаги, фьючерсы, трейдинг… Как я могу тебе помочь? «Инвест-билдинг» — крупная рыба, не по моим зубам…

— Зато по моим! — Жаба ощерился, обнажая желтоватые клыки. — По моим зубам! Я запросто проглочу этот банк со всеми его миллионами фунтов. А ты, брат, просто поможешь мне эту рыбу загнать в сети. Выкупишь часть активов через мое доверенное лицо. Он среди крупных акционеров банка. Я все просчитал. Кого-то купим, кого-то запугаем, а кого-то и уберем. Бадрика уже подключили, он в курсе. А как ты хотел? Это дело серьезное. Позднее войдешь в совет директоров. Сам станешь крупной рыбой. Ты быстро растешь, дорогой мой, хватит уже заниматься всякой ерундой. Будешь выполнять мои указания — через какое-то время возглавишь совет директоров. Возглавишь совет директоров — удвоишь свое состояние.

Жаба встал, прошелся по кабинету и, снова ощерившись, сказал:

— Мы с тобой в одной лодке поплывем…

Снова всплыл ночной кошмар и слова призрачного Харона. На лбу брокера выступил холодный пот. Отказываться от столь лестного предложения Жабы было нельзя, иначе он обидел бы собственного покровителя. А обижать Жабу было нельзя, поскольку тот не прощал обид. Недавний кошмар и реальность перемешались в коктейле, вот уж действительно аидском.

Брокер прекрасно понимал, что после того как «Инвест-билдинг» будет подмят Жабой, его самого могут убрать. В принципе, он был нужен только на начальных этапах рейдерской атаки. Потом, скорее всего, брокер перепишет акции на другого человека, а вернее всего, на самого Жабу, добровольно или под дулом пистолета. Жабе на людей было глубоко плевать. Он устранял конкурентов с каким-то сладострастием, входил в раж, иногда погибали непричастные к делу люди. Будучи настоящим параноиком, он повсюду видел козни, и работать с ним было невозможно, как и невозможно было понять, что у него в голове. Поэтому сегодняшний сон вполне мог оказаться пророческим.

Брокер согласился на все, но первые сделки должны были пойти только через пару месяцев. Поэтому у него еще было время. И тогда он решил обратиться к специалистам — не к психоаналитикам, умело опустошавшим его карманы, а духовным людям. Брокер решил поехать на Афон к надерзившему его жене старцу и все тому рассказать. Кроме этого, были у него и другие дела в Греции — кое-какая недвижимость, деловые встречи… Владыке Антонию он не очень-то доверял, потому что не знал его хорошо. Епископ жил в Лондоне, мало ли какие у него могли быть знакомые?

Через несколько дней он в сопровождении охранника вылетел бизнес-классом в Салоники. Афон ему понравился: здесь было тихо, а люди приветливы. Старец, к которому была небольшая очередь, долго делал вид, что не узнает его. Затем, как и в Лондоне, предложил ему лукум, только вместо чая на этот раз был кофе.

Брокер рассказал ему все: про кошмар с Хароном и рекой Ахерон, про предложение олигарха и про возможные последствия рейдерского захвата банка «Инвест-билдинг». Старец многих деталей не понял, зато уловил суть:

— Вот что, друг. Если свяжешься с Жабой, тебя, скорее всего, убьют и тебе придется все-таки переплыть эту огненную реку и оказаться в Аиде, от чего убережет нас всех милосердный Господь.

— Это я уже начинаю понимать… — брокер нахмурился. — Но ведь если я откажу Жабе, меня тоже убьют. Этот человек не из тех, кому можно сказать «нет».

Старец улыбнулся.

— Тебе в любом случае придется ему отказать. При этом необязательно говорить «нет». Ты можешь просто взять и исчезнуть.

— Исчезнуть? Хм. А как же мои дела? Мои дома в Лондоне? Моя семья, наконец? Они тоже должны исчезнуть? Моя дочь нуждается в родительской опеке, сын может погибнуть от героина. Как я их всех оставлю?

— Если ты не откажешь Жабе — умрешь; если откажешь — тоже умрешь. Так или иначе, твоя семья останется без тебя или, и того хуже, они будут отвечать за тебя. Какого совета ты ждешь от меня?

Брокер замялся:

— Ну, помолитесь там, свечу запалите перед чудотворной иконой. Я в долгу не останусь. Есть же какие-то духовные методы…

— Хорошо-хорошо, я помолюсь. Иди, — старец отвернулся и сказал своему келейнику по-гречески:

— Следующий.

— Постойте. Что вы мне посоветуете? — брокер опустил глаза и сложил руки в молитвенном жесте. — У меня действительно безвыходная ситуация.

— Знаешь, что я тебе скажу? — старец прищурился и кашлянул в кулак. — Поживи в монастыре Филофей месяцок, это здесь, рядышком. Никому ничего об этом не говори, только жене, чтобы не волновалась. Через месяц будет праздник Преображения Господня. Поднимись на гору, помолись в храме, приобщись Святым Тайнам и ничего не бойся. Верь мне: твоя жизнь изменится к лучшему.

Будущий монах Серафим хотел было что-то возразить, но передумал. Обращение к старцу показывало, что у него самого не хватает ни смелости, ни силы, чтобы справиться с искушением. А спорить с монахом и настаивать на своем было подобно тому, как если б этот старец пришел к нему на биржу и стал учить, как лучше играть на повышение или какие акции лучше покупать. Раз он решил обратиться к духовному специалисту — значит нужно выполнять его указания и советы.

Переборов себя, брокер пришел к игумену Филофея и попросился у него разрешение пожить до Преображения Господня. Ему понравилась монашеская жизнь. Когда после литургии, причастившись Святых Таин, брокер смотрел с вершины Афона на виднеющийся вдали Олимп, где обитали призрачные олимпийцы, на которых равнялся Жаба, он постепенно начал понимать, где на самом деле находится истинная радость.

По приезде в Лондон он вернулся на биржу. Но как только он начинал втягиваться в прежнюю жизнь, его вновь принялся донимать Жаба, которому все-таки удалось подмять этот злополучный «Инвест-билдинг». Поглощенный успехом, он вполне удовлетворился отговоркой брокера о мнимой болезни, от которой он якобы лечился в Греции. Жаба лишь посмеялся над тем, в какую дыру брокер поехал лечить свою больную печень. Ведь в Греции одна из худших медицин Европы. «И одна из лучших духовных лечебниц мира — Афон», — подумал брокер. Но об этом он Жабе не сказал. После этого их пути начали постепенно расходиться.

Через какое-то время будущий монах Серафим возненавидел биржу и свою работу. Ему все чаще снился Афон и тихая монашеская служба. Он перестал вести светский образ жизни, расстался с любовницей, растерял прежних приятелей и лишился расположения Жабы. Удивительно, но жена поняла и с сочувствием отнеслась к происходившим в его душе изменениям. Она не препятствовала его частым поездкам на Афон за советом к старцу. Денег у них было достаточно, чтобы вести безбедную жизнь и не работать. Будущий монах оставил биржу и стал ездить по святым местам, очищая свою душу от грязи прежней жизни.

Однажды брокер остался на Афоне на несколько месяцев. Все это время он с ревностью неофита молился за детей и жену. И вот, как-то раз она сообщила ему по телефону, что сын избавился от пристрастия к героину, а дочь примерно учится в колледже и решила получить нормальную профессию. Это были хорошие новости.

Тогда бывший брокер спросил супругу, не против ли она, чтобы он остался в монастыре навсегда? А она неожиданно согласилась.

Вот и вся история отца Серафима, которую он тогда просил хранить в тайне. Сегодня я нарушаю его тайну с его же благословения, изменив места и другие детали.

Но самую суть я оставил без изменения: есть люди, которые, вкусив олимпийской «амброзии» власти приносящей деньги, и удовольствий, меняют свои дворцы на монашеские кельи. Спустившись бегом с Олимпа, они медленно и с трудом поднимаются на Афон.

