Лина Дорош

Очки для секса

(Побег первый, столичный, «Уйти, чтобы…»)

Мифы. Легенды. Древняя Греция. Современная Москва.

Какая связь? Никакой.

Просто артикуляционная гимнастика:

фффы! ддды! ццци-йййа! ввва!

Вместо предисловия

Вообще эта история — номер два из серии «Уйти, чтобы вернуться» (именно так она называлась изначально). И номер три из серии историй о побегах. В данном случае — побег в столицу или побег столичный — смотря, каким частям речи отдавать предпочтение: существительным или прилагательным. Задумывалась последней, а завершилась первой — такая вот женская логика.

Эта история для нас. Нас — много. Тех, кто хоть раз в жизни хотел что-то сильно изменить в жизни, например, бросить всё и уехать. Успешная карьера, достаток, счастливый брак — независимо от их присутствия в жизни возникает чувство, что что-то не так… не то… не те… а если? а вдруг? Эта история для всех, задумывавших побег, но не решившихся на него. И хорошо, что не решились. В конце приходит понимание, что жизненно необходимым для нас было совсем не то, что казалось таковым. Я сама из этих нас… Достаточно до конца прожить побег вместе с этой книгой. Результат будет совершенно тот же, что и у сбе́гавших реально. Поверьте.

Еще эту историю можно читать с конца. Может быть, даже лучше читать ее именно так. Потому что в начале, пока герои еще не разговорились, пришлось злоупотребить монологом. В финале же — диалог, а все знают — подслушивать гораздо приятнее, чем выслушивать нотации (пусть и веселые). Хотя выбор — за Вами.

И еще: не пугайтесь — иногда у глав будут названия!

Как обычно, забыла самое главное — приятно познакомиться с Вами, уважаемый и, что уж там скрывать, дорогой читатель. Хотя почти на 200 % уверена, что Вы — читательница. Потому что эта история для подруг. Для поднятия и укрепления национального достояния — хорошего женского настроения.

I

Золушки и пути их миграции

Она приехала в Москву. Она — это Аня. Приехала на неопределенный срок. Событием для Москвы это, мягко говоря, не назвать. Отчего-то не стало это событием и для нее самой. Зачем тогда это всё? Хороший вопрос! Жаль, ответа на него нет.

Сюда (так называется Москва изнутри) «понаезжает» много, давно и регулярно. Едут люди разные и по-разному. Молодые — покорять Москву. Лет в тридцать — либо от пепелища какого провинциального, либо в поисках оного, но уже столичного.

Москва, она как последняя инстанция, как другая планета. Как знать, что бы стало с тремя сестрами, если бы они все-таки сюда доехали… Здесь можно раствориться. Можно как будто перестать существовать. Не навсегда, конечно. Можно уйти, чтобы вернуться. Если опять же захочется. Начать снова. Стать другим человеком. С другой историей. Перепозиционироваться. Провести персональный ребрендинг. Ну, как минимум — ренейминг… Стать востребованным продуктом. В общем, набраться силенок и блеснуть. Или даже засиять. Да, очень востребована Москва у провинциалов. Все хотят стать… Золушкой.

Москва — Мекка для Золушек начинающих. Сюда едут свято верящие в две вещи. Во-первых, что сказка про Золушку — чистая правда. И, во-вторых, что Зо́лушка или Золушо́к — это именно я! Это восклицает не автор, а они — Зо́лушки и Золушки́ — молодые на вид и мозгами люди, исповедующие жизнь в креативе. Я — та или тот единственный из сотни-другой-третьей-пятой, кому повезет!

Вот в Питер едут искренне верящие в другое. Их вера в том, что андеграунд — это «подлинное имя моё». И «Шнур — мой брат, но нас разлучили в детстве». Еще в Питер едет много верующих родственников из фамилии Экспатов, но они — не наши, это импортные Зо́лушки. Хотя. В большинстве совеем они — Золушки́. В Москве представителей этой фамилии не меньше, чем в Питере, но финансово-аристократической элитой они сумели стать только в Северной столице.

В Северную Америку едут Золушки со стажем. Едут хоккеисты, но их, во-первых, мало, а, во-вторых, их отъезд не связан с вопросами веры. Едут те, кто не верит в свое будущее «здесь». Зато верит в то, что станет североамериканской Зо́лушкой или Золушко́м. Приживаются в Северной Америке те, кто по профессии или по сути своей человеческой — компьютерщики или программисты, в общем, нечисть (пусть и очень «симпатишная»), властвующая над «металлом» 20 и 21 века. Им, по сути, все равно, где жить своей отдельной, автономной, не связанной с внешним миром, жизнью. Некомпьютерщики-мужчины возвращаются, столкнувшись с неразрешимым в Америке «женским вопросом». А женщины — как обычно едут в поисках «Прынца».

В Европу едут дизайнеры. Шутка.

Но при всем при том, почти все и почти везде едут работать именно Зо́лушками. Хотя никто в этом не спешит признаваться. Ни Зо́лушка, ни Золушо́к.

В отбытии в «прекрасное далеко» для всех отъезжающих есть один плюс: прежде чем стать «Прынцессой» или «Прынцем», Зо́лушки научаются работать и готовы они мыть посуду (работать официантом), перебирать чечевицу (делать гамбургеры) и сажать розы (убирать улицы) — то есть все то, что дома считалось не барским делом, вызывало брезгливость и было несовместимо с жизнью будущей Королевны, простите, «Прынцессы». А в рамках сюжета про Зо́лушку — это становится частью светлого пути к сказочно прекрасному финалу.

Ну да ладно. Оставим в покое забугорных Зо́лушек и Золушко́в. Вернемся к отечественному варианту — счастливому прибавлению нашей столицы, новой обитательнице большого московского «сюда».

Обычно приезд в Москву как-то странно связан с пустотой в карманах. У подъезжающего к одному из московских вокзалов есть иллюзия или мечта, что Москва — поле чудес. Здесь карманы наполнятся автоматически и, что немаловажно, сразу по приезде, и даже не придется ничего предварительно закапывать в землю.

Наша Аня — исключение (в некотором смысле), она приехала в Москву со своим, пусть и невеликим, состоянием (50 000 баксов, примерно). Правда, состояние это было представлено довольно странным набором вещей. Вещей брендовых, потому и составляющих в сумме почти состояние. Первое, что получило вид на жительство в Москве, — маленький и красивый ноутбук. К нему — кожаная сумка. В не менее кожаную и брендовую сумку отправились: горнолыжный костюм (типа «эскада спорт»). Стильный фотик в стиле Джеймса Бонда. Электрическая зубная щетка. Кремики-помадки французские — одно кило. Телефон сотовый, продав который в Москве, можно было сделать первый взнос за квартиру в Загоруйске-Забобруйске. Были часы, туфли и сапоги. И еще кое-что из очень ценных для женщин радостей.

Портрет

Аня знала, что с внешностью ей повезло. Хотя особой природной яркости Бог не дал. Волосы длинно, но не отращены, а острижены. Стрижка выбиралась исходя из эстетико-экономических соображений. К цирюльнику Аня ходила хорошему-дорогому, поэтому остановилась на варианте, который одинаково, хотя и по-своему, хорош на разных стадиях отрастания волос. Получалось, что платить цирюльнику дань приходилось, но только раз пять-шесть в год. Природного цвета своего она уже не помнила. Когда-то давно была девочка-блондинка. Сейчас пробивался какой-то неопределенный колор, поэтому его постоянно уточняли, то есть просто закрашивали. В почти блондинку. Но не совсем блондинку! Темноты в отдельных прядях делали ровно столько, чтобы намекнуть на присутствие, какого-никакого, а серого вещества, которое в провинции называется «ум». Чтобы по цвету волос все понимали: ум у нее облегченный, но не совсем легкий.

Рост свой Аня определила, как «без 5 см модельный». С каблуками она легко преодолевала планку 170. А с хорошими каблуками — и 175. Если подкрасить серо-голубые глаза, то они эффектно смотрелись на светлом лице. Очень хотелось обнаружить изъян в этой аристократической бледности. Но! Дудки! Кожа фарфоровая — и всё тут! В остальном — данные вполне заурядные: нос слегка курносый, рот обычно в форме улыбки, руки длинные пальцами, грудь — на месте. Теперь со спины: задница — что надо, спина — прямая, ноги — не очень хорошо… не очень хорошо, что в брюках. Вот когда в юбке… тогда то, на что намекают брюки, должно быть очень даже ничего. Длинно. Стройно. Прямо.

Конечно, ее замечали на улице. Замечали, когда в красном или на «ахренительно» правильных каблуках. Или с деталью какой из ряда вон: огромный браслет и микроскопическая сумка, в которой не всякая пудреница поместится. Или невероятно большая сумка-сума и высоченные ботфорты. Аня не была уверена, что внимание привлекала именно сумка-сума, а не ботфорты. Но помочь ей предлагали поднести именно сумку-суму, а не ботфорты. Поэтому решено было, что они работают в паре и все заслуги — поровну.

В то же время если нужно было стать незаметной, то надевать шапку-невидимку ей не было необходимости. Надо было всего-навсего надеть обычные джинсы с обычной курткой и обычные кроссовки, отдохнуть от макияжа и закрыть очками глаза. Аня становилась такой же приметной, как почтальон или продавец. Моль. Тень. Мышь серая. Никто внимания не обратит, если ей того внимания не надо.

А если надо? Бежать переодеваться и краситься? Сказать: «Подождите полчасика, пожалуйста! Я сейчас! Вы только дождитесь! Вы меня не узнаете! Я, знаете, какой могу быть? У-у-ух! Подождите! Я сейчас!» И со всех ног бежать? Конечно, нет! Как у всякой женщины, на этот случай у Ани было припасено секретное «оружие». Надо было снять очки и «включить» глаза, и засмеяться. Вернее, наоборот: засмеяться, а потом еще и глаза «включить». Ее смех действовал так же, как взгляд гейши — заставлял обернуться или остановиться любого мужчину. Но было побочное действие — женщины тоже оборачивались, а могли и остановиться. Поэтому надо было применять «оружие» точечно и направленно. И тогда мужчинам сразу начинали мерещиться «ахренительно» правильные шпильки, короткая юбка и майка в облипочку — и, конечно, всё очень красное. И будто бы всё это на ней.

Были ситуации опасные, с точки зрения несанкционированного срабатывания «оружия». Например, автоматическое «включение» взгляда и смеха происходило после бокала вина. Аня и не хотела, и не собиралась, но электрический заряд образовывался. Поэтому сначала — санкция на применение «оружия», потом бокал. И тогда — вариант беспроигрышный (особенно если вино белое), но не всегда легкодоступный. Есть еще такие «дикие» места и ситуации, где и когда не бывает не только белого, а совсем никакого вина, да и вообще алкоголя нет. Что тогда? На этот случай был разработан план «Б». У Ани была эта очень полезная привычка — всегда иметь план «Б».

Не только женщин возбуждает мужской орган из двух букв. Аня обнаружила удивительный факт: при тотальной симпатии мужчин к блондинкам, они (мужчины) почему-то не остаются равнодушными к женскому уму. Мужчины вообще очень парадоксальны, но этот парадокс ее просто ошеломил. На данном наблюдении и был основан план «Б». Чтобы выиграть время и добраться до бокала вина или до шпилек, надо было улучить момент и, будто невзначай, сказать что-нибудь. Серое вещество, обычно в соавторстве с интуицией, выдавало вариант «в десятку». А поскольку от почти блондинки ждут приятного голоса и только, то настраиваются, чтобы получить удовольствие от звучания, а не от содержания речи. И тут Аня неожиданно низким для блондинки и таким обволакивающим голосом говорит… колкость, потом другую или, еще неожиданнее, дерзость (и весьма изящную). Удивление наступает внезапно и моментально, затем стремительно возникает интерес, а это уже электричество, которое без вина включает «взгляд» и улыбку, а то и смех. А дальше всё как в случае с бокалом вина — собеседник уже видит Аню на каблуках, в короткой юбке и майке в облипочку — и всё это, конечно же, в нужной степени красное.

Зная действенность всех этих приемов, Аня, как каратист, старалась не провоцировать. Без нужды. Пить вино, смеяться и выражаться только в хорошо знакомой компании, среди людей, у которых выработался иммунитет на несанкционированное срабатывание ее невинного «оружия». Потому как в душе Аня была доброй. Вот правда. Доброй. Она не любила доставлять людям беспокойство и бередить душу. Тем более, что чужое душевное волнение редко передавалось ей. А чувствовать себя поджигателем — не самое приятное чувство. И, чтобы не терять бдительности, она стала постоянно носить в кармане зажигалку. Хотя сама не курила. Зажигалка досталась ей случайно — чей-то корпоративный сувенир. Или ее кто-то забыл на столике. Или кого-то попросили забыть. В общем, у Ани в собственности оказалась зажигалка, очень красивая. Стальная. В черном кожаном чехле. Сталь давала приятную тяжесть в руке и холодила, а от кожи, наоборот, — было ощущение тепла. И ей надо было придумать применение. Ну не начинать же курить! И Аня придумала. Зажигалку нужно было достать из чехла и зажечь. Всё просто. Но ситуация, в которой ее доставали и зажигали! В момент знакомства или свидания, пока загорался огонь зажигалки, Аня успевала себя спросить: «Оно мне надо?» Удивительно, но ответ она получала. И дальше действовала в зависимости от полученного ответа. Результат применения зажигалки оказался ошеломляющим: событий в жизни от этого стало меньше, но не мало. А сожалений по поводу содеянного не стало совсем.

Надо сказать, что с возрастом сливаться со средой становилось всё сложнее. В двадцать Аня специально одевалась, чтобы все увидели — «она в красном». К тридцати — пришлось, наоборот, приобрести специальные джинсы, куртку и очки, чтобы сливаться с пейзажем.

Иногда талант увлекаться людьми удавалось сублимировать в шопинг. Но тут зажигалка не работала! Пришлось искать дополнительное противоядие. Оно нашлось. Так же случайно, как и зажигалка. Однажды, купив очередной килограмм косметики, она зашла выпить кофе в примагазинной кофейне. Там было красиво. Девушки на потолке, стены красные, музыка такая витиеватая и официантки в брюках и платьях. Окна занавешены, чтобы никто не стремился отсюда уйти. Принесли горячий шоколад с имбирем. Надо было восстанавливать нервную энергию, которая тратится пропорционально весу покупаемой косметики. А еще надо было принять решение, покупать или нет те полкило, которые она отложила в магазине. Подруга еще блуждала среди баночек с женским покоем (на 5-10 минут, потом смыть теплой водой) и счастьем, что целый мир работает на твою красоту. Шоколад выпит. «Моцарт» съеден. Очень вкусным оказался здесь ее любимый торт. И чтобы удержаться и не повторить порцию очень вкусных калорий, Аня стала рассматривать салфетки — на столике больше ничего не было. Тут раздался звонок, и надо было срочно куда-то записать телефон. Записала на салфетке. Подруги всё не было. Аня начала рисовать на салфетке и неожиданно пришла мысль, что килограмма ей на сегодня вполне достаточно. И те полкило, что отложены, такие же лишние сегодня, как и второй «Моцарт». В общем, эту волшебную салфетку она прихватила с собой. Но свободное место на салфетке быстро закончилось! Тогда она купила блокнот. Маленький, карманный, с горчичными страничками, в котором очень приятно писать.

И появился ритуал: увидев вещичку, она садилась в кафе и под кофе начинала что-то писать про эту штучку, и — о чудо! Страстное желание обладать ею улетучивалось, как яркость аромата остывающего кофе. Но иногда желание не исписывалось в блокноте, и тогда приходилось идти и покупать вероломные туфли, или сумку, или духи. Потребление косметики уменьшилось с килограммов до полукилограммов, снизилось и количество единиц приобретаемых вещей. Зато выросло количество страниц потребляемой бумаги. «Раз закон сохранения энергии или материи работает, — решила Аня, — значит, всё идет правильно».

Да, вы уже поняли, что Анюта была из странной категории провинциальных охотниц за брендами. Почему-то она не могла купить просто телефон. Телефон должен был не только звонить, но вызывать экстаз от взгляда на него, причем и у хозяйки, и у окружающих. Но особенно у хозяйки. И вот наступил момент, когда жизнь оказалась завалена брендовым барахлом. По брови завалена. И пустяк, если бы это понимали только окружающие. Самое неприятное, что это стало Аниным устойчивым внутренним ощущением. Трагедия? Упаси Бог! Фарс. Просто фарс. Из которого, при соответствующей литобработке, может получиться вполне приличная комедия.

Так вот. Вернемся к сейчас. Конвертируемые шмотки Аня взяла, а денег наличных решила избежать. Карточку банковскую с более круглой (даже по московским меркам) суммой она, конечно, прихватила. Но еще дома отнесла ее к категории «НЗ», что значило: «ни за что!», «не замужем», «не заводись», «не Зина», «не зачет», «не звезди!» и, наконец, «неприкосновенный запас». Решено было выживать без нее.

А без вещей Анька (за фамильярность она нас простит — уточнили на берегу) выжить не могла. К вещам у нее всегда была особая страсть. И тайна была в этих отношениях. Анька любила не просто брендовые вещи, а вещи брендовые с недостатками.

«Они почему-то вызывают особую теплоту. И не потому, что чаще всего их продают со скидкой. Хотя и это приятно. Вот зонт. Он один из трех одинаковых. И вдруг — царапина на ручке … можно взять другой — идеальный, с точки зрения продавца, но… Недостаток — понятие относительное, а брак — это неспособность увидеть в предмете изюминку. «Я помню все твои трещинки…» Так и у вещей: индивидуальность, единственность, особость — тоже в «трещинках». Не бывает одинаковых трещинок, поэтому не будет второго такого же зонта ни у кого. Так с помощью предметов находит внешнее проявление наше внутренне ощущение своей единственности.

И я уже люблю эту-это-этот-эти (сумку, пальто, зонт, палантин, телефон, очки…) … и больше всего люблю в ней-нём-них — ну, конечно, — трещинки.

А еще для меня есть два самых стильных ответа на вопрос: «А Вы знаете?»

Первый: «Да, конечно.». Именно с точкой до кавычек. Спокойная завершенная уверенная интонация. «Знаю об этом со времен потопа» или «Знаю, был лично знаком с Понтием Пилатом, Иудой — и могу дать экспертную оценку событий в «Мастере и Маргарите». Кстати, в портрете Воланда Михаил Афанасьевич допустил одну неточность. Ну, да Бог с ней». Или точка чуть скромнее: «Знаю, читал в оригинале. О точности перевода, правда, можно поспорить». И процитировать на французском, или английском, или простом китайском («Маленького принца», «Гамлета» или «Книгу перемен»).

Второй вариант ответа — «Нет, не знаю…». И многоточие. Гвинет Пэлтроу не смотрит голливудские блокбастеры. Владимир Ленин не знал, кто такая Джоконда. При этом ни ей в стиле, ни ему в умении привлекать инвестиции не отказать. С легкостью уметь отвечать «Да» и «Нет» — это очень стильно. А с улыбкой признаться, что чего-то не знаешь, — для этого надо быть, как минимум, уверенным в себе человеком.

Да, я люблю вещи с недостатками. И людей с недостатками. Я люблю недостатки. Кроме, пожалуй, плохих зубов и кружек с отбитыми краями. Это не стильно. И уверенности не придает. Ни их обладателям, ни окружающим».

Это было последнее, что попало в багаж, — карманный блокнот с горчичными страничками. Что-то вроде дневника, только не событий, а мыслей. Такое, в смысле мысли, случается даже у любительниц брендов и почти блондинок. «Хороший, кажется, получился текстик, — думала после точки Аня, — надо бы попробовать… пристроить его куда-то, что ли… Вдруг получится?»

II

Ура! Первые диалоги!

В Москве у неформатной Золушки жили друзья. Несколько. И не первый год жили. Они всегда ждали и звали. Но о приезде им сказано не было. «Возможно, чуть позже?» — так думала Аня, делая первые шаги по московской земле. В джинсах, кроссовках и очках. Сейчас они были лишними. Это не про вещи. Да простят друзья такие мысли в отношении них. Сейчас Аня была в другой Москве, не в той, где жили они. Добрые и хорошие. Они ее любят. Приютят. Согреют. Только этого тепла ей сейчас не требовалось. Совсем. Почему? Хороший вопрос! Только ответа на него искать не хотелось.

Мечталось побороть привычку «туго заплетать косички». Как в анекдоте с девочкой, которая постоянно улыбалась. И год, и два, и семь. Оказалось, что ей просто косички туго заплетали все семь лет. Так и с Аней. Люди привыкли видеть ее постоянно улыбающейся. Это очень помогало, и в работе тоже. Людям комфортно и спокойно, когда им улыбаются. Поэтому серьезное выражение Аниного лица вводило окружающих в состояние ступора. Внушало тревогу, что случилось страшное. А если еще и непоправимое? И с надеждой ее спрашивали:

— Что у тебя случилось, Ань?

— Ничего.

Надежда, что страшное касается только Ани, не оправдывалась. Тогда в вопросе уже слышался испуг:

— Тогда почему у тебя такое лицо?

— А! Просто косички сегодня не туго заплела. Ну, понимаете, волосы устают, если их постоянно туго заплетать, — Аня пыталась изобразить улыбку, — волосы, говорю, устают.

— Какие косички, Ань! Я тебя сроду с косичками не видел, — человек искренне недоумевал и еще сильнее пугался, что от него что-то скрывают.

— Зеркало есть? — Аню ситуация забавляла всё сильнее.

— Нет, а что? — человек запутывался окончательно.

— Хотела убедиться: неужели нет косичек? Потому что я-то чувствую, что они есть! И хронически туго заплетены, представляешь?

— Издеваешься?

— Есть маленько, ты прости, — она брала собеседника под руку. — Настроение неважное сегодня. А в остальном — всё хорошо. И миру ничто не угрожает.

— А косички-то при чем?

— А косички, они всегда в тему! Ты это учти и запомни, — она хлопала по плечу и отпускала собеседника самостоятельно додумывать проблему до конца.

Делая первые шаги по московской земле, Аня радовалась, что не чувствует косичек. И их отсутствие никого не напрягает.

Сейчас было утро. И предстояло много дел. План действий минимум: устроиться на работу (не факт, что удастся быстро пристроить привезенные текстики), чтобы не продавать вещи и не доставать «НЗ». После работы найти фитнес-зал, который окажется по карману. План действий максимум — это минимум плюс вспомнить о душе и обходить стороной ЦУМ на Петровке, Столешников и еще несколько переулков. «Клянусь, клянусь, клянусь!» — Аня забыла, какую руку надо поднять, поэтому подняла обе. Чтобы точно не забыть клятву, на левой руке был поставлен крестик.

Мысли про работу не были шуткой или выдумкой. Ехала Аня подготовленной. Нашла через Интернет людей. Точнее, одного человека. Ее звали Майя. Майя состояла на госслужбе. В мэрии московской. Не начальство, но чиновник средней руки, который еще не забыл о проблемах простых людей, и помнил, что для счастья им нужны как минимум две вещи: хлеб и что-то от Армани, — а полное счастье начинается с трех предметов: хлеб и что-то от Армани и Прада.

Аня с Майей сначала здорово болтали в аське, потом с тем же удовольствием продолжили болтать по телефону. И Аня поняла, что у нее появилась подруга новой генерации. Их связывает непонятно что. Точнее понятно — ничего их не связывает кроме удивительно сходного по составу словарного запаса, одинакового способа построения фраз, усталости от накопленной успешности. Или неуспешности? Вот-вот! И этот знак вопроса их тоже связывал. В общем, они, одинаково прикалываясь, ныли и хотели что-то изменить в своей жизни. Но в одиночку было страшновато, поэтому решено было объединиться. Они обсуждали шмотки и книги, фильмы и концерты. Ближний Анин круг отодвинулся куда-то на периферию. Возникло непреодолимое желание выпить кофе лично, а не синхронно заочно. И тут Аню шарахнула мысль о заваленности жизни брендовым барахлом. А с кем поделиться? Ну не с теми же, кто физически рядом, учитывая, что они и сами такие же захламленные. Лучше уж с такой же захламленной, но физически далекой подругой. Если что — поставила в игнор и живи спокойно дальше. И пар выпущен, и круг общения в общем не пострадал.

Вот и поделилась Аня с Майей. А та почему-то поняла, хотя пару минут назад обе пели оду брючкам от Армани. А тут, оказывается, у обеих в душе — тоска… по юбкам. Шутка. Накопилась усталость от формы. Зарабатываешь деньги — тратишь. Обсуждаешь, как потратила. Думаешь, на что еще хочешь потратить. Опять зарабатываешь. Иногда идешь не в модное кафе или ресторан, а на концерт. И на концерте почти слезы. Потому что восторг в душе случается неожиданно. Аня делилась с новой Интернет-подружкой:

— Случайно послушала Берлиоза. Какая-то струна зазвучала внутри. Хотя меня в детстве не тренировали слушать классику. Спасибо школе, после которой я знала, что эту фамилию можно найти у Булгакова. А тут — такой однофамилец! Знаешь, Май, чего-то захотелось захотеть. Но не успела понять, чего именно, — после концерта зашли в сушечную, выпили сливового и съели роллов — тут же забыла про Берлиоза.

— У меня было то же самое! — с неожиданной экспрессией в голосе «зазвучала» Майя. — Только здесь в Москве, на концерте Башмета. И потом тоже в сушечную ходили!

— Майя, так я тоже не самого Берлиоза слушала! Получается, на нас с тобой Башмет одинаковое действие оказывает! Или роллы со сливовым? Май, вот почему мы не можем только о музыке поговорить? Почему тут же обязательно гастрономическая тема возникает?

И так было постоянно. Только промелькнет что-то в душе — как комфорт и модная привычность возникают и возвращают к себе. «Лучшее — враг хорошего», — этим удавалось девочкам себя успокаивать всегда.

Был такой случай. У Ани появился очередной мальчик. Относился к ней с пылом-жаром. Но, поскольку он «пока никто и звать никак», считать его родным хотелось, но не моглось. А циничного и состоятельного любителя комфорта, который поддерживал в отношениях постоянную температуру 36,6, хотелось не считать родным, но не получалось. Пылкость мальчика была такой притягательной, что решено было выяснить отношения с мистером Комфортом.

— Знаешь, я, кажется, влюбилась. В не тебя, — сказала Аня одним комфортным вечером.

— Да-а?! И где ты с ним была? — он оторвал глаза от плазмы и хотел поставить стакан с виски на пол, но вместо этого добавил еще напитка, льда, отхлебнул и обратно откинулся на диван. Полулежал и, не отрываясь, смотрел на Аню. Злости во взгляде не было. Было умиление.

— Я не расслышал, что ты сказала, — получилось как-то по-отечески. Правда, виски Комфортный глотал в более быстром темпе.

«Сказать, что нигде, что гуляли по набережной, сидели на скамейке?»

И вместо этого Аня сказала:

— Хочешь чаю?

— Да, спасибо. Видишь, ты сама всё про свою влюбленность поняла, дорогая.

Что такое «журавль в небе»? С чем его едят? И когда его едят? А тут — синица. В смысле квартира в виде минидворца, у каждого — машина. Общая любовь к хорошим винам и кухне. Да, тебя любят условно. Как элемент комфорта. А там ты — смысл жизни. Но ведь любой женщине под тридцать понятно, что так любят все мальчики в двадцать три. А в сорок мальчики любят уже себя и комфорт. Так если через несколько лет разницы никакой не будет, то зачем что-то менять? Тем более есть тайное опасение, что в комфортную жизнь может попасть уже другая девочка, чуть-чуть моложе. Лет на пятнадцать-семнадцать — не больше! Хотя кто его знает, какой уровень комфорта будет предложен…

Встреча с Журавликом случилась в маршрутке. Так бывало, что Аня бывала иногда без машины. Вот и тогда — заранее объявили, что трудовой коллектив собирается испить на работе шампанского. Испили быстро. Аня вышла на улицу. Было не поздно. Не ночь. И не холодно. И вообще было как-то всё равно. Она шла мимо остановки, и перед ней остановилась маршрутка. Молодой парень открыл дверь, посмотрел на Аню и подал руку. Аня почему-то поняла, что маршрутка идет в ее сторону. Подала руку парню и зашла в салон.

Он зашел за ней. На улице было почти тепло, но не повод, чтобы расстегивать куртку. А его куртка была расстегнута. Не очень хорошая, но модная куртка. Джинсы тоже не для тепла. Гардероб был такой универсальный, варианта «и зимой, и летом модный парень я». Придумывается легенда «я — морж». И самое худшее, что случается, — это мороз зимой максимум на несколько дней. В эти по-настоящему зимние дни легенда не спасает, и таким парням приходится прогуливать институт и все вечеринки, потому что «реально холодно». Этот мальчик был не из гламурных. Не тонко-стильный, а, скорее, наоборот — очень даже конкретно-крепкий. Стрижка не модная, а просто копна кудрей. Аня в тот день оделась как-то по-девчачьи: короткий пуховик, джинсы, высокие сапоги и мало косметики.

Пока она искала деньги, услышала, как парень сказал: «Два». Она еще подумала: «Странно, он — один, и где же девушка?» И ей стало как-то неприятно, что он, оказывается, не один. Хотя в салоне кроме них по-прежнему никого не было. Так получилось, что они сели напротив друг друга. Случайно получилось. Почти коленки в коленки. Пока он говорил это свое «два», она нашла деньги и сказала про себя: «Ну и ладно!» Кому и почему сказала — сама не знала. Протянула купюру, а он ее не передал. Подержал в руках и положил в карман.

Она напряглась: почему это он не торопится передавать ее деньги, а потом поняла! Он заплатил за себя и за нее… а ведь ее почему-то задело, как он сказал «два». Хорошо так сказал «два». Что она даже позавидовала той, кто эта «два». И руку он тоже подал хорошо. Хороший мальчик. Ей стало спокойно и приятно, что «два» — это она. Просто так приятно. Без потом.

Мальчик смотрел на нее, но делал вид, что звонит по телефону, что ему надо срочно всем позвонить. А она смотрела в окно. Он смотрел на нее, будто сосредоточившись на звонке. А ему, как назло, никто не отвечал. Он набирал следующий номер. Опять тишина. Третий. Наконец, кто-то ответил. Аня опять почему-то напряглась. «Девушка или нет? Нет, говорит с другом», — она успокоилась. Мальчик говорил про какую-то вакансию. По его разговору Аня поняла, что он очень молодой мальчик.

— Ну ты где? Я сейчас подъеду в офис. Ты не знаешь, Серый нашел работу? Нам человек нужен во вторую смену. Я бы его взял. Позвони ему, пусть меня найдет.

Аня посмотрела на него внимательнее. Высокий молодой мальчик. С пухлыми, как у ребенка, щечками и ямочками. Спорт помогал уравновешивать любовь к вкусной и здоровой пище, но уже сейчас было понятно, что со временем спорт проиграет и мальчик раздобреет по типу «русский богатырь». Его бы назвать Хома (от «хомячок»), а она его сразу окрестила Журавликом. Была в нем какая-то мечта или полет юношеский. В общем, бросалось в глаза, что крылья ему еще никто не подрезал.

Они на секунду встретились глазами. Глаза карие. Большие, карие и неравнодушные. Еще секунду, и он бы обязательно что-то сказал или спросил. Но Аня отвела глаза в окно. Он попросил остановить на следующей остановке и стал опять кому-то звонить. Телефон казался каким-то слишком маленьким в этих больших и очень мужских руках. Пожалуй, именно руки были в нем самыми взрослыми. А в остальном — мальчик. Милый-милый. Мальчик с кудряшками, ямочками на щеках и теплыми карими глазами.

Аня нащупала в кармане зажигалку, крепко сжала ее в кулаке. Через пару секунд отпустила и достала бумажный носовой платок и ручку. Написала номер своего телефона. И продолжила смотреть в окно. Перекресток уже был виден. Сейчас будет остановка. Машина стала тормозить. Журавлик уже поднялся. Аня протянула ему платок. Он не понял, в чем дело, но обрадовался и постарался как взрослый радости не выдать. Еще он не знал: выходить ему или остаться. Но всё-таки вышел из маршрутки. Машина тронулась. Следующая остановка была Анютина. Она попросила остановить раньше остановки, за светофором. И стала с улыбкой считать про себя: «Раз, два, три, четыре, пять». Зазвонил телефон. Она этому не удивилась. Номер был из неизвестных ей.

— Алё, — Аня была уверена, что это Журавлик.

— Ты можешь вернуться? — голос был бы очень взрослым и серьезным, если бы не был таким взволнованным. Такими волнительно мужественными бывают мужчины лет до двадцати пяти.

Аня прикрыла трубку рукой и попросила остановить маршрутку. А в трубку спросила:

— Зачем?

— Ты вышла?

— Да. Я уже почти дома. Так зачем возвращаться?

— Выходи за меня замуж.

Ей захотелось съязвить, что, может, лучше усыновить? Но сдержалась. Рука уже голосовала. Она еще тянула время какими-то глупыми вопросами и приколами. Вышла из машины. Он ее не видел. Было так смешно, как он сосредоточен на телефоне и ловит каждое ее слово. Она нажала кнопку. У него на лице — ужас. Он нажал повтор вызова. Она сбросила. Он помедлил и опять попытался позвонить. Она опять сбросила. Он никого не видел вокруг. Она за его спиной сказала:

— Гав!

Ей сейчас тоже было примерно двадцать.

Они гуляли. Он рассказывал, что работает, что у него большие планы. Он охранник, но, конечно, не рядовой, а самый старший среди самых младших начальников.

Он рассказывал о прекрасном будущем, потому что в этом возрасте у незолотых мальчиков настоящее непрезентабельно, а прошлого еще нет. Почти нет. А такого прошлого и настоящего, чтобы с гордостью рассказать о нем тридцатилетней женщине — нет совсем. Есть только будущее. Мечты о будущем, которые воспринимаются реальнее прошлого и настоящего вместе взятых. Очень искренне они, эти мечты о будущем, воспринимаются.

Так они стали встречаться. Он хотел ее видеть каждый день. Поэтому звонил каждый час. Поэтому через день они виделись. Видеться с Журавликом было приятно, потому что минимум дважды за свидание он делал ей предложение. Конечно, абсолютно серьезно. Кратно предложениям он признавался ей в любви. Средняя скорость — одно предложение-признание в час. Потому что больше двух часов на встречу она ему подарить не могла. Да и гулять дольше становилось совсем холодно.

Надо отдать Журавлику должное, он не настаивал на долгих пеших прогулках. Он звал ее на дискотеку и в кафе, но Аня боялась встретить там знакомых. Поэтому они дышали свежим воздухом и смотрели на звезды. Потом шли в кафешку. Аня узнала, какие заведения дешевые, и тянула Журавлика туда. Во-первых, опять же из соображений конспирации. А во-вторых, и так ясно почему. Было очень трудно придумывать поводы, чтобы не есть совсем или почти не есть. Когда Аня просила чай с лимоном, он приносил чай с лимоном и пять круасанов. Это было так трогательно. Аня ела, но ей было стыдно, не понятно за что. Однажды она попыталась заплатить за себя. Он обиделся. Сильно обиделся, а как объяснить, что обижаться не надо, и при этом еще сильнее не обидеть — Аня не знала. Вот. А ужинать хотелось. Она пила с Журавликом чай, иногда ела круасаны, а потом уходила. Журавлик просил ее остаться. Но голодная женщина очень убедительна в аргументации, почему ей надо уйти.

Еще было очень трудно его убедить не звонить после десяти вечера и не присылать ночью сообщений. Пришлось приучиться отключать телефон. И придумать уже для комфортного мужчины объяснение, почему вдруг возникла необходимость отключать телефон на ночь. Паранойя с телефоном приобрела жуткие до комизма масштабы: Аня доставала симку из телефона, чтобы быть уверенной, что ее мальчики не свяжутся друг с другом через ее телефон.

И вот Журавлика собрались отправить в какую-то командировку. Неожиданную и непонятную. И на целый месяц. Ане было трудно представить, как она будет целый месяц без признаний-предложений. Надо было как-то ими запастись… Фантазии хватило только на логическое продолжение поцелуев. Для Журавлика это оказалось какое-то неожиданное счастье. Когда он уже опять обрел дар речи, спросил:

— Ты будешь скучать?

Она молчала. Одинаково глупо было и ответить ему, и промолчать. Молчать было честнее. Аня уткнулась в плечо Журавлика. У нее было чувство, что они больше не увидятся.

— Я приеду, как только смогу, — он был уверен, что именно это его обещание ее сейчас осчастливит.

— Хорошо, — Аня сказала это вслух, а сама подумала: «Зачем?»

Он примчался через три недели. Она уже забыла это странное прощание. И им было очень весело, и радость была. А потом опять вспомнились те странные драматические переживания при прошлом расставании.

Показалось, что всё вернулось на круги своя. И скорость та же. И то же ощущение себя как центра мироздания. Журавлик приехал на три дня. Потом ему надо было уехать еще на неделю. Он всё рассчитал: у них будет три свидания. Три настоящих свидания, точнее, три дня вместе. Потом он уедет. Потом приедет, и они поженятся. Но Аня отправила его в первый же вечер домой, к родителям, потому что надо же и маму порадовать. Но наутро опять возникло это странное ощущение жизни после жизни. И Аня отказалась от встречи. И на третий день тоже. Перед отъездом Журавлик позвонил:

— Я люблю тебя! Когда мы увидимся? Я так соскучился! Можно я сейчас приеду?

— Но не нужно, — Аня заваривала зеленый чай.

— Почему? — он спрашивал так, будто от ее ответа зависело, жить ему или нет.

— По кочану, да по капусте, — она посмотрела в зеркало.

— Я не понимаю, — он говорил уже очень тихо.

— И слава Богу. Я сама тебе позвоню, хорошо?

— Ты хочешь, чтобы мы расстались?

— А мы уже расстались, ты разве не помнишь?

— Когда?!

— Тогда.

— Послушай, — Журавлик играл в мужчину, — я вернусь через неделю, и ты мне всё расскажешь. Если я виноват — я всё исправлю. И если не виноват, я тоже всё исправлю. Я тебя люблю и хочу, чтобы ты была со мной. Всегда.

— У нас было «всегда», дважды. Третьего «всегда» не наступает.

Когда через неделю по возвращении Журавлик ей позвонил, она не ответила. Она вертела в руках зажигалку и смотрела на телефон. И не выпускала зажигалку из рук. Телефон звонил долго. Потом снова звонил долго. Потом была пауза. Аня не стала перезванивать. Потом опять был долгий звонок. Она отключила телефон. А на следующий день поменяла номер.

На какое-то время «тишина и покой воцарились в Муми-доле». «Старое» комфортное счастье приобрело какую-то новую остроту. А потом Аню стали посещать странные мысли.

Раньше молодые мальчики в ее жизни появлялись часто. Молодым мальчикам очень нравятся еще молодые, но уже самостоятельные женщины. Ведь это рядом с мужчиной-комфортом она была маленькой, глупенькой и финансово ослабленной. Хотя машина у нее была своя, квартира тоже была (от родителей), и даже дважды в год отдохнуть она могла на свои. Поэтому для мальчиков Аня была вполне самодостаточной и очень привлекательной особой. И они появлялись часто. А после «журавлика» почему-то иссякли. Или замечать их Аня перестала. И в комфорте стало как-то тоскливо. Появилась привычка гулять пешком одной по вечерним улицам. Сидеть одной в кафе и ужинать в полном одиночестве. Зайти одной в кино. После работы поехать к себе, сказав, что устала. Из-за любви к «журавлику»? Аня много думала об этом. Поняла, что нет. «Журавлик» был только поводом. Даже купила себе диск Берлиоза «Гарольд в Италии». Приходила домой и слушала. В общем, в один момент всё это и было выложено Майе. После паузы Майя написала: «Приезжай!» Аня испугалась, поблагодарила и сказала, что подумает. Обязательно подумает. Завтра.

Сейчас будет очень смешной момент. Потому что решение ехать в Москву Аня приняла вдруг, когда поняла, что хочет поработать дворником. Но не в родном, конечно, городе, а в Москве. За служебное жилье (чтобы не снимать квартиру). Так бывает. Вдруг захочется уставать физически. Работать руками. И на свежем воздухе. И стоило об этом подумать и написать Майе, как появилась возможность. Майя потрудилась и добыла Ане место дворника в тихом центре столицы. Сборы были стремительны, потому что такое место ждать не будет. В общем, в пятницу вечером образовалась вакансия, а в понедельник утром Аня должна была на нее трудоустроиться, и она-таки шла на нее трудоустраиваться.

III

МММ и другие

МММ — это Майя и мэрия московская. Мэрия — на Тверской. Майя — в мэрии. А чудес на свете не бывает. В этом была уверенность. И вдруг. Этот двор. Почти в самом центре. Тихом центре Москвы. Здесь почти не было старых москвичей. В числе жителей, имеется в виду. Зато было много пластиковых окон. Иногда встречались даже дерево-алюминиевые. Домофоны. И другие прочие атрибуты быта молодых успешных людей. В основном, из «понаехавших» в Москву лет несколько назад.

Служебная комната напоминала конуру. Инвентарская по размеру была примерно такая же, как жилая. Анька была в восторге. Это была не просто квартира, а настоящее служебное жилье московского дворника. Что-то вроде полуподвала. Окна ближе к потолку. Обе комнаты быстро были вычищены до блеска. На всё про всё ушло три часа времени, ведро, резиновые перчатки и несколько флаконов с достижениями бытовых химиков. Когда Аня окинула взглядом этот шестиметровый шик-блеск — поняла: смело могла бы ехать в Америку. В карьере уборщицы у нее могли быть большие успехи. Побывавший в деле подсобный инструмент для наведения чистоты складывать было негде — инвентарская тоже светилась от чистоты. Поэтому, всё «б/у» было решено отнести на помойку. Вот тут наступило удивление. Помойки в этом тихом дворе не было. Вообще. Каждый метр приспособлен под стоянку. И мешки с мусором вывозились в багажниках разных хороших машин. По утрам или в другое время — кто как. В данный конкретный момент очень хотелось, чтобы помойка была. Но тут же проснулось профессиональное сознание дворника и стало очевидно, как чудесно убирать двор, в котором нет помойки!

Ане очень захотелось чаю. Уже почти вечер. А про еду пока не вспоминалось. Она пошла искать зеленый чай, чайник и плошки, чтобы устроить чайную церемонию вместо новоселья. Тем более, скоро должна была нагрянуть Майя.

По дороге в магазин Аня размышляла: как добыть кружки? Стоит ли их покупать или попытаться спереть из какой-нибудь кофейни? Очень не хотелось тратить деньги. Но одна чашка — это слишком приметно. Как изловчиться и спереть единственную чашку незаметно? Подсесть к кому-то? Так могут сдать — люди ж чужие. В общем, пришлось признать, что купить — это единственная возможность сегодня вечером обзавестись чайным инвентарем.

У себя в городе Аня знала, где купить чайный набор из правильной глины. И хороший чай. Здесь, пройдя пару магазинов, поняла, что без звонка другу не обойтись. Майя назвала ближайший из нужных адресов. Глина была как надо — синяя. Чай — зеленый, руками скрученный. Аню в этой схеме устраивало всё, но всегда мучил один вопрос: насколько чистыми были те руки, что крутили этот правильный чай…

Домой в дворницкую Аня двинулась через Патриаршие. Их она открыла в один из прошлых приездов в Москву. Не в первый. Но именно в этот приезд Москва открылась, и возникла к ней любовь. Здесь на Патриарших время течет по-особенному. Его чувствуешь физически. Точнее, глупость суеты чувствуешь физически. Чувствуешь, насколько до фонаря эти твои метания для Патриарших — все твои муки и терзания меньше, чем один опавший листок. Даже посещение Воланда никак не сказалось на ПП, что уж говорить о тебе? И, что характерно, должно бы быть неприятно, если не трагично, ощутить крайнюю собственную незначительность. Но почему-то на душе хорошо — покой и умиротворение. Может быть, через ощущение собственной малости приходит другое ощущение — причастности к мировой гармонии и вечности. Сегодня ты — Аня, завтра — листок, потом — что по карме будет положено, в том обличии и заглянешь на Патриаршие. Ты как капля воды в море, в которой всё море, только в малом количестве. И с этим наполнившим до ушей чувством спокойствия и величия Аня пошла работать дворником. Шутка. Пошла заваривать чай. Правильный чай в правильном глиняном чайнике. С правильным настроением.

Сначала Майя ужаснулась. Потом рассмеялась. Потом, когда прикинула, как в духе минимализма можно обустроить эту конуру, ей даже понравилось. Майя оказалась редким не разочарованием из аськи. Возникал вопрос, как такое очарование так стабильно остается незамеченным. Только представьте… Волос на голове копна — даже завидно. Еще и в мелкую природную кудряшку. Еще и слегка рыжие. Красивые серые глаза. Формы — что надо, не формы глаз, конечно. Одета, будто только что со съемок «Снимите это немедленно!». И при всем при этом природном богатстве абсолютно свободные вечера.

— Я рада, что ты приехала, — Майя была какой-то тихой. — Знаешь, Ань, даже загадала: если приедешь — что-то в жизни обязательно изменится, не приедешь — это уже участь!

— Еще не участь, только тенденция! — Ане бодрости пока было не занимать.

— Слушай, как ты жить собираешься в Москве на дворницкую зарплату? Спонсоры в очередь не стоят. А у меня планы на активную совместную светскую жизнь.

— Май, дай мне хоть в себя прийти! Чаю попить. Двор пару раз подмести. Понять, что к чему. Я вот утром думала: от тебя пойду фитнес-зал искать, а сейчас чувствую — ни фига я не пойду его искать. Буду гулять по городу вместо фитнеса. Да и работа заменит многие тренажеры.

— И нечего искать — я тебя отведу куда надо. Гулять — это гулять, работа — это работа, а спортзал — это часть светской жизни.

— Так я от этой светской жизни сюда и сбежала!

— Это ты от «светской жизни без меня» сбежала, а со мной — это совсем другое! Вот подожди, через неделю-две сама запросишься!

