Ирина Лазарева

Сокрытые в веках

Книга первая

Стать драконом

Глава 1

Метта лежала в высокой траве, блаженно вдыхая запахи лета. Колоски и одуванчики щекотали ей ноздри, уши чуть вздрагивали от звонкого многоголосья, исходившего из влажных зеленых зарослей.

Горделивые дикие пионы и лилии торжествующе благоухали, выпростав бордовые и оранжевые головы поверх буйного разнотравья. Свежий бриз, долетавший с моря сюда, на огромный дальневосточный луг, не в силах был развеять висящее в воздухе плотное облако их аромата.

Большой темно-синий махаон уселся на цветок прямо перед глазами Метты. Со щенячьим любопытством она потянулась к нему носом, но сумрачный красавец немедленно вспорхнул и закружился в танцующем полете.

Метта следила за ним, лениво щуря глаза – повсюду носилась мельчайшая желтая пыльца.

Был полдень. Кругом все сверкало, дрожало и зыбилось в лучах жаркого солнца. Несмотря на то, что отец не разрешал отлучаться далеко от дома, Метта частенько нарушала запрет и приходила на свое любимое место понежиться в тепле и понаблюдать за кипучей жизнью маленьких обитателей лугового царства.

Еще ей нравилось подглядывать за молодыми женщинами и детьми, когда они приходили собирать цветы. Если бы кто-нибудь из них присмотрелся внимательно, то мог бы заметить торчащие из травы золотые рожки, а под ними два больших любопытных глаза цвета старого янтаря.

Иногда она кралась за шумной ватагой селян сквозь кусты орешника до самого склона сопки, откуда начинался спуск в поселок. Проводив сверху взглядом закрывающие людей огромные охапки цветов, она нехотя поворачивала назад.

На этот раз ничто не нарушило покоя пышной растительности луга. Метту разморило и клонило ко сну. Множество букашек и кузнечиков деловито сновали по ее лапам, разноцветные бабочки легко прикасались к ней крылышками и снова присоединялись к сонму невесомых подруг. Рядом однотонно и низко гудел шмель. Двигаться с места не хотелось. Наконец длинные тени от темнеющего невдалеке бора пролегли через всю лощину. Солнце клонилось к западу.

– Спать пора! – возвестила перепелка из недр зеленого мира.

Метта послушно поднялась с пушистого ложа, потянулась и пошла сквозь могучие кедры и запах хвои к прибрежным скалам, где была ее пещера.

Ближе к морю начинался смешанный лес, где росли старые, потерявшие счет годам деревья. Заскорузлая кора неровными заплатами покрывала стволы огромных кряжистых дубов. Меж скрюченных узловатых корней земля была сплошь усыпана желудями. Высоченные березы сбрасывали тонкие лоскуты белой кожи, которая, отслаиваясь, тихо колыхалась на ветру.

Неожиданно из-за кустов выскочил огненно-кирпичный сеттер и, завидев Метту, залился оглушительным лаем. Довольно крупный для своей породы и не по правилам упитанный, он явно боялся подойти поближе, – и было отчего. Хотя Метта была еще подростком, даже в этом нежном возрасте она значительно превосходила собаку в размерах.

Выпрямившись во весь свой небольшой пока рост, блистая красно-сине-зеленой с золотом граненой кожей, выставив вперед точеную рогатую головку, она являла собой яркое, великолепное, но совершенно непонятное для собаки зрелище.

Не зная как себя вести, пес пятился, оглядывался, ожидая поддержки невидимого за деревьями хозяина. Метта, напротив, была бы не прочь с кем-нибудь поиграть. От собаки исходили волны страха.

Метта всегда чувствовала, что испытывает живое существо, но обнаружила, что другие обитатели леса лишены этой способности. Сколько раз она приближалась к какому-нибудь зверьку с самыми дружелюбными намерениями, но результат всегда был одним и тем же – животное пугалось и обращалось в бегство.

Метта уже открыла для себя, что могла бы общаться с людьми. Она явственно видела образы, рождаемые их сознанием, сопоставляла с произносимыми словами и пришла к выводу, что выучить язык людей совсем не сложно. Только вот подходить к ним было нельзя. Отец людей не жаловал.

– Не жди от них ничего хорошего, – говорил он, и Метта, привыкшая всегда и во всем ему повиноваться, не из страха, а из чувства глубокой привязанности, любви и уважения – ведь он был не только ее отцом, но и учителем – никогда не нарушала запрет.

Пес продолжал оглушительно лаять, впрочем, совсем беззлобно, и Метта, отступив на шаг, миролюбиво легла и даже положила голову на лапы, смотря исподлобья и выказывая всякое отсутствие агрессии.

Заливистый лай сменился нерешительным повизгиванием. Вытянув шею, усиленно нюхая воздух и виляя хвостом, пес сделал неуверенный шаг по направлению к Метте и тут же снова отскочил. Несколько раз он повторял попытки приблизиться, и, возможно, знакомство могло бы состояться, если бы чей-то голос не окликнул его с тропинки:

– Огонек, ко мне!

Пес немедленно разразился воинственным лаем, явно выслуживаясь перед хозяином. Тут Метта сочла за благо исчезнуть, и вовремя: хозяин Огонька, привлеченный шумом, подошел к собаке и взял ее за ошейник.

– Ну, что раскричался?

Собака облаивала старое поваленное дерево, заросшее мхом и грибами.

– А ну-ка, пошли домой!

Решив, вероятно, что пес учуял какого-то мелкого зверька, человек надел на упирающееся животное поводок, и вскоре они исчезли за деревьями.

Глава 2

Большой дракон Алнонд ждал дочь на берегу маленькой, укрытой от посторонних глаз бухте, образованной отвесными скалами, с двух сторон вдававшимися в море. Порывистый ветер обдувал его тело соленым теплым дыханием, волны вкрадчиво подбирались к мощным лапам и откатывались назад, оставляя пузыри пены на белом песке. Краб неторопливо вылез из прибрежной лужицы и остановился у огромной шишковатой головы, но, видимо, испугавшись неподвижного желтого глаза, юркнул обратно в воду.

Величавый серо-голубой эсминец прошел вдоль берега совсем близко, направляясь в базу, расположенную неподалеку. Алнонд с горечью смотрел на дула орудий – корабль вызывал грустные воспоминания.

Это случилось через пять лет после рождения Метты. Ее мать чересчур увлеклась охотой, заплыла слишком далеко в море, где в это время проводились военные учения, и попала под снаряд. Тяжело раненная, она еще пыталась плыть, но к берегу ее прибило уже мертвой. Мудрый Алнонд, разменявший вторую сотню лет, мог вылечить любую болезнь или рану. Глубокое знание свойств всего, что растет или сокрыто в недрах земли, заложено в драконах с самого рождения. Но спасти жену Алнонд не успел, и с тех пор воспоминания, а главное чувство вины, оттого что не доглядел, не услышал, жгли его сердце.

Подошла Метта и потерлась щекой о его голову. Она тоже видела корабль. Решив отвлечь отца от тягостных дум, она стала звать его в воду. Он был хорошим отцом и часто составлял Метте компанию в ее играх и подводных прогулках. Наплававшись, а заодно и перекусив, Алнонд снова улегся на теплый песок, а Метта играла рядом в воде с морским ежом. Взмахивая головой, она забрасывала его далеко в воду, ныряла и снова появлялась с колючим шаром в зубах.

– Хватит играть, – позвал Алнонд, – иди, расскажи мне, что ты сегодня делала.

Метта тотчас бросила игрушку, подошла и легла рядом с отцом. Она любила долгие, неспешные беседы с ним, которые всегда сулили перерасти в очередное увлекательное повествование. Они разговаривали на древнем языке драконов, который, как и знания, передавался из поколения в поколение.

– Ну, где ты была сегодня? Тебя с утра не видно.

Метта замялась, но скрывать от Алнонда что-либо было бесполезно.

– Я встретила человека и собаку в лесу. Но я спряталась, – поспешила она заверить отца, увидев его недовольный взгляд.

– Когда-нибудь ты не успеешь спрятаться, и тогда у нас будет масса неприятностей, – проворчал Алнонд.

Метта чувствовала себя виноватой: разгуливать днем по лесу действительно было опасно. Мало ли кто мог повстречаться. Отец рассказывал, как в древности люди убивали драконов, просто из тщеславия, чтобы похвастаться друг перед другом силой и доблестью. Их объявляли героями и слагали о них легенды. О драконах же люди выдумывали небылицы, наделяя их злобой и коварством, то есть своими человеческими качествами, которые совершенно несвойственны ни драконам, ни каким-либо другим обитателям Земли. Правда, в некоторых странах до сих пор почитают драконов, считают символом богатства и плодородия, помня об их мудрости и способностях, которые кажутся людям сверхъестественными; но все же, несмотря на это, давным-давно, в незапамятные времена, Общий Совет решил, что будет намного правильнее и безопаснее никогда больше не иметь никаких дел с этим видом населения планеты, и с тех пор драконы навсегда укрылись от людей в лесах и неприступных горных массивах.

Все это Метта знала, но ведь прошло так много времени, думала она, неужели ничего не изменилось? Она решила спросить об этом отца.

– Нет, они не меняются, – ответил Алнонд, устремив взгляд в запредельные дали, и море тонуло в его глазах. – Мы помогали людям в древности. Но что мы получили взамен? Да если бы не они, нас было бы сейчас намного больше. Они всегда рубят сук, на котором сидят.

– Это ведь их пословица? – улыбнулась Метта.

– Она к ним же и подходит как нельзя лучше. Ты всегда должна помнить – люди опасны. Они уже истребили тысячи видов животных и птиц и продолжают истреблять. Они вырубают леса, отравляют моря и реки и даже воздух, которым дышат. Нет, Метта, они не меняются.

– А может, они не понимают, что делают? – с надеждой спросила Метта.

– Некоторые не понимают, другие прекрасно понимают, но думают только о себе. Им все равно, что будет после них. Жажда богатства развратила их души. Они никогда не могут остановиться в неуемном желании иметь все больше и больше и постоянно соревнуются между собой, кто богаче.

– Великая Мать! – воскликнула Метта. – Ведь ты говорил, что люди – разумные существа!

– Есть среди них и разумные, да только их мало.

Алнонд замолчал. Он не хотел взваливать на дочь все сразу. Не надо ее пугать, думал он. Скоро ей понадобится много сил, а ведь она, в сущности, еще ребенок, и если бы не крайняя необходимость, то можно было бы оттянуть ее вступление в тяготы взрослой жизни; но именно теперь, когда Целителей оставалось слишком мало, Метте и ее сверстникам судьба не отпускала долгого детства.

– Отец, откуда ты так много знаешь о людях? – прервала Метта его невеселые думы.

– Все есть в информационном поле, детка, – охотно пояснил Алнонд. – Скоро я научу тебя им пользоваться.

Пока они разговаривали, над Японским морем опускался вечер. В небе царило багряное буйство светящихся красок. Солнечный диск скатывался к сопкам и в обрамлении глубокого пурпура казался идеально круглым входом в какое-то иное пылающее подпространство, куда прямиком по воде вела сверкающая красными и огненными бликами дорожка. Вдали на рейде, окруженные серебристо-розовым сиянием, стояли корабли. Над ними, сбившись вместе, как мотыльки, кружили крикливые чайки. Перламутровые облака висели в небе неподвижно причудливыми незаконченными фигурами.

Как всегда, Алнонд и Метта восторженно созерцали эту захватывающую панораму. Каждый вечер многоликая природа являла неожиданно новое, неправдоподобно прекрасное зрелище. Они словно заряжали души красотой Земли, чтобы потом, без остатка, вернуть свою радость ей же, Великой Матери.

Глава 3

По ночам Алнонд поднимался на самую высокую в округе сопку и там вступал в свое ежедневное общение с мирозданием. Это была его работа, его предназначение на Земле, так же как и всех остальных драконов. Сами драконы называют себя Целителями, и лечат они не что иное, как нашу многострадальную планету. Их роль в обеспечении Всеобщей Гармонии состоит в том, чтобы, высвободив накопленную в себе за день положительную энергию, направить ее во внешнюю оболочку Земли и нейтрализовать скопившиеся в ней сгустки отрицательной энергии.

Делать это им с каждым годом становилось все труднее. Земля страдала. Черные тени, словно жадные щупальца, расползались вокруг планеты. Целители едва справлялись. На Земле по-прежнему гремели войны, лилась кровь, продолжалось наступление на природу, а их становилось все меньше и меньше. С огромным трудом сдерживали они возмущение Земли.

Жизнь каждого дракона бесценна. В наши дни их осталось едва ли чуть больше трехсот по всему свету. Раз в месяц Целители, разбросанные по всем уголкам планеты, устраивают своеобразную перекличку, посылая друг другу мощные энергетические сигналы.

Сегодня был именно такой день. Алнонд медленно выходил из состояния отрешенности. Постепенно возвращались запахи и звуки. Действительность встретила его прохладой ясной ночи. Полная луна заливала опаловым светом прогалины и лужайки. Невнятно перешептывались деревья под легкими дуновениями ветра. Звезды метали колючие лучики сквозь ажур темных ветвей и листьев.

Алнонд ждал. И вот донеслась первая весть из таинственных Карпат. Потом полетели приветствия с гор Алтая, Гималаев, Апеннин, с озер Канады и Шотландии. Откликнулись молодые пары из Сиама и с далеких островов в Тихом океане. Старейший африканский дракон не подал голоса. В последнее время его сигналы становились все слабее и слабее, и сегодня Алнонд понял, что еще один Целитель ушел от них навсегда.

Как только дракон умирает, его собственное пламя, высвобождаясь, сжигает его дотла. Вот почему никто и никогда не находил останков драконов. Если же по каким-либо причинам самовоспламенения не происходит, например, если дракон умер в воде, как мать Метты, – его сжигают сородичи. Драконы верят, что душа уносится ввысь вместе с чистой энергией огня. Алнонд пристально вглядывался в ночное небо, как делал это часто после смерти жены, словно надеялся получить ответ на мучивший его вечный вопрос, но звезды отрешенно мерцая, хранили свои тайны.

Незаметно для себя он уснул на мягкой подстилке из кедровых игл и дубовых листьев и проснулся лишь на рассвете, когда повсюду еще царила утренняя тишина. По крутой заросшей тропе он спустился к берегу. Небо и вода были окрашены нежными пастельными красками. Чайки летали над морем молча, изредка перекликаясь приглушенными голосами.

Неожиданно посреди этой незыблемой тишины вода у берега взбурлила, и из фейерверка брызг и пены вырвалась Метта, сверкая глазами и мокрой кожей.

– Напугала, напугала! – радовалась озорница, прыгая вокруг отца.

Алнонд смотрел на нее с нескрываемым удовольствием. Люди многое потеряли, лишив себя возможности видеть драконов. Вряд ли сыщется в природе более красочное и великолепное создание. Китайцы, раскрашивая изображения драконов всеми цветами радуги, нисколько не погрешили против истины.

К тому же в организме дракона содержится настоящее золото. Особенно сильна его концентрация в многочиcленных рожках, украшающих голову, когтях и шипах на хвосте. В коже его присутствие выражается едва уловимым мерцанием, особенно заметным при солнечном свете. С годами краски и золото несколько тускнеют, как у Алнонда, но молодежь вроде Метты представляет собой сказочное зрелище.

К сожалению, драконов осталось совсем немного. Уцелело несколько сотен крылатых драконов, остальные, как Метта и Алнонд, – бескрылые. Бескрылые живут у воды – морей и озер, крылатые предпочитают поросшие лесом труднодоступные горы.

Хотя все драконы хорошо маскируются, подобно хамелеонам, природа пошла еще дальше, наградив молодняк – видимо, для того, чтобы надежнее уберечь его от опасности – способностью, помимо окраски, изменять очертания своего тела. Эту привилегию молодежь сохраняет примерно лет до пятидесяти, пока еще кожа их нежна и эластична. Позже могучему дракону никто не страшен.

Впрочем, человек со своим изощренным оружием представляет и для драконов реальную опасность, так что по сравнению с беззащитными животными, не имеющими возможности постоять за себя или спрятаться от вездесущего человеческого глаза, охотничьих собак и оптического прицела, драконы, умеющие исчезать, находятся в более выгодном положении.

Метте недавно исполнилось двадцать лет, что по меркам драконов считается вступлением в юный возраст. Она часто пользовалась своей способностью к мимикрии не столько из соображений безопасности, сколько для развлечения. Прикинуться камнем или деревом для нее было совсем не сложно; гораздо труднее было скопировать живое существо. Для этого требовалось наличие значительного количества таких существ, то есть живая среда.

Как нельзя лучше для тренировок подходили дельфины. Они не сразу замечали невесть откуда взявшегося чужака, и Метта успевала вдоволь покувыркаться среди подвижных животных, но, как только они начинали проявлять к ней беспокойный интерес, она пряталась в ближайшей подводной пещере.

Драконы – существа совершенные, идеально приспособленные к жизни в дикой природе. В них счастливо соединились особенности разных ее представителей. Например, дракон, подобно морской игуане, может пить соленую воду и опреснять ее, выбрасывая соль из ноздрей маленькими фонтанчиками. Он может опускаться на большую глубину и подолгу находиться в воде, сохраняя кислород в легких.

На этом его сходство с морскими ящерицами заканчивается, так как драконы выкармливают детенышей молоком. Потомство у них рождается беспомощное, но к концу первого года жизни маленький дракон хорошо ориентируется в окружающей среде.

Плавают драконы почти так же быстро, как дельфины. У них сильные лапы с пятью пальцами и длинными когтями. С их помощью они с легкостью лазают по отвесным скалам, где находят удобные для жилища пещеры. Морские и озерные драконы питаются рыбой и водорослями, но могут есть различные растения и плоды на суше.

Даже их способность изрыгать пламя может оказаться не столь уникальной, поскольку далеко не все еще изучено в огромном многообразии окружающего нас мира. Пользуются ею драконы крайне редко и исключительно в целях самозащиты.

Есть у них общие черты и с человеком, и главная из них – умение общаться с помощью речи.

В остальном же драконы, видимо, представляют собой иную форму разумной жизни, которую тщетно ищет человечество на других планетах, не подозревая, что она совсем рядом, на Земле.

С точки зрения самой логики их существования в драконах все глубоко рационально – и огромный энергетический потенциал, и телепатические способности, а главное – обостренное восприятие красоты, что и делает их Целителями.

Глава 4

Лето прошло, и постепенно сопки окрасились в рыже-красные цвета. Теперь у Метты оставалось мало времени для игр. После смерти африканского сородича по Земле прокатилась волна землетрясений. Надо было немедленно восстанавливать равновесие, и Алнонд с Меттой большую часть дня проводили в занятиях.

Метте приходилось взрослеть раньше времени, но что поделаешь, думал Алнонд, жалея дочь, вот скоро подрастет маленький Ургонд на островах, тогда станет полегче. А там, глядишь, и Метта найдет супруга – у Алнонда уже были на примете два кандидата, правда, для знакомства одной из сторон пришлось бы отправиться в далекое путешествие. Но это должно было случиться еще не скоро, а пока Метта прилежно постигала премудрости целительства, радуя отца своими способностями.

Однажды утром, в самом начале ноября, Метта проснулась от звуков возни, которую устроили малютки-бурундуки в сухих листьях прямо у ее уха. Некоторое время она сонно смотрела на клубок из полосатых спинок и пушистых хвостов, не в силах окончательно проснуться. Она лежала на облюбованной ею полянке, в ворохе сухих водорослей, которые сама же и натаскала. Лес уже дышал морозным воздухом. Снегопады в этом году запаздывали, но Метта знала – еще день-два, и сопки оденутся в рассыпчатую белую шубу.

Она встала, осмотрелась, потом, цепляясь за острые камни золотистыми когтями, спустилась к морю.

Алнонд сидел на берегу. Дул холодный пронизывающий ветер. Волны с шумом разбивались о скалы. Над водой клубился молочный туман. Метта сразу почувствовала, что отец расстроен.

– У нас несчастье, – не дожидаясь вопроса, сообщил Алнонд. – Что-то случилось с малышом Ургондом. Биронд и Сетта просят нашей помощи.

– Тогда отправляемся немедленно, – взволновалась Метта. – Ты точно не знаешь, что случилось? Он жив?

– Надеюсь, что так, иначе они бы нас не звали.

Им предстоял долгий путь на юг вдоль побережья, через Корейский пролив и Восточно-Китайское море до далеких Филиппин, на остров Лусон. Там в горах жила молодая супружеская пара крылатых драконов – Биронд и Сетта. Год назад они обрадовали всех долгожданной вестью: в мир пришел новый Целитель – маленький Ургонд.

– Помнишь, как мы ликовали, когда он родился? – печально спросила Метта.

– Да, то был счастливый день. Все Сообщество праздновало это событие. Каждый новорожденный – луч надежды для всех Целителей.

– Ах, маленькие драконы так любопытны, – сокрушалась Метта, – наверное, он вылез ночью из пещеры, когда родители ушли на гору, и потерялся.

– Нет, – задумчиво произнес Алнонд, – тут что-то другое. Не мог он потеряться. Родители всегда знают, где их дитя. Вот что я думаю: или он где-то очень далеко, настолько, что они его не слышат, либо к нему невозможно подобраться.

– А почему они зовут именно нас? – спросила Метта, зная, что гораздо ближе, по ту сторону Южно-Китайского моря, тоже живут драконы.

– Пока не могу сказать точно, но догадываюсь, – Алнонд посмотрел на дочь с поразившей ее нерешительностью, совершенно ему несвойственной.

– Ты говорил, что они собирались перебраться на материк, – продолжала размышлять Метта. – Почему же они этого не сделали?

– К сожалению, Ургонд еще не может летать. Такой перелет будет ему по силам только года через три-четыре. У них в горах давно стало неспокойно. Надо было им раньше улетать, еще до рождения Ургонда.

Алнонд был прав: испокон веков жили драконы в лусонских горах, и никто никогда их не беспокоил, но в минувшие несколько десятилетий население островов стремительно увеличивалось, развивался туризм, по лесу шныряли браконьеры-контрабандисты, отлавливая обезьян и попугаев. Драконам становилось неуютно. Постоянно приходилось быть начеку, но, видно, все же недоглядели.

Туман постепенно рассеялся, и сквозь пепельные облака проглянуло неяркое солнце. Алнонд и Метта бросились в серо-зеленую холодную воду, чтобы подкрепиться перед дальней дорогой. Метта заставляла себя есть. Аппетита не было – с одной стороны, дурная весть, с другой – волнение от внезапной перемены в жизни.

Никогда прежде не покидала она родных мест. Впереди ее ждали неведомые страны и, возможно, опасные приключения. От этих мыслей сердце ее билось быстрее.

Наскоро перекусив, они провели еще несколько минут на суше, обсуждая свои действия.

– Сколько туда плыть? – спросила Метта.

– Боюсь, дней семь-восемь мы потеряем, – озабоченно ответил Алнонд. – Сначала поплывем вдоль побережья, чтобы было где останавливаться, а то ты такой скорости долго не выдержишь. Потом через пролив, а дальше уже много мелких островов, так что можно плыть напрямик.

– Я могу плыть долго! Не беспокойся, я не устану, – постаралась заверить отца Метта.

– Знаю, знаю, какая ты у меня храбрая, – ласково сказал Алнонд, – только, чур, слушаться меня во всем. Сдается мне, что наш заплыв еще не самое трудное. Ну, что же, – решился он, – времени у нас в обрез, так что – в путь!

Преодолев пенные холмы прибоя, они скоро очутились в открытом море и сразу снялись с места на большой скорости. Неутомимый странник морей, альбатрос, видел сверху, как два невиданных существа понеслись, сверкая, на юг, туда, где небо сливалось с волнами в одну сплошную линию.

Глава 5

Ноябрьским ранним утром в парижской квартире Рене Мартена раздался звонок.

Рене протянул руку к телефону, но трубка оказалась лежащей далеко на журнальном столике. Кляня себя за беспорядок, Рене вынужден был встать, высвободив другую руку из-под головы спящей Мари.

– Слушаю, – сонным голосом произнес Рене, глядя на фотографию в рамке, где была заснята Мари с золотой обезьяной на коленях. Руки девушки утопали в блестящей красно-коричневой шерсти ее подопечного, мантией спадавшей с плеч. Своими круглыми как вишня, темными глазами на голубой, симпатичной мордочке со вздернутым носом, он недоуменно таращился в объектив.

– Дружище, – услышал Рене голос Жана Дюфо, давнишнего своего приятеля и бывшего однокурсника. – Извини, что разбудил. У меня к тебе срочное дело. Если позволишь, я заскочу через полчасика.

Нельзя сказать, чтобы Рене с Жаном связывала дружба, но как-то так получалось, что они периодически встречались. Инициатива всегда исходила от Жана – ему вечно что-то было нужно от Рене: то консультация, то помощь в написании статьи, то он просил осмотреть больное животное, потому что знал – лучше Рене никто не поставит диагноз. Когда-то они учились на одном факультете, оба стали зоологами, но Рене намного превосходил Жана как специалист. В свои тридцать лет он был уже известным и уважаемым ученым в кругах натуралистов. Он организовал несколько экспедиций по изучению диких животных в Южную Америку, Африку, Таиланд, на острова Кука, снял с десяток научно-популярных фильмов и написал много интересных статей. Он был одним из ярых защитников дикой природы. Благодаря усилиям его и других ученых, несколько территорий были объявлены заповедными.

Рене не знал, чем, в частности, занимается Жан; тот то появлялся, то исчезал из поля зрения. Говорил, что был в экспедиции, но Рене никогда не видел каких-либо привезенных им видео– или фотоматериалов. Жан как-то очень ловко умел уходить от конкретных разговоров, пользуясь тем, что Рене, как любой увлеченный своим делом человек, был забывчив и не уделял внимания мелочам.

Жан пришел через двадцать минут. Пройдя с Рене в кабинет и усевшись в кресло, он сразу же приступил к делу:

– Наш коллега из Манилы прислал мне фотографию животного, найденного в лусонских горах. Признаться, я в затруднении. Взгляни, пожалуйста, сам.

Рене взял фотографию и удивленно вскрикнул. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять – в руках у него снимок совершенно неизвестного животного. Его можно было принять за игуану, если бы не высокая шея с изящно посаженной головой и непонятно откуда взявшиеся маленькие уши, да и тело было длиннее, и краски ярче, чем у игуаны.

– Каких он размеров? Ты что-нибудь узнал? – возбужденно спрашивал Рене. В нем мгновенно проснулся азарт ученого, оказавшегося на пороге открытия.

– Мне сказали, что величиной он с небольшую собаку.

– Я надеюсь, они запомнили место, где его нашли? – забеспокоился Рене.

– Видишь ли, – замялся Жан, – его нашли невежественные крестьяне, держали у себя дома, потом сообщили в Манилу. Мой друг приехал туда немедленно и просит ему помочь. Кажется, животное заболело, и никто не знает, как и чем его лечить.

– Мы сейчас же вылетаем на Филиппины, – объявил Рене и бросился собирать вещи.

Он сообщил Мари куда едет, но о причинах поездки решил пока не говорить – все это могло оказаться очередной фальсификацией.

Мари привыкла к его неожиданным отъездам, к тому же сама была опытным ученым-натуралистом и собиралась через два дня ехать в Китай, в провинцию Сычуань, изучать золотых обезьян. Это был ее конек – она буквально жить не могла без этих очаровательных приматов.

Жана очень обрадовало решение Рене.

– Я знал, что ты не откажешь, дружище, – сказал он.

Прибыв в Манилу, они сразу пересели на вертолет и отправились на север острова в небольшой горный городок. Несмотря на то, что все здесь носило отпечаток бедности, город произвел на Рене приятное впечатление своим особым колоритом. Каждый домик выглядывал из зарослей высоких тропических деревьев. По узким улицам, мимо кустарных лавок и магазинчиков, ездили размалеванные яркими красками допотопные джипы, часто дополненные деталями от других автомобилей. Казалось, водители соревнуются в том, кто ярче раскрасит свою машину, навесит на нее больше побрякушек и даже приделает фигурки на капот.

Именно на таком джипе Рене и Жан подъехали к небольшому домику, обнесенному бамбуковой изгородью. Рене удивило, как сразу и уверенно нашел Жан нужный адрес, словно бывал здесь неоднократно. Жан постучал в дверь, которую открыли не сразу.

Слышно было, как отпирали несколько замков и гремели засовами. Наконец дверь отворилась, и Рене увидел двух дюжих молодцов неприветливого вида. Высокие, крепкие, черноволосые, они не были похожи на филиппинцев. Не говоря ни слова, парни пропустили вновь прибывших в небольшую комнату и закрыли за ними дверь.

В комнате, кроме железной кровати и грубого деревянного стола, ничего больше не было. На окнах за простыми ситцевыми занавесками скрывались крепкие решетки.

В углу, на тростниковой подстилке, неподвижно лежало то самое существо, которое Рене видел на фотографии. Быстро освободившись от рюкзака и видеокамеры, он поспешил к маленькому пленнику и стал его осматривать. При этом он несколько раз издавал удивленные восклицания. Больной же никак не реагировал на прикосновения и даже не открывал глаз.

– Давно он здесь? – обратился Рене к Жану.

– Да уже дней пять, – откликнулся Жан.

Он стоял в стороне, держа руки в карманах, и безучастно наблюдал за Рене в то время как тот, занятый своим пациентом, все больше наливался гневом.

– Это неслыханно! – наконец вскричал Рене, вскакивая. – Почему за ним никто не ухаживает? Он же совсем ослабел. – Он повернулся к Жану: – Где твой друг из Манилы? Что это за коллега, бросивший умирать уникальное животное?

– Кто же виноват, что звереныш ничего не ест? – пожал плечами Жан, глядя в сторону.

Рене открыл рот, чтобы разразиться очередной гневной тирадой, но вдруг начал осознавать всю необычность ситуации – и убогость обстановки, и внушающие подозрение молодчики в прихожей, и непонятное поведение Жана.

– Что тут происходит, Жан? – вымолвил Рене, остолбенело глядя на своего приятеля. – Кто эти люди за дверью?

Он вспомнил постоянные таинственные отлучки Жана, его уклончивые ответы, и тогда догадка превратилась в уверенность.

Он подошел к Жану и спросил в упор:

– Ты что, торгуешь животными?

Глаза Жана забегали, лицо исказилось злобой, и он выкрикнул:

– А что мне еще, по-твоему, остается делать? Ты когда-нибудь думал, на что я живу?

Рене смотрел на Жана и не узнавал его. В сущности, он никогда его как следует не знал. Вечно занятый животными, он мало интересовался людьми. Даже девушки у него долго не было. Что касается Мари, то с ней он познакомился в Китае, куда они оба приехали в одно и то же время изучать обезьян. Все его предыдущие романы заканчивались очень быстро, к обоюдному облегчению сторон – Рене было скучно с женщиной, которая не выказывала восторга при виде сумчатой летучей мыши или рогатой жабы, а для его случайных подруг всегда существовал риск найти в своих туфлях или сумке какого-нибудь редкого паука или змею.

Так что с Мари ему просто повезло. Она так же, как и он, была страстным исследователем и защитником дикой природы, что и послужило их сближению. Они жили вместе уже два года и подумывали о женитьбе.

С Жаном Мари встречалась лишь однажды, и он ей сразу не понравился, о чем она не преминула сообщить Рене.

– Скользкий тип, – безоговорочно определила она со свойственной женщинам проницательностью и тут же о нем забыла, поскольку так же, как ее возлюбленный, не задерживала внимания на всем, что не касалось Рене или их работы.

Жан нервно ходил из угла в угол:

– Что смотришь? Ну да ладно, надоело притворяться. Нет никакого друга из Манилы, и крестьян никаких тоже нет. Я намеренно привез тебя сюда, чтобы ты вылечил найденыша. – Жан перевел дух и заговорил спокойнее: – Мне обещали за него большие деньги. Я-то сразу смекнул, не глупее тебя, что это какой-то неизвестный зверь.

– И давно ты этим занимаешься? – холодно спросил Рене.

– Вот только не надо изображать благородное негодование! – раздраженно отмахнулся Жан. – Тебе, сыну богатых родителей, легко быть справедливым и незапятнанным. Какие у тебя были заботы? Только о своем зверье и беспокоился!

А мне, к твоему сведению, всегда самому приходилось зарабатывать на хлеб. И вообще, что ты обо мне знаешь? – Жан снова начал заводиться. – Ничего! Я тебя никогда не интересовал. А теперь ты мне не интересен. И учти, отсюда ты не выйдешь, пока не вылечишь эту ящерицу. – Жан пошел к двери и уже с порога добавил: – Еще, чтоб ты знал, мне плевать на то, что ты обо мне думаешь!

С этими словами он вышел, с силой захлопнув дверь.

Рене повернулся к своему невольному подопечному. Времени на обиды не оставалось. Как всегда, ученый победил в нем человека. После беглого осмотра Рене пришел к выводу, что перед ним детеныш какого-то крупного животного. Никаких повреждений или признаков болезни Рене у него не обнаружил. Видимо, малыш был просто истощен и напуган. Рене встал и забарабанил в дверь. Открыл ухмыляющийся Жан:

– Ну что, как там наша рептилия? – Он стоял на пороге, перекрывая выход.

– Могу тебя удивить – это не рептилия, так что немедленно доставьте мне сюда свежего молока, бутылку с соской, бананы, манго и все, что растет в здешних лесах.