А иные, влача унылое нищенское существование, не способны переступить порог ближайшей церкви, где могут получить реальную духовную помощь. Ведь изменяя внутреннее, мы изменяем и внешнее. Многие и многие с завистью смотрят на жизнь людей подобных Жабе, считая гроши и бранясь с ближними. И если сердца их будут вместе с Жабой, поплывут они с ним в одной лодке в темный и мрачный Аид, от чего да упасет всех нас милосердный Господь!

Искушение во время поста

Шла третья седмица Великого поста, и послушник одного из святогорских монастырей Стелиос сильно заскучал. Уныние и слабость заставляли его часто звонить друзьям в Салоники и поэтому даже без благословения духовника завести собственный мобильный телефон.

Стелиос нес послушание на клиросе и помогал в саду. Раньше он редко скучал в монастыре, так как почти не имел свободного времени. А то время, что оставалось после послушаний и молитв, он старался заполнить душеполезным чтением святоотеческой литературы. К тому же он хотел за год-два выучить наизусть Псалтырь. Старая мирская жизнь не привлекала его. Стелиос проводил уже третий Великий пост в монастыре, и среди братии ходили слухи, что в этот пост игумен пострижет его в рясофор.

И вдруг его обуяла ужасная тоска. Но вместо того, чтобы со слезами исповедовать духовнику грех уныния, послушник стал искать развлечений. Он выпросил у одного рабочего пачку газет и принялся их читать, в то время как Псалтырь и Ефрем Сирин оставались лежать на столе, открытыми на тех же страницах, что и неделю назад. Такое развлечение спасало на время от скуки, но расслабляло душу, которая в пост подвергалась дьявольским нападкам еще сильнее, чем в обычное время и не имела сил противостоять греху.

Один грех порождает другой: Стелиос решил просить у игумена благословение на поездку в Салоники. Для этого необходимо было выдумать благовидный предлог — проще говоря, красиво солгать, то есть поступить совсем уж некрасиво. Стелиос обманул игумена, сказав, что его бабушка при смерти и хочет с ним повидаться. В другом монастыре его могли бы не отпустить даже на похороны матери, но их игумен, по сравнению с игуменами других монастырей, давал послушникам большую свободу, полагая, что нельзя принудить к исполнению монашеского долга силою и выбор послушника должен основываться на его доброй воле.

Игумен, конечно, посоветовал Стелиосу помолиться о здоровье бабушки, не выходя из монастыря, потому что пост — время особых искушений. Но когда Стелиос начал настаивать на своем, игумен смирился и отпустил его, попросив никуда, кроме больницы, где лежала бабушка, не ходить. Послушник обещал исполнить его просьбу.

— Дай Бог, чтобы так и было, — отечески благословил послушника игумен, но в его словах ощущалась тревога. От него не укрылось, что Стелиос пребывает в искушении, но на сердце ему легло, что эта поездка может послушника чему-то научить. Сам же игумен решил в день поездки усердно помолиться за Стелиоса.

Вот он уже плыл на пароме, встречая знакомых монахов, в основном келиотов, которые тоже ехали в Салоники. «А что тут такого? Правильно я поступил, — думал Стелиос. — Лучше, чем если бы когда-нибудь не выдержал скуки и сорвался. А тут и благословение игумена получил…» Про свою ложь он старался забыть, внушая себе, что это «ложь во спасение». Ведь он не будет шататься по барам и есть мясо, запивая его вином, а посетит базилику Дмитрия Солунского, приложится к святым мощам, переночует у бабушки, которая действительно болела, хотя при смерти, конечно же, не была. Уж как она рада будет увидеть своего внука! А на следующий день он первым же автобусом вернется в монастырь и продолжит читать Ефрема Сирина и учить девятую кафизму.

К тому времени как паром причалил в Уранополисе, Стелиос полностью утвердился в своем выборе, все еще не осознавая, кто ему нашептал все эти «правильные мысли».

Он зашел в один ресторанчик и заказал себе овощное рагу. Потом кофе, потом чорбу из фасоли, потом опять кофе с лукумом… — до автобуса было еще много времени. Ему стало весело и радостно на душе — уныние ослабило хватку, демон на какое-то время отошел в сторону, наблюдая, как старательно Стелиос следует его указаниям.

Ехать до Салоников несколько часов в переполненном автобусе было утомительно, но Стелиос радовался и этому. После монастырского однообразия мирская сутолока казалась приятным развлечением. Пассажиры болтали по-гречески темпераментно, громко перебивая друг друга, монашествующие больше дремали или молились по четкам. Но Стелиос не относился к их числу.

Он смотрел из окна, как удаляется гора Афон, освещенная вечерними солнечными лучами. Над вершиной горы, где находился храм Преображения, Стелиос заметил небольшое облачко. Закат золотил землю, а небо отливало пурпурным цветом. «Как же красив мой дом, — подумал послушник с теплотой, — сам вид его олицетворяет покой и силу…» В этот момент дорога начала петлять в ущелье, и Афон исчез из вида. Затем гора вновь показалась в ином ракурсе, она была так же величественна и прекрасна, только облачка не было. Его развеял внезапно набежавший февральский ветер. Солнце уже было у горизонта, приближалась темнота.

Стелиосу стало страшно, сердце сжалась от непонятной тревоги. Что, если Всесвятая накажет его за ложь игумену и не пустит обратно? Что, если в Салониках его настигнет какое-нибудь страшное искушение? Он стал гнать эти мысли, как будто они были хульными или блудными. Через какое-то время тревога ушла, но оставила в душе неприятный холод. Стелиос почувствовал, как его душа перевернулась, и вдруг увидел ясно, как он сам изменился за эту неделю. Стелиос понял, что все те «правильные мысли», которые крутились последнее время в его голове, нашептывал ему дьявол.

Послушник не знал, что в это время игумен бил за него поклоны, прося Пречистую спасти Стелиоса от искушения.

Теперь послушник, молитвами старца, понял, что поступил неправильно, но поворачивать назад было уже поздно. Если бы душевные перемены случились с ним еще в Уранополисе, он без колебания вернулся бы на Афон, даже вызвал бы водное такси, если бы паром уже ушел.

Но теперь нужно было посетить базилику и попросить святого покровителя города — Димитрия Солунского — оградить его от искушения, которое ему наверняка приготовил лукавый. Стелиос твердо решил что, вернувшись на Гору, он исповедует духовнику все, что происходило с ним в эту седмицу когда из алтаря выносится крест для укрепления верующих. А он, Стелиос, захотел сойти со своего креста, так, «на минутку». А ведь его хотели постом постричь в рясофор! Но теперь стало ясно, что он к этому совсем не готов. Стелиос тяжело вздохнул. Теперь у него в голове были действительно правильные мысли.

Автобус, наконец, прибыл к отелю «Халкидики». Стелиосу было настолько плохо, что он было решил переночевать в этом отеле и никуда не ходить, чтобы не опоздать на первый автобус. Но затем он рассудил, что посетить базилику святого все же стоит.

Стелиос без затруднений добрался до базилики, помолился, приложился к святым мощам, попросил угодников Божьих и Пресвятую Деву помочь ему и оградить от козней лукавого. Послушник решил не усугублять ситуацию поездкой к бабушке, которую он ранее хотел обрадовать своим внезапным появлением. Кто знает, к добру ли такая радость? Слава Богу, что у нее еще не было мобильного телефона, а то бы он уже давно ей позвонил и предупредил о своем приезде. Стелиос подумал-подумал — и отдал свой мобильник цыгану-попрошайке, пристававшему к людям на остановке. Цыган обрадовался и сразу же ушел, словно опасаясь, что Стелиос передумает. Люди на остановке посмотрели на послушника с уважением.

В Греции уважали священников и монашествующих, всегда старались уступить им место в автобусе. Стелиос несколько раз отказался сесть на предложенное ему место, лишь поставил сумку на свободное сиденье.

Через несколько остановок — «Халкидики», хороший, недорогой и спокойный отель. В нем обычно останавливались священники и паломники, желающие посетить Афон. Стелиос решил, что снимет номер и попросит персонал разбудить его рано утром. Затем запрется в номере, усердно помолится и ляжет спать.