— Золотые слова! Давай дождемся, пока запрошусь?

Наступило утро номер два в Москве. Фронт работ даже начинающему дворнику оценить было нетрудно. План действий ясен, как пень. Двор — небольшой. Это не приблизительная прикидка, а самый точный из возможных вариантов ответа о размере. С глазомером у Ани всегда проблемы были. Всего восемь подъездов по периметру. Пространство замкнутое. Въезд один. Он же — выезд. Земли почти нет — сплошной асфальт. Поэтому грязи тоже почти нет. Деревья есть, но и они уже не в изобилии. В общем, не двор — а мечта дворника.

Сейчас сентябрь. Основная задача — мести листья. А зимой — тоже всё понятно. Надо будет ходить в церковь и молиться, чтобы выпало мало снега.

Работа дворника — это раннее утро. Тишина. В городе ее так мало. А в Москве — почти не бывает. Видно солнце и слышно птиц. Откуда они — непонятно, но ранним утром они есть. Потом днем уже ничего нет: ни солнца, ни неба, ни птиц. Как только проехали две машины с интервалом в четверть минуты — всё, природа прячется до следующего утра. Где прячется? Уму непостижимо. Но ее нет! Весь день и всю ночь, пока не заснет последний отдыхающий или снимающий стресс обитатель столичного аквариума. И вот с первыми лучами солнца и до первых двух подряд проехавших машин — на 2–3 часа летом и на минуты зимой из убежища выходит Природа. И это время дворника. Общение с рассветом плюс физические упражнения.

Работа дворника приносит много положительных эмоций, но очень мало денег. Хотя денег особо и не нужно. В первую неделю жизни в Москве. Вечером чашка кефира. Обычного русского кефира. Утром чуть-чуть творога. Чай с лимоном. После работы и душа — гулять. По пути купить какие-то продукты на рынке. Хотя покупать вовсе не обязательно и воровать не нужно, многое можно получить в подарок. Потому что Ане нужно было всего одно яблоко или один гранат. А человеку с яблоками или гранатами надо поговорить, почувствовать, что он кому-то интересен.

— Какие у Вас яблоки красивые! — Аня научилась даже зубочистку делать поводом к общению.

— Бери, красавица, самые лучшие отдам! — на вид торговец был русский, но говорил с акцентом.

— Откуда яблочки? — Аня взяла небольшое яблоко и попыталась распознать его аромат.

— С Казахстану, — продавцу нравилось, что покупательница не спешит и со знанием дела присматривается к товару.

— А сами Вы тоже из Казахии?

— Я с Казахстану, дочка, пять лет, как уехал, жить нехорошо там стало.

— Верю, что жить там плохо стало, а вот что яблоки оттуда — сомневаюсь. На апорт они мало похожи…

— Права, дочка, не казахские они. Хорошие, но не казахские.

— Я помню казахские. Мама привозила в детстве — огромные и очень вкусные. Ни с чем не спутать.

— Да, дочка, — говорит человек почти со слезой, — яблоки из детства и с родины ни с чем не спутать… Тебя как, дочка, зовут?

— Аня, а Вас?

— Тычбеком зови, и не выкай. Я старше, но простоту люблю. Хорошее у тебя имя, девочка, — Тычбек стал перебирать яблоки, — возьми вот яблочко — угощаю. Пусть не казахское, всё равно витамин в нем есть. И за слова хорошие тебе спасибо. Еще приходи, Аня. Для тебя завсегда гостинец будет! Хоть яблочко, хоть другая фрукта, что буду торговать — такой гостинец и будет!

— Смотри, не пожалей, Тычбек! — Аня смеялась. — Я буду часто приходить!

— Да хоть каждый день ходи! Если меня здесь нет — скажи, что Тычбек прислал, что уговор у нас — и гостинец тебе будет, — Тычбек был горд, что с его словом здесь считаются.

Одно яблоко гораздо вкуснее, чем когда их много. А подаренное яблоко не сравнить по вкусу с купленным, хотя, конечно, уступает скраденному… Всё было, как сказал Тычбек. Когда его не было за прилавком, то заменявший его душевный соотечественник спрашивал: «Ты Аня?» И, получив утвердительный кивок, выдавал Ане фрукты. Так была налажена регулярная благотворительная витаминизация. А по ее завершении Аня отправлялась бродить дальше.

Еще у Ани не было никакого желания оригинальничать. Как туристка первого-второго дня, она шла одними и теми же маршрутами. То на Патриаршие, то на Арбат. Потом могла сделать круг, прогуляться новым маршрутом, но на следующий день опять шла или на Патриаршие, или на Арбат.

На Патриаршие можно ходить разными дорогами. В одну из первых прогулок она пошла по Малой Бронной. Шла-шла и наткнулась глазами на «Окно в Париж». Она здесь уже была. И не одна. Подумала: «Зайти — не зайти?» Потянуло зайти. В магазине всё та же узнаваемая красота. Вещицы, без которых, кажется, жить невозможно. И купить их надо обязательно все. Показалось даже, что вещи и сегодня всё те же, что были тогда.

Они забрели сюда с Глебом. Это для нее он был Мистер Комфорт, а все знали его под именем Глеб. Ей милостиво выделили 10 минут на осмотр достопримечательностей магазина. Они спешили в ресторан. Спорить было бесполезно, да ей и самой хотелось есть. Поэтому Аня понеслась по залу, ахая и охая. И вдруг остолбенела. На стуле как-то случайно висела оранжевая тряпичная сумочка. С большим оранжевым цветком. Она ничего не сказала, даже не посмотрела на Глеба. А он молча уже шел к кассе. Ему не надо было объяснять, что значит этот внезапный приступ столбняка. Дешевле просто купить — это было выяснено опытным путем. Пока она активно двигалась и лепетала, можно было быть спокойным. Особенно если в магазине был диван и приносили напитки. Но внезапный приступ столбняка и немоты значил только одно: Аня не уйдет отсюда без этой вещи. Ни за что. И лучше не обсуждать и не спорить. Однажды ему удалось увести ее без покупки при аналогичных обстоятельствах, но наутро он поехал к самому открытию магазина, потому что… Ну, просто ему захотелось сделать Ане приятное. Сюрприз, так сказать. Ему было непонятно, но очевидно, что с некоторыми предметами у нее возникает какая-то кармическая связь, прочность которой лучше не испытывать. В общем, они вышли из «Окна» с песней. Пела, конечно, Аня. Ей почему-то вспомнился мотив песенки «Коричневая пуговка лежала на дороге». Аня смеялась и пела: «Коралловая тряпочка, и на ней цветочек — это любимая сумочка моя…»

— Как ребенок, — Глеб не мог согласиться, что и ему тоже весело, и песенка смешная, и сумочка очень даже подходит Ане, поэтому решил изобразить, что журит ее.

— Ты только посмотри: сколько позитива и витамина С в цветочке, не говоря про всю сумочку! — Аня уже боготворила эту оранжевую тряпочку.

— Надеюсь, съесть ты мне ее не предложишь, — Глеб озирался по сторонам и пытался понять, туда ли они идут, — когда я попрошу передать апельсин.

— Трудно сказать, — Аня сделала вид, что задумалась, — обещать тебе ничего не могу… Да, извини, дорогой, обещать не могу…

Он всегда любовался, когда она была такая странная. Ему очень хотелось заглянуть в ее голову и понять, что там происходит, почему она так говорит, так думает… Как она думает? Как? Это же не мысли! Это вообще непонятно что… Но это так его заводит…

Утром Глеб подарил Ане кораллы. Яркие бусы и браслет — точь-в-точь к ее новой любимой тряпочке-сумочке.

— Глебушка, — Аня потянулась под одеялом, — спасибо, дорогой, они — волшебные. Теперь я точно не стану тебя принуждать есть сумочку… Одну… А только вместе с бусиками и браслетиком! — Аня прыгнула на Глеба, как кошка. И очень нежно поцеловала.

Эти ее прыжки и резкие переходы от безумия к нежности он тоже любил.

Так было тогда, а сейчас Аня пришла сюда и всё это вспомнила. Ходила, смотрела на вещи. Увидела стул, но сумочки с цветком на нем не было. И тут ее осенило: оранжевая радость осталась у Глеба. И другую такую купить уже нельзя. Настроение испортилось. Она вышла из магазина. Мозг менеджера еще по привычке пытался решить задачу, операция получила название «Спасти рядового Сумочку-Цветочкина», даже был намечен план действий. Но тут она вышла к пруду. Увидела людей, деревья и поняла, что рядовой Сумочка-Цветочкин ей не нужен. Пусть вещица, богатая витамином С, будет там, где она есть. Надо, по возможности, оставлять после себя воспоминания, богатые витаминами.

И она пошла прочь от воспоминаний. Туда, где картины, — на Арбат. Да-да-да! Эти картины ей нравились. Особенно у одного художника, который часто оставался дольше других. Размытые силуэты Москвы. Очень светлые и прозрачные. Очень хотелось купить. А если начистоту — очень хотелось получить в подарок. Хотя бы маленькую — самую маленькую картину!

Когда Аня остановилась в третий раз, он, художник, заговорил:

— Понять не могу, то ли с работы этим путем ходишь, то ли специально заруливаешь?

— Специально. Нравится мне тут.

— Так уж нет почти никого!

— А мне Ваши нравятся. Светлые картины и прозрачные. Весна в них живет. И улыбка.

— Угадала! Какой я — такие и картины выходят. А берут их мало почему-то. Может, улыбок людям и без моих хватает. Или ни к чему они. Я складываюсь уже, помоги до мастерской донести?

Художника звали Петр. Внешне он на художника походил мало. В нем ощущалась не тонкая нервная энергия, а энергичность крепкого хозяйственника. Причем хозяйственника не только в переносном, но и в прямом смысле. Внешне он очень был похож на завхоза или на прораба — невысокий и плотный до полноты. Круглое лицо, торчащие уши и маленькие светлые глаза — это то, что бросалось в глаза. А еще в глаза бросалось, что он старательно прячет руки. И тем самым только притягивает к ним взгляд. Хотелось сказать: «Ну и что! Подумаешь пальцы-сардельки! Есть пианисты с такими пальцами — и ничего! Играют, да еще как! А для художника — это вообще не важно… Ну, смешные чуть-чуть такие пальцы-сардельки. Они же не выбиваются из облика, они очень даже органичны — и пузику, и вообще». Аня даже хотела у него спросить, чьи это картины он продает. Потому что очень они были разные: Петр и его картины.

— Вам говорили, что Вы на Санчо Панса похожи?

— И она туда же! Да что вам этот Панса дался! Вот с детства этого Сервантеса ненавижу!

— Ну, простите, — Аня еле сдержалась от смеха, — в душе Вы же Дон Кихот!

— Думаешь?

— Конечно! Такие картины может писать только человек с душой Дон Кихота. Дон Кихот-то Вам нравится?

— Нравится, — Петр задумался. — Знаешь, я никогда не смотрел на себя с этой точки зрения. Сервантес тебя не забудет! Ты нас с ним помирила, а этой вражде уже лет двадцать пять. Как звать?

— Анна, — ей хотелось добавить «королева Франции», но равновесие в настроении Петра было таким зыбким, что она удержалась.

Они шли по Арбату. Потом шли какими-то тропами по дворам.

— Пришли, могу чаем угостить, — Петр делал вид, что ему всё равно.

Аня поняла, что ему хочется поговорить. Он производил впечатление человека, который всё время оказывается в роли «младшего» или «ведомого». И в общении на равных у него всегда был дефицит. Так бывает, когда человеку с детства не дают самостоятельно найти свою точку опоры, и потом не дают, и позже опять не дают. А еще чуть-чуть времени спустя, говорят, что у него нет этой самой точки опоры. И окружают уже бессрочной опекой. И человек больше не стремится к каким-то исканиям, но томление на него иногда находит. Вот как сейчас.

В мастерской было тесно. Когда-то это была квартира. Однокомнатная квартира в центре. Наступил момент, когда пришлось выбирать: либо она будет жильем, либо — мастерской. На помойку были вынесены стены и вся мебель, кроме маленького стола и дивана. Жены дома не было. Когда она вернулась, то сказала, что это он не вещи, а ее саму вынес на помойку.

— Прощай, Петр, — сказала жена.

— Может, чаю выпьем? — спросил Петр жену.

Он и сейчас наливал чай. Только Ане.

— Так и сказал? — Аня понимала, что глупость сморозила, но сдержаться не могла.

— Ага, думал, выпьем чаю — помиримся.

— А она?

— Ушла. Не стала пить.

— Может, хоть кухню надо было оставить?

— Я большое полотно писал — нельзя было. Надо было все стены убрать. Сейчас уже отказался от больших форм. Сейчас бы не стал убирать, а тогда — никак нельзя было стены оставить! Ну должна же жена художника такие элементарные вещи понимать! Или я не прав?

— Прав.

— Вот видишь, ты — не жена художника, а понимаешь.

— Можно я буду приходить иногда, чаю попить и поговорить?

— Приходи, конечно. На Арбат заходи вечером — картины всё ловчее вдвоем нести. А хочешь, возьму тебя с собой по городу ходить? Картины искать?

— Конечно, хочу!

— Только рано надо идти, а ты, поди, спать подолгу любишь?

— Люблю, но встаю рано — дворник я!

— Чего?

— Правда.

— Руки покажи! — как-то резко изменился тон Петра.

— Вот, — протянула Аня руки.

— Ага! Руки — ухоженные, лицо — ухоженное, сумка с очками — денег стоят немалых. Это ты-то дворничиха? Я художник, а не лопух!

— Петр, честное слово, дворник я! Просто я совсем недавно дворник! Из начинающих! Раньше никогда дворником не работала, а маникюр делала регулярно. Привычка еще не прошла. До сих пор каждую неделю делаю. Ну не вру я. Пошли! Двор и инвентарскую покажу. И завтра утром приходи в полпятого — мести буду. Сам во всем убедишься!

— Пошли, — прозвучало очень серьезно и решительно.

Ему было важно убедиться, что Аня не врет. Почему так важно? Непонятно. Но важно. Петр молчал, пока не переступил порог дворницкой.

— Ага. Уже почти поверил. Завтра рано приду, еще проверю. Если не врешь — буду писать твой двор. И картину тебе подарю. Если врешь — даже за деньги ни одну не продам! — звучало еще грозно, но гораздо теплее.

— Идет. Завтра в полпятого здесь!

Так у Ани появилась картина ее мечты. Патриаршие, как их увидел Петр. И картина — момент истины, на которой она метет двор, а кругом — начинается осень.

Альтер эго

Проснувшись ранним утром во вторник, 10 октября, Аня почувствовала, что день готовит какой-то подвох. Она убрала двор. Предчувствие подвоха не прошло. Ни душ, ни завтрак тоже не помогли. Тогда она решила еще поспать — может, так отпустит? Долго спать не дали. Позвонила Майка и поздравила с днем рождения. Вот оно! Что-то подобное Аня и предполагала, но без Майки долго бы вспоминала, что именно. Она лежала и думала: радоваться или как обычно? Майка в категорической форме заявила, что вечером придет в гости. Думать некогда, надо было начинать «заготовлять» продукты.

Аня пошла к своему другу на рынок — за фруктами. Шампанское уже ждало подруг в холодильнике. Мартини просто ждало. А сливовое надо было еще купить. Не то чтобы планы были такие грандиозные, просто еще была не понятна концепция предстоящей вечеринки. И, соответственно, не назначен напиток вечера.

Тычбек удивился, что Ане понадобилась почти оптовая партия фруктов. Пришлось признаться, что у нее день рождения. Он пожелал Ане здоровья и счастья, и стал накладывать в пакет яблоки, груши, бананы, орехи.

— И не обижай меня! Убери деньги! — Тычбек чуть не визжал.

— Тычбек, давай так: два килограмма я покупаю, а ты в подарок мне еще чего-нибудь дашь. За одно яблоко я тебе никогда денег не предлагала. Так что — без обид.

— Хорошо, один кило покупаешь. Остальное — в подарок!

— По рукам!

Когда уже всё было сложено в пакет, Тычбек полез под прилавок, чем-то упорно шуршал, потом вылез, сияя от счастья.

— Вот, это мне родня из Узбекистана прислала. Настоящий киш-миш — возьми, дочка!

Что-то живое и пахучее лежало на ладони Тычбека. Такую гроздь. как котенка, в руки взять страшно — вдруг раздавишь внутри что-то…

— Тычбек, спасибо. Это такой подарок! Такой… К такому винограду и вина не надо!

— Угодил, да? Угодил? — Тычбек был счастлив.

— Не то слово, дай я тебя поцелую!

Аня мыла виноград в тазике. Нежно поливала, чтобы не повредить. Переложила гроздь на тарелку и пошла выплескивать воду. В воде что-то плавало. Раковина виноградной улитки. Подумала, что улитка умерла и стала просто ракушкой. Оставила ее на память — на подоконнике. Виноград закончится быстро, а ракушка будет о нем напоминать.

Ракушки — это еще и мысли о море. Сейчас бы на пляж… Дискотека на пирсе. Как-то незаметно открылась бутылка мартини. Вот люди живут у моря и не знают, какие они счастливые. Ракушки не собирают. Восход-закат не встречают. Даже купаются редко…

Майя разбудила именинницу второй раз за один день рождения.

— Подруга, и снова с днем варенья!

— Май, я сейчас на море была, — Аня еще не могла открыть глаза, — там хорошо-о-о-о-о-о…

— Ты уже всё выпила или мне оставила? — Майя пыталась определить степень опьянения подруги.

— Обижаешь! Я просто не ела с утра, вот мартини и подкосило.

— Подарок здесь вручать, или мы в приличное место пойдем?

— Честно?

— А то!

— Не хочу никуда. У меня тут фрукты, мясо, виноград, вон какой чудесный, — давай тихонько отметим? Можем Бриджит Джонс включить — третьей будет, — Аня подмигнула Майке.

— Сильная команда собирается, однако…

Майе тоже было утром на работу, поэтому она решила не сопротивляться.

— Ну, по-тихому, так по-тихому. Держи подарок! — она протянуло что-то длинное, стараясь особо не шевелить предмет.

Аня стала разворачивать, и где-то рядом зашелестел дождь. Она посмотрела в окно — сухо. Опять стала разворачивать — шелестит дождь.

— Посох дождя! — она уже забыла, что давно хотела эту игрушку.

А Майя запомнила оброненные слова об этой штуковине. Так приятно, когда у тебя есть ручной дождь. Весь вечер в дворницкой то шелестел легкий летний дождик, то весенний ливень, то осенние редкие монотонные капли. Наконец решили, что надо устроить настоящую грозу с громом, и открыли шампанское.

— Май, представляешь, это первый МОЙ день рождения…

— Как это?! — Майя даже перестала пить.

— Так. Сначала это был праздник для родственников, потом для родственников и друзей, а последние два года — для партнеров Глеба. А я даже и не замечала, что моего праздника у меня нет… Просто радости от этого дня не было. Нет, ну поводом праздника я себя чувствовала. А сама и не знала, чего я хочу. И нужно ли чего-то хотеть в свой день рождения — тоже не задумывалась.

— Ты преувеличиваешь… Это же всё близкие…

— Ага, только я почему-то себе далекая…

Майя ушла. А «дождь» всё шел и шел. Посох дождя оказался настоящий, шаманский. Ночью на улице зашелестел настоящий дождь. И это очень хорошая новость, потому что можно проспать работу.

Наутро Аня обнаружила, что виноградная ракушка пропала. Она не придала этому значения. А потом увидела ракушку на листе алоэ. На подоконнике жил суккулент — единственное растение, вызывающее нежность в Анином сердце. Рос куст хорошо, потому что по всем правилам был скраден в мэрии.

В общем, улитка оказалась живой и приняла крестное имя Уля. Она оказалась очень удобным домашним животным: не надо гулять, не надо мыть, шерсти нет, запаха — тоже нет. На корм особо тратиться тоже не надо — один огурец на месяц. Правда, оказалось, что улитка попалась очень шумная. Очевидно, из редкого рода улиток-экстремалок. Она сидит-сидит на листочке — а потом как кинется на подоконник! В абсолютной тишине падение улитки — жуткий грохот… Потом опять ползет на макушку алоэ. И примерно через неделю — опять встряска всем обитателям квартиры.

Надо сказать, что и куст алоэ рос причудливо. Хотя Аня его постоянно поворачивала, он настойчиво выгибался и рос вбок. И если бы Улька кидалась вниз с нижнего листа, то приземлялась бы мягко — на землю. Но она, как и все обитатели дворницкой, не искала легких путей и ползла с маниакальным упорством на вершину суккулента. А с этой вершины, при Улькиных талантах парить в воздухе, зацепить хоть край мягкой посадочной площадки в горшке было нереально. Только жесткач. Только подоконник. А при сильном ветре — стекло. Хорошо, что ветра не было ни разу. И она снова и снова с грохотом падала на подоконник. А может, именно ветра она и ждала? А стекло было ее настоящей целью? Может, в ней билось маленькое сердце большого путешественника?

IV

Наступил день, когда гулять стало как-то не по погоде. Появилось много времени. Надо было его чем-то занять. Аня решила устроиться в клининговую фирму. Работать поздним вечером или ночью. Чтобы не сталкиваться с офисными жителями. Только придумывать, какие люди здесь работают. И танцевать, как Золушка, со шваброй.

Была и корыстная цель. Хотелось заполучить приличный кабинет, пусть и в очень временное пользование. Аня начала писать. Пыталась в дворницкой комнате. Как-то не пошло. Невозможно было изжить привычку еще со студенчества — не работать дома. Обязательно попадалось что-то (книжка, фотка, грязная кружка), что требовало немедленного действия и не давало сосредоточиться. Тогда Аня решила писать в кофейнях. Опять не пошло. Хотя были часы и заведения, когда и где нет ни души на протяжении пары-тройки часов. Но с любопытством поглядывали официанты. В самый неподходящий момент заходили посетители. А процесс стучания по клавишам — очень интимный. Некомфортно, когда за выражением лица ведут наблюдение и пытаются разгадать, что за эмоции отображаются на нем и чем эти улыбки, блеск глаз или нахмуривание лба вызваны.

Поверили? Это ж легенда! Аня не из тех, кого сильно смущают любопытные взгляды. На самом деле точку в работе в кофейнях поставил конкретный случай в «Шоколаднице». Она пришла около трех, когда бизнес-ланч уже закончился и должны были начаться несколько «мертвых» часов. Сюрприз — в зале полно народу. Столики пустые есть, но на них лежат какие-то бумаги. Официанты смотрят странно.

— У вас обслуживание? — Аня поняла, что выяснять придется самой.

— Уже закончиться должно было, — как-то неуверенно сказал официант, — но мест еще нет.

К Ане подскочила молодая девушка с бейджем — ага, организатор начала щебетать:

— Мы уже закончили презентацию, гости уже уходят, Вы присаживайтесь, мы уже уходим.

Аня села за столик. Откуда-то вернулись люди и сказали, что они еще не уходят. Аня пересела за другой столик и здесь оказалось занято. Ей не хотелось идти еще куда-то, хотелось кофе и что-то на мотив «Моцарта». Она дождалась-таки столика и приготовилась сделать заказ. На минуту в кофейне осталось пять-шесть человек. Было тихо, и даже музыку, что шла фоном, стало слышно. И вдруг снова вытянулись лица у официантов: в зал зашла невеста. В пышном белом платье, фате и с букетом. Аня стала внимательно осматриваться по сторонам — нет ли камер, не кино ли в стиле сюр снимают? За невестой появился жених и гости. Кто-то из свиты невесты объявил, чтобы гости рассаживались на свободные места. Гости были какие-то тихие и невеселые. Хорошо было только невесте — платье, видимо, так действовало. Жених был грустен, но лишь слегка. Видимо, тоже последствия костюма. Всем предложили выбирать чай и пирожные.

Аня попросила коньяку. Только с расширенными сосудами мозг согласился воспринимать сие действо. Стало понятно, что кроме Ани появилось очень много желающих экономить на аренде, даже в день свадьбы. Такой кабинет общего пользования вдохновить мог на многое, но к работе в этом жанре она считала себя пока не готовой. И потом противнее всего ей стало от себя. «Если ты упорно стараешься не замечать, что вокруг тебя чужая свадьба идет, — значит, тебе совсем некуда пойти. Почувствуй себя бомжом, свободный, блин, художник!» После этой истории Аня решила ходить в кофейню пить кофе и только. А для работы нужно было найти место, чтобы там было электричество и не было людей и суеты.

Опять помогла Майя. Через хозяйку фирмы, которая наводила порядок в мэрии, нашла место для подруги. Правда, сначала был разговор с пристрастием.

— Ань, ты умом не тронулась часом?

— Почему, Май?

— Посмотри на меня?

— Май, это с тобой что-то не так!

— Дорогая, ну сначала — дворник. Ладно, я привыкла. Сейчас — в уборщицы хочу. Это уже похоже на сдвиг какой-то…

— Майя, всё просто. Как у дворника у меня есть жилье. Идти на полный рабочий день в офис — не буду успевать двор убирать. Терять жилье халявное — не хочу. Если снимать квартиру — от офисной зарплаты будет оставаться чуть больше чем дворническая. Смысл? Поэтому надо еще работу, чтобы не забивала мозги и длилась максимум 3–4 часа. Желательно ночью, чтобы потом сразу двор убирать. И чтобы на жизнь время оставалось. Есть, конечно, варианты ночного приработка. Но я выбираю самый экстремальный — мыть пол.

— Вроде бы логично излагаешь. Но чую в твоих речах подвох. Колись! А то не буду помогать.

Насколько Майя успела изучить Аню, настолько же произошло и обратное. Аня поняла, что подруга не блефует. Посмотрела на Майю еще раз. Точно не блефует, блин.

— Права! Кругом права. Готова сделать чистосердечное признание. Пишите, «товарисч»! — Аня изобразила Ильича в юбке.

— Только диктуйте помедленнее! Навык почти утерян, — Майя стала подыгрывать.

— Радует, что способность шутить Вы, Майя, не утратили, — Аня поправила воображаемые очки. — Подвоха нет. Я не лгала Вам. Просто работа на свежем воздухе даровала мне вдохновение!

— Боже! — Майя выронила воображаемый блокнот и ручку. — Вы, Анна, подпольно пишете стихи или музыку? Для эстрады?

— Не угадали…

— Боже! Симфоническую?! Ах! — Майя изобразила обморок.

— Не угадали два… — Аня изобразила Гиппиус, изящно курящую через мундштук, — я, видите ли, больше прозаик.

— Ах, Вы выбрали самую неблагодарную тему! Про заек уже столько и в стихах, и в музыке написано! — Майя, тоже закурила воображаемую сигарету. — Меняй тему, дорогуша!

— Майя, предлагаю выйти из Серебряного века, — обе молча избавились от воображаемых аксессуаров и вернулись «на ты».

— Если я тебя правильно поняла, ты что-то начала писать?

— Именно. Пока это рассказ.

— Знаешь, а я не удивилась, — действительно не удивившись, сказала Майя, — чего-то в этом роде я ждала. О чем рассказ?

— О глупостях и мелочах, которые в конечном итоге составляют процентов на 80 нашу жизнь.

— Людей или женщин? Жизнь, я имею в виду чья?

— Женщин, конечно! Что я знаю про людей — сама подумай.

— Ясно, значит, про любовь рассказ.

— Точно! Майя, вот ты пришла и одним словом всё назвала. Ты уверена, что ты — женщина?

— Дорогая, сомнения меня посещают всё чаще…

— Посмотри мне в глаза! — Аня пыталась изобразить гипнотизера, — могу развеять Ваши опасения: Вы — женщина.

— Критерии оценки?

— Всё очень просто. Надо мысленно задать вопрос: красивый или красивая? О Вас, Майя, можно однозначно сказать: «Красивая». Окончание говорит о том, что Вы — женского рода, то есть — женщина.

— Метод определения точен?

— Он научен! Вероятность ошибки есть, но в данном случае она составляет 0,01 процента.

— Спасибо, доктор! Или как Вас там? Вы меня успокоили.

— Тогда, может, по чаю?

— С удовольствием! Слушай, Ань, я иногда тебе даже завидую.

— Чему именно?

— Так далеко я стараюсь не задумываться. Как только понимаю, что начинаю завидовать, — сразу себя торможу! Вдруг возьму, думаю, и выкину какой-нибудь финт а-ля ты. А в нашей команде хоть кто-то должен оставаться на легальном положении и с ясной перспективой.

Так, поняв, что в Анином желании стать еще и уборщицей нет ни тени романизма, а есть только логика и расчет, Майя начала действовать. С Аллой, хозяйкой «Клининг-класс», они тщательно обсудили задачу: самая высокая ставка, не очень большой участок работы, центр, ночная уборка, уборка помещения максимально комфортного и с хорошим видом из окна. Подходящий вариант нашелся: бизнес-центр, и всего в четырех кварталах от Аниного двора. Дольше одиннадцати здесь не задерживались. Уборку можно было начинать в двенадцать-час ночи. На моющий пылесос, швабру и расстановку мебели нужно было полтора часа максимум. Двор надо было убирать в полпятого. То есть можно было легко выкроить два часа на то, чтобы постучать по клавишам в удобном кресле в кабинете с панорамным остеклением, отхлебывая хороший кофе и глядя на огни ночного города.

Огни не гаснут всю ночь. Первую половину, пока Аня наводила марафет, они горели очень ярко. А стоило снять перчатки, помыть руки и налить кофе, огни становились камерными и было так клево стучать при них по клавишам.

Однажды, глядя на огни, Аня вспомнила, что не предупредила об отъезде своего комфортного мужчину. Сняла трубку и набрала номер. После второго гудка посмотрела на часы, после третьего поняла, «сколько утра» сейчас в ее прошлой жизни, и уже хотела положить трубку, но раздалось «алло» хриплым от сна голосом.

— Привет, дорогой.

Пауза могла быть и покороче.

— Это Аня, извини, что так рано позвонила.

— Ты всегда всё путаешь. Поздно.

— Почему поздно? У вас раннее утро.

— Именно, у нас раннее утро.

— Ой, ты не один. Извини.

— У тебя стал другой голос.

— А что у тебя нового?

— Как обычно, всё хорошо.

— Я рада, что твое хорошо не зависит от моего присутствия. Или отсутствия. Выбери сам, чтобы не было наоборот.

— Я думал, что просчитал тебя на 99,9 %.

— Исключения только подтверждают правила.

— Какое в данном случае?

— Что ты всё можешь просчитать на 99,9 %.

— Почему звонишь сейчас?

— Вспомнила.

— Спасибо. Всего два месяца понадобилось, чтобы обо мне вспомнить — тебе было со мной так плохо?

— Ты уверен, что именно этот вопрос тебя интересует?

— Ты планируешь вернуться?

— А куда мне возвращаться и зачем? Чтобы вернуть веру в возможность 99,9 %?

— Да.

— Вот теперь я тебя узнаю. Извини, что не предупредила об отъезде. Я думала, ты и не заметишь ничего.

— Я думал, что ты перебесишься и вернешься.

— А я наоборот — совсем уехала.

— Да, я в курсе — твоя мама мне сказала.

— Я придумала, как искупить вину. Если я решу вернуться — ты первый об этом узнаешь!

— Польщен.

— А что? Встретимся. Познакомишь со своей новой девушкой. Обещаю, если почувствую в ней родственную душу — предупрежу тебя немедленно.

— Хорошо. Звони.

— Больше не буду. Извини.

— А что ты хотела?! Ты звонишь среди ночи, после двух месяцев молчания и ждешь, что я буду прыгать от радости и болтать с тобой, будто ничего не произошло?

— Да. Разве я многого хочу?

— Я всё время забывал спросить, зачем тебе зажигалка? Ты же не куришь.

— Чтобы решать — начинать роман или нет.

— И про меня ты так решила?

— Нет, к сожалению. Просто зажигалку в пальто забыла.

— Надо было тебя пороть…

— Ага, может, и мне тогда было бы гораздо легче жить. Больше не потревожу. Считай, что это был просто ночной кошмар. Спасибо, что научил выбирать и заваривать чай. Желаю тебе здоровья в личной жизни. Пока.

И очень тихо нажала на кнопочку.

Это «тихо нажала» что-то Ане сильно напомнило. Так же тихо она положила трубку, когда говорила с Глебом первый раз. Она искала работу. Ситуация была самая благоприятная. Первый зрелый возраст — 26 лет и переходное состояние в личной жизни. Аня переходила из одних отношений в другие, только вот предыдущие уже закончились, а следующие еще не начались. Пауза не тяготила. Хотелось ее выдержать какое-то время. Насладиться, так сказать, одиночеством. И это, подумалось, самый подходящий момент, да и что там лукавить, повод что-то сделать для себя, помимо новой прически. Так, в Интернете была обнаружена свежая и достаточно странная заявка: «В крупную производственную компанию, работающую на международном рынке, требуется маркетолог. Специализация — стратегический маркетинг. Образование — высшее экономическое. Английский — свободно. Готовность к командировкам. Презентабельная внешность. Адекватное чувство юмора». Чувство юмора Аню зацепило, и она позвонила. Ее попросили прислать резюме и перезвонить через день. Она стала сочинять себе «Си-Ви».

Аня решила написать всё честно. Не врать. Только скрыть некоторые факты. Что экономист по базовому образованию — она указала, а что экономист-эколог — нет. Что проходила дополнительное обучение по курсу «маркетинг» — написала, а что это был трехдневный семинар — нет. Принцип она поняла — а это главное. Не зря же она в качестве аналитика при областном министерстве внешних связей все практики проходила. Про английский не соврала — учила, а слово «свободно» решила заменить на «и французский». Сомнения были, но не терзали. Если люди пишут про чувство юмора — значит, договориться с ними можно. Она позвонила через неделю и ей назначили собеседование уже на сегодня.

Костюм, очки и туфли с минимально достаточным каблуком. Секретарь посмотрела на нее внимательно. На груди у секретаря было написано «Маша».

— Достаточно представительно? — спросила Аня у Маши.

— Вполне, Глеб Борисович готов Вас принять.

На двери была табличка «Финансовый директор». Ане стало понятно, кто будет ее начальником при определенном стечении обстоятельств.

Глебу Борисовичу Вышанскому было около сорока или чуть за сорок. Холеный, лощеный. Лицо непроницаемо. Очки пищали от стрижки. Стрижка млела от парфюма. Галстук балдел сам от себя. Костюм тихо постанывал от помещенного в него идеально накачанного тела. А ботинки, если бы не были плотно поставлены на землю, то воспарили бы, аки сандалии греческого бога. Да что там! Лучше бы воспарили, конечно. Хозяин всего этого разрешал всему и всем вокруг обожать его и пищать от восторга. Только тихо.

— Расскажите о себе, — перед ним была какая-то таблица, и он что-то отмечал в ней галочками.

Аня не успела еще сказать ни слова. Она только делала первые шаги к столу, а он уже поставил несколько галочек.

— Скажите, а чувство юмора — это ключевая компетенция для кандидата на должность маркетолога в Вашу компанию?

Он поднял на нее глаза, в них читалось: «Чиво-чиво-чиво?» И даже бровь была приподнята. Левая. Правда, только в его взгляде.

— Адекватное чувство юмора, если мне не изменяет память — именно об этом шла речь, — он что-то опять пометил в таблице.

— Адекватное чему? Извините, но это важно уточнить на берегу.

— Скорее, кому, — он не стал опускать глаза и наблюдал за Аниной реакцией.

— Хорошо, адекватное кому — скажите, пожалуйста.

— Вы аналитиком, кажется, трудились?

— Трудилась.

— Если столь полезная привычка не утрачена, то ответ Вам получить не сложно.

— У Вас это тоже ключевая компетенция?

Глеб Борисович молчал. Секунд двадцать. Потом сказал:

— Спасибо. Вам позвонят и сообщат о результатах собеседования в течение трех дней.

Аня встала и пошла к выходу:

— Спасибо и всего доброго, Глеб Борисович.

Закрыв дверь, она, наконец, начала дышать. Шаги до стола секретаря Маши были очень трудными, будто идешь по снежной целине. А снега выпало по пояс. Попросила у нее воды.

— Может, кофе? — Маша говорила с Аней уже как с подружкой.

— Нет, воды! Что это было, Маша? — Аня не могла пошевелить ни рукой, ни ногой.

— Сочувствую. Это обычная история! Я сама боюсь с ним общаться. А что он тебе сказал? — Маша принесла воду.

— Спасибо, — Аня выпила залпом стакан воды, — Вам позвонят про результаты собеседования в три дня. В течение трех дней, в смысле. Можно еще воды?

— Конечно.

Маша быстро принесла второй стакан.

— Знаешь, даже не знаю, что значит у него это «спасибо». До тебя кандидатам он говорил просто «до свидания».

Через два дня Аня вышла на работу. Контора была не то чтобы очень богатая, она была супербогатая. Аню посадили в отдельный кабинет. Здесь был кондиционер, плазма с системой видеоконференции, хорошая мебель, кресло, в котором удобно было мыслить о стратегическом маркетинге. Телефон с кучей функций, которые, если надо, обеспечат связь и с космической станцией. Было даже подозрение, что есть такая комбинация кнопок, при которой этот аппарат еще и печет блины. Телефон сотовый — само собой. Но не было компа. Потом она присмотрелась к коврику для мышки — он показался толстоватым… Это оказался бук, и этот бук был тоже что надо. «Если здесь маркетолога в таких условиях держат, то что же-с» — Аню прервал звонок телефона. Глеб Борисович просил зайти.

— Рабочее место Вас устроило?

— Вполне, спасибо, — Аня сдерживалась, чтобы не начать танцевать и петь, как Тоська в «Девчатах».

— Хочу рассказать, чем еще Вам сможет помочь компания, — Глеб Борисович оторвался от монитора, — обеды, бензин, фитнесс-зал — корпоративные карточки Вам выдаст секретарь, как только они будут готовы. Сотовая связь — само собой. Тут Вам карточка не нужна.

— Спасибо.

— Сейчас осваивайтесь, Маша Вас проведет по офису и познакомит с сотрудниками. В двенадцать у нас корпоративный обед. Поговорим о делах. Я Вам позвоню, когда выходить.

— Хорошо.

Маша провела Аню по офису. Знакомиться особо и не с кем было. Добывающее предприятие базировалось в области, а здесь сидели только директора: финансовый и генеральный. Еще наезжал по безопасности. Еще здесь была штаб-квартира главного бухгалтера. Все остальные только мечтали переселиться сюда, в городской офис.

Аня удивилась, но вопросов пока задавать не стала. Вернулась в свой кабинет с чашкой кофе. Стало еще уютнее. Достала диск Бутмана и запустила клипы. Потом стала осматривать стены: куда и какие фотографии можно будет повесить. Получилось, что надо купить пять одинаковых черных рамок. И фотки напечатать обязательно черно-белые. Обещало неплохо получиться. Потом подумала, какие туфли надо сюда принести. Две пары подходили очень хорошо, но подходящих балеток в гардеробе вспомнить не удалось. Аня сделала еще одну запись в ежедневник. Потом полезла в Интернет: изучила сайт конторы и стала искать информацию из других источников. Тут позвонил новый шеф и сказал, что ему надо срочно уехать, поэтому совместный обед отменяется. И, в принципе, до завтра она может быть свободна.

Работа Ане нравилась всё больше и больше. Задачи она себе наметила и решила не откладывать покупку рамок, балеток и отбор фотографий.

На следующий день она продолжила раскопки в Интернете, а еще попросила у Маши папки с документами для ознакомления.

— Маш, только ничего секретного мне не давай — я жить хочу, — Аня пошутила.

А Маша с непривычки к Аниным шуткам напугалась. Потом протянула папку:

— Ань, хоть ты будь человеком, а?

— Только ради тебя, Машуля!

Аня стала смотреть документы, и тут в ее голову полезли вопросы…

Главный был один: зачем она здесь? Ни маркетинг, ни реклама им не нужны — они монополисты. Махровые монополисты! Им неслыханно повезло не только на вчера и на сегодня, но и на несколько десятков лет на завтра, потому как не предвидится появления у них конкурентов. Нет больше в мире второго такого по величине месторождения, и намеков, что его найдут, тоже нет. А тройка мелких в развивающихся странах — даже если объединятся — силой не станет. «Надо было вчера это всё раскапывать, чтобы не переть сегодня туфли с рамками», — Аня поняла, что она чего-то не знает. Тут позвонил шеф и объявил, что настало время корпоративного обеда.

Она не знала, как начать разговор. Здесь, в порше, ее вопросы казались, мягко говоря, не в тему. А опасения — так просто смешными. Они уже подъехали к ресторану.

— Глеб Борисович, у меня есть к Вам вопрос, — она поняла, что надо начать говорить, а потом всё само собой сложится.

— Слушаю, — Глеб Борисович парковался ближе к входу.

— Я не обнаружила для себя в компании фронта работы, который хотя бы покрывал издержки на мое содержание, о прибыли речи вообще быть не может. Зачем Вы меня наняли?

— Быстро, — Глеб закончил парковаться, — этот вопрос я рассчитывал услышать не раньше, чем через неделю. Идемте обедать — не люблю разговоров на пустой желудок.

Это был небольшой загородный ресторан. Скорее всего, кроме ресторана здесь были и другие строения, но архитектор их «спрятал». Только зная, что ищешь, можно было здесь что-то найти. Что скрыто за спиной ресторана, Аню сейчас волновало меньше всего. А вот уровень корпоративных обедов на ее новой работе вызывал дополнительный вопрос: «За что так собираются кормить маркетолога?» Глеб Борисович ориентировался здесь свободно. У него был «свой столик». И ему никогда не предлагали меню комплексного обеда. Здесь просто не было такого меню. Официант принял заказ. Было так: Глеб Борисович кивнул, официант поклонился. Дальше стали просто подносить какие-то тарелки, рюмки. Уже по набору закусок Аня поняла, что обед будет обстоятельным, а разговор — долгим. О чем можно так долго говорить, отвечая на короткий конкретный вопрос? Глеб Борисович будто бы в машине поставил кино на паузу, а сейчас включил дальше.

— Рад, что не ошибся. Что пить будете?

— Это не ответ, Глеб Борисович.

— Разве? Вино?

— Хорошо, в чем Вы не ошиблись? Да, белое, пожалуйста.

— В том, что Вы красивы настолько, насколько приятно, и умны, насколько нужно, — он взглядом остановил официанта, когда тот ринулся, чтобы наполнить Анин бокал. Официант понял, что без приглашения к столику подходить не стоит.

— Вам? — Аня приняла бокал. — Спасибо.

— Мне. Я расстался с женщиной, поэтому выбирал ей замену, — Глеб Борисович говорил тихо, так что Ане приходилось вслушиваться.

— Выбирал? Почему выбирал? — Аня спрашивала, хотя в целом картине была уже ясна.

— Потому что мне с ней жить, а я не привык жить один. Для комфорта мне нужна женщина.

— Я имела в виду: почему выбирал, а не выбираю?

— Потому что выбрал.

— Мне кажется или Вы собираетесь сейчас неудачно пошутить?

— Не кажется. И не пошутить. Предлагаю обсудить выгоды твоего согласия.

— Мы с Вами на брудершафт еще не пили.

— Вот заодно и выпьем. Что нам мешает? — он поднял бокал.

— Обойдемся без условностей. Хочу Вам сказать, Вы выбрали довольно странный способ знакомиться.

— Зато эффективный. В кратчайшие сроки я получаю всю необходимую для принятия решения информацию. Имею возможность оценить внешние данные и задать интересующие меня вопросы.

— Надо было просто в объявлении еще рост, вес и объем груди с бедрами указать.

— А я сначала и указал. Потом убрал. Но в своем экземпляре оставил.

— Так ты в таблице галочками рост и бюст отмечал?! — Ане хотелось возмутиться, но получилось только сильно удивиться.

— И их тоже, — спокойствие и откровенность Глеба обезоруживали, — если через год я тебя не брошу — поженимся официально.

— А если я тебя брошу? — Аню умиляла степень его самоуверенности.

— Таких как я не бросают. Максимум — предпринимают попытку, но потом возвращаются.

— Неужели?!

— Да. Это не самоуверенность, это адекватная оценка ситуации. Ты заметила, что говоришь мне «ты»?

— Знаешь, до сего момента я считала, что адекватность — это категория не настолько относительная.

— Мне нравятся твои умные шутки.

— А не рано ты принял решение? Вдруг чего-то про меня не знаешь? Что-то я не припомню, чтобы ты мне много вопросов задавал.

— Нет, не думаю. Во-первых, у тебя есть главное.

— Чувство юмора или представительная внешность?

— У тебя нет негативного опыта семейной жизни. Это очень важно.

— Уточняю: просто «въездная и выездная визы» в паспорте не проставлены, а нелегалом я там побывала.

— Видишь ли, имеет значение только документально зафиксированный негативный опыт, всё остальное не влечет за собой разрушительных для женской психики последствий.

— Любопытное наблюдение.

— Просто поверь мне, — Глебу удавалось есть и говорить одновременно, и выглядеть при этом прилично. — А насчет внешности: я собирался присмотреться к тебе в спортзале и в купальнике. Но ты ускорила ход событий.

— Рискуешь? — Аня больше делала вид, что ела — кусок как-то не лез в горло.

— Нет. Думаю, что особых проблем с фигурой у тебя быть не должно. А если и есть какие, то явно поправимые с помощью фитнеса.

— Не могу отделаться от мысли, что всё это розыгрыш.

— Нет. Ты будешь заказывать десерт?

— Просто как на рынке.

— Не надейся, торговаться не буду.

— А как же, — Аня начала фразу, но Глеб ее прервал.

— Да-да, конечно, — любовь. Ты об этом?

— Вот сейчас ты меня удивил! Я думала, ты и слова-то такого не знаешь.

— Слово знаю, значения его не понимаю. Если для тебя это может стать синонимом слову — носи, — Глеб протянул коробочку.

Аня открыла — там было кольцо. Очень красивое. Такое красивое, что не надеть его было невозможно.

— Так ты романтик?! Где-то очень глубоко, да?

— Нет. Просто знаю, как влияют эти вещицы на женщин.