Через некоторое время Рене получил то, что просил. Теперь предстояла трудная задача накормить маленького незнакомца. Рене подошел, осторожно взял его на руки, прижал к себе и стал ходить с ним по комнате, ласково разговаривая и укачивая, как ребенка. Через некоторое время малыш поднял голову и посмотрел ему в глаза удивительно осмысленным взглядом. Рене очень обрадовался, но продолжал действовать осторожно, чтобы снова не напугать детеныша. Сначала он дал ему понюхать бутылочку с небольшим количеством молока, и Сэнди, как назвал его Рене, взял соску мягкими губами. Он съел совсем немного и, видимо, устав, заснул на руках у Рене, доверчиво уткнув голову ему под мышку.

С этого момента дело пошло на поправку. Малыш начал есть и набираться сил. Рене поражался той привязанности, которую выказывал ему Сэнди. Ни одно дикое животное не доверяет человеку так сразу и безоглядно, для этого требуется много времени. Правда, Сэнди был еще маленьким, но все же не новорожденным, а вполне оформившимся и самостоятельным существом. Рене потребовал, чтобы их с Сэнди выпускали в небольшой садик за домом, и Жан, обрадованный его успехами, разрешил прогулки под наблюдением все тех же двух охранников.

Прошло несколько дней. Жан куда-то исчез и не появлялся. Рене наблюдал и изучал Сэнди, все больше привязываясь к этому удивительному созданию. Малыш был очень красив. У него была мягкая кожа, с проступающими на ней яркими разноцветными многогранниками. От холки до кончика хвоста намечались холмики гребня, большие глаза напоминали цветом темный янтарь. Он забавно и важно ходил на крепких лапках по комнате, стуча по полу золотистыми когтями. По бокам у Сэнди были какие-то кожистые образования, назначение которых Рене не сразу понял. Тем не менее, будучи опытным натуралистом, он стал смутно догадываться о характере этих складок, и однажды, решившись, с замиранием сердца и не веря самому себе, потянул и открыл самое настоящее крыло. Тут Сэнди расправил второе и, хлопая довольно большими для своих размеров кожистыми крыльями, смешно запрыгал по комнате, пытаясь взлететь.

Рене, сидевший на корточках, от удивления так и грохнулся на пол. Видеокамеру и фотоаппарат, а заодно и мобильный телефон, забрал Жан, поэтому Рене только и оставалось, что ошеломленно и восторженно взирать на это зрелище. За неимением большего он стал делать записи и прятать их под матрац, чтобы Жан не отнял и это.

Глава 6

Алнонд и Метта сделали последнюю ночную остановку на островке близ Тайваня и еще до рассвета пустились в последний заплыв до Филиппин. По пути их следования тянулась целая гряда маленьких живописных островов. Они манили к себе усталых пловцов, обещая желанный отдых на теплых берегах, но останавливаться было некогда.

Лишь к вечеру достигли они северной оконечности острова Лусон. Выбравшись на берег уже в темноте, Алнонд с дочерью отправились в лес, откуда исходил безмолвный зов лусонских драконов.

Биронд и Сетта спустились с гор навстречу путешественникам и ждали их на поляне, среди высоких папоротников.

Ласковая тропическая ночь была напоена незнакомыми Метте терпкими ароматами. За черными деревьями, в прохладных густых зарослях, таились неясные звуки, невнятные шорохи, потрескивали сухие сучья под легкими, осторожными шагами. В переплетении темных ветвей на миг мелькал отсвет луны в чьих-то круглых глазах и тут же пропадал.

Биронд начал печальное повествование, прерываемое всхлипываниями Сетты.

Был конец октября, рассказывал он, заканчивался сезон дождей. Еще несколько дней, и можно было бы не оставлять маленького Ургонда одного на ночь в пещере. Летать он еще не умел, а подниматься по скользким склонам ему было трудно.

Родители по ночам уходили на вершину горы, а он, привыкший к их каждодневным отлучкам, спокойно засыпал. Но, вернувшись в тот злосчастный день, они не нашли сына в пещере. Подняться по отвесным склонам к их жилищу не смог бы никто, тем более по мокрым камням, и это означало, что малыш выпал сам, но внизу его тоже не было. Его не было нигде.

Драконы облетели окрестности, поднимались высоко в горы, спускались в овраги и лощины, но нигде не ощутили присутствия своего ребенка. Охваченные отчаянием, они, однако, решили переждать дневное время и продолжить поиски на следующую ночь. Как только стемнело, они полетели вниз, к небольшому городку, и там, в доме на восточной окраине, уловили слабые волны страха и тоски, исходившие от их мальчика.

– Чем мы можем вам помочь? – спросил Алнонд, хотя и так уже знал ответ.

– Не вам объяснять, что, объявив войну людям, мы подвергнем опасности жизнь Ургонда.

– Вы правы, – согласился Алнонд, – если мы решимся на открытую войну, не обойдется без жертв. Мы рискуем не только Ургондом, но и здоровьем Великой Матери.

– Мы рассудили так же, и тогда подумали о тебе, Метта. Ты можешь проникнуть в этот дом под видом человека. Никто из нас и живущих за морем драконов не в состоянии изменить внешность – все мы вышли из этого возраста. Только в тебе, девочка, наше спасение. Без Ургонда мы – ничто. Сейчас нам нечего предложить Земле, кроме своих страданий.

Голова Биронда клонилась все ниже; видно было, что ему трудно говорить. Сетта закрылась крылом и не двигалась.

– Конечно, – вскричала Метта, – я сделаю все, что нужно! Я верну Ургонда, клянусь Великой Матерью! Верьте мне, все будет хорошо!

Она повернулась к отцу:

– Ты поможешь? Научи, что мне делать.

В ту ночь мудрый Алнонд долго беседовал с дочерью. Он рассказывал ей о мире людей, давал наставления, отвечал на ее вопросы. Под конец он сказал:

Я знаю, ты умная девочка, но одной тебе не справиться.

Метта смотрела вопросительно.

– Найди себе помощника, – сказал Алнонд. – Ты можешь заглянуть в душу живого существа. Найди Человека.

Он не сделал ударения на последнем слове, но Метта поняла своего отца, потому что всегда видела то, что скрывалось за словами.

Утром она поплыла вдоль островов, держась на почтительном расстоянии от берегов и рыбацких лодок. Вскоре ее взору открылся белый пляж, где было уже довольно много отдыхающих. Метта затаилась в прозрачной лагуне среди кораллов и стала ждать.

Наконец она увидела то, что ей было нужно. Загорелые юноши и девушки с визгом и хохотом попрыгали в воду и стали брызгаться и шутливо бороться друг с другом.

Ах! Как хотелось юной Метте принять участие в их веселых играх, но высоко в горах плакала Сетта, и мучился в неволе маленький собрат; и этот жаркий берег, и белые сыпучие пески, и полные жизни молодые тела подстерегала нежданная и будто нереальная угроза. Метта угадывала ее едва ощутимые разряды, чуть слышные отдаленные раскаты – что-то зрело в воздухе, в безмятежном синем небе, в невесомых летних облаках и еще выше, гораздо выше.

Молодая компания продолжала весело плескаться у берега, как вдруг одна из девушек вскрикнула. Она закрутилась в воде, указывая в глубину.

– Смотрите, смотрите, там что-то есть, – кричала она, срываясь на визг.

Ужас передался другим купальщицам. Они видели, как что-то длинное, разноцветное скользит между ними во вспененной воде. Это не было похоже на акулу, но все неведомое внушает страx. Мужчины поспешили на помощь, увидев дам в беде, но тут в середине круга встревоженной молодежи вынырнула незнакомая девушка и встала, смеясь и отряхивая волосы.

Крикуньи смущенно умолкли, разглядывая возмутительницу спокойствия – девушки с завистью, мужчины с интересом.

Да и было на что посмотреть: высокая, с золотистой мерцающей кожей, она поражала своими экстравагантными волосами – некоторые пряди казались абсолютно золотыми, остальные были красными, синими, зелеными… Все это многоцветье сияло и тяжелой массой спадало до пояса.

Метта, а это была она, помахала им рукой и снова исчезла в воде. На ней не было никакой одежды и, хотя многие женщины на этом пляже пренебрегали верхней частью купальника, она все же решила не привлекать к себе излишнего внимания.

Вскоре ей удалось стащить полотенце у влюбленных, самозабвенно целующихся у самой воды. Завернувшись в него, Метта пошла под навесы и вскоре появилась на другом конце пляжа в светлых шортах, розовой майке и легких сандалиях.

Теперь надо было приступать ко второй части плана. То в одном, то в другом месте она садилась на песок неподалеку от курортников и слушала, как они говорят. Скоро она поняла, что разговаривают они на разных языках. Тогда она выделила один, на котором говорило большинство, и провела в изучении целый день, переходя от одной пары или группы людей к другой.

Она обнаружила, что у молодежи был какой-то свой, упрощенный способ общения. Какое-нибудь одно и то же коротенькое слово могло выражать разные чувства и понятия. Однако Метта решила учить язык как следует – пришлось пожертвовать еще одним днем.

Одновременно она искала себе верного союзника, и вот тут-то задача оказалась намного сложнее. Уж лучше бы ей ничего не чувствовать! Временами Метте становилось дурно, хотя отец предупреждал, с чем ей придется столкнуться. Она бросалась в спасительные волны родной стихии, словно хотела смыть с себя черную, липкую грязь, потом, стиснув зубы, снова шла на поиски.

Встретилось ей много порядочных и честных людей, но их интересы были мелки, сиюминутны – они тихо проживали дни, вдали от всяких треволнений, замкнувшись в своем маленьком мирке, глухие и слепые ко всему, что могло нарушить размеренный ритм их жизни.

Лишь на третий день, не на суше, а глубоко под водой, среди коралловых рифов, ночью, привлеченная светом фонаря, она увидела бронзового юношу с аквалангом и в маске, а за ее стеклами изумленные глаза, распахнутые навстречу красотам подводного мира.

Глава 7

Доменг родился и вырос на Филиппинах в маленьком городке у моря, на острове Минданао, где жили и умирали несколько поколений его предков. Происходил он из бедной тагальской семьи, был черноволос и черноглаз, со смуглой, выдубленной ветром и солнцем кожей. Совсем еще маленьким мальчиком начал он помогать отцу и дедушке Итою ловить рыбу и устриц. Жили они бедно, в ветхом домишке, но Доменг считал себя счастливым ребенком. Едва проснувшись, он бежал к морю, которое каждый день сулило ему новые чудеса и богатства. Где еще можно было сыскать столь восхитительное сокровище – перламутровую, острую, как рог, закрученную раковину? Она хранила вечное дыхание родного моря и переливы розовых кораллов на выпуклых боках. Кому еще выпадало счастье наблюдать, как красная пятнистая морская звезда плавно опускается на дно, свободно раскинув волнистые лучи, или как маленький рак-отшельник, боясь оставить без присмотра свою келью, таскает ее всюду за собой?

Раз в неделю отец брал за руку Доменга, бойцового петуха под мышку и отправлялся в портовый город Замбоангу, где была самая большая на островах площадка для петушиных боев и куда стекался простой люд со всего архипелага.

Доменг не любил петушиные бои и ходил на них только в угоду отцу – тот считал, что так воспитывает из сына мужчину. Мальчику совсем не нравилось зрелище окровавленных птиц, разгоряченных лиц и горящих глаз. Мужчины кричали, принимались ставки, радость одних сменялась разочарованием других. Отец тоже кричал и хватался за волосы. Доменг отключался от происходящего, гвалт вокруг него становился все слабее и слабее, и вот он уже в полной тиши, в предрассветном тумане, скользит в лодке по темной воде, бесшумно отталкиваясь бамбуковым шестом. Надо отплыть совсем недалеко от берега и здесь, на безупречной глянцевой глади моря, застывшего в предутренней дреме, закинуть удочку. Лодка чуть покачивается, вода хлюпает в днище; скоро край огромного красного диска покажется из-за горизонта – еще минута, и море вспыхнет, как сапфир, и это будет первым из чудес начинающегося дня.

Окончив школу, Доменг отправился искать работу. Отличный пловец, он надеялся устроиться спасателем на одном из туристических островов, но ему повезло еще больше. После недолгого обучения его взяли инструктором по подводному плаванию при отеле на маленьком острове, всего семь километров в длину, с экзотическими пещерами, буйной тропической растительностью и неправдоподобно белым песком. Остров был изумительно красив, но Доменга, влюбленного в море, больше притягивал глубинный мир с его таинственной, скрытой от глаз жизнью.

Налюбовавшись за день красотами коралловых рифов вместе с ныряльщиками, которых он опекал, Доменг вечером снова опускался под воду, вооружившись специальным фонарем. Он обнаружил, что настоящая жизнь на рифах начиналась именно ночью.

Непередаваемой палитрой красок расцветали кораллы, когда полипы раскидывали щупальца во все стороны в поисках планктона. Этот живой неземной сад завораживал юношу. Здесь, как и на суше, происходили свои безмолвные войны. Стаи прожорливых рыбок набрасывались на кораллы. Полипы нападали на соседей, отвоевывая друг у друга территорию. Из губчатых круглых отверстий выглядывали крошечные креветки, шевеля стеклянными усиками. Маленькие рыбешки, прячась от больших в коралловых зарослях, сбивались в серебристые косяки и вспыхивали то здесь, то там, мгновенно перемещаясь так, что не уследить глазом. Иногда приплывали большие горбоголовые рыбы, с зубами, похожими на резцы, и откалывали ими целые куски окаменевших кораллов, оставляя после своей трапезы тучи того самого белого песка, который покрывал пляж.

Ничего интереснее, чем эти часы, проведенные под водой, Доменг для себя не представлял. Сам того не подозревая, он сделал ряд маленьких, но ценных для любого океанолога открытий, но, по простоте своей, не смотрел на подводный мир с точки зрения науки.

Видимо, именно эта страсть к морю и стала причиной неожиданной и бесповоротной перемены в его судьбе, случившейся, как это обычно бывает, без всяких примет или предчувствий, но оказавшейся закономерным итогом больших и маленьких событий в его жизни.

В тот день, когда все было, как всегда, Доменг, снабдив очередного клиента аквалангом, маской и инструкцией, опустился с ним к коралловому рифу. Все шло хорошо. Они плыли вдоль рифа, время от времени останавливаясь, чтобы сделать снимки. Потом случилось что-то странное: Доменг, плывший чуть позади своего подопечного, почувствовал, как кто-то взял его рукой за щиколотку и удержал на короткую долю секунды. Он обернулся, но ничего не увидел, хотя ощущение было удивительно реальным. «Наверное, водоросль», – подумал Доменг и поплыл дальше. Тут ощущение повторилось. Он стремительно обернулся и успел заметить не руку, а скорее нечто похожее на лапу ящерицы с длинными золотистыми когтями. Он задержался и стал вглядываться в кораллы. Что-то неуловимо изменилось в их очертаниях. Они словно сливались в одну сплошную радужную массу, которая зыбко колыхалась и фосфоресцировала. Он протянул руку, но вместо острых веточек кораллов ощутил под пальцами абсолютно гладкую поверхность. От неожиданности он застыл на месте в совершенной растерянности. Потом взял себя в руки и нагнал увлеченного созерцанием подводных красот ныряльщика.

Проводив его обратно на пляж, Доменг решил вернуться, чтобы выяснить характер необычного явления. Он подплыл к тому же месту и на сей раз не увидел ничего странного. Юноша уже решил, что все это ему померещилось, как вдруг из-за рифа выплыл настоящий живой дракон. «Не может быть! – подумал Доменг. – Ведь их же не бывает!», но эта мысль как-то не задержалась в его сознании. Почему-то он не испугался, да и дракон был совсем не большой и не страшный, а, наоборот, очень красивый, с разноцветной переливчатой кожей и огромными янтарными глазами. Он покрасовался перед Доменгом, показал себя со всех сторон – и золотые рожки, и невысокий гребень на спине, и изящный хвост, как будто для того, чтобы у Доменга не осталось никаких сомнений в том, что перед ним действительно дракон. Выпустив напоследок небольшую струю пламени из красного зева, дракон ударил хвостом и исчез так же внезапно, как появился.

Доменг так и остался висеть столбом; со стороны можно было подумать, что это утопленник. Неподвижный, влекомый водой, он стал заваливаться на спину. Тогда только вышел из ступора и поплыл к поверхности. За день он еще несколько раз опускался под воду с другими клиентами, захватив фотоаппарат, чтобы непременно заснять дракона, но тот больше не появлялся.

К вечеру отдыхающие наконец-то угомонились и разошлись, кто в дискотеку или в бар, кто просто отдыхать. Влюбленные парочки целовались на берегу или созерцали, как всегда волшебный, закат.

Доменг тоже сидел на белом песке, раздумывая, стоит ли снова заходить в воду.

Он уже порядком устал, но невероятное видение не выходило у него из головы. Вдруг высокая незнакомая девушка подошла к нему и села рядом. На ней была розовая маечка и светлые шорты, волосы спадали на спину яркими разноцветными прядями, ногти на руках и ногах, казалось, были покрыты золотистым лаком.

– Привет, – заговорила девушка, растягивая слова. – Меня зовут Метта. А тебя?

– Я – Доменг, здравствуйте, – вежливо ответил юноша, привыкший быть предупредительным.

– Мы сегодня с тобой встречались, – сказала незнакомка. Видя, что он не понимает, вдруг близко придвинула к нему сияющие глаза, взяла его рукой за запястье и настойчиво продолжала: – Сегодня, у кораллового рифа. Вспомни – это я была там.

Он поверил ей сразу и безоговорочно. Такие глаза нельзя было спутать ни с какими другими. Они ошеломляли – янтарные зрачки казались очень большими, из их мозаичной глубины лился мягкий теплый свет, да и вся она непостижимо напоминала давешнего дракона, впрочем, у Доменга и так не было никаких сомнений – почему, он и сам не смог бы объяснить.

– Ты превратилась в человека? – простодушно спросил он.

– Нет, я не человек. У меня только вид человека. Я искала тебя несколько дней.

Сейчас я все объясню.

Она стала рассказывать. Погасла вечерняя заря. В сгустившейся небесной синеве зажглись нефритовые огоньки. Темные волны, золотясь в свете луны, роптали у берега. В раскидистых кронах деревьев запели сверчки. Ночная жизнь вступала в свои права, а Метта все говорила и говорила, глядя в черные глаза Доменга, где плавали отблески далеких звезд.

Наутро Доменг, ничего не объясняя, взял расчет, и больше его на острове не видели.

Глава 8

Время шло, а Рене и малыш Сэнди по-прежнему жили пленниками, деля на двоих одну комнату и одну кровать. Сэнди теперь упорно не хотел спать на подстилке. Правда, каждый вечер он послушно отправлялся в свой угол, но всю ночь вздыхал, ворочался, а то и начинал ходить по комнате, вырывая Рене из сна стуком когтей.

В конце концов Рене приходилось брать его к себе под бок; лишь тогда беспокойное чадо, еще немного покряхтев, затихало и начинало мирно посапывать. Часто, просыпаясь, Рене обнаруживал у себя на груди его забавную мордашку, как у всякого младенца чистую, безмятежную и трогательно доверчивую.

Рене продолжал наблюдать за ним с дотошностью ученого, ежедневно фиксируя в блокноте буквально каждое его движение. Через неделю после исчезновения Жана, Рене услышал, как у ворот взвизгнули тормоза. Он быстро спрятал записи и приготовился к худшему. Опасения его подтвердились, когда дверь открылась и вошел Жан, а за ним двое мужчин, на этот раз Рене незнакомых. Они внесли большой ящик с проделанными в нем отверстиями, в каких перевозят животных. Парни поставили ящик на пол и вышли. Дверь за ними захлопнулась, Рене с Жаном остались вдвоем, если не считать Сэнди, который ходил вокруг нового предмета, обнюхивал его и старался заглянуть вовнутрь.

– Вот, вот, правильно, привыкай к своему транспорту. – Теперь самодовольная усмешка не сходила с лица Жана. Он чувствовал себя хозяином положения, и видно было, что ему это очень нравится.

Сенди, как будто поняв его слова, побежал и забился под кровать.

– Ты смотри, – хохотнул Жан, – понимает, уродец.

Тут, до сих пор молчавший, Рене не выдержал и изо всех сил ударил бывшего приятеля в челюсть. Тот потерял равновесие и упал.

– Сам ты уродец. Законченный моральный урод! – Рене заходил по комнате, потирая ушибленную руку. Раньше ему не приходилось драться, но и в подобную ситуацию он попадал впервые. – Не пойму только, когда ты им стал, в какой момент. Как ты мог до такого докатиться?!

Жан медленно поднялся, достал из кармана платок и стал вытирать кровь с подбородка – Рене врезал-таки порядочно. Потом посмотрел на своего обидчика и неожиданно расхохотался.

– Ну и ну! – и схватился за разбитую губу. – Видел бы ты себя со стороны. Этакая добродетель во плоти. Пока ты пускал сопли по поводу животных и снимал о них слезливые фильмы, я зарабатывал деньги. Мне и сейчас нет дела до твоих дурацких сантиментов, и если ты собираешься здесь разглагольствовать о морали, то не теряй времени даром. У меня своя мораль. Жить ведь как-то надо. Ты нужды никогда даже не нюхал, вот и бряцаешь тут громкими фразами. Нашлись человечки, у которых была во мне надобность, не в пример тебе. Я им помог – они мне деньжат подкинули, а потом пошло и поехало. Теперь у меня своя клиентура, и я вполне доволен жизнью, представь, даже скопил кое-что.

– И чем же вы тут промышляете? – спросил Рене. – Макаки? Какаду?

– Ну нет, мы такой мелочью не занимаемся. У меня был заказ на гарпию. Мои ребята видели парочку на Минданао. – Он говорил о великолепном редком филлипинском орле.

– Да что ты, – язвительно удивился Рене, – я думал, их уже не осталось. Вы же, наверное, и постарались.

– Постарались те, кто вырубает леса, – возразил Жан. – Ты и сам это прекрасно знаешь.

– Ну а здесь зачем в горы полезли?

– За долгопятами, конечно. Парни мои свое дело знают. Пошли ночью, бродили, бродили и нашли вот этого, – Жан кивнул в сторону кровати. – Теперь главное его вывезти. Если уж тебе неизвестно, что это за зверь, значит, мне светят хорошие денежки. – Он довольно потер руки.

– Да, я вижу, дело у тебя поставлено широко. Только учти, стоит тебе появиться в Париже, и тебя сразу же арестуют. Я сам об этом позабочусь.

– А ты попробуй, докажи. Завтра утром мы заберем ящерицу и уедем, а ты посидишь здесь еще денька два. Потом тебя выпустят, и можешь отправляться на все четыре стороны.

Жан повернулся к двери, собираясь выйти. Рене все же не хотел сдаваться. Будучи сам человеком интеллигентным и глубоко порядочным, сталкиваясь с людьми дурными, он думал о них лучше, чем они того заслуживали, что было не только результатом его воспитания, но и всего образа жизни. Выросший под пристальным вниманием состоятельных родителей, он рано увлекся зоологией, что постепенно переросло в страсть, и как-то незаметно проскочил и трудный подростковый возраст и все соблазны необузданной юности. Как истинный исследователь, далекий от интриг и мук тщеславия, подсиживания и склок, неизбежных в закрытом пространстве одного учреждения, избрав ареной деятельности весь мир, общаясь лишь с такими же, как он сам, влюбленными в свое дело энтузиастами, он не имел врагов, вернее, он их не видел.

Может быть, именно поэтому, избавленный от дрязг и конфликтов, не видя противника в лицо, он воспринимал нарастающее уничтожение природы как одно всемирное зло, не имеющее конкретных лиц и имен, и боролся не с видимым врагом, а взывал с экрана или со страниц своих книг к человечеству в целом.

И вот сейчас перед ним стоял тот самый враг, то самое всемирное зло, обретшее циничное лицо Жана, и сегодня ему нужно было убедить не все человечество, а хотя бы единственного его представителя. Теперь он сознавал, что даже эта задача могла оказаться невыполнимой, и в этом, считал он, была его, Рене, вина.

Обрати он раньше внимание на этого парня, который явно тянулся к нему в студенческие годы, но которого он никогда не замечал в пылу своей эгоистической увлеченности, и кто знает, возможно, сейчас он имел бы перед собой не врага, но друга и единомышленника. Впервые жизнь преподнесла ему урок – своим равнодушием к людям он сам же и навредил природе, которую пытался защитить.

– Зачем же тебе столько денег, Жан, – задал Рене вопрос заведомо провокационный с единственной целью – задержать того для разговора, – ну девочки, вино – все это быстро надоедает, что потом?

– Не считай меня дешевым недоноском, – тут же озлился Жан. – Я давно вышел из этого возраста. – Потом немного успокоился и сказал: – Помнишь Жюли? Я собираюсь на ней жениться. Заведу семью, детей, куплю дом на берегу моря…

– Наверное, с садом … – подсказал Рене.

– А почему бы и нет, – снова вспылил Жан, – у тебя самого целый замок в Эперне!

– Ну, положим, не у меня, а у моих родителей, – возразил Рене. – Стало быть, ты будешь сидеть в саду и любоваться морем и закатами? Ты, что же, любишь природу? – спросил он с усмешкой и, так как Жан не сразу нашелся, что ответить, продолжал – Да ведь ты же ее и грабишь. Ты и такие, как ты. Я много путешествовал и на самых красивых островах мира видел роскошные виллы президентов компаний, чьи танкеры вылили тысячи тонн нефти в океан; промышленников, чьи заводы загрязняют и отравляют воздух; дельцов, наживающихся на вырубке лесов. И вот в чем парадокс: когда им надо отдохнуть и отвлечься от святого дела самообогащения, они все как один лезут на лоно природы. Жаль, что она не может постоять за себя и дать им здоровенного пинка под зад.

Вы что же думаете – на ваш век хватит? Может и хватит, но что вы предложите вашим детям и внукам? Небо без птиц, голую, изгаженную землю, маслянистое море? И все это уже не за горами. «Сантименты», говоришь?

Жан ничего не успел ответить, и Рене так и не узнал, какое впечатление произвела его речь, потому что внезапно за дверью послышался шум, глухие удары и крики. Жан бросился прочь из комнаты, выскочил в коридор и захлопнул за собой дверь. Снова послышалась возня, потом все стихло. Рене совсем было решил, что передрались жановы прислужники, и хотел позвать схоронившегося Сэнди, но тут дверь распахнулась, и на пороге возникла высокая девушка с диковинными разноцветными волосами. За ее спиной стоял юноша лет семнадцати.

– Где он? – спросила девушка по-английски и прошла в комнату.

– О ком вы говорите? – не понял Рене. – «Хорошо, что Сэнди не видно», – подумал он, а вслух сказал: – Если вы о Жане, то его здесь нет.

Но девушка уверенно направилась прямо к убежищу Сэнди, опустилась на колени и заговорила на непонятном тягучем языке. Сэнди энергично заскреб когтями под кроватью, вылез и бросился ей на грудь. Девушка счастливо засмеялась; они оба посмотрели на Рене совершенно одинаковыми, сияющими радостью глазами. Рене в изумлении воззрился на странную парочку. Они были необъяснимо похожи друг на друга, не только глазами, но и общей цветовой гаммой. Сэнди слился с распущенными волосами девушки, как звериный детеныш сливается с телом матери; только и видны были его яркие глаза-фонарики.

– Все, пойдем, Метта, – сказал ее спутник и направился к двери.

– Ты можешь пойти с нами, если хочешь, – предложила девушка Рене совсем просто, ничего не объясняя и ничего не спрашивая, как будто знала, о чем он думает, и без труда читала в его сердце жажду разрешения внезапно явившейся загадки.

Завернув Сэнди в покрывало и прихватив приготовленный для него ящик, они вышли в прихожую, где видны были следы борьбы и валялся сломанный стул. Из-за закрытой двери, ведущей в другую комнату, доносилось сдавленное мычание.

– Ничего, – сказал юноша, – пусть посидят. Им это полезно. Потом их выпустят – я позаботился.

Рене подумал: «Как быстро все меняется. Ведь это я должен был сидеть здесь запертым и связанным, с кляпом во рту. Что ж, по крайней мере, они этого заслуживают».

Они вышли в уличную прохладу, где под сенью мангового дерева стоял очередной легкомысленный джип. Юноша, которого звали Доменг, сел за руль, Рене рядом, а Метта с Сэнди на заднем сиденье. Джип взревел и покатил по тенистым улицам, мимо дремотных лавочек и магазинчиков; хозяева сидели на пороге, улыбались и приветливо кивали головами.

– Могу я узнать, куда мы едем? – осведомился Рене, решив, что пора потребовать объяснений.

– Нам надо добраться до Минданао, – ответил Доменг, – оттуда поплывем на Борнео. Все уже решено.

– Да кто же это решил? – занервничал Рене. – Нельзя таскать Сэнди взад-вперед и показывать людям. Найдутся новые любители редких животных.

– Он не животное, – невозмутимо возразил Доменг, – и его зовут Ургонд. Это имя дали ему родители.

– Сейчас не время для шуток, юноша, – строго сказал Рене. – Вы сделали доброе дело, освободив меня и Сэнди, или Ургонда, если угодно, но теперь надо вернуть его туда, где нашли.

– Вот этого нам делать нельзя. Убежище Ургонда и его родителей раскрыто, поэтому нам надо перевезти его в джунгли Борнео, где он и его семья смогут пожить несколько лет, прежде чем перебраться на материк. Позже я вам все объясню.

Рене задумался: пожалуй, парень прав. Контрабандисты не успокоятся, пока не обшарят все горы в поисках ускользнувшей добычи.

– Ты сказал, у него есть родители?

– Да, и они будут ждать нас в самом сердце Борнео.

У Рене было много вопросов, но он решил отложить их до более удобного случая. Разговоры с этим несловоохотливым юношей сбивали его с толку. «О чем он говорит? – думал Рене. – Как это они договорились с родителями Сэнди? Бред какой-то!»

Но, памятуя об обещании Доменга в дальнейшем все объяснить, он решил набраться терпения и не быть навязчивым.

Глава 9

Метта и ее спутники сошли с парома на острове Минданао и немедленно отправились на попутной машине домой к Доменгу. Ургонд совсем притих в своем ящике, где ему пришлось скрываться на время путешествия. К счастью, такие клетки на пароме были не редкостью – филиппинцы везли бойцовых петухов в Замбоангу, так что в дороге никто не заинтересовался содержимым ящика.

Рыбацкий городок, куда направлялись наши герои, находился от порта совсем недалеко. Mиновав несколько бедных построек, маленькую церковь и два-три магазинчика, машина остановилась у дома, окруженного покосившейся изгородью. Едва войдя в мощенный камнем двор, Метта открыла ящик и выпустила Ургонда из его узилища.

К всеобщему удовольствию, малыш немедленно запрыгнул в лохань с водой, стоявшую поблизости, и стал в ней плескаться в точности так, как делают это птицы, часто хлопая крыльями и вздымая тучи брызг.

Из дома к ним уже спешили родные Доменга.

– Фели, Фели, – звал дедушка Итой, ковыляя навстречу внуку, – смотри, кто приехал! Наш Доменг!

Матушка Фели торопливо спускалась с бамбуковой веранды, вытирая передником мгновенно навернувшиеся слезы.

– Доменг, мальчик мой! Ну как же так? – причитала она, целуя сына. – Ничего никому не сказал, не предупредил. Мы бы хоть подготовились. И отца дома нет – уехал на три дня на рынок, рыбу продавать.

Тут из дверей вылетела тринадцатилетняя сестренка Доменга, Маринг, и повисла у него на шее. Рене невольно залюбовался девочкой. Она была очень похожа на брата чистым матовым лицом и такими же непроницаемыми, как беззвездная тропическая ночь, удлиненными глазами.

Доменг попытался представить своих гостей, но, видно, в этом не было никакой необходимости. Гостеприимное семейство радовалось каждому, кто пришел в их дом.

– А это кто? – спросила Маринг, дергая за рубашку Рене и указывая на Ургонда.

Тот уже вылез из своей ванны и теперь топтался у изгорoди, сосредоточенно разглядывая куст жасмина с явным намерением им поживиться. – Он не кусается?

– Нет, нет, – заверил Рене. – Это – Ургонд. Он очень добрый и все понимает.

– Ургонд, иди ко мне, – обрадовалась Маринг и, схватив его так, что передние лапы оказались у нее на плечах, а задние вместе с хвостом свисали до земли, поволокла десятикилограммового красавца в дом, с трудом преодолев ступеньки крыльца.

Рене и Метта весело переглянулись и вошли вслед за ними в чистые комнаты, устланные тростниковыми циновками.

Рене все уже знал о Метте и Ургонде. Доменг сдержал слово и рассказал французу все, что ему было известно о драконах, когда они вдвоем стояли на верхней палубе раскачивающегося парома, глядя на пену и брызги, вылетающие из-под киля.

Сказать, что Рене был поражен, значило бы не сказать ничего, однако человек очень быстро привыкает к тому, что вчера еще казалось невозможным. Теперь же, наоборот, Рене упрекал себя в том, что сам не увидел очевидного, не только, как ученый, но и как человек всесторонне образованный, хорошо знакомый с мифами и легендами о драконах.