Внезапно Стелиос почувствовал, что к нему прислонился какой-то человек. Сначала он подумал, что это пьяный, и хотел посадить его на сиденье. Но потом понял, что этому человеку плохо. Водителя попросили остановиться. Стелиос помог вынести больного на улицу и уложить его на скамейку. Пожилой человек благообразной наружности был уже без сознания. Кто-то вызвал «скорую». Постепенно люди разошлись, остался только Стелиос. Он то и дело проверял пульс старика; сердце билось, но очень слабо.

Наконец приехала «скорая». У человека не было с собой документов, и Стелиоса как свидетеля попросили поехать в больницу — судя по всему, старик мог в любую минуту покинуть этот свет. Серьезный доктор-кардиолог расспросил послушника о деталях произошедшего. Больного тем временем увезли в реанимационную палату. Стелиос мог ехать в отель, но он все же решил остаться в больнице. Произошедшее со стариком произвело на послушника сильное впечатление, ведь несмотря ни на что, Стелиос был чутким и сердобольным человеком. Пациент, у которого, как выяснилось, случился инсульт, несколько раз приходил в себя, но не мог вспомнить, даже как его зовут. Молоденькая медсестра попросила послушника о помощи. И он несколько часов просидел с пациентом, пытаясь помочь ему вспомнить, что и почему с ним случилось. По этой причине Стелиос пропустил первый автобус и ему пришлось ехать на следующем.

По приезде на Афон Стелиос сразу же пошел к духовнику и попросил принять его. Духовник внимательно посмотрел ему в глаза:

— Стелиос, чадо, ну и как твоя бабушка?

Послушник устыдился, опустил глаза и не мог открыть рта. А игумен ласково, стараясь не обидеть Стелиоса, начал говорить:

— Свобода — великий дар Божий. Только человек никак не научится его ценить. «К свободе призваны вы, братия, только бы свобода ваша не была поводом к угождению плоти…» (Гал. 5.13), — так нас учит святой апостол Павел. Поэтому и уходим мы в монастырь, добровольно лишая себя свободы мирской, чтобы приобрести свободу во Христе. Ты добровольно пришел в наш монастырь, за три года вполне ознакомился с уставом. Не можешь ты стоять одной ногой на Афоне, другой в Салониках. Это каким же великаном нужно быть! — игумен дружелюбно рассмеялся. — Так что выбирай, дорогой: или мир, или монастырь. И там и здесь можно духовно преуспевать. Но если ты хочешь жить в монастыре — будь добр, живи по монастырскому уставу.

— Я буду стараться, отче… — обещал Стелиос и во всех подробностях описал свое искушение и поездку в Салоники.

Игумен отпустил ему грехи и отправил в келью отдыхать до службы:

— Благодари Матерь Божью и святого великомученика Димитрия, что уберегли тебя от беды и даровали тебе вместо греха сотворить доброе дело. Все, иди учи свою кафизму!

Стелиос ушел в свою келью, почитал Ефрема Сирина, погоревал о том, что в этом году его уже не постригут, так как искушение показало, что у него недостаточно решимости принять постриг и остаться в монастыре навсегда. Бывает, послушники добиваются пострига, изо всех сил стараясь произвести благоприятное впечатление на старцев. Бывает, что и добиваются, но потом к ним подступает дьявол и колеблет их. Если не было у них настоящей готовности к монашеству, забирает он их души, как ветер семена, упавшие у дороги. Уходят монахи в мир, и становится им горше, чем было…

— Слава Богу за все! — думал Стелиос, читая ранним утром келейный канон по четкам. — Слава Пречистой, что искушение закончилось! Не знал послушник, что искушение только начиналось.

На следующий день после трапезы он переоделся и пошел в сад помогать старому иеродьякону Ираклию. И только начал он отрезать садовыми ножницами сухие ветви, в сад зашел помощник эконома — отец Василий. Он выглядел серьезным и тихо, чтобы не услышал отец Ираклий, сказал:

— Пойдем-ка, Стелиос, тебя вызывают старцы.

Стелиос насторожился. Что? Зачем? Как знать, может быть, игумен решил выгнать его из монастыря за ложь и старцы хотят сообщить об этом решении? Его сердце сжалось. Хотя игумен принял покаяние Стелиоса и дал ему шанс, его вполне могли благословить уйти из монастыря. Хотя старцы могли сообщить и совершенно другое — что ему надо готовиться к постригу в рясофор.

— Откуда я знаю?! — отвечал на все вопросы Стелиоса славившийся суровым характером отец Василий. — Сам думай, чего начудил. Ты ведь понимаешь, просто так они не вызывают.

— Знаю, — Стелиос положил на ящик садовые ножницы и спросил у садовника благословение отойти.

Отец Ираклий, как всегда, улыбнулся, кивнул и поправил свою седую бороду. Послушник со страхом посмотрел на отца Василия:

— Наверное… мне стоит пойти переодеться?

— Не надо. Старцы сказали привести тебя немедленно.

— Немедленно?! Хорошо, уже бегу.

Какой уж тут постриг, наверняка игумен скажет напутственное слово, а потом Стелиосу придется идти паковать чемоданы.

Подарят иконку на память и все — счастливого пути!

Стелиос побежал в гостиную старого корпуса, где его ждали старцы монастыря во главе с игуменом. Он уже был готов зароптать на игумена, который вчера уверил послушника в том, что он прощен.

Стелиос медленно поднимался по лестнице, ведущей в гостиную, его сердце трепетало, словно он был древним стариком, который не может вынести малейшей физической нагрузки. Наконец Стелиос вошел в древнюю гостиную, ее стены были расписаны византийскими фресками. Он оглядел знакомую обстановку: несколько шкафов с чашками и святоотеческой литературой, посередине большой стол, за ним сидели игумен монастыря и эконом. Больше в гостиной не было никого.

— Добрый день, Стелиос, — игумен и эконом монастыря, грузный отец Георгиос, выглядели недружелюбно и даже не предложили ему сесть. — Знаешь, зачем мы тебя вызвали?

— Догадываюсь, — послушник опустил глаза.

— Помнишь, как позавчера ты сделал доброе дело в Салониках, помог довезти человека с инсультом до больницы? Потом ты выказал к его судьбе большое участие, просидев с ним до утра. Так ты мне рассказывал?

— Да. Но это правда, геронта! Я понимаю, что солгал вам, когда просил отпустить меня в Салоники. Это было большой ошибкой, я не думал, что…

— Успокойся. Я знаю, что история с больным — чистая правда. Твои данные были записаны полицией.

— Полицией? — Стелиос вытер пот со лба. — Ничего не понимаю.

— Этому человеку назвал твое имя и данные полицейский, а затем больной по справочнику легко нашел телефон нашего монастыря, — вступил в разговор эконом.

— И позвонил, — игумен надел очки и достал тетрадь. Он что-то искал минуту. — Ага, вот. Клиника по оказанию неотложной помощи «Асклепиос», так?

— Так, — Стелиос почесал затылок. — И зачем этот человек вам звонил?

Эконом нахмурился и говорил будто через силу:

— Он хочет завещать тебе квартиру в центре Салоник и свой бизнес. У него небольшой магазин по продаже золотых изделий.

Стелиос сначала открыл рот от удивления, затем невольно улыбнулся:

— Так, значит, он хочет меня отблагодарить?

— Да. Но ты зря улыбаешься, послушник, — игумен вздохнул. — Теперь это не только твое искушение, а и наше тоже. Надо же что-то решать со всем этим.

— Простите…

— Бог простит. Ты понимаешь, что если ты хочешь остаться здесь, то должен завещать, точнее, подарить это имущество монастырю?

Стелиос ни секунды не думал, что ответить:

— Да, конечно.

— И это совсем не значит, что ты сделаешь монастырю какое-то благодеяние, из-за которого у тебя появится особый статус. Ты останешься таким же послушником, который может не пройти искус и отправиться домой. Поскольку ты еще не стал равнодушен к миру, я хочу задать тебе вопрос: уверен ли ты, что не хочешь заняться бизнесом, который собирается завещать тебе этот человек?

— Да нет, какой там бизнес… — Стелиос смутился и почесал нос. — Может быть, он еще и одумается? Мне кажется, что это несерьезно — отдавать все, что имел, в руки незнакомца. Тем более, что он в тот день еле вспомнил, как его зовут. Да и вообще, у него наверняка есть родственники, жена, дети, наконец.