— Кольцо — это серьезно, — Аня любовалась кольцом, но не надевала.

— Меня умиляет женская логика. То, что я собираюсь с тобой жить, — это не серьезно. А кольцо — это серьезно.

— Мило, мило… — было непонятно: то ли она говорит о словах Глеба, то ли о его подарке, то ли о том и другом одновременно. — Принять, что ли, твое предложение…

Если и была вопросительная интонация в ее словах, то очень слабо выраженная. Аня надела кольцо.

— Вот и чудно, — Глеб заказал шампанского.

У него зазвонил телефон.

— Привет, рад тебя слышать. Да, Александр, конечно. Буду в субботу. Нет, буду не один. Информация устарела. Да, как обычно — с женой, ты ж меня знаешь, — Глеб над чем-то смеялся, — я как серьезный человек не имею несерьезных отношений. Да, точно. Да, пока, до субботы.

Аня слушала и не верила ушам. Потом стала смотреть на Глеба и думать: «А что, собственно, такого из ряда вон выходящего произошло? Можно подумать, я делаю мучительный нравственный выбор между любовью и деньгами. И выбрать нужно «или-или». Выбора-то на самом деле нет. Я абсолютно свободна. Так свободна, что, если честно, аж противно. Да, предложение нетипичное по форме, но по содержанию — абсолютно стандартное. Да, такого стремительного и сразу замужества у меня еще не было. Но это не значит, что и быть не должно. Что-то в этом стремительном прагматизме есть…»

— Знаешь, я всё-таки не понимаю, зачем сразу кольцо. Здесь должен быть какой-то расчет, кроме силы воздействия на женщин. Есть масса более экономичных вариантов повлиять так же сильно, а ты не стал бы тратиться без нужды.

— У меня нет времени на ухаживания. Кольцо — своего рода компенсация.

— Сейчас. Зачем кольцо?

— Хорошо, — Аня впервые увидела, как Глеб улыбается, — сейчас мы выпьем шампанского и поедем ко мне. Заселяться.

— Это понятно. Зачем сейчас кольцо?

— Чтобы у тебя внезапно не возникло сомнений и возражений. Очень не люблю, когда женщина начинает рефлексировать в самый неподходящий момент. Есть разные стратегии: кто-то с возражениями работает, я же стараюсь их предупреждать.

— Если ты настолько можешь всё просчитать, почему раз в полгода меняешь жену? Куда делась твоя последняя из бывших?

— Получила отступные и съехала.

— Почему?

Повисла пауза. Он не стал уточнять вопрос: почему получила отступные или почему съехала.

— Мне стало с ней не комфортно, — показалось, будто он приподнял шляпу с глаз.

— Аргумент, прямо скажем, никакой.

— Какой есть.

— А изначально комфорт был?

— Казалось, что будет, что уже вот-вот появится. А поскольку это были вторые отступные за год — я задумался.

— Неужели увидел причину в себе?

— Конечно, нет. Был неверно выбран алгоритм подбора. Обе были взяты с вечеринок, хотя и закрытых, на которые контингент тщательно отбирается. Я понял, что мне нужна женщина из другой целевой аудитории. И нужен другой алгоритм поиска. Решил воспользоваться служебным положением, и результатом я доволен — не прошло и недели, а мы уже «на ты».

— Конкурс был большой? Уточняю, чтобы мне не промахнуться, что заказывать: медаль или сразу орден, — Аня не знала, как реагировать.

— Орден заказывай, не ошибешься.

— Но почему я?

— Ключевая компетенция.

— В смысле?

— Ты правильно ее выделила.

Было непонятно: шутит он или говорит серьезно. Слишком много и слишком уж нетипичной информации — Анин мозг требовал передышки.

— А как мы будем с тобой жить? — Аня решила ему подыграть.

— Хорошо мы будем жить. С комфортом.

Комфорт наступил сразу, как и предсказал Глеб. Наступил и окружил, когда Аня зашла в дом. Вообще она думала, что Глеб — житель городской, а он оказался сторонником загородной недвижимости. Дом был почти одноэтажный и очень большой. Второй этаж возвышался небольшим островком над дальней частью дома. Островок оказался кабинетом хозяина, под кабинетом — спальня, а под первым этажом — подвал метр в метр с надземной частью дома. Впечатлило. Очень. Непонятно, откуда лилась музыка. Большой оркестр играл вальс. Громко. Быстро и молча Аня прошлась по первому этажу, а когда вернулась в малую гостиную, музыка стала играть тише. Нужно было что-то сказать хозяину — Глеб ждал.

— А сколько ты последней бывшей дал отступных?

— А что? — Глеб открывал какую-то бутылку. Он явно рассчитывал услышать что-то другое, но не обиделся.

— Продешевить боюсь… — Аня изобразила мечтательность на лице.

— Обычно, думая про деньги, девушки начинают говорить о любви, — пробка хлопнула, шампанское лилось в бокал.

— Ах, вот так обычно? — Аня нахмурила лоб.

— Верить в эти слова — смысла нет, но слушать — всё равно приятно, — было видно, что игра Глебу нравится.

Аня будто бы заговорила сама с собой:

— Ага… Значит, сначала про любовь, а потом про отступные. Ага, про любовь…

Аня начала шарить в карманах, потом заглянула в сумочку, потом подняла к потолку глаза, будто ищет что-то в уме. Лицо оставалось сосредоточенным. Еще немного, и она бы аргументированно опровергла теорию относительности. Она набрала побольше воздуха в грудь и выдала на выдохе:

— А хочешь, я тебе яичницу пожарю! Даже глазунью…

Она продержалась еще секунд пять, но потом начала хохотать. В шампанском хохотали пузырьки, звуки вальса хохотали в своем танце, Аня хохотала на диване. И только Глеб просто смеялся. Громче обычного, но не хохотал.

— Таких возвышенных слов о любви я еще не слышал.

— И я так вдохновенно про любовь еще никому не говорила.

Глеб устроил Аню в рекламный отдел местного филиала Лукойла. И всё было хорошо. Очень хорошо. На таком «хорошо» обычно все сказки заканчиваются. Наступило настоящее «сало в шоколаде» — чего еще желать? Кажется, что такое необычное и вкусное сочетание можно есть каждый день и всю жизнь. И в шок повергает то утро, когда сало в шоколаде есть, а есть его не хочется. Сало и шоколад — всё те же, да уже не те. И что произошло — непонятно.

Часы протикали, что пора мыть кружку и делать ноги из этой панорамной обители. На душе стало вроде бы легче. Какая-никакая, а точка поставлена. Но без осадка не обошлось — пришлось признать этот факт. Очень захотелось написать светлую историю со счастливым финалом. После уборки двора Аня до вечера стучала по клавишам. Потом пришла Майя. Читала, смеялась до слез и плакала от умиления. Было принято коллективное решение, что надо этот опус куда-нибудь заслать. Майя предложила себя на роль почтальона. Аня подумала, сказала, что пусть текст сутки полежит. Потом его подчистит, а потом будем отправлять.

Ночью, после уборки панорамного офиса, Аня с опаской включила бук. Так придирчиво она еще свои опусы не читала. На третьем абзаце перестала оценивать узор из букв критически, а просто читала его с любовью. Ей самой нравилось. Такой психотерапевтический рассказик получился. Быстро скинула текст на флешку, быстро убрала кружку, сложила бук с проводами. Утро подмигивало и что-то обещало.

Двор убирала как-то особенно бодро. Потом пела в ду́ше. И в душе́ тоже. Первый раз за последние два месяца сделала макияж, укладку. Юбку! Надела и сапоги с каблуками. Даже очки для солидности. Всё-таки в мэрию, и не как будущий дворник, а как начинающий литератор идет. Так нарядная Аня и пришла к Майе. Подруга ее даже не узнала.

— Ну можешь, когда захочешь! Я надеюсь, это первые признаки выздоровления?

— Нет, это из уважения к написанному рассказу. Надеюсь, из-за того, что я в юбке и на каблуках, ты не откажешь мне воспользоваться твоей электронной почтой?

— Слушай, в юбке ты становишься занудой, — Майя нервничала, — если так, то продолжай лучше носить брюки!

— Я тоже тебя люблю, — Аня была спокойна и готова поделиться своим спокойствием с подругой.

— Давай уже свою чудо-флешку! Я работать с утра не могу, будто сама в писательницы собралась.

— Ага, сейчас, — Аня стала рыться в сумке, — Май, нет флешки…

— Куда делась?!

— Либо потеряла, либо ночью в офисе оставила — других вариантов нет.

— А если кто рассказ присвоит?

— Другой напишу. А флешку жалко, она с брелоком таким красивым — сердечко на цепочке.

— Брелок ей жалко! Иди в офис, может, правда, хоть брелок найдешь… — Майя чуть не плакала. Ей казалось, что она пробилась в театр на премьеру, расстегнула пальто и увидела, что забыла надеть платье.

Днем офис — тесный муравейник. Красоты нет. Романтики тоже. Панорамное остекление без огней — почувствуйте себя в аквариуме. Аня оценивала ситуацию: «Так, это строительная компания. Вот новость! Она никогда не читала, что написано на табличке. Можно прикинуться клиентом». Она направилась к кабинету, где могла лежать ее пропажа. Ее окликнули:

— Девушка, Вы куда?

— Меня интересует покупка квартиры. Добрый день.

— Здравствуйте, — офис-менеджер сразу потеплела голосом, — Вам в другой кабинет. Пойдемте, я Вас провожу.

— А здесь что же? — Аня растерялась.

— Здесь юридический отдел. А отдел по работе с клиентами дальше. Пойдемте.

Аня прошла в клиентский отдел, взяла какие-то проспекты, визитку и пошла на выход. Было очевидно, что в кабинет юристов она сможет попасть только ночью. Было чувство, что ночью — это поздно, что надо найти решение сейчас. Они с Майкой до ночи сойдут с ума. Без особого повода, но сойдут. Решила всё еще раз обдумать на нейтральной территории. Думала по дороге к лифту, в самом лифте и когда направлялась к выходу. Остановилась почти у дверей.

В здание заходил молодой мужчина. Аня могла бы его заметить, если бы смотрела не сквозь предметы и людей, а на них. Плюс ко всему взгляд ее бродил хаотично. Потолок. Пол. Правая стена. Опять потолок. Опять пол. Именно поэтому, когда она взглядом уперлась прямо перед собой, она неожиданно увидела ботинки. Потом что-то сверкнуло на полу, на том месте, где только что были ботинки. Это показалось очень важным. Несколько стремительных шагов — и Аня подняла запонку. Снова обрела способность видеть предметы, а не смотреть сквозь них. Обернулась, нашла на полу ботинки и окликнула их.

— Вы обронили, — она подняла глаза и увидела мужчину.

Он проверил манжеты.

— Спасибо. Я — Ваш должник, — он вернул запонку в манжету.

Аня внимательно следила. «Должник», — она повторила за ним про себя.

— Да-да! Именно! — у нее появилась идея.

— Что именно? — мужчина насторожился.

— Вы — мой должник. И чтобы не откладывать в долгий ящик момент расплаты, я попрошу ответную услугу прямо сейчас.

— Вы всегда так стремительны? — он явно не рассчитывал, что его слова воспримут так буквально.

— Вам неслыханно повезло. Вы попали именно в такой редкий момент.

— Чем могу служить, простите? — он уже прикидывал, не дешевле ли было бы потерять запонку.

— Э-э-э, Мария.

— Меня зовут Виктор. Чем могу Вам помочь, Мария?

— Только, пожалуйста, не спрашивайте «почему» и «зачем», хорошо?

— Мне уже пора начинать волноваться? — он еще пытался острить, но беспокойство пробивалось сквозь шутки.

— Поздно. Вы работаете в этом здании?

— Да.

— У Вас есть знакомые в строительной компании на двадцатом этаже?

— Да.

— Тогда Вам не составит труда самому или через знакомого забрать флешку с брелоком-сердечком на столе у окна в юридическом отделе. Это не воровство. Это моя вещь.

— Как же она туда попала, если Вы сами не можете ее оттуда забрать?

— Вы согласились не спрашивать.

— Спорное утверждение, ну да ладно. За лифтом есть кофейня — подождите меня там.

— Вам какой кофе заказать? — Аня была уверена в успехе. Вот на сто процентов была уверена.

— Без сахара.

Аня заказала кофе. Себе сладкий каппучино. Второй — без сахара. Пирожных. Съела всё. Заказала снова. Уже без пирожных. Прошло полчаса. Уверенность, что всё получится, стала улетучиваться. Она уже почти смирилась с мыслью, что Виктор не придет, что придется оставить две нетронутые чашки кофе. Потому что кофе этот уже не лезет. Как в дверях появился мужчина небесной красоты. Небесной красоты были на нем очки и костюм. Слово «небесный» возникало невольно, как только удавалось пересечься с этим пепельным блондином взглядом. Глаза у него были синими, как… его же костюм. Собственно, если бы не костюм, то глаза не были бы так заметны сквозь очки. Ему было лет тридцать пять. И было в нем что-то военное. «Штирлиц», — подумала Аня. Две чашки кофе снова приобрели актуальность: «Есть повод задержаться…»

Штирлиц тем временем приближался. Он был такой высокий, что пока Аня опустила глаза с очков до ботинок, она успела дважды «вдруг» подумать: «Штирлиц… А я — будто бы жена Штирлица. Мы сейчас посидим за соседними столиками, помолчим каждый о своем. Выпьем кофе. И разойдемся на долгие годы, но эту встречу будем помнить всегда».

Глаза уперлись в ботинки. Мозг зафиксировал: «Ботинки. Мы знакомы? Виктор!»

— У Вас такой вид, будто Вы разочарованы, — Виктор сел за столик.

— Просто я только что познакомилась с Вами второй раз за сегодня.

— Надеюсь, оба знакомства оказались приятными?

Аня пододвинула ему чашку кофе.

— Извините, но он уже остыл.

— Спасибо, — он сделал глоток, — и в холодном кофе есть своя прелесть.

У Виктора был такой взгляд, будто глазами он начинает говорить раньше, чем голосом. И заканчивал позже, чем голосом. В общем, слушая его, невольно думалось, что голосом он что-то не договаривает. А если смотреть ему в глаза, то их синева не позволяла сосредоточиться и понять, о чем эти его глаза говорят.

— Ну и задачку, Мария, Вы мне задали, — Виктор что-то добавил взглядом, но Аня только еще раз поняла, что глаза у него безумно синие и безумно красивые.

— Что такое? — она старалась не терять нить хотя бы словесного диалога.

— Ваша флешка произвела фурор, — он говорил без восклицательных знаков, но они подразумевались. — Захожу — все офисные жители что-то активно читают и обсуждают. Работа стоит. Они обнаружили флешку, решили посмотреть, что на ней, чтобы понять — кому возвращать. Там оказался рассказ. Безымянный, но довольно смешной. Началось расследование: как эта флешка попала на стол начальника юротдела. Кажется, мне удалось их запутать.

В кофейню стали стягиваться странно смотрящие на Аню-Марию и Виктора люди.

— Уж, извините, не удержался, поддался общему настроению и прочел. Понял, что правдивой истории мне не придумать. Пришлось сочинять на ходу — спасибо упавшей запонке, — что это вчера флешка выпала у меня из кармана — благо я к ним вчера заходил. Что это рассказ одной моей знакомой. У меня есть друг — редактор, и я пообещал ему ее рассказ показать. Чушь полная. Но главное — результат. Вот Ваш брелок с сердечком. Рассказ Ваш, я угадал?

— Мой. Спасибо, Виктор. Будете еще кофе? Без сахара.

— Спасибо, мне достаточно. Откройте тайну, как Ваша флешка оказалась в святая святых — юридическом отделе, если Вы в нем не работаете и не промышленный шпион? Вы же не шпион?

— Не работаю и не шпион. Это случайность. Вчера приходила выбирать квартиру и выронила.

— Тогда почему сами не решились забрать?

— Не знаю. Еще не приняла решения о покупке — не хотелось раньше времени появляться.

— Логично. Но не правда.

— Но и не ложь, — Аня улыбнулась, — это версия, выдумка. Среди версий одна — правда, остальные — ложь. Но все они — версии.

— А если теперь я Вас угощу чем-нибудь, Вы мне скажете правду?

Аня открыла сумку, чтобы положить флешку, и увидела зажигалку. Доставать ее не стала, но быстрое совещание провела.

— Нет, — Аня опять улыбнулась, — спасибо еще раз. И я, пожалуй, пойду. Людно здесь как-то стало. И либо у меня мания преследования, либо эти девушки только вид делают, что пьют кофе. Ощущение, что под лупой нас рассматривают.

— Значит, я был совершенно не убедителен, когда врал про Вашу флешку.

— Это прекрасно, что Вы не умеете врать. Всего доброго!

— Мария, а может быть?

— Предлагаю не делать новых долгов.

— Как скажете.

Аня уже не видела, как выглядел Виктор при этом «как скажете». Но слышала, что в его интонации было многоточие. Что-то он явно не договорил.

Майя как тигрица ходила по кабинету.

— Ну что? — в этом вопросе была вся Майя.

Майка, если бы она была городом, попала бы в известную всем категорию «город контрастов». Она вся состояла из несовпадений. Её внешние данные просто обязывали к яркой и насыщенной личной жизни. Коллеги по работе сломали голову, гадая, во-первых, кто эти загадочные поклонники, которые добиваются расположения такой женщины. А во-вторых, как ей удается так хорошо их прятать, чтобы никаких — ну, никаких вообще! — следов этих загадочных поклонников невозможно было обнаружить.

Майке это всё, конечно, льстило. Потому что ей не хотелось, чтобы кто-то узнал о реальном положении вещей. Майка пресекала на корню все попытки мужчин поухаживать за ней. То она не видела в претенденте собственно мужчину, то видела какую-то корысть в его ухаживаниях. Почему она решила, что статус «коренная москвичка» и «работник мэрии» должны привлекать корыстно настроенных мужчин — непонятно. Потому что жила она с родителями в обычной двушке, и не в самом центре. А в мэрии от нее не зависело распределение финансовых потоков, да и вообще никакое распределение от нее не зависело. Но, будучи человеком решительным по природе, Майя решила, что ее работа накладывает определенные ограничения на ее личную жизнь. Что она, Майя, должна быть безупречна, и ее романы должны быть безупречны — и ей стало легко. Всё, что не было безупречным, отметалось сразу. В результате — отметалось всё. Так она служила своему идеалу. Вслух продолжая мечтать о большой и светлой любви.

Аня чувствовала во всем этом что-то искусственное. Её чутье подсказывало, что причина была в другом. Хотя бы по взгляду, которым Майка иногда смотрела внутрь себя. Она в такие моменты была очень похожа на колдунью. Если бы они существовали, то одной из них была бы Майка. Но Майка то ли сама не могла понять, в чем дело, то ли упорно не хотела об этом говорить. Аня уважала ее право хранить молчание. У каждого среди скелетов в шкафу есть тот, который не показывают даже на презентации скелетов.

— Всё в порядке. Нашлась пропажа, — Аня была несколько растерянна.

— Слава Богу! Отправляй и пошли кофе пить.

— Слушай, кофе я больше пить не могу. Лучше чего покрепче. И вообще, пошли прогуляемся. В кои-то веки я в юбке и при макияже.

— Ну, коли не шутишь, пошли.

Они вышли на Тверскую. Ноги сами понесли в сторону Патриарших. Шли медленно, потому что гуляли. На Малой Бронной нашли новое заведение — Grand Cru.

— Винный ресторан, — сказала Майя.

— Всё, как заказывали, — сказала Аня.

— Место для счастливого безделья, — у Майи появилась интонация экскурсовода, — я в Интернете читала. Подумала, что для особого случая надо иметь в виду — вот и представился такой случай.

— Так ты здесь уже была? — Аня заподозрила подругу в измене.

— Нет, но уже хотела.

Маленький зал и нет посетителей. Стеллаж с бутылками во всю стену. Заняли столик у окна. Аня по привычке положила на стол зажигалку. Подошла приветливая девушка, принесла меню и предупредила:

— Извините, у нас не курят.

— Прекрасно! Мы и не курим. А эта зажигалка не для сигарет, — Аня пыталась придумать аргумент.

— Вы не волнуйтесь, это элемент психотерапии. Девушка лечение проходит, доктор ей прописал: держать перед глазами зажигалку, — выручила Майя. — Вы нам вина белого разливного принесите, пожалуйста.

— Хорошо, — девушка улыбнулась, — и еще раз извините.

Музыка была лаунж, и вино было легким. Всё оказалось как нельзя кстати. Напряжение уходило. Про Виктора Аня почему-то молчала. Вообще все события утра отодвинулись куда-то далеко.

— Ань, ты чего молчишь?

— Я что-то так расслабилась, Май. Еще чуть-чуть и усну.

— Ань, хорош просто так вино тянуть! Тост уже скажи, — Майя поняла, что Ане сейчас нельзя давать молчать, а то и впрямь уснет.

— Ну, за хороший фон!

— В смысле?

— Смотри: музыка звучит фоновая?

— Фоновая.

— Интерьер здешний — фон?

— Фон.

— Вино — фон для еды или разговора?

— Фон.

— Нам хорошо?

— Хорошо.

— Нам нужно, чтобы сейчас кто-нибудь пришел, что-то произошло? Нам нужны сейчас события?

— Не-е-ет, — Майя даже помахала рукой.

— Ну, так выпьем за хороший фон! При таком фоне собственно события можно и даже нужно отменить.

Ждать ответа из журнала стало гораздо легче. И вечер наступил как-то неожиданно. Неожиданность номер два: Ане не хотелось снимать юбку и каблуки. Но бежать четыре квартала туда и обратно удобнее всё-таки в кроссовках.

В офисе было по-ночному тихо. Как обычно, горели огни улиц. Хорошо слушался пылесос. Стучать по клаве сегодня не хотелось. Хотелось просто посидеть, задрав ноги. Послушать музыку. Саксофон очень гармонично должен был звучать сегодня. Именно так он и зазвучал. Блюу-у-уз. У-у-у-блюз. И вот Аня расслабилась в кресле. Зажигалка мерно постукивала по столу.

— Кофе будете?

Ане чудом удалось избежать переломов при падении с кресла. Зажигалка, слава Богу, не пострадала.

— Вечер перестает быть томным… — попыталась она пошутить.

— Итак, что Вы, Мария, делаете в моем кресле? — Виктор был очень доволен собой.

— Любуюсь ночным городом — разве непонятно. У Вас очень хороший вид из окна.

— Логично. Так как насчет кофе? А зажигалку придется убрать — курить здесь нельзя.

— А я и не курю.

— Вы ждали удобного момента, чтобы поджечь офис?

— Вы что-то говорили про кофе? Хотя, спасибо, еще утром приняла дневную норму.

— Уже следующий день начался.

— Логично. Зачем Вы здесь, Виктор?

Аня убрала зажигалку в карман.

— Вы не поверите: это моё кресло. Я начальник юротдела, который в этом кабинете располагается.

— Жопа какая.

— Очень точное определение ситуации. Мне нужно было выяснить, как Вы умудрились забыть свою флешку на моем столе и… — Виктор хотел еще что-то сказать, но Аня его прервала.

— Потанцуем? — она присела в реверансе.

— С удовольствием, — он подал ей руку.

Парить над городом под медленный джаз — это редкое счастье.

— Вы не похожи на уборщицу. Кто Вы?

— Ночная уборщица.

— Вот теперь всё стало абсолютно понятно, — Виктор отступал, но не сдавался.

— Вот видите, Виктор, какое важное значение в нашей жизни имеют прилагательные.

Они смеялись. У Виктора нашелся хороший коньяк. Стало еще теплее и веселее.

— А я отправила сегодня рассказ в «Женский журнал».

Он как будто не услышал и сказал:

— А у меня есть дома телескоп, и я в него смотрю, — он подумал и решил договорить, — на звезды.

— А почему у Вас какая-то почти военная выправка? — Аня подхватила эту игру в игнорирование.

— Думаю, его напечатают, — Виктор менял правила на ходу.

— Уже открыли свою звезду?

— Мой отец был военным, видимо, его влияние.

— Правда? — Аня думала, поймет он, к чему относится это ее «правда» или нет.

— Да, мне понравилось. И всем моим коллегам тоже. Ваш рассказ стал хитом сегодняшнего дня в нашем офисном здании.

На секунду ей стало даже страшно, насколько в унисон они думают.

— Ответа ждать месяц. Это если положительный будет, — Аня не знала, как себя вести, когда твои мысли сходу прочитываются.

— Подождем. Это Ваш диск играет? — Виктор сделал вид, что перестал подслушивать, о чем она думает.

— Да. Люблю джаз. Или Вам не нравится?

— Нравится. И музыка тоже.

Пауза показалась неловкой. У Ани было странное чувство. Это как смотреть в телескоп. Ты видишь звезду. Отчетливо видишь. Ты знаешь, что она точно существует. И, в принципе, до нее можно дотронуться. И тебе кажется, что она твоя. Ты смотришь в телескоп, и ты уверен, что она твоя. А потом, когда отрываешься от телескопа, понимаешь, что она для тебя не более реальна, чем сон. Достать ты ее не сможешь. И для мира в целом ее существование важно, а для твоей жизни — не имеет никакого практического смысла. Оба эти момента совсем рядом. В какой из них ты заблуждаешься? Когда чувствуешь «моё» или «не моё»?

— Который час? — другого спасительного вопроса она придумать не смогла.

— Четыре часа. У нас есть шанс встретить рассвет.

— Виктор, мне пора. Уже четыре утра, и через полчаса мне надо быть на другой работе.

— В полпятого? Мария, побойтесь Бога, — опять в интонации был намек на восклицательный знак.

— Правда. В полпятого.

— Я Вас подвезу.

— На чем?

— На машине, хотя, на чем скажете.

— Какая у Вас машина?

— А8, а что?

— Я могла бы догадаться. А цвет какой-нибудь синий с серым?

— Точно. Так как?

— Я езжу только на красных авто, Виктор. И с детства не люблю авосек.

— Вы когда-нибудь бываете серьезны?

— Вот сейчас будет. Вот сейчас: не надо меня подвозить. Спасибо. Здесь близко.

Он опять что-то сказал глазами, но Аня опять не поняла, что именно.

— И кто же это начинает работу в столь ранний час?

— Дворники.

— Вы опять шутите?

— Нет, утром Золушка превращается не всегда и не сразу в принцессу, а сначала в женщину с метлой, и только после этого иногда в принцессу.

— И всё-таки, Мария, Вы шутите.

— Виктор, согласитесь, это логично! Ночь заканчивается, джаз заканчивается — нужна финальная шутка. Вуаля! — Аня с усилием произносила восклицательные знаки.

— Вы пообедаете со мной сегодня?

— Я Вам позвоню, Виктор.

V

Игра номер раз

Днем Аня уволилась из «Клининг-класс». Она хотела позвонить Виктору и отказаться от обеда, а вместо этого набрала номер Аллы, извинилась и спросила, как оформить увольнение. А вечером Майя визжала в трубку:

— Пришел ответ из «Женского журнала»! Они говорят, что, возможно, напечатают твой рассказ! Ань! Ты представляешь?!

— Так они ж в течение месяца дают ответ. Май, ты ничего не перепутала?

— Ни-че-го! Я три раза перечитала! И гонорар будет! Сейчас распечатаю — сама увидишь. Встречаемся через полчаса в нашей кофейне.

— Не вижу препятствий.

Это был особый вечер. Что-то произошло. Хотелось верить, что важное. Аня рассказала историю про Виктора. Сначала Майя не поверила:

— Придумала новый рассказ, да?

— Май, серьезно говорю — это всё было вчера. И я почему-то уволилась сегодня.

— Почему уволилась? Чтобы с ним больше не встречаться?

— Наверное. Не знаю. Просто не представляю себе вторую встречу с ним — ни в ночном офисе, ни днем в ресторане. Никак. Боюсь, что это станет фарсом. А так — будет рассказом. Придумаю начало и финал — и будет очень красиво. В жизни такие истории редки. В жизни в историях бывают красивые эпизоды, а чтобы целиком история была красивой, да еще и долгой — не бывает такого. Я очень испугалась, что в этой истории появится некрасивость. Или я пессимистка?

— Оптимистка скорее. Оптимисты — это люди, которые выходят из ситуации раньше реалистов, и тем более пессимистов. Значит, ты — оптимистка! Чистой воды, — Майя сказала и сама испугалась, что выдала такое умозаключение.

— Май, есть еще одна новость.

Майя изобразила обморок.

— У тебя случились две рождественские сказки за одну ночь?

— Ну, у меня не настолько плохая новость! Скоро Новый год, Май, и новогодней сказки не будет!

— Ты знаешь, где его искать. Так что если не будешь неумной женщиной, то будет. И, может быть, даже сказка, — Майке было трудно это сказать, но она переборола себя ради подруги.

— Май, он — Штирлиц, понимаешь?

— Понимаю, и что?

— У него телескоп, ты понимаешь! И он в него смотрит! Понимаешь?! На звезды, которые никогда не достать. Понимаешь?

— Понимаю. Он — романтик. Ты считаешь, что те, кто болеет с пивом за сборную Германии или Англии по телеку, когда-нибудь попадут в эти команды? — Майя не знала, как объяснить, но ей казалось, что Аня совершает ошибку.

— Он — шахматист. А я шахматы очень уважаю, но играть в них не умею. Знаю, что получится. А учиться не тянет.

— Слушай, Ань, здесь должны быть нарды. Это почти шахматы — сыграем?

— Научишь? — Аня подмигнула подруге.

Новый год

Решили встречать. И встречать Новый год решили спонтанно — делать всё, что захочется. и, главное, веселиться. Майя пришла к Ане днем и сразу подарила подарок — коньки. Аня молча подала пакет со своим подарком. Из пакета Майя достала… коньки. Поверить в это сразу было трудно. Поэтому сначала они хихикнули, потом хохотнули, а потом уже смеялись до слез. Пытались что-то сказать друг другу, но так и не смогли произнести ничего членораздельного. Теперь у них было по две пары коньков. Розовые и фисташковые. Праздник определенно начинался хорошо.

Майя принесла две бутылки шампанского. Одну решили взять на каток, другой — прямо сейчас отметить подарки. Аня накрыла стол — яблоки и сыр. Ничто не могло ослабить действие волшебных пузырьков. Еще на столе были шашки и домино. Шашки оказались очень удачным дополнением к закуске под игристое. Подруги помнили, что есть правила игры в шашки. Но, пока они их все вспомнили, игристое закончилось. Около десяти вечера подруги выдвинулись на каток.

Москва очень красивая. Огни-огни-огни. Это скажет кто угодно. Даже если видел новогоднюю Москву только по телевизору. И каток на Красной площади — волшебство. И коньки у Ани и Майи были волшебные: у Ани фисташково-волшебные, у Майи наоборот — розово-волшебные. Как и в случае с шашками, подруги помнили, что кататься на коньках они умеют. Точнее, умели. Еще точнее — они не вставали на коньки лет пятнадцать.

— Май, ну если мы, как в шашки играть, вспомнили, что мы не вспомним, как на коньках кататься? — Аня затягивала шнурки на ботинках.

— Ань, у меня сомнений нет, что мировое фигурное катание много потеряло, когда мы пятнадцать лет назад убрали коньки на антресоли. Я в другом сомневаюсь: надо затягивать шнурки или надо, чтобы ноге было свободно?

— Хороший вопрос! Но мои руки утверждают, что надо затягивать. Я склонна им сейчас доверять больше, чем логике.

— Учитывая игристое, я соглашусь с твоими руками, — Майя стала затягивать свои шнурки.

Годы, проведенные в секциях фигурного катания, оставили свой след в мышечной памяти. Они покатились сразу. Легко. Обе. И даже вспомнили какие-то загогулины. Было много людей, и все смеялись. В двенадцать началось что-то невообразимое, Майя откупорила бутылку. Они вместе со всеми кричали и пили шампанское. Потом допивали его на скамейке. Майка знала такую скамейку, которую мало кто знал, но вид с нее открывался потрясающий: и Кремль, и река, и море огней. Смеялись, и вдруг Анька внезапно заревела.

— Ань, что с тобой? — Майя перепугалась, что алкоголь как-то странно подействовал на подругу.

— Май, представляешь, Улька у меня пропала, — Аня говорила на вдохе.

— Куда? — Майя испугалась еще сильнее, что подруга начала бредить.

— Не знаю. Она то на цветке, то в бокале на огурце порезанном зависала. А сегодня ее нигде не было. Боюсь, вдруг вчера, пока елку ставила, раздавила ее. Она ж малюсенькая! На нее наступишь — не заметишь! Это, конечно, смешно, а у меня сердце болит с утра! Я не хотела праздник портить, но сейчас вот опять вспомнила!

Майка положила пустую бутылку в урну. Понять, бредит Аня или нет, можно было только опытным путем: пойти к ней и посмотреть, есть Улька или нет. Майя пожалела, что не справилась об Улькином здоровье в начале вечера.

— Хватит ныть! Пошли искать Ульку твою!

Когда зашли в дворницкую, Майя хотела сразу подойти к окну, но Аня не пустила.

— Май, надо комнату на зоны разбить!

— На какие зоны, ты в уме?

— На зоны поиска, и решить, с какой надо начинать. И ты под ноги смотри внимательно, чтобы не наступить на беззащитность мою!

— Постараюсь, — Майя сочувственно посмотрела на подругу, но язвить не стала по поводу того, что сегодня уже вытоптала здесь всё, что можно, — где рюмка ее обитания?

— На подоконнике, рядом с ёлкой.

Майя стала осматривать подоконник, рюмку. В рюмке Ульки действительно не было.

— Аня, ты всё про свою Улю знаешь?

— В смысле?

— Ну, привычки, особенности характера…

— Ага, она любит глянец. Проедает все журналы, которые попадаются на ее пути. А после глянца она художественно какает. Не то что после огурцов — и следов не найдешь. А после журналов — гламурненько так.

— Аня, ты не всё знаешь про свою Ульку. Она у тебя — мазохистка!

— Что за фантазии, подруга? Ищи лучше сокровище мое виноградное.

— Я серьезно. Вот она — сидит в колючках. Мягкие огурчики и чистая рюмка ей не в кайф. А немытая ёлка и острые иголки — в кайф!

— Нашлась! Ура! Улечка, привет, дорогая! Как я сама не догадалась, где тебя искать?! После твоих иррациональных бросков с верхушки алоэ и эмиграции из теплых мест в зимнюю столицу? — только сейчас Аня поняла, насколько родные они души с Улькой.

— Ань, мы можем теперь выпить не вдвоем, а на троих!

— Май, предлагаю тебе стать крестной Ульки. Как ты на это смотришь?

— С удовольствием, а что мне нужно будет делать?

— Дарить ей елочку на Новый год и глянцевый журнальчик на 8 Марта.

Майя сняла Ульку с ёлки.

— Уля, даю тебе слово — у тебя будет только лучший глянец и самая пушистая ёлка!

Ульке предложили место на столе. Капнули перед ней каплю Асти и каплю Брюта. Она долго (секунд пять) и активно шевелила усиками, потом стала пить Брют.

— Май, вот это — её личный выбор или, так сказать, инстинктивный выбор всех улиток?

— Знаешь, не думаю, что кто-то еще из улиток, кроме Ульки, пил шампанское. Давай еще раз капнем, чтобы убедиться в сознательности ее выбора.

Переставили Ульку на другую сторону стола. Капнули ей еще по капле Асти и Брюта. Она шевелила усиками еще хаотичнее. Потом поглотила каплю Брюта.

— Она выбирает Брют! — Аня с Майей ощутили азарт болельщиков.

Тут Уля стала поглощать каплю Асти.

— Май, она напилась просто… и пьет уже всё подряд… надо посадить ее в рюмку и накрыть чем-то, чтобы выползти не смогла. Боюсь даже подумать, на какие подвиги ее может потянуть. Если уж она в трезвом виде с макушки алоэ кидается, то представь, на что она может решиться сегодня…

— Точно. Мы в ответе за нее! Тем более, что мы-то ее, получается, и напоили…

Уля блаженно уснула в огурцах. И целую неделю не выползала из рюмки и ее не терзали мысли об алоэ и ёлке.

Через месяц рассказ напечатали. Подружки пошли это событие отмечать. Решили без помпы, чтобы не выходить за рамки гонорара. Оделись скромно и пошли в направлении любимых Патриарших. Хотели без помпы, а зашли в «Крылов»…

Заказали. Выпили белого домашнего итальянского. Прилично. Случаю. Поели пасту с белыми грибами. Заказали ванильного мороженого. Чтобы не нарушать цветовую гамму. Всё было вкусно и красиво, но чего-то не хватало. Хотелось какого-то события помимо того, что отмечали. Кураж появился, и надо было его срочно куда-то потратить. Огляделись по сторонам. В углу зала обнаружилась компания.

— Май, я сейчас за тот столик подсяду. А ты фотографируй.

— Что задумала?

— Не знаю пока еще, бум импровизировать! Не сидится мне, понимаешь?

— Ты только не дерзи сильно, я тебя прошу!

— Не боись, Малыш! Усё буит ха-ра-шо!

Мужчины за столиком были что надо — со страниц глянца не иначе. Компания, соответствующая празднуемому дебюту. Четверо, от 35 до 40. Стильные. В понедельник вечером сидеть на четверых с полупустой литровой бутылкой скотча — это и суперкреативное начало рабочей недели. Аня подошла и, не спрашивая разрешения, взяла свободный стул и подсела за столик. Взгляд она опустила, чтобы мужчины освоились и привыкли к ней.

— Девушка, Вы не промахнулись? — секунд через двадцать к одному из мужчин вернулась речь.

— Так кофе хочется… — Аня мечтательно закатила глаза.

— Вы его за нашим столиком будете пить?

— Один за вашим, а второй — за своим, — в этот момент в мире не было глаз чище, чем у Анюты.

— Два кофе, — уже говорил официанту переговорщик от мужской компании, — один сюда, а другой… Барышня, за какой столик подать второй кофе?

— Вон за тот, у окна. Там девушка с копной волос сидит.

— Так чем мы обязаны счастью лицезреть Вас? — говорил один, но этот вопрос читался в каждом лице.

— Просто так, — Аня одарила компанию хитрой улыбкой.

— Мы знакомы?

— Я придумала! — Аня захлопала в ладоши. — Спасибо! Вы мне подсказали чудную идею! Мне пора, — она еще раз улыбнулась, — скажите, пожалуйста, официанту, чтобы и первый кофе он принес за столик у окна, хорошо?

— Вам невозможно отказать, — недоумение было основной интонацией, но выразить его словами молодой человек не смог.

Он и его друзья еще долго наблюдали за двумя девушками, организовавшими странное вторжение в их компанию. А подруги уже обсуждали Анину идею:

— Майя, я придумала игру! Приходим в кафе. Выбираем жертву. Обязательно одну, в смысле, одного. Но чтобы из отдыхающей компании. Выбираем мужские компании. Ты, как сейчас, снимаешь на камеру. Кстати, ты снимала?

— Ага.

— Покажи!

Было всего кадров пятнадцать, но каждый — шедевр, столько экспрессии — искрит просто. Вот немая сцена «Не ждали», вот «Неужели ее телефон именно в моей записной книжке?», «Сознавайтесь, у…уже, кто накосячил?», «Развод — не развод?», «Развела, блин» и, наконец, «Мужики, что это было?».

— Смотри-смотри, — Аня покатывалась, — я глаза закатила, а они! Куда все уставились?! Май, их взгляды моему бюсту льстят. А если бы ты, Май, к ним подсела? Вот с этим точно обморок бы случился.

— Уже говори, что ты там придумала, — Майя несколько засмущалась — она старалась не обсуждать свою грудь всуе.

— Ну вот, — продолжала Аня, — ты снимаешь, а я подсаживаюсь и спрашиваю: «Девушку не покормите?»

— И что? — приток адреналина Майя уже начала ощущать.

— А дальше будет видно. На всякий случай сотню баксов буду при себе держать, на случай поступления предложений, не совпадающих с нашими планами.

Премьера состоялась через неделю. Стали устраивать такие драматические представления раза два в месяц. Окончательный сценарий сложился к пятому спектаклю. Обычно всё выглядело так. Отказов не было. Аню принимали и кормили. А самое забавное начиналось, когда девушка поела.

— Спасибо, Вы извините, что компанию вашу нарушила. Пойду я…

— Не понял? — типичная фраза накормившего.

— Доброту Вашу я не забуду. В церкви обязательно за Вас помолюсь. Что не дали мне умереть с голоду. Спасибо!

— То есть вот так посидела, поела и ушла?

— Так петь я не умею — а то бы спела что-нибудь.

— Ты когда взрослого мужчину о чем-то просишь, не понимаешь, что потраченные на тебя деньги, возможно, придется отрабатывать и не факт, что молитвами?

— Отрабатывать? Так Вы ж по доброй воле?!

— Вот и ты — по доброй воле никуда сейчас не пойдешь, а скрасишь вечер не только одинокого мужчины, но и всей нашей компании. Еда была вкусной?

— Очень.

— Вот и ты что-нибудь повкуснее молитвы придумай, дорогуша. Петь не умеешь — стихи вспоминай. Или прозу.

— Я только монолог Катерины из «Грозы» могу. Или «Песнь Буревестника» Горького. Еще монолог Онегина.

— Вот, видишь — уже репертуар образовался.

Аня тупила взгляд. Компания веселилась.

В это время Майя осваивала профессию папарацци. Снимала все стадии развития беседы. Когда приближалась кульминация — начинала щелкать чаще. Снимки получались волшебные. Нетипичные эмоции на глянцевых лицах. Вот мужчина забыл, что нельзя морщить лоб — от этого ведь морщины могут быть. Вот выпучил глаза — он знает, что ему это не идет, но сейчас ему явно не до красоты. Вот откровенно не понимает, а вот внезапно понял — и капли пота. Была идея сделать выставку, но потом подруги испугались, что побьют. И просто стали придумывать истории про этих глянцевых снаружи мужчин.

Закончилась эта игра внезапно и при следующих обстоятельствах. Всё шло по привычному сценарию. Мелькнула мысль, что забава становится скучной. Потому что всё предсказуемо. Аня уже сказала своё привычное финальное:

— Не волнуйтесь Вы так. Не плачьте, Малыш! Возьмите сто баксиков и успокойтесь. Счастья Вам, самый человечный человечище. Улыбнитесь! Вы получаете титул Мистер Щедрость и Бескорыстие!

Наступила традиционно немая сцена. На лбу Мистера Щедрости выступила капля трудового пота его мозга. И вот Аня уже шагала от кафе, когда ее догнал молодой человек и вернул сотню. Парень был не тот, кто кормил Аню. Видимо, его друг.

— Понравился спектакль? — Аня думала, брать ли деньги.

— Ты съела мало, а сдачи нет, — он спрятал руки в карманы, видимо, понял, что она может попытаться вернуть купюру.

— Спасибо. Удивлена. Приятно, — Аня поняла, что попытка вернуть купюру будет выглядеть в данной ситуации нелепо.

— Опасно играешь. Можешь нарваться на психов.

— Спасибо, учту. Сменю пластинку, — Аня поцеловала рыцаря и пошла догонять Майю. Парень был в свитере — Аня была уверена, что дальше он за ней без пальто не пойдет.

На следующий день пришлось засесть с Майей в «Барракуде». Название таверны показалось подходящим, чтобы отметить закрытие спектакля «Покормите девушку» и придумать новую игру.

Сели за столик у камина. У обеих на камине был пунктик. Открыли меню.

— Майя, вообще-то мы не то место выбрали.

— Почему? Мне здесь нравится.

— Ты в меню посмотри: «Улитки по-бургундски»!

— Да уж… Какие будут предложения?

— Вообще, камин мне тоже нравится…

— Запретить есть улиток мы с тобой не можем — это факт.

— Увы, но факт, Май.

— Мы можем только сами их не есть, — Майя ни на минуту не забывала, чья она крестная.

— Май, предлагаю в знак протеста против поедания улиток съесть пельменей!

— Они тут есть: домашние со сметаной — как тебе такой знак протеста?

— Думаю, что очень удачный знак протеста. И улитки целы — и мы сыты, — Аня углубилась в изучение винной карты.

— Ань, что ты там ищешь? Неужели ты рассчитываешь найти под пельмени какое-то более логичное вино, чем водка?

— Май, но это так экстремально!

— Протестовать — так протестовать…

— Только из любви к искусству, подруга.

— К какому?

— К кулинарному, конечно.

Зимой нет ничего лучше, чем выпить рюмку водки под пельмени — это было открытие. Настоящим потрясением это стало для подруг. Считать себя русскими, прожить почти тридцать лет в России — и не знать азов! Не мудрено, что в голову ничего не шло.

Мимо прошел человек в странно-синем шарфике. Есть такой цвет в природе, не удивляйтесь. Тут же вспомнился эпизод.

Они долго не могли встретиться. Были заняты. Каждый своей работой — куда от нее деться. И вот, наконец, встретились. Виделись недели две назад, еще осенью. А тут вдруг — зима. Ну не странно? И он был в шарфике странно-синего цвета. До умиления странного. Захотелось, чтобы он нахохлился, приобидевшись слегка, а потом обрадовался. Сильно обрадовался. А сильная радость возможна только на контрасте. А он заводился от Аниных шуток. С полуоборота. Потому что сначала на шутку ее шутка вовсе не была похожа. Даже для него. Тем более, сегодня повод для недовольства есть — две недели, это не шутка.

— Есть неприятная новость для тебя, — тихим серьезным голосом сказала она.

— Какая? — пытаясь изобразить спокойствие, сказал он.

Она долго тянула через трубочку глинтвейн. Если бы он курил, то сейчас обязательно бы затянулся. Она пересела к нему на колени. И совсем другим голосом сказала:

— Я очень соскучилась по тебе.

— Это неприятная новость?

Он еще был как струна натянутая.

— Ага.

— Почему неприятная?

— Это очень неприятно. Соскучиваться по тебе.

По мотивам этой истории девушки решили придумать что-то аналогичное, но только для незнакомцев. Решить-то решили, а придумать вот так сразу не получалось.