Правда, ему не давала покоя загадка удивительной трансформации Метты, и особенно ее длительность, не поддававшаяся никакому научному объяснению; но все же, думал Рене, не надо забывать, что это существа высокоорганизованные, обладающие исключительными свойствами, для человека недосягаемыми даже с помощью техники. Чего только стоит их энергетическая связь с аурой планеты!

Он понимал со всей серьезностью – судьба свела его и Доменга не с чем иным, как с защитными силами Земли, и теперь их долг состоял в том, чтобы всячески опекать юную и неопытную Метту, попавшую в опасный мир людей.

После того, как гости умылись и привели себя в порядок, радушная матушка Фели усадила всех за накрытый стол и принялась потчевать их адобо – национальным филиппинским блюдом из свинины с уксусом, чесноком и перцем. Метта, до сих пор не знавшая вкуса мяса, поковырялась в тарелке, к большому огорчению хозяйки, и переключилась на жареную рыбу – бангуса, которую мгновенно уплела с большим аппетитом.

Дедушка Итой, хитро улыбаясь за спиной Фели, извлек из необъятных буфетных глубин большую бутыль тубы – пальмового вина. Метта, понюхав неизвестную жидкость, в ужасе отшатнулась, тогда как мужчины приложились к рюмке с большим удовольствием. Рене, знатоком вин, сыном виноделов из Шампани, двигал почти профессиональный интерес. Опробовав напиток, он пришел к выводу, что вкус тубы рождает образы моря, солнца и самого дедушки Итоя.

Ургонда тоже покормили и уложили спать здесь же, в комнате, на узком топчане.

Маринг, не сводившая с Метты восторженного взгляда, едва дождалась конца обеда и потащила гостью к себе в комнату показывать свои девичьи сокровища. С тех пор как Доменг начал работать в туристическом бизнесе, дела семьи заметно поправились: дом подремонтировали, обновили крышу, купили телевизор и подержанную автомашину, на которой отец возил рыбу на продажу в Замбоангу. Даже у дедушки Итоя была теперь своя большая моторная лодка, с которой он без конца возился, подкрашивал, смолил и конопатил. У Маринг тоже прибавилось нарядов и безделушек.

Метта, будучи ненамного старше этой приветливой девчушки, принялась с увлечением украшать себя бусами, платками и заколками, впервые с удивлением разглядывая свое отражение в зеркале и не подозревая, как она хороша. Лицо ее притягивало взгляд – оно было необычайно интересно той очаровательной неправильностью черт, которая делает некоторых женщин намного привлекательнее самых классических красавиц. Несмотря на высокий рост, в ней угадывалась угловатость подростка, в то же время движения ее были полны плавной грации и силы.

Недаром Доменг не мог оторвать от нее глаз, да и Рене, как истинный француз, по достоинству оценил ее внешность, впрочем, и здесь пытаясь все подвести под научную основу. Он был твердо уверен – и никто не смог бы его переубедить, – что женское лицо лишь тогда по-настоящему красиво, когда на нем лежит печать доброты и интеллекта, а поскольку Метта сочетала в себе чистоту и щедрость самой природы с мудростью дракона, то вполне закономерно, считал Рене, что она приобрела столь неотразимую человеческую внешность.

Покрутившись у зеркала, юные кокетки побежали в столовую продемонстрировать украшения и застали странную картину. Ургонд восседал на топчане и с его высоты недоуменно взирал на подвыпившего дедушку Итоя, который стоял на коленях и время от времени бился лбом об пол. Рене и Доменг покатывались со смеху, а матушка Фели испуганно выглядывала из кухни с кувшином в руках.

Доменг вкратце рассказал Метте, что произошло. Угостив всех тубой и сам угостившись сверх всякой меры, дедушка решил подшутить над Ургондом, который только открыл глаза и плохо понимал спросонья, где он и что происходит. Тут ему в нос резко ударил запах алкоголя из рюмки, которую спьяну решил преподнести ему старик. То ли с испугу, то ли от неожиданности малыш дохнул в деда пламенем, из-за своего возраста небольшим, но достаточным для того, чтобы старый Итой сел на пол, да так и остался сидеть с открытым ртом.

– Дракон, – пролепетал дедушка, осеняя себя крестом, – дракон, – простонал он уже громче и запричитал: – Бедная наша девочка, бедная Маринг! Дракон явился за нашей Маринг! – При этом он крестился и кланялся. – Это нам за грехи наши, просите все у Господа прощения.

– Успокойся, дед. – Доменг смеясь, пытался поднять его с колен. – Ты посмотри, он же совсем маленький. Ну зачем ему наша Маринг?

– Я знаю, знаю, – страшным шепотом говорил Итой, косясь на Ургонда, – еще мой дед рассказывал, что дракон выходит из моря, чтобы ему отдали девушку, не то падут на нашу голову всякие несчастья. Где вы его нашли? Не иначе как на берегу.

– Все это выдумки, дедушка, – вмешалась Метта, – и вы не бойтесь, матушка Фели. С драконами я близко знакома – они не едят девушек.

Тут Рене приложил палец к губам, призывая Метту не продолжать опасный разговор. Деда успокоили и уложили спать. Наивную матушку Фели убедили, что все это шутка – фокусы гостей-европейцев, и на этом инцидент был исчерпан.

Все вышли из дома на воздух. Ургонд занялся исследованием двора, а Маринг ходила за ним по пятам, давая указания:

– Сюда нельзя, Ургонд. Смотри, какие цветочки! А вот мячик, давай поиграем.

– Маринг, – увещевала мать, – оставь его в покое, пусть делает, что хочет.

– Ах, он так мне нравится, так нравится! – воскликнула Маринг. – Он похож на мою Лану.

– У нас во дворе жила ящерица, – пояснил Доменг, – Маринг каждое утро приходила с ней здороваться и даже дала ей имя.

– Да, – печально добавила девочка, – папа копал клумбу и случайно убил ее лопатой. Я тогда столько плакала.

– Я хорошо это помню, – сказала матушка Фели, – как раз через день и началось большое наводнение. Это было в позапрошлом году. Тяжело тогда нам пришлось. Сколько домов снесло, затопило весь урожай риса. Я сама видела, как вода несла буйвола. Несколько человек утонуло. До сих пор страшно вспомнить.

Метта вступила в разговор:

– А ведь вполне возможно, что наводнение случилось из-за ящерицы.

– Как? – удивился Доменг. – Что значит гибель одной маленькой ящерицы?

– Это могло быть последней каплей, – уверенно ответила Метта.

– Не спорь, Доменг, – сказал Рене, улыбаясь и кивая на Метту. – Она знает, что говорит.

– Пошли купаться! – вдруг сорвалась с места Метта и понеслась к близкому берегу.

Рене и Доменг побежали за ней, увязая в прогретом песке. Неожиданно их обогнал Ургонд, который, оказывается, бегал довольно быстро. Метта прямо в одежде с разбегу бросилась в ласковые волны, и скоро ее голова показалась далеко в море. Молодые люди последовали ее примеру и с не меньшей радостью окунулись в воду, искрящуюся в лучах заходящего солнца. Ургонд, добежав до кромки прибоя, лишь обмочил лапы и теперь развлекался тем, что отскакивал от набегавших волн, забавно подпрыгивал и взмахивал крыльями. Рене плескался у берега, так как не мог похвастаться навыками хорошего пловца. Доменг же вознамерился догнать Метту в открытом море, да куда там – за ней не угнался бы и чемпион мира.

Скоро друзья снова сидели все вместе на берегу, обсыхая на ветру под косыми лучами солнца. Ургонд копошился у воды, фыркая и шлепая по мокрому песку лапами.

– Все хочу спросить, – вспомнил Рене, – как вам тогда удалось вдвоем справиться с четырьмя верзилами, что охраняли меня и Ургонда? Да и Жан, вроде, не слабак.

Доменг хмыкнул, указывая на Метту:

– О, это надо было видеть. Она вошла, и они сразу сникли, стали вялыми, бессильными, ругались и тыкались в стены, как слепые котята. Тут мы их и скрутили. Ну, а с Жаном и вовсе не трудно было справиться.

– А ведь ты, наверно, могла бы весь дом подпалить? – спросил Рене.

– Могла бы, но знала, что вы внутри. С огнем шутки плохи. Да в этом и не было необходимости.

– Это действительно опасное оружие, – покачал головой Рене. – Так и убить можно.

– Это не оружие, а средство защиты, – возразила она, – и мы умело им пользуемся. Драконам нельзя убивать – это противоречит смыслу нашего существования.

Но Рене уже не мог остановиться. На него напала жажда полемики, к тому же ему хотелось как следует разобраться во всем, что касалось драконов.

– Но вы же охотитесь. Насколько я понял, горные драконы едят дичь, вы – рыбу. Как же быть с этим?

– Ни мы, ни животные не нарушаем гармонии природы. Один погибает, чтобы жил другой. Тут все уравнивается. Вы же убиваете ради убийства, из прихоти, без всякой нужды, охоту превращаете в спорт, а это и есть настоящее зло. Отец рассказывал, что акул убивают только ради плавников, чтобы сварить из них суп, а все остальное просто выбрасывают. Мне страшно это слышать! Акулы играют важную роль в жизни океана. Кто вообще дал вам право решать, кому жить, а кому умирать?

Метта вскочила, побежала к воде и села рядом с Ургондом, обняв его за шею. Малыш поднял голову и лизнул ее в щеку. Доменг укоризненно посмотрел на Рене; они встали и подошли к Метте. Рене обнял ее за плечи и покаянно произнес:

– Прости, я не хотел тебя расстраивать. Ты же знаешь – все, что ты сказала, нас беспокоит так же сильно, как и тебя.

Они присели рядом с Меттой и Ургондом, и все четверо смотрели на чарующий закат.

Солнце веером раскинуло лучи по небосводу, пронизывая светящиеся палевые облака. Вода переливалась всеми оттенками красного, от пурпурного до светло-оранжевого, и, куда ни кинь взгляд, сверкала огненно-золотистой рябью. Вдали фигурки рыбаков в лодках казались совсем черными на фоне сияющего моря.

– Я думаю, – нарушила молчание Метта, – Создатель для того сотворил Землю столь неизъяснимо прекрасной, чтобы все живущее на ней радовалось и делилось с ней своей радостью. Великая Мать словно заботится о себе сама. Она щедро дарит нас своей красотой и ждет взамен всего лишь благодарности. Отчего же все гибнет, исчезает, становится бесплотной пылью Вселенной?

Иногда я жалею, что могу слышать так много и все разом: и рык раненого тигра в Уссурийской тайге, и загнанный вскрик лисицы в норе, плач черной гориллы, потерявшей детеныша, – и тогда я слабею. Меня терзает страх: что если у нас недостанет сил и надолго ли их хватит?

Ургонд, будущий Целитель, мог погибнуть, став временной игрушкой в руках богатого глупца. А сколько гибнет других, гордых и сильных, хранителей лесов и морей, небес и рек. Они умирают в клетках, в капканах, под пулями, чтобы какой-нибудь самодовольный болван мог хвастливо положить ногу на бездыханное тело и запечатлеть для потомков свое бессмысленное и гибельное деяние.

В глазах Метты стояли слезы.

Последний всполох вечерней зари высветился из-за моря и погас. Пора было возвращаться домой.

Глава 10

Наутро все встали рано и начали готовиться к отъезду. Просторную лодку дедушки Итоя тщательно осмотрели, во избежание скрытой течи, закрепили парус, оснастили канистрами с водой и горючим, снесли в нее корзины с провизией. Когда приготовления были закончены, Рене, Доменг и Метта попрощались с радушной матушкой Фели и прелестной Маринг. Дедушка Итой так и не вышел из своей комнаты.

– Должно быть, спит, – заключил Доменг. – Прямо скажем, перепил вчера дед. Ну да ладно. Поцелуйте его за нас. Лодку скоро вернем в целости и сохранности. Так ему и передайте.

Они пошли к лодке и с изумлением обнаружили, что в ней восседает дедушка Итой, при полной экипировке, с дорожной сумкой и – где уж он ее достал – в военной фуражке.

– Дед, ты куда это собрался? – спросил оторопевший Доменг.

– А вы куда, да еще в моей лодке? – с подозрением вопросил Итой.

– Да мы ее на время берем, ничего ей не сделается, – попробовал убедить упрямца Доменг.

– Мой корабль не отправится в плавание без своего капитана, – важно заявил дед, плотнее усаживаясь на корме. – Я еду с вами, и точка!

Доменг в растерянности повернулся к Метте.

– Ничего, Доменг, – примирительно сказала она, – может это и к лучшему – будет кому сменить тебя на вахте, – и весело подмигнула Итою.

– Вот видишь, – обрадовался старик, – у девочки-то ума побольше, чем у тебя.

Доменг только сокрушенно развел руками. Они еще не успели как следует занять свои места, как вдруг дедушка Итой закричал громовым голосом:

– Отдать концы!

От неожиданности пассажиры сели, и лодка отчалила. Только они вышли в открытое море, как дед решил, что настала пора для новой команды.

– Поднять парус! – выкрикнул Итой, молодо блестя глазами.

– Дед, ну что ты орешь? – возмутился Доменг. – Так кто-нибудь за борт может свалиться, доиграешься! И вообще, никакой это не корабль, а всего лишь маленькая скорлупка.

Дедушка Итой прямо-таки позеленел. Большего оскорбления ему нельзя было нанести.

– Скорлупка? – задохнулся он. Отдышавшись, потянулся к Рене: – Одолжи-ка мне свой ремень, сынок. Давно пора вздуть мальчишку. Совсем отбился от рук, – и погрозил внуку высохшим пальцем.

– Да что вы, в самом деле, – решила разрядить обстановку Метта. – Это, конечно, не корабль, но отличная большая лодка. На скорлупке мы не рискнули бы выйти в море.

– Вот, вот, – приободрился Итой, – светлая у тебя голова, дочка, – и сочувственно похлопав Доменга по плечу, произнес: – Ничего, внучек, может, твои дети в меня пойдут, ты-то у нас умом не больно вышел.

Доменг расхохотался и расцеловал деда. Настроение у всех поднялось, и мир был восстановлен.

Итак, маленькое суденышко с пятью пассажирами на борту вышло в открытое море Сулу и, распустив парус, двинулось к острову Калимантан, или Борнео, как до сих пор называют его во многих странах. Дедушка Итой, не пожелавший доверить руль Доменгу, сидел на корме с видом бывалого кормчего, обводя морские просторы орлиным взором.

Ургонд дремал на сухих досках под тентом. Рене с Меттой любовались морским пейзажем и проплывающими мимо небольшими островками, которые кудрявыми шапками возвышались над морем.

Острова эти имели плохую репутацию. Суда и лодки обходили их стороной – ходили слухи, что они служат пристанищем для пиратов, контрабандистов и повстанцев. Но никто из наших новоявленных мореплавателей об этом не знал.

Доменг, похожий на изящную бронзовую статуэтку, стоял под хлопающим тугим парусом, с восторгом созерцая струящиеся по ветру сверкающие волосы Метты. Иногда солнечный блик, отражаясь от золотой пряди, больно бил в глаза, и юноша невольно заслонялся рукой. В конце концов Рене рассмеялся и сказал Метте:

– Не лучше ли тебе надеть косынку, а то мы все ослепнем.

– Верно, – поддержал Итой с кормы, – мешаешь мне смотреть вперед по курсу!

Метта охотно последовала совету, лишив тем самым Доменга его главного развлечения.

Заложив руки за голову, он растянулся на носу лодки и стал следить за двумя птицами, парившими высоко в небе.

– Смотрите, орлы, – указал он вверх, – они уже давно кружат над нами.

Рене тотчас с интересом переключился на близкую себе тему.

– На то они и орлы, – с видом знатока изрек он. – Они могут парить так очень долго, без единого взмаха крыльев, опираясь на воздушные восходящие потоки. – Он пригляделся.

– Наверное, орлы-рыболовы. Здесь, в Юго-Восточной Азии, обитает белобрюхий орлан.

– Какие же они белобрюхие? – возразил Доменг. – Они кажутся оранжевыми. И хвосты у них какие-то длинные.

– Ну, отсюда мало что разглядишь, если только ты сам не орел, – съязвил Рене.

– Перестаньте спорить! – прервала их Метта. – Вы оба ошибаетесь. Это не орлы, а Биронд и Сетта, родители Ургонда. Единственно, в чем ты прав, Рене, так это в том, как они летают.

Мужчины ошалело уставились на Метту.

– Значит, мы плывем с эскортом из двух драконов над головой? – осведомился Рене.

– Да, и не только над головой! – отрезала Метта.

Оба разом повернулись к ней:

– Что ты этим хочешь сказать?

– Алнонд плывет за нами с самого начала. Неужели вы думаете, что нам позволят путешествовать без присмотра? – заявила Метта.

– Надеюсь, это все? – полюбопытствовал Рене. – Больше твоих родственников не предвидится?

Рене с Доменгом придвинулись к дедушке Итою и стали с опаской всматриваться в убегающую за кормой воду. На секунду им показалось, что вдалеке мелькнул устрашающий гребень и тут же пропал в синей глубине.

– Ты что-нибудь видел? – спросил Рене.

– Да, видел. А ты?

– Я тоже. Значит, мы оба видели.

– Знаешь, мне как-то не по себе, – сказал Доменг, – все-таки взрослый дракон – это совсем не Метта.

– И не Ургонд, – добавил Рене и посмотрел вверх.

Они притихли, в то время как дедушка Итой счастливо улыбался и распевал воинственную песню своих далеких предков.

К вечеру все устали и решили причалить к одному из маленьких островов, чтобы заночевать на нем. Метта беспокоилась за Ургонда.

– Наверное, ему жарко, – озабоченно говорила она, – он капризничает и ничего не ест.

Доменг, сменивший деда у руля, направил лодку к острову, и вскоре они приблизились к грубо сколоченному причалу. У мостков было привязано несколько лодок и два-три катера.

– Думаю, лучше нам здесь ни с кем не встречаться, – сказал Доменг. – Поищем уединенное место.

Они медленно поплыли вдоль берега. Лодок больше нигде не было, так что, обогнув скалистый мыс, они направили свое суденышко в небольшую лагуну, за которой высился лесистый берег.

– Бросай якорь! – скомандовал Итой.

– Где ты этого набрался, дед? – изумился Доменг.

– По телевизору, – ответствовал тот, – а что, разве что-то не так?

– Откуда мне знать, никогда не плавал на больших судах.

– Ну и что, – пожал плечами дед, – и я не плавал. – Вздернув острый подбородок, добавил: – Главное, что у меня душа морского волка.

Путники вышли на сушу и расположились здесь же, на траве, под деревьями.

– Пойду наберу хворосту, – сказал дедушка Итой, – надо развести костер.

– Зачем? Ночи ведь теплые, – удивилась Метта.

– Не люблю сидеть в темноте, а то может рыбки удастся наловить и испечь. Удочка у меня всегда с собой.

Итой скрылся в лесу. Доменг последовал за ним, прихватив свой нож-мачете. Метта и Рене снова сделали попытку накормить Ургонда, но тот отворачивался от всего, что ему предлагали. Вернулся Итой с огромной охапкой сухих веток и принялся складывать костер. Ургонд стоял рядом, внимательно за ним наблюдая, потом сам стал брать зубами веточки и подавать деду.

– Ишь ты, малец, – растрогался дед. – Вот так бы с самого начала, а то огнем в дедушку плеваться! А ведь верно, – вдруг вспомнил старик, – вот ты и запаливай, так быстрее будет.

– Смотри-ка, – удивился Рене, – я-то думал, что он все начисто позабыл.

В это время Ургонд дунул что было сил, и сложенные пирамидой ветки запылали все разом.

– Тьфу ты, прости, Господи, – перекрестился Итой, – ни дать ни взять – нечистая сила.

Ургонд смотрел снизу доверчивыми, невинными глазами.

– Ладно, постреленок, смотри, что я тебе из лесу принес, – смягчился дед и вынул из заплечной сумки большой, круглый, похожий на ежа зеленый плод. Резкий запах распространился по берегу.

– Рене зажал нос и закричал:

Итой, где ты его нашел?!

– Это дуриан, – довольный произведенным эффектом, объявил дед и направился к Рене и Метте, неся плод на вытянутых руках и отворачиваясь, – вы только попробуйте, вкуснотища!

Ургонд бежал рядом, не сводя глаз с пахучей диковинки. Из зарослей вышел Доменг и бросил на землю несколько кокосовых орехов. Ловко орудуя мачете, он заострил верхушки кокосов, срезал концы, вставил в отверстия тростниковые трубочки и подал своим спутникам. Ургонд не отходил от дуриана, крутился вокруг и пытался укусить.

Наконец вожделенный плод был разрублен, и его нежная, как крем, мякоть была съедена в мгновение ока. Большая часть досталась Ургонду, остальное поделили Метта, Доменг и Итой. Рене заявил, что его не заставят есть эту гадость даже под страхом смерти.

– Раз дуриан нравится нашему малышу, надо поискать еще, – решила Метта.

Доменг тотчас схватил корзину и отправился в лес за плодами. Дедушка Итой взял удочку и уселся на огромном валуне, торчащем из воды на мелководье. На западе тлел закат. Небо светилось густым медно-золотистым сиянием. Из потемневших зарослей струились вечерние лесные ароматы. Сверчки уже настраивали свои скрипки под звук прибоя. Море неутомимо катило к острову волну за волной. Они разбивались о песчаную косу, рассыпаясь алмазными брызгами, а ближе, в лагуне, было тихо и спокойно, в прозрачной воде ходила крупная рыба; дедушка Итой видел ее и ругал шепотом на чем свет стоит за то, что она не брала приманку. Ургонд сидел рядом на камне и завороженно следил за поплавком.

– Смотри, Рене, – сказала Метта, – как трогательно они смотрятся вместе – уже подружились.

– Это неудивительно, – откликнулся Рене, – стариков и детей всегда тянет друг к другу. Сколько сейчас Ургонду?

– Год и два месяца. Он даже младше, чем ваш годовалый ребенок.

– А сколько вы живете?

– Самые старые доживают до трехсот лет. Моему Алнонду уже двести три года.

– А правда ли, что вы можете определить, что скрыто под землей?

– Откуда ты знаешь об этом? – несказанно удивилась Метта.

– У китайцев есть такой миф: крылатый дракон помогает юноше Юю, основателю династии Ся, найти воду. Дракон тащит хвост по земле и показывает, где надо прорыть каналы. А еще считалось, что драконы знают, где спрятаны клады и сокровища.

– Ах, люди только о кладах и думают, – дернула плечиком Метта. – Конечно, мы можем показать, где проходит золотая жила или где в породе сокрыты алмазы. Легче всего найти воду.

Рене оживился и вытащил блокнот:

– Ну, ну, как вы это делаете, что чувствуете? Как отличаете золото от меди, например?

– Все имеет свой цвет и свой голос, – сказала Метта и замолчала.

Рене решил сменить тему:

– А где ты живешь, Метта? Откуда вы приплыли с отцом?

– Я не знаю, как вы называете страны и моря. Мы плыли с севера через пролив, потом вдоль островов.

– Подожди, – сказал Рене, разворачивая карту, – вот, лучше покажи.

Метта посмотрела и приложила длинный золотистый ноготь:

– Вот, здесь мы живем.

– Да это же Россия! – воскликнул Рене. – Я думал – вы из Китая. Хотя в России тоже был свой Змей Горыныч – трехглавый дракон.

– Какой еще трехглавый? – вскинулась Метта. – Разве у меня три головы?

– Бывало девять, а то и двенадцать, – подтрунивал Рене.

Метта вскочила, сжав кулачки:

– Двенадцать? Да у кого вы видели двенадцать голов?!

– Не горячись, Метта. – Рене решил, что уже довольно шуток – как бы снова не расстроилась. – Все это сказки, легенды, былины. Пойми, чем больше голов, тем доблестнее подвиг витязя. Одну голову любой может срубить.

– Пусть только попробуют, – с притворной угрозой сказала Метта и рассмеялась:

– Хотела бы я посмотреть на того, кто сунется к Алнонду.

Из лесной чащи неслышно вышел Доменг. Дедушка Итой на камне довольно крякнул, вытащив большую серебристую рыбу. Доменг присел рядом с костром, с интересом вслушиваясь в разговор.

– Хорошо, что ты не видела, какие фильмы снимают в Голливуде, – продолжал Рене и пояснил: – Это большая киноиндустрия в Америке. Драконы захватили планету и уничтожили почти всех людей и города.

Увидев в глазах Метты растерянность и почти страдание, он поспешил закончить:

– Впрочем, досталось не только драконам. Людей постоянно преследуют гигантские крокодилы, огромные пауки, кровожадные летучие мыши и даже муравьи.

– Что же это получается? – возмутилась Метта. – Люди истребляют животных, а себя же выставляют жертвой. Нельзя запугивать природой. Лучше бы вы внушали вашим детям, что беречь природу так же важно для здоровья, как мыть руки перед едой, тогда, возможно, у нас, драконов, работы сейчас было бы намного меньше.

Окрыленный тем, что Метта охотно поддерживает разговор, Рене решил выведать еще некоторые интересующие его сведения:

– Откуда берется ваше пламя, Метта, как вы его создаете?

– Ты же знаешь, мы обладаем мощной энергией. Это лишь одно из ее проявлений. Если хотите, я могу показать вам еще кое-что. Только держитесь подальше – это может быть опасно.

Молодые люди отошли на приличное расстояние и смотрели на Метту во все глаза.

Она встала и не двигалась, издали лукаво улыбаясь своим зрителям. Сначала ничего не происходило, потом вокруг ее тела засветилось призрачное голубоватое облачко.

Слышно было слабое потрескивание, затем один за другим в нем стали вспыхивать короткие разряды. Постепенно вспышки участились. Теперь казалось, что она стоит в обрамлении рассыпающихся звездами бенгальских огней, потом из голубеющего искрящегося ореола вырвались кривые молнии. Метты почти уже не было видно внутри этой грозовой тучи, лишь смутно угадывались очертания ее стройной фигуры. В разлившейся вечерней мгле она казалась ошеломленным мужчинам нереальной грезой из далекого будущего. Когда представление было окончено и зрители перевели дух, прагматичный Рене стряхнул с себя наваждение и авторитетно заявил:

– Ничего удивительного. Многие морские организмы обладают электрическими зарядами. Взять хотя бы ската.

– Тебя ничем не проймешь, – сказал восторженный Доменг. – Это волшебно и таинственно, и мы это видели!

Разговор прервал торжествующий дедушка Итой, предъявив восхищенной молодежи целую связку трепещущей рыбы. Все засуетились вокруг костра, усиленно превознося удачливого рыболова; тот даже покраснел от гордости и, подбоченясь, давал с важным видом кулинарные указания. Рыбу вычистили и испекли на горячих углях. Потом разложили остальную провизию на чистых салфетках и устроили настоящий пир; ели с огромным аппетитом, даже малыш Ургонд, принимавший самое деятельное участие в рыбной ловле, отважился съесть покрытый медной корочкой кусок рыбы.

Ночь незаметно окутала остров. Круглолицая луна неторопливо свершала свой путь сквозь изумрудные скопища светил Вселенной. Доменг и Метта, взявшись за руки, медленно шли вдоль берега под нависающими кронами деревьев, обратив к звездам светлые лица, и кружевная тень сонной листвы тихо скользила по их волосам. Доменг наивно решил воспользоваться темнотой как прикрытием и высказать Метте то, что мучило его последнее время.

– Что будет, когда все кончится? – вымолвил он, смущаясь и краснея. – Ты перевернула всю мою жизнь. Без тебя мне все покажется пустым и бессмысленным.

«Они оба стали мне дороги, как родные братья, – глядя на него украдкой, думала Метта, которая видела ночью, как днем, – но такого я совсем не хотела. Разве он забыл, кто я? Как видно, любовь не принимает доводов рассудка».

Вслух она сказала:

– Твоя жизнь всегда будет полна смысла. Пока есть такие, как ты и Рене, не все еще потеряно. Я рада, что узнала вас. А обо мне не печалься – я не могу стать человеком. У тебя будет подруга, такая же славная, как твоя сестренка Маринг.

Рене и Ургонд, пустившись наперегонки, нарушили их уединение, и скоро все четверо носились по темному берегу, оглашая молчаливый остров веселыми возгласами.

Глава 11

Ночью Метта внезапно проснулась, как от толчка. Казалось, кругом царил ничем не нарушаемый покой. Все ее спутники спали. Костер едва теплился, догорая. Лес жил своей обычной потаенной жизнью – кричали ночные птицы, шуршали жуки в упругой траве, медленные лори охотились в высоких ветвях, но Метта чувствовала незримую надвигающуюся угрозу. Ее приметы были ничтожны – случайный диссонанс, одна короткая фальшивая нота в стройной гармонии лесных звуков.

– Доменг, Рене, проснитесь, – тихо позвала Метта, трогая их за плечи. Оба сразу открыли глаза и сели, настороженно озираясь и прислушиваясь. Доменг сжимал мачете, Рене вытащил из рюкзака охотничий нож.

Внезапно непроницаемая стена стволов и ветвей разверзлась, и на прибрежную поляну высыпало с десяток вооруженных до зубов людей, в восточных одеждах и чалмах. Они окружили путешественников, наставив на них тусклые дула ружей и автоматов. Метта рванулась к Ургонду и крепко прижала его к себе.

– Не двигайся, Метта, – предостерег Доменг, – положи нож, Рене, – он подал пример, отбросив в сторону мачете.

Они медленно встали, подняв руки и заслоняя собой Метту. Разбуженный шумом, дедушка Итой хлопал спросонья глазами, недоуменно разглядывая стоящие по кругу сумрачные фигуры. Потом суетливо поднялся и, обходя всех по очереди, заглядывал каждому в глаза, приветливо улыбался и говорил:

– Прошу к нашему костру. Не угодно ли отведать свежей рыбки? А мы вот тут решили сделать привал, не знали, что это ваш остров. Но мы сейчас уйдем, немедленно уйдем. Прощения просим.

Выглядел он нелепо и комично, но никто не улыбнулся, ни один мускул не дрогнул на бесстрастных лицах, лишь глаза мрачно поблескивали из-под черных тюрбанов.

Рене оттащил старика к костру и обратился к одному из молчаливых воинов:

– Мы – путешественники. Я натуралист из Франции, член Национального географического общества. Вот мои документы. Мы транспортируем редкое животное на Борнео, в места его обитания. Если мы нарушили чьи-то права или вторглись на частную территорию, то готовы заплатить, после чего, надеюсь, вы нас отпустите.

Рене умолк. Нависла напряженная тишина. Затем один из незнакомцев вышел вперед, оглядел группу у костра и коротко приказал:

– Следуйте за нами.

– Пошли, – негромко сказала Метта, – не будем испытывать судьбу.

Они послушно собрали вещи и в окружении безмолвного конвоя вступили под своды плотного полога леса.

Шли они минут двадцать по неприметным тропам, среди сплетения лиан и высоких кустарников, огромных древовидных папорoтников и стройного бамбука, сквозь царственный делоникс и остролистный панданус, благоухающие в лунном свете. Неожиданно джунгли расступились, и отряд оказался на безлесом всхолмье, где поодаль друг от друга стояло несколько бамбуковых хижин, крытых соломой. Между ними разгуливали вооруженные люди. Без всяких объяснений арестованных затолкали в одну из хижин, связав им предварительно руки за спиной, заперли дверь и удалились, оставив охранника у входа.

Ургонд был привязан в углу веревкой за шею.

– Где же твой Алнонд? – недовольно спросил Рене. – Все время плыл за нами, а когда нужно, его нет.

– По ночам он общается с Великой Матерью и в это время ничего не слышит, – вступилась за отца Метта. – Кроме того, что ты предлагаешь, чтобы он пришел и спалил весь остров, вместе с нами в придачу? Я смогу связаться с ним через несколько часов, и поверь – его мудрый совет будет намного полезнее, чем применение силы.

Дверь отворилась, и вошел один из тюремщиков.

– Ты и ты, – сказал он, указывая на Метту и Рене, – идите за мной.

– Присмотри за Ургондом, – шепнула Метта Доменгу. – Не бойся, пока нас убивать не собираются. У них что-то другое на уме.

Они спустились с холма, потом снова поднялись по отлогому склону следующей возвышенности. Наконец их подвели к добротному дому, стоящему среди больших пальм. По дороге Метта обнадежила Рене:

– Если дело примет плохой оборот, я смогу за нас постоять. Пока же сохраняй спокойствие и ни с кем не спорь. Посмотрим, чего они от нас хотят.

Хмурый проводник сказал что-то стражу у двери, и пленных пропустили вовнутрь.

Они вошли в неожиданно богато убранную комнату, устланную коврами. Напротив, на низкой софе, среди расшитых золотом и серебром подушек, полулежал человек, одетый во все белое. Лицо его было закрыто покрывалом так, что были видны одни глаза, на руках он носил тонкие матерчатые перчатки, тоже белые. Человек курил кальян, опустив бледные веки. Он не повернул головы, когда ввели Метту и Рене. Они стояли и ждали окончания затянувшейся паузы. Наконец хозяин дома поднял голову и остановил на них мутный и холодный взгляд. Он кивнул охраннику, и пленникам развязали руки.

– Я вижу, вы европейцы, – заговорил он хриплым, переходящим в свист голосом, глядя на светловолосого Рене.

– Да, я француз, – ответил тот, – а это моя жена, и прошу отнестись к ней с уважением.