Эконом осторожно посмотрел на игумена и ответил:

— Да, есть родная племянница, которая с больным давно не общается и, по его же словам, только и ждет его смерти, чтобы завладеть имуществом. Но он не хочет ей ничего отдавать. Она даже в больницу к нему не приехала. А врачи говорят, что человек этот при смерти и долго не протянет, — эконом обернулся к послушнику. — С такими вещами не шутят, Стелиос! Человек он серьезный, основательный, к тому же верующий. Может быть, он передумает, а может и нет. Скорее всего, нет. Не удивляйся, что я выяснил эти подробности: если ты остаешься в монастыре, тогда именно мне как эконому нужно будет решать разные юридические вопросы. Монастырь мог бы продать имущество этого человека во славу Божью и использовать вырученные деньги на благоустройство метохи в Салониках. А то у нас только одна квартира, неудобно перед гостями…

— Ну, я-то не против.

— Есть, правда, одна проблема. Я уже звонил нашим юристам. Они полагают, что племянница может попытаться отсудить имущество. Завещание — вещь в данном случае ненадежная. Все проблемы решит только дарственная. Поэтому…

— Подожди, Георгиос! — игумен с некоторым раздражением остановил эконома. — Сперва нужно выяснить, хочет ли сам Стелиос оставить монастырю это имущество.

Сейчас он говорит одно, а выйдет из гостиной — у него того и гляди другие мысли появятся. Мы уже с этим столкнулись недавно.

Стелиос покраснел от стыда. Как он мог так легко попасться на уловку дьявола? Еще и про бабушку при смерти выдумал. А тут вот действительно человек при смерти. Как мог без зазрения совести он обмануть своего духовного отца? И как можно теперь верить его словам?

Игумен говорил все это отцу Георгиосу громко, как диктовал, чтобы послушник хорошо слышал:

— Ведь в случае чего оформлять дарственную мы будем не на него, а сразу на обитель. Но, предположим, Стелиос потом уйдет по какой-либо причине из монастыря и будет всю жизнь роптать на нас, что мы лишили его законного состояния. Что тогда? Будет еще говорить, что его обокрали. Нет. Мы должны беречь свое имя.

Эконом нахмурился.

— Я не знаю, геронта, — он указал на послушника пальцем. — Решать тебе, Стелиос. Никто тебя ни к чему не принуждает. Ты уже не мальчик и должен сам принять решение.

— Мало того, — игумен закрыл тетрадь и снял очки. — Ты должен принять и ответственность за свое решение. Вот как. Тебе нужно время, чтобы подумать?

— Геронта! — эконом с Легким укором посмотрел на игумена. — Времени уже нет. Больной может умереть в любую секунду. Я понимаю, что все это звучит некрасиво, но мы должны поторопиться.

— Хорошо, отцы… я приму… принял решение, — Стелиос приложил руку к сердцу.

— И что ты решил? — эконом достал из кармана рясы мобильный телефон.

— Я остаюсь в монастыре.

— Ты точно так решил? — переспросил игумен.

— Да.

Эконом стал набирать какой-то номер.

— То есть, имущество этого человека, в случае его согласия, отойдет монастырю?

— Конечно.

— Не пожалеешь об этом потом? — игумен смотрел строго и серьезно.

— Постараюсь не пожалеть… — Стелиос быстро поднял вверх правую руку. — То есть, нет, не пожалею.

— Хорошо, — эконом позвонил в клинику и справился о здоровье пациента.

Затем долго слушал, его лицо не выражало никаких эмоций. Когда разговор закончился, он тихо сказал:

— Помолитесь, отцы. Человек, обещавший завещать нам свое имущество, два часа назад скончался. Конечно, никакого завещания он составить не успел. Его звали Петрос.

Монахи перекрестились. Стелиос стоял неподвижно и не знал что делать. Игумен махнул головой.

— Ну что ты стоишь? Иди на послушание.

— Да-да, благословите, — Стелиос поклонился и пошел в сад.

Взяв в руки старые садовые ножницы, послушник тяжело вздохнул и начал свою работу. Он не знал, что значило для него это искушение. Кто его проверял — Господь или монастырские старцы? Впрочем, для него как для послушника это было равнозначно.

На Благовещение Стелиос был пострижен в рясофор с именем Петрос в честь святого Петра Афонского. Для послушника это было неожиданное и очень радостное событие. Новорожденный инок возблагодарил Матерь Божью за то, что она помогла ему преодолеть постовое искушение и войти в число афонских монахов. Он занес почившего раба Божьего тезоименитого ему Петроса в поминальный синодик, решив, что молитва о нем будет лучшим напоминанием о перенесенном искушении.

Теперь ему нужно быть еще более внимательным и осторожным к своим мыслям. Ведь дьявол никогда не спит, и нет для него большей радости, как сбить инока с избранного пути. Да убережет от этого всю монашескую братию милостивый Господь!

Незваные гости

Послушник Марчел, родом из Бухареста, пришел в скит Продромос года два назад. Он не перенял нравов современной молодежи, потому что был сыном священника и принадлежал к старому священническому роду. Отец его был строгим, но справедливым. Более справедливым, чем строгим. У них была большая семья. Марчел был старшим сыном, и отец воспитал его в большей строгости, чем остальных детей. От природы Марчел обладал богатырским здоровьем. Когда он учился в школе, его постоянно приглашали заниматься в различные спортивные секции, но отец всегда был против. Отец считал, что Марчел должен стать священником; режим Чаушеску уже пал, и была большая нужда в новых священнослужителях. Но самому Марчелу решение отца не нравилось. Он мечтал стать архитектором и молился, чтобы отец одобрил его выбор. В детстве Марчел любил строить бумажные храмики и у него это неплохо получалось. Отец с гордостью показывал эти раскрашенные фломастерами сооружения гостям. Для отца такое увлечение было всего лишь подтверждением того, что Марчел избран Богом, чтобы стать священником. А когда сын, наконец, признался отцу, что мечтает быть архитектором, тот сказал, чтобы Марчел и не мечтал об архитектуре. Его ждет рукоположение и служение Господу, а эти мысли о земных занятиях — лишь дьявольское искушение. Марчел очень расстроился в тот вечер, но постарался не подавать виду, чтобы не огорчать отца. С тех пор он гнал от себя всякие мысли об архитектуре. Однажды он собрал все свои детские поделки в мешок, унес в лес и сжег. Марчел смотрел на догорающие бумажные храмики и думал, о том, как было бы хорошо, если бы можно было так же легко справляться с неправильными желаниями и глупыми мыслями…

Окончив школу, он, не раздумывая, поступил в семинарию. Разве его отец когда-нибудь был не прав? Марчел никогда не спорил с отцом, но постепенно в его душе зарождалось сомнение в правильности сделанного выбора. Не в силах с ним справиться, он ушел с третьего курса семинарии в скит Продромос, что на Святой Горе. Это было единственным серьезным самостоятельным решением Марчела, которое отец не мог оспорить. Еще бы — сын превзошел отца! Презрев мирские радости, которые доступны обычному священнику, он удалился в святая святых монашества — на Афон. Хотя в глубине души отец понимал, что сын в данном случае проявил великое непослушание. Но поступок Марчела был слишком правильным, чтобы он мог воспрепятствовать сыну.

Прожив большую часть жизни в подчинении отцу, Марчел легко прижился в монастыре — ему без труда давалось послушание, а физическая сила помогала переносить все тяготы монашеской жизни. Он обладал мягким нравом и, несмотря на свою телесную мощь, никогда не пользовался ею, даже для устрашения обидчика. Мало того, он ни разу в жизни не подрался. Марчел всегда сам старался примириться с обидчиком, иначе он чувствовал, что его совесть неспокойна. Игумен полюбил Марчела и стал ему вторым отцом. Духовный отец объяснял аскетическую науку, которой нельзя научится в семинарии — науку борьбы с нечистыми помыслами. В монастыре было все построено на строгой дисциплине, но Марчел чувствовал себя здесь гораздо свободнее, чем дома в Бухаресте. С каждым прожитым днем, с каждым перенесенным искушением он освобождался от мучительных страстей и похотей.