— Аня, а чем всё закончилось с тем странно-синим шарфиком? — Майя сосредоточенно смотрела в рюмку.

— В тот раз или вообще? — Аня тоже что-то пыталась найти в своей порции водки.

— И в тот, и вообще, — Майя продолжала разговор с рюмой.

— В тот раз всё, как и хотелось, — он сильно обрадовался и потом был чудесный вечер. А вообще… — Аня оторвалась от водки, полезла в сумку, достала блокнот и стала его листать, — вот тут читай.

— Ага. Он уезжал в Европу. Надолго, — Майя начала не очень громко.

— Лучше про себя читай, а то нас не поймут.

— Ага…

«Он уезжал в Европу. Надолго. Даже, скорее, навсегда. Мы были каждый сам по себе. Хотя были вместе уже почти два года. Но его проекты не зависели от присутствия в его жизни меня. Он тоже не занимал в моей жизни слишком много места — спасибо, жизнь хоть чему-то научила. Мы говорили о детях. Но о детях вообще. Мы никогда не говорили о «наших детях». Говорили о возможности семьи, но семьи вообще, а не именно «нашей семьи». В общем, было ощущение, что мы расстанемся. Что лукавить — оно было постоянно в наших отношениях. Но не хотелось. Расставаться, имею в виду. И вот мы сидим в ресторане и внешне всё спокойно. И я решила сказать тост:

— Хочу выпить за то, чтобы ты оказался из числа тех немногих мужчин, которые не предпринимают попыток вернуться. Большинство с разными интервалами, после того как мы расставались, почему-то пытались вернуться назад. А возвращаться было уже некуда.

— Но мы же не расстаемся.

— Может быть, ты и «нет», а я — «да».

— Давай без трагедий, не замечал в тебе к ним склонности.

— Притворялась.

— Искусно.

— Спасибо.

— Я могу еще вернуться. И скоро.

— Тем более нет. Не люблю неудачников…»

Майя закрыла блокнот. Глаза поблескивали.

— Вот умеешь ты нажать словом, Ань.

— Прости, дорогая. В данном случае — без умысла.

— В шарфике и Мистер Комфорт — это один и тот же мужчина?

— Что ты! Конечно, нет. Шарфик был гораздо раньше. У него всё получилось, и он не вернулся. Так наши общие знакомые говорили.

— Вы не общались больше?

— Не-а. Во мне уже тогда сформировалось устойчивое сочетание легкомыслия и последовательности, — Аня показала подруге язык и почему-то изобразила кавказский акцент, — сказала расстаемся — значит расстаемся! Точка!

Кулак опустился на стол. Соседние столики обернулись. А Майя с Аней хохотали. Громко, но прилично.

Так за разговорами под пельмени шел активный поиск новой ключевой фразы и целевой аудитории. Решили запустить пробный проект по изучению мужской души в спорт-клубах.

Пошли в зал. Самый лучший. Таких всего пара-тройка в Москве. Проект завершился, толком не начавшись. Во-первых, он оказался очень затратным. А если учесть, что деньги девчонки так не зарабатывали, а, наоборот, тратили, то получалось совсем неподъемно. Во-вторых, в таких пафосных местах все настолько сосредоточены на себе, что любую шутку воспринимают как личное оскорбление. Что ежу понятно — чревато… Кругом не воздушные шары, а сплошь тяжелые предметы… И в-третьих, так и не смогли придумать саму игру. Ну не понятно было, вокруг чего можно обвести почти голого потного человека. В общем, провели два волшебных дня — йога, бассейн, турецкая баня, массаж, spa — всё, что можно было получить здесь на абонемент выходного дня.

Потом думали про горнолыжников, пока думали — зима сказала, что скоро собирается закончиться. Особенно громко она это сказала, когда Аня с Майей вышли из кино.

— Какой красивый фильм, какой красивый фильм, какой красивый фильм, — Аня качала головой и пела, — говорила тебе, что надо «Ангел А»! Вот представь: мы его пропустили!

— После смерти Анны Карениной… вторую трагедию такой величины я бы не пережила… — Майя изобразила скорбь.

— Это должна была быть моя фраза! Ты украла у меня фразу! Про Каренину — это моё! Это самая большая трагедия моей жизни! Верните мне, Майя, верните!

— Дарю! Безвозмездно!

— Спасибо, дорогая… Ты уже согласишься, что Бессон снял волшебное кино? — Аня перед носом у Майи приперла ногой дверь в кафе.

— Учитывая внезапно открывшиеся обстоятельства, — Майя посмотрела на Анину ногу, — я готова свидетельствовать, что не только фильм должно причислить к чудесам, но и Бессон — волшебник!

— Я знала, что твое чувство справедливости не позволит тебе сказать по-другому, — Аня убрала ногу. — Прошу Вас! Зайдите и откушайте, что Бог послал.

Майя протянула руку, чтобы открыть дверь, но Аня снова приперла дверь ногой.

— Еще один вопрос позвольте, Вам, как знатоку современного искусства?

— Любопытны Вы, однако…

— Как Вы думаете, Майя, мы сильно испортим карму наших будущих детей, если посетим галерею Мылова?

— Непоправимо.

— А виды Парижа для кармы вредны?

— Полезны, и очень!

— Тогда пошли еще раз в выходные на «Ангела» сходим?

Майя выразительно посмотрела на ногу Ани, подпирающую заветную дверь.

— Подчиняюсь грубой силе!

VI

Весна принесла вдохновение, романтические настроения, и именно тогда Аня придумала новую игру — «Хочу за тебя замуж». Очень интересно было наблюдать за реакцией мужчин, когда первой фразой разговора была именно «ХЗТЗ», а не «привет», например.

Первый опыт провели традиционно в кофейне — подопытный парень подавился кофе. Второй — в алкомаркете среди бутылок коньяка, кажется, ровесника Ани и Майи (если не вместе, то каждой в отдельности — точно). В этот раз пострадал алкомаркет, поскольку экспериментальный мужчина забыл про коньяки. Аня сказала ему:

— У Вас есть несколько секунд на то, чтобы уйти. Я закрываю глаза и считаю до двадцати, потом открываю глаза и начинаю Вас искать. И если нахожу — берегитесь. Точно выйду за Вас.

Майя фотографировала. Догадайтесь с одного раза, с какой скоростью кандидат в женихи покинул магазин? Конечно, Аня не закрыла глаза и не считала — не могла отказать себе в удовольствии наблюдать этот бег с препятствиями. Стеллажи с бутылками под потолок вообще очень фотогеничны. А когда на контрасте с их статичностью эмоционально заряженный человек совершает хаотичные движения — это становится картиной.

И девушки уже привыкли к тому, что мужчина бежит, как напоролись на Славу. Он был пятым или шестым. У него оказалось отменное чувство юмора, много скуки и еще больше денег. В общем, Анины слова вызвали мощный выброс адреналина в его кровь. Но ему показалось маловато (адреналина), он захотел добавки и ответил: «Выходи». Давиться кофе была, понятно, чья очередь. Не смейтесь, но встреча эта происходила в дешевом летнем кафе.

— Хочу настоящую свадьбу: платье, фату, две машины в загс: с куклой-невестой белую и куклой-женихом черную. Лимузины хочу! Потом банкет под открытым небом и живую музыку! — пыталась запугать сымпровизированного жениха Аня.

Майя вообще забыла про фотоаппарат. Она сидела через два столика. С открытым ртом. Она всё слышала и не верила ни ушам своим, ни глазам.

— Составь список музыкантов, кого ты хочешь услышать на нашей свадьбе, — не снимая темных очков, сказал Слава.

Аня пыталась вынудить его пойти на попятную, но он крепко держал удар.

— И мы не будем спать до свадьбы.

— А после?

— После чего?

— Свадьбы — чего еще? Мы ж женимся.

— Ты всё-таки не понимаешь, сколько это мероприятие тебе будет стоить. Я могу помочь только морально.

— Не переживай, бабла хватит. И на свадебное путешествие останется.

— А что будет потом?

— Будешь меня любить и всячески ублажать. Родишь детей и постараешься не испортить этим фигуру.

— Жлобски прозвучало.

— Шутка. Я тоже пока не знаю, что будет потом. Но что-то в этом есть.

Славка был большой. Высокий — было бы сказать неправильно. Хотя это было правдой. Мужчина под два метра ростом и весом чуть больше центнера. У него была большая лысая голова. На руки смотреть было страшно, потому что можно было представить, что он может сделать этими руками, если решит приложить силу. Даже полсилы. Поэтому на предложение поесть в нормальном месте Аня согласилась сразу. Сработал инстинкт самосохранения, который временно отказал ей — иначе она бы не подсела к нему несколько минут назад.

— Хорошо, поесть там, где есть еда, я согласна. Куда идем? — Аня пыталась придумать, как ей улизнуть по-тихому.

— К машине, — Славка поднялся из-за столика.

Аня в ужасе закрыла глаза. Майка в том же ужасе, но фотографировала.

— Чего жмуришься?

— Кроме еды там должно быть еще и красиво, — откуда у Ани взялись силы, чтобы выставлять ультиматумы, она и сама не знала.

— Вкусно и красиво — понял, — голос Славки звучал откуда-то с неба и очень дружелюбно.

Аня собралась с силами, встала и пошла к машине. Надо сказать, что Слава одет был соответственно случаю — походу в ресторан то бишь. На нем была майка, не футболка, а именно майка. Шорты и сланцы. Чтобы представить точно — это когда утопишь джинсы с рубашкой и ботинками до кучи в речке, то купишь у первых попавшихся китайцев такой комплект. Вот так был наряжен Анин жених.

— Слава, — Аня решила осторожно, но спросить, предполагая, что может произойти, если Славку не пустят в ресторан, — а ты, выходя из дома, сразу вот так и думал, чтобы в ресторан пойти? Сообразно случаю и одевался, да?

— Да я вообще за сигаретами вышел. Еду себе. А тут — кафешка. Решил квасу выпить.

— А почему не курил? И сигарет у тебя нет?

— Так я ж не курю!

— Да ты что?! А вышел за сигаретами, да?

— Ага, ты в чем-то противоречие видишь?

— Что ты!

Аня развернулась всем телом и, пытаясь изобразить неподвижную статую, стала удаляться. Почему-то ей показалось, что таким образом она уйдет незаметно. Моментально ее вовлекли в исполнение акробатического этюда «подъем, поддержка и транспортировка за локти». Ее поставили на то место, откуда она начала движение, «кося» под статую. И, будто ничего не произошло, продолжили с ней разговор с того же самого места, на котором он был прерван.

— Я же не спрашиваю, почему ты мусолила в руках зажигалку, но не закурила.

— Спроси.

— Курить хочешь?

— Нет, я не курю.

— Вот и я говорю, что вышел за сигаретами. Мы уже пришли. Вот — мой лимузин.

Славка с гордостью пригласил Аню к Смарт-Сити. Анна обалдела. Это была фисташкового цвета малюсенькая машинка.

— В траве сидел кузнечик, совсем как огу-… фисташка, зелененький он был! Представьте себе! Представьте себе! Совсем как, блин, фисташка! — запела Аня, и получалось очень выразительно. — Ты в ней вообще помещаешься?

— Это для прогулок.

— Ага, у людей экипаж, у тебя — эпатаж…

— Ага!

— Почему не велосипед, сэр?

— Ха! Этот эксклюзив я приберег для нашего свадебного путешествия! В какую страну мира мы отправимся?

— Австралия…

— Водный велосипед! И свадебное путешествие длиною в жизнь! — он хохотал.

— Знаешь, а еще есть роликовые коньки… — Аня поняла, что легко ей не выскочить.

Славка сиял как воскресный самовар.

— Есть еще Мерс-галентваген и Хаммёр.

— Так уже лучше — кирпично-прямоугольное тебе идет больше.

Они сели в машину. Славка на удивление поместился и даже не упирался коленками в нижнюю челюсть. Машина завелась, и заиграла музыка: «Я сижу на поляне!»

Они посмотрели друг на друга и хором громко запели: «Я пятно среди белых акаций, я жду Мамаду-у-у!»

— Аннэт, ты откуда слова знаешь? — Славка искренне удивился.

— Я ее люблю, эту песню. У меня она еще на кассете была записана. Мамаду-у-у!

— И я люблю. Сидеть на поляне и ждать Мамаду.

— А я люблю манго. И «Манго-манго» тоже.

Они поехали. А Майя осталась. Её забыли. Забыла Анька, конечно. Хотя Майя была рада, что про неё забыли. Она честно снимала всё. От начала и до конца. Это был самый длинный и самый прикольный фоторепортаж. С петлей на шее тут были оба, правда, по очереди — сначала Славка, потом Анька. Шедевр!

Драки у ресторана не случилось. Славку пустили с поклоном. Это был его ресторан. Здесь было и красиво и вкусно. И играла классическая музыка, что никак не вязалось с его майкой и сланцами.

— Очень странное музыкальное сопровождение. Ты выбирал?

— Ага, — Славка с удовольствием уплетал мороженое.

— Это из детства — я ж играл на скрипочке.

У Ани отвисла челюсть.

— Не на скрипке! А именно на скрипочке. Настоящую скрипку не успели купить. А на маленькой и хрупкой скрипочке меня учили играть. Я её так берег, что старался не играть при первой же возможности.

— В смысле?

— В прямом — боялся сломать. Я всё время силу сдерживал, когда на ней играл. Она ж хрупкая. Мне её жалко было. Но музыку я люблю. У меня дед скрипач был. И бабушка из аристократов. Но об этом потом. Ты наелась?

— Более чем. Спасибо.

Ане очень хотелось достать зажигалку, но ей не хотелось обсуждать, зачем она её достала, если опять не закуривает и вообще не курит. Она просто постукивала пальцами по столу.

— Тогда по делу. Ань, надо тебе машину заказать, пока в свадебное не укатили. К нашему возвращению её как раз подгонят.

У Ани душа опять упала в пятки — он ничего не забыл. Но она понимала: нельзя показывать, что она боится — сразу сожрёт.

— Так подари мне свой Смарт — я согласная. Мне он подходит. И не париться никому.

— Это очень личная вещь, даже интимная, — Славка понял, что такими словами он выпадет из образа, а потому быстро поправился, — это будто ты трусы у меня возьмешь поносить… Не гигиенично.

Аня поняла, что Славка не врал про дедушку. И про бабушку тоже.

— Да уж… сравнил — так сравнил. Только тогда это больше похоже, будто бы ты носишь мои трусы. Причем — детские.

— Девушка! В платье из ситца! На грубость нарываешься! Скажи еще — стринги!

— Детские говорю! Дети стринги не носят. Даже девочки. Поэтому просто фисташковые с рюшечками.

Славка пыхтел.

— Ну ладно — давай мириться! Сам ведь про трусы начал — сам и получил…

— Ладно, мир. Кстати, как твоя фамилия?

— Тимофеенкова, а к чему это «кстати»?

— К тому, что скоро ты станешь Махнова, — Славка сказал это с гордостью.

— Не может быть… Не может быть такого счастья, — Аня громко сглотнула слюну, — хорошо, что не просто Махно…

Уже на следующий день Аня выбирала платье, кольца, машину, музыкантов и т. д. и т. п. А еще через день ехала в белоснежном лимузине с куклой-невестой на капоте.

Славик ехал следом в черном лимузине с куклой-женихом на капоте, соответственно. Едет Славик и не ждет сюрприза — расслабился. А невестушка ему приготовила кое-что. Наняла водителем своей машины гонщика. И, как его отрекомендовали, очень хорошего гонщика. Невеста отъехала буквально двести метров от подъезда и сказала водителю:

— Гони! Наша задача — оторваться от хвоста.

— Вы уверены?

— Абсолютно.

Водитель Славкиной машины оказался тоже «стреляным» воробьем и тут же смекнул, что первая машина уходит. О чем сказал клиенту, то есть Славику. Жених сначала не понял (мальчишник вчера и с утра для храбрости — понять можно), потом не поверил опять, но глаза всё видели сами. Тогда зазвонил Анин телефон.

— Вы что там вытворяете?!

— У нас не было выкупа.

— Чего не было?!

— Вы-ку-па. Понятно или по буквам повторить?

— Кончай дурить!

— Спокойно, Слава. Я — не Дубровский.

— Задницу надеру!

— Догони для начала. В общем, так: если догонишь — пойду за тебя, нет — не пойду, — и Аня отключила телефон.

Потом Славка сказал, что такого адреналина у него еще не было. Потом, потому что в это утро он, конечно, Аню с Сашей не догнал. Саша — водитель-супергонщик, как вы понимаете. Они оторвались и укатили в Суздаль. Пили шампанское, глядя на купола. Пила Аня, а он только делал вид, что пьет.

Саша больше молчал. На вид ему было от тридцати до сорока — очень смущала очень красивая, но какая-то ранняя седина. Глубокие «видавшие виды» карие глаза. Хорошо сложен, со вкусом одет. Но не модно. Его явно не заботило, как он выглядит. Если бы его спросили: во что он сегодня одет? Когда стригся? Брился ли сегодня? Он бы не ответил. В нем была какая-то внутренняя сосредоточенность. Но Ане было наплевать, кто, где и на чем сосредоточен, — ей был нужен собеседник, поэтому даже Сашу она-таки вытащила на разговор:

— А как бы ты поступил в такой ситуации?

Саша смотрел на Аню и молчал.

— Саш, я тебя спрашиваю: как бы ты в такой ситуации поступил?

— А я бы в такую ситуацию не попал.

Аня удивилась. Очень искренне.

— Это еще почему?

— Не думаю, что это твой первый финт ушами. Предыдущие должны были навести твоего жениха на размышления.

— Этот — один из моих лучших, если не лучший финт…

— Только под анестезией можно думать о свадьбе с тобой, — Саша улыбнулся, — но смотреть на такие финты глазами водителя очень даже интересно.

— Налей лучше мне шампанского, чем гадости всякие говорить, — Аню на самом деле эти слова не задевали.

Саша видел, что она не задумалась и не обиделась. Его этот факт заинтересовал:

— Не жалко вот так совсем рвать?

— Почему совсем?

— Ты после всего думаешь вернуться?

— Просто Джеймс Бонд говорит: «Никогда не говори «никогда», — я прислушиваюсь к суперагенту.

— А если серьезно?

— Вернуться — нет, но всё имеет свойство меняться: я, он, жизнь. Если бы кто-то год назад сказал мне, что через год я буду в свадебном платье с левым мужчиной карабкаться на колокольню в Суздале после того, как сбежала со своей свадьбы в Москве, — я бы спорить не стала, просто дала телефон хорошего психиатра. И была бы уверена, что психоаналитиком этому человеку уже не обойтись.

— Я думал, что меня уже ничто удивить не может. Поделись, как можно сохранять спокойствие и хорошее настроение, бросив мужчину у загса?

— Я оставила ему самое ценное.

— Неужели? Что же это такое, по-твоему?

— Воспоминания, Сашенька. Не омраченные обыденностью.

— А может быть, он хотел омраченных воспоминаний?

— Знаешь, люди лукавят, когда говорят, что по-настоящему ценят то, что имеют. Только потеряв, начинаем ценить. Особенно мужчины. А потеряв безвозвратно, производим в идеал.

— Я думаю, что сейчас он с тобой не согласится.

— Потом согласится. У Славки зависимость не от меня, а от высокого содержания адреналина в крови. Ты можешь себе представить бытовой источник адреналина?

— Не могу.

— Вот и я не смогла. Сколько в зеркало ни пялилась.

— Хорошо, ему — наадреналиненные воспоминания, а что тебе?

— Послевкусие. Оно хорошо, если наступает после отношений. Если еще в них, то оно многое портит. Мы, конечно, сейчас не говорим о настоящей любви.

— Можем и поговорить, — Саша подлил шампанского, — интересно услышать твою интерпретацию.

— Серьезно?

— Серьезно.

— А шутить на предмет настоящей любви можно?

— Тебе?

— Вообще.

— Я бы воздержался.

— Почему?

— Есть понятия святые, что ли.

— О таком молчат. А обо всем, о чем говорят, можно шутить. Я так думаю, уж извини. Если будем говорить о настоящей любви, то я оставляю за собой право шутить.

— Тогда не будем.

— Саш, — Аня внимательно и без смеха посмотрела ему в глаза, — что ты себе никак простить не можешь?

— Ты о чем?

— Мне кажется, что у тебя какой-то бесконечный день сурка. Внешне ты вроде бы живешь. Но на самом деле ходишь по кругу. Есть что-то, что не отпускает тебя или что ты отпустить не хочешь.

— Странно, от тебя такой наблюдательности не ждал.

— Извини, не со зла задела.

— Пошли на колокольню поднимемся — вид там хороший.

— Что, Саш, и крест есть?

— Есть.

— И на колокольне этой бывал?

— Бывал.

— Сильно тебя зацепило, дорогой, сильно. Не хочешь говорить — не надо! — Аня подобрала платье. — Ну, веди, Сусанин на колокольню — видом любоваться хочу!

Саша оказался очень интересным. Провел для сбежавшей невесты экскурсию. «Свадьба» шла, и была очень занимательной и интеллектуальной. Они поставили свечи. Потом ели в каком-то подвальчике. Гуляли вдоль белых стен. И Аня на третьей бутылке шампанского чуть не вышла замуж за Сашу прямо в Суздале. Шампанское на свежем воздухе бьет в голову с особой силой. Но решила, что две свадьбы в день — многовато. И они решили, в смысле она решила, что они будут дружить, а там — видно будет. Саша согласился с ее доводами.

Поздно ночью беглецы вернулись в Москву. Москвы Аня в этот вечер не помнила — спала на заднем сиденье. Саша занес ее домой. Она даже не проснулась.

Утром поздоровалась с Улькой, выпила таблетку от «головы» и включила телефон. Сразу позвонил Слава и «забил стрелку». Послала его к черту и продолжила спать. Славка опять позвонил. Пришлось идти на свидание. Он сказал про адреналин, про то, что теперь точно хочет на ней жениться, только машина до загса будет одна.

Ане пришлось соврать, что она изменила ему с гонщиком Сашей. Славка взвился до небес.

— Думала, убьет меня. Но он сказал, что с моим появлением он перестал скучать, и дефицита в адреналине тоже не стало. Что плевать на Сашу, это было ДО нашей свадьбы, спишем на девичник, — это всё Аня рассказывала Майе в лицах, прихлебывая минералки.

— Ну, и что дальше? — Майя хлебала минералку еще быстрее Ани.

— Ну вот, Славка и говорит: «Пошли в загс». Я ему: «Предлагаю сначала позавтракать. Потом заняться любовью. Потом поспать, проснуться и решить, что и так у нас всё хорошо и загс со свадьбой — нам не надо».

Пришлось придумывать, как оттянуть свадьбу. Это могло быть всё, что угодно, но обязательно связанное с нею. Аня предложила разведать маршрут для свадебного путешествия: провести по паре дней в Риме, Милане, Венеции и на Сардинии.

Выбрать отель в Риме — легко. Аня залезла в Интернет и набрала в Яндексе: «Отели Рима». Повылезали ссылки. Надо сказать, что познаниями в итальянском ни жених, ни невеста отягощены не были. Поэтому когда она увидела слова «De Russie 5* luxe», радости не было предела:

— Слав, представляешь в самом центре Рима отель «Россия». В Москве её того, а в Риме — она вот она!

— Ещё какие аргументы будут?

— Сейчас, вот смотри — расположен на фешенебельной улице Бабуино! Слав, «бабуино» — нам с тобой родное слово!

— Это наезд, а не аргумент, дорогая.

— Или мы будем жить на улице Бабуино, или нигде!

— Вот это аргумент так аргумент. Где нам с тобой в Риме еще жить как не на Бабуино. Гостиница «Россия» на улице Бабуино — я бы удивился, если бы ты выбрала что-то другое.

Аня взяла больничный на неделю и укатила со Славкой в Италию. Сказать легко, но и провести эту неделю, казалось, будет совсем не трудно. Сначала казалось. Решили всё делать по интуиции — куда приведет, туда приведет. Идея была Анина, конечно, за что она и получила «пять баллов» от жениха и пластиковую карту на бесконтрольные расходы. Её ещё бы кто отпустил хотя бы на пять метров от носка или пятки правого Славкиного сланца. От левого сланца её, впрочем, тоже не отпускали.

Улица Бабуино себя оправдала полностью. Подвел Славкин партнер, Андреа, который обеспечивал культурную программу. Аня была в предвкушении, что увидит всё. Вот так просто — увидит всё, и всё. Андреа решил, что начать надо с ознакомления с необычным памятником — уста правды, или правосудия. Они подошли втроем к плоской голове на стене. У этой головы объемным был только рот. Приоткрытый рот уходящий куда-то в глубину стены. Аня посмотрела — ну, лицо и лицо. Ну, рот открыт. И тут Андреа выступил с речью:

— Здесь издавна проверяли, говорит человек правду или лжет. Надо положить руку в отверстие и сказать что-то. И если ты лжешь, то статуя откусит руку.

Славка спросил Аню:

— Ты за меня выйдешь?

— Конечно, — Аня зевнула — она еще толком не проснулась.

— Тогда клади руку, — Славка был как-то подозрительно категоричен.

— Куда? — Аня начала просыпаться.

— Туда, — сказал Славка, показывая на уста правосудия, или правды, что для Ани было едино.

— Зачем? Это ж давно всё было! — Аня на всякий случай спрятала руки за спину.

— Затем. Проверим. Боги не имеют срока годности. Клади руку, — Славка сделал шаг к Ане.

Каменное лицо в стене как-то совсем перестало быть дружелюбным.

— Тогда и ты клади! — Аня решила сыграть ва-банк.

— Зачем? — Славка остановился. Он не понял.

— Я тоже хочу спросить! — Аня уперла руки в боки.

— Что спросить? — Славка прикидывал возможные вопросы и степень угрозы.

— А ты клади, а потом я спрошу, — Аня поняла, что опасность почти миновала.

— Сначала ты! — Славка не мог сходу подобрать аргументы.

— Чего ты боишься, а, Слав? — Аня развернулась к Андреа. — И ты, Андреа, клади руку! Я и тебя спросить хочу…

Андреа перестал улыбаться. Он посмотрел на Славку.

— Быстро по очереди руки в рот этой правды кладите! — Аня поняла, что отбилась, но страх еще не прошел.

— Сдаемся! — Славка с Андреа, смеясь, синхронно подняли руки.

— Вот то-то! — Аня глубоко вдохнула и медленно выдохнула. — Значит, так: я устала от вас и хочу в отель. В турецкую баню хочу. Вы можете идти на все четыре стороны. Часа через четыре будем ужинать и потом сразу поедем в Милан. Там от вас, трусливых врунов, больше толку будет — будете покупки мои таскать.

Оторваться от Славкиных сланцев Ане не удалось — Славка и Андреа тоже оказались любителями хамама.

Рим задал ритм: один город — один день. В Милане Аня решила просто погулять по городу. Здесь они наконец-то увидели площади и голубей. И много людей, и магазины. Одежду ей мерить не давали, поэтому она успевала схватить пару туфель и в них выйти из магазина. Туфли на босу ногу натирают эти самые ноги очень быстро — Аня об этом знала. Именно поэтому метров через двести ей нужны были пластырь и другие туфли. Андреа шел за пластырем, а Славка заносил её в магазин. «Старые туфли» отправлялись в пакет и выбирались новые, которые не беспокоили несчастные натертые места. Часа через два на Аниных ногах не было живого места. Зато туфли были на любой случай жизни.

Ноги болели по-настоящему. Хотелось холодную ванночку ногам и потом залечь в номере с кондиционером. Еще мечталось вздремнуть, и чтобы никто не просил адреналина пару-тройку часов.

— Слав, может, вы дальше без меня?

Ага, как же! Номер был трехкомнатный, поэтому друзья расположились в гостиной. Аня уснула в спальне. Когда она проснулась, была ночь. Славки рядом не было. Аня, ковыляя, пошла искать его по номеру. Было тихо. И даже страшно. Другая луна, другие тени, другая тишина. Никого не было, но было ощущение, что кто-то в номере есть. Стало просто жутко. А когда она запнулась и поняла, что запнулась за чью-то ногу, Аня заорала. Кто-то закрыл ей рот рукой. Она почти потеряла сознание, когда до неё стали доходить слова, и слова эти были на русском языке:

— Что ж ты блажишь-то как резаная, ты ж всего-навсего ноги стерла…

Это был Славка. Он сидел у балкона в полной темноте. И мирно тянул холодное розовое вино.

— Ань, ты посмотри, какой вид, — он посадил её к себе на колени и обнял, — что у тебя сердце-то так стучит?

Аня залпом выпила уже второй бокал.

— И Милан я тоже люблю, — сказала она и налила третий.

— Я так понимаю, что программу придется изменить и ехать на Сардинию — лечить в море твои ноги, а уж потом в Венецию, — Славка гладил её по голове, — скажи, что сильно напугалась, а? Ань, ну скажи?

— На Сардинии ты будешь меня топить, а в Венеции — что со мной сотворишь?

— Замурую в стену, видимо, — Славка понес ее в кровать. — Ну прости — я ж не хотел тебя напугать. А совсем наоборот.

На следующий день они были на Сардинии. Вечером их ждал домашний ужин в семье сардов, у кого Андреа снял для Славки с Аней комнаты. Андреа привез их сюда и оставил, сказав, что у него дела на пару дней. Здесь не было туристов. Здесь отдыхали только сами итальянцы.

Риомаджори стал местом первой настоящей встречи с Италией и итальянцами. На Сардинии необыкновенное море, морские ежи и очень сильные ветры. Уже на следующий день они плыли на яхте. Славка оказался заядлым рыбаком — и только этой его страсти Аня была обязана тремя днями покоя. В радиусе пяти метров от Славкиных сланцев, конечно. Яхта была, к счастью, приспособлена не только для рыбалки, но и для отдыха. А потом он сказал, что сюда надо ехать большой компанией — иначе ему скучно. Ему ближе Италия туристическая, а не Италия для итальянцев. Так наступила очередь Венеции.

Каналы — это не то, что потрясло Аню больше всего. Больше всего её потрясли улицы… В сердце города, там, где не ступает нога туриста, улицы очень узкие. Аня стояла и держалась руками за противоположные стены, а руки были согнуты в локтях! Со Славкой кое-где они проходили только гуськом — по-другому никак! Такой была заповедная тропа к волшебной итальянской еде. Еде не для туристов. Еде, которую итальянцы готовят для себя. Только в заповедных итальянских кварталах готовят эту неведомую туристам пасту и пиццу. Итальянцы очень гостеприимны и очень любят туристов, но себя они любят больше. Поняв это, Славка проникся к этим парням настоящим уважениям: «Теперь понял — родня мы с итальянцами…» После обеда они отправились выбирать маски.

— Давай на свадьбу маски наденем? — Аня надела какую-то жуткую физиономию.

— Интересное предложение… — Славка выбрал себе маску еще страшнее.

— Это была шутка! — Аня надела классическую белую маску с улыбкой.

— Удачная шутка, которую в наших силах сделать правдой, — Славка не шутил.

— Слав, это ж свадьба, а не карнавал…

— У нас будет и свадьба и карнавал в одном флаконе! Мы и всем гостям маски купим, — и он стал показывать продавцу маски, которые будет брать.

— А ты не боишься меня с кем-нибудь перепутать?

Затаренные масками они приехали в аэропорт. Ане стало грустно. Шесть дней прошли слишком быстро. Было чувство, что не хватило одного дня. Шесть дней как-то не логично, вот семь — совсем другое дело.

— Слав, а давай вернемся в Милан?

— Зачем?

— Я там очки забыла…

Для Славки это был аргумент, чтобы задержаться еще на день.

Когда вернулись в Москву, Аня написала записку: «Спасибо, Славка, что показал мне Рим и Венецию. Отдельное спасибо за туфли и вылеченные на Сардинии ноги. Долго быть адреналиновым донором — очень утомительно. Извини. Целую нежно».

Аня перекрестилась, что не показала Славке свою дворницкую квартиру, а то пришлось бы неизвестно где скрываться. В общем, Аня ушла от Славки.

VII

Петр, который художник, обиделся, что Аня не позвала его на свадьбу. Факт, что свадьбы не было, ускользал из поля его зрения. А факт, что его, единственного друга, не позвали на свадьбу — «сверлил» ему мозг.

— Петр, у меня личная жизнь развалилась, а ты?!

— А нечего в игры дурные играть! — Петр громыхал посудой.

— Почему дурные?

— Конечно, две дурищи вы с Майкой.

— А Майке-то за что досталось?

— За то, что ты меня на свадьбу не позвала — вот!

— Так мне и выговаривай, а Майка-то при чем?

— Я вот вас, дурищ, напишу! Как вы Москву веселите!

— Петя, напиши, а? Как мы, дурищи, Москву веселим! Петя! Ты — чудо. Напои чаем, а? Тебе, поди, и мед уже привезли?

Так появилась лучшая Петина картина. И к нему вернулась жена. Заходить к ним часто стало как-то неловко. Пока Аня не познакомилась с Мариной — женой Петра.

Марина оказалась очень высокой и не хрупкой. Она казалась монументальным произведением искусства. Типа колхозницы Мухиной. Она молчала. И казалось, что если она заговорит, то это будет громоподобно. Отношение Петра к ней можно выразить одним словом — благоговение.

— Хлебов, ужинать иди! И гостью зови.

Аня замерла. Даже зажмурилась. Несколько секунд она ждала грома и молний. Но буря не случилась. Они с Петром зашли на кухню.

— Марина, — она протянула Ане руку и улыбнулась.

— Аня, — Аня как завороженная смотрела на Марину.

— Спасибо, что поддерживали этого оболтуса без меня.

— Марина, а как же Вы вернуться решились?

Женщины говорили так, будто Петра в этот момент рядом не было. А он преспокойно сидел на стуле и пил чай. Любовался на жену и не обижался на слова типа «оболтус».

— Вы спросите лучше, как я решила уйти! — Марина смеялась.

Она не говорила, а пела. Ее бархатный голос можно было слушать, не вслушиваясь в слова.

— Петр мне рассказал, как он стены снес.

— Честный, — Марина с любовью погладила мужа по голове.

— Мы уже почти всё варенье съели, — Аня смотрела на чету Хлебовых и умилялась — удивительнее пары она в жизни не встречала.

— Вот! Потому и вернулась! — Марина налила себе чай. — Он же без меня питается чем? Батонами с вареньем. Если, конечно, кто-нибудь в гости не придет с едой. Друзья его, тоже оболтусы — ты это, Анна, учти, подкармливают его без меня. А тут мне сказали, что девушка какая-то к нему часто ходит.

— Это про меня что ли?

— Ага, — Марина улыбнулась, — я шибко не взволновалась: кому это счастье, кроме меня, нужно? Но решила, что пора вертаться.

Иногда деревенские корни в Марине говорили. Мощно говорили. Петр на самом деле и не заметил, что доедал последнюю банку. А Марина прекрасно знала, что варенье у него заканчивается. Более того, она знала, что закончится оно через неделю. Она и так уже начала переживать, что такой грех, как голодная смерть мужа, она на себя взять не может, так тут еще донесли про девушку. Она быстро собрала гостинцы деревенские и пришла домой жарить котлеты. Петр пришел вечером с Арбата. По запаху котлет он понял, что Марина вернулась. Он тихо зашел на кухню. Тихо сел на край табуретки и стал с благоговением смотреть на жену.

— Марин, может, мне в честь тебя маринистом стать?

— Хлебов, ты только нашу квартиру в море превратишь или на всю Москву уже замахнешься?

— Марин, я, глядя на тебя, буду морские пейзажи писать: и штиль, и бурю, и грозу тоже можно…

Окончательно Аня стала своей для Марины после одной истории. Аня с Петром шли привычным путем с Арбата к Петру домой. Петр сманил Аню фирменными пирожками фамилии Хлебовых. Рецепт этих прославленных пирожков мама Петра торжественно передала Марине в знак принятия её в семью. Марина оценила этот жест по достоинству и пекла пирожки при любом удобном случае. В семье под ритуальное поедание пирожков были заведены два больших алюминиевых таза. Счет шел на десятки пирожков, а иногда их пеклось больше сотни. Повседневный вариант — это два сорта: с мясом и с капустой. Праздничный вариант — от пяти начинок несладких и обязательно одну сладкую — яблоки.

Была годовщина свадьбы Петра и Марины — само собой понятно, что начинок было не две. Гостей не ждали, так что приглашение было знаком того, насколько «своей» Аню считает Петр. Оставалось уточнить: совпадает ли его мнение с Марининым. Аня почему-то сомневалась. Петру она об этом не сказала, чтобы его не расстраивать. Но сама старалась придумать повод, чтобы ускользнуть от подъезда Петра. И вот они уже в одном квартале от цели. Идут через двор. И вдруг Аня видит: под деревом сидит котенок.

— Петь, смотри какой котейка!

— Рыжий.

— Марина кошек любит?

— Конечно, любит! Она знаешь как всех животных любит! Она все передачи про животных смотрит.

— А ты ей подарок купил?

Петр застыл. Он так ждал и готовился к этому дню, что забыл купить подарок. Он придумал поздравление и рано утром сходил за цветами, а про подарок совсем забыл. И сейчас он понял, что идет домой с пустыми руками, а Маринка там нарядная и пирожков напекла… пять праздничных видов…

— Аня, а котейка — хороший подарок на пятнадцать лет совместной жизни?

— Я бы так не стала рисковать, Петь… Лучше бы кольцо…

— Так магазины закрыты уже! Подарю котейку, а если не убьет, то завтра куплю кольцо.

Аня взяла котенка на руки. Ему было месяца полтора: рыжий, а глаза серые. Очень красивый. Петр косился на котенка, пытаясь вычислить, достаточно ли он очаровательный, чтобы Марина простила его рассеянность. Сомнения оставались, но выбора не было.

И вот святая троица звонит в дверь. У Ани внутри всё сжалось. Она представила, как изменится в лице Марина, когда поймет, что значит этот рыжий пушистый очаровашка. Но предать друга в такую минуту она не могла. Поэтому, собрав всё мужество в кулак, нажала на кнопку звонка. Взяла все картины, а Петру отдала Пятнашку — так по дороге они окрестили котейку. Имя универсальное, окажись приемыш хоть котом, хоть кошкой, да и символичное в некотором смысле: пятнадцать лет — потому и Пятнашка.

Марина открыла дверь. Она была действительно нарядная: белоснежная блузка и красные бусы. Юбку рассмотреть было невозможно, потому как ее основательно закрывал праздничный передник.

— Мариночка, я тебя очень люблю и хочу тебе подарить в честь юбилея нашей с тобой свадьбы, Мариночка, хочу тебе сделать подарок!

— А чего с порога? Вы заходите, а то как-то через порог — не по-людски это, — Марина светилась от счастья.

В квартире пахло праздничными пирожками.

— Я боюсь, Мариночка, что ты меня убьешь, поэтому и через порог, — Петр чуть не плакал. Ему было так плохо, что он никак не мог набраться мужества и переступить порог родного дома.

Возникла пауза. Улыбка сошла с лица Марины. Аня поняла, что надо вмешаться, иначе Петр окончательно всё испортит.

— Марина, Петр очень долго выбирал Вам подарок. Он выбрал кольцо и даже потащил меня, чтобы посоветоваться. Но мы так и не решились без Вас его купить. И он так расстроился, что протянул время, что сюрприз хотел сделать и не повел Вас сегодня в магазин за кольцом, что еле дошел до дома. А мне сегодня посчастливилось найти котенка. И вот мы его принесли. И зная, как Вы любите животных, мы решили его подарить как предварительный подарок.

Марина молчала. Она всё поняла. Удивления на её лице не было — она была замужем за своим мужем пятнадцать лет и знала про него всё. Но людям свойственно иногда наивно ждать чуда. И она сегодня ждала чего-то большего, чем котенок. Марина посмотрела на мужа. Он всем своим видом выражал скорбь. Котенка в его руках было практически не видно.

— Котейка где? — Марина спросила сердитым голосом.

Петр молча протянул Пятнашку. Марина взяла его на руки и пошла в комнату. Аня с Петром зашли в прихожую, но дальше продвинуться не решались.

— А сливок Вы ему купили? — голос Марины прозвучал уже не так воинственно.

Петр моментально поставил картины, скинул обувь и побежал в комнату, махнув Ане рукой, что «пронесло».

— Нет, Мариночка, не купили, — он осекся, — пока…

— Ему ж сливки нужны! Ты что, собираешься его жидким молоком кормить? — Марина опять начала бушевать, но эта буря была для Петра праздником.

— Я завтра прямо утром куплю, Мариночка! Я ж не знал, чем котят кормят.

Марина гладила котейку, он мурлыкал и лизал ей руки.

— Какие глазищи-то у него серые, ой, а что это у него на лапке? — в голосе Марины прозвучал испуг.

— Где? — Петр и Аня склонились над рыжим спасением.

— Помыть его надо будет сегодня, — это Марина командовала Петру, — ну, это попозже, а сейчас пошли пироги есть — стынут давно.

Марина не спускала Пятнашку с рук. Аня с Петром трескали пироги. Аню всё время подмывало спросить, что такое Марина в них подсыпала, чтобы они стали такими вкусными. Но сдерживалась изо всех сил. Марина опять была в прекрасном расположении духа.

— Звать-то как его будем?

— Пятнашка, — Петр на секунду прекратил жевать.

— Символично, — сказала Марина, — то есть кольца мне не светит? — Марина спросила без злости, просто уточнила.

— Будет, Мариночка! Завтра куплю сливок и пойдем тебе за кольцом — Аня свидетель!

— Да, Петруша, Аннушка тебя сегодня трижды спасла, — Марина продолжала чесать Пятнашку за ухом.

— Это почему, Мариночка?

— Она тебе и котенка нашла, и про кольцо подсказала, и не побоялась мне под горячую руку попасться. Только не отрицай!

— Не буду, Мариночка.

Аня перестала жевать — такого поворота она не ожидала.

— Марина, ты преувеличиваешь. Мне пока не нужен орден. Я согласна на медаль.

Марина пристально посмотрела на Аню. Подумала несколько секунд.

— Аня, я тебя научу пирожки печь. Никому этот рецепт не открывала, но тебя научу!

— Марина, спасибо, меня просто распирает от гордости, — Аня не лукавила. Она поняла, что теперь и Марине она окончательно и бесповоротно «своя, родная». Рецепт она, конечно, выслушала, но забыла через несколько дней. Хотя Марине врала, что печет пирожки регулярно. У каждого свой конек: у кого пельмени, у кого утка с яблоками, а у Ани на роль кулинарного шедевра претендовал только чай — ничего большего лучше было от нее ждать.

Аня писала второй рассказ. Не хотелось описывать свою жизнь, а абстрагироваться от неё было трудно. Потом Аня перевесила картину «Дурищи Аня и Майя веселят Москву», чтобы она была перед глазами, и дело пошло. Получилось даже два рассказа.

А еще Аня познакомила Майю с гонщиком Сашей. Вышло случайно. Надо было стремительно переехать от Славы. Майя помогала, а Сашу попросили вывезти так, чтобы никто потом не нашел, куда уехали. Вечер сидели в дворнической комнате. Опять выпили шампанского. И Майю надо было довезти до дома. А в следующий вечер подруги пошли поесть суши. Всё было как всегда. Диваны и тихая музыка. Взяли по полпорции — не голодные потому что. И по бокалу вина — не пить ведь пришли. Потом заказали бутылку и по целой порции. Потом еще по одной. Когда поняли, что опять нарубались роллов, как борща, взяли по десерту. И только сейчас Майя сказала:

— Сашка вчера остался у меня.

— Да ну?!

— Ну да.

Только сейчас Аня заметила, что подруга какая-то не как всегда.

— Майя, ну-у-у, Сашка классный — я еще в день нашей со Славкой свадьбы поняла.

— Ань, ты же не имела на него виды?

И тут из Майки полился монолог.

Оказалось, что, как Аня и предполагала, вовсе не работа была причиной для такой болезненной осторожности в отношении мужчин. Жила в Майкиной семье тайна. Все делали вид, что этого нет. Но однажды Майка услышала случайный тихий разговор родителей. Ей было лет десять. Мама уезжала на несколько дней. Отец молчал куда. По их тихому разговору Майя поняла, что мама похоронила свою маму. Бабушка! И она сразу всё вспомнила. Свою бабушку. Как она совсем маленькой жила у нее в деревне целое лето. Родителям нужно было уехать по работе, и не было другого выхода, как отвезти Майку к бабушке. Они почему-то никак не могли решиться. Особенно против был отец. Майка к своим пяти годам вообще не знала, что у нее есть бабушка. Папина мама умерла давно. И бабушка была для нее только фотографией. И пока они ехали в деревню, она пыталась понять, как она будет целое лето гостить у фотографии. А её встретила не фотография, а настоящая живая бабушка.

Вообще, в деревне было замечательно. Дом стоял на отшибе. В доме пахло разными травами. К бабушке почти каждый день приходили люди. Приносили всякие продукты и утварь. Кланялись бабушке и о чем-то тихо просили. Бабушка уходила с ними в пристрой к бане. Майя ждала их на крылечке. Она как-то сама поняла, что ходить за ними не надо. Когда люди уходили, то, глядя на Майку, говорили, что она — вылитая бабушка. Бабушка парила Майку в бане. Еще бабушка пела какие-то непонятные песни, когда расчесывала волосы и когда укладывала Майку спать.

Когда мама забирала Майку домой, бабушка просила за что-то у Майкиной мамы прощения. Говорила что-то про корни, про женскую линию.

А сейчас Майя услышала, как отец назвал бабушку «колдуньей». И сказал, что иногда боится маму, потому что взгляд у нее бывает, точно как у её матери. И что боится за Майку. И стало всё ясно. Что за травяной аромат стоял в доме, и почему люди приходили просить и кланялись, и что за сны иногда снятся Майке. И еще она вспомнила, что бабушка надела на нее нитку с амулетом. Майя перерыла вещи и нашла старую серебряную монету на черной нитке. Надела ее на шею. И ночью ей приснилась бабушка. Будто бы опять Майе было пять лет и бабушка была жива. Бабушка расчесывала её волосы после бани и стала говорить:

— У тебя всё будет хорошо, внученька. Если наберешься терпения и станешь ждать. Если бы ты жила со мной — не миновать было бы тебе нашего семейного ремесла. В деревне силу не спрячешь. А там, далеко, она, эта сила, тебе ни к чему. А сильному нельзя быть слабым. Потому крепись. Слушай себя, жди судьбу. Не снимай амулет, он тебе подскажет, что вот она твоя судьба.