– Вот как, – вдруг заговорил по-французски его собеседник. – Как вас зовут, мадам? Где вы живете? Сколько вам лет? – забросал он Метту вопросами.

Она растерялась и беспомощно посмотрела на Рене. Вопросы она, конечно, поняла, но как ответить не знала. Скрипучий смех, сменившийся приступом кашля, прорезал наступившую тишину.

– Не пытайтесь меня обмануть, мсье, – снова перешел на английский человек в белом. – Прежде чем мы продолжим нашу беседу, хочу представиться. Здесь и повсюду меня называют Белым Шейхом. Вам это имя вряд ли что-нибудь скажет, но поверьте, очень многих оно приводит в трепет. А вас как прикажете величать? – насмешливо осведомился он.

– Меня зовут Рене Мартен, – ответил последний, все еще пытаясь спасти положение, – а это Метта. Она не француженка. Мы поженились совсем недавно, поэтому она еще не знает языка.

– Я вижу, что она слишком молода. Думаю, вы мне лжете, мсье Мартен, – не купился человек, назвавшийся Белым Шейхом. – Подойди ко мне, девочка, сядь рядом.

Метта исполнила его просьбу, или скорее – приказ, и присела на край софы.

– Какие красивые, какие удивительные волосы, – произнес хозяин, точно в раздумье. – Никогда не видел таких ярких красок. Как можно сотворить такое?

– Это мои натуральные цвета, – сообщила Метта, не знавшая, что такое ложь.

Белый Шейх недобро сощурился.

– Один лжет, другая считает, что со мной можно шутить, – сказал он с угрозой и схватил Метту за запястье крючковатой рукой в перчатке. Все его показное благодушие мигом слетело. На них глядели злые колючие глаза, голос стал еще более глухим и неприятным. – Зачем вы пожаловали на мой остров? Что вы здесь вынюхиваете? – прошипел он, обращаясь к Рене.

– Ничего мы не вынюхиваем, – обиделся тот. – Мы заехали на остров случайно, по пути на Борнео. У нас очень важное дело. По какому праву вы нас задерживаете? Хотя, догадываюсь: вы – террористы. Будете нами шантажировать французское правительство?

Белый Шейх передернулся.

– Нет, мсье Мартен, – ядовито процедил он, – мы не террористы. Я осуждаю террор. Настоящий мужчина не мстит женщинам и детям. Это делают только грязные шакалы, позорящие доброе имя мусульманина.

– Как специалист, могу вас заверить, что шакалы такого не делают, – дал справку Рене, – на это способны только люди.

– Не называйте людьми нелюдей, – гневливо отозвался Шейх. – Мы сражаемся с врагом лицом к лицу, но, – он хитро усмехнулся, – для разнообразия было бы неплохо пристрелить одного болтливого француза.

Охранник за спиной у Рене угрожающе придвинулся, и тот решил благоразумно смолчать.

– Та-ак, – с издевкой протянул Белый Шейх и повернулся к Метте, по-прежнему больно сжимая ей руку, – твой дружок решил играть в молчанку. Может, ты мне что-нибудь скажешь?

И тут он увидел ее глаза. Из их бездонной глубины лился мягкий золотой свет. Он проникал в душу, заполнял ее до краев и согревал измученное сердце.

– Ты болен, – сказала Метта, – ты думаешь о смерти, и еще … – она умолкла, вглядываясь во что-то, доступное лишь ее внутреннему взору, – я вижу горячие пески, море желтого песка; в нем волны-холмы. Они протяжно поют; раскаленный песок стекает с их вершин и змеится по бескрайнему светлому простору…

– Светлому простору… – как эхо повторил Белый Шейх. – Это пустыня и барханы. Там моя родина.

Глаза его не видели Метты, он был далеко, там, куда стремилась его душа, куда все время возвращались мысли, где жаждал он очутиться хотя б на миг, чтобы вобрать всей грудью обжигающий воздух, как глоток воды, а уж тогда можно было и умереть, да только он давно запретил себе появляться в родных краях и вот теперь погибал здесь, на чужбине, среди прекрасных, не радующих глаз морских просторов, среди нежеланной роскоши цветущих джунглей, мстя самому себе за свое несчастье.

– Я вижу женщину и детей, у тебя есть братья и сестры, – продолжала Метта.

– Ты любишь их и мечтаешь увидеть, но ты не хочешь показывать им свое лицо. На нем пятна и струпья, и ты не спишь, ты никогда не спишь и призываешь смерть как спасение.

– Кто ты? – вернувшись из забытья, спросил Белый Шейх. Он приподнялся на подушках, глядя на Метту просветлевшими глазами.

– Считай, что я врач, и я могу тебя вылечить. Тогда ты сможешь вернуться к жене и детям, к своим родным.

– Никто не в силах меня вылечить, – угрюмо усмехнулся Шейх, – уже слишком поздно. Смотри, – он сдернул покрывало со страшного лица. – Что, все еще хочешь меня лечить?

– Хочу и смогу, – уверенно сказала она, – разве ты не видишь – я умею многое.

Кто-нибудь до меня мог читать твои мысли?

Шейх стал серьезен, но в его взгляде сквозило мучительное сомнение.

– Я знаю, – настаивала девушка, – ты боишься напрасной надежды, но прошу, верь мне – все будет хорошо. Прикажи своим людям утром пойти со мной в лес. Мне надо набрать разных трав. И еще, пока я буду тебя лечить, вели освободить моих спутников и создать им самые лучшие условия.

– Да будет так, – сказал Шейх. Голос его снова стал суров. – Им обеспечат хороший уход, и если ты действительно сможешь меня вылечить, то я отпущу вас всех с почестями. Но учти, если ты решила схитрить и таким способом меня обмануть, у тебя ничего не выйдет. Вам все равно отсюда не уйти без моего разрешения.

Он хлопнул в ладоши; вошли охранники и увели недавних заключенных.

Глава 12

Белый Шейх сдержал обещание: Метту с друзьями в ту же ночь перевели в другое помещение, хорошо обставленное, с несколькими комнатами и чистыми постелями, в которые все немедленно улеглись, но заснуть еще долго не могли, обсуждая непредвиденное событие.

– Сейчас поговорю с отцом. – Метта села на кровати, закрыла глаза и попыталась сосредоточиться. Но тут раздался мощный храп дедушки Итоя, который после долгого ворчания и жалоб на слишком мягкую постель наконец-то уснул. Будить старика было жалко, поэтому Метте пришлось выйти из дома. Вернувшись, она отчиталась перед мужчинами:

– Я все рассказала отцу. Он говорит, что мы действуем правильно, так что драконы пока вмешиваться не будут.

На следующее утро Метте по приказу Шейха принесли длинные мусульманские одежды и большой шелковый платок, тисненный блестящими узорами. Метта стояла и критически разглядывала платье, разложенное на ее кровати, а Рене и Доменг у нее за спиной одобрительно жестикулировали, радуясь предусмотрительности Шейха.

– С чего вы так развеселились? – с подозрением спросила Метта, оборачиваясь к друзьям.

– Так ведь это очень красивая одежда, – поспешно ответил Доменг. – Смотри, какие узоры. Любая женщина была бы рада ее надеть.

– Прежде всего, вы все время забываете, что я не женщина. Мне и так тяжело в чужом обличье, как в тесном платье, а тут еще и это надевай.

– Зато ты станешь еще красивее, – елейным голосом подольстился Рене, – а главное, этим ребятам не на что будет пялиться.

Доменг сделал ему страшные глаза, но было уже поздно.

– Ах, вот оно что! Вы согласны закутать меня в жару с головы до пят, как в кокон, лишь бы мужчины не смотрели? Мне кажется, вы оба сошли с ума! – заключила Метта и решительно направилась к выходу.

– Может ты и права, – загородил ей дорогу Рене, смеясь и указывая на Доменга, – но только по отношению к нему.

– Сам ты спятил, – погрозил кулаком Доменг, – лучше объяснил бы ей все как следует. У тебя это лучше получается.

– Ладно, шутки в сторону, – стал серьезным Рене, – надо считаться с их обычаями, Метта. Они не привыкли видеть женщин, разгуливающих в таком виде, как ты. Придется временно смириться с этим неудобством.

– Но как в этом платье ходить по лесу? – жалобно сказала Метта, однако просторные наряды надела, убрав непослушные волосы под холодящую ткань платка, и вышла к ожидавшим ее невозмутимым провожатым.

Набрав в лесу необходимых трав, она приступила к изготовлению лекарств. Несколько сильных мужчин, всю жизнь державших в руках только оружие, покорно измельчали, сушили и разминали травы, варили отвары, готовили настои, а Метта ходила между ними и командовала. Когда препараты были готовы, она стала поить ими Шейха. Одновременно она лечила его своей энергией, простирая над ним руки и предоставляя его взгляду свое пленительное лицо.

Уже на третий день боли отпустили ее пациента, и он впервые спокойно уснул. Рене, разбиравшийся в медицине, поражался, с какой быстротой больной идет на поправку. Буквально на глазах затвердения и инфильтраты на его лице и теле рассасывались, отступал землистый цвет кожи, распрямлялись пальцы, голос стал звонче, а глаза – ярче. Теперь можно было видеть, что это совсем еще молодой мужчина, которому нет и сорока.

Рене хотел выпытать у Метты рецепт настоев, но она не знала названия трав, да и комбинация была чересчур сложна – приходилось смешивать сотые доли гранов, что она и делала, следуя лишь своей врожденной интуиции. Каждый день по ее распоряжению больного относили на берег моря, где он проводил несколько часов в обществе Метты. Она говорила, что прежде всего необходимо врачевать душу, и заставляла его вслушиваться в рокот волн, крики чаек, пение птиц в лесу, наблюдать закаты и рассветы, ощущать благоухание влажной земли, деревьев и трав, растворяться в медленном и глубоком дыхании моря.

– Ах, Метта, – говорил Шейх, держа ее за руки и глядя на нее прояснившимися глазами, в которых поселилась надежда, – ничто здесь не сравнится с пустыней. Вот где вечная, величественная красота. Вот где чувствуешь себя крупицей мира, желтой песчинкой, затерянной в пылающем пространстве. Там зной не жжет, а согревает душу, там зыбкое марево, висящее в воздухе, являет волшебные картины. Пропадая, они оставляют щемящее чувство грусти, как манящая и несбыточная мечта.

– Мне жаль, что я не увижу пустыни, – искренне отвечала Метта, – но я живо ее представляю, я смотрю на нее твоими глазами.

Она заставляла его ложиться на песок и, закрыв глаза, представлять, что он сливается телом с землей. Пациент подчинялся всем ее требованиям, но иногда, обернувшись, она ловила блеск темно-карего зрачка под смоляными ресницами.

– Ты отвлекаешь меня, – говорил Шейх.

Она отходила и садилась поодаль.

Время шло. Спутники Метты томились в бездействии. Дедушка Итой целыми днями праздно слонялся по лагерю, заложив руки за спину. Ургонд следовал за ним по пятам, не отставая ни на шаг. Теперь они были неразлучны. Дед все время ворчал:

– Забросили ребенка, никто им не занимается.

– Вот ты и займись, – посоветовал Доменг.

– Да как же это сделать? – озадаченно спросил Итой. – В лес ходить нельзя, рыбу ловить нельзя. Может мне с ним наперегонки бегать?

– Почему бы и нет, полезно для здоровья.

Однажды утром, проснувшись, Рене и Доменг обнаружили, что Итоя и Ургонда нет в спальне. Они обежали всю территорию лагеря, но нигде их не нашли. Метта встала уже давно и отправилась с Шейхом встречать рассвет.

Они сидели вдвоем на прохладном песке. Светлело небо и некрутые изгибы волн.

Шейх был рассеян. Он смотрел на Метту; в его темных глазах играл отсвет красной полыхающей пряди ее волос, которая выбилась из-под платка и алела у нее на груди. Розовеющее зарево восходящего светила едва окрасило восток, когда Доменг, ступая неслышно, как кошка, приблизился и стал делать знаки Метте за спиной у Шейха.

– Не прячься, Доменг, – сказал Шейх, – говори, что случилось.

– Мы не можем найти Ургонда и Итоя, – виновато сообщил тот.

Метта прислушалась:

– Они на берегу, недалеко отсюда – ловят рыбу. Не беспокойся, все в порядке.

Доменг пошел вдоль берега, а Шейх спросил:

– А что, Метта, ты постоянно слышишь чужие мысли?

– Я вижу образы, но не всегда, а только тогда, когда сама захочу. Это было бы слишком утомительно.

– Ты удивительная, необычная девушка, – задумчиво произнес Шейх. – Ты мудра, как змей, и в то же время наивна. Ты можешь что-то скрывать, но никогда не лжешь. Я плохо обошелся с вами с самого начала. Ответь же мне теперь – ты спасаешь мне жизнь только из страха за себя и друзей?

Он пытливо вперился взглядом в ее лицо. Она не отвечала, но глаз не отвела; лишь чуть изогнулись в улыбке яркие, по-девичьи пухлые губы.

– Нет, – сказал Шейх, вздохнув так, словно огромная тяжесть свалилась с его души, – ты не боялась и не боишься сейчас. А-а, – он погрозил ей пальцем, – ты уже тогда знала, что я вам ничего плохого не сделаю.

Он смотрел на нее еще некоторое время, улыбаясь и думая о своем. Потом спохватился и спросил:

– Ты не подглядывала за мной?

– Я никогда не делаю этого без надобности, хотя… может, стоило посмотреть?

Они расхохотались, и Метта, глядя в его лицо, хранившее отблеск мятежного духа и следы недавних страданий, впервые пожалела, что она не женщина.

Подошел Доменг и нахмурился, увидев, что они держатся за руки. За ним шествовал дедушка Итой, потрясая солидной связкой рыбы. Ургонд семенил сзади и хватал время от времени старика за пятки, от чего тот охал и подпрыгивал.

– Метта, – кричал дед после очередного прыжка, – уйми своего сорванца! Я слишком стар для таких упражнений.

Девушка подхватила Ургонда на руки и поцеловала в теплую мордочку.

– Пошли домой, – сказал Шейх, поднимаясь, – давай я его понесу.

– Нет, нет, тебе пока нельзя, – увернулась Метта, как показалось Доменгу, слишком поспешно, и побежала вперед, по направлению к лагерю.

С того дня она стала сторониться Шейха, хотя ее тянуло к нему, как магнитом. Его присутствие волновало ее, она избегала смотреть ему в глаза, ибо взгляд его был обольстителен; прикосновения словно пронизывали все ее существо током, но не тем, вызывающим шок потоком энергии, каким обладала она сама, а незнакомым, опасным и упоительным пламенем.

«Что я делаю? – с ужасом думала она. – Разве я забыла, кто он? Так значит, любовь действительно не принимает доводов рассудка?»

Через несколько дней Белый Шейх призвал к себе Рене и Доменга.

– Мне надо с вами поговорить, – сообщил он, когда они устроились напротив на мягких подушках.

Шейх больше не скрывал своего лица, на котором признаков страшной болезни не осталось и в помине. Друзья с любопытством разглядывали этого сурового и властного человека.

– Поскольку у меня нет возможности поговорить с родителями Метты, – молвил Шейх, – я решил обратиться к вам как к самым близким ее друзьям. Я вижу, как она вас любит и считается с вашим мнением.

Доменг напрягся, а Рене ляпнул совсем некстати:

– Да уж, с ее папашей вам будет трудно договориться.

Доменг из всех сил ткнул его локтем в бок, и француз прикусил язык.

– Я очень богат, – не обратив внимания на реплику Рене, продолжал Шейх, – и могу обеспечить Метте царскую жизнь. Я хочу жениться на ней и увезти с собой на родину.

– Помнится мне, – осторожно заговорил Рене, косясь на Доменга, – что для меня вы сочли ее слишком молодой.

– Я признаю, что ошибался, – с достоинством ответил Шейх, – Метта сообщила мне, что ей уже двадцать лет. – Рене издал короткий смешок. – У нас женятся и на более молоденьких девушках.

– Какой же по счету женой вы рассчитываете ее сделать? – снова встрял неугомонный француз. – Кажется, одна жена у вас уже есть?

– Это действительно так, но я могу твердо обещать, что ни одна женщина не займет ее места в моем сердце.

– Не зарекайтесь, мой друг, не зарекайтесь, – скептически покачал головой Рене, – никто не может дать гарантий на вечную любовь. К тому же, прошу прощения, мы совсем не знаем, что вы за человек.

– Зато мы знаем, кто такая Метта, – раздраженно прервал их Доменг, не дав Белому Шейху ответить. – Не взыщи, Шейх, но наши переговоры не имеют смысла. Метта никогда не согласится на брак с тобой. Вот это я могу точно гарантировать.

– Да что ты знаешь? – разгневался Шейх. – Я чувствую, что тоже ей небезразличен.

Он взял себя в руки и продолжал более спокойно:

– Я смею надеяться, что она сможет полюбить меня так же сильно, как я люблю ее сейчас.

– Даже если это случится, она не пойдет за тобой, – упрямо настаивал Доменг. – Не смотри на нее, как на обычную женщину, – она не из тех, кто пожертвует всем ради мужчины.

– Да, такой девушки я не встречал, – медленно проговорил Шейх, – вчера я предложил ей вот это… – Он открыл стоявшую перед ними на столике большую, кованную серебром шкатулку. Она была доверху наполнена драгоценностями – бриллиантовыми переливами лучились ожерелья; тяжелые серьги и браслеты вспыхивали синими и зелеными гранями сапфиров и изумрудов; свернувшись длинными рядами, матово светились жемчужные бусы.

Поверх этого великолепия лежало кольцо с рубином, ярко-красным, как цветок гибискуса.

– Представьте, – вздохнул Шейх, – она на все это даже не взглянула.

– Такое богатство для нее ничего не значит, – сказал Доменг. – У нее совсем другие ценности. Позволь дать тебе совет, Шейх, – не трать времени попусту и не беспокой ее своими чувствами.

– Ты говоришь так, потому что сам влюблен в нее, – сдвинул соболиные брови Шейх. – Я вижу, ты повсюду следуешь за ней как тень.

– Это правда, – просто ответил Доменг. – Я люблю ее, и отдам за нее жизнь, если понадобится, и не только из-за своих чувств. Она олицетворяет собой то, за что не жалко и умереть.

Шейх перевел непонимающий взгляд на Рене.

– Полностью с ним согласен, – откликнулся француз. – Еще раз извините, Шейх, но мы бессильны вам чем-нибудь помочь. Могу лишь добавить в утешение – вы с Меттой никогда не поняли бы друг друга. Устремления ваши слишком разные. Вы думаете только о своем народе, защищая его интересы с помощью оружия, а она – обо всех, живущих на земле. Поверьте, именно в этом и есть неразрешимое противоречие.

– Мне непонятны ваши речи, – недовольно сказал Шейх. – Я вижу, что сначала мне надо получить ее согласие, а уж после мы вернемся к нашему разговору.

Когда они вышли наружу, Доменг в сердцах ударил кулаком по стволу дерева:

– Сколько пытаюсь, не могу понять, что может привлекать Метту в этом воинственном человеке!

– Кто же может постичь логику женского сердца? – философски заметил Рене.

– Однако я совершенно уверен, что она намеренно не заглядывает в его душу поглубже, боясь разочарования.

Шейху становилось все лучше и лучше. Скоро Метте со своим отрядом можно было трогаться в путь.

– Ты уже совсем здоров, – сказала она как-то, во время очередной прогулки с Шейхом. – Я сделала то, что обещала, теперь твоя очередь сдержать слово.

Его глаза сказали то, чего она так боялась и что так хотела услышать.

– Метта… – начал он, но она приложила пальцы к его губам.

– Прошу тебя, не говори ничего, не терзай мне сердце.

Шейх покорился – он почему-то отчетливо осознал, что настаивать бесполезно.

Метта стояла, прижав руки к груди, и смотрела в небо. Он проследил за ее взглядом.

Там высоко, в сияющей бездне, парили две птицы.

– Вы можете отправляться через три дня, – сказал Шейх.

Настал день отплытия. Путешественников снабдили провизией, одеждой, Рене подарили видеокамеру, и под конец Шейх сделал им поистине царский подарок: там, где они оставили свою лодку, теперь красовалась великолепная яхта. Она покачивалась на волнах прибоя, как нетерпеливая белая птица, готовая взмахнуть парусами-крыльями.

– А вот и подарок дедушке Итою, – сказала Метта, – и всей твоей семье, Доменг.

Итой не верил своему счастью. Он встал на колени перед судном, плакал и молился.

Метта и Шейх стояли неподалеку. Прощание их затягивалось, и Доменг подошел, решив поторопить девушку:

– Пошли, Метта. Пора, утро в разгаре.

Метта, глядя на Шейха и затягивая его в янтарную глубину своих глаз, произнесла извечные слова на родном языке:

– Тину наимме меттайя, – и речь ее прозвучала, как песня.

Доменг погрустнел и ушел на яхту.

– Что я еще могу сделать для тебя, Метта? – спросил Шейх.

– Все, что мне нужно от людей – это их добрые поступки. Поверь, я знаю как никто другой – Земля задыхается в тисках зла.

– Тут ты можешь быть спокойна, – твердо сказал Шейх, и лицо его зажглось, – мы уничтожаем зло всеми силами. Это наша жизнь, наше святое дело – бороться с врагом.

Метта отшатнулась так, как будто он ее ударил. Черты ее исказились страданием, взгляд был полон страха:

– Ты говоришь об убийствах! Значит, ты хочешь отплатить черной неблагодарностью за то, что я для тебя сделала!

Шейх растерялся:

– Прости, не знаю, чем мог тебя обидеть. Прошу, объясни, что вызвало твой гнев.

– Постарайся понять, – сказала она с горечью, – пока вы воюете и убиваете друг друга, Великая Мать сотрясается от боли. Даже если ты считаешь, что враги твои – зло, запомни – нельзя уничтожить зло посредством зла, а убийство – это всегда зло, как бы вы его не обставляли. Ты думаешь, что борешься со злом, а на самом деле оно становится сильнее во сто крат. Знай: зло можно обезвредить только добром.

В смятении смотрел Белый Шейх на эту странную девушку. Речи ее были смутны, и вся она оставалась для него загадкой. Одно он сознавал со всей ясностью – еще немного, и из его жизни уйдет что-то очень большое, важное и до конца не понятое; и уже много позже, обретя вновь, после стольких страданий, свою родину, в кругу семьи, в минуты радости, он становился вдруг молчалив и недвижим: он видел далекий остров, белую яхту, уплывающую в невозвратность, уносящую так и неразгаданную тайну, и это видение каждый раз заставляло больно сжиматься его сердце.

Когда Метта поднялась на судно, Доменг, решивший страдать втихомолку, все-таки не выдержал:

– Я знаю, что ты ему сказала. Только вряд ли он понял.

– Ты прав, – печально ответила Метта, – он ничего не понял.

В глазах ее плескалась грусть – повисла, задрожала на ресницах слеза дракона и, сверкнув, как драгоценный камень, упала в море.

Глава 13

Яхта с надписью «Метта» на борту, взяв курс на Борнео, летела по лазоревым водам, среди пенных вершин и веселых дельфинов. Невольное пристанище ее экипажа, маленький зеленый остров, неотвратимо отдалялся, и скоро одинокая фигура Шейха, застывшего на берегу в гордом раздумье, превратилась в крошечную светлую точку.

Метта смотрела на перстень с рубином, подаренный ей Шейхом перед самым отъездом.

– Никогда не снимай его. Я буду счастливее, зная, что ты носишь его в память обо мне, – сказал он, надевая ей кольцо на палец.

Ах, Шейх, – недосягаемый мираж в пустыне, серебряный звон уходящего вдаль каравана, белая дымка, тающая в знойных песках, над барханами.

Повеселевший Доменг стоял у штурвала. Дул попутный бриз. Яхта неслась с надутыми парусами, взлетая на гребень волны и плавно опускаясь. Метта хваталась за петли канатов и зависала над водой, пугая Рене. Когда яхта врезалась носом в волну, девушку обдавало фонтаном бирюзовых брызг; ее волосы развивались по ветру, как многоцветный флаг.

Для всех стало неожиданностью, что дедушка Итой, видимо, ощутив в себе новое призвание, на сей раз не претендовал на управление судном. Заделавшись корабельным коком, он колдовал в камбузе, откуда тянуло вкусными запахами. Ургонд, как всегда, путался у него под ногами, удостоившись чести снимать пробы с приготовленных блюд. В конце концов Метта, опасаясь, как бы беспокойный малыш чем-нибудь не ошпарился, унесла его на палубу, оставив старика без помощника. Время от времени Итой бегал на корму проверить, все ли в порядке с его лодкой, которая плыла сзади на буксире.

К вечеру над ними нависли гористые берега Борнео. Проплыв еще немного вдоль южного побережья, они увидели огни Сандакана. Здесь, в порту, они провели ночь, а наутро пересели на лодку дедушки Итоя. Рене, знакомый с запутанной системой рек и речушек Борнео, сетью пронизывающих весь остров, посоветовал оставить яхту в порту, а самим продолжить путешествие на лодке. Речными путями им предстояло проникнуть в самую глубь острова, так что нечего было и думать плыть на яхте по мелководью. Рене нанял местного жителя-малайца присматривать за их белой красавицей, но Итой все равно страшно беспокоился и надоедал сторожу бесчисленными наставлениями до тех пор, пока груженная пассажирами и провизией лодка не отчалила от пристани.

Вскоре они вошли в широкое устье реки к востоку от Сандакана, и поплыли вверх против течения, все время сверяясь по карте и отмечая на ней свой маршрут, – Рене опасался заблудиться на обратном пути. Ранее, в порту, они освободились от ненужного теперь паруса, зато обзавелись еще одним мотором и запасом горючего.

Так началось их путешествие по реке. Населенные пункты острова давно остались позади, дождевые леса по берегам сменились непроходимыми джунглями, а лодка, оглашая дикие берега деловитым урчанием, упрямо пробиралась к самому сердцу таинственного и сумрачного Борнео. Время от времени они делали короткие остановки и снова пускались в путь.

После полудня стало невыносимо жарко. Болотистая почва вдоль реки дышала испарениями, воздух был душным и вязким. Неожиданно из джунглей, прямо рядом с ними, понеслись громкие протяжные крики. Путники невольно вздрогнули, а Рене оживился и вытащил видеокамеру.

– Это обезьяна-носач, – пояснил он, – очень редкая, водится только на Борнео. Мне крупно повезет, если я смогу ее заснять.

Он вглядывался в заросли, держа камеру наготове. И действительно, на толстой, нависающей над водой ветке появился крупный самец с висячим, похожим на большой огурец носом, и снова издал характерный крик. Рене снимал его, радуясь своей удаче. Доменг заглушил мотор, сам с интересом разглядывая лесного жителя.

– Смотрите, смотрите! – закричал Итой, указывая на воду. – Вот почему он беспокоится!

У самого берега вынырнула из воды другая обезьяна и, быстро выбравшись на сушу, вскарабкалась на дерево к своему сородичу.

– Это самка, – объяснил Рене, – видите, у нее нет такого носа. Может, она от кого-то пряталась в воде. Они очень хорошо ныряют и плавают.

– Я сама не прочь поплавать, – сказала Метта, – очень уж жарко.

Мужчины отнеслись к ее предложению без энтузиазма – плотная темно-зеленая вода, непроницаемая для глаза, не внушала доверия. Тем не менее, они пристали к берегу, чтобы немного размяться и подкрепиться. Засидевшийся Ургонд выпрыгнул из лодки и с ходу принялся носиться по узкому берегу взад и вперед, с проказливой сумасшедшинкой в глазах, выбрасывая из-под когтистых лап пучки травы и земли.

Дедушка Итой, искавший подходящее место, чтобы разложить съестные припасы, сначала пытался вразумить шалуна, потом махнул рукой, в надежде, что тот сам скоро устанет.

Метта все-таки нырнула в воду, причем долго не показывалась. Ее друзья сильно забеспокоились.

– А вдруг здесь есть крокодилы? – тревожно спросил Доменг.

– Насколько я знаю, нет – успокоил Рене, – однако все же лучше не рисковать.

Не успел он произнести эти слова, как прямо перед ними из воды всплыли зубцы огромного гребня, острые, зеленые и блестящие. Громадная спина на миг показалась, сверкнув узорчатой кожей, и снова грузно опустилась под воду. Зато вынырнула Метта, довольная, улыбающаяся, и, как ни в чем не бывало, поплыла к берегу.

Дедушка Итой стоял, выпучив глаза, потом накинулся на Рене:

– А еще ученый! Крокодилов, говорит, нет! А это что?

Мужчины, которых взяла оторопь, вздрогнули, перевели взгляд на деда и снова уставились на реку, а Итой продолжал яриться:

– Да если хотите знать, такой крокодилище не только нашу девочку мог проглотить, но и нас всех вместе взятых, и лодку с мотором в придачу!

Метта обняла его за плечи:

– Это был добрый крокодил, дедушка. Видишь, он меня даже не тронул.

Дед однако еще долго ворчал и бранился, сердито гремя кастрюлями. Молодым людям Метта сообщила, что им осталось плыть совсем не долго, каких-нибудь два часа. Наскоро перекусив, путники отчалили.

Лес по берегам все густел. Над джунглями кружилось множество птиц, в непроходимой спутанной чаще кричали обезьяны, а река струилась тихо меж звонких берегов, совершая плавные повороты. Скоро с западной стороны, над озаренными солнцем верхушками деревьев, возвысились горы. Здесь течение стало совсем незаметным, поверхность речного потока была гладкой, как стекло.

Еще один поворот, и река подобралась к самому подножию лесистой горы. С этой стороны отвесный склон отступил, оставив просторный речной берег, заросший мягкой блестящей травой. Справа и слева лужайку обступал лес, в котором терялись скаты горы, становясь более пологими. Напротив река омывала высокий скалистый раскол, с вершины которого, ласково мурлыча, спадала туманная завеса водопада.

Именно это место избрала Метта для последнего привала. Отряд высадился на берег и стал готовиться к ночлегу. Закатное солнце еще золотило вершины холмов, но склоны были уже темны; в зияющих горных разломах копились серые тени, предвечерняя мгла вкрадчиво наползала из затихающих лесных чащоб.

Мужчины натаскали огромные охапки травы и сложили для каждого мягкую постель.

Итой и Ургонд занимались костром и готовкой ужина. Доменг был подавлен – он печально смотрел на Метту, предчувствуя скорое расставание. Рене с видеокамерой в руках топтался рядом с Ургондом и нерешительно поглядывал на друзей. Наконец рискнул спросить:

– Можно мне его заснять? Просто на память. А потом снимемся все вместе.

– Не делай этого, – осадил его Доменг. – Кто-нибудь обязательно увидит. Такие вещи всегда происходят помимо нашей воли, а потом узнают все.

– Я согласна с Доменгoм, – сказала Метта, – мы будем жить, как жили – без людей. Кто знает, возможно, однажды им захочется попробовать суп из гребня дракона.

– Вот видишь, – подхватил Доменг, – ты можешь поручиться, что этого не произойдет?

– Нет, не могу, – ответил Рене, опуская камеру.

Сумерки сгущались. Вскоре ночь накинула на черное небо прозрачное, сотканное из звезд покрывало. Лес примолк, лишь изредка кричала ночная птица. Река тихо плескалась у берегов. Рогатый месяц купался в темной зеркальной воде, расцвеченной звездной пылью. Итой и Ургонд уснули, одинаково свернувшись калачиком. Рядом, в нежарком костре, потрескивали, догорая, угольки. То и дело они выбрасывали острые язычки пламени, выхватывая по очереди из темноты молодые лица.

– Рене, – сказала Метта, – я все знаю о Доменге, но ты ничего нам о себе не рассказывал.

Рене охотно развернул карту и стал показывать Париж, свой родной Эперне, где он родился и вырос. С воодушевлением, сам погрузившись в воспоминания, он описывал утопающий в цветах маленький городок, своих родителей, их дом-шато, за которым начинались виноградные плантации. Слушатели увлеклись его живым рассказом и побывали с ним на сборе урожая, в большой прессовальне и в тайных глубинах мглистых подвалов, где в полной тиши и покое томительно бродило и зрело шампанское. Наконец, наговорившись, они улеглись в пахучие постели. Сон сморил их сразу, укутав непроницаемой легкой фатой, унеся каждого в его неосознанную мечту.

Рене улыбался во сне. Они с Меттой, взявшись за руки, шли среди нежно-салатной зелени виноградников. Метта срывала тяжелую, напоенную солнцем кисть шардоне и надкусывала запотевшую ягоду. Упругая кожица лопалась, и терпкий сок обдавал летней свежестью их лица.

Глава 14

Среди ночи Рене проснулся с давно забытым ощущением счастливой беззаботности, какое испытывал лишь в детстве, и долго еще лежал с закрытыми глазами, боясь вспугнуть светлое чувство. Постепенно он стал возвращаться к действительности и услышал какие-то звуки, исходившие из-за деревьев. Итой и Доменг крепко спали, но Метты и Ургонда рядом не было.

Тихо ступая, Рене приблизился к кромке леса и узнал голос Метты. Она говорила на незнакомом тягучем языке, который он уже однажды слышал. Ей отвечал другой, низкий раскатистый голос, звучащий, как басовая труба. Осторожно раздвинув ветви, Рене попытался увидеть что-нибудь в кромешной тьме, царившей под деревьями, и разглядел-таки под скудным, едва пробивающимся сквозь листья светом луны чей-то огромный черный силуэт. Фигура эта имела очертания птицы гигантских размеров. Раскинув крылья, как на насесте, она клонила голову к земле, и Рене мог видеть крутой изгиб длинной мощной шеи.