В этом рассказе уже сказано много слов о добронравии Марчела. Но при всех его добродетелях была у него одна серьезная проблема. Еще в миру он с трудом справлялся с обуревающими его блудными помыслами. Отец, который был и духовником Марчела, часто бранил и наказывал его за нечистоту. Марчел с подросткового возраста боролся с этими помыслами и за долгие годы борьбы успел их возненавидеть. Это было одной из причин, по которой он не женился, а ушел в монастырь, и именно на Афон.

И правда — в монастыре ему стало легче. Женщин здесь не было, пост и постоянное недосыпание делали свое дело. И самое главное — помогала молитва, которой учил Марчела игумен. Старец говорил, что молитва — главное лекарство для души: «Молись непрестанно. Когда работаешь, когда поешь на клиросе, когда ешь — молись непрестанно. Если будешь так делать, с годами придет навык. Тогда и во сне будешь молиться. Если в сердце твоем поселится непрестанная молитва, демоны не смогут и близко к тебе подойти, как волки к огню».

Марчел пробовал молиться непрестанно и старался не забывать об этом основном завете святых отцов, но пока что у него ничего не получалось. Мало того, что блудные помыслы продолжали его мучить, к ним прибавилось множество других помыслов. Когда он стоял на молитве или пел в храме, его ум смущался от обилия совершенно ненужных мыслей. Наконец он ясно понял, что не является хозяином самому себе. Помыслы быстро осаждали его ум, как неохраняемую крепость, врывались в его голову, устраивая там разбойничий вертеп.

Братья говорили, что это, в общем-то, нормальное дело. Даже опытные монахи часто блуждают в своих помыслах во время молитвы. Но Марчела не могли успокоить их слова, у него появилось чувство вины, которое все росло по мере того, как он пытался побороть свои помыслы. От этого Марчел становился с каждым месяцем все более угрюмым. Игумен скита решил не утешать послушника, рассудив, что столь серьезный подход к борьбе с помыслами рано или поздно обязательно принесет свои плоды.

Когда Марчел говорил духовнику на исповеди о своих помыслах, они отступали на какое-то время, но потом начинали мучить его с новой силой. Послушник стал частым гостем в монастырской библиотеке и прочел много святоотеческих книг на эту тему, пытаясь разобраться в том, что с ним происходит. Но вместо этого он еще больше запутался. Он пребывал в смущении и сомнениях.

Марчел, бывало, подходил к игумену по несколько раз за день, из-за чего по скиту начали ходить слухи, что Марчел доносчик. Хотя тот, согласно с писаниями святых отцов, просто исповедовал духовнику свои помыслы.

И вот однажды во время такой исповеди между игуменом и послушником произошел важный разговор. Марчел увидел, как старец прогуливается в оливковом саду, понурив голову, подошел к нему и принял благословение:

— Отче, меня страшно донимают нечистые мысли, они не только мешают мне думать о святых вещах, но и отравляют все мое существование. Вы об этом прекрасно знаете, я исповедую вам помыслы не первый месяц! Но я не получаю никакого облегчения, хотя святые отцы пишут, что исповеданный помысел более не должен мучить послушника. Как же это понимать? Неужели я делаю что-то не так?

— Нет, чадо! Все верно, ты правильно делаешь, что исповедуешь помыслы, — игумен похлопал его по плечу. — Не унывай… Игумен улыбнулся и, опираясь на старый посох, побрел к калитке.

Но Марчел не успокоился, а пошел вслед за игуменом и опять спросил:

— Но тогда почему я не пребываю в покое, как пишут святые отцы, а продолжаю смущаться и скорбеть?!

Игумен остановился и задумался:

— Марчел! Быть может, пока Богу угодны твои терзания и мучения больше, чем покой. Надо терпеть… Как знать, может Господь желает, чтобы ты сейчас мучился, чтобы, когда придет освобождение, ты ценил его и понимал, Кому ты этим обязан.

— Конечно… — послушник нахмурился. — Выходит, я не понимаю святых отцов. В одной книге так написано, в другой — совершенно иначе. Быть может, мне вообще не следует их читать?

Игумен рассмеялся:

— Эх, Марчел, я состарился в монашестве, да и то не дерзаю думать, что понял все, чему учат отцы. Но читать надо. Правда, не все подряд. Сейчас тебе лучше почитать преподобного Кассиана Римлянина. Чтобы правильно духовно развиваться, лучше спрашивай у меня, что читать. Пока ты молод, тебе нужно духовное млеко, а вот когда придешь в меру возраста Христова, тогда будешь питаться и твердой пищей.

— Хорошо, отче… — Марчел выглядел беспомощным и даже жалким. Было видно, что послушник близок к унынию — матери всех страстей.

Игумен тяжело вздохнул, погладил длинную седую бороду и неожиданно сказал:

— Вот что! Тебе нужно сходить к нашему старцу Дионисию. Только отправляйся туда с самого утра и обязательно иди пешком. После литургии поешь и сразу иди; к вечеру, Бог даст, дойдешь. Расскажи ему о своем смущении и попросись пожить у него несколько дней.

У старца Дионисия Марчел уже бывал. Старец был опытным и мудрым человеком, настоящим подвижником; таких звезд на небосклоне Афона сияло немного. Если игумен направляет его к старцу, значит, дело серьезное. Только вот почему пешком?

Марчел стал прикидывать в уме маршрут. «Ого! Путь неблизкий», — подумал послушник. Он посмотрел в глаза игумену:

— А если старец меня не примет? Я имею в виду, не разрешит остаться на несколько дней.

— Тогда возвращайся в Продром.

— Тоже пешком?

Игумен улыбнулся:

— Не обязательно. Как Бог даст!

— Хорошо, отче, тогда я пойду на кухню попрошу брынзы, хлеба и лука. Благословите?

— Конечно, иди.

Послушник почти вылетел из сада и вприпрыжку побежал на кухню. Завтра ему предстояло настоящее путешествие. Келья старца Дионисия находилась почти возле Карей, в середине Афона, а Продромос стоял на самом краю полуострова. Мозоли на ногах были ему обеспечены.

Но, тем не менее, Марчел радовался: игумен, наверное, хотел утомить послушника долгим переходом, потому что помыслы меньше действуют, когда плоть ослаблена. Заодно он немного развеется, и хуже ему от этого точно не будет, потому что благословение игумена хранит послушников, да и цель его похода была благая — посоветоваться со старцем, который был настоящим отцом для всех румын Святой Горы, да и не только для румын.

После вечерней трапезы Марчел пошел на берег полюбоваться закатом и помолиться. Он любил перед повечерием гулять по берегу, смотреть на шумящее море и творить Иисусову молитву.

Игумен рассказывал, что в этом самом месте, еще в пятом веке до Рождества Христова, персидская армия, через Геллеспонт вторгшаяся в Грецию, попыталась захватить северное побережье Эгейского моря. Но была вынуждена вернуться обратно: здесь во время бури погиб персидский флот — около 300 кораблей и двадцать тысяч человек. Такие бури у берегов Афона не редкость, бывают они и до сих пор. Это был огромный флот с припасами, снаряжением и продовольствием, он сопровождал сухопутное войско. Персам удалось подчинить прибережные греческие города, южные фракийские племена и остров Тасос; покорность обнаружил и македонский царь Александр. Но там, где сейчас стоял Марчел, в те древние времена поднялась «фортуна» — сильный южный ветер — и прибила корабли прямо к крутому берегу. Жители эллинского Афона видели, как барахтались в море персы, а из пучины показывали зубастые пасти огромные акулы, на этот раз заключившие перемирие со своими извечными врагами — спрутами. Вместе они пожирали отчаянно вопящих персидских воинов. Это был настоящий пир чудовищ. Разбушевавшаяся стихия превратила воду в огонь, безжалостно истребляющий корабли. Шторм размалывал палубы в щепки. Все дети, видевшие эту катастрофу, стали мудрее своих сверстников, осознав бессилие человека перед провидением. Тысячи людей поглотила страшная бездна. А тех, кого не съели морские животные, убил холод. Кое-кто все же остался в живых — нескольким десяткам персов удалось закрепиться на утесах. Они проклинали морского дьявола Аримана и благодарили Ормузда за чудесное спасение, но, выкарабкавшись, были тут же схвачены эллинами.