Майя хотела бы думать, что это всё был только сон. Один очень странный большой сон. Слишком уж это было для обычной московской девчонки. Но монетка на шее была реальностью. И при каждой встрече Майя ждала знака. А ничего не происходило. И вот, вчера, когда Сашка вёз ее домой, она почувствовала, что нитку будто бы кто-то разрезал, и монетка медленно поползла по коже. И она вспомнила, что ей во сне говорила бабушка. Посмотрела на Сашку так, что он остановил машину.

— Надень очки, — он протянул ей свои разбитые темные очки.

— Зачем? — Майя сразу очнулась, но достать монету из бюстгалтера не решилась.

— Иначе мы не доедем, — Сашка смотрел на нее как-то странно.

Сашка молча нажал на газ, но не смотрел на Майку до самого её дома. Майка, наоборот, не сводила глаз с Сашки.

— Май, вот я всегда думала, откуда в тебе, в коренной москвичке, иногда проступает что-то дикарское! Вот ты не смейся! У тебя иногда такой взгляд бывает, а еще эта твоя рыжая копна: хочешь — не хочешь, а колдунов и магов вспомнишь. Сейчас всё понятно — глюков у меня не было, — Аня протянула Майе руку, — спасибо, подруга!

— Я думала, ты смеяться будешь, — Майка будто извинялась глазами.

— Май, вот ты меня прости, конечно. А если предположить — только предположить! Но если это просто порвался шнурок? Ты ж его столько лет носишь не снимая. Ну вот просто порвался и всё!

Сначала в Майкиных глазах застыл ужас. Потом в глазах появилась улыбка, и только потом она начала хохотать вслух. Аня поддержала подругу в порыве слёзоизвлекательного хохота.

— Вот знала, что нельзя тебе говорить! Что ты всё извратишь!

— Май, ну всё-таки! Сашка — классный, спору нет. Но не тянет он на избранного! На первый взгляд…

— Ну тебя! Порвался от старости или со смыслом — мне уже не важно. Мне важно другое, Ань. Так были у тебя планы на Сашку или нет?

— Нет, конечно!

— Жаль… — Майя прищурила глаза.

— А что такое? — Аня подняла брови.

— А я бы тебе сказала: «Фигу-две!»

— А показала бы?

— А то! — Майя показала фигу и сразу две.

— Ну ты бы меня просто убрала, подруга… Меня бы не было просто! Уползла бы, тихо поскуливая, зализывать раны в своей дворницкой! Ты бы так поступила?! Да?! Нет, ты ответь, Майя?! Ты ответь?! — Аня пыталась изобразить интонации Велюрова из «Покровских ворот».

— Да-а-а… — Майя откинулась на спинку дивана, закатила глаза и запрокинула голову, — да, я бы сделала это… С восторгом…

— Как я тебя понимаю… — Аня тоже откинулась на спинку дивана и закатила глаза, — надеюсь, это всё, что тебя не отпускало весь вечер?

— Почти, — Майя зазвучала без стёба.

Аня поняла, что официальная часть совсем не закончилась, а, возможно, только еще начинается.

— Что еще?

— Ты прости меня, Ань. Я очень тебе завидовала в последнее время. Боролась с этим чувством, но полностью справиться не могла.

— Май, ты о чем?

— Давай по кофе возьмем?

— Давай возьмем. Не юли уже!

Принесли кофе.

— Понимаешь, когда ты приехала, мы были очень похожи. А потом у тебя то любовь, то приключения романтические. Еще и писать начала. А я только фотографирую твои истории, только читаю, потому что сама не могу. Я ж пробовала! Каждый раз пересказ твоего сюжета получался. Знаешь, как плохо, когда у тебя ничего нет. А рядом есть человек, у которого тоже ничего нет, а потом в один момент всё появляется. Знаешь, как мне плохо было накануне вашей свадьбы со Славкой. Как мне до слез хотелось так же рвануть в Суздаль. Это началось еще с той истории про флешку. Я поняла, что в твоей жизни начинают происходить СОБЫТИЯ. А в моей — НИЧЕГО.

— Май, ты прости! Надо было нам ролями меняться… Почему молчала, мне ж умные мысли редко в голову приходят?

— Я была почему-то уверена, что все волшебные истории будут приходиться на твою очередь, — Майя улыбнулась, — сейчас всё это могу сказать, потому что появился Сашка. Я сразу поняла — какая я дурра! Может, ради того и надо было во всё это влезать, чтобы однажды его встретить. Ань, ты уж прости. Простишь?

Аня всё время разговора терзала пробку. То постукивала, то катала, как скалку, то пыталась выжать из неё сок.

— Майка, знаешь, что вспомнила. Вот мама рассказывала, когда я мелкая была, у меня был друг — Митька. Мне — три, ему — столько же. Он ко мне очень хорошо относился. Я тоже искренне считала его друганом, но всё время доводила до слез. Отрабатывала приёмчики. Вот гуляем. Митюха пинает пробку. Нравится ему этот процесс очень. Он счастлив. Я подбегаю, забираю пробку и не отдаю. Митюха расстроен. Я ему протягиваю пробку и с ясными глазами говорю: «На! Возьми!» Он подбегает, а я выбрасываю пробку в кусты. Он почти плачет. Находит пробку, начинает её пинать, и я опять её забираю. И опять с чистыми глазами: «На!» И опять, когда он счастливый ко мне подбегает, выбрасываю её подальше. Митюха сильно плакал, а я была совершенно спокойна. Как думаешь, похоже, что я не перестала выбрасывать эту несчастную пробку?

— Честно?

— Не мучайся — просто так спросила. Сама всё понимаю.

— Может, ты уже оставишь пробку в покое?

— В смысле?

— Ты её мучаешь, как из бутылки достали.

— Не заметила…

— Я тебе говорю! Вот выброси её уже!

— Так это не та пробка.

— А почему не та?

— На неё, кроме меня, никто не претендует. Какой кайф её выбросить?

— Чтобы её больше не было. Ни-ког-да. Мы ж завязываем?

— Типа того.

— Ну вот. Момент подходящий, выбросить пробку — очень символично.

— Эту?

— Да.

— Ты так считаешь?

— Да.

— Взять и выбросить?

— Да.

— Майка, ты — монстр! Я про ум. Давай ещё выпьем для храбрости. Как-никак — пробку буду выкидывать!

— Это уже по делу говоришь!

Выпили. Аня стала озираться по сторонам.

— Май, как считаешь — вот тот цветок похож на кусты? — Аня показала на здоровую пальму в углу.

— Ань, идеальный вариант. Иди!

— Куда?

— Ань, между нами и пальмой — столик, а за ним сидят люди, ты в курсе?

— Я постараюсь, чтобы пробка повыше над столиком пролетела.

— Аня, лучше подойти и незаметно уронить её в горшок.

— Тогда не поможет! Выронить и выбросить — разные вещи!

— Нас выгонят.

— Сейчас узнаем, — Аня запустила пробку. Она пролетела над соседним столиком и приземлилась в горшок развесистой пальмы. За соседним столиком воцарилась тишина на мгновение. Люди повернулись к столику Ани и Майи.

— Ш-ш-ш-ш-ш! — Аня поднесла указательный палец к губам. — Ваше здоровье!

Улыбка была такая обезаруживающе пьяная, что соседям пришлось тоже присоединиться к «тосту» и забыть про неопознанный летающий объект.

— Да-а-а, прав был Пётр, — Аня поставила бокал на стол, — дурищи мы с тобой, подруга. Еще какие дурищи!

— Ань, получилось?

— Скоро узнаем. Это ты лучше скажи, что? Замуж за него пойдешь?

— Не позвал еще.

— А ты хочешь?

— Хочу.

— Это мы уладим. А как же наши с тобой игры-забавы?

— Ань, устала я от них. Если честно.

— Есть такой косяк, — Аня полезла в сумку и достала блокнот. — Давай подведем итоги, чтобы понять, тянут они на окончательные или пока только на промежуточные.

— Критерии?

— Волшебные числа и выдающиеся результаты.

— Тест на волшебность?

— Сказки и всё волшебное — всё там! Ориентируемся на те, что вспомним. Остальные для нас лишены волшебства.

— Три, — Майя демонстрировала предельную сосредоточенность, будто аналитический отчет для мэра писала, — три богатыря, три желания, три попытки, три орешка для Золушки.

— Подходяще. Пять встречается? Не могу вспомнить. Семь — точно волшебное.

— Семь — да: цветик-семицветик, семь гномов, семеро козлят, что еще?

— Вот про козлят мне особенно понравилось! Не улучшай конструкцию, Май!

— Про пять будем вспоминать? У меня почему-то только олимпийские кольца всплывают…

— Примем пятерку условно. Давай смотреть: «Покормите девушку» — раз, «Хочу за тебя замуж» — два. Даже до первого волшебного не дотягиваем. Не говоря про семерку.

— А спортзал? — неуверенно спросила Майя.

— А что спортзал? Не заладился с самого начала. Можно сказать «мертворожденный» проект.

— Ань, давай на результаты посмотрим. «Покормите» сам стал сюжетом, еще и другие сюжеты из него возникли, так?

— Так.

— «Хочу замуж»: ты чуть не вышла, у меня такая возможность появилась. Не говоря о материале для твоих творений. Результат?

— Результат, без вопросов.

— Получается, что «Спортзал» можно считать проектом, но неудачным проектом с точки зрения результативности, так?

— Так. Ты хочешь сказать, что у нас было волшебное количество сюжетов — три?

— Хочу, потому что отсутствие результата — тоже результат.

— Ты думаешь, надо закругляться? Не стоит улучшать конструкцию?

— Нам бесконечно долго не будет это всё сходить с рук. Ты об этом не думала, Ань?

— Старалась не думать, подруга.

— Предлагаю тост: «За выход на покой!»

— Май, а мы ведь славно поприкалывались, скажи?

— А то!

— Ты права. Если продолжать — ставить под угрозу ваши с Сашкой ещё неокрепшие отношения. Мужская солидарность слишком сильна, чтобы он понял наши невинные приколы. Май, так вот она какая — пенсия!

— И не думала, что мне она так понравится, — с характерным блеском и полуприщуром глаз сказала Майя.

Ко второй чашке кофе подошел Саня.

— Саш, — Аня громко вздохнула, — у тебя есть, как в сказке, три пути: жениться на Майке, жениться на мне, жениться на нас обеих. Выбирай!

— Надо подумать, — Сашке явно не хотелось вступать в дискуссию с нетрезвыми девушками.

Майя сидела с пунцовыми щеками. Аня продолжала наступление:

— Саш, ёлка не пьяная, она слегка поддатая — пусть будет жизнь на радость богатая! У нас был важный разговор. Мы отреклись, практически, от былого. И теперь думы только о светлом семейном будущем. Вопрос — чьем? Ты подумай, Саш, — твое право. Только дай слово, что выберешь один из предложенных тебе вариантов! Сейчас пообещай!

— Шампанское пили?

— Саша, а почему ты это спросил? — Аня не улыбалась.

— Чтобы понять, как у вас с памятью наутро будет.

— Нет, Сашенька, не шампанское! Сливовое пили! — Аня почему-то трясла указательным пальцем перед Сашкиным носом.

— Последствия непредсказуемы, — сказал Саша, — если пообещаю, вы допиваете кофе и идете домой?

— Куда скажешь — туда и идем.

— Даю слово.

— Саша, ты пообещал! При свидетелях! Майя, я буду у вас свидетелем — учти!

— Так нечестно — я ж еще не выбрал, — Сашка изобразил удивление и обиду.

— Саша, где мы, и где честно? Ты что! Я ж самоотвод возьму! Но ты всё равно — всё обдумай и прими решение — мы тебе мешать не будем. Это твое святое право — выбрать жену. А я буду свидетелем! А выбирать — твое святое право! А я всё равно буду свидетелем, а ты — выбирай! Асса! — Аня в танце выходила из заведения.

Утром Ане стало грустно. Позвонила Майя, спросила про здоровье. Здоровье было. И Аня теперь оставалась одна. Стало окончательно понятно, что время хулиганства закончилось. Без напарницы — это уже будет не как дурдом, а просто дурдом.

Через месяц они с Майей, Саней и еще какими-то людьми съездили в Суздаль — это была свадьба Майки и Сашки. Сашка сделал правильный выбор. Ане не пришлось брать самоотвод. Уже в Суздале, когда поднялись на башню, у Ани возникло ощущение, что опять что-то закончилось. И опять актуален вопрос: как жить дальше? Позвонить Славке? Нет. Петр — просто друг, теперь еще и обратно семейный. Виктор — сомнительно, был ли он вообще. И с Мистером Комфортом как-то неудобно получилось, что позвонить-то можно, но нужно ли? Хороший вопрос! Только кто бы ответ подсказал.

VIII

Свадьбу отметили хорошо. Грусть и трудные вопросы испугались фейерверка и шампанского и ушли. Вернулись в Москву. И чудесным образом зазвонил Анин телефон. Ей сообщили о поводе для еще одного праздника. Отметили и его — публикацию сразу двух рассказов. Захотелось сказать, что «уже двух!» Но на восклицательный знак настроения не было.

Наступил сентябрь, и полторы семьи отметили годовщину Аниного приезда в столицу. Год то ли бегства, то ли партизанской войны неизвестно с кем. И, о счастье! Оказалось, что и у дворников наступает отпуск. Это был «сюприз» — авторское произношение кадровички из жилконторы. Отметили и наступление отпуска, который оказался как нельзя кстати.

Внезапно Ане захотелось в горы, чтобы воздух чистый, вершины под снегом и красивые люди. Богатые красивые люди. Или хотя бы обеспеченные красивые люди. Или охотники до чужого обеспечения, но красивые. В общем, потянуло девушку на красоту.

Желающих отдохнуть в горах Кавказа об эту пору оказалось немного. Путевка в кармане. Самолет на аэродроме. Анна — в законном отпуске.

Красная Поляна — это хорошо. Так ей показалось в детстве. Такое удивление вызвала новость, что это — горнолыжный курорт. Ну да ладно.

Ноутбук она взяла, чтобы постучать по клавишам. Накопилось.

Вечером Аня спустилась в бар. Приятная усталость во всем теле. Не только у неё — у всех. Люди накатались на лыжах и досках, а Аня настучалась по клаве. Коктейльчик — и за столик. Хо-ро-шо! Люди подходили. Пустые столики закончились. Стали подсаживаться к одиночкам. К Ане подсели два мальчика. Лет тридцати. Красивые и обеспеченные (по крайней мере на те несколько дней, что здесь). Начали болтать. Обычные вопросы: кто? что? зачем здесь? И угораздило Аню ляпнуть: «А я поработать приехала». Её смерили взглядом.

— Когда начать планируете?

— Уже начала, а что?

— Есть предложение выпить на брудершафт.

— Выпить выпьем, а на «ты» переходить — лишнее, мне кажется. Внезапно так переходить, я имею в виду. Нэс-па?

— А Вы здесь одна или с подругой?

— Одна, а что?

— Просто нас двое. Если бы и вас двое — было бы большой удачей. Удачей вдвойне.

— Сэ пуркуа? Ву компрэнэ?

— Понимаю, конечно. Потому что вы — поработать, мы — отдохнуть. И вас и нас — по двое. Удача вдвойне — что непонятно?

— Теперь всё понятно, — Аня не знала, что делать, — но я одна, такая досада.

Второй мальчик куда-то свалил. Дело запахло керосином. И одновременно стало смешно. У дур всегда так.

— Так и я уже один. Предлагаю поговорить о деле.

— Как интересно! О каком же деле?

— Ну, вы — привлекательны, я — чертовски привлекателен. Разве это не повод?

— Это — плагиат. Я так немолода, что хорошо помню фильм «Обыкновенное чудо».

— Надеюсь, в мирной жизни Вы не из комитета какого по защите авторских прав?

— Вам повезло.

— Так что нам делать с нашей привлекательностью?

— Выпить за это. Повод — самый подходящий.

Выпили, продолжая изображать загадочность и манерничая.

— Сколько Вы заработать планируете?

— На квартиру и машину.

— Шутка?

— Квартиру — в Москве.

— За сколько дней?

— Три недели.

Он что-то считал в уме.

— Ты, что ли, ас, если тебе такие бабки платят?

— Пока не ас. Только начинаю.

— На всякий случай — я пас.

— Без вопросов.

— А клиента ты уже сняла?

— Придумала.

— Отстал от жизни. Новинки сленга не ловлю.

— Догонишь, не переживай.

— Ну, удачи тебе. Вам то есть.

— Спасибо, и вам, парни, удачи.

— Ага, спасибо. Большое.

Они присели за барную стойку — их опять стало двое — и шептались о чем-то. Девушками почему-то интересоваться перестали. В этот вечер.

Аня думала про себя: «А я, видимо, ничего. Даже более чем. Раз можно, если не поверить, то хотя бы предположить, что телом я могу заработать за три недели квартиру и машину. В Москве! Хо-хо!».

Мальчики, видимо, с кем-то поделились содержанием удивительной беседы. И про Аню пошла слава по гостинице. Среди мужчин, естественно.

На следующий день в фойе к ней подошел очень взрослый мужчина. Аня сидела в кресле — отдыхала после утренней пешей прогулки. Мужчина сел напротив.

— Добрый день, не помешаю?

— Надеюсь.

Мужчина был одет в мягкий серый свитер. Седая голова и седая борода. Издалека могло показаться, что на нем свитер с капюшоном-маской, из которого выглядывают только темные брови, яркие серо-голубые глаза и нос. Свитер был настолько породистый, что невольно можно было очутиться внутри полотна, между волокнами и увидеть… их породистость — только уже изнутри. «Кашемир», — подумала Аня.

— Хорошо проводите время? — спросил мужчина в породистом свитере.

— Последние два дня — очень.

— Поделитесь рецептом?

— За умеренную плату — легко.

— Готов платить.

— Не спешите. Вы же о сумме не осведомлены.

— Осведомлен. И готов предложить.

— Очень «Бесприданницу» напоминает, Вам не кажется?

— Вечный сюжет.

— Пойдемте обедать. За суп и бокал вина я Вам всё расскажу.

Они смеялись до слез, когда Аня раскрыла свой проект «как заработать большие деньги». Заключили сделку. Ане бесплатные завтраки, обеды и ужины. Александру Дмитриевичу — её свободное время. И еще — право «первой ночи», в смысле первого чтения того, что настучится в перерывах между приемами пищи.

— Аннушка, меня с какого-то времени занимает вопрос о сожалениях.

— В смысле? — Аня положила на стол зажигалку.

— Вы курите? Могу я купить Вам сигареты?

— Спасибо, не курю.

— Но зажигалка?

— Пока она лежит на столе, я не закурю — такое дело.

Александр Дмитриевич рассматривал зажигалку, пытаясь понять, в чем её секрет.

— Жучка в ней нет, если Вас это тревожит. Можете её разобрать и проверить.

— Верю Вам на слово, — Александр Дмитриевич сказать-то сказал, но еще не до конца поверил в это.

— Так о каких сожалениях Вы начали говорить? — Аня старалась отвлечь внимание от своей зажигалки.

— Ах, да. О чем жалеет человек. В свои почти шестьдесят я с улыбкой вспоминаю о своих сожалениях в тридцать. О чем сожалеете Вы, молодая умная красивая женщина?

— Вы серьезно?

— Не могу описать степень своей серьезности.

— Вы серьезно считаете, что три в одном — это я?

— То есть?

— И молодая, и красивая, и умная?

— А Вы, Аннушка, опять шутите!

— Извините, Александр Дмитриевич. Увлеклась. Если честно, то очень сожалею, что позапрошлым летом пожалела денег и не попала на концерты Сезарии и Спивакова с оркестром.

— Вы опять шутите.

— Увы, это правда. Всем остальным — я довольна. А эти две возможности — не вернуть. Это были волшебные концерты.

— Аннушка.

— Да, я слушаю Вас, Александр Дмитриевич.

— Ничего, простите. Давайте выпьем за Ваши сожаления. Такой органичности даже в сожалениях я давно не встречал.

Они смеялись.

— Спасибо, Александр Дмитриевич. Как Вы — мало кто делает комплименты. А о чем сожалеете Вы?

— Что никогда не смогу купить Вам билеты на те концерты Сезарии и Спивакова.

— Вот и Вы опять шутите, милый Александр Дмитриевич.

— Нисколько. Просто мне хочется Вам соответствовать. Чтобы хотя бы в сожалениях у нас было что-то общее.

— Это всё горы и чистый воздух, Александр Дмитриевич. Это всё горы. Вы вернетесь к делам — и всё вернется на круги своя. Не будем множить наши общие сожаления, Вы согласны?

— Вы кого угодно уговорите, Аннушка. Что мы с Вами сегодня пили?

— Вино какое-то. Кажется, местное, а что?

— Надо запомнить, чтобы знать, чего нам категорически заказывать не стоит.

— Мы подумаем об этом завтра.

Аня зашла в номер. Спать не хотелось. Она вышла на балкон, села в кресло и стала размышлять.

Александр Дмитриевич производил впечатление. Какое? Самая точная формулировка — он производил впечатление. Если бы он не сказал, что ему почти шестьдесят, то его возраст определить было бы трудно. Трудно было бы сказать, сколько именно ему было после пятидесяти. Он не курил. По виду — не курил уже много лет, если не всю жизнь. Возможно в детстве, когда еще не знал других способов самоутверждения, он и покуривал. Было очевидно, что он не чужд занятий спортом. Причем спортом не модным, а тем, что доставляет ему наибольшее удовольствие. Александр Дмитриевич производил впечатление человека, основная работа которого последние лет 10–15 — получать удовольствие от жизни. Не разгульного удовольствия, а смакования. В нем не было усталости и раздражения. Было спокойствие и ровный интерес к жизни.

Он рассказал Ане кое-что о своем прошлом. Это прошлое сегодня казалось почти нереальным: родился в маленьком городе, учился в Москве на инженера, потом стал кандидатом наук, потом работал в конструкторском бюро. Потом занялся бизнесом. Здесь прошлое заканчивалось, как и рассказ о нем Александра Дмитриевича. А о настоящем он предпочел не распространяться. Что о нем, о настоящем, говорить — и так всё ясно. Ане было ясно.

Должно быть, он много времени проводит за границей. Россия для него сосредоточилась в Москве. Иногда, благодаря делам, он оказывается в таких местах, как Красная Поляна. Сегодня он может купить всё, поэтому не может быть уверен ни в чьей искренности. Семья? Одно из двух: есть или была. Студенческий брак. Которым он дорожил, но наступил момент, трудный для него не меньше, чем для его жены. Большие деньги — большие возможности. Но это пережили. Он был уверен, что все бури позади. Что чувствами он научился управлять. И был очень благодарен жене за мудрость. Но последнюю любовь никто не отменял. И, возможно, семья в тот момент, всё-таки, стала перевернутой страницей. Но никто не отменял и самую последнюю любовь. Когда у мужчины такое настоящее… И самую-самую последнюю тоже отменить нельзя. И тогда он перестал зарекаться и понял… Как пел поэт? Что-то вроде: «Я эту девочку в фонтане искупаю. Я на асфальте напишу ее портрет. И что мне ночью делать с ней — я тоже знаю. Я думал так, когда мне было двадцать лет». Если бы только в двадцать. Меняются на что-то фонтан и асфальт, когда мужчине тридцать лет. Потом, когда ему сорок, он опять меняет на что-то фонтан-2 и асфальт-2. И только в пятьдесят он перестает циклиться на «асфальте» и «фонтане», а после слова «знаю» ставит знак вопроса. И стихи приобретают совсем другое значение. И отношение к женщине меняется. Она становится действительно интересна.

Только додумав для себя историю Александра Дмитриевича, Аня пошла спать. Ей не важно было, насколько она угадала его жизнь. Важно было, что его мироощущение ей близко. Сейчас и здесь близко. И общаться с ним было удовольствие.

На другой день они встретились за поздним завтраком, который для многих был уже обедом. Потом гуляли по Красной Поляне.

— Аннушка, я выложил Вам всю свою жизнь, а Вы почему-то ничего о себе не рассказываете.

— Вы, конечно, слукавили и про «выложил», и про «всю жизнь», Александр Дмитриевич, но здешние места меня располагают к воспоминаниям.

— Отчего же?

— Была здесь в детстве. Один раз, но как-то сильно запомнилось.

— Чем же?

— В Вашей речи завелся паразит, — Аня взяла паузу, — слово «же» звучит в каждом Вашем вопросе.

— Еще чуть-чуть, и Вы опять увернетесь от рассказа о себе.

— Просто я не умею о себе рассказывать, Александр Дмитриевич, не у-ме-ю!

— Верится с трудом…

— Да-да, детство — было.

— Счастливое?

— Абсолютно симметричное.

— Странный ответ на вопрос о счастье.

— Правда, симметричное: любящие и мама, и папа. Души не чаяли две бабушки и два дедушки. Летом — море, зимой — ледовые городки. Летом — арбузы, зимой — мандарины и апельсины. В школе пятерки — дома подарки, в институте пятерки — право самостоятельно распоряжаться своей свободой.

— Забавно, а в каком институте учились?

— А давайте сыграем в игру?

— Какую?

— Я её только что придумала!

— Вы готовы придумать, что угодно, только бы не рассказывать о себе.

— Ошибаетесь, Александр Дмитриевич, просто сделаем рассказ симметричным, — Аня подмигнула собеседнику.

— То есть?

— Я начинаю рассказывать мысленно про себя о себе же. Вы в какой-то момент говорите: «Стоп!» Я говорю слово, на котором Вы меня остановили. А Вы задаете к нему любые вопросы. А потом наоборот — я говорю: «Стоп!» и задаю вопросы. Как Вам такая игра?

— Заманчиво, но как быть уверенным, что Вы рассказываете, а не просто подбираете слова?

— По глазам.

— Ну-с, давайте попробуем. Видимо, по-другому из Вас ничего не вытащишь.

— Беру пример с Вас, Александр Дмитриевич! Исключительно с Вас!

— Довольно реверансов. Начинайте рассказ, Аннушка.

Аня начала что-то гонять в голове. Александр Дмитриевич решил не затягивать процесс и:

— Стоп! — он внимательно смотрел, вправо или влево уйдет взгляд Ани.

— Рига.

— Мы будем играть в города?

— Позже, с Вашего позволения. В детстве несколько раз была в этом городе, и всплывают какие-то смутные воспоминания: улицы, костел, вкуснейшие карамельки и торты.

— Почему Вы именно сейчас начали вспоминать Ригу?

— Вы знаете, а ведь это Вы вызвали у меня такую ассоциацию!

— То есть?

— То и есть: если бы меня спросили, с каким городом у меня ассоциируется Александр Дмитриевич Зельберг, то я бы ответила — Рига образца 1985-го примерно года.

— Почему?

— Не знаю, может быть, потому, что Европа даже тогда там ощущалась… — Аня задумалась на секунды. — Не могу ответить — ассоциации они же бессознательны.

— Странно, потому что в Риге я как раз никогда не был.

— Ассоциации, они не зависят от жизненного пути ассоциируемого.

— Определяются опытом ассоциирующего?

— Точно, — теперь Ваша очередь вести молчаливый рассказ.

Александр Дмитриевич несколько секунд молчал совсем, потом начал молча рассказывать.

— Стоп! — Аня тоже не стала ждать, чтобы он погрузился слишком глубоко в свои воспоминания.

— Насосы.

— Только не говорите, что это я вызвала у Вас такую ассоциацию! — Аня махала руками, изображая протест.

— Именно Вы, Аннушка. Потому что Вы у меня вызываете ассоциации с молодостью, а моя молодость — это насосы, которые качают нефть из скважин, которые я проектировал, и много ездил в связи с этими разработками по северам.

— Можете больше ничего не говорить про свой бизнес! Предпосылки к возникновению оного, равно как и Вашей состоятельности, стали мне более чем очевидны.

Александр Дмитриевич смеялся.

— Вы быстро думаете, Аннушка.

— Иногда слишком. И довольно о моих недостатках. Я продолжаю свой молчаливый рассказ, — она мыслями уже погрузилась куда-то.

Александр Дмитриевич какое-то время любовался Аней. Смотреть на думающую женщину — это так же увлекательно, как смотреть на огонь или на воду. А смотреть на женщину, которая думает и молчит одновременно, — это буквально камин на берегу океана.

— Стоп!

— Мороженое.

— Опять Рига?

— Нет, удовольствие длиною в жизнь.

— Вы так долго вспоминали о мороженом?

— Ага, вспоминала, сколько и какого мороженого удалось съесть до сего дня.

— Удалось?

— Много, если учесть, что в детстве ела его каждый день. Да и после детства тоже. Каждый день. И вот что удивительно: самое вкусное мороженое было не в детстве, оно появилось гораздо позже.

— И что это за мороженое?

— Шоколадное с миндалем и фисташковое тоже с миндалем.

— С цельным?

— С цельным. В дробленом нет смысла.

— И вкуса.

— И вкуса — согласна. Вы тоже любите мороженое?

— Не настолько сильно, но предпочтение миндаля цельного дробленому — разделяю полностью.

Аня протянула Александру Дмитриевичу руку. Они обменялись крепким дружеским рукопожатием. Они уже шли в направлении отеля. Александр Дмитриевич смотрел на горы и молча что-то говорил.

— Стоп? — Аня сказала тихо, чтобы можно было не услышать, если слово еще не найдено.

— Кабинет.

— Многозначное слово.

— Еще какое! Когда у меня появился настоящий кабинет, то оказалось, что он мне собственно уже не особо и нужен.

— Ничего удивительного, так очень часто бывает в жизни.

— Вы правы. Кабинет нужен школьнику, чтобы заниматься в хороших условиях, а не за кухонным столом. Кабинет нужен студенту, чтобы можно было засыпать в кресле на книжках, когда готовишься к сессии. А кабинет появляется, когда у тебя нет времени, чтобы в нем не то чтобы работать, а просто находиться.

— Мемориал.

— Один из.

— И фотографии в рамочках на стенах висят?

— Висят.

— Вы и великие мира сего?

— Именно.

— А вдруг когда-нибудь в Вашем доме будет Ваш Дом-музей? Вы сделали хорошее дело — облегчили жизнь музейщикам.

— Вы еще и добрая!

— Бесконечно… — Аня заломила руки. — Я знаю следующее слово!

— В смысле?

— Я отказываюсь от минуты и готова дать досрочный ответ.

— А как же правила?

— Я их придумала — я их и изменила.

— Достойный ответ, итак, Ваше слово?

— Диплом!

— Это ответ или вопрос?

— Ответ. Я говорю о своем дипломе. Да, он у меня есть. Я — экономист-эколог, на секундочку! И потом еще занималась маркетингом.

Александр Дмитриевич что-то прикидывал в голове.

— Необычное сочетание. Учитывая, что сейчас Вы пишете книгу.

— А мне кажется, что всё очень логично.

— С Вашей логикой не поспоришь…

— И не пытайтесь, просто поверьте. Между прочим, я и для Вас слово придумала…

— Попытаюсь угадать… Сколько букв?

— Пять.

Александр Дмитриевич перебирал слова:

— Солнце — много, небо — мало, любовь — много, чай — мало, Ташкент — много, Токио?

— Почему?

— Потому что пять букв.

— С Вашей логикой не поспоришь, но это «семья».

— Моя?

— Ваша.

— Семья?

— Да, это слово из пяти букв.

— Рассказать?

— Именно.

— Но мы уже почти пришли — может быть, за ужином?

— Предлагаю провести несколько минут в холле — там очень удобные кресла. Мы прекрасно отдохнем после прогулки и перед ужином.

Они зашли в отель. В холле никого не было. Александру Дмитриевичу пришлось согласиться, что лишних ушей нет.

— Значит, говорите, семья… Родителей вспоминаю с нежностью. Отец был чекистом, мама — учительницей. Отца было очень мало. Мы с братом только успевали к нему привыкнуть, как он опять уезжал надолго. Зато всегда рядом была мама. Старший брат пошел по стопам отца. У нас с ним серьезная разница в возрасте — семь лет, поэтому близкими мы стали только во взрослой жизни. Женились одновременно на моих однокурсницах. У брата родился сын. У нас с женой детей не было, поэтому Влад стал «сыном полка». Мама и отец не застали время, когда материальных проблем в семье не стало. Вот, а когда мой бизнес стал большим, то появилась потребность активного участия в нем брата — он уже был заметным человеком на Старой площади. Кроме того, хотелось, чтобы семейные связи не ослабевали. Без родителей их поддерживать непросто. Но брат никак не мог уйти со службы. Его мучили сомнения.

— Думаю, Вы, в конечном итоге, нашли нужный аргумент.

— Нашел, я сказал, что как отец он должен обеспечить будущее сыну. Если не он придет ко мне работать, то чей-то другой сын получит потом рабочее место. Тем более Влад в тот момент уже делал карьеру по стопам отца. Так Николай Дмитриевич стал руководить моей службой безопасности, чтобы потом наш мальчик хорошо работал и хорошо жил.

— Носились с мальчиком?

— Не носились, но когда ребенок на большую семью один и поздний — это вызывает особые эмоции.

— Почему один? А Ваши дети? Если Вы планировали Влада сделать наследником не всего, а только службы безопасности, значит, у Вас были планы на другого наследника…

— У меня был счастливый долгий брак, но детей не было. Шанс стать отцом представился, когда должно было вот-вот стукнуть пятьдесят. И, Вы правы, наследником я видел другого мальчика.

— Подозреваю, что и в другой семье?

— Именно, жена всё поняла и согласилась на развод. Сразу случился второй брак и родился ребенок.

— А почему Вы не говорите «сын» или «дочь», а называете столь долгожданного наследника «ребенок»?

— Потому что очень быстро стало известно, что это не мой ребенок. Мальчик получил приданое, а его мать — развод.

— Печально. И Вы не попытались вернуться к первой жене?

— Она мудрая женщина, она поняла, что теперь, независимо от моего отношения к ней, и личная жизнь у меня будет тоже.

— И предпочла нежную дружбу?

— Именно. Теперь Вы почти всё знаете о моей деловой, семейной и личной жизни, Аннушка, — Александр Дмитриевич поклонился.

Аня протянула Александру Дмитриевичу записную книжку и пометила три абзаца, которые были написаны о нем. Он читал, улыбался, пару раз поднял на нее глаза.

— Не удивляйтесь, если, прочитав Вашу книгу, я приглашу Вас к себе работать.

— Кем же?

— Камертоном — Вы хорошо чувствуете людей, буду сверять с Вами свои наблюдения.

— Игра как лекарство от скуки?

— Отнюдь нет, бизнес делают люди, поэтому если не ошибаешься в людях — не ошибаешься в бизнесе.

— Хо-хо!

— Теперь моя очередь говорить «стоп!».

— Хорошо, по последнему — и ужинать.

Аня обратила взгляд внутрь себя и стала молча что-то рассказывать.

— Стоп! — Александр Дмитриевич не стал долго слушать немой рассказ.

— Москва, — Аня не знала, как начать рассказ про… А, собственно, про что?

— Таки что у нас Москва? — Александр Дмитриевич попытался изобразить еврейский акцент.

— Москва — столица Советского Союза, — Аня, смеясь, выдавала штампы из школьной жизни, — хорошо, я не буду уходить от ответа. Про Москву я бы сказала так: «И потом я уехала из своего города в Москву».

Александр Дмитриевич пристально посмотрел на Аню, Аня посмотрела на Александра Дмитриевича:

— Ну, да-да! Вы правы — сбежала! — Аня развела руками. — Тружусь в Москве дворником — вот, собственно, и всё!

— Аннушка, игра определенно удалась… как мы её назовем?

— «Стоп!» и назовем, чего уж мудрствовать.

— Моё мнение — надо продолжать, — Александр Дмитриевич поднялся с кресла.

— С удовольствием…

— А без игры ещё пару слов про Ваше настоящее, которое связано с книгой? Или не связано. Про личную жизнь?

— А про ваше? А про Вашу?

— Банально и банально.

— Аналогично и аналогично.

— Хорошо держите удар. Кстати, Вы играете в шахматы?

— Нет, милый Александр Дмитриевич, правил не знаю.

— Хотите научу?

— Я предпочитаю более эмоциональные игры — шашки, например.

— Шашки — это прекрасно. Но зря Вы обижаете шахматы — это очень эмоциональная игра.

— А Вы хорошо играете в шахматы?

— Смею надеяться — играл с чемпионами, и партии были не короткими.

— То есть Вы хорошо играете в шахматы?

— Хорошо, — Александр Дмитриевич не понимал, к чему клонит собеседница.

— А Вы в этом уверены? — было абсолютно не очевидно, к чему относится этот вопрос.

Александр Дмитриевич поднял руки вверх:

— Это шах!

— Не-е-ет, Александр Дмитриевич, — Аня сделала паузу и с прищуром посмотрела ему в глаза, — это уже мат!

— А Вы, Аннушка, говорите, что правил не знаете.

— Так и быть, открою вам секрет: я вообще много чего говорю…

Они разошлись по номерам, чтобы встретиться через полчаса за ужином. Александр Дмитриевич оделся торжественно — в темно-красный свитер.

— Аннушка, Вы производите впечатление уверенной в себе женщины.

— Вы сомневаетесь, так ли это на самом деле?

— Не сомневаюсь, — Александр Дмитриевич смеялся, — потому и хочу спросить, в чем природа такой уверенности? Когда женщина в вечернем платье и туфлях на каблуках, с безупречной прической и макияжем — это понятно.

— А почему моль в лыжном костюме так в себе уверена — не понятно? — Аня смотрела испытующе, и глаза её заливались смехом.

Александр Дмитриевич смеялся вслух, но тоже от души.

— С Вами не соскучишься, Аннушка!

— Ага, — Аня изобразила равнодушие, — «Со мной не соскучишься», «Не соскучишься-2» и «Не соскучишься. Возвращается».

Александр Дмитриевич просил пощады. Не словами, а жестами.

— Хорошо, буду шутить тише. А по поводу уверенной в себе моли — всё очень просто, и даже примитивно.

Аня выдержала паузу.

— Не томите.

— Мужчины думают, что платье и прическа дают уверенность в себе. И они почти правы. Но настоящую уверенность женщине дает не то, что на виду, а то, что скрыто.

— Душа.

— Не всё так возвышенно. Иногда чулки, и всегда хорошее белье и безупречный педикюр. Даже если ты в сапогах.

— Вы не шутите?

— Серьезно. Пока женщина покупает белье и делает педикюр для мужчин — её уверенность в себе зависит от высоты каблука, а когда она это всё начинает делать для себя и всегда — её уверенность в себе становится величиной постоянной и уже ни от чего и ни от кого не зависит.

— Действительно ни от кого?

— Для Вас это неожиданность?

— В какой-то степени — да. Я считал, что мужчина играет более важную роль в жизни женщины.

— Определяющую — разве это незначительно?

— Вы хотите меня окончательно запутать?

— Нисколько, просто первый шаг к уверенности — хорошее белье. А в молодости не золотые девушки первое хорошее белье чаще всего получают именно в подарок.

IX

Александр Дмитриевич улетел, не попрощавшись. Ане тоже показалось, что так действительно лучше. У нее оставалось еще пять дней. Чувствовался какой-то подъем, и текст «лепился» на этом подъеме очень хорошо. За день до окончания путевки Аня поинтересовалась процедурой отъезда.

— А Вы разве уезжаете? — администратор был искренне удивлен.

— А разве нет? Две недели заканчиваются, к моему великому сожалению.

— Подождите, я посмотрю. Но у Вас, насколько я помню, оплачены ещё две недели.

— Вы меня обрадуете и удивите одновременно, если это окажется правдой.

— Точно, я ничего не путаю. Пять дней назад оплачено продление путевки на Ваше имя на две недели. Вы поменяли решение и хотите уехать?

— Пожалуй, я не буду менять своего решения. Спасибо и извините за беспокойство.

Вернувшись в номер, Аня стала искать визитку Александра Дмитриевича. Не нашла, но опять помог администратор.

— Александр Дмитриевич, спасибо.

— Пожалуйста, рад Вам служить.

— Сбросьте по факсу Вашу визитку, пожалуйста, первую я где-то потеряла.

— Вы её просто не взяли, Аннушка.

— Знаете, оказывается, я соскучилась по тому, как Вы говорите «Аннушка», — Аня смеялась.

— Спасибо. Пусть не по мне, а по Вашему же имени, но в моем исполнении — всё равно мне приятно. Как движется Ваша книга?

— Вашими молитвами, Александр Дмитриевич! Надеюсь закончить через пару недель.

— Не забудьте позвонить. Надеюсь, Вы про наш уговор не забыли?

— Теперь уж точно не забуду.

— В Вас всё мило, Аннушка, даже Ваш прагматизм! — Александр Дмитриевич смеялся от души.

— Вы же всё понимаете, поэтому нет смысла с Вами лукавить, — очень легко Ане было разговаривать с этим мужчиной.

— Жду Вашего звонка, Аннушка, а визитку Вам передаст администратор. Я ему сейчас позвоню и скажу, чтобы передал Вам конверт, припасенный как раз для этого случая.

— Иногда мне бывает так жаль…

— Чего именно?

— Что только о концертах Сезарии и Спивакова я сожалею.

— Мне остается только повториться — Вы, Аннушка, очаровательны.

— Не стану с Вами спорить, Александр Дмитриевич, хотя Вы мне этого ещё не говорили, и Вы, пожалуйста, не перечьте, и всего доброго, — Аня медленно положила трубку и еще долго продолжала загадочно улыбаться.

Следующую неделю Аня почти не расставалась с буком. Стучала в номере, пока заряжался, потом уходила в горы и стучала там. Еще полюбила ходить в сам поселок. Здесь всё очень изменилось с её детства. Тогда Красная поляна — это было место, где просто жили люди. Дышали чистым воздухом. Пекли хачапури для себя и для гостей, а не на продажу. Собственно, с детства она больше и не ела настоящих хачапури. Еще здесь росла малина. Какая-то необыкновенная — по форме как шапочка Гугуцы, а по вкусу — ум отъешь. Зелени здесь было столько, что можно было забыть, что ты в горах. Еще здесь были бесплатные качели-лодочки и музей флоры и фауны. Только качели помнились лучше, чем музей. Аня пыталась найти тот дом, в который они приезжали в гости, но так его и не нашла. Когда горные лыжи стали массовым физкультурным движением, всё здесь изменилось. Сейчас для малины было уже несколько поздно. Пожалуй, по-прежнему радовали воздух и тишина. И те же, и в том же избытке. Коктейль «Давно-сейчас» действовал бодряще. Ноги уставали, поэтому можно было спокойно сидеть и работать. Когда и руки уставали стучать по клавишам, только тогда голова понимала, что пора спать. Удивительно, но целая неделя прошла почти в молчании. Разговоры случались только с администратором и барменом.

Работа была почти закончена. Возникла мысль позвонить Майе:

— Майка, привет! Как вы там?

— Ты куда пропала? Неделю назад тебя ждали! Застала в последний момент, мы в Питер с Сашкой едем срочно.

— Что-то случилось?

— Потом расскажу, потому что не знаю ещё всего. В Питере всё прояснится.

— Что именно?

— У Сашки брат есть младший. Он там с их бабушкой живет. Сашка не рассказывал, а оказалось, что Валя болеет. Что-то там случилось — бабушка объяснить не может, но говорит, что операция нужна. Вот и едем. Все деньги забрали. Сашка черный ходит. Молчит. Страшно мне, Ань.

— Как тебе звонить в Питер? Или сама вечером набери, я телефон включу прямо сейчас, хорошо?

— Хорошо, спасибо тебе, Анют, ты мне так нужна! Ты не представляешь!

— Май, я приеду, если будет нужно — приеду! Вечером созвонимся и решим, ага?

— Ага.

— Счастливо долететь, Сашке привет, пусть белеет срочно, нам негры не нужны.

Стучать по клавишам не получалось. Почему-то вспомнился эпизод, который Аня очень хотела забыть. Однажды по телевизору показали мальчика, маленького мальчика, который никогда не ходил и, что самое страшное, не будет ходить. Никогда. Ему нужна была коляска. Чтобы максимально расширить спектр движений — немецкая какая-то, очень дорогая коляска. Называли счет, на который нужно было перевести деньги, чтобы помочь мальчику. Имени Аня не помнила, но хорошо помнила глаза. Глаза старичка на лице семилетнего мальчика. Она даже потянулась за ручкой, чтобы записать реквизиты банка. И записала. Пока собиралась, эта бумажка куда-то делась. И денег Аня не перевела, хотя могла и даже хотела. Сейчас этот момент вспомнился опять. Захотелось выпить. Аня жалела о том непоступке. Совесть, блин. Если бы её спросили, она могла бы точно объяснить, что такое совесть: «Это когда при воспоминании о чем-то сильно хочется выпить». Аня включила телефон и пошла в бар.

Вечером позвонила Майя. По голосу она тоже была черная. У Вали болели ноги. Началось обострение, и нужна была срочная операция. Срочная — это значит в ближайшие три дня. Стоит она чертову тучу денег. На неё половину денег нашли — часть своих, часть заняли. Но страшно другое — после операции нужна опять чертова туча денег на реабилитацию. И самая плохая новость — не факт, что удастся обойтись одной операцией. Аня молчала несколько очень долгих секунд. Мозг работал, было ощущение, что выход есть, но она его не видит. Наконец она спросила:

— Сколько надо денег. На всё. Минимум и максимум.

— Ань, очень много!

— Сколько. Назови сумму.

— Минимум — пятьдесят тысяч долларов. Максимум — еще пятьдесят, возможно, два раза по пятьдесят.

— Хорошо. Я позвоню тебе в течение получаса.