Неожиданно перед ним из лесного мрака возникла Метта с Ургондом на руках.

– Пойдем, – сказала она, – попрощайтесь с нашим малышом. Биронд пришел за ним.

Они вернулись на поляну и разбудили Доменга и Итоя. Дед, узнав в чем дело, заплакал. Глядя на его искреннее горе, остальные тоже расстроились. Ургонда зацеловали, обмочив его мордочку слезами. Малыш тыкался в каждого носом, таким способом, в свою очередь, выражая любовь.

– Как они дойдут? – забеспокоился Рене. – Им надо взбираться высоко в горы.

– Может, их проводить? – предложил Доменг.

– Дойдут, – сказала Метта, – ведь наш Ургонд – дракон! Он здорово лазает по горам и скалам! Правда, малыш?

Она в последний раз прижалась щекой к щеке Ургонда; при этом глаза ее снова увлажнились.

– Детей тебе надо, – сочувственно сказал Итой.

Метта и маленький дракон скрылись из глаз. Мужчины стояли и смотрели им вслед.

Скоро Метта вернулась – уже одна, а в лесу было слышно, как трещат ветки и сучья под чьими-то тяжелыми, удаляющимися шагами.

Ложиться больше никому не хотелось. Они сидели молча вокруг угасшего костра, ковыряя прутиками остывшие угли, до тех пор, пока не забрезжил рассвет. Звезды постепенно растворились в сером небе, лишь месяц еще проступал кружевным облачком.

Друзья стали собирать вещи и грузить их в лодку, чтобы отправиться в обратный путь с восходом солнца. Вдруг Метта насторожилась и стала к чему-то прислушиваться.

Со стороны реки донесся осторожный скрип уключин. Вот показался узкий нос лодки, идущей на веслах, и теперь все увидели четыре темные фигуры, ощетинившиеся дулами винтовок. Лодка медленно приближалась и остановилась напротив лагеря.

– А вот и мы! – закричал человек, стоящий на носу лодки, в котором Рене узнал Жана. За его спиной ухмылялись сообщники, те самые, которых связали и оставили в домике на Лусоне.

– Что, не ждали? – весело прокричал Жан. – Думали, что отделались от нас?

– Как вы нас нашли? – спросил Рене, лихорадочно обдумывая ситуацию и оттягивая время.

– Нетрудно было вас выследить, – охотно пояснил Жан, – твоя разноцветная ведьма слишком всем бросается в глаза. Мы успели засечь вас в Сандакане, когда вы только-только отчалили. Ну а дальше все время натыкались на следы ваших стоянок.

– И что же вам от нас нужно? – спросил Доменг, выходя вперед.

– То, что вы у нас украли. Отдайте звереныша, и мы вас не тронем.

– Его давно с нами нет. – Рене встал рядом с Доменгом, стараясь закрыть собой Метту и Итоя. – Ты зря притащился сюда, Жан. Убирайся-ка отсюда подобру-поздорову и уводи своих людей – здесь вам больше ничего не светит.

– А вот это мы еще посмотрим, – сказал Жан и выстрелил.

Пуля пролетела над головой Доменга, никого не задев.

– Бежим в лес! – закричал Рене, бросился к Метте и схватил ее за руку.

Доменг подбежал к оторопевшему Итою и потащил его к спасительным зарослям. Люди в лодке навели на них ружья, намереваясь выстрелить, но не успели.

Звук мощного удара и дружный отчаянный вопль бандитов заставил беглецов невольно остановиться. Они обернулись и увидели, как лодка взлетела высоко в воздух вместе с пассажирами. Всех их разбросало в разные стороны. С большой высоты они попадали в воду и погрузились в нее с головой. Глубина в этой части реки была довольно большая, так что вынырнули они не сразу. Вскоре они стали появляться на поверхности один за другим, напуганные, не понимая, что происходит, и уже без ружей.

Не зная, куда плыть – то ли к перевернутой лодке, то ли к берегу, где стояли в не меньшем изумлении их недруги, они сбились вокруг своего вожака, задыхаясь и отплевываясь, возбужденно пытаясь хоть о чем-то договориться. Тут-то и произошло то, о чем в дальнейшем ни Рене, ни Доменг не могли вспоминать без леденящего озноба.

Река начала бурлить так, как будто на дне родился вулкан, потом страшно вздыбилась, и прямо перед незадачливыми преследователями вырос исполинский дракон.

Стоя на задних лапах на дне реки, он тянул к людям передние, унизанные стальными изогнутыми когтями, нависая над полумертвыми браконьерами, как глыба, и склоняя к ним жуткую рогатую голову. Вид его был ужасен – даже драконье разнообразие цветов теперь казалось грозной боевой раскраской и больно резало глаза. Из чудовищной пасти валил дым, сквозь острые, длинные, как кинжалы, зубы, прорывались языки-протуберанцы красного пламени, желтые свирепые глаза горели нестерпимым светом. Дракон дохнул огнем на реку позади своих жертв – вода зашипела и стала испаряться. Он издал громоподобный рык – горы содрогнулись и ответили гулким эхом. Птицы сорвались с гнезд, в джунглях хором закричали обезьяны и стали в панике носиться по деревьям.

Негодяев обуял слепой ужас. Они бились в воде, как пойманная в сеть рыба, под беспощадным взглядом горящих глаз.

Доменг и Рене смотрели на эту картину, оцепенев и потеряв дар речи. Дедушка Итой лежал на земле, закрыв голову руками, и громко молился. Метта, увидев, в каком состоянии находятся ее друзья, поспешила их успокоить:

– Алнонд ничего им не сделает. Он их только пугает.

– Ничего себе, – с трудом выговорил Доменг, – так можно и до смерти напугать.

– Ну, умереть мы им не дадим, – сказала Метта, – а вот проучить их как следует стоит, чтобы впредь неповадно было.

Алнонд, решив, что сделал достаточно, медленно ушел под воду, оставив на поверхности большую воронку, а в горах, прокатившись по вершинам, затихали рокочущие отголоски его могучего голоса.

Тем временем люди в реке начали захлебываться.

– Надо их вытащить, – сказала Метта Доменгу. Они оба поспешили на помощь утопающим.

Троих выволокли на берег сразу, а за Жаном Доменгу пришлось нырнуть на дно.

К счастью для себя, Жан был в сознании, но ничего не соображал. Остальные тоже все еще находились во власти цепкого страха. Жалкие, потерянные, мокрые, сидели они на берегу, затравленно озираясь.

Доменг сплавал за их лодкой. Ее перевернули, осушили и поставили новый мотор.

Рене подошел к трясущимся горе-охотникам и сказал:

– А теперь бегите отсюда как можно скорее и больше никогда не возвращайтесь.

Однако преступники не сдвинулись с места. Они жались друг к другу, глядя на реку остекленевшими глазами. Жан, выстукивая зубами частую дробь, выкрикнул фальцетом:

– Сам полезай в лодку! Лучше идти пешком, чем снова в пасть к этому чудовищу!

– Он вас больше не тронет, – уверенно сказала Метта, и Жан как-то сразу успокоился, – теперь, когда вы без оружия, река вас пропустит. Можете плыть спокойно.

Уже сидя в лодке, Жан умоляюще схватил Рене за руку и срывающимся голосом спросил:

– Рене, скажи – что это было?

– Природа, – серьезно ответил тот, – и так будет каждый раз, когда вы вздумаете ей вредить.

Когда лодка с Жаном и его бандой скрылась из глаз, друзья наконец облегченно вздохнули.

– Надеюсь, это послужит им уроком. Во всяком случае, сюда они больше не сунутся, – сказала Метта.

– Да, Алнонд нагнал на них страху. На нас, по правде сказать, тоже, – поежился Доменг.

– Ну, вам-то его нечего бояться. Отныне вы его самые лучшие друзья, как и наш милый дедушка Итой. – Метта, обняла подошедшего Итоя, который уже успокоился и теперь петушился, гордо выпячивая грудь:

– Эк мы им всыпали! Будут знать, как обижать нашего брата!

Что произошло на самом деле, он так и не понял, поскольку с испугу сразу же рухнул ничком на землю, и сейчас был уверен, что с бандитами они справились общими силами, в чем, несомненно, была и его заслуга.

– Скажи, дочка, а кто это был там, в реке? – все же решил он выяснить у Метты. – Нынче стал я подслеповат – так ничего толком и не разглядел.

– А это тот крокодил, помнишь – вчера мы его видели? Он плавает себе в реке, а эти взяли и испугались.

– Как же, – снова захорохорился Итой, – крокодила они испугались! Это только предлог. Видел я, как они от нас улепетывали, аж поджилки тряслись. Попомнят еще старого Итоя! – и погрозил кулаком вслед уплывшей лодке.

Рене тоже смотрел на реку, глубоко задумавшись. Он покачал головой и сказал:

– Какой же я все-таки дурак!

– О чем это ты? – удивился Доменг.

– Мне почему-то показалось, что до этого мерзавца Жана можно достучаться. Я-то перед ним распинался! А он давно уже сладил со своей совестью.

Было ранее утро. На востоке рдела юная заря. Душистый воздух медленно наполнялся розовым теплом нарождающегося светила. Яснели склоны гор, в лесу пробуждались птицы. Ласковый ветер проказливо дергал верхушки деревьев. Наконец волны золотого света скатились с вершин по склонам гор и расструились по поляне. Притихшая река встрепенулась и весело заиграла солнечной рябью.

Маленький отряд сворачивал лагерь. Итой, кряхтя и хватаясь за поясницу укладывал кухонную утварь, бывшую в его ведении. Ликующий день разгорался, но не радовал молодых людей. Они совсем приуныли перед близкой разлукой. Дело у них не спорилось – все трое двигались вяло и медленно, нехотя складывая дорожный скарб в лодку.

Неожиданно Доменг преградил дорогу Метте, когда она шла с очередной сумкой к реке.

– Метта, – взмолился он, сильно волнуясь, – неужели ты ничего мне не скажешь? Вот так и уйдешь, просто исчезнешь из моей жизни?

Видя, что она молчит, опустив голову, он в отчаянном порыве схватил ее за руки и воскликнул:

– Если ты не можешь быть человеком, научи, как стать драконом!

Лицо Метты оживилось и вспыхнуло, глаза дивно просияли.

– Каждый может стать драконом, – сказала она, – и для этого совсем не обязательно выглядеть, как дракон.

Рене, услышав их разговор, подошел поближе.

– Идемте, – позвала Метта, – нам надо подняться на гору. Я хочу, чтобы вы это увидели.

Оставив Итоя на время одного, они углубились в джунгли, обходя крутые склоны горы, в поисках удобного для подъема места. В лесу, под плотным сводом сплетающихся ветвей, царил зеленый полумрак. Кругом журчали серебристые ручьи, неутомимо стремясь к реке. В скалистых расщелинах шумели радужные водопады. У их подножий, в круглых каменных чашах синели прохладные заводи. Яркие попугаи вертели хохлатыми головами, сверху придирчиво разглядывая незваных гостей то одним, то другим глазом.

Рене вглядывался в кроны деревьев, рассчитывая увидеть хотя бы одного орангутанга, которыми с незапамятных времен славился Борнео, «лесных людей», как называют их местные жители, но не надеялся, что повезет: интенсивная вырубка лесов на Борнео и торговля животными поставили орангутангов на грань вымирания.

Доменг, который тоже обшаривал взглядом проплывающие над головой ветви, внезапно остановился и окликнул Рене:

– Смотри, смотри, кто это там, наверху, вон – на толстой ветке!

Рене пригляделся и радостно вскрикнул. Высоко, еле видный среди густой листвы, распластавшись на суку, предавался сиесте бируанг – маленький малайский медведь, одетый в лоснящуюся черную шкуру, с оранжевым пятном на груди.

– Сейчас мы его приблизим, – сказал Рене, направляя на мишку видеокамеру.

– Вот это подарок! Молодец, Доменг!

Налюбовавшись экзотическим зверем, они двинулись дальше, ведомые своей разноволосой подругой. Постепенно лес стал редеть. В просветы трепетной листвы пролились прямые, как стрелы, лучи солнца, наполненные золотистой дымкой, и высветили пятнами изумрудную траву и тонкие папоротники. Здесь начали они подъем в гору по руслу высохшего ручья, усыпанному крупным щебнем. Поднимались долго, упорно стремясь к вершине, пока Метта не остановилась на большом каменном выступе, плоском и широком. Она подвела молодых людей к самому краю обрыва, и им показалось, что они парят в воздухе, в живой всеобъемлющей тишине, над бескрайним морем джунглей. По осветленной солнцем зеленой поверхности пробегала быстрая рябь, рождаемая шаловливым ветром. В редких разрывах лесного шатра вспыхивала на поворотах аквамариновым блеском гладь реки. Слева гигантскими округлыми ступенями вздымались горы, теряясь вершинами в низких облаках.

Метта взяла друзей за руки:

– Теперь забудьте обо всем – только смотрите и слушайте.

Все их чувства вдруг разом обострились. Огромный мир придвинулся вплотную и хлынул в распахнутые души, наполнив их восторгом бытия. Земля открыла им благоуханные объятия, представ во всей своей первозданной красе. Теперь они могли видеть все сразу и все в отдельности.

В ослепительных просторах мирозданья жил и ворочался предвечный океан. В его голубом безбрежье шумно вздыхали киты. Неумолчный гомон птичьих гнездований стоял над далекими манящими островами; у их неприступных берегов океан кипел телами голубоногих олушей, которые бесстрашно падали с высоты, пронзая синюю толщу воды, как меткие наконечники копий. Над ними взрезал воздух черный фрегат, высматривая разбойным глазом легкую добычу.

В африканской саванне ураганом неслись стада антилоп, сотрясая землю топотом копыт.

В дебрях Новой Гвинеи исполняли брачные танцы райские птицы, красуясь сказочным оперением и воздушными плюмажами.

Таежные сосны и кедры вонзались верхушками в небо. Из разлапистых ветвей голубой ели выглядывали желтые кисточки ушей осторожной рыси, и черная тучка-белка, бросив в испуге шишку, пряталась в хвойном сумеречье своего дупла.

В пыльных прериях яростно бил копытом нетерпеливый бизон, склоняя лобастую голову и раздувая ноздри в ожидании могучего противника.

Среди ревущих бурунов горной реки, на мокрых камнях, охотился бурый медведь и недовольно рычал, упустив вожделенную рыбу.

Верный волк в серебряной шкуре спешил с добычей в логово к своей подруге, мечтая встретить благодарный взгляд лучистых очей.

Грохочущий водопад низвергал пенные потоки в великую реку, лелея немеркнущую радугу в облаке водяной пыли.

Хрустальным блеском переливались льдистые пики нескончаемых горных хребтов.

В их обрамлении, как драгоценные камни в оправе, покоились иссиня-небесные озера, и горы посылали свежий ветер с вечно-заснеженных вершин, чтобы прикоснуться к лучезарной озерной глади.

Земля-красавица медленно поворачивалась в истоме, в сознании собственного совершенства, забыв на время свои обиды под восхищенными взорами – умолкли ее рокочущие недра; над океаном нарождающиеся смерчи подняли грозные головы и покорно растеклись, рассеялись по поверхности; ворча залегли в оврагах и расселинах шквалистые ветры – Великая Мать купалась в неге, паря в невесомости, окутанная ореолом ласкающих солнечных лучей.

И каждый шорох, каждый вздох, всплеск и всполох летел сюда, на скалистый выступ, зависший в безвременье над миром, где стояли трое друзей, соединясь в крепком рукопожатии, и в этот миг наивысшего откровения каждый из них готов был поклясться, что слышал музыку сфер и видел улыбку Бога.

Когда, навсегда потрясенные, они вновь осознали себя среди джунглей Борнео, по их щекам катились слезы.

– Красота спасет мир, – прошептал Рене. – Раньше я не до конца понимал значение этих слов, но теперь я знаю.

– Я тоже все понял, – воскликнул Доменг, все еще обмирая от восторга. – Теперь я знаю, как стать драконом. И я своего добьюсь. Увидишь, Метта, ты еще будешь мною гордиться!

Они спустились вниз, обрадовав дедушку Итоя своим появлением.

– Я уже начал беспокоиться, – попенял он им.

Лодка, готовая к отплытию, дожидалась своих хозяев. Мотор несколько раз кашлянул, но все-таки завелся, и они поплыли вниз по течению, нигде не останавливаясь, сверяя по карте маршрут.

– Я провожу вас до устья реки, – сказала Метта, – потом нам придется расстаться.

– Почему вы с Алнондом не останетесь здесь, рядом с маленьким Ургондом и его родителями? – спросил Рене. – Вы могли бы с ними иногда видеться.

– Каждый из нас должен быть на своем месте. Так лучше для Великой Матери. К тому же не забывай, что и у меня есть своя родина. Я уже соскучилась по суровой и гордой красоте наших лесов.

– Я никогда не бывал в России, – задумчиво сказал Рене, – но теперь-то обязательно побываю. И Доменга возьму с собой. Устроим ему студенческую практику.

Доменг и Метта озадаченно воззрились на Рене.

– Не удивляйтесь, – улыбнулся тот. – Я уже все решил – Доменг приедет ко мне в Париж и будет учиться. Метта нас покидает, но мы с тобой будем вместе спасать красоту, чтобы она спасла нас.

Метта радостно вскрикнула и бросилась Рене на шею.

– Я знала, что ты не оставишь Доменга. Не могу передать, как я счастлива!

Доменг тоже был обрадован и растроган, однако через минуту на его лице отразилось сомнение.

– Только не рассчитывай, что я приеду и сяду тебе на шею, – пробурчал он.

– Ни в коем случае, – с притворным испугом замахал руками Рене. – Будешь и работать и учиться. Но, думаю, – он заговорщицки подмигнул Метте, – забота и участие друга тебе не повредят.

Во второй половине дня путешественники достигли того места, где начиналось устье реки. Они вышли на берег и стали прощаться. Метта обняла и поцеловала всех по очереди.

Дедушка Итой долго не выпускал ее из своих объятий.

– Приезжай еще, дочка, – говорил он, вытирая кулаком глаза. – Будем кататься на яхте. Маринг очень тебе обрадуется. И передай привет Ургонду, если доведется свидеться. Может, я старый и глупый, но мне почему-то кажется, что малыш тоже по мне скучает.

– Ты самый лучший дедушка на свете, – серьезно сказала Метта. – Ургонд действительно любит тебя и чувствует твое настроение. Если ты будешь печалиться, то и ему будет плохо.

– Ну, столько-то я могу сообразить, – заулыбался дед. – Больше ни одной слезинки! Не пристало бравому капитану распускать нюни. Вон у меня теперь какой корабль!

Друзья усадили Итоя в лодку, а сами немного спустились по берегу пешком. Здесь они еще раз обнялись, и Метта пошла к воде.

– Подожди! – окликнул ее Доменг. Метта вернулась. – Я хочу тебе что-то сказать.

Метта ждала, ощущая в душе ту же щемящую пустоту, как и тогда, после прощания с Ургондом.

– Тину наимме меттайя, – произнес Доменг певучие слова на древнем языке драконов.

Метта зарделась и опустила на щеки длинные ресницы. Потом повернулась и побежала к реке. Секунда – и она исчезла в воде. Несколько минут поверхность реки оставалась спокойной, но вот вода взволновалась, и они увидели красочного изящного дракона с золотыми рожками. Метта еще на миг задержалась, послав им незабываемый взгляд янтарных глаз, и поплыла к выходу в море. Рене и Доменг видели, как большой дракон Алнонд присоединился к дочери на середине реки, и они сразу понеслись в открытое море, словно две золотые стрелы, усыпанные самоцветами.

– Что ты ей сказал? – спросил Рене.

От него у Доменга не было секретов.

– «Я тебя люблю», – перевел он извечные слова, которые на любом языке звучат, как песня.

– Меттайя… – прислушиваясь к звукам незнакомого языка, повторил Рене последнее слово.

Внезапно одновременная догадка озарила их лица.

– Доменг! – воскликнул Рене – Ее имя!..

– Ее зовут Любовь, – тихо проговорил Доменг.

Они повернулись к морю. Там, в далекой слепящей голубизне, мчался на север дракон по имени Любовь, с рубиновым кольцом на пальце.

* * *

Через два дня Рене сошел с трапа самолета в аэропорту Орли. Его встречала Мари, радостная, улыбающаяся. Он сообщил ей о своем приезде накануне из Манилы. Увидев Мари, Рене почувствовал, что рад ей, как никогда, возможно, потому что нуждался сейчас в поддержке. Отвечая на ее приветственные поцелуи, он корил себя за то, что совсем не вспоминал о ней все это время.

В машине, по дороге домой, Мари увлеченно рассказывала о своей поездке в Китай, что было для него очень кстати – отвечать на ее вопросы он пока не был готов. Лгать не хотелось, а говорить правду … она бы не поверила.

Едва войдя в просторную парижскую квартиру, Мари потянула Рене в комнату, где на журнальном столике лежала плоская квадратная коробка.

– Это тебе китайский сувенир. Я везла его в руках, чтобы не разбить, – щебетала она. – Смотри, какая прелесть – ручная работа, живопись на стекле.

– Я тоже тебе кое-что привез, – начал Рене, открывая коробку и… замолчал.

На него смотрела Метта. Да, это была она – то же золотистое свечение кожи, те же глубокие янтарные глаза, сияющие мудростью и добротой. Казалось, она на секунду остановилась, чтобы подарить ему еще один ободряющий взгляд.

Неизвестный китайский мастер никогда не видел дракона, но Рене знал – это память поколений водила его рукой.

– Что случилось? – спросила Мари. – Что с тобой, Рене?

Книга вторая

Тайна горной страны

Глава 1

– Рене, – строго сказала Мари, входя в кабинет, – где Доменг? Он уже второй день прохлаждается, вместо того чтобы готовиться к экзамену.

– Ты чересчур к нему требовательна, – возразил Рене, роясь в огромной кипе своих бумаг, – надо же ему когда-нибудь отдыхать. Сессию он сдает на отлично – не вижу оснований для беспокойства.

– Я по опыту знаю, что перед последним экзаменом нельзя расслабляться. Пусть сделает еще одно усилие и будет свободен, как ветер. Помню, для меня третий курс был самым трудным. По-моему, ты слишком балуешь парня.

– Не понимаю, что ты от него хочешь – учится он блестяще, еще и подрабатывает; домой приходит выжатый, как лимон. Небольшие каникулы пойдут ему только на пользу.

– Почему здесь книга валяется открытой? – Мари посмотрела на обложку. – Бальзак? Это ты перечитываешь? – удивилась она.

– Нет, Доменг совершенствуется во французском. Все-таки, что ни говори, редкие способности у этого мальчика. Того и гляди – стихи начнет писать.

– Что ж, отрадно слышать. Однако порядок соблюдать вы оба не приучены. Вчера я обнаружила его хомяка в банке с крупой, не говоря уже о том, что твой Роджер сгрыз мои новые туфли.

– Если бы банка была закрыта, а туфли стояли в шкафу, ущерба бы не случилось, – запальчиво отбился Рене. – Ты и сама, как я погляжу, не отличаешься особой аккуратностью.

Мари, тряхнув длинными светло-русыми волосами и окинув его уничижительным взглядом, приготовилась припомнить супругу все его грехи с момента их знакомства, но закономерно набирающая силу перепалка была прервана раздавшимся в передней звонком.

– Ты кого-нибудь ждешь? – спросила Мари в настроенной на выговор тональности.

– Нет, ни с кем не договаривался. А у Доменга свой ключ. Кто бы это мог быть?

Он снова уткнулся в свои записи, а Мари пошла открывать.

Через несколько минут она вернулась, помахивая визитной карточкой, и пропела теплым грудным голосом:

– Рене, дорогой, к тебе пришли. – Она прочла имя на визитке: – Некий Маруф аль-Камар. Просит уделить ему несколько минут.

– Кто это? Я его не знаю. – Рене поднял глаза на жену и опешил: всегда резковатая, по-деловому уверенная в себе Мари сейчас краснела и стеснялась, как девушка на выданье.

Озадаченный столь неожиданной метаморфозой, Рене поспешил в гостиную. Навстречу из кресла поднялся рослый стройный человек, одетый по-европейски, дорого, но просто и со вкусом. Наружность его вслед за именем подтверждала восточное происхождение, и был он заметно, по-мужски красив. В его темно-каштановой, почти черной, насильно заглаженной назад шевелюре, бровях, усах и коротко стриженой бороде каждый волосок лоснился и резко контрастировал с белой гладкой кожей. Глаза, опушенные завидными ресницами, имели цвет шоколада, только что отлитого в форме.

– Маруф аль-Камар, – представился сей оживший персонаж из «Тысячи и одной ночи», глядя дружелюбно и демонстрируя улыбку, способную посрамить любую рекламу зубной пасты.

– Рене Мартен, чем обязан? – отозвался Рене голосом, лишенным оттенка гостеприимства воспоминанием о выражении лица Мари.

Они уселись в кресла друг против друга. Рене разглядывал посетителя, мучительно пытаясь вспомнить, где бы он мог его видеть: что-то неуловимо знакомое проявлялось во всем его облике. Тот смотрел ему в глаза открытым взглядом, подталкивая к узнаванию и медля с ненужным ответом.

Щелкнул замок во входной двери, и в комнату, беззаботно напевая, вошел Доменг, но, увидев гостя, остановился как вкопанный.

– Скажите мне, что я сплю и вижу сон! – ахнул он.

– Должен заметить, что вы умеете производить на людей впечатление, – произнес Рене с нервным смешком. – И все же, не могли бы мы вернуться к цели вашего визита?

– Рене, разуй глаза! – воскликнул Доменг. – Это же Шейх!

Рене поперхнулся следующей дежурной фразой: Шейх, собственной персоной, разительно изменившийся, помолодевший и утративший свою властную угрюмость, сидел в его гостиной и приветливо улыбался.

Рене смешался, но тут вошла Мари, и посетитель встал.

– Не ошибаюсь ли я в том, что столь несравненная газель, подобная луне в полнолуние, ваша жена? – любезно обратился он к Рене.

– Вы удивительно догадливы, – совершенно растерявшись, выдавил Рене, – эта несравненная… – он запнулся, – газель действительно моя жена.

– Мадам, я восхищен! – сказал гость с легким поклоном.

Мари опустила долу синие очи и мелкими шажками проследовала на кухню, откуда через несколько секунд донесся звон разбитой чашки.

– Пойду помогу Мари варить кофе, – попятился Доменг вслед за молодой женщиной. Он определенно не испытывал особой радости от встречи с давним знакомым.

– Итак, – сказал Рене, – как вам удалось нас найти, или это всего лишь случайность? Возможно ли, что вас привело ко мне дело, связанное с моей работой?

– Нет, это не случайность, господин Мартен. Я приложил немало стараний, чтобы разыскать вас и Доменга, и несказанно рад, что они увенчались успехом. Вы, вероятно, запамятовали, что я держал в руках ваши документы, там, на острове?

Они помолчали. Сцена их встречи живо высветилась из прошлого и, медленно затухая, померкла.

– Вас трудно узнать, – сказал Рене, – лечение пошло вам на пользу даже в большей степени, чем на это рассчитывали. – Он избегал называть имя той, чей образ немедленно утвердился в их сознании.

– Правда ваша, – согласился собеседник, – с тех пор я не болел даже гриппом.

Еще довольно долго они обменивались ничего не значащими общими фразами. Рене понимал, зачем нашел его Шейх, но не давал ни малейшей зацепки заговорить на интересующую того тему: по молчаливому согласию с Доменгом он охранял в сердце святыню, которой не должно было касаться в праздных разговорах и о которой он так и не поведал Мари.

– Не пытайтесь меня убедить в том, что вы не думаете о ней, – наконец не выдержал Шейх. – Забыть ее нельзя, я понял это прежде, чем ступил на родную землю. Думаете, я стал счастливым человеком? Ничуть не бывало! Вырвавшись из тенет одной тоски, я стал пленником другой. Она вошла в глубь моей души и так там и осталась. Я долго сопротивлялся этому чувству, но не продвинулся ни на шаг в изнурительной борьбе с самим собой. Тогда я решил найти ее, чтобы она залечила мое сердце, как некогда тело, и сняла бремя, которое на него возложила.

Доменг поставил на стол поднос, уставленный чашками и вазочками со сластями, и присел на диван, озирая Шейха недоброжелательно и с подозрением. Мари, переодевшись в нарядное платье, присоединилась к мужчинам, предлагая угощение и стараясь непринужденно заполнить возникший в беседе разрыв. Гость охотно поддерживал заданную тему, предоставив Рене возможность собраться с мыслями. Зазвонил телефон, и Мари упорхнула в соседнюю комнату.

– Насколько я понимаю, – сказал Рене, – вы рассчитываете с нашей помощью найти Метту, не так ли?

– Именно так, – подтвердил Шейх. – Я готов взять на себя расходы, связанные с розысками, и компенсировать вам неудобства, вызванные внезапным отъездом.

– В этом нет необходимости, – заверил Рене, – мы сами собирались отправиться в те края, где она живет.

В глазах гостя блеснула радость, однако Доменг остудил его пыл.

– С чего вы взяли, Шейх, что мы будем вам помогать? – холодно спросил он.

– Не называйте меня Шейхом. Я покончил с военным прошлым. Так называли меня боевые друзья. Теперь я только Маруф аль-Камар, для вас просто Маруф. – Он встал, быстро прошелся к окну, обратно, и снова сел. – Я понимаю, что не вызываю у вас приязни, особенно у Доменга, если позволите вас так называть по старой памяти, но поймите, моя душевная рана гораздо глубже, чем можно предположить. – Он наклонился к Рене и, понизив голос так, как если бы доверял самое сокровенное, сказал – Со мной стало твориться что-то странное. Вернувшись домой и получив возможность вновь участвовать в военных действиях, я не смог прикоснуться к оружию. Каждый раз, когда я протягивал руку к автомату, что-то внутри меня яростно восставало и возводило на пути к нему непреодолимую преграду.

Его слова произвели на Рене ощутимое впечатление.

– Продолжайте, прошу вас, – с живостью сказал он, в свою очередь подаваясь навстречу собеседнику, – то, что вы рассказываете, очень интересно.

– Верите ли, – повел дальше повествование Шейх-Маруф, – я вдруг понял, что не смогу больше выстрелить в другого человека, у которого есть такое же право на жизнь, какое есть и у меня, и что, отнимая у него это право, я кощунственно присваиваю себе полномочия Всевышнего, на что посягать нельзя даже в мыслях. Тогда я ужаснулся в сердце своем и отринул от себя войну. Я стал миротворцем, пытаясь уладить конфликт с помощью переговоров, и уже добился на этом поприще некоторых успехов.

– Поздновато вы пришли к тому, чему учит вас с пеленок ваша же религия, – сердито сказал Доменг.

– Многие за всю жизнь упрямо не хотят принимать истины, – встал на сторону Маруфа Рене, – а что еще, Шейх, простите, Маруф, что еще с вами происходило необычного?

– Можно сказать, все, что я делал или чувствовал, было мне прежде несвойственно. Я полностью потерял интерес к привычной для меня жизни. Бывшие соратники отвернулись от меня, сочтя презренным отступником, но меня, всю жизнь одержимого гордыней и понятиями о чести, это даже не задело. Я понимал: они не знают того, что знаю я. Меня посещают необъяснимые видения – я скучаю по краям, мне незнакомым, где я никогда раньше не бывал. Меня, влюбленного в пустыню, стало тянуть к морю. Иногда перед моим мысленным взором встает величавый лес, где растут неведомые деревья; я вижу холмы, занесенные снегом, влажные луга, поросшие высокой травой и цветами невиданной красоты.

– А не опускались ли вы в морскую пучину, где в вечной тьме мелькают фосфорические глаза? – с деланным равнодушием спросил Доменг?

– Не убегала ли от вас юркая рыба? – мечтательно подхватил Рене. – И не блуждали ли вы среди гигантских водорослей…

– В голубом полумраке, медленно огибая туманные стебли? – закончил Доменг.

– Я видел это, – подтвердил Маруф, – колыхающийся подводный лес и сказочные живые сады – их красота выше всяких слов и не поддается описанию.

Они умолкли, недоуменно обмениваясь взглядами.

– Вы что-нибудь понимаете? – первым нарушил молчание Маруф. – Мы все видим одно и то же.

– Думаю, что я нашел этому объяснение, – сказал Рене. – Метта лечила вас своей энергией, Маруф, а с нами она поделилась жизненной силой, показывая всю Землю. Вряд ли она рассчитывала на результат сверх того, к которому стремилась, но факт налицо: в какой-то степени она передала нам свое видение мира, и мы можем этим только гордиться.

– Для меня все, что связано с Меттой, окутано тайной. – Маруф болезненно ощутил, как заныло в груди от звукового воплощения имени, которое он давно уже произносил только в мыслях. – Вы знаете, где ее искать? Мне она так ничего и не сказала.

– У нее нет дома в привычном понимании этого слова. Мы располагаем данными лишь о местности, где она живет. Нам придется скитаться по лесам, горам и побережью моря. Готовы ли вы к таким трудностям?

– Они меня не пугают. У вас еще будет случай убедиться, что я не нытик. Возможно даже, что мое участие в экспедиции принесет свою пользу.