Уже давно археологи и океанологи хотят получить разрешение исследовать водные пучины близ Продрома. Они стучатся во все инстанции, но последней инстанцией является Протат[11].

Не сумев добиться разрешения, они клевещут на афонское правительство всевозможным правозащитным организациям. Но там лишь разводят руками: мол, знают, что на Афоне «вопиющим образом нарушают права человека», прежде всего женщин. Дескать, работаем над отменой аватона[12].

Послышался звон колокола, благовестившего к повечерию. Марчел вздохнул — опять время прошло даром: вместо упражнения в молитве он думал про погибший флот Мардония и про исследователей моря. Понурив голову, послушник пошел в храм, где постарался углубиться в молитву. Но опять все было тщетно — из головы не выходил предстоящий поход к старцу: «Келья старца Дионисия находится недалеко от монастыря Кутлумуш, возле Кареи. Сначала нужно идти к Великой лавре, потом по берегу до Каракалла, потом в гору до Филофея. А от Филофея уже петлять тропами до Кареи. Как все пройдет? Разрешит ли старец ему остаться на несколько дней или нет?» Марчел тяжело вздыхал, но не мог ничего поделать с помыслами. Сегодня он думает о завтрашнем дне, а обычно думал о прошедшем — со всеми его событиями. Ум занимается всем чем угодно, но только не молитвой.

Наутро после трапезы Марчел взял торбу, где лежали молитвослов с Псалтирью, лук, брынза, пластмассовая бутылка с родниковой водой и ржаной хлеб, и пустился в путь. Стояло жаркое лето, самый разгар июля, и по лбу послушника струился пот. До лавры он шел минут сорок. Зашел в храм, приложился к иконам и пошел дальше по тропе. Было так жарко, что пока Марчел дошел до Агиасмы, выпил всю свою воду. На Агиасме он помолился и налил в бутылку воды из святого источника, где, по преданию, святому Афанасию Афонскому явилась Матерь Божия.

Марчел сильно утомился, пока дошел до Каракалла. До этого он шел вдоль берега, а теперь предстоял подъем в гору. Солнце уже было в зените. Время от времени он присаживался где-нибудь и читал по кафизме Псалтирь. В Филофее Марчел встретил знакомого паломника из Бухареста, друга семьи, с которым проговорил часа полтора. Оказывается, отца перевели на служение в собор, а он этого даже не знал.

Потом он долго плутал разными тропами. В Карее Марчел зашел в Андреевский скит. Ему было немного боязно идти к старцу Дионисию, который, несмотря на свою доброту, умел быть суровым. Поэтому он намеренно останавливался на пути, как бы желая оттянуть момент встречи с отцом Дионисием. Все это время он, как всегда, старался занимать ум молитвой, но опять все тщетно — он думал про отца, про старца, про игумена, про монастыри… а молитва не шла.

Таким образом, до кельи старца он добрался глубоким вечером, почти ночью. Марчел тяжело вздохнул и постучался в дверь:

— Молитвами святых отец наших, Господи Иисусе Христе, помилуй нас.

В ответ не донеслось ни звука. Марчел поморщился, почесал лоб и повторил молитву. Затем внимательно прислушался, но за дверью было тихо. «Да что такое! Надо было все-таки прийти пораньше, старец, наверное, уже спит. Если, конечно, он вообще здесь. Вдруг отправился по делам? Хотя какие у него могут быть дела, кроме молитвы?»

Как незваный гость ни стучал в дверь кельи, никто не открыл ему. Он хотел было податься на ночь в Кутлумуш или Андреевский скит, но затем вспомнил, что благословение игумена было только на то, чтобы посетить отца Дионисия. Конечно, другой на его месте не стал бы выполнять послушание столь буквально, но для Марчела, привыкшего к лишениям и прожившего долгие годы в послушании у своего отца, простоять ночь в ожидании было не таким уж и трудным делом.

Так и простоял он под дверью отца Дионисия до самого утра.

Утром, когда Марчел собрался уже уходить, отец Дионисий — невысокого роста монах в потрепанном подряснике, с острым взглядом и сияющей улыбкой — неожиданно открыл келью и пригласил послушника войти. Марчел зашел внутрь. В келье было уютно, но как-то пусто, самый минимум необходимых вещей. Старец велел ему пойти приготовить храм к утрене. Пели и читали на румынском и греческом.

После службы они перекусили. Следуя совету игумена, послушник попросил у старца приют на несколько дней. Отец Дионисий не задумываясь ответил:

— А что, поживи у меня дня два-три. Поешь ты неплохо, послужим утреню и вечерню. Будешь помогать мне: выносить гостям воду и лукум.

Марчел только открыл рот, чтобы сказать о своей проблеме, но старец махнул на него рукой:

— Потом, после. Ко мне уже стучатся.

И правда — начался прием посетителей. Старец разговаривал с каждым не более двух минут, хотя были и те, кому он уделял больше времени. Разговаривая с людьми, старец умудрялся еще и письма писать.

Все это время отец Дионисий ничего Марчелу не говорил и ни о чем его не спрашивал. Не было ни мудрых советов, ни суровых наставлений. Закончился первый день. Во время вечерни Марчел попытался вновь завязать разговор со старцем, но опять все тщетно — тот прикладывал палец к губам и показывал всем своим видом, что разговор нежелателен.

Марчел, как уже говорилось, привык к послушанию и не решался нарушить молчание старца, полагая, что после многочисленных разговоров с посетителями он устает и, по крайней мере, невежливо приставать к нему с расспросами.

Так прошло несколько дней. Послушник все это время недоумевал: зачем игумен послал его сюда. Они пели, принимали посетителей, ели два раза в сутки и в остальное время не разговаривали. Если бы Марчел пришел к старцу как простой посетитель, отец Дионисий, конечно же, уделил бы ему внимание, но благословением игумена было попроситься к нему на несколько дней, а это значило, что Марчел находился в послушании у старца.

Наконец ранним утром в четверг, сразу же после трапезы, Марчел подошел к старцу и сказал, что ему, наверное, пора возвращаться обратно в Продромос. Игумен благословил его остаться на несколько дней, но не на неделю. Отец Дионисий не возражал. Он собрал игумену Продрома пакет с подарками и, благословив, отпустил послушника:

— Ангела-хранителя тебе в дорогу, чадо. Передай отцу игумену, что я всегда поминаю его в своих молитвах и прошу, чтобы и он не забывал меня.

Уже стоя у порога, Марчел сказал старцу:

— Скитоначальник наш, игумен, послал меня к вам, а зачем — я не знаю. Слава Богу, что сподобил меня пожить с вами несколько дней, но вот только ответов на свои вопросы я не получил. Меня обуревают помыслы, и я не могу с ними справиться. — Марчел поклонился. — Не сочтите мои слова за дерзость — я привык исповедовать игумену все помыслы, даже брань на него. Я думал, вы преподадите мне какое-нибудь наставление, а вы даже не побеседовали со мной, хотя другим уделили много времени. И еще, отче, почему вы не пустили меня, когда я стучался к вам вечером? Неужели вы не слышали мою молитву? Старец ответил:

— Разве я звал тебя к себе?

Марчел удивился:

— Нет, конечно, но…

Отец Дионисий добродушно рассмеялся:

— Хорошо. Если ты хочешь знать, я скажу тебе, зачем игумен послал тебя сюда. Чтобы ты, наконец, понял, что когда человек хозяин в своем доме, незваные гости к нему не войдут.

Старец улыбнулся и затворил дверь кельи.

Великая польза послушания

Восьмидесятилетний схимонах Никодим тяжело вздохнул:

— Антоний, ты опять не сделал, то о чем я тебя просил?

Послушник виновато посмотрел на своего старца. Тот выглядел весьма недовольным.

— Я… я завтра отнесу… — Антоний отвел взгляд, стараясь не смотреть на своего наставника, который, казалось, уже потерял последнее терпение.

Старец с мольбой посмотрел на икону Божьей Матери:

— Панагия моя! Почему мне достался такой нерадивый и плохой послушник?! По каким грехам?!