Ещё когда закрывала телефон, она уже начала реветь. Нет ничего хуже ощущения собственного бессилия. Почему?! Почему у неё нет денег?! Денег… почему у неё сейчас нет денег, если год назад они были?! Они были? Они же есть! Карточка! За год она ни разу не снимала денег со своей «НЗ» и напрочь о ней забыла! На ней должны быть хорошие деньги, она не смотрела баланс перед отъездом. Последние данные, которые она помнила, — это как раз пятьдесят штук. Но потом туда падали еще какие-то деньги, несколько раз ей дарили хорошие «подарки», плюс проценты. То есть на сейчас деньги есть точно. Часть и на худший вариант есть. Если будут нужны — найдем. Главное — появился запас времени. Аня понеслась искать банкомат в гостинице. Запросила баланс. Руки дрожали, пока автомат печатал чек. Семьдесят пять.

— Май, деньги есть. На какой счет и в какой банк перевести? Скинь sms-ку быстро.

Майка обалдела.

— А-ань, откуда?!

— Сэкономила на Армани, блин! Ну какая сейчас разница, если счет идет на часы?

— Ань, так мы же не сможем их быстро вернуть.

— Очень хорошо, у меня будут длительное время стабильные поступления. Банки скоро закроются, счет ищите. Если не получится сегодня, то завтра поеду в Сочи к открытию банка. Завтра, максимум послезавтра деньги будут у вас. Можно готовить Валю к операции.

Пришла sms-ка с номером счета. Аня заказала такси и поехала в Сочи. Полночи сидела в кафе. Потом ходила по набережной. Потом ждала у банка, пока он откроется.

— Уважаемый, — посмотрела на бейдж, — Павел Викторович. Эти деньги нужны для проведения срочной операции. Речь идет о жизни ребенка. Счет идет на часы. Если после обеда деньги не получат в Питере, лучше Вам не знать, чем продолжится наш разговор. Равно как и Вашему руководству.

Служащий побледнел.

— Вижу, что Вы меня правильно поняли.

Аня села в фойе банка в кресло и стала ждать. Был какой-то навязчивый звук, который мешал думать. Совсем не давал сосредоточиться. Ритмичный стук. Он почему-то отдавался в висках. Она оглядела зал. Часы были далеко. Да и они были электронные — не тикали. Рядом не было никакой техники. Звуки улицы сквозь стекло не проникали. Кто-то продолжал стучать, будто издеваясь. К Ане подошла девушка:

— Может быть, Вам кофе или чаю?

И тут Аня поняла, что стук не вне, а внутри неё. Это просто стучит её сердце. Стало легче, что, по крайней мере, хотя и издевается, конечно, но своё родное сердце.

— Да, спасибо. Зеленый, если можно.

Глотки пришлось делать маленькие и редкие. Потому что глотала она сегодня тоже очень громко. Мучительно громко. Казалось, что неприлично громко для окружающих.

Через два часа к ней подошел Павел Викторович и сказал, что деньги поступили на указанный счет в Питере. Аня позвонила Майе:

— Да, деньги пришли. Спасибо, Анечка!

— На здоровье, дорогая. Звони, как всё будет проходить.

Такой усталости она не испытывала никогда. Уснула ещё в такси по дороге в Красную Поляну. Как обычно, в такси играло радио-шансон. Пел Митяев: «Непал, Непал, Непал…»

Эту песню Аня очень любила. Захотелось, чтобы это был добрый знак. И она заснула уже на втором Непале. На третьем — спала очень крепко. Таксист не стал её будить — позвал администратора и охранника. Аню отнесли в номер. И она проспала почти сутки, просыпаясь только от звонков Майи. Всё шло хорошо.

Когда, наконец, проснулась, было ощущение, что прошло не два дня, а полжизни. Пошла в сауну. Потом гулять в горы. Завтрак совместила с обедом. Потом опять спала днем. И, проснувшись, поняла, что её отпустило. Выпила за ужином для храбрости и пошла читать свой опус. Понравится ли он ей сейчас?

Стало очевидно, чего не хватает в тексте. Начала дописывать и переписывать по ходу. Но в целом — работа последнего месяца продолжала нравиться.

К утру следующего дня Аня выключила бук. Отправила sms-ку Александру Дмитриевичу: «Ложусь спать по случаю завершения книги». Выключила телефон и заснула, ещё не закрыв глаза.

Александр Дмитриевич не смог дозвониться ни на Анин телефон, ни в номер, поэтому решил лететь и к ужину был в гостинице. Аня пришла в ресторан, когда он уже ел десерт. По её виду было понятно, что говорить она не может. Он забрал текст на флешке и ушел в номер читать.

— Аннушка, я Вам позвоню, как только прочту.

Аня сидела на балконе в пледе, тянула глинтвейн и смотрела на ночное небо. И звезды. И вспомнился вид из окна офиса юродтела строительной компании. И огни столичных улиц. И удобное кресло. И вкус кофе. И джаз, и танец. Принесли новый глинтвейн. Вспомнился ночной Рим, и как Славка таскал её бесконечно на руках, потому что она натирала ноги туфлями, которые бесконечно покупала. Вспомнился ещё один итальянский эпизод. Они со Славкой завтракали на какой-то площади. Аню посетила неожиданная мысль:

— Слав, у тебя зрение хорошее?

— Стопроцентное, а что? — Славка ещё не учуял подвоха.

— А друзья очкарики есть?

— До фига, а что? — Славка решил всё-таки посмотреть на спутницу.

— Слава, а почему все очкарики снимают очки уже на стадии поцелуев? И никогда не занимаются сексом в очках?

— Не знаю… а что? — Слава перестал жевать и уставился на Аню.

— Слава, это же так прикольно! Голый человек и в очках! А если два голых человека в очках и ещё сексом занимаются — это ж просто ухохочешься!

— А если яснее? Что ты опять задумала?

— Слава, ты же адреналин любишь?

— И?

— Нам нужны очки для секса! Это, прикинь, какой адреналин! — Аня надела очки и закусила губу.

— Ань, ты — гений! Ты — перпетуум мобиле адреналиновый! Пошли за очками.

— Я вот только не знаю, надо темные или нет? Ты как думаешь?

Поставив магазин модной оптики на уши, они остановились на темных. Купили две одинаковые пары. Это было действительно смешно. Настолько смешно, что иногда мешало делу. Зато до сих пор эта модель темных очков вызывала у Ани какое-то волнение в районе диафрагмы. Возникла сильная зависимость от определенного вида оптики, точнее, устойчивый условный рефлекс. Радовало, что встречались такие очки нечасто, а то дергалась бы летом почти непрерывно, как собака Павлова.

Опять принесли глинтвейн! Стало жалко, что она не захватила сюда ни одну из картин Петра. С каждым глотком картинки в голове сменялись всё быстрее. Логики в их движении не было никакой. На пятом глинтвейне раздался звонок.

— Я готов финансировать издание Вашей книги.

— Александр Дмитриевич, это уже слишком. Даже после пяти глинтвейнов я не могу настолько злоупотреблять Вашим расположением. Тем более, что, возможно, мне придется обратиться к Вам за деньгами в связи с другим поводом.

— Предлагаю обсудить эти вопросы не по телефону.

— Приходите ко мне на балкон. Дело в том, что я двигаться уже практически не могу. Или перенесем разговор на завтра.

— Сейчас зайду.

— Захватите, пожалуйста, плед. Мой уже задействован.

— Спасибо за заботу.

— Это такая малость, милый Александр Дмитриевич.

Аня рассказала про сделанную ей инвестицию в здоровье Вали, и что, возможно, потребуются дополнительные инвестиции, которые в полном объеме она обеспечить не сможет. И, что греха таить, очень рассчитывала именно на доброту Александра Дмитриевича. А этот проект является приоритетным. Поэтому финансирование книги лучше отложить.

— Могу я задать вопрос про деньги? От Вашего ответа не будет зависеть мое решение финансировать лечение Вашего мальчика. Я дам денег, сколько нужно, по первому Вашему требованию.

— Спасибо, Александр Дмитриевич. Не зависимо от Вашего решения, я готова ответить на любой вопрос про деньги.

— Что это был за счет?

— «НЗ». Это почти всё мое состояние.

— Сколько у Вас всего их было на счете?

— Семьдесят пять.

— Вы их дали на определенный срок и под расписку?

— Без расписки и не оговаривая срок. Зачем?

— Это довольно большие деньги, учитывая Вашу ситуацию.

— К чему эти вопросы, Александр Дмитриевич? Мне в состоянии приличного алкогольного опьянения трудно дается думать.

— Я считал Вас прагматичной женщиной.

— Почему в прошедшем времени?

— Прагматичные люди так не распоряжаются своими деньгами.

— Вы — прагматичный человек?

— У Вас есть какие-то сомнения?

— И небезосновательные… Прагматичный человек не оплачивает первой встречной, причем нелюбовнице, две недели отдыха и не предлагает финансировать издание книжки автора с непонятным будущим — Вы не находите?

— Вы не понимаете, — Александр Дмитриевич допивал второй бокал глинтвейна, — я рассматриваю Вашу книгу как чисто коммерческий проект. Я осознаю, что денег, точнее того, что по моим понятиям является деньгами, он мне не принесет, но дивиденды для имиджа просматриваются весьма привлекательные. Предлагаю отметить это и прямо сейчас.

— Очень своевременное предложение! — Аня попыталась вылезти из пледа, но чуть не выпала из кресла. — С удовольствием выпью с Вами какой-нибудь апперитивчик! Вот только в ресторан Вам придется меня нести вместе с креслом — мы с ним сроднились!

— Аннушка, — занося внимательно слушающее тело в комнату и укладывая его на кровать, говорил Александр Дмитриевич, — пожалуй, мы перенесем наше торжество на завтра.

Он направился к двери:

— Спокойной ночи.

— Александр Дмитриевич, даже если Вы мне льстите по поводу книги — спасибо. И за все остальное — искренне Вас благодарю.

— Аннушка, Вы меня поражали в трезвом виде, но я не думал, что и в совершенно пьяном состоянии женщина может оставаться столь очаровательной.

— Стараюсь Вам соответствовать!

В столицу Аня вернулась другим человеком. В последний день отпуска был подписан договор с издательством. Боясь, что это сон, она не решалась написать заявление, чтобы уволиться из дворников. А вдруг это всё связано с её метлой, и этой её комнатухой, и работой с полпятого до полседьмого утра? И если отказаться от этого, то всё остальное рассыплется, как замок из песка.

В родном московском дворе у кого-то шла вечеринка. Шумная и полным ходом.

— Девушка, давайте познакомимся?

Аня вздрогнула.

— Не могу. При исполнении я, — выдала на автомате.

— Не понял?

— Я — дворник местный.

— И Вы меня уже один раз поцеловали.

— Не поняла?!

— Помните вечер, когда Вы попросили поесть, а потом мой друг Борис чуть не подавился Вашей стодолларовой купюрой?

— Смутно. Надеюсь, Вы здесь случайно?

— Надежды юношей питают. А Вы — как минимум девушка.

— Повезло опять не мне.

— Чаем не угостите?

— Ваша фамилия не Раскольников случайно?

— Мрачно шутите, Аня. Или Мария?

— Зовите меня просто Луизой или Эсмеральдой. Идемте, только мне слабо верится, что цель Вашего визита — чаю попить.

Они зашли в комнату. Аня стала готовить чай. Молодой человек оглядывал комнату.

— Славно у Вас. Меня, кстати, Владислав зовут.

— Не могу согласиться, что это кстати. Тем более, учитывая щекотливость моей ситуации с именами. Ну, Владислав — так Владислав. Пусть будет!

— Вы очень добры.

Аня разлила чай.

— Пейте и говорите, зачем пришли. Я у вас тогда ничего не скрала — честное слово!

— Заметьте, я пришел без претензий и без милиции, — Владислав смотрел испытующе.

— Хорошо, я слушаю Вас внимательно, — Аня поставила чашку, закинула ногу на ногу и обхватила колено.

— У меня есть четыре друга, — интонация Владислава говорила, что рассказ коротким не будет, — мы с детства вместе. Сейчас часто общаться не получается. Жизнь сильно развела, ну, да это не важно.

— Примите мои искренние поздравления! Только я больше этими глупостями не занимаюсь! Развлекать Ваших друзей — поищите кого-нибудь другого! Прощайте, Владислав, очень жаль, что уже уходите! — Аня выпалила это на одном дыхании и даже повеселела, что всё так счастливо и прямо сейчас закончится.

— Вы меня неправильно поняли, Аня! Я совсем не о том, дослушайте меня, пожалуйста.

— Жаль, мне очень жаль, что всё не так. Вы хотя бы про детские годы не во всех подробностях излагайте, ладно?

— Постараюсь. Так вот, Борис, Виктор, Петр и Славка — так зовут моих друзей. Вам эти имена ни о чем не говорят?

— Это мужские имена. Значит, Ваши друзья — мужчины. Угадала?

— Абсолютно! Но и это еще не все чудесные факты, — Владислав изобразил дробь и достал фотографию, — нам здесь по восемнадцать. Сейчас изменились, конечно, но узнать можно. Вот этот — Виктор. Он тогда учился на первом курсе юридического.

Аня молчала. Она помнила совет одного умного человека — всё отрицать! Даже если тебя схватили за руку.

— Это — Петр, он провалил экзамены в художественный, но поступил на следующий год. Узнаете?

— Петра — да. Вот и картины это все его.

— Пижон в темных очках — это Славка.

У Ани запершило в горле.

— И, наконец, Борик — вот этот, про него Вы уже знаете, что с некоторых пор стодолларовые бумажки вызывают у него неприятные ассоциации. Вот и получается, что Вам удалось невозможное — познакомиться со всей нашей школьной бандой. И произвести неизгладимое впечатление на каждого. Славка пострадал сильнее всех — не просыхал месяц после знакомства с Вами. И перестал носить темные очки. Его от них трясти сильно начинает, а почему — не говорит. Кстати, Вы не знаете почему?

— Со зрением что-то, видимо. Типа куриной слепоты.

— Очень может быть. Кстати сотню я Вам тогда отдал свою. Борик, может, и хотел бы, но в шоке пребывал и физически не мог.

— Хотите, я Вам верну Вашу сотню?

— Нет.

— Тогда что?

— Вы не дослушали. Всё сошлось на вашей со Славкой свадьбе. Когда напечатали Ваш рассказ. Я бы не узнал об этом, если бы не Петр. Через него фотку в журнале увидели и я, и Виктор, и Славка. И мы все узнали о Вас много интересного. Хорошо, что Петр знал место Вашего обитания. Но Вас здесь не оказалось!

— Иногда мне всё-таки везет.

— И мне повезло, что позвонил Виктор и сказал, что Славка пьет. Потом позвонил Петр и сказал, что на одну свадьбу его позвали, а на другую не позвали, но не погулял он на обеих. Борюсик позвонил и сказал, что перевел все деньги в рубли. И мы собрались у меня на даче.

— И что?

— Ничего, кроме того, что Вы умудрились еще оказаться на отпускных фотографиях моего дяди. Александр Дмитриевич — мой родной дядя, брат отца.

— У Вас водки, Владислав, с собой нет случайно?

— Мы тоже только после второй поверили, что это всё — правда.

— Владислав, а, может быть, вы все так на меня обиделись, что нашлись на этой почве в Интернете и решили мне отомстить? Признайтесь! Для правды — это уж слишком… покажите фотографию еще раз.

Аня попыталась представить их вместе сейчас.

— Слишком, что мы подрались со Славкой. В общем, я приглашаю Вас на встречу старых друзей.

— Убивать будете? — впервые за последние лет десять в голосе не было и тени иронии.

— Что Вы, Анечка! Хотя Виктор настаивал, что Вы — Мария, — в голосе Владислава никак не появлялись нотки враждебности. — На очередное собрание клуба любителей ненаучной фантастики. Мы его после Вашей публикации организовали. И очень Вам благодарны, что у нас опять появились общие интересы.

— Мушкетеры и Санчо Панса… — Аня зажмурила глаза.

— Какие мушкетеры?

— Вы все вместе. Я представила, как вы будете выглядеть сейчас вместе. Получилось — мушкетеры и Санчо Панса.

— А д’Артаньян?

— Нас всех жестоко обманули в детстве. д’Артаньяна там вообще не было. Был Санчо Панса. В Вашем случае — это Петр.

— Санчо — это же с Дон Кихотом, кажется?

— Да. Ему тоже было трудно. Метаться между мушкетерами и Доном, — удивительно, насколько сильно она сама верила иногда в то, что говорила.

Владислав смотрел пристально и ждал, когда Аня расколется. Но русские самодеятельные актрисы не раскалываются!

— Кажется, я начинаю понимать, почему пил Славка.

Случился внезапный переход.

— Владислав, я Вам не верю. И фотография — это фотомонтаж. Вы же изучали теорию вероятности!

— Завтра в девятнадцать сбор у Петра. Не опаздывайте. Спасибо за чай. Спокойной ночи.

— Держи карман шире, — Аня сказала это тихо и в закрытую дверь.

X

Побег внутри побега

Утром следующего дня Аня улетала в Питер. Разумеется, срочно по делу. Кадровичка не очень охотно, но дала Ане отпуск без содержания на 25 дней. В Питер собирались лететь сумка большая, сумочка и журнал «Гламур», не считая Ани. В журнале ехала Уля. Аня была под впечатлением от вчерашнего разговора, поэтому без задней мысли решила везти Ульку в журнале. Было бы дико везти её в коробочке для ювелирных украшений. Улька не любила ткань, а любила глянец. И потом, Улька могла элементарно задохнуться в коробке. А журнал Аня перемотала пару раз скотчем — и прочно, и циркуляция воздуха есть. Других мыслей в этот момент не было.

Перед регистрацией Аня купила бутылку минеральной воды. И отправилась на досмотр багажа. Она спокойно положила сумку большую, сумочку и журнал на ленту, прошла железную арку и стала ждать свои вещи. Продолжая думать о своем. Она не заметила, что вещей как-то долго нет. Не заметила, что лента остановилась, точнее, её остановили, и люди в форме как-то очень сосредоточенно пялились в монитор.

— Это Ваши вещи? — Аню кто-то тронул за руку.

— Да, а что? — Аня очнулась.

— Журнал Ваш? — человек в форме отчетливо проговаривал каждое слово.

— Да, а что такое? — Аня вспоминала, можно ли брать журналы в самолет.

— Вы его только что купили или уже распечатывали? — человек в форме очень старательно формулировал вопросы.

— Давно распечатала. А что, летать можно только с купленными в аэропорту журналами? Я не понимаю, что происходит?

— В Вашем журнале обнаружена пустота. Точнее — полость. Примерно полтора на полтора сантиметра. В этой полости какой-то странный предмет. Согласитесь это не типично для журналов. Что Вы можете сказать по этому поводу?

— Это улитка, — Аня сказала это очень спокойно, ещё не понимая, каким бредом это кажется со стороны.

— Что? — человек в форме стал пристально изучать её зрачки.

Аня поняла, что пахнет жареным. И ждать понимания её нежных чувств к Ульке от этих людей не стоит. Она стала лихорадочно соображать. Нужно было несколько секунд, чтобы что-то придумать. Поэтому она полезла в сумку, стала там что-то искать, наткнулась на футляр очков, защищающих её глаза от излучения компа. Достала очки — черная оправа со светлыми стеклами — то, что надо! Теперь перед людьми в форме стояла серьезная девушка — даже очень серьезная девушка. Если бы на ней ещё был костюм — то была бы просто авторитетная девушка. Но костюма на ней не было. Пришлось выкручиваться без него. Настроив лицо под очки, Аня начала говорить:

— Вы не ослышались: это улитка. Редкий вид виноградной улитки, с раковиной закрученной вправо и под очень редким углом, — для убедительности Аня поправила очки на носу.

Если бы у служителей досмотра были не такие крепкие нижнечелюстные мышцы, то они бы широко открыли рты.

— Так вот, — Аня опять поправила очки, поскольку другой убедительный жест ей никак не приходил в голову, — размножение улиток — очень сложный процесс. Хотя они по своей сути — гермофродиты, но, чтобы родить детей, всё равно нужна пара. Их должно быть двое — улиток. Шансы стать мамой — равные у обоих кандидатов, но их должно быть двое. Понимаете?

— Понимаю, — сказал служитель культа досмотра.

— Нужно двое. Причем! — Аня поняла, что ещё для убедительности можно использовать указательный палец вместо указки. — Причем с абсолютно одинаковыми раковинами! Абсолютно одинаковыми — я подчеркиваю! А это — самое ужасное! Очень сложно найти две одинаковые раковины, чтобы завиток был в одну сторону и под одинаковым углом!

— Что Вы говорите! — один из обладателей крепких нижнечелюстных мышц заговорил.

— Да! — Аня посмотрела на остряка поверх очков, — у моей улитки — очень редкая раковина. Улитку с абсолютно идентичной раковиной мы нашли в Питере. Это, конечно, нельзя утверждать со стопроцентной уверенностью, так как сравнивали раковины только по фотографиям. Но вероятность очень велика! Очень велика! Именно поэтому мы едем в Питер.

Очки сыграли свою роль — придали должную убедительность бредовым Аниным аргументам.

— Открывайте журнал, — сказал тот, кто изучал Анины зрачки.

Ане пришлось отдирать скотч. Журнал порвался. Наконец, удалось его открыть, и на всех посмотрела Улька. Она сидела во всей красе в маленькой глянцевой «комнатке». Крепко держалась за красный «пол». Шевелила усиками. В общем, сомнений быть не могло — это улитка. Люди в форме и погонах никогда не испытывали большего шока. Даже их сильные нижнечелюстные мышцы не выдержали и опустили челюсти. Как реагировать на то, что в полости глянцевого журнала сидит маленькая виноградная улитка — они не знали. А Уля не смогла удержаться и потихоньку ела свое временное жилье. И, конечно, художественно какала.

К ней поднесли металлоискатель. Тут Аня решила добить досмотрщиков:

— Не надо её облучать! Это причиняет ей страдание! Пожалуйста! Посмотрите! Она пугается и какается! А ей предстоит очень ответственная миссия! Если из-за нервного потрясения у неё ничего не получится — я подам на вас в суд!

Служители аэропорта замерли и боялись пошевелиться.

— Хорошо-хорошо! Мы не тронем Вашу улитку. Проходите. Пожалуйста, проходите!

Аня вошла в роль: она нервно взяла сумку большую, сумочку, прижала к груди журнал с Улькой и со скорбным выражением лица проследовала на посадку.

Майя с Сашкой встретили Аню в аэропорту. Они уже пришли в себя. Ужас ситуации с Валей сегодня казался не таким уж ужасным. В машине Аня рассказала только про таможню. Майя хохотала, а Сашка сказал, что ничего удивительного.

Уже в квартире на кухне Аня стала рассказывать Майе про вчерашний вечер. Майя качала головой и не верила.

— Ань, ну эта история у тебя совсем неправдоподобной получилась! Ну ты ж сама понимаешь!

— Дорогая моя, это не моя история. И у меня было чувство, что это сюр какой-то, — Аня пила вторую бутылку минералки, — я боюсь с ними встречаться, Май, что делать?

— Пошли в больницу к Вальке сходим, — Майя посмотрела на часы, — скоро приемные часы закончатся.

— Точно! И у него спросим!

— С ума сошла?! Что тебе мальчик может посоветовать?

— Устами младенца — сама знаешь что.

Сашка пошел разговаривать с врачом. Майя с Аней направились к Вале. В палате Валя оказался не один. Бабушка — тихая и неприметная женщина — никогда не оставляла внука. Было видно, что она очень устала, но старалась никого не беспокоить своей усталостью. Она была настоящая бабушка — немодная седая коса уложена в шишку. Она вязала носки и варежки. И звали её Лидия Ивановна. Глаза её лучились любовью, когда она смотрела на своих внуков. Она пережила гибель сына и снохи — родители Вали и Сашки погибли в аварии. В той же аварии пострадал и Валька. Мальчик был очень похож на бабушку. Сашка нет, а Валя — очень. Может быть, потому, что у него тоже были очень усталые глаза. И эти карие глаза начинали лучиться, когда он видел Сашку или Майку. Валя был худощавый маленький мальчик. Семи лет. Пока не посмотришь в глаза. А потом ещё очень взрослая и волевая линия подбородка. И говорить с ним, как с семилетним ребенком, становилось как-то неловко. Что можно сказать бледному больному ребенку, когда ты взрослая, практически здоровая тётка и самая большая трагедия твоей жизни — смерь Анны Карениной? Вот Аня и не знала, что сказать.

— Аня, спасибо, Вы мне очень помогли, — столько искренности и достоинства было в голосе маленького слабого мальчика.

— Пожалуйста, Валя, — редко, но слезы сдавливали даже Анино горло.

— Аня, а у Вас есть мечта? — спросил мальчик очень серьезно.

— Дом с камином и собакой, — Аня сказала это с той же интонацией, как отвечают на вопрос: «Который час?»

Валя помолчал, подумал и сказал:

— Очень конкретная и хорошая мечта.

— Почему конкретность тебе кажется столь хорошей? — горло отпустило, и она уже могла говорить.

— Я выучусь, заработаю много денег и подарю Вам дом с камином и собаку.

— Договорились, Валентин, а пока — выздоравливай.

— Хорошо.

Аня пошла к двери, но вернулась. Она достала из сумки спичечную коробку.

— Валентин, ты знаешь, как обращаться со спичками?

— Нет, у нас дома электрическая плита.

— А с улитками?

— С чем?

— Так, молодой человек не знает, кто такие улитки, — Аня открыла спичечную коробку и показала Вале Ульку.

— Какая… — Валя восторженно смотрел, как Улька шевелит «усиками».

— Валя, Улька — настоящая контрабанда. Её надо спрятать на время, чтобы никто не нашел. Можно на тебя рассчитывать?

— Конечно! — Валька проникся важностью возложенной на него миссии.

— Её надо кормить — огурчики давай. С ней надо разговаривать. Что ещё? — Аня задумалась. — Думаю, сам разберешься, ага?

— Ага! — в голосе Вальки звучала радость.

Аня с Майей молча вышли из палаты.

— Блин, Май, блин! — Аня нервно рылась в сумочке.

— Ты чего?

— Чего-чего! В глаз что-то попало! Слезы катятся, собаки такие…

— Не переживай, Ань, — Майя обняла подругу за плечи, — я тоже первые дни без слез не могла сюда приходить. Только Вальке не жалость нужна.

— Майя, а куда деваются эти мальчики, когда вырастают? Где эти дома с каминами и собаками? Или вырастают только другие? А?

— Вернемся и спросим?

— Не-а, Май, мы пойдем другим путем.

— На север?

— Хорошая шутка, — Аня показала Майе язык, — пойдем выбирать дом с камином. Скоро старость, раз мы стали такими сентиментальными.

Сашка на следующий день вернулся в Москву. А Майя с Аней остались в Питере. В Москве для подруг в ближайшее время был не тот климат. Девичник обещал затянуться недели на три. Аня проснулась первая, решила дать Майке выспаться и пойти погулять одной. Она никогда не была в Питере одна. Оставила Майке записку, что позвонит, как освободится. Из метро она вышла на Невский. Но пошла не по проспекту, а свернула направо. На Канал Грибоедова. Слева — река. Справа — красивые дома. И сразу — магазин оптики.

Аня посмотрела на витрину, подумала, опять посмотрела на витрину и зашла в магазин. Её посетила мысль, что у неё нет очков. Есть, конечно, очки, но все для секса, а для жизни или хотя бы от солнца — нет. И возникшая сразу за поворотом на Канале Грибоедова оптика — это не иначе как знак! Магазинчик был маленький. Оптики мало. Брендов тоже. Из тех, что идут Ане, — только Армани. Одни очки сразу посмотрели на нее. «Будем брать!» — решила Аня. Примерила — точно её. Купила. «Они, конечно, не совсем для жизни…» — это она ясно понимала, ещё отдавая деньги. «Ну, в конце концов! И не важно для чего они. Важно, что четко знаешь для чего. Не заблуждаешься то есть. Не обманываешь себя. Вот что важно. А для жизни или не для жизни — обойдемся без занудства».

И вот солнца на канале Грибоедова нет. Но если оно выглянет! То Аня его встретит во всеоружии. Пусть и без солнца, погода прекрасна. Очки от Армани. В витрине она выглядит — супер. И тут Аня поняла, что сорвалась. Так себя чувствует человек, который при всех дал слово бросить курить и через полчаса, забыв, закурил. И вокруг-то никого, и сигарета хорошая — а как-то противно, и сигарета вдруг оказывается не в кайф. «Ну, хоть бы не Армани купила, блин! Ну, хоть бы там за три копейки, какие безымянные, так нет! Армани! — Аня поняла, что говорит вслух. — Обратно нести?» Очки были не рады. Их устраивало постоянное лицо, надоело скакать с носа на нос и потом опять возвращаться в витрину. И потом, лицо мягкое и теплое, а железяка в витрине твердая и холодная. «Как сели-то, блин, хорошо! — Аня стояла у витрины и в упор смотрела на себя. — Оставить уже, что ли?» Они договорились с очками, что будто бы были отложены для нее несколько лет назад, и просто только сейчас она смогла их выкупить, а они её ждали — ну, вот и дождались. Настроение поправилось. Каждый, кто хоть раз в жизни возвращал себе любимую привычку, — поймет. Это такой кайф — сорваться и простить себя. Тем более на канале Грибоедова…

Эта улица давно и как-то случайно стала любимой в Питере. Особенно в той части, что от Невского до Спаса. Для Ани весь Питер сосредоточился именно здесь. Здесь можно было не выпускать фотоаппарат из рук — бесконечно прекрасные ракурсы. Побольше канала, потом побольше улицы. Под одним углом, потом угол поострее. А сейчас пройти пару-тройку шагов — и всё сначала. Она прошла весь этот участок медленно в оба конца, потом купила билеты на вечернюю экскурсию по каналам и пошла к Русскому Музею. Может быть, сейчас квадрат Малевича произведет на неё более сильное впечатление? Может быть, она наконец-то проникнется и поймет тот скрытый не ведомый пока ей смысл. А вдруг именно сегодня квадрат для нее откроется? В переносном смысле, конечно. Хотя, как знать… А Музей оказался закрыт. Было бы странно, если бы Аня пришла не в выходной. Квадрат защищался, как мог, от такого настойчивого желания открыть его во что бы то ни стало. Это был сбой. В программе был музей, потом звонок Майе. Других планов на сегодняшнее одиночество не было. Она пошла по Итальянской улице, оглядывалась и думала: «Хорошо-то как быть одной в Питере. Почему раньше искала компанию, чтобы сюда приехать?» Эта улица, которая идет параллельно Невскому, она другая. Она действительно параллельная. Сложно объяснить. Она не позапрошлого века и не современная, не русская и не европейская, она странная. Красивая. Чужая. Очень странное чувство. Очень странное. Людей почти нет.

«Надо звонить Майке. А то меня это великолепие задавит. Нет, задушит. Нет, сделает параллельной. Хотя куда уж больше… Нельзя быть здесь одной. Пора прорываться отсюда к людям!» — и Аня достала телефон.

— Май, ты в курсе — мы на экскурсию через сорок минут едем?

— Привет, пока не в курсе.

— Нет, Майя, уже в курсе! У метро тебя жду на углу Невского и Грибоедова. Привет, дорогая.

Обратно Аня шла по Невскому. Наткнулась на островок художников. Посмотрела внимательно — Петра не было. И картины другие. И какие-то стеночки-стеночки. Ходишь по небольшому пространству и всё кружишь вокруг стенок. И вдруг — одна. Не картина и не скульптура. Большая квадратная светло-серая с голубым. И картина, и рама — всё из одного материала, всё одним цветом и всё в одном — неразделимые они. Аня встала перед ней и не могла сдвинуться с места. Зазвонил телефон, Аня услышала не сразу — звонила Майя:

— Ты где?! — Майя пыталась перекричать Невский.

— Здесь.

— Очень информативно!

— У картин.

— Поняла, сейчас подойду.

Майя появилась через минуту. Аня так и не сменила позу.

— Ты чего замерла? — Майя пыталась заглянуть подруге в глаза.

— Май, ты посмотри, какое чудо!

— Вот это?!

— Ага…

— Ань, ты меня прости — это жуть!

— А мне нравится…

— Что это? Ни рыба ни мясо? И почему рама слитно с картиной? И, вообще, из чего это сделано?

— Май, тебе не нравится? — Аня была поражена.

— Абсолютно. Сколько этот шедевр стоит?

— Пятьсот долларов! — вовремя подошел автор произведения и начал рассказывать, что это такое.

— Понятно-понятно! — Майя его остановила. — Ань, я бы еще поняла пятьдесят долларов! Но и то — поморщилась бы, честное слово! Пошли отсюда.

Майя потянула Аню за руку. Аня пошла, но какая-то мысль в ней осталась. Художник вслед крикнул:

— Надумаете — приходите, девушка! Такой работы больше нет! Очень уж трудоемко её делать! Такие вещи только на заказ делаю — приходите!

— Ты же её не купишь? — Майя как локомотив неслась к Спасу.

— Сегодня — точно нет, — Аня еле поспевала за подругой.

Наконец они сели в катер. Получили одеяла, что их сильно удивило.

— Ань, ну зачем нам эти каналы? — Майя пыталась завернуться в одеяло. — Какая разница: по набережной ходить город смотреть или по каналам? И ветер там наверняка.

— Май, ты хочешь сказать, что ещё не видела Питер с воды? Не каталась по каналам?

— Ань, это ж развод для туристов, ну? Неужели не понимаешь?

— Развод мостов — вот главный местный развод. И, кстати, давно это ты коренной петербурженкой стала?

— Могу посчитать точно, сколько дней.

— Сделай милость! А пока дни не превратились в месяцы — боже, какой срок! — поехали, а? И потом, я — туристка. Ты ж меня не бросишь?

— Так уже едем. Сама бы не сбегала… Слушай, ты очки купила что ли?

— Не, что ты! Это из старых запасов, — Аня убрала очки в сумку.

Экскурсовод начал что-то рассказывать — хороший повод помолчать. Было свежо, и в укутывании в одеяла появился какой-то шарм. Про Венецию Аня даже не вспомнила, потому что ничто в Питере её не напоминало. Масштаб другой. Всё другое. Молчали, потому что не разговаривалось. Бывает красота, которую не надо обсуждать. Не надо делиться впечатлениями о ней. Не надо показывать пальцем и просить поучаствовать в твоем восторге. Это минуты в другом измерении. Оказывается, достаточно изменить угол зрения: спуститься метра на два вниз — и ты в другом городе. Когда «вышли» из одеял, начали говорить:

— Майя, ты как хочешь, а я завтра опять поеду. И каждый день буду ездить. Вот! Я — туристка, мне можно попадаться на этот развод.

— Ань, я с тобой! Со мной тебя не разведут — я ж уже несколько дней как местная.

Следующее утро подруги начали с посещения больницы. В палате всё те же: Валя и бабушка.

— Валя, — Аня сделала серьезное лицо, — меня, конечно, очень волнует твое самочувствие, но первый вопрос о более важном: как Улька поживает?

Валя сначала не понял, потом понял, потом понял, что с ним шутят, и только потом — засмеялся.

— Отлично, лопает огурцы!

— Странно… — Аня внимательно посмотрела на Ульку, — раньше она их только ела. Кстати, если хочешь посмотреть, как она художественно какает, то я оставлю тебе волшебный журнальчик.

— Хочу! — Валя уже смеялся в голос.

— Май, доставай, что ты нам с Улькой глянцевого купила.

Майя достала журнал. У Ани округлились глаза.

— Май, а кроме «плейбоя» ничего не было? Это ж у нас Ульяна, а не Ульян… или тебе известно больше, чем мне?

И тут все посмотрели на бабушку, и не смеяться дальше было невозможно. Лидии Ивановне пришлось труднее всех, пока она не поняла, что здесь опять шутят.

— Валя, ты уж прости, но для Ульки мы оставим «гламурчик» — его она обожает, — Аня посадила Ульку на ладошку. — Надо успеть понежничать, пока она глянцевую страничку не поела.

Майя доставала из пакетов фрукты и всякую еду.

— Зачем столько! — взмолилась бабушка, — Валя ест плохо, всё выбрасываю!

— Ну-с, молодой человек, — Аня опять сделала серьезное лицо, — теперь о Вашем здоровье. Будьте добры, представьте нам с Вашей тётушкой полный отчет за прошедшие почти два дня. И объясните, милостивый государь, причины Вашего плохого аппетита.

— Я ем, просто есть не хочется. А доктор сказал, что если всё так пойдет — больше операция не понадобится.

— Ну что ж, — Аня сделала вид, что задумалась, — Валя, а доктора на детекторе лжи проверяли?

— Нет, — Валя расстроился.

— А вот и проверяли! — Аня хитро прищурила глаза. — Я узнавала — проверяли! И, значит, он точно не врет!

В этот торжественный момент зашла медсестра и сказала, что гостям пора.

— Молодой человек, нам очень не хватает Вас на прогулке. Сделайте милость, выздоравливайте быстрее, а? — Аня тихонько передала Вальке записку.

— Буду стараться! — Валя спрятал записку рядом с Улькиным убежищем.

Его увезли на процедуры. Когда он вернулся, был почти без сил — они все еще требовались, чтобы терпеть боль. Он достал записку и прочитал: «Милостивый государь Валентин Павлович! Дело в том, что в условиях дефицита «мужского» присутствия, мы с Вашей тётушкой вынуждены были купить собаку для охраны дома. Мы очень признательны Вам, что, как настоящий мужчина, Вы взяли на себя труд заботиться о домашне-сидячем животном Ульке. Но без Вашей помощи нам трудно справиться с домашне-гулящим животным Жужей. Пощадите двух слабых женщин (Вашу тётушку и меня) и возвращайтесь быстрее домой, здоровым и полным сил! Хороший аппетит и крепкий сон Вам в этом очень помогут! С надеждой, что по утрам Жужа будет будить Вас, искренне Ваши Аня и Майя».

Продукты выбрасывать перестали. И нужно было добыть щенка, о чем Аня сказала Майе.

— Ань, ну ты бы хоть спросила! — Майя гремела посудой в раковине.

— Ну ты же видела, что действовать надо было быстро! Некогда было совещания устраивать, ну прости! А чем тебе идея со щенком не нравится? — Аня ела яблоко и что-то искала в Интернете.

— С ним гулять, кормить, убирать! Он же — щенок, это же как за ребенком ходить! — Майка бушевала.

— Май, ну, во-первых, уже поздно, — Аня откусила яблоко.

— Издеваешься? Найди уже себе жертву, а то я не выдержу!

— Это грубо, да ладно — прощаю, — Аня говорила и невозмутимо жевала свое яблоко, — а во-вторых, как ты сама сказала — это как ребенка выхаживать. Вот и тренируйся.

От неожиданности Майка замолчала и села.

— А что? Вы ж с Сашкой будете детей рожать? Будете. Вот и тренируйся. Съешь яблочко — очень вкусно. И полезно.

Было ясно, что завтра в больницу надо идти с фотографией Жужи. До утра надо было «приобрести» собачку. Поскольку в ближайшее время весь груз забот должен быть лечь на Майку, то её мнение решили учесть. Она хотела собачку маленькую, чтобы её, при необходимости, можно было почти везде брать с собой. Да и квартира в Питере была невелика — обычная двушка-хрущевка. Боб-Тейл смог бы здесь провести в лучшем случае первую половину детства, и куда им всем через три месяца деваться?

Поиски в Интернете увенчались успехом, даже успехами. Чихуахуа была отвергнута Майей, поскольку слишком контрастировала с ее формами. Болонка оказалась слишком белой — не практично. Увидев черную кляксу (скотч-терьера), Майя сказала: «То, что надо!» Но тут возмутилась Анна.

— Улька коричневая?

— Коричневая! — согласилась Майя.

— Теперь подумай, какой разнобой будет в цветах: чёрная собака и коричневая улитка. Так не пойдет! Улька не будет стильно смотреться на черном фоне. Я её заберу от вас! Будешь сама объяснять Вальке, почему Улька не может больше у вас жить.

— Права, — Майке пришлось согласиться. Она даже откусила яблоко. — Блин. Что делать? Кто у нас есть в коричнево-карамельной гамме?

— Есть ещё пекинес, йоркшир и мопс. Как тебе пекинес?

Майя посмотрела очень выразительно на Аню.

— Не поняла, — Аня действительно не поняла.

— У Сашки была в юности любовь. Её звали Инесса — что ли не рассказывала тебе?

— Не-а, ну и что?

— А ты послушай внимательно, как звучит: «Пекинес!»

— Прикольно — вершина бывшей и ставшей нарицательной любови.

— Тебе смешно! — Майка злилась.

— Думаю, Май, ты преувеличиваешь. Но раз тебя так ломает — оставим пекинесов в покое.

— Спасибо за гуманное отношение к животным.

— Мопс, — Аня произнесла слово медленно и четко выговаривая каждую букву, — родственников с созвучными фамилиями у Сашки случайно нет? Никого из своих бывших он так ласково не называл?

— Злыдня ты, Анька!

— Лучше подстраховаться! Вот, терьерчик йоркширский — как тебе?

Они рассматривали фотографии.

— Челочка, хвостик, глазки-бусинки, и цвет не маркий, и с Улькой будут как ансамбль смотреться, — было видно, что Майка загорелась покупкой щенка, — согласна на йоркширского, давай звонить.

Чтобы не спугнуть, Аня не стала подшучивать над подругой, хотя очень хотелось. Вызвонили несколько адресов. Решили объехать всех трех заводчиков, потом спокойно обсудить варианты и выбрать. Первыми по маршруту оказались заводчики на Васильевском. Хозяйка извинилась, что щенки спят и рассмотреть их толком не получится. Аня и Майя старались тихонько ступать по полу, потому что половицы скрипели при каждом шаге. Скрипели очень громко. Зашли в комнату. Остановились, а половицы продолжали скрипеть.

— Не обращайте внимания, это одна девка такая хара́ктерная уродилась, — хозяйка подвела подруг к коробке, — отказывается спать со всеми в коробке. Вот достань её оттуда — и всё тут. Я сейчас пол мыла, так посадила её ко всем. Думаю, наелась, так, может, уснет. Нет ведь! Упёртая! Будет вот так сидеть и тявкать, пока её не достанут из коробки.

Аня и Майя заглянули в большую картонную коробку из-под телевизора. Там сопели три карамельных комочка. А один комочек сидел. И тявкал. Его штормило, в смысле качало, потому что комочек засыпал на ходу. Малявка качалась, но держалась из последних сил, чтобы не упасть. И сидела. И тявкала с закрытыми глазами. Хозяйка достала её из коробки и положила на пол. Она сразу перестала тявкать, упала плашмя, проползла сантиметров двадцать и уснула. Половицы перестали скрипеть.

— Ну вот! Говорю — характерная дамочка, — хозяйка чувствовала неловкость, — остальные хорошие, спокойные: не скандалят, не вредничают. И мальчики есть. Вот эти два — посмотрите.

Аня с Майей смотрели на спящее упорство.

— Мы Вам позвоним, — сказали они, выходя из квартиры.

Хозяйка расстроилась. Майя и Аня вышли на улицу.

— Какой у нас следующий адрес? — Аня стала искать бумажку с координатами заводчиков. — Май, мы, конечно, решили, что надо посмотреть всех и только потом спокойно, но…

Майя прервала подругу:

— Да Жужа это, Ань, Жужа, и другой Жужки нам не найти.

Они резко развернулись и пошли в квартиру с поющими полами. В общем, вечер встречали уже три девицы: Майя, Аня и Жужа.

— Май, слушай, — Аня чесала пузо балдеющей после купанья Жужки, — Ульку, видимо, тоже вам придется оставить. Вальке она нравится, как я её у него заберу?

— Ань, ну если я на собаку согласилась, то уж против улитки неужели буду возражать? — Майя чесала Жужку за ухом.

— Ну, мало ли… Улька классная, но такая шумная…

— Зато Жужка у нас тихая… — Майя смотрела на вновь прибывшую с обожанием.

Так стихийно сложился четкий режим: утром покормить Жужку, погулять с ней, сфотографировать и — в больницу к Вальке. Потом забрать Жужку и вести ребенка в пригород — гулять в дворцовых парках. Потом Жужка дрыхла дома, а подруги отправлялись вечером кататься по каналам.

Глупо. Конечно, глупо было рассчитывать, что среда 10 октября не наступит в этом году. Году торжественном. Тридцать лет! Вопрос: что с ними делать? Аня задала на всякий случай этот вопрос Майе вечером 9 октября.

— Солить. Без уксуса главное, — Майя резала на салат огурцы и помидоры.

— Еще варианты есть?

— Сахарить, — Майя лила в салат масло, — но могут забродить, если не в холодильнике держать.

— Май, а ничего, что я готовить не умею?

— Тогда можно одеяло сшить — печворк.

— Я и шить не умею…

— Что по хозяйству можешь?

— Крестиком вышивать, — Аня подумала, — в детстве могла.

— Ань, тогда плюнь и выбрось — в хозяйстве они тебе без надобности!

— Тогда с утра я занята, потом встречаемся и идем к Вале, потом — по ситуации.

— По ситуации — не по ситуации, а кефиру на послезавтра я куплю.

Утро 10 октября наступило тихо. Аня проснулась. В квартире тишина. На полу в вазе букет тюльпанов. Майи не было — чуткая. Аня прислушалась. «Страшно» не наступало. Она пошла на кухню — там тоже «страшно» не гремело посудой. Кофе тихо сварился и тихо выпился. Майка не звонила. И вообще никто не звонил. Аня подумала: «Странно… Странно, что раньше мне не приходило в голову отключать телефон накануне вечером». Оказалось так просто, чтобы утро 10 октября было тихим.

Ане захотелось подарков. В голове родился план: Русский музей, купить картину-рыбу на Невском и, если останется время, то придумать что-нибудь третье. Музей её пустил. Долго и хаотично ходить по залам она не стала, а целенаправленно спрашивала:

— Как пройти к Малевичу?