Появление Мари вынудило мужчин сменить тему. Через десять минут Маруф встал и откланялся.

– Вернемся к нашему разговору дня через три, – сказал ему Рене на прощание. – Мы тут посоветуемся пока с Доменгом. Поверьте, все гораздо сложнее, чем вы думаете.

Радушная хозяйка проводила галантного гостя до двери и вернулась, что-то с приятностью обдумывая и тая улыбку в уголках губ.

– Что скажешь? – спросил Рене Доменга, когда они остались вдвоем.

– Я бы его не брал, – довольно резко ответил тот. – Кажется, он тебя разжалобил своей исповедью.

– Ты просто ревнуешь, – поддел его Рене, – и совершенно напрасно. Супругом Метты, в любом случае, будет ужасный и могучий дракон, – он попытался изобразить ужасного и могучего дракона, но вышло не страшно.

Доменг улыбнулся и вернулся к теме разговора:

– Подумай, захочет ли она видеть Маруфа?

– А хочет ли она видеть нас? Разве она нас приглашала, давала надежду на встречу? Вспомни, она не проронила об этом ни слова при расставании. Мы сами хотим ее найти так же, как и он.

– Она не скрывала от нас, где живет, – упрямо отстаивал свои права Доменг, – а ему так и не сказала, хотя он упорно допытывался.

– А ты не понял причин ее молчания? Мы-то знаем, что она дракон, а Маруф не знает. Для нее открыться ему равносильно разоблачению. И она, конечно же, права. Не нам тягаться с ней мудростью. Какова будет реакция Маруфа на дракона вместо возлюбленной, трудно даже вообразить.

Мари зашла в гостиную убрать со стола и сердито спросила:

– Что у вас за тайны Мадридского двора? Как только я вхожу, у вас делаются глупые лица и вы замолкаете. Может, соблаговолите объяснить, зачем приходил Маруф.

Мужчины перекинулись многозначительными взглядами, и Рене сказал:

– Дорогая, мы тут прикидываем, стоит ли помогать Маруфу найти любимую девушку. Дело в том, что нам приблизительно известно ее местонахождение, а ему – нет.

– А почему вы решаете за девушку? Право, самонадеянность мужчин беспредельна! Предоставьте ей самой распоряжаться своей судьбой, – она измерила обоих взглядом, выражающим неоспоримое умственное превосходство, и, вздернув носик, удалилась.

– Гм, – промычал Рене, – кажется, она положила нас на обе лопатки. Иногда женщины оказываются удивительно прозорливы. Пусть влюбленные сами выясняют отношения, к тому же, если учесть, что Метта имеет возможность Маруфу не показываться, надо полагать, что мы ничем не рискуем.

Глава 2

Рене проснулся, отыскал глазами часы и, увидев, что стрелка движется к десяти, беспокойно сел, скинув с себя одеяло. Потом вспомнил, что сегодня выходной и снова хлопнулся на подушку. За распахнутым настежь окном лениво гудел воскресный Париж; залетный ветерок теребил прозрачную ткань занавесок и легко приподнимал край простыни. Где-то в соседней квартире пел Шарль Азнавур.

В спальню, волоча по полу мягкие велюровые уши, вошел бассет Роджер. Обойдя помещение и обнюхав все углы, он закончил движение у кровати, установив лапы в первую позицию и глядя на Рене поверх нижних обвисших век. Вид у него, как водится, был обиженный.

– Мари, – крикнул Рене, – кто-нибудь выгуливал собаку?

Ответа не последовало. Рене, ворча и жалуясь на жизнь, нашарил рукой халат, вдел ноги в тапочки и прошлепал на кухню, сопровождаемый недовольным псом. На кухне Мари не оказалось, зато в банке с крупой сидел хомяк. С невероятной быстротой работая маленькими челюстями, он нахально сверкнул в сторону Рене черными бисеринками глаз и заложил за щеку очередную горсть зерна. Рене взял его за шкирку, и хомяк, с лицемерной покорностью свесив розовые ручки, проплыл по воздуху до комнаты Доменга, где был водворен в скучную клетку. Кровать Доменга была пуста и аккуратно застелена, на письменном столе лежали раскрытые учебники по болезням животных. Рене растворил окно, впустив свежий воздух и шелест каштанов, и отправился по закоулкам квартиры искать Мари. Он обнаружил ее в ванной комнате – она плескалась в душе, что-то мурлыча сквозь шум льющейся воды.

– Мари! – Рене просунул голову в приоткрытую дверь. – Роджера выводили?

– Да, дорогой, Доменг гулял с ним.

– Ну ты, симулянт, – отчитал собаку Рене, – поменяй выражение морды. Глядя на тебя, вечно чувствуешь себя виноватым.

Пес оскорбился и ушел в коридор, откуда вскоре возвратился, держа в зубах изжеванный футляр от фотоаппарата Рене, виляя хвостом и глядя на хозяина подобревшими глазами.

– Так тебе и надо, – засмеялась за спиной у растерявшегося супруга Мари. – Он вас приучит к порядку.

Рене прошел в душ и долго стоял у зеркала, разглядывая отросшую рыжеватую щетину на помятом со сна лице.

– Мари, – позвал он, потирая колючий подбородок, – как ты считаешь, не отрастить ли мне бороду?

Мари прыснула:

– Ты явно насмотрелся на нашего заморского гостя. – Она взяла его за лацканы халата, притянула к себе и поцеловала. – Ты у меня и так самый красивый. Но все же кое-чему у Маруфа тебе стоило бы поучиться.

Рене еще раз взглянул на свою умиротворенную физиономию и принялся бриться.

Однако не прошло и двух часов, как они снова поссорились. Размолвка традиционно началась в кабинете, когда Рене спросил:

– Что сказал Доменг? Когда вернется? Он мне нужен.

– Обещал быть к пяти. А в чем дело? Какие у вас опять секреты?

– Никакого секрета нет. Придет Маруф – нам надо кое-что обсудить.

– Маруф? – радостно встрепенулась Мари. – Что же ты молчишь? Пойду переоденусь.

– Ах, ах, – пока еще беззлобно передразнил Рене, – не слишком ли много ему внимания?

– В самый раз! – отпарировала Мари. – Мне приятно общество этого человека. Он-то, по крайней мере, знает, как надо вести себя с женщиной, не в пример тебе. С тобой я давно уже чувствую себя солдатом в юбке.

– Вас не поймешь, – пожал плечами Рене, – то вы боритесь за эмансипацию, то вам комплименты подавай.

– Одно другому не мешает. – Мари откинула со лба прядь волос несвойственным ей женственным движением. – Ты уже, верно, давно позабыл, как надо говорить комплименты. Поучись у Маруфа. Знаешь, что он сказал мне в прошлый раз? – Она кокетливо подняла глаза к потолку. – Уже и не упомню… Ах, да, что-то насчет моего лица. Он сказал: «Где чело это светит, там ночь отступила!».

Рене дернул и уронил увесистый том себе на ноги, вытягивая его из плотного ряда книг на полке.

– Черт! – взвыл пострадавший и запрыгал по комнате на одной ноге. – Ни слова больше, ни слова, или я за себя не ручаюсь! – Он опустился на стул, растирая ушибленную конечность. – Ненавижу! Ненавижу таких бессовестно красивых мужчин!

– Дело не только в красоте, – глядя на облака за окном, возразила упрямица, – в нем есть то, что нечасто встретишь: какая-то особая убедительная мужественность.

Беспокойный взгляд Рене как раз остановился на упавшей книге, которая раскрылась на цветной вкладке с изображением бизона.

– Ага, – злорадно захохотал задетый супруг, бросая на стол открытую книгу, – вот, что ты имеешь в виду!

– Фи, – сморщила носик Мари, – как это грубо и пошло! – Она пошла из кабинета, всем своим видом выражая презрение. Перед тем как выйти, окончательно добила Рене:

– Ненавижу таких бессовестно вульгарных и примитивных мужчин! – и хлопнула дверью.

Целый день они дулись друг на друга, разговаривая сквозь зубы и избегая смотреть в глаза. Лишь по возвращении Доменга в их отношениях наметилась оттепель.

В шесть часов, как было условлено, пришел Маруф. Будто назло Рене, он явился с огромным букетом цветов, сопроводив подарок витиеватыми словесными построениями, в которых луна, как обычно, играла не последнюю роль, после чего с сознанием выполненного долга прошел в гостиную.

Мужчины сели, и Рене огласил план действий:

– Немедленно отправиться в путешествие мы не можем. Придется переждать неделю, пока Доменг сдаст экзамен. За это время я свяжусь со знакомым коллегой в Москве. Он поможет нам в странствиях по Дальнему Востоку. Успеха не гарантирую. Возможно, Метта не пожелает обнаружить себя перед такой большой компанией.

– Вы снова говорите загадками, – сказал Маруф, – не могли бы вы все-таки объяснить, в чем дело?

– Бесполезно открывать вам то, во что вы не в состоянии поверить. Если нам повезет, вы все узнаете на месте. В случае неудачи вы сохраните в душе образ Метты таким, каким его помните.

Вошла Мари:

– Что это вы тут без меня затеваете?

– Дорогая, – объявил Рене, – мы отправляемся в Россию, на Дальний Восток.

– Отлично, когда едем?

У Рене вытянулось лицо.

– Что? – сказала Мари. – Ты намеревался уехать без меня? Ну уж нет! Мы договаривались об этой поездке еще с зимы. Доменг, подтверди.

– Действительно, Рене, – вяло вступился за Мари Доменг. – Ты ведь обещал, что мы поедем все вместе.

Рене забегал по комнате:

– Обещал, ну да, обещал. А теперь считаю, что Мари лучше остаться дома.

Он остановился за спиной у Маруфа, оценивающе оглядывая его густые волосы и широкие плечи.

– Нет, ни в коем случае, – заключил он, – тебе это путешествие не по силам.

Тонкие с изломом брови Мари поползли к переносице, предвещая бурю. Доменг побагровел, сдерживая рвущийся наружу смех. Маруф же, вдумчиво оглаживая меховую бороду, задушевно произнес:

– Я бы только приветствовал участие мадам Мартен в нашем походе. Ее бесподобная кротость и снисходительность будут нам надежной опорой на трудной стезе.

Рене судорожно проглотил выталкиваемые уязвленным самолюбием слова, сосчитал до десяти и, благоразумно решив оттянуть время, сказал:

– Хорошо, хорошо, мы поговорим об этом позже.

После того как гость ушел, супруги начали выяснять отношения. Происходило это следующим образом: Рене, в расстегнутой рубашке, с всклокоченными волосами, выскакивал из кабинета и, выкрикнув довод против поездки Мари, спешно ретировался обратно, нещадно хлопая ни в чем не повинной дверью. Роджер, не выносивший скандалов, с истошным лаем стремглав бросался следом, но успевал облаять опять-таки дверь. Тут из своего будуара выступала Мари и довольно пронзительно сообщала супругу очередное, сложившееся о нем мнение. Роджер поворачивался, со свирепым лаем кидался к Мари, но опять оказывался перед закрытой с громким стуком дверью.

Доменг сидел на поле боя, то есть в гостиной, зажав уши руками, и переводил оливковые зрачки из стороны в сторону в равной амплитуде.

– Это я себялюбец?! – задыхаясь от непритворного возмущения, кричал Рене. – Я беспокоюсь только о тебе! Там огромный дикий заповедник. Разве я похож на сумасшедшего? Я сам не знаю, что нас ждет!

– Эгоист и деспот! Азиат! Ты хочешь запереть меня в четырех стенах! Неандерталец! Как права была моя мама! Все мужчины – домашние тираны!

– Гав-гав! – вторил басом Роджер.

– Стойте! – вскочил наконец Доменг, когда адский шум достиг своего апогея. – Сейчас все соседи сбегутся. Давайте сядем за стол переговоров.

За обеими дверьми наступило настороженное затишье. Потом враждующие стороны покинули укрытия и, упрямо поджав губы, избегая смотреть друг на друга, заняли позиции за журнальным столом. Доменг, видя, что взаимные обиды супругов сплетаются во все более тугой узел, решил разрубить его одним ударом.

– Послушай, Мари, – сделал он рискованный ход, – неужели ты не понимаешь, что он просто ревнует тебя к Маруфу?

Рене с ужасом уставился на Доменга. В наступившей, струной натянутой тишине оба явственно услышали, как пробежал на кухню хомяк, исхитрившийся обратить суматоху в свою пользу. Доменг уже сам испугался того, что сказал, но оказалось, что результат его посредничества превзошел все ожидания: на щеках Мари стал медленно проступать пунцовый румянец. Она устремила на мужа изумленно счастливый взор и, расцветая улыбкой, застенчиво пролепетала:

– Боже, Рене, ты меня действительно ревнуешь? Этого не может быть! Глупый, как ты мог? – Она пересела на подлокотник его кресла. – Ты для меня самый лучший мужчина на свете.

Рене что-то расслабленно забормотал, оправдываясь; они начали говорить друг другу всякие нежности, и Доменг решил, что пора оставить влюбленных наедине. Он прошел на цыпочках в свою комнату, прихватив по дороге Роджера, и осторожно закрыл за собою дверь.

Вот так Маруф, ни о чем не догадываясь, стал причиной тому, что притомившаяся любовь, уже развернувшая носки в сторону привычки, вновь изящно встала на пуанты и стремительно закружилась в упоительном фуэте.

Вся следующая неделя прошла в хлопотах и беготне по магазинам – надо было обновить походное снаряжение, истрепавшееся в предыдущих экспедициях. Доменг, в основном, сидел за учебниками – Мари опасалась, что он на радостях провалит экзамен, но талантливый юноша и на этот раз доказал правоту Рене: третий год обучения был завершен с отличными оценками, и у Доменга оставалось еще три дня на сборы. Он накупил для всех ласты и маски с трубками. Его тайной мечтой было уйти с Меттой на глубину вдвоем, в прозрачную синюю даль, забыться хоть ненадолго в иллюзии счастья. Он взял бы с собой акваланг, но Рене запретил перегружаться, и в этом Доменгу уже не повезло. А тут еще Маруф. Его присутствие тревожило юношу как больной зуб. Он сторонился этого некстати возникшего из небытия соперника, глядел на него неласково и все время норовил чем-нибудь поддеть.

Рене тоже держался настороже. Хотя можно было сказать, что у них с Мари наступил второй медовый месяц, он все же решил, что не следует терять бдительности. В глубине души он не доверял ветреному женскому сердцу и, с негодованием отвергая обвинения Мари в собственничестве, конечно же, был собственником по отношению к любимой женщине, а иначе какой бы он был мужчина.

– Доменг, – вспомнил Рене за два дня до отъезда, – мы совсем не подумали об одежде для Метты. Нам надо все предусмотреть.

– Эх, – посетовал Доменг, – а вдруг все наши надежды окажутся напрасными? Я суеверен – купим одежду, а потом ни за что Метту не найдем. Лучше пусть Мари возьмет с собой побольше всего – обуви, брюк, блузок.

– Что ты, – возразил Рене, – Метта выше Мари на полголовы. Ей все будет коротко и мало.

– Тогда попросим Мари, чтобы она сама выбрала что-нибудь в магазинах. Я ничего не смыслю в женских нарядах.

– А как мы ей объясним для кого это?

В конце концов заговорщики решили взять с собой Маруфа с тем, чтобы гардероб Метты остался у него в багаже. Рене позвонил ему на мобильный, и уже через полчаса они припарковались у входа в большой торговый центр и вошли в зал первого этажа, приглядываясь к женской одежде в ожидании Маруфа.

Тот появился через две минуты.

– Как это своевременно, – произнес он, энергично потирая руки, – я как раз хотел с вами посоветоваться, что можно подарить нашей розе.

– О, всего несколько вещей и пару кроссовок, – с нехорошим предчувствием проговорил Рене.

– Прошу вас ничем себя не обременять, – радостно сказал Маруф, – я все выберу сам, – и ринулся к прилавкам с видом человека, обретшего смысл жизни.

Друзья с беспокойством переглянулись и поспешили за ним. Маруф сразу же деятельно включился в процесс приобретения блузок, платьев, брюк, джинсов, свитеров, жакетов, спортивных костюмов, туфель, кроссовок и даже нижнего дамского белья.

– Прошу вас, остановитесь, – безуспешно пытался образумить его Рене. – Поверьте, столько одежды не понадобится.

– Маруф, вы забываете, что нам надо одеть всего одну девушку, а не ваших трех жен, – нетактично бухнул Доменг.

Тот никак не отреагировал и перескочил в парфюмерный отдел, где отобрал несколько флаконов баснословно дорогих духов.

– Откуда ты знаешь, сколько у него жен? – тихо спросил Рене.

– А я спрашивал, – ответил любознательный Доменг, – за три года он успел дважды жениться. Говорит, что пытался забыть Метту.

– Надо же, – с уважением сказал Рене, – и как он только справляется с ними, с тремя?

Вокруг Маруфа образовалась целая стайка молоденьких длинноногих девушек, наперебой предлагавших ему товар. При этом они бросали на него томные взгляды, иногда настолько откровенные, что Доменг снова осерчал:

– Видишь, видишь, – теребил он Рене за плечо, – у самого целый гарем, а ему все мало. Он просто опытный сердцеед. Стоит ему взглянуть на девушку, и она уже готова. Вот так он и нашу Метту окрутил.

Рене ничего не ответил. Он-то давно разгадал секрет неотразимого воздействия Маруфа на прекрасный пол. Наделенный незаурядной внешностью, Маруф, к тому же, сам того не подозревая, умудрялся посмотреть на женщину так, что у нее больше не оставалось никаких сомнений относительно собственной привлекательности. Эффект этот происходил от обладания Маруфом неправдоподобно длинных и пушистых ресниц, кончики которых просвечивали, создавая вокруг темно-карих бархатных глаз золотистый ореол, что придавало его взгляду выразительную нежную ласковость. Как бы не стремился Рене найти какие-нибудь изъяны у воображаемого соперника, он все же отдавал ему должное – тот начисто был лишен самолюбования и не придавал никакого значения своей внешности. Он словно и не замечал, какое впечатление производил на женщин. Щеголем его тоже нельзя было назвать. В одежде он предпочитал свободный, не сковывающий движений полуспортивный стиль, нисколько не стремясь подчеркнуть бесспорные достоинства своего телосложения. Нрава он, казалось, был спокойного. Куда только подевался прежний грозный Шейх? В ответ на все колкости и подковырки двух ревнивцев он только добродушно хлопал ресницами и сносил все с великодушной снисходительностью сильного человека, который многое повидал в жизни и не раз оставался один на один со смертью.

– Рене, – прервал его размышления Доменг, – пойдем скорее! Надо остановить этого безумца. Он теперь собирается покупать драгоценности.

Они бросились в ювелирный отдел и застали Маруфа перед стендом с украшениями.

– Как вы считаете, – заинтересованно спросил тот, указывая на бриллиантовое колье, – это ей понравится?

Рене по-настоящему рассердился:

– У вас что, память отшибло? Все это вы ей уже однажды предлагали. Кроме трудностей на таможне, вы ничего своей расточительностью не добьетесь.

– Вы как всегда правы, мой друг, – проникся признательностью Маруф. – Драгоценности лучше покупать в Москве. Ах, дорогие мои, – сердечно произнес он, – как я счастлив, что могу хоть что-то купить для Метты! И все это благодаря вам!

Он заключил их по очереди в крепкие объятия, от которых у обоих остановилось дыхание, после чего вдохновенно воскликнул:

– Мне еще надо выбрать гребни и заколки для ее восхитительных волос! – и, взбежав на эскалатор, исчез на втором этаже.

– Он теперь никогда не угомонится, – ужаснулся Рене.

– Кажется, он повредил мне позвоночник, – отдуваясь и вращая плечами, пожаловался Доменг. – С тобой все в порядке?

Осознав всю тщетность усилий обуздать Маруфа, друзья решили отдаться на волю судьбы и поехали домой.

Глава 3

Ровно за год до вышеизложенных событий, жарким июльским днем, младший научный сотрудник Московского Государственного зоопарка Андрей Скворцов вышел из подъезда дома в Большом Харитоньевском переулке и направился в сторону Чистопрудного бульвара, ведя на поводке большую светло-рыжую собаку по кличке Пират. История жизни Пирата была весьма примечательна. Рожденный где-то на задворках, в развалинах здания, готового под снос, от безродной матери и неизвестного отца, Пират с детства влачил обычную для дворняг жизнь бомжа и попрошайки. Дни свои он коротал у мусорных баков или у палаток, где продавали пирожки, мерз зимой в подземных переходах, яростно дрался с другими псами за обглоданную выброшенную кость – словом, вкусил все прелести бродячей жизни и не представлял, что она может быть другой.

Как-то раз, ранним зимним утром, скитаясь в поисках промерзшей и полусгнившей пищи, он набрел на соблазнительную кучу отбросов, которая высилась у переполненного дворового бака. Спугнув нескольких таких же, как он сам, бездомных котов, Пират с вожделением заработал лапами в надежде раскопать что-нибудь съедобное. Пока ничего путного не попадалось. Он пожевал грязные картофельные очистки, потом нашел обрезки моркови и, голод не тетка, тоже съел. Услышав левым вислым ухом, как в подъезде напротив открылась дверь, он настороженно поднял голову по привычке, выработанной трехлетним опытом своей несчастливой и бесприютной жизни. Во-первых, надо было определить трезв человек или пьян. Если пьян, то лучше было сделать ноги, не подвергая риску многострадальную шкуру. Во-вторых, человек мог оказаться конкурентом, промышляющим на свалках пустыми бутылками и всякими другими бесполезными предметами.

Пират терпеливо ждал, куда направится подозреваемый, но тот почему-то остановился, посмотрел Пирату в слезящиеся от колючего ветра глаза и снова вошел в подъезд. Пират возобновил прерванное занятие. Учуяв в глубинах кучи восхитительный запах целлофановых колбасных оберток, он зарылся в мусор с головой, а когда вынырнул, обнаружил виденного ранее незнакомца прямо рядом с собой. Тот протягивал отскочившему от неожиданности псу большой кусок свежего мяса. У Пирата от запаха хорошей пищи закружилась голова. Он капнул на снег слюной и, поджав хвост, панически опасаясь подвоха, но не в силах совладать с бунтующим, корчащимся в спазмах желудком, дотянулся шеей и носом до мяса, схватил и пустился наутек.

Поскольку полная опасностей уличная жизнь развила его умственные способности до недосягаемых для домашних собак высот, Пират быстро смекнул, что назавтра надо снова сходить на то же чудесное место и в тот же час. Чудо действительно повторилось и стало происходить каждое утро, когда Андрюша Скворцов выходил из подъезда, чтобы отправиться на работу. Теперь, мигом проглотив подношение, Пират крутился у видавшей виды девятки Андрея, пока прогревался мотор, ставил лапы на дверцу, жарко дышал на стекло улыбающейся пастью и заглядывал в салон.

Андрюша с каждым разом все дольше задерживал на горемыке взгляд, затем тяжко вздыхал, качал головой и отъезжал.

Зима кончилась. Застучала по серым пористым наносам весенняя капель. Дворники сбивали с крыш огромные сталактиты сосулек. Пират, переживший еще одну тяжелейшую зиму, сидел напротив Андрюшиного подъезда, на почтительном расстоянии и смотрел на дверь, как и в теплеющее будущее, с оптимизмом, потому не обратил внимания на въехавший во двор большой и зловещий фургон. Опоздай Андрей на две минуты открыть дверь подъезда, и жизнь бедолаги Пирата на этом бы и закончилась. Но Андрей был человеком дисциплинированным, пунктуальным и потому вышел во двор как раз вовремя. Увидев, как Пират отчаянно бьется в сети, Андрей мгновенно и бесповоротно отбросил все мучившие его «за» и «против» и сыграл в собачьей судьбе роль Его Величества Случая. Он бросился к двум детинам, тащившим страдальца к фургону, и крикнул:

– Отпустите его! Это моя собака!

– Брось, брат, – осклабился один из мужичин. – На кой ляд тебе эта шелудивая псина? Был бы он твой, не шлялся бы спозаранку по дворам.

– Верно, – поддержал напарник, – такие жалостливые, как ты, и плодят заразу. Сейчас отпустим, а завтра он снова будет прохожих пугать.

– Да говорю вам – мой это пес. Пиратом его зовут. Он у меня потерялся, вот и запаршивел. А сегодня сам к дому пришел.

– Ладно, на первый раз поверим. Мы тоже не изверги какие. Но если снова увидим кобеля одного – пощады не жди.

– Ну тихо, тихо, – успокаивал Андрей перепуганного пса, вызволяя его из сети. – Пошли домой, пошли, Пират!

Пират, хоть и не знал еще своего имени, посмотрел в добрые глаза Андрея и позволил унести себя на второй этаж, в небольшую двухкомнатную квартиру, ставшую для него с тех пор родным и добросовестно охраняемым домом.

После трех лет своей страшной и ненадежной жизни Пират обнаружил, что счастье, оказывается, существует и выглядит оно самым наилучшим образом. У его счастья были очень светлые, слегка вьющиеся и невесомые, словно лебяжий пух, волосы, чистые и голубые, как летнее небушко, глаза, мягкие некрупные черты лица и невысокая, но ладно скроенная фигура. Сознавая, что счастье надо беречь и лелеять, Пират выполнял все пожелания хозяина без промедления, понимал его с полуслова, без всякой дрессировки, чем приводил Андрея в немалое изумление.

– Вот тебе и дворняга, – говорил Андрей, который не так давно схоронил шестнадцатилетнюю овчарку Бурана и, пережив его смерть, как потерю близкого человека, дал себе слово собак никогда больше не держать. Благородный аристократ Буран, обладатель отменной родословной и самых что ни на есть чистых кровей, получивший блестящее образование в лучших собачьих школах, и то был не так умен, как этот без роду без племени, никому до сей поры не нужный, поднаторевший в борьбе за выживание пес.

Первые два дня Пират боялся выходить на улицу. Он упирался лапами в порог и жалобно скулил. Улица была тем пугающим и жестоким пространством, куда он больше не хотел возвращаться. Андрею приходилось брать на руки тяжелого пса и таким способом спускать во двор. Очень скоро своим быстрым умом Пират понял, что выбрасывать его не собираются и страстно, как все собаки, полюбил прогулки в обществе хозяина. Андрей сделал ему все прививки, купал, вычесывал висевшую клочьями шерсть, и через три месяца Пирата было не узнать. Теперь отличить его от породистой собаки смог бы разве что опытный кинолог. Окрас у него оказался золотым, блестящая шелковистая шерсть волнистыми прядями свисала с боков, хвоста и ушей, он как-то весь выпрямился, приобрел гордую осанку и важно вышагивал рядом с Андреем до бульвара, где можно было всласть поноситься, погонять ворон и поиграть с другими баловнями судьбы, своими высокородными собратьями.

Жили они с Андрюшей практически вдвоем. Родители Андрея, которых с выходом на пенсию потянуло на природу, приезжали в Москву только на зимние месяцы. Все остальное время они проводили на даче. У них был добротный деревянный домик со всеми удобствами и с большим яблоневым садом.

Итак, жарким воскресным днем Андрей с Пиратом отправились гулять, как обычно, на Чистые пруды. Было самое начало июля, позавчера еще шел дождь, и было довольно прохладно, а тут вдруг сразу завернуло под тридцать. Горожане, повинуясь прихотям капризной московской погоды, немедленно разоблачились и заполонили парки и городские пляжи.

Солнце палило нещадно. В воздухе висела влажная плотная духота. Андрей прошел к метро, где высились зонтики летнего кафе, и, взяв бутылку холодного нарзана, уселся за столик. Пират сидел у его ног, свесив розовый язык на грудь, и косился на толстых сизых голубей, которые разгуливали под ногами у прохожих, выискивая крошки. Прямо над ухом у Андрея надсаживался динамик.

– Вот она какая, доля воровская, – душевно и с хрипотцой пел бывалый голос, предлагая не хлебнувшим лиха российским гражданам проникнуться поэтикой воровской и тюремной жизни.

Андрей взял бутылку, стакан и пересел за другой столик, подальше от динамика. Рядом сидела компания юношей и девушек. Перед ними, в центре стола, скопилась изрядная груда пустых бутылок из-под пива и вина. Они поминутно хохотали, видимо уже дойдя до нужной кондиции, и Андрей, сообразив, что и здесь спокойно посидеть не удастся, поднялся, решив допить нарзан по дороге. Тем временем от шумного застолья отделилась тоненькая девушка в мини-юбочке и майке на тонких бретельках, открывающей гладкий животик с золотой сережкой в пупке, и обратилась к Андрею:

– Какой у вас шикарный пес, просто супер! Это лабрадор?

– Нет, что вы! – почему-то сконфузился Андрей. – Это реттривер, – соврал он, сам не зная зачем.

– А можно его погладить? – спросила девушка, наклоняясь к Пирату и открывая взгляду его хозяина свои девичьи прелести.

– Конечно, конечно, – угодливо пихнул к ней пса Андрей, застигнутый врасплох промелькнувшим ландшафтом, фиалковыми глазами и розовой мочкой уха, выглянувшего из длинных прядей льняных волос, – он вас не укусит, он у меня понятливый.

Пират сфокусировал зрачки на приближающемся носике и смачно лизнул сей миниатюрный предмет горячим и мокрым языком.

– Ах, какой милый, – неуверенно произнесла девушка, вытирая нос тыльной стороной ладони.

– Позвольте представиться, – заторопился Андрей, вспотев при мысли, что неделикатный Пират мог задушить знакомство в зародыше, – Андрей Скворцов.

– Антонина, – ответила девушка, подавая узкую ладошку. – Можно Тоня.

Ее друзья за столом вдруг взорвались хохотом, повернув в их сторону красные, расплывшиеся лица.

– Давайте слиняем, – предложила Тоня, – а то они уже набрались под завязку.

Они прошли мимо памятника Крупской и ступили на красный гравий бульвара. Пират, спущенный с поводка, умчался вперед, взбрыкивая от полноты чувств задними лапами, и скоро вновь показался в конце аллеи, надвигаясь на романтически настроенную пару со скоростью скаковой лошади, растянув пасть до взлетающих ушей, счастливо высунув язык и многообещающе сверкая глазами. Тонечка взвизгнула и спряталась за спиной у Андрея, обхватив его за талию и прижавшись к нему всем телом. Андрюша сомлел и с трудом отразил любвеобильный натиск Пирата.

В тот летний день Андрей влюбился сразу и безоглядно. Чем покорила его Тонечка, он объяснить бы не смог. Ему было уже двадцать семь, но серьезных отношений до этой поры у него ни с кем не было. Он все искал свой идеал, нетрудно догадаться какой – застенчивую, добрую и преданную русскую красавицу. Ей полагалось быть умной, честной, хорошей подругой, а в дальнейшем верной женой. Но Амур, как известно, большой проказник. Тонечка в Андрюшин идеал ни с какой стороны не вписывалась. Ей было всего восемнадцать, и хотя Андрей прекрасно видел, что она не умна, не честна и никак не могла быть хорошей и преданной подругой, все списывал на ее возраст. «Она совсем еще ребенок», – думал он, замирая от нежности и чувствуя себя взрослым и ответственным мужчиной. Случалось, что его беспощадный аналитический ум подсовывал коварное и предательское сомнение, но стоило ему увидеть ножку, ручку, шейку, ощутить запах юности, исходивший от этого импульсивного создания, и он становился ее рабом, вещью, лишенной своего мнения и желаний, всех, кроме одного: видеть ее, слышать, быть с ней рядом, и так далее, и так далее.

Тонечка же, видимо, просто развлекалась. Озабоченные самоутверждением сверстники ей до смерти надоели, говоря ее языком, – «обрыдли». Ее бессознательно тянуло к интеллекту, которого у нее самой не было. Умный и взрослый мужчина представлялся ей чем-то таинственным и недосягаемым, но, как оказалось, ей, с ее недурственной внешностью, заполучить подобную особь мужского пола не составило никакого труда. Это наполняло ее гордостью, привлекало новизной и весьма поднимало в собственных глазах. К чести Тонечки, в данном случае она оказалась неожиданно оригинальной: все ее подружки оценивали мужчин только по толщине бумажника. Как жених Андрей ей, конечно, не подходил, для этого он был недостаточно богат, но она пока о замужестве не помышляла – у нее все еще было впереди. Очень скоро Антонина сообразила, что из нового поклонника можно веревки вить, и, увлекшись этим приятным занятием, потеряла всякое чувство меры.

В лексиконе Тонечки преобладали два слова, а именно: «клево» и «супер». Справедливости ради, надо признать, что она употребляла и другие слова, но все они не имели для нее ровным счетом никакого смысла и были досадным и утомительным вспомогательным средством для несообразительных собеседников, тогда как те два волшебных и емких слова способны были идеально выразить всю полноту ее чувств и желаний, которых, в свою очередь, было три: Тонечка хотела быть богатой, знаменитой и нравиться мальчикам, лучше, конечно, состоятельным и состоявшимся мужчинам. Она гордо и уверенно носила свою безмозглую, однако симпатичную головку, твердо убежденная в собственной исключительности.