Никодим покачал головой и погрозил Антонию пальцем. Он был очень добрым, его наставник, ходил в ветхой рясе; его глаза постоянно были печальными и красноватыми от слез, которые он проливал во время молитвы.

— Ладно, сегодня я иду на панигир[13] один, а ты сделай дополнительно к правилу еще тысячу поклонов. Будет тебе наука. Понятно? — посмотрев на смущенное лицо послушника, старец смягчился. — Хорошо, иди, приготовь храм к вечерне.

Послушник опустил глаза, потрепал свою редкую бороду и, шаркая ногами, побрел в храм. Ему было стыдно. Нельзя сказать, что Антоний был строптивым или нерадивым — скорее наоборот, он очень старался выполнять поручения своего наставника, но почему-то всегда делал все не так, как ему поручал старец. Виной тому были рассеянность и забывчивость. Антоний не был дерзким послушником и сам страдал от своего непослушания.

Чтобы победить забывчивость, по благословению схимника, Антоний ночами молился в храме перед иконой своего небесного покровителя — святого Афанасия Великого, и соблюдал суровый пост. Но несмотря на это, забывчивость не оставляла его. Утешая Антония, отец Никодим говорил, что Бог хочет, чтобы он упражнялся в смирении и не гордился своими подвигами.

Сегодня старец Никодим собирался отправиться в соседний скит Кавсокаливию к своему старому другу на панигир и оставлял послушника следить за кельей. Несколько дней назад он обещал его взять с собой, но, поскольку Антоний не выполнил одно важное послушание, старец наложил на него епитимью — тысячу земных поклонов, увеличив и без того большое келейное правило.

Проводив старца до тропы, Антоний принял от него благословение и вернулся в келью. Их келья носила имя святого Феодора Студита — известного ревнителя монашества. Антоний вслушался в тишину: казалось, она обладает своим чистым неповторимым звучанием, подобно тому, как чистейшая вода из святого источника обладает своим неповторимым вкусом.

Тишина и покой действовали на Антония не всегда одинаково: иногда атмосфера исихии[14] умиротворяла и просвещала, но, случалось, в душе его возникала пустота, подобная жажде. Она росла, становилась нестерпимой, как во время лихорадки, тогда хотелось погасить этот жар любыми впечатлениями, но они, как подброшенный в печь хворост, лишь усиливали жар и увеличивали внутреннюю жажду. Старец Никодим, опытный пустынножитель, говорил, что этот жар нельзя угасить, но можно перетерпеть, собрав волю в кулак и непрестанно молясь.

Сегодня Антоний чувствовал себя неплохо, тишина и покой действовали на него умиротворяюще. После простой трапезы, послушник отдохнул, читая Добротолюбие, а затем отправился в храм. Отбив пятьсот поклонов, он остановился, чтобы передохнуть и сел на «скамейку исихаста», читая Иисусову молитву по четкам:

— Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешного… Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешного… — большой и указательный пальцы, подушечки которых были в мозолях, тянули вервь. Эти четки благословил ему старец в первый день его послушания. — Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешного…

После земных поклонов молитва шла легче. Волны ума успокаивались, по ним плыло одно святое имя. Губы произносили молитву в безмолвии:

— Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешного…

Как чистейшая родниковая вода, молитва утоляла душевную жажду. Неожиданно послушник почувствовал какое-то движение за спиной. Антоний вздрогнул и приоткрыл глаза. Неужели старец вернулся с панигира? Ожидая увидеть своего старца, послушник обернулся:

— Благословите, отче!

Но то, что он увидел, заставило его застыть в изумлении — в храм вошел не отец Никодим! Перед ним стоял древний нагой подвижник. Его борода была длинной, как у святого Петра Афонского, и, достигая ног, закрывала наготу. Кожа подвижника была темной от ветров и солнца. Его глаза сияли светом любви к Богу. От него веяло покоем и небесным светом.

Антоний даже не подумал, как старец вошел в запертую дверь храма, он сразу же все понял. Его посетил афонский воск — «пасущийся». С давних времен существовало и передавалось из уст в уста афонское предание о невидимых восках. О них было сказано в Писании: «Те, которых весь мир не был достоин, скитались по пустыням и горам, по пещерам и ущельям земли» (Евр. 11.38). Ели они редкую траву, которая росла у вершины Афона, жили в расщелинах скал и дуплах больших деревьев. По молитвам самих старцев благодать Божия скрыла их от людских взоров, потому что слишком велик был их подвиг по сравнению с подвигом обычных святогорцев. Никто не знал пути в их кельи и пристанища. Но при этом были на Афоне люди, которые имели с ними постоянное общение, причащали и помазывали их освященным маслом. Но кто эти люди — также ото всех было сокрыто. Бывало и так, что кто-то заходил в монастырь или одинокую келью, причащался, брал масло для лампадок, муку для просфор… Говорили, что этих невидимых обычному взору подвижников семеро. Когда умирал один из семерых, старцы выбирали одного из насельников Афона и предлагали ему присоединиться к братству. Время от времени на Афоне кто-нибудь пропадал и тогда поговаривали, что он стал воском.

Братство невидимых старцев для Афона — то же самое, что святой Афон для мира: понимание того, что где-то живут более совершенные монахи, которые своей молитвой хранят мир, согревает сердце, заставляет подумать о собственном несовершенстве и пребывать в смирении.

Предание об афонских восках гласило, что таинственное братство будет существовать до конца времен и невидимые старцы совершат одну из последних литургий на земле.

И вот келью святого Феодора Студита посетил невидимый старец. Вот только зачем? У послушника отнялся дар речи, и он даже не смог попросить благословения. Антоний внимательно наблюдал за старцем, его не беспокоили ни страх, ни волнение. Покой, исходящий от подвижника, передался и ему. Тем временем старец стал благоговейно и безмолвно молиться. Лишь по выражению его аскетичного лица становилось понятным то внутреннее напряжение, с которым он обращался к Богу.

Сейчас на Афоне было мало веривших в предание о невидимых старцах, но Антоний не относился к их числу. Еще в начале его послушания, несколько лет назад, старец Никодим рассказывал Антонию про свою необычную встречу с афонскими восками. Этот рассказ навсегда поселился в памяти Антония.

Однажды отец Никодим, тогда еще молодой послушник, шел по тропе в Великую лавру из скита Агиа Анна. Выполняя благословение своего старца, он не смотрел по сторонам, а пытался сосредоточиться на молитве. Неожиданно у тропы, что вела к вершине Афона, он услышал, как его зовет неизвестный монах. Отец Никодим подумал, что монаху требуется его помощь и поднялся за ним. Каково же было его удивление, когда, не доходя до Панагии, он увидел на лесной полянке шестерых незнакомых монахов, которые отпевали седьмого, усопшего! Их головы и лица прикрывали большие черные наметки, а рясы были пыльными и ветхими. Поверх рясы одного из старцев была накинута епитрахиль, а в руках он держал самую простую кадильницу. Чтение старцев было монотонным, а пение простым. Но это отпевание запомнилось Никодиму больше, чем величественные лаврские панигиры. В простоте этой было какое-то незабываемое великолепие. После того, как был завершен обряд, шестеро подошли к нему и предложили присоединиться к братству: «У нас заведено так, что первый, кто появится на отпевании, может стать седьмым в нашем братстве. Пойдем, если хочешь, с нами». Молодой послушник отвечал, что не может согласиться без благословения своего старца. Воски похвалили его за такое послушание и поторопили: «Иди быстрее, спроси благословения и возвращайся. Но ты должен прийти один». Послушник побежал и рассказал все своему старцу. Старец же его не верил в этих невидимых подвижников. Он настаивал, что должен сам перед смертью увидеть афонских восков и отправился на лесную поляну вместе с послушником. Но, добравшись до поляны, они не нашли там ни могилы седьмого монаха, ни других следов пребывания невидимых подвижников. Старец Никодим с сожалением говорил, что он не смог узнать даже места, где произошел его разговор с восками.

Жалея о том, что он не смог в свое время присоединиться к братству восков, отец Никодим заранее дал своему послушнику благословение: «Антоний, если тебе случится увидеть когда-нибудь восков и они станут звать тебя присоединиться к ним — иди не раздумывая. Считай, что я уже благословил тебя на это. Расскажи, если потребуется, им мою историю. Возможно, кто-нибудь из них вспомнит меня».