Служители музея ей показывали. Зал оказался небольшой. Черный квадрат — сразу напротив входа. «Да, действительно, черный. И квадрат. И всё! Мысли по этому поводу? Нет. Эмоции? Нет. Может, со второго взгляда?» Аня обошла зал и опять вернулась к квадрату: «Черный-то черный, а почему белый какой-то, жёлтый? Как-то неопрятно…» Аня второй раз обошла зал и опять вернулась к квадрату: «Нет, ты всё-таки объясни, что я должна в тебе увидеть? Какой тайный неведомый мне смысл? Не ви-дю! Может, если бы белый был белым… Может, всё потому, что не люблю жёлтый цвет? Или света не хватает? Не будем доводить отношения до кризиса». Аня вышла из зала, но уходить из музея без подарка была не готова и пошла бродить по сувенирным лавкам. Всё одно и то же, одно и то же, и вдруг — в витрине черная сумка с тремя красными квадратами.

— Можно посмотреть сумку?

— Она не продается — выставочный экземпляр.

— А посмотреть её можно?

— Смотрите, но она не продается.

В витрине еще лежали блокноты, обтянутые той же черной тканью и с теми же тремя красными квадратами.

— Сумка и блокноты — по Малевичу, — безразличным голосом сказала продавец.

— Что Вы сказали?

— Говорю, называются эти вещи «По Малевичу».

Аня взяла сумку в руки. Черная прямоугольная почти авоська. Только ручки не узкие, а широкие и длинные. Красный подклад внутри, два красных и белый квадраты в одну линию по низу сумки — снаружи.

— По Малевичу говорите, — Аня не выпускала сумку из рук.

— По Малевичу, но этот экземпляр я продать не могу.

— Знаете, я только что почти поссорилась с черным квадратом самого Малевича, помогите навести мосты, чтобы окончательного разрыва не произошло?

Продавец внимательно посмотрела на Аню и уже менее официально сказала:

— Я правда не могу — выставочный экземпляр должен находиться в витрине.

— А, кроме конфликта с Малевичем, у меня сегодня еще и день рождения, представляете? Мне очень нужна эта сумка! Вы не представляете как!

Продавец колебалась.

— Давайте я её просто куплю и блокнот тоже? А Вы закажете новый выставочный экземпляр, — Аня говорила спокойно и безапелляционно, возражать ей было бесполезно.

Это всё равно что уговаривать танк. Уговаривать не ехать, когда у него задание, и он уже едет. Бежать рядом и уговаривать, чтобы он не ехал. Продавец это поняла. Просто представила и всё сразу поняла. И сдалась. Когда Аня повесила новую сумку на плечо, она почувствовала, что связь с черным квадратом установлена. Только через черный прямоугольник с красными и белым квадратиками понизу в качестве принимающих антенн.

Аня вышла на улицу. Как ни манила Итальянская улица совершить по ней прогулку, Аня не повелась — перешла её и гордо двинулась к Невскому. У неё возникла другая забота. Теперь её терзали сомнения: покупать или не покупать «рыбу», которая обитала картиной на Невском. Она не подходила к новой сумке ни по размеру, ни, главное, по цвету. Надо было где-то подумать, а лучше всего это делается высоко над землей. «Быть в Питере и не подняться на Исаакий? В своё тридцатилетие я должна оказаться на высоте». С этими мыслями Аня покупала билет на смотровую площадку. Трудности подъема забылись, когда она увидела тылы ангелов, правда, не самых верхних ангелов, но довольно высокого полета. Людей отсюда почти не видно. Видны крыши, опять крыши, шпиль, река. Аня достала новый блокнот.

«Всё-таки что меня волнует больше: что у нас произошло с черным квадратом Малевича или нужно ли покупать «рыбу»? Или подключить телефон? Почему ангелы зеленые? И такие огромные… Какой подарок я хочу? Может быть, круглый? Нет, без углов мне пока никак… «Рыба» — она ведь тоже квадрат! Всё-таки почему квадрат и почему чёрный? Хорошо, допустим, я сейчас уезжаю из Питера. Без «рыбы». Вот я еду и приезжаю в Москву. Без «рыбы». Вот я в дворницкой. Вот Петины картины. Вот висит на стуле сумка по Малевичу. А где «рыба»? Где «Рыба»?! Как это, как это — без «рыбы»?! «Рыба»! Зачем? Непонятно, но ясно, что без неё — никак. Теперь будет никак — даже в дворницкой…»

Аня почему-то не думала, что рыбу мог кто-то купить до неё.

— Что, вернулись? — художник будто ждал Аню.

— Добрый день, спасибо, что сохранили.

— Да, знаете ли, много охотников было, но я стоял насмерть!

— Верю, охотно верю!

— Так будете брать?

— Буду.

— Пятьсот баксов.

— А скидку?

— Какую? Работа ж уникальная.

— Клиенту в день рождения всегда скидку дают.

— А у Вас как раз сегодня и именно день рождения?

— Скидывайте пятьдесят баксов иначе я достану паспорт и Вам придется скинуть сотню…

— Вижу, что торговаться Вы умеете, а без рыбины не уйдете… И выбираю четыреста пятьдесят баксов.

— Точно, держите своё, а мне моё заверните, пожалуйста.

Теперь у Ани было две авоськи: черная от Малевича на одном плече и квадратная с ручками из скотча в другой руке. Так, налегке она отправилась на встречу к Майе. Своя ноша, конечно, не тянет, но… Всё-таки чего-то в руках ещё не хватает. Посмотрела налево — мебельная студия. Аня зашла. Сразу подскочила девушка, тонкая, темноволосая, вся в черном и на высоченных каблуках:

— Добрый день, Вам помочь?

— Пока не мешайте, пожалуйста.

— Хорошо, — девушка с самой искренней в мире улыбкой отошла на два шага.

В студии прямо у входа стояла шикарная дверь, потом просто дверь, потом кухня, спальня, детская и, совершенно неожиданно, несколько разных стульев. И тут Аня увидела его: темно-красный, кожаный. Весь кожаный, даже ножки. Она поставила рядом картину и сумку. Сняла мокасины и села с ногами на стул. Руками положила на колени отсутствующий в данный момент ноутбук, открыла и стала печатать. Девушка итальянской наружности продолжала улыбаться самой искренней в мире улыбкой. Бывают такие затяжные, а если нужно, то и бесконечные улыбки. Аня «закрыла ноутбук». Надела мокасины и отошла на несколько шагов. Посмотрела критически на стул в ансамбле с сумкой и картиной. Это была третья точка, которой не хватало для образования плоскости. А со стулом всё стало гармонично — квадратики на сумке и подклад гармонировали со стулом, с одной стороны. А стул — в нем было так много кожаного и красного — отодвигал сумку на второй план и создавало гармоничную композицию с картиной, причем не важно — будет она висеть на стене или вот так стоять рядом со стулом. А кроме всего прочего — на нем удобно сидеть.

— Я его беру, — сказала она девушке и улыбнулась.

— Это очень хороший выбор! Эксклюзивная вещь!

Аня прервала самый очаровательный в мире щебет.

— Я же сказала, что я его беру. Уже беру. И немножко спешу. И не надо ничего про него говорить, а то ещё одно слово типа «эксклюзивная», и я могу передумать.

Девушка поняла и только уточнила:

— Вам его упаковать?

— Колёсиками?

— Не поняла? — она улыбалась в ситуации и понимания, и непонимания тоже.

— Если вы к нему приделаете колёсики, чтобы его катить, — упаковывайте.

— К сожалению, мы можем только без колёсиков.

— Тогда не будем тратить время.

Аня заплатила около четырех сотен баксов, взяла стул под мышку и вышла из студии. В руках появилась именно та тяжесть, которой не хватало после приобретения картины. Пройдя метров пятьдесят, Аня остановилась. Её осенило, почему квадрат, почему черный и почему небольшого размера. «Много цветов — это дорого и тяжело. Всё, что большого размера, — это дорого и тяжело, в том числе и для того, кто эту вещь делает. Квадрат — это оптимальная форма, с точки зрения логистики. Малевич — гений! Он нашел идеальное с экономической, физической, эстетической и логистической точки зрения решение — черный квадрат. Как странно: чтобы понять маленький черный квадрат, надо было купить здоровый красный стул!» Она промаршировала ещё метров двести, поблагодарила погоду за такое чудное тепло в октябре, поблагодарила того человека, который придумал мокасины, потом поставила стул на асфальт и стала ловить машину. Думать — заезжать домой или нет — времени не было, поэтому Аня решила сразу ехать в больницу к Вале, а оттуда, получив подкрепление в лице Майки, завезти пожитки домой и уже потом без мокасин ехать куда-нибудь отмечать день рождения и обмывать покупки.

Когда в палату открылась дверь, а через несколько секунд зашел стул, а потом Аня с картиной во второй руке, в палате случилась немая сцена.

— Хорошо, что не инфекционное, — первое, что изрекла именинница.

— В смысле? — Майя была в шоке.

— Иду по коридору и понимаю, что если Валя лежит в инфекционном отделении, то мне это всё обратно вынести не дадут! Пришлось искать медсестру и выяснять, дадут мне это всё вынести или нет. Выяснила — дадут! Привет всем!

Валя держал в руках букет цветов. Каких-то абсолютно невообразимых. Бело-розово-салатовых — совершенно волшебных. Аня держала стул и картину.

— С днем рождения, Аня, — Валя протянул ей букет.

— Вот, вы заметили, как я подготовилась, — Аня поставила стул, поставила рядом картину и повесила на спинку сумку, — какой реквизит для создания атмосферы торжественности.

— Ань, а почему стул красный? — почему у Майи возник именно этот вопрос, она и сама не знала.

— А-а-а, — Аня посмотрела на потолок, потом на пол, — под мокасины!

Тут раздался хлопок — бабушка Лидия Ивановна открыла бутылку шампанского. Это была первая в её жизни бутылка шампанского. Первая, которую она открыла сама.

— Ну, за день открытий! — Аня опередила всех с тостом.

Валька сам выбирал цветы для букета. Майка таскала ему фотографии разных цветов и букетов, а он отбирал. В результате Майка уговорила продавца в цветочном магазине собрать букет по Валькиному списку и описанию, но чтобы Майка его не купила, а сфотографировала. Оказалось, что есть кроме Ани и Майки еще такие же сумасшедшие люди, — Майе собрали букет, чтобы она его сфотографировала. Без гарантии, что она его купит. Майя принесла фотографию Вале — он одобрил. И вот сейчас Аня держала в руках букет, в котором было столько разных видов цветов, большинства из которых Аня просто не знала. Их было такое количество, что они не должны были сочетаться — ну никак не должны! А оказалось, что если выбрать правильное цветовое решение, то возникает неожиданная красота. Аня рассматривала букет и не находила слов.

— Тебе нравится, — Валя волновался.

— Очень…

— Это — ты.

— В смысле?

— Я тебя так вижу.

— Валька, спасибо, — Аня обняла мальчика и поцеловала, — жаль, что правда не такая красивая, но это самое лучшее поздравление в моей жизни.

Надо было срочно всем глотнуть шампанского, чтобы не расплакаться от умиления. Что женщины и сделали. В том числе и Улька получила три своих законных капли. Майя разрезала торт, который сама и принесла. Через полчаса Майя взяла стул и сказала, что завтра они не придут, зато послезавтра придут вместе с Сашкой. Под торжественное «Ура!» подруги покинули клинику.

— Ты её всё-таки купила?! — Майя показывала на картину. — Ну вот, а мы с Сашкой хотели тебе её подарить. Он денег прислал! Я думала: мы от Вальки пойдем и будто бы мимоходом — её и купим…

— Спасибо дорогая, не переживай — я сегодня получила от Питера всё, что хотела.

— Ну и?

— Сначала у нас возникли разногласия с Малевичем. Потом обновила блокнот на Исаакии. Потом выторговала картину. Потом купила стул. Наконец, устранили разногласия с Малевичем. И вот — я вся в подарках и с лучшим в мире букетом. Кстати номером один в мире до только что были твои тюльпаны, Май. Спасибо.

— Скидку на картину выпросила?

— Обижаешь!

— Тады ладна… А ужин может быть временным подарком на день рождения?

— На тридцатилетие — легко! И даже постоянным.

— По рукам, но будем считать его временным!

— Конечно, потому как нет ничего более постоянного.

Ресторан Аня нашла заранее. Ей в руки попала визитка заведения «Шестой угол на пяти углах», на которой Никита Сергеевич Хрущев машет ботинком. Стало очевидно, что более подходящего места для празднования её тридцатилетия не найти. Здесь и коммунальная квартира, и вокзал, и надпись «Ленинград — Костамукша», которая почему-то тронула до глубины души. Хотели даже сесть за столик в углу под этой надписью, но потом выбрали стол поменьше и поукромнее.

— Дорогая моя, — Аня решила вопреки обычаю начать говорить первой на банкете в честь себя, — может быть, мы сегодня не будем лицемерно эстетствовать, а напьемся? Как должны поступить хотя бы раз в жизни две русские тридцатилетние тётки?

— Время настало, считаешь?

— Настроение есть…

— А почему тётки?

— Что русские, у тебя возражений не вызывает?

— Нет, а вот — тётки… — Майя пыталась распробовать вкус этого слова, но никак не могла.

— Хорошо, как тебе статус «бабы»?

— Еще хлеще…

— Май, ну женщины — это как-то не про нас… Ну какие мы женщины? Думаю, как бабы — мы ничего, а вот как женщины… сомнения меня терзают…

— Издеваешься?

— Ага, — Аня открыла карту вин.

— Тогда выбор напитков у нас ограничен: водка, виски, коньяк, текила? — Майя изучала закуски.

— Граппу как вариант не рассматриваешь?

— Как вариант — рассматриваю, но не выбираю.

— Тогда текилу, чтобы бабствовать с элементами эстетства, то есть с солью и лаймом, — Аня закрыла меню.

— Этот вариант бабства я приемлю, — Майя повторила жест.

— А закуски позже закажем.

— Согласна.

Официант принес текилу и всё, что к ней положено. Он взялся было разливать, но его поблагодарили и отправили.

— Май, очень рекомендую тебе отключить телефон, чтобы случайно не поговорить с Сашкой в момент, когда ты уже не будешь запоминать то, что говоришь и делаешь, — Аня разливала горячительное.

— Кстати, про телефон — что с твоим весь день? — Майя как заправская текильщица мазала руку лаймом.

— Отключила, — Аня уже посыпала солью, — давай уже выпьем.

— Ну, Ань, за тебя, за… — Майя хотела сказать ещё какие-то хорошие слова.

— Хорош, Май, соль растворяется, — Аня чокнулась с подругой.

Возникали какие-то паузы. Не то чтобы не о чем было говорить, а наоборот — в дружбе некоторые вещи обсуждаются без слов.

Майя достала какую-то огромную коробку.

— Анюта, это тебе от меня лично — открытка.

Аня достала толстенный альбом для фотографий. Альбом был заполнен почти до конца. В нем оказались все лучшие фотки их совместной жизни в Москве: и игры, и коньки, и Улька, увеличенная раз в сто, и столбняк у картины на Невском, и на фоне набережной в одеяле, и многое, что уже подзабылось.

Бутылку отставили в сторону и стали рассматривать альбом.

— Май, а помнишь, как ты сначала ужаснулась, когда пришла в мою каморку? А тут смотри — красота.

— Да уж, оказалось столько всего за эти год с месяцем произошло.

— Май! Ты только посмотри, как вдохновенно я дождь вызывала год назад! И он ведь ночью пошел. Представляешь? — Аня достала платок. — Текила что ли такая слезогонная?

— Она тут ни при чем, я тоже слезы смахивала, пока альбом собирала.

— Май, у меня есть тост.

— Не возражаю, дорогая.

— Вот сейчас ты буквально перевернула страницу — это всё, — Аня показала на альбом, — стало прошлым. Не собиралась, скажу честно. Вот так вот по-настоящему провести ревизию, осознать, всплакнуть и отправить в архив. Мыслей таких не было — но, вот, свершилось. И спасибо тебе за это.

Ритуал с солью и лаймом был повторен.

— Неужели ты так и не выбросила пробку?

— Выбросила — ты свидетель. Давай уже еды закажем?

Послали официанта за мясом, зеленью и фруктами. Мальчик быстро вернулся.

— Ань, а кто с тобой рядом? — Майя начала чистить апельсин.

— Ты, — Аня подперла голову рукой.

— Я про мужчину, — Майя делала вид, что сосредоточена на апельсине.

Аня подняла глаза к потолку, помахала свободной рукой, повертела рюмку в руке:

— Моряки!

— Кто?

— Ну, анекдот, не знаешь, что ли? — Аня была искренне удивлена. У неё была полная уверенность, что они с Майкой уже давно думают одинаково и информацией они владеют одной на двоих. Всё, что знает Аня, знает Майя, и наоборот.

— Не знаю, Ань, какие моряки? — Майя закончила терзать апельсин и разложила дольки на тарелке.

— Ну, девочка с бабушкой ведут разговор. Бабушка говорит, что у женщины обязательно должна быть настоящая большая любовь в жизни. И единственная — это обязательно.

— Ну? Это называется анекдот?

— Ты дослушай, Май! Внучка спрашивает, была ли у бабушки такая любовь.

— Логично, — Майя посмотрела на Аню, — всё, молчу!

— А бабушка, посмотрев на море — они в порту были, — и говорит: «Да! Моряки…»

Пять секунд длился контакт глаз. Потом Аня с Майей хохотали, закрыв глаза и забыв о приличиях. Очень громко.

— Очень женский анекдот! — Майя вытирала слёзы.

— Ага, слишком. Мужчины редко смеются.

— А какая связь между тобой и моряками?

— Никакой. Пока.

— Ань, я серьезно. Посмотри, какие мужчины тебе за этот год встретились. А мы сидим вдвоем. И цветы тебе Валька выбирает. И телефон ты всё ещё выключаешь.

— Май, я не пойму, к чему ты клонишь?

— К тому, что здесь фотографии всех, а мы — вдвоем. Пьем. Почему?

— Это ты у них и спрашивай.

— Не имею возможности, поэтому тебе отдуваться за всех.

— Май, ну согласись: они были не слишком настойчивы…

Майя аж подпрыгнула на стуле.

— Я не ослышалась? Не были настойчивы? Ань, видимо, я чего-то не знаю?

— Ты всё знаешь.

— Это Слава не был настойчив? Ещё скажи, что он тебе предложение не делал!

— Не делал, — Аня решила довести ситуацию до абсурда.

— Ты спятила?

— Нет. Это я ему предложение сделала, если ты помнишь.

— Хорошо, остальные?

— Очень достойные люди. Все. Даже Борик, не будь к еде помянут.

— И что? Почему ты всех разогнала?

— Так вышло. Само. Я никого не разгоняла, я ж не ускоритель.

— Ты хуже.

— Ну-ка, ну-ка, ну-ка! Май, правда, не специально. Я так чувствовала. И потом, что про них говорить — они уже фотографии. Хорошие фотографии. Ты ж сама понимаешь, что они ко мне испытывают. Лучше б забыли совсем.

— Так ты боишься?

— Конечно, боюсь! Я ж делала — не думала. По интуиции, а она не всегда права. Точнее, её последствия не всегда хорошие.

— Надо выяснить с ними отношения.

— Ага, только мазохистка у нас — Улька, если ты забыла, а не я!

— Помню, просто я хочу, чтобы ты была счастлива…

— А что это такое, Май?

— Не знаю, но ты же талантливее — тебе и карты в руки, в смысле больше счастья должно достаться.

— Талант-то тут причем? И вообще, ты мне счастья желаешь или замуж меня выгнать хочешь? У тебя это как-то слиплось — другого слова не подберу.

— Твоя взяла! — Майя выпила рюмку залпом, — Делай, как знаешь.

— Не-е-ет! Ты скажи, что я — права! А все остальные — дураки!

— Почему сразу дураки? Что за максимализм?

— Нормальный пьяный женский максимализм. Я ж тоже не умная, только я права, а они — нет. Ну, ты можешь соврать ради моего дня варенья?

— Могу: ты — права, а все — дураки.

— Вот! Мне сразу, знаешь, насколько легче стало! Май, я предлагаю взять ещё маленькую бутылку и пить её только за дружбу!

— Предлагаю сузить тему — за нашу дружбу!

— Ценное предложение… Майка, я тебя так люблю! Вот, понимаешь, всё по-настоящему ценное, оно приходит и никуда не уходит. Если это твоё. Никуда! Не девается!

Новое утро началось не трудно, но поздно. Даже Жужка вошла в положение и спала со всеми почти до обеда. Точнее, до второго её завтрака — десяти часов тридцати минут по Москве. Но потом Жужа всё-таки проснулась и пошла будить Майю. Первой на пути, как обычно неожиданно, оказалась кровать Ани. Жужка запрыгнула на эту внезапно выпрыгнувшую из пола и прямо на неё кровать. Проскакала как конь не только по кровати, но и по Аниным ногам и рукам. Цель ей была видна — лицо. Чье лицо — для Жужки было не принципиально. Здесь все лица по утрам выполняли одну функцию: на них открывались глаза, потом что-то морщилось и, видимо, в результате морщин (так думала Жужка) рождался голос, который говорил: «Сейчас пойдем гулять…» Но лицо надо было оживлять — интенсивно лизать. От пристального Жужкиного взгляда глаза на лице не открывались и ничего не морщилось. Была одна загвоздка: не каждое лицо морщилось так, как надо. В смысле морщиться-то они все морщились, но гулять шло только одно. Майкино. Вот его-то и надо было найти. Очень хотелось, чтобы это лицо было в конце первого забега по кровати. А оно обычно было вторым. Но Жужка была упёртой — каждый день она надеялась найти Майкино лицо на первой кровати. Последний прыжок и Жужа легла, лапки поджала под себя и начала лизать лицо Ани. Аня открыла глаза — Жужка тут же вскочила и начала тявкать, что пора и завтракать, и гулять, и играть, и потом еще можно что-нибудь погрызть. Аня наморщила лицо, потом молча спрятала Жужку под одеяло, но она вырвалась, спрыгнула с кровати и помчалась ко второй кровати. Лицо на второй кровати наморщилось как надо, были сказаны заветные слова про «гулять». Через минуту Майка вышла из своей комнаты со словами:

— Кто придумал завести собаку? — это она говорила каждое утро с тем же упорством, с каким Жужка искала ее в Аниной кровати.

— Про детей ты так же будешь говорить? — эта фраза стала Аниным фирменным началом дня в Питере, после которой Аня из солидарности тоже вылезла из-под одеяла.

Майя с Жужкой ушли на улицу. Аню оставили дежурной по кофе. Она поставила турку на плиту, потом притащила свой красный стул и картину. Картину поставила на окно, сама забралась с ногами на стул и стала смотреть то на «рыбу», то на Майку с Жужкой. Окончательно поняла, что любит всех троих.

Потом пили кофе. Жужка опять отказалась от кофе. Из всех ингредиентов ей нравились только сливки. И она с удовольствием трескала творог со сливками. Аня с Майей с завистью смотрели на Жужку — она могла есть. Они же смогли загрузить в себя несколько глотков кофе. До приезда Сашки надо было обрести форму, поэтому перед аэропортом решили проветриться. Аня предложила подняться на Исаакий — и фитнес, и прогулка на свежем воздухе, и еще там наверху хорошо разговоры разговариваются. Когда поднялись на колоннаду и сделали пару глубоких вдохов, то появились первые признаки аппетита.

— Май, мы в Суздале с Сашкой на колокольню поднимались. Мне показалось, что его что-то мучает. Какой такой грех Сашка твой по суздалям замаливает?

Майя помолчала, но от земли было так далеко, и показалось, что всё, что здесь будет сказано, здесь же и останется.

— Аварию, в которой погибли его родители и покалечился Валька. Сашка тоже пострадал, но меньше всех.

Настала очередь помолчать Ане. Стало понятно, что разговор будет не из легких и расслабляющих. Разговор трудный, но необходимый.

— Май, это неправда? — Аня с трудом подбирала слова.

— Правда, Анюта, к сожалению, правда. Сашка был начинающий, но очень хорошо начинающий гонщик. Его уже окрестили «Шумахером». Пошли первые деньги: купил квартиру, тачку, шмотки. Стал много времени проводить на выезде. И вдруг такая удача — гонки под Питером. Он решил показать семье свою работу — как он будет побеждать. Дома осталась только бабушка — пирогов хотела «внучеку» напечь. Вот, а все остальные сели в машину и с ветерком поехали. Ехали — это в самом начале, а потом Сашка уже просто гнал. Гнал на только что купленной необкатанной машине…

В ГАИ потом сказали, что наложилось несколько обстоятельств: что-то в машине и что-то было с трассой. Машина потеряла управление и вылетела с дороги на скорости двести километров в час, начала кувыркаться… Сашка ничего не помнил. Он заставлял себя вспомнить. Но помнилось только, как они смеялись, как маме нравилась машина и отца ничего не беспокоило. Семья гордилась старшим сыном. А мелкий Валька не гордился и не смеялся — ему очень хотелось на переднее сиденье. Память пощадила Сашку. Он очнулся уже в больнице. Руки и ноги переломаны. Ему сказали: «Пианистом тебе, парень, не быть». Он ответил врачу с усмешкой: «Ну и нехай, я — автогонщик. В пианисты не рвусь». «Так и в гонщики, парень, теперь лучше не рвись, а то порвешься зря. Тебе гонки не грозят. Машину водить будешь, но про гонки забудь». В общем, собрали его и Вальку. Родителей спасти не смогли, Сашке сказали: «Мужайся, парень». Потом сказали: «Мужайся, парень, снова. С братом твоим хуже. Вытащим или нет — неизвестно. Нужна операция — нужны деньги. Ты готов платить?» Сашка продал недавно купленную квартиру в Питере. Брата вытащили, но сказали, что надо быть начеку. Бабушка за ними ухаживала. Сашка начал ходить, а Валька — нет. Жить в Питере ему стало невыносимо. И он рванул в Москву. На остатки былой роскошной квартиры купил в Москве однокомнатную на Юго-Западе. Стал работать и собирать деньги на лечение брата. И так три года. Если бы не брат и не бабушка, он бы руки на себя наложил.

— Теперь понятно, откуда он так осведомлен, какой вид с какой колокольни.

— А потом ты со своим сумасбродством, — Майя улыбнулась сквозь слезы.

— Это он так сказал?! — Аня тоже округляла глаза, чтобы тушь не потекла.

— Ага, но он любя, Ань.

— Слушай, так сколько ж Сашке лет?

— Двадцать три. Он младше нас почти на семь лет, представляешь?

— Нет, — Аня отвернулась от Питера, — Май, знаешь, что я тебе сказать хочу?

— Что?

— Правильно у тебя тогда шнурок порвался. И Жужку мы правильно завели, — Аня задумалась. — Ты борщ варишь?

— Варю, а что? — Майя смотрела на Аню с опаской.

— А пельмени и котлеты делаешь?

— Делаю, ты к чему это всё?

— А пюре? А пироги? — это звучало примерно как: «А с парашютом в тыл врага прыгнешь?»

— И пюре, и пироги тоже, — Майя уже не уточняла, зачем это всё.

— Смотри, Май, корми Сашку хорошо, — Аня подбирала убедительный аргумент, — у него, Май, как бы это сказать… У него, Майя… еще растущий организм — вот!

Аэропорт

Встречать Сашку в аэропорт поехали сразу после Исаакия. Но без предварительного звонка. Ведь логично: если точно известен рейс, то звонить незачем. Поэтому о задержке рейса стало известно только в аэропорту. Сашка обозвал их разными словами, потому что был уверен: они не звонят, так как знают о задержке рейса, а не наоборот. Думали вернуться домой, но потом решили, что как назло тут же все самолеты полетят и придется ехать обратно. И не поехали. Пошли выпить кофе.

— Знаешь, Май, — Аня рассматривала сердечко, нарисованное на каппучино, — я очень люблю аэропорты. И самой улетать-прилетать и встречать-провожать тоже.

— Летать — я понимаю, а аэропорты-то за что? — Майя тянула через трубочку Мокко.

— Понимаешь, аэропорт одновременно очень романтичное и очень прагматичное место.

— Ты аэропорт ни с чем не путаешь?

— Не-а, вот смотри: двое приехали в аэропорт. Он улетает, она провожает.

— Его?

— Ну, конечно, кого еще! И вдруг они понимают, что расставаться сейчас — неправильно. И так же вдруг решают, что надо лететь вместе. И тут же находится билет, и они улетают, обломав планы куче людей.

— Хорошая шутка.

— Романтично?

— Очень! А прагматизм в чем?

— Представь: он улетает, а она провожает.

— Те же, там же и туда же, только не тогда же?

— Типа того же, — Аня посмотрела на подругу с укором, — хотя ты права, может быть, и те же. Только гораздо позже. Или не гораздо.

— Подруга, теряю нить!

— Вас понял! Теперь о сюжете номер два в тех же декорациях. Идея лететь вместе никому не приходит. Или он намекает, но она думает и решает не лететь.

— Абсолютно здравый поступок. Прагматизм-то особый тут в чем?

— Так она решает: не лететь, не встречать, не звонить и не отвечать на звонки.

— Почему?

— Потому что эмоций не стало, а если их нет, то какой смысл в отношениях?

— И никого не ставить об этом в известность?

— Зачем? И так всё понятно.

— Прагматичный подход.

— И я о том же.

— Только более типична ситуация, когда он решает, а не она.

— Логично: женщины обычно принимают романтичные решения, а мужчины — прагматичные.

— Ань, это тост! Давай коньяку возьмем и бутербродов?

— Давай, только кто предложил, тот и идет добывать провиант.

— Давно писала своим родственникам в Израиль?

— Не имею таких, к сожалению.

— А ты повспоминай, пока я за бутербродами хожу, точно кого-нибудь вспомнишь.

— Как скажешь! Ты, главное, иди уже.

Майя минут десять вела переговоры с буфетчицей, результатом которых стали отличные только что нарезанные бутерброды и две порции коньяку. Бутылка обещала, что коньяк Хенесси. Аня с Майей изобразили гурманок — повдыхали аромат. Потом посмаковали первый глоток.

— Ни черта не смыслю в коньяке, — Аня сделала менее одухотворенное лицо и начала жевать бутерброд.

— Я тоже.

— Тогда какого лешего тебя на коньяк повело?

— Не знаю, просто сказанулось.

— Ну-у-у… это аргумент! В Сашкиных интересах прилететь побыстрее.

Майя позвонила благоверному. Тот сообщил радостную новость, что рейс еще задержали на час. Подруги пошли гулять по магазинам. После того, как чудом не купили по чемодану и, что самое настораживающее, без колес! — решили вернуться к еде. Сразу взяли кофе, пирожные, бутерброды и по коньяку.

— Майка, как ты думаешь, что мы будем делать в следующем сентябре?

— Даже предположить не берусь.

— А я знаю. Сентябрь — это предположительно. Но на следующий год мы обязательно с тобой, и с Сашкой, и с Валькой поедем в Коктебель на джазовый фестиваль. Представляешь: настоящая музыка, настоящее вино и настоящее море — и всё одновременно.

— Заманчиво.

— Не то слово. Я с нашими похождениями совсем забыла про Коктебель в этом году. Но на будущий год — обязательно надо ехать. И Вальке морской воздух будет очень полезен. Сашку убедим, что это надо ребенку. А фестиваль будет ему сюрпризом.

— Ань, мы сейчас с тобой напланируем, а всё поменяется потом сто раз.

— Нет, дорогая, есть вещи из разряда «состоится в любую погоду» — нам уже пора завести такие предметы в своем «гардеробе».

Потом опять гуляли, купили дудки болельщиков, чтобы организовать торжественную встречу Сашке, а потом сели на диван и смотрели какой-то фильм. А потом стемнело. Самолеты стали прилетать очень красиво. И взлетная полоса нарядилась в гламурное. Периодически звонил Сашка. Ему врали, что сидят дома. А сами любовались, как взлетают и садятся самолеты. Вдруг зазвонил телефон. Оказалось, что медитировать на фоне коньяка — ведет ко сну. Аня с Майей заснули на диване. У одной в руках тоже засыпающие тюльпаны, у другой — две дудки. Эту картину маслом созерцал Сашка. Он стоял перед ними в двух метрах и методически нажимал кнопку вызова. Опытным путем он установил, что финская полька будит только тогда, когда сильно надоест. Ане с Майей она надоела с восьмого раза, и они проснулись.

— Что вы здесь делаете? Я же вам сказал, чтобы ждали дома.

Аня и Майя посмотрели на Сашку чистыми глазами.

— С приездом, любимый, — начала отвечать на вопрос Майя, протянула мужу еще не совсем завядшие цветы и взяла у Ани дудку.

— А мы тебя встречаем, — завершила ответ Аня и улыбнулась.

А потом они дунули в дудки болельщиков.

XI

Пора было думать о возвращении в Москву. Можно было еще потусить дня два-три, но через четыре максимум надо было уже возвращаться. Иначе презентация книги могла пройти без участия автора. Аня не чувствовала, она чуяла, что встречи с мужчинами ее столичной жизни не избежать. И решила уточнить, не случилось ли чуда — не подзабыли ли там, на далекой столичной планете, о ее существовании. Аня включила телефон и набрала номер Александра Дмитриевича.

— Александр Дмитриевич, добрый день! И я тоже рада Вас слышать.

— Аннушка, я сейчас задам глупый вопрос: Вы где? — он не злился.

— На полу в Ленинграде.

— Почему на полу?

— Хорошо, что Вы не спрашиваете, почему в Ленинграде.

— Об этом мне секретарь сообщила с Ваших слов. Спасибо, что хоть так весточки слали.

— Пожалуйста, — Аня старалась говорить бархатным голосом, — не сердитесь, Александр Дмитриевич, Ваш племянник и его друзья угрожали мне вечером воспоминаний — пришлось действовать стремительно и решительно.

— Я уже в курсе. Вы извините их, слишком большой заряд адреналина был Вами вброшен в их жизнь.

— Я хотела бы сделать разведывательный звонок Владиславу. Телефончиком у Вас можно разжиться?

— Думаю — договоримся. Записывайте.

Выждав пару минут, Аня набрала номер. Ждать ответа пришлось не долго.

— Добрый день, Владислав. Это Анна, даже не знаю, как объяснить, какая…

— Добрый день, Анна, неужели наконец-то закончилась вторая мировая война? — Влад не скрывал своей радости.

— Не надейтесь, мирный договор с японцами так и не подписан. Я, во всяком случае, его не подписывала.

— Я бы удивился обратному. Вы в Москве?

— А что у нас больше достойных столиц нет?

— И каким ветром, позвольте полюбопытствовать, Вас занесло в Питер?

— Угрожали, знаете ли, пришлось скрываться…

— А если серьезно?

— Надо бы поговорить, Влад. Переговоры, в смысле, провести.

— Значит, всё-таки подумываете о мирном договоре…

— Не зарекаюсь — вот более точная формулировка.

— Завтра в 11 часов утра Вас устроит?

— Вполне.

— Назначайте место встречи.

— Я еще не буду в Москве.

— Это понятно. Зато я буду в Питере.

— Остановитесь, конечно, в Константиновском? — Аня не могла упустить эту возможность намекнуть на многое, что олицетворяет Константиновский дворец.

— Конечно. У меня там друг дворником работает — приютит в своих служебных апартаментах.

— Не много ли дворников в Вашем окружении? Уж не тренд ли сформировался? Неблагоприятный…

— Не волнуйтесь, я уже рассчитал: количество знакомых дворников в общем числе моих знакомых укладывается в величину допустимой погрешности.

— Так значит, считали-рассчитывали и величину погрешности выводили…

— Выводил.

— Значит, и по Вашим ощущениям — это уже тренд!

— Тренд Вашу душу! — чувствовалось, что Владу хотелось сказать что-то еще, — Где мы с Вами завтра встречаемся в Питере в 11 часов утра?

— Я по утрам на Исаакий имею привычку подниматься — на смотровую площадку. Там вид, знаете ли, и воздух опять же…

— Значит, у кассы в 11 часов и встретимся.

Майя с Сашкой не хотели участвовать в этой авантюре. Сначала. Потом смекнули, что им тоже ехать в Москву и быть на презентации, поэтому лучше бы им поучаствовать в переговорах. И, если представится возможность, то спасти мир.

Утром в 11.00 часов утра все трое в темных очках и серых плащах подошли к четвертому — «Джеймсу Бонду». Бонд был тоже в очках и плаще, и держал в руке большой непрозрачный пакет.

— Четверо человек в темных очках пасмурным октябрьским утром — это почти шпионский триллер, — Аня протянула руку Владу. — Мистер и миссис Смит просто.

— Ага, в квадрате даже, — поддержала Майя.

— Вы себе льстите, дорогие, — неожиданно выступил Сашка.

Майя с Аней посмотрели на него удивленно поверх очков.

— Мы и вам льстим, дорогие, — Ане не пришлось даже в карман лезть за ответом.

— И вам всем доброе утро, — Влад первым снял очки и улыбнулся.

— Это Влад, — Аня решила соблюсти формальности и представить всех, — а это Майя и Саша — добро пожаловать всем в наш уютный террариум!

Влад поцеловал руку Майе, а Сашке просто пожал.

— Вот кому-то так руки целуют, а мне — так про величину допустимой погрешности, — Аня многозначительно посмотрела на Влада, — я запомнила.

— Лучше запишите — так надежнее, — Влад протянул ручку.

— Спасибо, у меня своя, — Аня достала ручку из сумки.

Все посмеялись.

— Будем считать официальную часть законченной, — Майя взяла на себя роль миротворца.

— Идите кто-нибудь купите билеты, я уже третий раз сюда иду за последние четыре дня — мне скоро персональный досмотр будут устраивать, — Аня надеялась, что сейчас кто-нибудь скажет, что давайте, мол, в таком случае и не пойдем сегодня на эту верхотуру…

Но Влад пошел к кассе и купил всем билеты. Выбора не было — Аня начала третье пешее паломничество по странной старой винтовой лестнице. «Видимо, и вправду, — бормотала она себе под нос, — Бог троицу любит».

— Это особое место, — Майка начала говорить Владу уже на колоннаде, и в ее голосе слышалась симпатия.

— Чем же оно такое особое и для кого? — Влад как джентльмен был благодарен за расположение и старался поддержать разговор.

— Располагает к откровенности, — Майя подмигнула Ане.

— Май, ты вообще на моей стороне? — Аня шепнула подруге.

— А ты сомневаешься? — Майя тоже шептала.

— Тогда перестань расплываться в улыбке!

— Ань, так он тебе не нравится, что ли?

— Может, вы уже перестанете шептаться, — выступил с заявлением Саша.

Влад смотрел на реку.

— Действительно, и красиво, и тянет поговорить.

— Вот-вот, я же говорю, — Майя старалась смотреть на всех, — особенно кто первый раз сюда поднимается — так и тянет снять тяжесть с души.

— С удовольствием послушаю, — Влад улыбался и делал вид, что не понял намека.

— Я тут уже в третий раз, — Аня быстро перевела с себя стрелки.

— А я второй, — Майя встала рядом с Аней.

— Я не считал, сколько раз сюда поднимался, — Сашка включился в игру, но рядом с девушками не встал.

— Намекаете, что мой выход? — Влад не удивился раскладу.

— А что, Вы здесь уже были? — в Анином вопросе ненавязчиво, но наезд звучал.

— Не буду врать — не был, — по голосу Влада было понятно, что он готов отразить и не такой наезд.

— Влад, а что у Вас в пакете? Вы его из рук не выпускаете, — Майя вспомнила, что у нее же роль миротворца, и ее задача — спасти мир.

— Да так, маленькая государственная тайна, — пошутил Влад или нет — было не разобрать.

— Расскажете? — Майя вживалась в роль спасателя.

— Конечно! Только чуть позже.

— Тогда есть другая тема, — по интонации Майи было понятно, что именно этот вопрос она хочет задать. И давно. — Расскажите, Влад, про себя?

— Что про себя? — Влад попытался включить «дурака».

— Стишок или песенку, — подсказала Аня.

— Героем эпоса пока не стал…

— Он — охотник. А охотники байки только для коллег-охотников травят, — Аня сделала вид, что уводит Влада из-под «обстрела».

— Оценил, — Влад посмотрел на Аню и обратился к Майе, — мы ж с Вами, Майечка, не последний раз видимся. Еще надоест Вам про меня слушать, поверьте.

— Фи, Влад, — Майя изобразила обиду.

— А давайте лучше сыграем в увлекательную игру? — Владу бы очень подошла под эти слова чашечка кофе и трубка, но их не было.

— Ну и? — Аню посетили смутные подозрения.

— Игра называется «Стоп!» — Влад улыбался для Ани, но смотрел на Майю.

— Ах, так… — Аня прищурила глаза, — мороженое?

— Шоколадное или фисташковое с миндалем, — Влад отвечал без запинки.

— Миндаль?

— Цельный.

— Рига?

— Торты и карамельки.

— Диплом?

— Экономист-эколог.

— Семья?

— Это был не Ваш выход.

Сашка и Майя только успевали поворачивать головы от Ани к Владу и обратно. Смысл этого словесного пинг-понга был им неведом.

— Хорошо, сыграем, — Аня закатала рукава у плаща, — только первое слово я Вам назначу!

— Хорошо сыграем, — Влад снял часы и положил их в карман.

— Вы на поворотах потише! — Майю смутили эти подготовительные маневры.

— Друзья, — Аня скрестила руки на груди.

— Про друзей — это будет долго, вы не замерзнете?

— Не волнуйтесь! Если что — прервемся на время спуска и продолжим в более теплом месте.

— Так, может быть, сразу расположиться где-нибудь за столиком?

— Нет уж, начинайте!

— Тогда вниз не проситься — перерывов не будет. Не хоккей. Кстати, именно хоккей помог Славке поставить точку в запое после римских каникул, — Влад без тени упрека во взгляде посмотрел на Аню.

— Чемпионат мира начали показывать по телеку? — Аня попыталась отшутиться.

— Нет, не чемпионат. Просто через неделю после второй несостоявшейся Славкиной свадьбы мне позвонил Виктор и сказал, что Славка пьет по-черному.

— Я это уже слышала! — Аня очень попыталась вложить всю экспрессию в руки.

— Я тогда Вас пожалел и рассказал не всё. Видимо, зря. Так вот. Потом позвонил Борик. Он не скрывал радости по поводу того, что теперь не он — главный неудачник в нашей команде. Во-первых, он женился с первой попытки, а у Славки — уже две неудачные попытки. И развелся Борик только один раз и через пять лет после свадьбы. А Славка можно сказать получил развод еще до свадьбы, а не после. Через пять лет разводиться — тоже радости мало, но Славке он так сочувствует! Потому что получить развод за час до свадьбы — это гораздо хуже. Тем более, Борик развода уже хотел, а Славка еще нет. В общем, он сказал, что сейчас приедет, потому что Славка пьет уже неделю и надо его как-то вытаскивать. И приехал ко мне на дачу.

— Если Вы пытаетесь надавить на жалость, то зря стараетесь, — Аня уже пожалела, что назначила говорить про друзей.

— Я просто рассказываю про своих друзей, по Вашей же, Анечка, воле, — Влад изобразил поклон, — так вот. Виктор тоже приехал на дачу и сказал, что надо как-то спасать Славку. Потом позвонил Петр и сказал, чтобы ему открыли ворота, потому что он уже приехал и приехал не один, а с пирожками, чтобы спасать Славку. Нам показалось, что спасение пирожками настолько абсурдно, что может сработать. Но Петр сказал, что мы все — дураки, а спасать его надо хоккеем! Я достал своё снаряжение — оно было не столько морально, сколько по размерам устаревшим. Мы рванули в спортивный магазин за обмундированием.

— Оригинальный способ избавляться от хандры, — Майя опередила с комментарием Аню, потому что та уже открыла рот.

— Нисколько. Это были наши лучшие семь детско-подростковых лет в хоккейной супер-команде.

— А почему не футбол или волейбол, еще был баскетбол? — Майя не давала Ане вставить ни слова.

— Май, даже я знаю ответ, — Сашка обнял жену, — тогда ж был настоящий победоносный хоккей и были настоящие кумиры-чемпионы. Даже я знаю, как вся страна болела за: Третьяка, Харламова, Фетисова, Касатонова, Ларионова.

— Точно, — Влад вернулся в разговор, — футбол — хорошо, но хоккей — это была страсть. Наша команда носила гордое имя «Младшие», потому что была команда «Старшие». А встреча «Младших» со «Старшими» — это была «Большая Игра». Мы ее очень ждали, потому что для меня — это была встреча с отцом и дядей, которые вечно были в командировках.

Команда наша собралась стихийно — жили в одном дворе. Потом поразъехались, но команду не бросали. Кто младшие, думаю, и так уже понятно — я, Славка, Петр, Виктор и Борик со сводным братом. «Старшими» были отец и брат Виктора, мои отец и дядя и отец с отчимом Борика.

У Славки отца не было. У него вообще была самая интеллигентная из всех наших семья — очень тонкие (и в духовном плане тоже) люди. А в Славке была какая-то рабоче-крестьянская мощь. Природу этой мощи мама ему не объясняла, а Славка с воспитанием приобрел некоторые хорошие манеры — поэтому проявлял деликатность и вопросов не задавал. Маму он любил. И бабушку Августу Аркадьевну, и деда Модеста Болиславовича — единственного представителя старшего поколения в семье Махновых. Дед Славки играть не мог, поэтому он был у нас болельщиком номер один. Только благодаря Славке и нам Модест Болиславович познал хоккей и вошел во вкус. Славка был главным тараном нашей команды. У него был потрясающий талант — любую атаку превратить в драку. И одержать двойную победу — и в драке и в атаке — в смысле, шайбу забить в ворота.

Петр всегда лучше стоял, чем бегал или катался наперегонки. Поэтому он был бессменным вратарем. А его мама всегда приносила нам пирожки. Отца у Петра тоже не было, а бабушка с дедом жили где-то далеко.