В кругу ее друзей, ненамного превосходящих Тонечку по количеству извилин, просвещенный и интеллигентный Андрюша терялся и чувствовал себя неотесанным увальнем, явно проигрывая этим непринужденно развязным, нахрапистым и непобедимым молодым людям. Он был рядом с ними не модным, не современным, словом, не «супер», тогда как все они были «суперклевые». Побывав один раз на вечеринке в их компании, он уныло просидел в углу битых три часа, не зная, о чем с ними можно поговорить, поскольку девицы с жадным интересом обсуждали тряпки, духи и мальчиков, а мальчики – в грубых выражениях – девочек, и еще почему-то «баксы» и евро, словно их можно было обсуждать. Тем не менее, они упоминали вышеозначенную валюту через каждые два слова, одно из которых было матерным, так что уловить суть их возбужденной, прерываемой дружным гоготанием беседы было практически невозможно. Кажется, еще они говорили об автомобилях. Кто-нибудь произносил «вольво», и тут же раздавался хор одобрительного мата, потом кто-нибудь восклицал «хаммер», и одобрение возрастало вдвойне. Окончательно раздавленный сознанием своей неспособности общаться с тонечкоподобными и рискуя тем самым потерять ее расположение, Андрей стал мучительно выдумывать развлечения, соответствующие ее запросам. Он тратил на нее всю свою небольшую зарплату, влез в долги, но был счастлив, не мог надышаться и наглядеться на свою хрупкую и беззащитную Тонечку.

Роман их тянулся уже год. Тоню такие отношения вполне устраивали. Андрей был хорош собой, производил впечатление обеспеченного делового человека, подружки ей завидовали, так что она вполне могла потешить свое самолюбие до тех пор, пока не подвернется более выгодный поклонник.

Они даже не ссорились. В этом, несомненно, была заслуга Андрея. Он выполнял все ее прихоти, не спорил с ней, не возражал, но камень преткновения все-таки нашелся, и им оказался Пират. Выяснилось, что животных Тоня терпеть не могла с детства. Ее первоначальное мнимое восхищение собакой было только предлогом для знакомства. Она каждый раз шарахалась от Пирата, когда тот подходил к ней с изъявлениями любви.

– Скажи ему, чтобы держался от меня подальше, – с плохо скрываемой ненавистью говорила она.

То, что пес не понимал ее отвращения, особенно раздражало Тоню:

– Он у тебя какой-то тупица. Все время лезет ко мне своим мокрым носом.

– Тоня, – уговаривал ее Андрей, – у тебя просто предубеждение. Ты посмотри, какой он милый, как тебя любит. Ты подумай, ведь собаки – это в своем роде уникальные животные. Кто еще так тянется к человеку? А они только того и ждут, чтобы доказать нам свою преданность и любовь. Как же можно такое отвергать?

Однако негодование Тони все возрастало, пока однажды, ровно через год с начала их отношений, не разразилась гроза. В тот день Андрюша, открыв Тонечке дверь и увидев ее новый «имидж», попятился и чуть не упал, наткнувшись на не менее удивленного Пирата.

Дело в том, что свою яркую индивидуальность, «личность», как она себя величала, Тонечка стремилась подчеркнуть некими оригинальными, неожиданными находками и вывертами в оформлении своего внешнего вида. Андрей обреченно терпел все ее экстравагантные и безжалостные эксперименты над смазливым личиком, волосами, бровями и одеждой, но теперь, когда увидел ее обритой наголо, что как ни странно и вопреки логике, ее не испортило, Андрей не выдержал:

– Тоня, – робко осмелился удивиться он, – что ты с собой сделала? Ты же девушка. Как же без волос?

– Ты что! – воскликнула Тонечка, непоколебимо веруя в собственное физическое превосходство, которое он, тюня, не в состоянии был оценить. – Это же супер! Смотри, как клево! Ты ничего не понимаешь. Это сразу выделяет меня как личность.

– Тонечка, – кротко возразил Андрей, – человек выделяется умом и талантами, а вовсе, извини, не бритой головой.

Тонечка надула губки и отвернулась, однако через минуту ее мраморное личико разгладилось, обворожительный ротик раскрылся, и она произнесла:

– Ну ты и идиот! Только и умеешь, что нудить. Надоел уже хуже горькой редьки. И что я в тебе нашла? Ни рожи ни кожи. И денег нет ни… – Она употребила слово, которое услышать Андрею из обожаемых уст было особенно неприятно.

Повышенная интонация Тониного голоса вызвала беспокойство Пирата. Он покинул свой коврик и уселся посреди комнаты, доброжелательно поглядывая на обоих. Тоня словно только того и ждала. Ее гнев, не подогреваемый отпором безответного любовника, излился на собаку.

– Прогони отсюда эту псину, – закричала она, топая ногами, – от него воняет! – и картинно зажала нос платком.

Андрей впервые за весь год по-настоящему обиделся.

– Это неправда, Тоня, – строго сказал он. – Я его только вчера купал. И вообще, от него никогда не пахнет.

– Пахнет, я чувствую. И он лезет. Смотри, я вся в волосах. Лучше бы ты его продал.

– Как ты можешь такое говорить? – занервничал Андрей. – Я же его от смерти спас – вырвал из рук живодеров. Он мне теперь, как брат родной.

Глаза Тони сделались круглыми.

– Как, – спросила она с тихим ужасом, – ты взял его с улицы? Он что, дворняга?!

Последнее слово она произнесла потрясенным шепотом, наставив на Пирата обличающий перст и брезгливо отшатываясь. Пират потянулся обнюхать палец и застучал по полу хвостом.

– Да, дворняга. Ну и что? – воскликнул Андрей. – Какое это имеет значение? Он лучше и умнее породистых собак. Посмотри, как он красив. Породу веками выводил человек, а у него все свое, натуральное, от природы. Разве это не чудо?

Он осекся, наткнувшись на взгляд Тони. Она смотрела на него, прищурившись, с жестокой усмешкой, как экзекутор наблюдает за бессильными корчами своей жертвы.

– Так вот, слушай, – отчеканила она холодно и спокойно, – сейчас я ухожу и вернусь только тогда, когда этого отребья здесь не будет. Позвонишь мне, когда избавишься от него.

Она надменно прошла мимо собаки и, не оборачиваясь, вышла из квартиры. Пират потрусил за ней до двери, потом вернулся, сел, почесал за ухом и сладко, с прискуливанием зевнул.

Андрей машинально опустился на диван, еще плохо соображая, что произошло. Пират подошел и положил ему голову на колено, глядя снизу хозяину в лицо говорящими, любящими глазами. Андрей посмотрел на него и вспомнил другой взгляд, Тонин, беспощадный, презрительный и злой. Контраст был так велик, что все в нем разом двинулось, возмутилось, подавленное самолюбие взбунтовалось, и он наконец постиг всю глубину стыда и унижения, в котором барахтался, как в омуте, все последнее время.

Тонечка, победоносно шагая к метро, не догадывалась, что переступила в отношениях с Андреем ту уязвимую грань, которую переступать было нельзя. Она слегка удивилась, что Андрей не бросился за ней, не пытался удержать, но, зная свою власть над ним, не сомневалась, что ее распоряжение будет выполнено в самые короткие сроки.

Андрей вышел из дому, сел в машину и поехал в зоопарк. Хотя было воскресение, он решил проведать Чена. Его любимец Чен, макак резус, подрался из-за самки с более крупным сородичем и заработал рваную рану на предплечье. Чен, увидев Андрея, подскочил и уселся у него на коленях, обхватив его шею руками. От этой искренней ласки у Андрея на глаза навернулись слезы. Чен сочувственно поискал у него в волосах.

– Не ищи, малыш, – уныло сказал Андрей, – там ничего нет, ни снаружи, ни внутри. Вот, слышишь? – он постучал костяшками пальцев по голове. – Полный вакуум. Эх, брат, – с прерывистым вздохом проговорил он, прижимая к себе маленькое тельце, – не везет нам с тобой в любви.

– Андрей Александрович, – окликнула его молоденькая сотрудница зоопарка, – вас просит к себе Семен Трофимович.

Семен Трофимович был доктором биологических наук, научным руководителем Андрея, известным на всю страну ученым и путешественником. Андрея он любил и ценил, неоднократно брал с собой в экспедиции и доверял ему, как самому себе.

– Что-то ты квелый, друг, – сказал Семен Трофимович, увидев удрученное лицо Андрея, – а, понимаю – неприятности на сердечном фронте. Тут уж ничего не поделаешь. Все мы через это прошли. Стало быть, предложение мое придется тебе как нельзя кстати. Замыслил я, Андрюша, отправить тебя на Дальний Восток. Будет у тебя там время развеяться и посмотреть на все под другим углом. Сам же потом меня благодарить станешь. Через неделю к нам французы приезжают – Рене Мартен с женой, ну, ты о них слышал. С ними еще двое. Они хотят посетить Сихотэ-Алинский заповедник. Я бы сам с ними поехал, да годы мои не те, чтобы по сопкам карабкаться. А тебе это будет полезно. Заодно посмотришь там, что к чему. Браконьеры, говорят, лютуют вовсю. – Он углубился в рассуждения, расхаживая по кабинету: – Эх, давно пора не Африкой, а отечественными угодьями заняться. Вон, китайцы, – разводят у себя амурского тигра. Махнули на нас рукой. А ведь он наш, из Приморья. Как подумаю, что теряем, – сердце кровью обливается. Словом, поезжай-ка ты, Андрюша, с французами. Поснимай там, поразведай. Я с тамошним лесником свяжусь, Петром Григорьевичем. Он мужик правильный, надежный, все вам покажет и объяснит. Если тебе что надо будет, не стесняйся, говори. Командировку тебе оформим, о деньгах не беспокойся. Французов встреть и проводи в гостиницу «Россия». Я им там номера забронировал. Они все хорошо говорят по-английски, так что проблем с языком у тебя не будет.

Все последующие дни у Андрея даже в мыслях не было позвонить Тоне. Он твердо решил не встречаться с ней, пока не разберется в своих чувствах. Удивленная его молчанием, она стала трезвонить ему на мобильный, но он заблокировал ее звонки. У себя на квартире к телефону тоже не подходил. Тогда она пришла к нему домой и долго стояла у двери, держа палец на кнопке звонка. Он посмотрел в глазок и не открыл. Она явилась в зоопарк. Андрей как раз находился у заболевшей тигрицы. Момент был напряженный, и Тоне сказали, что ей придется прождать несколько часов. Она ушла, а в субботу он повез Пирата за город к родителям. Пес обожал бывать на даче, где можно было целый день проводить на воздухе, бегать в лес, где все пахло заманчиво и таинственно, бросаться за палкой в маленькое озеро и сидеть со всей семьей по вечерам на веранде у самовара. Поначалу, когда Андрей уезжал, Пират скучал и часами караулил его машину на проселочной дороге, но скоро усвоил, что горячо любимый хозяин неизменно к нему возвращается, и перестал изводить себя тоской.

Андрей провел субботний день и ночь у родителей, а с утра в воскресение поехал в аэропорт встречать французов.

Глава 4

Пещера оказалась неожиданно длинной. Ее основания таяли в темнеющей глубине, под сводами струилось теплое подводное течение. Вот показалось светлое пятно выхода. Неоновая рыбка юркнула и слилась с колеблющимся зыбким светом. Заколыхался, заиграл красками, надвинулся рифовый сад. Мягкие коралловые деревья цвета ванили кивали пушистыми ветвями, среди причудливых столбиков, вееров, плоских, как столы, светло-салатовых, похожих на капусту кораллов прятались яркие рыбки. Кругом цвели красные, зеленые, черные и белые актинии. Все переливалось, волновалось и двигалось, как огромный живой калейдоскоп. На склонах подводных скал закрепились розовые, пятнистые, голубые морские звезды. Из-под острого выступа выглянул морской угорь. У края донной впадины ощетинился твердыми усами многоногий омар. Пестрая тернистая морская звезда медлительно передвигалась по рифу на длинных, как у дикобраза, иглах. Рыбы-клоуны по-хозяйски сновали среди волнующихся лепестков-щупалец голубых анемонов. Над коралловыми зарослями, в струистом синем мареве, скользили неясными тенями рифовые акулы с белыми плавниками. Они настороженно покружили и благоразумно отступили, растворились в туманной толще воды. Над головой поверхность моря искрилась и играла, как пронизанный солнцем горный хрусталь. Золотые лучи преломлялись и разбегались во все стороны короткими светящимися мечами. Все ближе и ближе вспыхивала бликами светлеющая прозрачная синь – солнце брызнуло в глаза, и Маруф проснулся.

Он лежал на широкой кровати в номере гостиницы «Россия». Маруф встал, облачился в просторный белый халат, богато затканный серебряной нитью, перехватил стройный стан кушаком и стал похож на царя Шахрияра, ожидающего продолжения сказки Шехерезады. Он подошел к окну и увидел другую сказку – русскую. Прямо напротив высились величественные и незыблемые башни древнего Кремля. Маковки Храма Василия Блаженного соперничали яркостью и разнообразием красок с его ночными видениями.

– Вы только посмотрите на это, – обратился он к вошедшему Доменгу, – право, диву даешься, когда видишь, что могут сотворить воображение и руки человека!

– Я уже насмотрелся, – откликнулся юноша, – хорошо, что мы задержимся здесь на три дня. Посмотрим на все вблизи.

Через несколько минут к ним в номер заглянул Рене.

– Почему ты один? – спросил он Доменга. – Где Маруф?

– В ванне, – пробурчал тот. – Наводит на себя красоту. Пойду скажу ему, что ты пришел.

Маруф стоял в ванной комнате, перекрыв плечами зеркало, и подстригал маленькими ножницами бороду. Доменг встал на носки, заглянул в зеркало Маруфу через плечо и, увидев рядом с его ярким отражением свое миловидное матовое лицо, сравнением, однако, остался недоволен.

– Маруф, – сказал он, – почему бы вам не сбрить бороду? Метте не нравятся бородатые и усатые мужчины. Она сама мне говорила.

У Маруфа сделались испуганные глаза:

– Что же вы мне раньше не сказали? Я сейчас же избавлюсь от этой бесполезной растительности, – и немедленно стал приводить свое намерение в исполнение.

Доменг вернулся к Рене с видом нашкодившего ребенка и сообщил:

– Я уговорил его сбрить бороду.

– Правда? – оживился Рене. – Посмотрим, каков он будет без своего главного украшения.

Через десять минут Маруф появился перед друзьями еще более помолодевший, сияя светлым гладким лицом и белозубой улыбкой.

– Ну, как вы меня находите? – спросил он помрачневших злоумышленников. – Кажется, так совсем недурно. Пойду еще приму душ.

– Зря старался, – сказал Рене Доменгу, – хуже он от этого нисколько не стал.

Они спустились в ресторан и расселись вокруг стола.

– Что я вижу?! – воскликнула Мари при виде Маруфа. – Вам так очень идет. Вы выглядите значительно моложе.

– Благодарю вас, – обрадовался Маруф, – для меня особенно важно услышать мнение очаровательной женщины.

– А, понимаю, вы хотите понравиться вашей возлюбленной.

– Как приятно, когда красивая женщина к тому же умна и проницательна.

– Ладно, хватит любезностей, – бестактно оборвал их Доменг, заметив, что Рене скис. – Кстати, Маруф, – осведомился он с нездоровым любопытством, – сколько вам все-таки лет? Когда мы впервые встретились, вы выглядели глубоким стариком.

– Тридцать пять, – коротко ответил Маруф и о чем-то тревожно задумался, комкая в руках салфетку и неподвижно глядя перед собой.

Все, кроме него, приступили к завтраку.

– Все остывает, – поторопил его Рене, – не забывайте, что через сорок минут нас будет ждать Андрей.

Маруф нехотя поковырял в тарелке.

– Меня гнетет тяжкое сомнение, – сообщил он, – я старше Метты на двенадцать лет. Как, по-вашему, это не слишком большая разница?

– Просто огромная, – сказал Доменг, – не знаю, на что вы надеетесь.

Маруф изменился в лице и положил вилку.

– Доменг, – возмутилась Мари, – не говори глупостей! – и снова благосклонно обратилась к Маруфу: – Не обращайте внимания – мальчик перезанимался, его сейчас все раздражает. Спросите лучше меня.

Рене перестал жевать.

– Будь вы хоть на двадцать лет старше, – с воодушевлением продолжала Мари, – это не имело бы ровным счетом никакого значения. Чтобы вы, с вашими данными, и не добились расположения девушки! Никогда не поверю!

Рене свирепо вгрызся в яблоко и кровожадно захрустел, искоса глядя на Маруфа.

– Видите ли, – поник тот художественной головой, – я уже один раз делал ей предложение, но она почему-то мне отказала.

– Что значит «почему-то»? – снова затесался в разговор Доменг. – И младенцу понятно, что ей дорог кто-то другой.

– Это кто, ты, что ли? – недоверчиво спросила Мари.

Все повернулись и с сомнением уставились на Доменга. Юный самозванец заерзал на стуле, потом сорвал с себя салфетку и в отчаянии выкрикнул:

– Нет, не я! Не я, а он! Что, рады? Только зачем говорить человеку, что его любишь, если он этого не понимает?

– Что? Кто? – завертел головой Маруф от Доменга к Рене. – Кто любит? Кого?

– Да тебя она любит, – внезапно успокаиваясь и переходя на «ты», произнес Доменг. – Она сказала это тебе там, на острове, когда вы прощались, а ты ничего не понял.

– Она… это сказала?! – спросил Маруф, затем встал и вышел из зала.

– Что с ним? – удивилась Мари.

– Ты правильно поступил, – похвалил Рене, – нечестно было скрывать это от него.

– Уф, – выдохнул Доменг, – ты не поверишь, но у меня от души отлегло.

Скоро вернулся Маруф.

– Извините меня. – Он уселся за стол и с аппетитом принялся за еду. – Мне необходимо было побыть одному. Ты прав, Доменг: я круглый, законченный болван, и это самое мягкое для меня определение. Счастье было у меня в руках, – он негодующе и с удивлением посмотрел на свои руки, – а я повел себя, как слабовольный нерешительный хлюпик.

– Не вини себя, – посочувствовал Рене, – она все равно бы не осталась. Ты многого не знаешь. Но кольцо твое она носит. Во всяком случае, при нас не снимала.

– Вот видите, – воскликнула Мари, – вы зря терзались все это время! А теперь поторопитесь, – обратилась она приказным тоном ко всем сразу. – Нам пора. Андрей уже, наверное, заждался. Сегодня надо непременно попасть в Третьяковскую галерею. Давно мечтаю там побывать. Подумать только, я смогу увидеть «Демона» Врубеля в оригинале!

Андрей прохаживался в вестибюле в ожидании новых знакомых. Они тепло поздоровались и отправились на Красную площадь. Погода была чудесная. Златоглавая лучилась неисчислимыми куполами, дышала в лицо свежим ветерком; на площади царила праздничная атмосфера – люди улыбались, наслаждаясь солнцем, неповторимым чувством свободы и красотой архитектурного ансамбля. Андрей взял на себя роль гида и говорил без умолку, сам поражаясь своей осведомленности.

– Вы рассказываете с таким чувством, – заметила Мари. – Сразу видно, что вы очень любите свой город.

– Как же иначе, – с гордостью отозвался Андрей, – я здесь родился и вырос. Мы, коренные москвичи, чувствуем душу нашего города и, смею надеяться, сами являемся ее частью.

– О, как я вас понимаю! – вдохновенно подхватила Мари. – То же самое я могу сказать о Париже.

Они вышли на Манежную площадь и оттуда поехали в Третьяковскую галерею, где провели большую часть дня, захваченные волшебной силой искусства.

Мари долго молча простояла перед «Демоном», сидящим на фоне заката.

– Боже, какая трагедия! – произнесла она наконец.

– Пойдем, дорогая, – поторопил Рене, – меня уже ноги не держат, а посмотреть надо многое.

Они остановились перед картиной «Царевна Лебедь».

– «За морем царевна есть, что не можно глаз отвесть…» – продекламировала Мари во французском переводе.

– «Днем свет божий затмевает, ночью землю освещает…» – неожиданно подхватил Маруф.

– Не может быть! – воскликнула Мари. – Вы знаете Пушкина?

– Вы меня явно недооцениваете, – нисколько не рисуясь, ответил Маруф. – Я получил неплохое образование, к тому же всегда увлекался поэзией.

– Рене, ты слышал? – повернулась Мари к мужу, который сосредоточенно вглядывался в полотно, не обмолвившись до сих пор ни словом и что-то напряженно обдумывая.

– Где ты витаешь? Поделись с нами своим видением Врубеля, – предложила Мари.

– Да, да, – рассеянно и невпопад ответил тот и, помолчав, сказал: – Я вот думаю, Маруф, как бы ты отнесся к Метте, если бы она оказалась такой Царевной Лебедью?

Маруф, как ни странно, воспринял вопрос без юмора. Он пристально посмотрел на Рене, перевел взгляд на картину и снова на Рене.

– Почему ты спрашиваешь? – задал он встречный вопрос, буравя Рене глазами.

– Просто интересно, – напустил на себя безразличие Рене, – представь, что ты князь Гвидон, а твоя возлюбленная оказывается не человеком, а лебедем, ну как бы получеловеком, что бы ты почувствовал?

Маруф не ответил и снова пытливо уперся взглядом в картину, а Мари спросила:

– Почему она так печальна? Смотрите, сколько грусти в ее глазах. Ведь она соединилась с возлюбленным. Мне это непонятно.

– Быть может, потому, – сказал Рене, – что она оставляет ставшую ей родной свободную стихию ради любви. Она больше не испытает радости стремительного полета, не будет скользить по волнам навстречу ветру, «поверх текучих вод», не будет бить крылами, обдавая себя сладостными брызгами. Лебедь, водворенная в четыре стены, случайная, нездешняя гостья среди дворцовых интриг, пересудов и сплетен, недоброжелательства и страха перед неведомым, среди ткачих, поварих и бабарих – будет ли она счастлива?

Вот так я понимаю Врубеля, – закончил он, глубоко вздохнув. – Конечно, это мое субъективное восприятие. Все дело в том, что она напоминает мне одну девушку.

Маруф быстро обернулся, но Рене, избегая его взгляда, прошел к следующей картине, поздравив себя со своевременным отступлением. Доменг с Андреем, как видно, проникнувшись глубокой взаимной симпатией, показались в конце зала, о чем-то увлеченно беседуя.

После запоздалого обеда и небольшого отдыха они всей компанией решили прогуляться по набережной. Было еще совсем светло. Ветер стих, и над городом воцарился странный необъяснимый предвечерний покой. Кругом по-прежнему было много народу, не утихало уличное движение, курсировали прогулочные катера по Москве-реке, но все звуки были словно притушены, машины плавно скользили по мостовой, как в замедленной съемке; смех и голоса идущих мимо людей доносились будто издалека. Воздух в преддверии сумерек был совершенно неподвижным, однотонно блеклым, но чудно ласковым.

Маруф увлек Рене в сторону от остальных и сказал:

– Помнишь, о чем ты спросил меня в галерее? Не знаю, какую тайну вы от меня скрываете, но я уже понял, что есть нечто, чего я не ожидаю встретить. Не думай, что любовь к этой девушке для меня простая блажь, преходящая влюбленность или упрямое желание заполучить то, что от меня ускользнуло. Это даже не чувство, вызванное благодарностью за спасение. Между мной и Меттой существует прочная связь. Ее нельзя разорвать, она неподвластна обстоятельствам, времени, преградам.

Рене молчал, чувствуя, что надо дать ему возможность выговориться. Маруф же, найдя благодарного слушателя, которому можно излить наболевшее, увлекся воспоминаниями и не замечал, что отставшие спутники приблизились и с безмолвным сочувствием внимали его рассказу.

– Она не просто спасла мне жизнь, – продолжал Маруф, – но создала меня заново. Может, ты не знаешь, но, когда мы встретились, я был едва ли не трупом. Жизнь угасала во мне, желаний не оставалось; единственное, о чем я мечтал, – это поскорее умереть. Все, что меня волновало, составляло смысл жизни, медленно отступало в тишину, в непроницаемое жуткое молчание. Образы близких и дорогих мне людей растворялись и пропадали в туманной мгле. Я неотвратимо проваливался в черную яму полного равнодушия и бесчувственности. Из этого состояния апатии меня временами вырывали адские боли, настолько нестерпимые, что я приказал своим людям ни под каким видом не давать мне оружия, дабы не впасть в греховный соблазн оборвать свое жалкое существование одним милосердным выстрелом. Я прятался от всех, кто меня знал, на том острове, на другом конце света, как издыхающее животное прячется в укромном месте. И вот пришла эта девушка и выхватила меня в самый последний миг из непроглядной бездны. Почему она это сделала, я до сих пор понять не могу. Она видела и знала, что опасаться меня не приходилось, – я тогда использовал любую возможность, чтобы хоть ненадолго отрешиться от изводящих меня болей и общение с вами рассматривал как развлечение. К счастью, я не был озлоблен своей горькой участью, и все, что вас могло ожидать, – это легкий испуг. Но ее-то невозможно было провести. Зачем же она взяла на себя труд возиться с умирающим?

– Такова уж она есть, – сказал Рене, – творить добро – ее призвание. Она встретила страждущего и не смогла пройти мимо. К тому же, я предполагаю, что она сразу увидела в тебе нечто такое, чего не могли видеть остальные.

– Сегодня мне открылось многое, – продолжал размышлять вслух Маруф. – Она не стала бы просто так говорить, что любит меня. А если любит, почему отвергла? Ты в иносказательной форме дал мне понять, что она не свободна. Что-то держит ее, или… кто-то?!

Очевидно, эта мысль только сейчас пришла ему в голову, потому что лицо его вдруг потемнело, взгляд стал опасен и засверкал знакомыми колючими искрами, услужливое воображение мгновенно ввергло его в неистовый гнев. Едва сдерживаясь, он тихо проговорил со зловещей пугающей интонацией, так, что даже слушателям стало не по себе:

– Если кто-то удерживает ее силой, то ему придется познакомиться с Белым Шейхом, и тогда этот мерзейший из тварей пожалеет, что родился на свет!

– Успокойся, Маруф, – сказал Рене, вздрогнув от звука собственного голоса, – никто на нее не посягает. Что ты сам себя заводишь, в самом деле? Напридумывал черт знает что! И вообще, когда в следующий раз в тебе проснется Белый Шейх, пожалуйста, предупреждай заранее, а то кто-нибудь заикаться начнет.

– Прошу прощения, – извинился Маруф, поднимая с земли и подавая Мари сумочку, которую та выронила при явлении Белого Шейха, – такое предположение способно лишить человека всякого самообладания.

– Давайте фотографироваться, – робко предложила Мари, отходя подальше, – сначала я вас сниму, а потом вы нас с Рене.

Мужчины последовали ее совету, и скоро все увлеклись позированием на фоне Москвы-реки. В светлом вечернем сумраке все снова представилось легким и радостным. Постепенно город раззолотился огнями и расцветился рекламами.

Спустя некоторое время Маруф сказал Андрею:

– Вон там две большеглазые гурии уже давно наблюдают за нами. Это не твои ли знакомые?

Андрей повернул голову и увидел Тоню с подругой. Глаза у них, действительно, были вдвое больше обычного.

– Андрюша, – подбежала Тоня, – а я смотрю, ты ли это!

Она бросилась его обнимать, настойчиво заглядывая в лицо.

– Тоня, подожди, – смущенно повторял Андрей, отворачиваясь и пытаясь разомкнуть ее захлестнувшиеся удавкой руки, – ты же видишь, я не один. Это неудобно сейчас. Встретимся позже.

– Но ты не отвечаешь на мои звонки. Андрюшенька, ну прости, прости. Я знаю, что ты обиделся. Ну погорячилась я. У меня просто было плохое настроение. Да пусть остается твоя собака – мне совсем, совсем все равно. Скажи, что ты меня простил, – прижимала к себе Тонечка захваченного врасплох Андрея.

Сегодня на ней был роскошный длинный парик, и выглядела она сногсшибательно. Решимость оставляла Андрея, воля слабела; он чувствовал себя, как наркоман, который знает, что надо остановиться, но не может.

– Я буду ждать тебя дома через два часа, – сдался он, презирая себя за малодушие, – там и поговорим.

– Давно бы так, – сказала Тоня.

Для нее все снова встало на свои места.

– С кем ты здесь тусуешься? Это кто, иностранцы? Какие у тебя с ними дела? А ну давай, колись, – жеманно переключила она свое внимание на новых друзей Андрея, которые деликатно отошли в сторону и дожидались его, беседуя вполголоса. – Какие все клевые! А вон тот, высокий, просто супер! Не познакомишь?

– Зачем тебе? Они не говорят по-русски. – Он снова разозлился. – Тебе кто нужен, я или иностранцы?

Тоня выкатила на него глаза:

– Какой ты стал брюзга! Ты никогда так со мной не разговаривал. Хорошо, я пошла. Надеюсь, дверь ты мне сегодня откроешь.

Она взяла под руку подругу, которая за все время разговора не теряла времени даром и строила глазки Маруфу. Тот ласково улыбался в ответ, как делал это всегда в обращении с женщинами.

– Классный волчара! – заключили обе, окинув напоследок объект призывным взглядом.

– У тебя красивая девушка, – сказал Маруф Андрею, когда потерпевший поражение бунтарь вновь к ним присоединился.

– Ты слышишь мнение знатока, – не упустил ввернуть колкое словцо Доменг, – у него богатый опыт по этой части. Может, поделишься с нами?

Маруф и бровью не повел, лишь натянул ему кепку на нос. Что касается Андрея, тот сделался рассеян, разговор поддерживал с трудом и через полчаса распрощался, составив предварительно план осмотра достопримечательностей на завтра.

Глава 5

Доменг заглянул в колодец, откуда тянуло свежей прохладой и мерещился в сырой глубине слюдяной отблеск света на черной воде.

– У-у, – улегшись грудью на сруб, крикнул он в темный зев колодца. Звук его голоса поскакал упругим мячом по деревянным стенкам и сгинул.

Засунув руки в карманы, он послонялся по двору, осмотрел высокую поросль золотого шара, растущего у деревянной изгороди, потом, лавируя между клубничными грядками, прошел к дощатому сараю, где деловито ходили куры под бдительным присмотром гордого белого петуха. Тот заклекотал при виде дерзкого соперника, посягающего на законных жен, и наставил на него взыскательное око. Доменг, сообразив, что забияка сейчас задаст ему жару, не растерялся, схватил старую швабру, стоявшую у сарая, и приготовился к обороне. Проведя серию атак на швабру и не достигнув перевеса, чванливый задира отступил, оставив на арене сражения несколько белоснежных перьев.

– Тебя бы к нам в Замбоангу на петушиные бои, – пригрозил Доменг, – спеси сразу бы поубавилось.

Он посмотрел на юг. Отсюда уже и до родного Минданао недалеко. Прошлым летом ему удалось побывать дома. Пока за близких тревожиться не приходилось. Отец по-прежнему промышлял рыбной ловлей, а как только заканчивался сезон дождей, подрабатывал на морских прогулках для туристов на яхте, подаренной Маруфом. Доменг тоже посылал им сколько мог – так он чувствовал себя спокойнее. Маринг подросла – еще немного, и она расцветет юной девичьей красотой. В ее худенькой стройной фигурке и в чистых очертаниях личика угадывалась та особая утонченность, которая свойственна филиппинским девушкам. Свои иссиня-черные, гладкие как полотно волосы она, подобно своим подругам, любила украшать цветами сампагиты – местной разновидности жасмина.

«Теперь ей уже шестнадцать, – думал Доменг с нежностью. – Уж ей-то я не позволю горбатиться на чужих людей». Маринг писала, что многие ее подружки, едва окончив школу, нанимаются нянями или горничными за границу, чтобы их семьи могли свести концы с концами. Мать сообщила, что у девушки появились поклонники, распевающие серенады под окнами. Матушка Фели постоянно держала наготове лохань с водой, чтобы отгонять настырных ромео.

Дедушку Итоя время не брало – жилистый вьюн и балагур, он уже всем надоел своими рассказами о путешествии на Борнео, приукрашенными вымышленными подробностями и преувеличенными опасностями, избежать которых удавалось благодаря его храбрости и смекалке. Сейчас там дожди, да и здесь того и гляди налетят муссоны, тогда ливней не миновать. Лесничий Петр Григорьевич, в доме которого они остановились перед походом до Сихотэ-Алинского взморья, времени, выбранного для экспедиции, не одобрил.

– Сюда лучше приезжать осенью, – сказал он им в аэропорту Владивостока, где встречал их по просьбе Семена Трофимовича. – Что, как зарядят дожди, – никакие палатки не спасут. Пока бог миловал – тишь да благодать, но надолго ли – никому не ведомо.

Заскрипели дверные петли, и на крыльцо вышли Маруф и Андрей.

– Вот она – горная страна, – становясь рядом с Доменгом, сказал Андрей.

В неясной расплывчатой дали темнел лес, взбираясь по крутобоким сопкам, которые нескончаемой грядой громоздились на горизонте.

– Где-то там, за горами, живет Метта, – мечтательно вздохнул Доменг. – Поскорее бы ее найти!

– Никак не пойму, что может делать девушка в такой глуши, – удивился Маруф. – Там есть поселения?

– Вряд ли. Чем дальше в глухомань мы залезем, тем больше шансов ее встретить.

– Мальчики, идите обедать, – позвала Мари из окна, – не заставляйте хозяев ждать. Нас собираются таким борщом угостить – пальчики оближешь!