В глубине души Антоний всегда считал, что он обязательно встретится с шестью старцами и станет причастником одной из самых больших тайн вселенского православия. И вот, казалось, его мечты начали сбываться. Сейчас он молча наблюдал за молящимся воском и сам продолжал молиться по четкам, сидя на «скамейке исихаста».

Неизвестный седобородый старец некоторое время молился, затем перекрестился и направился к выходу. Двери храма сами растворились перед ним, а затем затворились. Инок без колебания двинулся следом. Старец вышел из храма и пошел по тропе, ведущей к Панагии. Антоний решил, что он зовет его, как когда-то отца Никодима, и последовал за ним на небольшом расстоянии. Памятуя благословение своего старца, Антоний думал, что случилось чудо: за ним пришел невидимый подвижник, чтобы забрать его с собой.

Когда они дошли до Панагии, как раз где-то в том месте, где когда-то шестеро старцев отпевали седьмого, Антоний стал догонять древнего воска. Полная луна серебряным светом освещала им путь среди черной ночи. Неожиданно старец повернулся к послушнику и твердо посмотрел ему в глаза. Встретившись с сияющим взором воска, послушник остановился и замер как вкопанный. Они стояли так около минуты, ничего не говоря друг другу. Наконец Антоний решился и попросил неизвестного седобородого старца:

— Геронта, возьмите меня с собой.

Старец немного помолчал и тихо ответил:

— Здесь не может жить тот, кто не стяжал благодать Духа Святаго. Возвращайся к своему старцу и будь у него в послушании. Но готовься: Господь скоро тебя заберет.

Затем он благословил изумленного Антония на расстоянии и скрылся в ночи.

Через несколько минут послушник пришел в себя. Такой поворот событий был необычным и пугающим. Антонию было всего двадцать два года, и он не хотел умирать. На минуту ему показалось, что все произошедшее с ним — не более чем наваждение, что дьявол хочет увлечь его в бездну отчаяния. Но вдруг при свете луны Антоний увидал на том месте, где стоял таинственный монах, четки из шерсти. Антоний осторожно подобрал четки и побрел обратно в келью, где, довершив благословленное старцем правило, лег спать.

Наутро после панигира пришел старец, и Антоний, приняв благословение, рассказал ему о своей необычной встрече с афонским воском и об его страшном предсказании. Старец слушал послушника не перебивая. Антоний показал ему четки из шерсти и попросил объяснить старца происшедшее с ним. Что значат слова воска: «Но готовься: Господь скоро тебя заберет»?

Выслушав Антония, старец благословил ему готовить обед, а сам пошел в храм, где молился около получаса. Когда он вышел, то, улыбнувшись, сказал Антонию:

— Что ж. Наверное, суждено тебе отправиться в селения праведных раньше меня. Надо тебя готовить к упокоению. Попробуй хоть последние свои дни пребывать в полном послушании.

Послушник возмутился:

— Но отче, почему я? Ведь я еще так молод и не знаю даже основ духовной жизни! Как я могу покинуть этот свет?

— Ничего не бойся, Антоний! — старец сложил руки на груди почти в умоляющем жесте. — Когда призывает Господь — кто может ослушаться?

— Геронта, все не так! Я ничего не боюсь… просто… просто хочу научиться жить как хороший монах и христианин. Но для этого нужно время, много времени. Не ты ли мне говорил, что прожил шестьдесят лет в монастыре, но и то мало чего достиг?

Старец слегка приподнял руку:

— Разве ты не знаешь, чадо, что христианином нельзя жить? Христианином можно только умереть. Поэтому побори свой страх и свою печаль. Неисповедимы пути Господни! Бог даст — скоро будешь лицезреть Его в невечернем свете. Мало кому предоставляется возможность предузнать о своей кончине. Сколько на свете людей умирают бесславно и неожиданно, украденные наглой смертью! Так что восхвалим, чадо, Господа за его безмерную к нам милость!

— Да будет благословен Господь! — Антоний опустил глаза.

— Хорошо, чадо. Через несколько дней я постригу тебя в схиму. Ну а пока попытайся провести эти дни в посте и молитве. Храни свои помыслы и не допускай в сердце поселиться отчаянию, страху или хуле на Бога, да будет на все Его воля святая!

— Да будет на все Его воля святая! — повторил Антоний и пошел в храм.

С этого момента он твердо решил пребывать в послушании у старца, пусть даже предсказание воска было бы ложным.

Через неделю старец постриг Антония в схиму с именем Ермолай.

Еще через три недели схимник Ермолай упокоился от внезапной болезни. Старец похоронил его на небольшом кладбище, где были похоронены многие подвижники. Отпевал Ермолая сам игумен Великой лавры, который был посвящен в обстоятельства его ухода. После того как прошло три года, по афонскому обычаю нужно было выкопать его останки и омыть кости в молодом вине. Отец Никодим, которому уже было восемьдесят три года, лично вырыл мощи своего послушника и с любовью омыл его главу и кости.

Через некоторое время по Святой Горе пронесся слух, что глава недавно умершего послушника мироточит. В келью святого Феодора Студита стали приходить монахи, которые и засвидетельствовали это чудо.

Никто, кроме отца Никодима, не понимал, по какой причине Бог так отметил Антония. Причиной же была великая добродетель послушания, за которую Господь и сподобил его такого чуда.

Вскоре после этого отец Никодим неожиданно пропал. Его долго искали, но поиски ни к чему не привели. Наконец решили, что старый подвижник оступился, упал с горной тропы и разбился о камни. Что же произошло с ним на самом деле — ведает только Господь.

Его келью передали другому старцу. Глава послушника Антония в костнице продолжает мироточить, чему вы сами можете стать свидетелями, посетив на Афоне келью святого Феодора Студита.

Примечания

1

В русской традиции под «схимой» понимают «великий ангельский образ» или «великую схиму» — монашеский постриг с особо строгими обетами и правилами. На Афоне «схима» означает как «великий», так и «малый ангельский образ», то есть «обычный» в нашем понимании монашеский постриг.

2

Понятия «Московская Патриархия» и «Московский Патриархат» часто путают или считают, что никакой разницы между ними нет. Но Московский Патриархат — это второе название Русской Православной Церкви, в котором указывается престольный град Поместной Церкви — Москва и тип канонического управления — Патриархат (в отличие от митрополии или епископии), тогда как Московская Патриархия — это особый штат сотрудников при Патриархе, помогающий Предстоятелю Церкви решать текущие вопросы церковного управления.

3

Небольшое количество анисовой водки и лукум (восточные сладости) — традиционные афонское гостеприимство.

4

Монах, живущий на Афоне.

5

Доминиканский орден монахов-проповедников был создан в 1214 г. святым Католической Церкви Домиником для борьбы с еретическими движениями, которые в великом множестве возникали в средневековой Европе. В отличие от православия, в католицизме существует несколько направлений монашества: бенедиктинцы, доминиканцы, францисканцы, иезуиты, тамплиеры и т. д. У каждого ордена свой устав и своѐ направление деятельности.

6

Святой престол — престол епископа Рима, Папы. Так же обозначается главный управляющий орган Католической Церкви, куда входят Папа и ближайшие епископы.

7

Более известна как движение альбигойцев.

8

Filioque — «и от Сына» (лат.). Учение Католической Церкви о том, что Святой Дух исходит от Отца и от Сына.

9

Официальный документ (соглашение, распоряжение и т. п.).

10

Административный центр Афона.

11

Протат, Священный Кинод — центральный орган управления афонскими монастырями.

12

Место, куда нет прохода; свод правил доступа.

13

Праздник.

14

Молитвы, «умного делания».

Content

Станислав Сенькин
Совершенный монастырь

Обращение к читателям

Вразумление старого монаха

Мать

«Брак лакерды»

Доминиканец

Самое святое место

Сила праведности

Про инока, искавшего совершенный монастырь

Спустившись с Олимпа, подняться на Афон

Искушение во время поста

Незваные гости

Великая польза послушания

Примечания