Самые интересные персонажи в наших командах были делегированы семействами Борика Козова. У него был отец и отчим, которые дружили и играли в связке в команде «Старших». И был сводный брат Тимофей — сын второй жены отца, с которым Борик тоже дружил и играл в одной связке в команде «Младших». Что уж говорить, что и мама Борика дружила с мамой Тимы. Настолько высокие отношения были тогда так редки, что мы эту семью воспринимали как инопланетян.

— По закону жанра, — Аня прервала Влада, — и по вашему Тимофею я тоже должна была «пройтись».

— Ну, если Вы гастролировали в Израиле, то вполне возможно. Тима уехал туда лет пятнадцать назад. Но, по моей информации, в Израиле Вы не были последние пятнадцать лет точно.

— Знаете, друзья мои, мне стало легче: я — воплощение зла только российского, а не международного масштаба.

— У Вас еще всё впереди, — Влад изобразил поклон, — терпите дальше — рассказ еще не закончен. У Виктора Арташова в команде «Старших» играли брат и отец. Оба военные. Брат был нас старше на 10 лет — поэтому он был для нас всех образцом и идеалом.

Тренировки, игры с такими же, как наша, дворовыми командами, ожидание «Большой Игры» — так мы и жили. Учились в школе. Старались, чтобы без троек — такое условие поставили «Старшие», иначе «Большой Игры» не будет. Мы так гордились, когда Александр Арташов уехал выполнять интернациональный долг. А когда он в Афганистане погиб, то в один день мы все повзрослели. Играть стали гораздо реже. А с 15 лет все стали подрабатывать. Только Петька писал картины. Потом поступили в институты: учились и работали. Потом все просто стали пахать. И общаться на днях рождения, в Новый год и по телефону. Еще была свадьбы. Первым женился Петька — чего от него никто не ждал. Но когда мы пришли знакомиться с невестой и на стол нам поставили тазик пирожков — всем сразу стало понятно: Марина здесь всерьез и надолго. Потом была свадьба Борика. Потом был перерыв, и вот третья свадьба — женится Славка. Когда мы прождали молодых у загса три часа, а Славка в течение этих часов звонил и говорил, что сейчас он догонит невесту, а потом, что сейчас он ее найдет, — мы поняли, что он нашел девушку себе под стать. А когда обломилась вторая свадьба, мы поняли, что она его перещеголяла. И вот мы нагрянули к Славке с коробами обмундирования и его долей пирожков. По какому поводу собрались — решили не обсуждать, главное, что мы оказались в одно время и в одном месте, что случается крайне редко. А раз так, то единогласно решили — грех не сыграть! Славка молча закрыл бутылку, пошел в ванную. Пока он орал под ледяным душем, Петр достал журнал и стал хвастаться, что вот — напечатали рассказ его подруги Ани. Виктор сказал, что у него тоже есть такой журнал и что в нем напечатан рассказ и его знакомой. Показал на ту же самую фотографию и сказал, что девушку зовут Мария. Я тоже посмотрел на фотографию и порекомендовал Борику не любопытствовать на предмет знакомой девушки Петра и Виктора. Но Борик меня не послушал, посмотрел и начал немного задыхаться. Тут из душа вышел трезвый как стеклышко Славка, посмотрел в журнал и спросил, что неужто объявление о его свадьбе напечатали. Мы спросили, с чего он это взял. А он показал на фотографию Анны-Марии и сказал: «Так вот же моя невеста!» Что было дальше, я рассказывать не буду. Могу сказать, что Славка несколько раз повторил: «Одно греет — не ради денег…» Он поделился с нами пирожками. И с набитым ртом стал звонить — искать каток и противников — у него появилось страстное желание порвать кого-нибудь в честной драке. В общем, теперь собираемся каждую неделю по субботам и приглашаем всех желающих поиграть и поболеть.

— Я — за! — Сашка загорелся.

— Теперь моя очередь говорить «стоп»? — Влад внимательно посмотрел на Аню.

— Игра переносится на неопределенный срок в виду неблагоприятных погодных условий, — Аня поежилась, вздохнула и стала будто бы любоваться крышами Питера, — я себя сейчас танком чувствую…

— Ага, причем фашистским, — поддержала ее Майя.

Сашка промолчал.

— А тебе, Саш, как удалось в этой команде задержаться? — Влад не стал настаивать на продолжении игры.

Сашка молча улыбался.

— А Сашенька гонщик. Это именно он сумел оторваться от Славки и увез меня в Суздаль. В монастырь сдать хотел, видимо, но почему-то пожалел.

— Вот вы только Славке об этом не скажите, — Влад еле сдерживал улыбку, — добрый мой вам совет.

— Май, ты заметила: он про всех рассказал, а про себя — почти ничего. Я подозреваю, что он — разведчик. Охотник — это прикрытие, а хоккеист — легенда.

Подруги уставились на Влада как на памятник.

— Будем рассуждать логически, — Аня повернула голову к Майе, — одет экземпляр хорошо?

— Гораздо дороже, чем хорошо! — поправила Майя подругу.

— Тем более! И за билеты на Исаакий за всех заплатил — значит, деньги у него есть.

— За четыре билета? — Майя изобразила дикое изумление.

— Ага! Аж за четыре взрослых, Майя! Не детских, а взрослых билета! — Аня попыталась указательным пальцем проиллюстрировать высоту данного поступка.

Сашка с Владом любовались спектаклем.

— Тогда не просто есть деньги, — Майя взяла паузу, — а большие деньги!

— Во-о-от! Ничего о себе не рассказывает, всё сводит на рассказ о друзьях и на шутки, так?

— Так? — Майя решила временно снять с себя обязанности миротворца.

— Значит, разведчик или где-то близко, — Аня продолжала поражать всех выводами.

— Логично, — Майя кивнула головой.

— Будем рассуждать дальше. Если он разведчик, то на очень ответственном задании — просто так контора не даст тратить большие деньги, так?

— Так, — Майя кивала, но понимала, что начинает терять железно логическую нить.

— Но при этом активно пытается устроить свою личную жизнь, похоже?

— Похоже, — Майя поняла, что пока главная ее задача — соглашаться.

— Пока не ясно, кого он выбрал: тебя или меня, но! — Аня опять подняла указательный палец вверх, — если он может себе позволить не совсем дуру, то старается не ради прикрытия, так?

— Так, для прикрытия выбирал бы а-ля Душечка.

— Получается, Май, что он не на задании! — Аня сама удивилась.

— Какой неожиданный поворот! — Майя полностью разделяла эмоции подруги.

— Да, и возникает вопрос: откуда у разведчика деньги и свободное время?

— Он в отпуске! — осенило Майку.

Влад еле сдерживался, чтобы не рассмеяться, а еще смотрел, чтобы рядом с ними не собирались посторонние слушатели.

— А Вы, Аня, в каком отделе служили? — Влад решил вмешаться, пока полет фантазии был еще управляемым.

— Пока готовлюсь, — Аня сказала это тихо и многозначительно, — Май, он не в отпуске, просто он работает в службе безопасности Александра Дмитриевича. А если его папа вышел на пенсию — то работает в этой службе начальником. Я права?

— Вышел, — Влад не стал давать полный ответ.

— Вы, Влад, что-то про игру говорили? — Майе поняла, что надо заканчивать эти шпионские игры.

— Май, он начальник службы безопасности! Посмотри: где он и где игра!

— Если честно, я так и не поняла эту вашу игру: кто «стоп», кому и зачем «стоп»? — Майя подумывала, как бы уже спуститься вниз и поесть чего-нибудь.

— Май, эта игра не командная, а парная. И потом, нашла с кем связываться — наши спутники умеют только слушать и молчать.

— Всё, что говорится не про Вас, приравнивается к молчанию — я правильно понял? — в интонации Влада слышалось умиление.

Аня с Майей молчали.

— А что бы вы делали, если бы мы только говорили? — Сашка решил поддержать будущего партнера по команде.

— Городом любовались! И казались бы такими загадочными-загадочными… — Аня закуталась в палантин.

— И умными-умными… — Майя сделала серьезное лицо.

— И возвышенными-возвышенными… — Аня устремила взгляд в небо и глубоко вздохнула.

— Влад, спасибо, что приехал, — Сашка протянул руку коллеге по счастью, — мужчинам пора обедать. Мужчины спускаются вниз. Женщины молча следуют за нами.

— Май, в очередной раз демократия сменилась тиранией — оказывать сопротивление этому бесполезно, — Аня сказала это подчеркнуто громко двум мужским спинам в серых плащах.

— Честно? Мне так сильно наплевать на тиранию и демократию, и кто там кого, — Майя сказала это тихо, чтобы услышала только Аня.

— Слушай больше! — Аня тоже говорила тихо. — Просто есть уж очень хочется.

— Женщины молча следуют за нами, если хотят попасть на обед, — Сашка еще раз изобразил тирана.

Минуту шли молча и строем в колонну по двое. Потом мужчины разомкнули шеренгу и пропустили дам вперед.

— Уж лучше идите впереди и говорите, — сказал Влад, — жутко неуютно, когда вы за спиной и молчите. Будто…

— Что будто? — Майя с Аней спросили хором.

— Просто жутко неуютно, — Влад решил не уточнять из дипломатических соображений.

— Будто обезьянкам вместо очков в руки попал чемоданчик с атомной бомбой. А эти обезьянки с этим чемоданчиком у тебя за спиной и затихли, — Сашка почему-то решил пошутить, несмотря на дипломатические соображения Влада.

У Влада расширились глаза. Он уже представил, что сейчас будет. Майя тоже о чем-то задумалась.

— А что, — Аня поняла, что все ждут бури, и тянула время, — масштабы лично меня вполне устраивают. Мы с Майей сейчас идем обедать. А вы, джентльмены, можете нас сопровождать.

— Слушайте, а в басне, по-моему, была макака? — Майя пыталась вспомнить, но не могла. Причем абсолютно серьезно она задалась этим вопросом.

Остальные беззвучно хохотали, а Аня держалась за живот. Майя смотрела на них как на больных, не понимая, что вызвало такой приступ хохота.

— Это вот так вот обычно всё и выглядит? — Аня не могла толком сформулировать вопрос, но Сашка с Владом ее поняли.

— Именно, — Сашка правой рукой показал на Майю.

Аня подошла к Сашке и подняла правую руку, чтобы хлопнуть и пожать. Рукопожатие состоялось.

— Саш, — Аня утерла слезы, — обезьянки — это очень мягко. Очень! Слишком мягко, Сашка. Вот теперь я тебя понимаю!

На следующий день группа товарищей, уже без серых плащей, отправилась на экскурсию по каналам, а следующим пунктом программы наметили караоке-бар. Предложил Сашка, потому что хотел на всякий случай свести беседы к минимуму. Аня с Майей согласились, наивные. Они просто не представляли степени угрозы. Как опасны семечки или соленые орешки — знали не понаслышке. А что караоке из той же «песни» — не знали. Они, как и все, видели несколько раз, как непонятно по какой причине люди без слуха и голоса самозабвенно и очень громко поют и при этом кажутся очень счастливыми. Майя с Аней считали себя умными, были уверены, что они-то не попадутся. Что вот это вот — громко и без голоса петь — не про них. Дудки! Это про всех. Стоит только взять микрофон и открыть рот, как ноты и слух становятся второстепенными, а вот драть самозабвенно глотку — первостепенную важность приобретает. И что самое удивительное — со временем прорезается голос. Почти у всех.

В зале было полно народу — видимо, многие ищут безобидную альтернативу продолжительным разговорам. Заказали пасту и вино. Пока потягивали первый бокал, прослушали оригинальное исполнение «Кабриолета», потом «А нам всё равно» и «Напилася я пьяна». Пели душевно и громко, поэтому баллы получили высокие.

— А сейчас, мальчики, мы споем вам песню о любви, — сказала Аня, взяла Майю под руку и потащила к микрофону, — Майя, если ты мне друг, то петь будешь громко.

— Что петь? Я ж не пою!

— Я тоже, представь себе. Хорошую песню будем петь. Энергичную. Вспомни, мы на концерт Сукачева ходили — вспомни что-нибудь! — Аня трясла Майю за руку.

— «Моя бабушка курит трубку», что ли… — единственное, что смогла вспомнить Майя.

— Точно!

Эта песня оказалась в сборнике. Набрали какие-то цифры и пошла музыка. Аня с Майей сами удивились, что запели. Со второй строчки этот процесс их даже захватил, и они уже выдавали: «У нее ничего не осталось! У нее в кошельке три рубля! Моя бабушка курит трубку! Трубку курит бабушка моя!»

Аня иногда кидала пристальные взгляды на Влада. Сверлила взглядом. И он не уступал. Было похоже на начало странной дуэли. Или продолжение. Или даже финал.

Если бы Сашка не был привычным, то сейчас он был бы в шоке. А так заказал водки, выпил — и всё. Влада тоже пробрало. И он принял водочки. Под бурные аплодисменты Аня с Майей вернулись за столик.

— Я лично ставил на «Гоп-Стоп», — сказал Сашка Владу.

— А я ждал что-то вроде песни юного мичуринца или «Я не сдамся без бою», — ответил Сашке Влад.

— Под «песней юного мичуринца» мы с Вами понимаем одно и то же, а именно бессмертное творение Александра Вертинского? — спросила Аня.

— Именно, у этого творения есть такая милая аранжировка а-ля шансон, — а дальше Влад напел, — мне нужна не женщина, мне нужна лишь тема, чтобы в сердце вспыхнувшем зазвучал напев…

— Это мужская песня! И Эльзовскую песню тоже мужчина поет! Вы, вообще, что?! — Аня изобразила возмущение.

— Ну да, а трубка — типично, даже сугубо женская песня, — Влад старался не улыбаться.

— Во-о-от! Начинаете понимать в искусстве.

— Ценительницы со стажем, — Сашка закурил, — можете объяснить нам, начинающим, о какой такой любви поется в «Трубке»?

— Ну, не к курению — определенно! — выдала Майя.

— О большой настоящей любви эта песня, — с достоинством и высоко поднятой головой сказала Аня, — даже единственной! Но вам — не понять…

Влад и Сашка уловили в этих словах подвох, но какой — не понимали.

— Моряки? — Майя спросила с сомнением.

— Моряки, Май, — Аня кивнула головой.

— Какие моряки? — Влад спросил осторожно.

— Есть такой женский анекдот.

Сашка обалдел и не стал больше задавать вопросов.

— Один-ноль, Майя ведет, — Аня подмигнула всем. — Саш, может, ты теперь споешь нам песенку? Раз ты нас сюда привел, значит, ты поешь?

Сашка обалдел второй раз. Он не смог ничего ответить.

— Я спою, — Влад поднялся из-за стола и пошел к микрофону.

— Ваш выстрел? — Аня спросила его в спину.

Влад приостановился, но не оглянулся. Пошла музыка, на фоне какого-то турецкого курорта появились строчки Высоцкого: «В тот вечер я не пил, не пел. Я на нее вовсю глядел, как смотрят дети, как смотрят дети. А тот, кто раньше с нею был, сказал мне, чтоб я уходил, сказал мне, чтоб я уходил — что мне не светит…» Влад пел спокойно и ни на кого не смотрел, но женщины все сверлили его глазами. Аня с Майей тоже прибалдели. В общем, вечер переставал быть томным, как сказал кто-то когда-то.

Сашка понял, что он зря напрягся по поводу «моряков», и настроение у него поправилось. Мужчины пили водку, девушки перешли на шампанское.

— Саш, — Майя решила, что раз ей прёт сегодня, то надо выяснить с мужем еще один давно мучавший ее вопрос, — может, мне ногти нарастить акрилом? Мои родные, ногти имею в виду, в шоке — то ли от семейной жизни, то ли от питерской экологии…

— Хорошо, — Сашка сказал это очень спокойно, но согласия в голосе не слышалось, — тогда и на ногах тоже. Или и в грудь силикона еще закачать.

— Зачем? Ты считаешь, у меня проблемы с грудью? — Майя пыталась вспомнить, но не смогла — изъянов ее грудь не имела. Грудь всегда была ее экстерьерной гордостью.

Сашка был спокоен как танк, в смысле как обычно.

— Чтобы был парный силиконовый орган. Что непонятно, Май? — Сашка пристально посмотрел на жену.

— Саш, так руки и так — парный орган, — Майя еще пыталась отстоять акриловое будущее своих ногтей.

— Двойной. А с ногами или грудью — будет парный. Но это моё мнение, Май! А ты выбирай сама, — Сашка позвал официанта.

Аня с Владом еле сдерживались от смеха.

— Хорошо, дорогой… Я выбираю шампанское с ананасами, — Майка, конечно, обиделась, но решила не сдаваться, а временно отступить.

Аня с Владом просто сидели рядом, внешне ничего не происходило. Аня почувствовала, что пропустила момент, когда взгляд «включился». И пропустила давно, потому что в глазах Влада уже накопился приличный заряд. Надо было что-то делать.

— Май, ты со мной, — Аня показала головой на экран.

— Ань, я — пас, в печали я, что нет у меня парных органов, а только все двойные… — Майя с упреком посмотрела на Сашку.

— Тогда я одна.

Пока она шла к микрофону, она даже не задумалась, что будет петь. Мозг работал трудно, потому что включенные глаза забирали много энергии. А мозг и глаза питаются от одного источника. Зазвонил телефон.

— Ань, спой «Вальс Бостон», — Майка выступила путеводной звездой.

Аня решила сказать пару слов прежде, чем начать петь:

— Находясь в городе на Неве, не могу не спеть песню вашего земляка, Александра Розенбаума. Очень подходит случаю песня «Камикадзе». Слова и музыка — Розенбаума, прочтение, уж простите мне мою вольность, — моё.

Аня распустила волосы, потом взяла по бокалу шампанского в каждую руку и перестала приглушать взгляд. Петь стала, не глядя на экран, а по памяти:

— Я по совести указу записалась в камикадзе. С полной бомбовой загрузкой лечу. В баках топлива — до цели, — она сделала чин-чин бокалами, — ну а цель, она в прицеле, и я взять ее сегодня хочу, — и повела бедрами так, что в зале кто-то закашлял.

Дальше — больше. Аня продолжала петь и танцевать:

— И вхожу я в свой последний вираж. А те, которые на цели, глядя ввысь, оцепенели, знают, чем грозит им мой пилотаж! — она изобразила вираж от бедра и обвела взглядом зал, посмотрев поверх только одного столика. Она не смотрела ни на Майю, ни на Сашку, ни на Влада. Всю песню. И только на последних строчках аккуратно и намертво уперла взгляд во Влада:

— Есть резон своим полетом вынуть душу из кого-то и в кого-то свою душу вложить. Есть резон дойти до цели, — тут она положила микрофон и пошла к своему столику, — той, которая в прицеле, потому что остальным надо жить! — последние слова она пела, уже сидя на коленях у мужчины, который и пил, и пел весь вечер, и на нее смотрел тоже.

Некоторые личности в зале очень «сочувствовали» Владу, а их спутницы облегченно выдохнули, когда поняли, что благополучно попали со своими спутниками в категорию «остальным надо жить».

Никто не посмотрел на баллы. И без того были аплодисменты и крики «Браво!» и «Бис!», но повторить такое даже стреляной артистке художественной самодеятельности — это слишком. Владу этот номер стоил двух минут столбняка. Он молчал. Весь. Сердце остановилось. Или, наоборот, стучало так часто, что на фоне общего гула тоже могло быть принято за молчание. Влад залпом не выпил рюмку водки. Вообще не выпил водки. Вообще было непонятно: то ли мешал свет, то ли помогал.

Первым заговорил Сашка:

— Влад, спасибо, что приехал! — Сашка налил себе и Владу.

— Неудобно, наверное? Я пересяду на своё место, — Аня попыталась пересесть с коленей Влада на диванчик.

— Нет-нет, всё в порядке, более чем удобно — сидите, — Влад не то чтобы задержал, он просто положил руку на Анины колени — игра «замри — отомри» продолжилась.

Аня посчитала про себя до десяти. Потом спросила:

— Который час?

— На работу опаздываем? — вроде бы даже без иронии спросил Влад.

— Разве у Вас не строгий режим? — Аня почти пришла в себя.

— Скажу по секрету: на каникулах — не строгий.

— 22–45, — Сашка опять выступил за мир и лаконизм во всем мире.

— Мы про Жужку забыли! Пора домой, — в Майе заговорил инстинкт, похожий на материнский.

— Вот и я говорю, что пора, — Аня наконец-то встала с колен Влада.

Вышли на улицу. Шел мелкий дождь. Влад предложил прогуляться — Сашка с Майкой деликатно не стали настаивать на обязательном участии Ани в выгуливании Жужки и пошли домой. Аня хотя и пришла в себя, но была настроена романтически. Улыбалась, глаза еще не «выключились». Она была уверена, что знает: как дальше будут развиваться события этим вечером. Они вышли на набережную. Молчание длилось уже или еще несколько минут. Влад продолжал нести свой пакет. Вдруг он остановился и спросил:

— Красиво? — вопрос был, прямо скажем, неожиданным. Для Ани.

— Красиво, если Ваш вопрос только об этом.

— Это так, повод, чтобы прервать молчание.

— Значит, есть разговор?

— Почему мы сегодня не отметили Ваш день рождения?

— Потому что его уже отметили раньше.

— Странно, обычно женщины обожают получать подарки и не упускают возможности получить еще один.

— Значит, либо я не женщина, либо не люблю подарки, либо…

— Три «либо» не бывает, — Влад прервал Аню, — в русском языке это двойная конструкция: либо — либо. Третьего не дано.

— Это у Вас, а у меня третье «либо» — это я получила всё, что хотела.

— Оставим дискуссию, потому что это тем более из области фантастики, чтобы женщина получила всё, что хотела. Тем более мне нужен был повод, чтобы вручить Вам подарок. А не повод наоборот.

— Неожиданно… — Аня внимательнее стала присматриваться к пакету, который Влад таскал с собой весь день.

— Подарок от коллектива Ваших поклонников.

— Вы бы уже определились: поклоняться мне или хоккею, — градус романтизма в Аниной крови резко упал, — странно, что не всем составом прибыли…

— Они просто не в курсе, что я к Вам поехал.

— Ну, что там у Вас? — Аня показала на пакет.

— Набор для камина. Ручная ковка — эксклюзивная вещь.

— А почему не клюшки для гольфа? — Аня положила руки в карманы.

— Они Вам нужнее?

— Нет.

— Тогда почему Вы о них заговорили?

— Мне набор для камина нужен так же сильно, как клюшки для гольфа. Спасибо большое за подарок.

— Набор для камина — очень нужная вещь. Он нужен мне, Славке, Виктору и даже Борику, если хотите.

— Не надо про Борика, у меня изжога на это имя и стодолларовые купюры имени Борика.

— Хорошо, согласен, — Влад первый раз поставил пакет на асфальт, — подарок странный, но мы решили, что он должен Вас подвигнуть выбрать камин и соответственно…

— Что соответственно?

— Кого-то из нас.

— Хамство.

— А мне кажется, очень деликатно…

— А что, в мире, кроме перечисленных, других каминов больше нет?

— Есть, но я же сказал, что подарок эксклюзивный — он не должен покинуть нашу, в расширенном понимании, семью.

— Шантаж…

— Грубый, я бы даже сказал. Но коллектив решил, что такова цена примирения.

— А если я не приму подарок? И в примирении с вами со всеми не нуждаюсь?

— А на презентации Вы планируете появиться?

— Опять угрожаете?

— Опять уточняю.

— А у Александра Дмитриевича есть камин?

— У Александра Дмитриевича есть всё, но это удар ниже… — Влад не успел закончить.

— Не ниже, чем Вы бьете. И, между прочим, Александру Дмитриевичу единственному из вас я действительно интересна, а не просто любопытна, — Аня молча подумала несколько секунд. — Это просто Вам к сведению, а меня спасет Петр — он нарисует мне камин. А в частые моменты помешательства буду водить этими штуками перед нарисованным очагом.

— Не нарисует, — Влад посмотрел на Аню, как на ребенка, — он против коллектива не пойдет.

— И вообще, я могу сама себе купить камин! И даже дом с камином! Всё могу сама…

— Не надорвитесь, — Влад сказал это тихо.

Аня не услышала. Она уже «завелась»:

— В «Царевну и семь богатырей» решили сыграть? Так у вас состав маловат — даже на хоккейную пятерку не тянете! Доберите людей — тогда и приходите всем коллективом предложение делать!

Влад слушал молча.

— Записали меня в непутевую? Педагогический дар у всего коллектива внезапно открылся? Решили прибрать уже к хорошим рукам и сделать-таки из меня человека? Дырку от бублика вы получите, а не Шарапова!

Влад улыбнулся.

— Смешно? Если я делаю то, что хочу, это еще не значит, что я сумасбродка! — Аня уже не особо думала, что говорит.

— Конечно, не значит. И что же Вы выбираете?

— Я выбираю пепси! — Аня огляделась по сторонам. — Блин, ни одного киоска вокруг — а так хочется кока-колы…

Влад отвернулся. Во-первых, ему надо было сдержаться, чтобы не ответить. А во-вторых, ему еще было жизненно необходимо проматериться. Хотя бы губами. Не поворачиваясь, он спросил:

— Зачем Вы мне позвонили?

— Разведать обстановку. А зачем Вы в Питер приехали?

— На Исаакий давно не поднимался.

— Поднялись?

— Поднялся.

— И вот и … — слова вспоминались всё какие-то грубые, поэтому Аня решила обойтись без глагола, — пора обратно в свою Москву. Понаехали тут…

— Прямо сейчас?

— А чего откладывать?

Влад считал про себя: «Раз, два, три, четыре, связался с пьяной женщиной, дурак…»

— Не могу прямо сейчас — на Авроре не побывал.

— Ваша правда, — Аня тоже как-то внезапно успокоилась.

— В чем? — Влад удивился такой резкой перемене.

— Пластинка заезженная играет, — даже ее голос звучал по-другому.

— Мне тоже надоело выяснять, кто остроумнее.

— Давайте уже ваш подарок.

— Да ладно, раз он Вам совсем не нужен.

— Просто отдайте, а то я скажу, что если бы он был только Ваш, то я бы его, конечно, не взяла. А раз он от коллектива, то что-нибудь еще про дорогих моей памяти людей. Вы мне опять ответите, и мы выйдем на новый виток гонки вооружений.

Влад молча протянул пакет. Аня взялась за ручки. Влад отпустил пакет. Дальше всё произошло очень быстро. Она не держала пакет ни секунды. Пакет просто упал на землю, а Аню согнуло, потому что она не успела отпустить ручки. Потом отпустила. Выпрямилась. Пакет стоял на асфальте.

— Хорошо. Уговорили — проводите меня до дома.

Они поймали машину. Ехали молча. Аня вздремнула и даже, кажется, на плече Влада. Молча вышли из машины. Аня не стала спрашивать, а просто сказала:

— Пойдемте чай пить.

Влад молча поднялся в квартиру.

Майя с Сашкой сидели на кухне и пили чай. Сашкина бабушка всегда сушила мяту, листья малины и смородины. Их добавляли в чай, и получался напиток с ароматом детства на даче.

— Влад, Вы опять со своим пакетом! — Майя не могла удержаться, чтобы не сказать про пакет.

— Нет, дорогая, — Аня сняла туфли, — это он с моим пакетом.

— Подтверждаю, именно благодаря пакету меня пригласили пить чай, — Влад помог Ане снять плащ.

— И что там? Есть шанс узнать? — Майя достала еще две чашки.

— Набор для камина, — Саша спокойно сказал и спокойно продолжил пить чай.

— А ты откуда знаешь? — вопрос был задан дуэтом женских голосов.

— Я спросил, а Влад ответил. Ещё утром, — так же спокойно Сашка продолжал хлебать свой чай.

— Спелись, — опять прозвучал дуэт женских голосов.

— Влад сказал, но показать не успел, так что доставайте.

— Я уже попробовала, пусть сам достает, — Аня показала Владу на пакет.

— Согласен, — Влад выложил на пол кованые железяки, — уж очень чаю хочется.

Трое у стола застыли, рассматривая предметы на полу. Влад в это время достал подставку, поставил ее на пол и повесил на крючки четыре кованые штуковины. Они какое-то время слегка покачивались и позвякивали. Очень музыкально позвякивали.

— Как красиво, — у Майи так блестели глаза, будто в них отсвечивал огонь.

— А девушка попросила обменять эту красоту на клюшки для гольфа, — Влад с улыбкой посмотрел на Аню.

— Зачем? Эта вещь в скором времени будет нужна, а клюшки для гольфа еще долго не понадобятся, — Майя пыталась разобраться в ситуации.

— Да, я была не права! Но я признала свою неправоту и приняла подарок. И вообще, хватит об этом — давайте чай пить, — Аня села за стол и стала демонстративно дуть в чашку.

В этот момент в кухню зашла, цокая коготками, сонная Жужка. Она посмотрела на всех, тявкнула и ушла спать дальше.

— Это и есть леди Жужка, я правильно понял? — Влад спросил у всех.

— Ага, третья леди — квадрат суммы характеров первых двух, — Сашка смеялся.

— Кажется, нас недвусмысленно попросили вести себя тише, а лучше закончить чаепитие совсем, — Влад допил чай.

— Кстати, Влад приглашает всех завтра на Аврору, — Аня тоже допила чай.

Майя вопросительно посмотрела на Аню.

— Лично я — пас, — Сашка поднял руки, — и тебе, Влад, не рекомендую брать их обеих на Аврору. Последствия непредсказуемы.

— Езжайте вдвоем, а потом мы вас отвезем в аэропорт, — Майя сделала вид, что пропустила слова мужа мимо ушей.

— Действительно, на Аврору, а потом в аэропорт — в этом что-то есть, — Аня подняла глаза к потолку, пытаясь увидеть на потолке, что именно в этом есть.

— Не написано? — глаза у Влада смеялись.

— Спокойной ночи всем, — Аня улыбнулась и пошла в ванную.

Влад поехал в гостиницу. Майя с Сашкой пошли спать. Жужка в знак солидарности легла возле Аниной кровати.

Утром в 10.00 раздался звонок в дверь. На пороге стоял чисто выбритый и бодрый Влад. Дверь ему открыл абсолютно сонный Саша. Майя с Аней вообще не подали никаких признаков жизни. Зато Жужка сменила гнев на милость и согласилась погулять с новеньким. Сашка дал Владу ключи и пошел еще вздремнуть десять минут.

Влад с Жужей вернулись тихо. Тихо сварили кофе. И Жужа с азартом кинулась всех будить. Ей это удалось. Через пять минут гость угощал хозяев кофе и бутербродами.

У Саши с Владом было о чем поговорить, поэтому у Ани было время спокойно собраться. И Саша даже отвез парочку к Авроре.

— Идем осматривать крейсер? — Влад предложил Ане пройти вперед.

— Нет, не идем.

— Почему?

— Символ — то, что снаружи, а не внутри.

— И поэтому?

— Мы будем смотреть на Аврору, а подниматься на нее не будем.

— И долго мы будем на нее смотреть?

— Смотрите, какой контраст. «Аврора» написано маленькими буквами, а «Самсунг» — большими.

— Контраст только в размере букв?

— Не только. Если спросить подростка, что такое «Аврора», он скажет про МТВ, а про крейсер и начало революции может и не вспомнить. А спрашивать про «Самсунг» дело благодарное — каждый ребенок легко объяснит, что это такое.

— Вас это смущает?

— На таких мелочах становится понятно, насколько отличается «сор», которым забиты головы разных поколений.

— А есть что-то, что, по-вашему, объединяет?

— Капучино.

— Капучино?

— Именно.

— С корицей или шоколадом?

— С куском сильно калорийного торта. И прямо сейчас. И быстро, потому что есть еще одно дело в Питере. И его надо сделать до отъезда.

Майя с Сашкой ждали у больницы. Дождались — Аня с Владом почти не опоздали. У Влада в руках опять был какой-то пакет.

— Неужели клюшки для гольфа? — Майя захлопала в ладоши.

— Майя, это подарок Вальке, а так с ним пошутить я не способна, — Аня показала подруге язык.

На прощания-расставания оставалось максимум пятнадцать минут. Валя тоже ждал, но растерялся, когда к нему зашли четверо взрослых людей в чемоданном настроении. Майя начала что-то щебетать, доставать фрукты. Все остальные молчали. Сашка поцеловал бабушку и хлопнул по ладошке Вальки. Влад поставил пакет на пол, потом подошел поздороваться с Лидией Ивановной и Валей. Валя пожал Владу руку и спросил очень серьезно:

— Вы кто? — Валя задал вопрос Владу и вопросительно посмотрел на Аню.

— Влад, знакомый Ани, Майи и Александра.

— А Вы знаете, что когда я вырасту, то куплю Ане дом с камином и собаку?

Влад оглядел всех.

— Теперь в курсе.

— И еще я буду защищать Аню, учтите это, если захотите ее обидеть.

— А Вы — серьезный молодой человек, — Влад еще раз протянул руку Вале, — с Вами приятно иметь дело.

Аня подошла к Вальке.

— Привет, малыш. Как Улька?

— Хорошо.

— Я могу на тебя рассчитывать? Ей здесь будет хорошо?

— Конечно, мы ж с ней друзья.

Аня посадила Ульяну на ладошку.

— Прощай, звезда моя сумасшедшая, — Аня погладила Ульку по раковине, — я тебе купила в питерскую квартиру шикарный куст алоэ. Еще у тебя будет подружка Жужа — это, конечно, не совсем я, но скучать с ней не придется.

— Я в машину, — Сашка пошел к выходу, — не задерживайтесь, если еще не передумали лететь.

— Я тоже в машину, — Майка поцеловала бабушку и Валю и вышла из палаты вместе с Сашкой.

— До встречи, молодой человек, — Влад помахал рукой Вале, потом повернулся к Лидии Ивановне, — всего доброго.

Бабушка пошла провожать всех до машины. В палате остались только Аня и Валька.

— Ты обещаешь, что перевезешь ее из больницы домой в ближайшее время? — Аня глазами показала на Ульку.

— Обещаю. Меня выпишут через неделю. Жаль, что ты уезжаешь…

— Мне тоже жаль, но я еще приеду. Или ты приедешь в гости. Или мы можем все вместе поехать куда-нибудь отдыхать. Ты когда планируешь встать на горные лыжи? Я решила, что буду брать уроки вместе с тобой. Одной как-то скучно, а все остальные уже умеют. Так что — на тебе огромная ответственность: научусь я кататься или нет.

— Я смогу только через полтора или два года.

Аня сделала вид, что считает в уме.

— Нормально, но не дольше, а то начинать мне уже будет поздно. Но если будет надо, то я и еще подожду. Ну, в конце концов, у нас есть еще в запасе ролики. Я и на них кататься не умею. Ты главное на ноги встань, а что нам с ними делать — мы придумаем.

Аня обняла Вальку и поцеловала в лоб. Валька уткнулся в нее и старался остановить слезы. Аня гладила его по голове. Очень остро она ощутила, как Вальке не хватает мамы и как он собирает ее по частицам в окружающих его женщинах: бабушке, Майке, а сейчас и в ней — в Ане.

— Валь, я сейчас тоже заплачу, — она действительно смахнула слезы, — так нельзя. У меня ж макияж потечет. А у меня там кавалер!

— Ты уедешь, и Сашка с Майей опять уедут…

— Сашка с Майей переезжают в Питер. Майка поехала оформлять перевод из одной мэрии в другую. Сашка тоже уже уволился в Москве. Они исключительно меня едут поддержать. А потом вернутся. И я приеду на Новый год — обещаю тебе. Кстати! Ты тут своими слезами совсем меня с ума свел! Я чуть не забыла тебе подарок подарить!

Аня принесла пакет и достала из него коробку.

— Здесь, Валька, бук. Навороченный — у-у-у! Как наша с тобой жизнь. Шучу. В нем веб-камера есть, так что будем общаться почти как сейчас. К тебе завтра человек придет и всё настроит и к Интернету подключит, и тебе скучать по нам будет некогда.

У Вали загорелись глаза. Он начал открывать коробку.

— Спасибо, Аня.

Они еще раз обнялись. Он проводил ее глазами до двери. Аня вышла, постояла несколько секунд и тихонько приоткрыла дверь. Валя увлеченно разворачивал упаковку, одновременно пытаясь рассматривать шнуры и читать технический паспорт. Аня улыбнулась и тихо закрыла дверь. Уйти теперь было легко.

В самолете делать было нечего. Влад читал. Аня сначала тоже пыталась читать. «Новый сладостный стиль» Аксенова был почти «проглочен». Усилием воли была оставлена «порция» для самолета, но она не могла никак сосредоточиться на книге — мысли упорно крутились вокруг другого сюжета. Тогда она попыталась заснуть, но пыталась слишком активно, поэтому заснуть не смогла.

— Интересно? — она кивнула на журнал.

— Очень, — Влад не оторвал глаз от страницы.

— Вы простите мне мою «остроту́», просто сначала Майка меня донимала, потом Вы с теми же вопросами. Вот мне и пришлось отбиваться.

— А Вы думали, почему так усиленно сопротивляетесь сделать выбор? — Влад поднял глаза от статьи.

— Думала, — Аня выглядела кроткой. Такой кроткой, что инстинктивным движением было бы взять секундомер, чтобы точно знать, сколько секунд может длиться ее состояние повышенной степени кротости.

— Результативно?

— У меня нет критерия.

— Какого?

— Для выбора.

— Так давайте придумаем.

— Помощь предлагаете?

— И обещаю стараться. Вот, например, внешность?

— Не люблю красивых. И по любому другому критерию: лысый или высокий — очень непрактично. Слишком ограниченным становится выбор. А имидж — его ведь легко при желании поменять можно.

— Ум?

— Да, но в вашей команде с этим, как говорят, «порядок в танковых войсках».

— Чувство юмора.

— Без него вы бы меня не пережили…

— Фетиш?

— Очки что ли?

— Ну, вот и критерий — кому больше всех, по-вашему, идут очки, тот и в дамках.

— Вариант… Достаньте, пожалуйста, сумку с полки.

Влад достал сумку. Аня стала в ней рыться и достала альбом.

— Что это? — Влад посмотрел на фотографии. — Внезапная волна воспоминаний накрыла?

— Это досье. Будем смотреть, кто как смотрится в очках.

По прилете Аня набрала Майку:

— Май, тебе есть партийное задание: последняя операция «папарацци».

— Звучит угрожающе.

— Мне нужны фотки Влада, Александра Борисовича, Виктора и еще кое-кого — назову тебе позже — в темных очках.

— И как я их заставлю надеть очки?

— Это я беру на себя.

Уже скоро

Презентацию Аня решила использовать для решения своего клубка проблем. Скрываться ото всех и дальше было уже невозможно. Очевидно, что нужно сногсшибательное платье и туфли. И прическа с макияжем, конечно, тоже. Чем красивее женщина — тем легче мужчина ей всё прощает. Ане надо было получить прощение минимум от пятерых — соответственно, и выглядеть надо было не на 100 %, а минимум на 500 %.

Теперь нужно было разработать сценарий. Понятно, что действовать надо на опережение. Надо сразу разоружить, ошарашить — в этом для них, конечно, ничего нового не будет, но потом они должны сразу и всё простить. Вопрос: что надо сделать и как, чтобы именно так всё и пошло? Хороший вопрос. И если не найти ответ, то скандал обеспечен как минимум, а как максимум — ее ждет долгая и мучительная пытка.

Аня смотрела в зеркало и задавала вопрос девушке с серьезными и задумчивыми глазами. Девушка не отвечала, а сама пыталась что-то спросить. Вот она уже сидит в кресле у цирюльника. Девушка в зеркале не дает ответа. Вот она уже в платье и туфлях. Осталось два часа до премьерного показа ее книги. Девушка в зеркале молчит. Вот она уже надела пальто. Взяла в руки свою книгу. «Хорошо мы с тобой смотримся, и обложка в тон платья получилась. Вот и верь после этого в случайности». В глазах девушки в зеркале что-то промелькнуло, похожее на ответ. Она уже кому-то звонила:

— Александр Дмитриевич, я выезжаю — скоро буду. Мне нужно срочно девять книг.

— Именно девять?

— Срочно — именно девять.

— Что-то еще?

— Нет. Хотя да. Еще ручку.

— Какую?

— Красивую шариковую. Пером писать не умею.

Пока ехали в машине, Аня что-то строчила в блокнот. Зачеркивала. Говорила: «Блин!» Снова писала, зачеркивала. Слова никак не собирались в нужные предложения. Очень мучительное состояние. Цейтнот добавлял нервозности.

Сев за стойку бара, Аня принялась что-то торопливо писать на обложке. После восьмой книги снова взяла блокнот и без исправлений записала несколько фраз. Памятную надпись в девятом экземпляре стала выводить спокойно и с удовольствием.

Пространство было оформлено репортажами папарацци-Майи. Вот Аня целует стодолларовую купюру на память Борику. А он как будто съел что-то одновременно обжигающе горячее и леденяще холодное, при этом еще и очень острое, кислое, приторно сладкое и невыносимо горькое — такую гамму изобразили его мимические мышцы на лице. А вот мужчина, который будто бы узнал, что он — беременный. А вот он бежит между стеллажами с бутылками вина. Видимо, за тестом, чтобы проверить. А вот… У входа стоят аккуратные стопки книг и футляры с темными очками. Все приглашения содержали таинственный постскриптум: «Обязательный для вечера аксессуар Вы получите при входе. Убедительная просьба не снимать аксессуар до окончания официальной части. Заранее благодарим».

— Александр Дмитриевич, это Вам, — Аня протянула книгу и поцеловала Александра Дмитриевича.

— Неужели я дождался поцелуя?

— Неужели Вы его ждали?

— Надеюсь, в книге есть Ваш автограф.

— Обижаете, дорогой Александр Дмитриевич! Там есть даже еще пара слов корявым почерком.

— Вы разрешите прочесть их прямо сейчас?

— Окажите честь.

— Одному из моих соавторов. Встреча с Вами — важный момент моей жизни и лучший эпизод моей, то есть нашей, книги. Спасибо и простите (на будущее). Целую нежно, Аня.

— Эти слова дорогого стоят.

— Александр Дмитриевич, помогите! Мне очень важно, чтобы семь человек получили книги с автографами прямо на входе. И еще я внесла изменения в свою речь.

— Ваше право. А им Вы написали то же самое?

— Нет, на «Вы» и поцелуй при вручении — только Вам.

— А что с девятой книгой?

— Ее мы отправим завтра на мою малую родину. И кассету с моей речью. Хотя зачем откладывать на завтра, — Аня стала набирать номер. — Глеб, привет, это Аня, у меня сейчас другой номер.

— Привет, Аня. У меня номер прежний. Как дела?

— Спасибо за вопрос, потому что логично прозвучит то, что я хотела тебе сказать.

— Заинтригован.

— Не язви, пожалуйста. Сегодня презентация моей книги. В Москве. Я хочу завтра отправить тебе экземпляр и кассету с моей речью. Посмотришь и сам поймешь зачем.

— А лично увидеть мне можно рассчитывать?

— Так в Москве всё будет…

— Так и я в Москве.

Аня и предположить не могла, что Глеб может быть в Москве.

— Так что? Для меня приглашение у тебя найдется?

— Конечно, в 18 часов, пиши адрес. Приглашение будет тебя ждать на входе, только назови фамилию.

— Спасибо.

— До встречи, Глеб, — Аня закрыла телефон. — Ну вот, Александр Дмитриевич, ничего никуда завтра не надо отправлять. Все книги найдут своих читателей сегодня и здесь. Правда, неправдоподобно?

— Не боитесь?

— Вы о чем?

— Трудного выбора: преуспевающий юрист — даже два, преуспевающий бизнесмен — тоже два. И это без девятой книги. А сколько я еще не знаю…

— Александр Дмитриевич, Вы не напомните, откуда фраза: «Об этом я подумаю завтра»?

Александр Дмитриевич забрал книги. Зазвонил телефон. Московские друзья просили уточнить, как лучше проехать, — настало время для встречи с теми, кто любит, всегда рад и ждет, очень захотелось тепла.

— Мы, конечно, помним, что у тебя сильнейшая степень географического кретинизма. Но всё-таки скажи нам, дорогая, как к тебе лучше всего проехать?

— Оцените степень моей заботливости: я не только узнала маршрут, но и записала, и даже не потеряла эту волшебную бумажку, запоминайте! — она зачитала им оптимальную цепочку улиц и переулков.

Аня посмотрела в зеркало. «Очевидно, что игра сделана!» — так сказала девушка в зеркале или победный блеск в ее глазах.

Финальная шутка

Необходимо было объясниться. Вопросы накопились. Ходить вокруг да около далее не было никакой возможности: вещей у Ани было не много, но тем не менее, дворницкую жилплощадь ей пришлось освободить. Свою квартиру еще не успела купить. Аня набрала побольше воздуха и начала разговор:

— Я сейчас задам тебе очень важный вопрос. Прошу ответить честно, ага?

Он напрягся. Но выдавил:

— Хорошо.

— Только сначала я хочу тебе сделать подарок.

Аня протянула маленькую коробочку. Он развязал бантик. В коробочке лежала зажигалка.

— Это же твоя неразлучная?

— Моя неразлучная.

— А мне она зачем? Я же не курю, — он удивился.

— Я тоже. Но для мужчины она более логична: костер развести, свечи зажечь — мало ли мужских поступков, связанных с огнем?

— Хорошо.

— Теперь вопрос. Постарайся, пожалуйста, ответить честно. Это действительно очень важно.

— Готов. Пытай.

— Как думаешь, — глаза превратились в два гигантских вопросительных знака, и ни один мускул при этом не дрогнул на Анином лице, как, впрочем, и на его (за исключением небольшого тика), — есть ли жизнь на Марсе?

А что еще тут выяснять, если пока и так всё ясно. Ведь ясно?

Хороший вопрос! И, главное, подсказать ответ есть кому…

2007 г.

Content

Лина Дорош
Очки для секса
(Побег первый, столичный, «Уйти, чтобы…»)

Вместо предисловия

I

Золушки и пути их миграции

Портрет

II

Ура! Первые диалоги!

III

МММ и другие

Альтер эго

IV

V

Игра номер раз

Новый год

VI

VII

VIII

IX

X

Побег внутри побега

Аэропорт

XI

Уже скоро

Финальная шутка