На следующее утро все встали спозаранок, спешно позавтракали, поблагодарили жену Петра Григорьевича за гостеприимство и выступили в поход. Все мужчины были изрядно нагружены палатками, спальными мешками, одеялами и провизией. Лишь у Мари висел рюкзачок за спиной, да видеокамера через плечо. Петр Григорьевич шагал впереди, одетый в форму госинспектора, в высоких сапогах, с двустволкой за спиной и охотничьим ножом на боку; в отворотах синей тужурки виднелась тельняшка. На вид ему можно было дать лет пятьдесят. Был он потомственным лесничим, дело свое любил, за лес болел душой, на своем участке знал каждый пень, куст, ручеек и иной жизни, без ежедневных обходов, для себя не представлял.

Путешественники тоже оделись соответственно – в свободные полотняные брюки и легкие рубашки. Доменг был в джинсах и неизменной футболке. У Мари на голове красовалась широкополая соломенная шляпа, из-под нее ясно глядели васильковые глаза и свободно спадали на плечи прямые русые волосы. Мужчины были в кепках с длинными козырьками, все, за исключением Маруфа, – он предпочитал довольствоваться своими густыми волосами, которые уже заметно отросли и лежали волнистыми прядями в художественном беспорядке.

Шли они быстрым шагом, едва поспевая за размашистой выверенной поступью лесника. Дом его стоял на отшибе ближе к лесу; наезженных дорог здесь не было, лишь две полузаросшие травой колеи вели к притаившемуся среди холмов поселку.

– Тут до моря рукой подать, – говорил Петр Григорьевич, а Андрей переводил. – Перевалим эти сопки, там пойдут низины, луга, потом болото. Через болото я вас переведу, а дальше пойдете сами. За топью снова сопки – по ним уже и выйдете к морю.

Бояться нечего – одно мелкое зверье по лесу шастает. Может, олени когда забредут, а что до медведей, так те поглубже ходят, сюда редко наведываются.

– А тигры, – забеспокоилась Мари, – спроси про тигров.

– Да какие теперь тигры, – горько усмехнулся лесник, – я за свою жизнь их пару раз видел, да и то издали. Вот отцу моему чаще доводилось встречать – в молодости. Тогда лес богаче был всякой живностью, и леопарды водились, и изюбры стадами ходили. А нынче и не поймешь, то ли перевелись звери, то ли подались в другие края.

– А часто ли браконьеры беспокоят? – спросил Андрей.

– Этого добра всегда хватает. Народ ушлый, несознательный, свои же родные края разоряют, лишь бы чего урвать. Мы здесь с ними воюем, на море – рыбнадзор. Вот так и живем, не скучаем.

Путники вошли в лес и остановились около квартального столба.

– Отсюда начинается мой участок, – пояснил Григорьич, – одиннадцать кварталов – все мои. Везде глаз да глаз нужен – где какой паразит или короед завелся, где деревья болеют. Тогда надо звать специалистов по лесоустройству. А как же иначе, в обиду лес не дадим. Вот они, красавцы, – сказал он, любовно похлопывая по стволу громадного кедра, – этот у нас старожил, чего только не повидал на своем веку.

Миновав небольшой кедровник, они очутились в перелеске, где росли молодые ели.

– Какой изумительный воздух, – заметил Андрей, – словно дышишь чистыми кристалликами с ароматом хвои.

– Странно, я как будто уже ощущал этот запах, – сказал Маруф, – и этот лес мне удивительно знаком.

Они шли по сплошному коричневому ковру из прошлогодних иголок, сухого валежника и шишек, который пружинил и поскрипывал под ногами. Вскоре вновь сплошной стеной встали кедры, но теперь часто попадались развесистые пихты и ели. Идти стало труднее из-за бурелома. То и дело приходилось обходить поваленные махровые стволы, бугры и ухабы, тихие прозрачные ручьи в глубоких канавках с высокими берегами. Часто путь преграждали заросли колючего кустарника.

День занимался ясный, теплый, и темнохвойный лес постепенно расцвечивался лучами восходящего солнца. Петр Григорьевич вел гостей по едва заметной извилистой тропе, которая петляла из стороны в сторону, огибая мелкие овражки и холмы, ползла вверх-вниз по небольшим пригоркам, пересекала ручьи и наконец вынырнула из леса на раздольный высокотравный луг.

Путешественники не удержались от восторженных восклицаний: чарующе свежая, в крупных каплях росы, блестящая изумрудная трава росла буйно высоко и густо. Кругом в несметном количестве пестрели цветы на длинных стеблях – кустилась желто-белыми островками ромашка, синели васильки, источали аромат багряные пионы, в стороне у ручья сиреневым облаком колыхались ирисы, лилии кивали целыми созвездиями оранжевых колоколов. Луг звенел стрекотом кузнечиков, низким жужжанием толстых черно-коричневых шмелей, трещали крыльями стрекозы; в цветах, часто перебирая мохнатыми лапками, копошились пчелы, муравьи пили воду из округлых тугих капель, в которых непостижимым образом отражался весь луг; сотни ярких бабочек кружились над цветами, сходясь и расходясь в неутомимой мазурке. Все здесь двигалось, порхало, благоухало и пело, сладострастно искрилось в лучах солнца, и люди остановились в нерешительности, опасаясь нарушить своим незваным вторжением жизнь этого сверкающего мира, где все свершалось по своим законам и в своей идеальной гармонии.

Пройти через влажные заросли все же пришлось. Под ногами зачавкала почва; трава, доходившая до груди, полегла широкой бороздой.

– Ничего, подымется, – успокоил Григорьич, – у каждой из этих травинок такая воля к жизни, какая нам и не снилась.

Солнце начинало пригревать основательно. Путники притомились и запарились. Что до Григорьича, то он шагал впереди, как ни в чем не бывало, не сбавляя скорости, ничуть не запыхавшись, при всем том успевал давать пояснения.

Высота травы начала снижаться, появились проплешины почвы, поросшей плотным белесым мхом. Стало ясно, что отряд приближается к болоту. Лесник завернул вправо, обходя кочковатую трясину, и вывел своих подопечных к неширокой гати, настланной длинными бревнами.

– Держим дистанцию в два метра и проходим, – скомандовал Григорьич и ступил на шаткий настил.

Бревна захлюпали и притопились. За лесником с опаской последовал Рене. Мари поначалу смело и решительно прошла половину пути, но, оглянувшись вокруг и осознав себя посреди зыбкой хляби и мшистых кочек, между которыми булькала илистая жижа, заросшая ряской, вдруг заробела и встала как вкопанная, не в состоянии двинуться ни туда, ни сюда. Все остановились и принялись ее успокаивать. Они потратили на уговоры около четверти часа, но ничего не добились. Подойти к ней близко, тем более с грузом, никто не решался.

– Смотри на меня, Мари, – внушал Рене, начиная терять хладнокровие, – давай, иди прямо ко мне.

– Не пойду, я боюсь.

– Ты же у меня храбрая. Возьми себя в руки и иди.

– Ни за что! Я чувствую, что упаду.

– И что ты предлагаешь? Будем вот так торчать посреди болота?

– Не кричи на меня, – сказала Мари.

– А я и не кричу, – разорался Рене, – я всего лишь прошу тебя успокоиться!

У Мари задрожали губы и на глазах выступили слезы. – Тихо, тихо, – вмешался шедший следом Маруф. – Рене, пройди вперед и освободи дорогу. Я знаю, что делать. Доверься мне.

Рене кивнул ожидавшему в отдалении леснику. Один за другим они достигли конца гати и ступили на твердую почву. Маруф положил поклажу на бревна, бегом преодолел расстояние, отделявшее его от Мари, подхватил ее на руки, быстро проследовал со своей ношей до конца настила, вручил перепуганную женщину супругу и пошел обратно за мешками.

– Ну, все, – сказал Петр Григорьевич, когда подошли отставшие спутники, – дальше пойдете сами. Курс держите на юго-восток. Если не собьетесь, часа через два выйдете к побережью. Вот вам на всякий случай ракетница. Хотя здесь и безопасно, но так мне будет спокойнее. Обратно тем же путем не возвращайтесь. Пойдете по берегу моря на юг. Так путь длиннее – придется огибать гряду, – но легче. С огнем поосторожнее. Другим бы не позволил, но знаю, что вы сами печетесь о природе. Ручьи здесь чистые, есть родники, даже минеральные, так что без воды не останетесь.

Попрощавшись с проводником, члены отряда решили наконец-то сделать привал на осененном деревьями пригорке. Мужчины скинули взмокшие рубашки и с наслаждением подставили разгоряченные спины под прозрачную струю стекавшего с горы ручья. Доменг и Андрей развлекались, брызгая друг в друга водой. Мари, еще бледная после приключения на болоте, тоже умылась и расположилась в тени, на пушистом травяном ковре.

Рене с виноватым видом подсел к ней:

– Прости, что я сорвался. Это все нервы.

– Нервы, как и мускулы, у мужчины должны быть крепкими, – как всегда категорично высказалась его дражайшая половина.

– Ты на что намекаешь? – насупился Рене и посмотрел на Маруфа, плескавшегося в ручье.

– Только не вздумай опять строить из себя ревнивого мавра и скрежетать зубами. Лучше поблагодарил бы человека, – смягчилась Мари. Потом обняла его и добавила: – Зато ты у меня обаятельный.

– И на том спасибо, – пробурчал Рене.

Подошел Маруф, успевший облачиться в свежую рубашку.

– Сейчас бы чашку крепкого кофе, – сказал он.

– Это нетрудно устроить, – захлопотал Рене, – мигом разведем костер, заодно и перекусим.

Пообедав и отдохнув, путешественники снова двинулись в путь. Преодолев крутую сопку, густо поросшую ясенем, кленом, раскидистыми дубами и кустами орешника, они очутились перед новым препятствием – следующая сопка была еще круче и лесистее. Бурая мягкая почва разъезжалась под ногами. Приходилось хвататься руками за ветви деревьев, чтобы не упасть. На вершине горы открылась старая вырубка, заросшая колючим кустарником с бледно-сиреневыми, собранными в зонтики мелкими цветочками.

– Кажется, это какое-то лекарственное растение, – заключил Андрей. – Скорее всего, элеутерококк.

– А ведь здесь и женьшень должен расти, – вспомнил Рене, – вот бы взглянуть на это легендарное растение хоть одним глазком. Я уверен, что в дикой природе оно действительно обладает чудодейственными свойствами.

– Вряд ли нам повезет. В наше время отыскать в лесу женьшень почти невозможно.

С другой стороны негостеприимной сопки оказался еще один просторный луг, не менее прекрасный, чем первый. Не чуя под собой ног после трудного подъема и спуска, путники присели отдохнуть на толстых корнях вековых деревьев, растущих у подножия горы.

– Я видел этот луг, – снова сказал Маруф, – именно этот – и бор вдалеке, и горы вокруг.

– Меня радуют твои слова, – оживился Рене, – возможно, мы уже близки к цели.

Доменг выбежал на середину лощины, сложил рупором ладони и закричал:

– Метта! Отзовись, это мы! Мы здесь!

Его звонкий голос разнесся далеко над холмами и затерялся где-то в лесу.

Старинный заповедник безмолвствовал, не впуская посторонние звуки в природную полифонию. Птицы чирикали и заливались трелями на разные голоса, оглушительно дребезжали кузнечики, гудели жуки, журчал ручей в траве, деревья согласно шелестели кронами, словно все знали, но хранили извечную тайну леса.

– Можно подумать, что ваша подруга – лесная дева, – удивилась Мари, – услышит вас и выйдет из зачарованной дремучей чащи.

– Так оно и есть, – отозвался Рене, – с этой минуты мы вступаем в сказку. Готовьтесь, вас ждут чудеса.

Маруф, прищурившись и кусая былинку, испытующе смотрел на Рене. Андрей тоже был заинтригован странным поведением спутников:

– Не думал, что в наших лесах еще водятся русалки, лешие или Змеи Горынычи, когда и зверья-то почти не осталось.

– Насчет русалок и леших не знаю, – ответил Рене, – а вот Змей Горыныч и поныне здравствует.

– Довольно загадок, – решительно оборвал их Маруф и встал, – надо поторопиться, а то мы и к вечеру до моря не доберемся.

Миновав луг и кедровый бор, они снова уперлись в бок высокой горы.

– Я этого больше не вынесу, – пожаловалась Мари, – опять карабкаться наверх! Мне уже становится дурно.

– Для таких случаев у нас есть Маруф, – тут же встрял Доменг.

С превеликим удовольствием, – не растерялся тот, – а ты понесешь мои вещи.

– С какой стати? – напыжился Доменг. – Это обязанность Рене. Ты несешь его жену, а он твои вещи.

– Все, я уже иду, – объявила Мари и полезла на гору, – больше вы не услышите от меня ни единого слова.

– Какое счастье! – от души сказал Рене.

Вершина горы оказалась неожиданно плоской, поросшей старыми, широко раскинувшимися деревьями. Идти стало легче. Путники повеселели и ускорили шаг, двигаясь в том направлении, где по их расчетам находилось побережье.

Широколиственный лес поражал своей красотой. Мимо проплывали маньчжурские липы с огромными сердцевидными листьями, дубы-исполины, клены, листва которых осенью окрашивает лес в огненно-красный цвет; плотно разросся отцветший багульник.

Путешественники уверенно шли вперед, уже предвкушая увидеть море, но неожиданно вышли к глубокому оврагу. Гора здесь словно раскололась надвое, обнажив каменное нутро и открыв путь для неширокой горной речушки.

– Спустимся вниз, – предложил Андрей, вытаскивая из рюкзака веревки и крюки. – Река обязательно выведет нас к морю.

– Я спущусь без веревок, – заявил Доменг, оглядывая отвесный склон, на котором кое-где, въевшись в породу цепкими корнями, росли маленькие жилистые деревца, – это совсем не трудно, – и, не дав времени себе возразить, полез вниз.

– Стой! – отчаянно закричал Рене, опоздав ухватить беспечного юношу. – Ты что, очумел? Сейчас же вернись!

Доменг продолжал осторожно спускаться, утвердившись в том мнении, что задача эта вполне выполнима, так как рифленая скала имела много удобных выступов и выемок, но, посмотрев через плечо в самом начале спуска, вдруг заметил длинное, яркое, разноцветное тело, мелькнувшее в разъеме плотных кустов. Рванувшись в радостном нетерпении, он опрометчиво оперся ногой на ненадежный камень и, не успев ничего сообразить, стремительно полетел вниз, прямо на громадные валуны у подножия скалы. На ничтожную долю секунды время для него остановилось; взвихренное сознание вырвало из клубка мыслей и чувств образы его близких и лучистый согревающий взгляд Метты, и он полетел дальше, навстречу безвременной гибели. Безвольно ожидая жестокого удара и не в состоянии удивляться, он все же удивился, ощутив, что падение замедлилось. Теперь он уже не падал, а плавно опускался, видел в деталях все выступы и впадины скалы, трещины и птичьи гнезда, и скоро окончательно завис над землей на невидимой мягкой подушке, которая бережно опустила его на траву между камнями.

Сидя на земле, как упавший посреди игры ребенок, бледный и растерянный, переводя незрячие зрачки с камня на камень, он вдруг увидел то, что мгновенно осмыслило его взгляд и заставило вскочить на ноги.

Почти скрытый продолговатым валуном, лежащим впритык к подножию скалы, блеснул в свете солнца кровавый рубин в знакомой оправе. Горячая волна радости захлестнула Доменга. Он бросился к валуну и пал ниц, обхватив его руками.

– Метта, – закричал он, вложив три года тоски в дорогое имя, – я нашел тебя! Наконец-то!

– Скорее это я нашла вас, и как раз вовремя, – сказала Метта, принимая истинное обличье. Она смотрела на него тем взглядом, который пригрезился юноше перед поверженной ею смертью.

Скала, на которой остались стоять пораженные ужасом спутники Доменга, нависала глыбой над землей, и потому они не могли видеть того, что происходило у ее основания.

– Обрадую их, скажу, что ты здесь, – заторопился Доменг.

Метта его остановила:

– Подожди, сначала скажи мне, что там за люди с вами. Можно ли им доверять?

– Они наши друзья, и с нами жена Рене – все прекрасные люди. Ты сама в этом скоро убедишься.

– Не все открыто одному человеку в другом, – возразила она, – я должна сама посмотреть. Скажи друзьям, чтобы прошли вдоль обрыва метров сто, там есть спуск. Потом ждите меня здесь, в ущелье. Вечером я к вам приду.

Она резво прыгнула в кусты и исчезла. Доменг выбежал на открытое пространство и прокричал друзьям, куда надо идти. Рене отер холодный пот со лба, поднял с земли помертвевшую Мари; путники пришли в себя и медленно двинулись по краю пропасти. Когда Доменг сорвался, им было видно, как он мягко приземлился, посидел, потерянно озираясь, потом вскочил и скрылся из виду под кручей.

– Какое легкомыслие, – лепетала Мари, не в силах унять дрожь в ногах, – он мог разбиться насмерть. Слава богу, что ему так невероятно повезло.

Маруф и Андрей молчали, совершенно сбитые с толку происшедшим. Рене тоже хранил молчание, но как только все спустились вниз, отвел Доменга в сторону и забросал вопросами:

– Ты видел ее? Ведь это она спасла тебя. Что она сказала? Почему ушла?

– Она обещала прийти вечером. Хочет сначала разобраться в незнакомых ей людях.

– Ты не сказал ей о Маруфе?

– Нет, я рассудил, что ей лучше самой решить, стоит ли с ним видеться.

Рене покачал головой:

– Не знаю, правильно ли ты поступил. Присутствие Маруфа может стать для нее большой неожиданностью. Трудно предугадать ее реакцию. Как бы она не ушла, не повидавшись и с нами.

– Она найдет способ с нами встретиться. Я уверен в этом.

– Ладно, подождем. Вечером все разъяснится.

Рене вернулся к пребывающим в неведении спутникам и объявил:

– Разбиваем лагерь. Ночь проведем здесь. Позже я объясню вам, для чего это нужно. К тому же Мари сильно перенервничала и не сможет продолжить путь.

Ущелье было на редкость живописно. Деревьев здесь не было, но кусты росли высокими зарослями и были сплошь увиты лианами актинидий с пестрой зелено-розовой листвой. Они подступали вплотную к чистой мелкой, но быстрой речке и укрепляли корнями ее невысокие берега.

Путешественники расположились на свободной от кустов травяной лужайке. Маруф с Андреем взялись таскать валуны, в великом множестве разбросанные по берегам, и соорудили из них подобие стола и стульев. Доменг даже сделал себе кресло, укрепив плоский камень стоймя, как спинку, и сразу же развалился, задрав ноги на самодельный стол.

– А ну-ка вставай, бездельник, – шугнул его Рене, – марш за хворостом – будем костер разводить! Мы все из-за тебя еле ноги переставляем, так что ты у нас самый трудоспособный.

Маруф вызвался составить Доменгу компанию, а Рене с Андреем устанавливали палатки. Мари расстелила на мягкой травке одеяло, прилегла отдохнуть и привести в порядок расстроенные чувства. Андрей, закончив дела, примостился у воды, глядя, как ярится поток, бурля и пенясь, огибает обточенные камни и сердито треплет склонившиеся к воде ветви кустов. Мысли его унеслись в недавнюю бурную ночь с Тоней, но радости эти воспоминания ему не принесли. Он знал: стоит ему вернуться домой, все начнется сызнова – его слабоволие, бесхарактерность, неспособность ей отказать, и так будет до тех пор, пока она не растопчет и не выбросит его, как ненужную сломанную вещь. Подскочил Доменг и пристроился рядом, закинув ему руку на плечо.

Глава 6

Надвигались безветренные сумерки. Вода в речушке темнела и тускло серебрилась. В ущелье залегли длинные тени. Сложенный из сухого еловника и шишек костер разгорался и выбрасывал в воздух снопы белых искр. Тянуло ароматным дымком, угольки весело потрескивали, а мгла все густела, скрывая очертания нависших круч, сливая кусты в одну сплошную лиловую массу.

Метта бесшумно прокралась и залегла в неподвижных зарослях, в десяти шагах от путешественников, расположившихся вокруг костра. Доменг был неспокоен и вертелся, ожидая ее обещанного появления. Двое мужчин сидели к ней спиной. Рене притянул к себе Мари, а она, положив ему голову на плечо, выговаривала Доменгу, величая его извергом и сумасбродом. Метта послушала и улыбнулась: «Ругает, но любит, можно дальше не смотреть, мы с ней подружимся. А это кто томим любовью?.. Он несчастлив… Девушка его не стоит, но, как известно, рассудок тут бессилен. Посмотрим, кто третий… Та же история – и этот влюблен», – добродушно усмехнулась она, вглядываясь в образ девушки с длинными разноцветными волосами, чем-то смутно знакомый. Она встретилась с ней взглядом – со своими собственными глазами! Это была она сама! Ее словно толкнуло в грудь, и она вскочила. Этот третий… это был… Шейх!!!

Она бросилась бежать вверх по ущелью, не разбирая дороги, натыкаясь на камни, срываясь в реку. Наконец забуксовала на середине потока, на речной гальке, неистово стремясь продолжить бег, но не в силах преодолеть ускользающие круглые камешки, встала, с трудом переводя дыхание, пытаясь обуздать рвущееся из груди сердце. Так она стояла неподвижно в реке, обдаваемая напористым течением, во тьме звездной ночи, и полная луна, надев личину целомудренной восточной девы, строго взирала на нее с небес.

«Что же мне делать? – думала она в тошной муке. – Он просто испугается, увидев меня в таком виде. Он возненавидит меня. Принять облик человека? Рано или поздно он узнает. Что тогда?». Мысли ее совсем спутались, глаза налились слезами. Она понуро вышла из реки, и вода капала с ее тела, как горе с сердца.

«Нет, пусть уж лучше узнает сейчас. Скрывать свою истинную суть – значит обманывать и его, и себя. Будь что будет».

Она медленно направилась обратно к лагерю, изо всех сил пытаясь собрать смятенные чувства в решимость, но это ей плохо удавалось. И все же она испытывала страстное желание еще раз увидеть человека, который никогда не покидал ее мыслей, но до сегодняшнего дня казался манящим, но лишенным надежды на воплощение образом, бережно хранимым ею в сердце.

Она снова затаилась в кустах и снова видела лишь его спину, но вот он повернул голову, говоря что-то Доменгу, и она, замерев всем своим существом и почти не дыша, прикипела непросохшими глазами к расплывающемуся в тумане ее слез профилю.

Тем временем Рене счел, что настала пора открыть собравшимся причину их задержки в ущелье.

– Я должен попросить у всех вас прощения за то, что мы с Доменгом от вас кое-что скрыли, – торжественно начал он, и непосвященные сразу обратились в слух. – Сегодня Доменг видел Метту и даже с ней разговаривал. Сядь, Маруф, не надо волноваться! Скорее всего, она сейчас появится. Хочу попросить и даже требую: что бы и кого бы вы ни увидели – никаких вскриков, резких движений, никаких съемок и вспышек фотокамер. Давайте-ка их сюда, – решил он перестраховаться и собрал всю видео– и фототехнику в сумку.

– О чем ты все время толкуешь? – спросила Мари. – Можно подумать, что мы готовимся к приему английской королевы.

– Она и есть королева здешних лесов. Увидишь все сама. Не требуй сейчас объяснений. Осталось потерпеть совсем чуть-чуть.

Заинтригованные таким предисловием, друзья настороженно притихли, глядя на крутящиеся искры, пучками взлетающие в ночное небо.

Доменг первым услышал, как зашумели кусты и покатился, ударившись о другой, камень. Он вскочил, остальные дружно повернулись в сторону его разгорающегося радостью взгляда. В темноте, за чертой светового круга, что-то запереливалось, заблистало, словно там внезапно откинулась крышка сундука с драгоценностями, фантастическое сияние надвинулось – на поляну, щурясь от выбросов пламени костра, вышла Метта и остановилась поодаль в нерешительности. Ее изумительная кожа была покрыта дрожащими каплями воды, которые искрились отражением огня и ее ярких красок, – казалось, что она вся усыпана бриллиантами. Разновысокие золотые рожки на голове в неверном освещении костра выглядели, как сверкающая царская корона.

Доменг, вопреки указаниям Рене, все же подбежал к Метте и обнял ее за шею. С его плеча она боязливо глядела на Маруфа, страшась отыскать на его лице, и, к счастью, не находила, признаки отвращения или отчуждения, к чему она себя готовила, но вряд ли смогла бы перенести.

Новички, не видевшие ее прежде, стояли, как громом пораженные.

– Кто это? – с трудом произнесла Мари, не веря собственным глазам.

– Эт-то… дракон?! – заикаясь, спросил Андрей и сделал шаг вперед.

– Это наша Метта. Не подходите – она может испугаться незнакомых людей, – предостерег Рене, сам не в силах оторвать глаз от чудного образа.

Маруф, кажется, вовсе лишился способности изъясняться и превратился в неподвижное каменное изваяние.

– Пусть Рене скажет им все, как есть, – сказала Метта Доменгу. – Я буду ждать тебя неподалеку. Принеси мне какую-нибудь одежду. Потом я выйду в привычном для вас виде.

– Ты уверена, что сможешь измениться?

– Я слишком долго была в образе Метты-девушки и хорошо его запомнила. Скоро ты в этом убедишься. – Она отпрянула во тьму ущелья, всколыхнув рдеющие отсветом костра кусты.

Маруф, выйдя из столбняка и вновь переходя в разряд одушевленных предметов, неожиданно для всех вскипел гневом.

– Где тот худородный и бесчестный ифрит, что напустил на нашу принцессу злые чары? – грозно вопросил он, сжимая кулаки и обводя окрестности недобрым взглядом. – Проклятый не уйдет от меня! Я вытрясу подлое колдовство из его мерзкой душонки!

– Полно, Маруф, – сказала Мари с известной долей скептицизма. – Вы же взрослый современный человек. Неужели вы всерьез верите в эти сказки? Какие джинны, какие ифриты? Девушка-дракон! Ну, дракон еще куда ни шло. Возможно, мы что-то недоглядели в природе, хотя я и в это ни за что бы не поверила, не увидь все собственными глазами. Но девушка! Не смеши людей, Рене.

– Но ведь кто-то ее заколдовал? – уверенно настаивал Маруф. – Это была она, Метта. Ее глаза я узнал бы из тысяч. Я тоже никогда не верил в сказки, но сегодня к нам вышла Царевна Дракон, – мы все видели корону на ее голове. Хотите сказать, что у нас была групповая галлюцинация?

Доменг, порывшись в сложенном кучей походном имуществе, выхватил сумку с одеждой для Метты и убежал в темноту.

Андрей возбужденно метался взад и вперед, хватаясь за голову.

– Дракон! – восклицал он. – Уму непостижимо! Ведь это сенсация! Какая невероятная красота! Я должен еще раз ее увидеть. Отдай мне видеокамеру, – он бросился искать сумку, припрятанную Рене.

– Стоп, – преградил ему путь Рене, – эта сенсация останется между нами. Метта доверилась нам не для того, чтобы мы разгласили тайну существования драконов в нашем ненадежном обществе. Остынь, Андрей! Сядьте все и выслушайте меня.

Андрей нехотя подчинился, остальные тоже расселись на каменных сидениях, и Рене приступил к изложению фактов.

– Вы оба в какой-то степени правы, – обратился он к Мари и Маруфу, – Мари в том, что дракон не может стать человеком, а ты, Маруф, в том, что мы действительно видели Метту. Метта – дракон. Это разумные, я бы даже сказал, более разумные, чем люди, существа. Они могут маскироваться, как хамелеоны или гекконы, но не только под окружающую среду – они способны скопировать живое существо, в том числе человека. Сейчас Метта выйдет к нам в образе человека, но при этом она останется драконом. Ты понимаешь меня, Маруф? Она сохранит все свои свойства дракона, а свойства эти колоссальные. У них огромный запас энергии – ведь это Метта остановила падение Доменга, вы сами видели это «чудо». По правде сказать, я и сам еще не знаю всех ее способностей, но одно знаю наверняка – человеком она стать никогда не сможет, и с этим тебе придется смириться, Маруф. Теперь ты понимаешь, почему тогда, на острове, я отрицал возможность вашего брака? Дракон и человек не могут быть вместе, и тут уж ничего не поделаешь.

А ты, Андрей, должен понять: драконы не желают, чтобы о них узнали люди. Это их право, и мы должны его уважать. Не сомневаюсь, что, поразмыслив, ты убедишься в правильности их позиции.

Он еще долго говорил и многое поведал о драконах.

– Это невозможно! – несколько раз восклицала Мари по ходу повествования.

Рене ожидал, что все сказанное окажет на Маруфа удручающее действие, но, к своему удивлению, следов печали на его лице не обнаружил. Тот имел вид человека, оказавшегося перед серьезным препятствием, которое надо преодолеть во что бы то ни стало, и о том, чтобы отступить, не может быть и речи. Позже эта еще неизвестная спутникам черта его характера, неистового упрямца, который никогда не сдается и ни перед чем не останавливается, доставила всем немало хлопот.

Пока они разговаривали, Доменг отыскал Метту. Она лежала у реки, положив царственную головку на лапы, и по-прежнему пребывала в глубоком унынии.

– Что он сказал? – спросила она юношу.

– Он думает, что тебя кто-то заколдовал, и сильно переживает.

– Бедный, – вздохнула она, – он готов поверить в сказку, но сказок, к сожалению, не бывает.

Доменг вернулся с сумкой на поляну и сообщил:

– Метта одевается и сейчас придет.

Через десять минут она действительно появилась и снова ввергла всех в небывалое волнение.

Теперь она не казалась подростком. Весь ее облик стал мягче и изысканнее, красота расцвела неповторимым очарованием женственности. Так и не справившись с обуревавшими ее сомнениями и нерешительностью, она была дивно хороша в своем прелестном смущении. В ее громадных глазах горело и плавилось червонное золото, на ресницах дрожало отображением облачко янтарной пыли. Пунцовая змеистая прядь, отделившись от сверкающей радуги тяжелых волос, уютно лежала в изящном изгибе юной шеи. Чистую линию щек оттенял тончайший румянец. Она остановилась в трех шагах от костра с чуткой грацией готового к бегству дикого животного и обратила неуверенный взор на Маруфа.

Присутствующие обомлели. Мари перекрыла ладошкой возглас восторженного изумления. Андрей часто замигал и торопливо протер глаза. Рене счастливо и неудержимо заулыбался и, не в силах более сдерживаться, подскочил к девушке и сжал ее в объятиях.

– Вот оно, самое поразительное чудо на свете! – воскликнул он. – Вы видите его воочию!

Доменг нетерпеливо оттер его от Метты и тоже полез обниматься.

– Мари, иди познакомься. – Рене представил Метте свою супругу, которая порядком смешалась. – Прошу любить и жаловать!

Метта задержала взгляд на его синеокой подруге, потом прозвучал ее мелодичный голос:

– Я помогу тебе, не печалься.

– О чем ты, звезда моя? – удивился Рене. – У нас с Мари все в порядке.

Она в ответ лишь улыбнулась и с любовью провела пальцами по его щеке. Затем повернулась к Андрею и доверчиво протянула ему обе руки, приведя молодого человека в неописуемый трепет.

– Я рада обрести нового друга, – сказала она по-русски.

– Как? Не успели познакомиться, а уже секреты! – шутливо воскликнул Рене.

– Я только хотела сказать Андрею, что стала богаче еще на одного близкого человека.

Она отклонилась в сторону, чтобы увидеть Маруфа, который стоял за спиной у Андрея и, по всей видимости, снова накрепко прирос к земле.

– А теперь поздоровайся с Маруфом, – лукаво сказал Рене, – а то мы о нем совсем забыли.

– Я не забыла, – зардевшись, молвила красавица, – и никогда не забывала.

Свидетели этой романтической встречи, потеряв всякое приличие, с интересом уставились на Маруфа, ожидая взрыва цветистого и сладкозвучного красноречия, но тот почему-то молчал, устремив на девушку пламенный взор.

– Кажется, он растерял все свои комплименты в дороге, – ляпнул зловредный Доменг.

Мари повернулась к нему со свирепым видом, но тут Маруф вновь обрел дар речи и произнес, как во сне:

– Слова здесь бессильны.

– Пошли, хватит пялиться. – Мари потащила мужчин в сторону. – Пусть они спокойно поговорят.

Усевшись на почтительном расстоянии и предоставив молодой паре относительное уединение, они тихо переговаривались, исподтишка наблюдая за влюбленными.

Маруф, оправившись от первого потрясения, сжал руки девушки в своих и что-то горячо доказывал, неотступно глядя ей в лицо. Спустя некоторое время она беспомощно оглянулась на Рене, и он счел возможным вмешаться.

– Все в порядке? – подошел он к ним, чувствуя, что Метта с трудом выдерживает натиск пылкого поклонника.

– Разве ты все ему не сказал? – спросила она в полной растерянности. – Он ничего не хочет понимать.

– Можно тебя на минутку? – позвал Рене и отошел с Маруфом к реке. – Я что, зря распространялся здесь битый час? Чего ты добиваешься?

– Я уже выпустил ее однажды из рук и второй раз подобной глупости не сделаю! – заявил Маруф, при этом лицо его выражало непреклонную волю. – Я увезу ее с собой, и нет на свете такой силы, которая смогла бы мне помешать!

– По-моему, ты повредился в уме. Я же объяснил тебе: она – дракон.

– Где ты здесь видишь дракона? – уперся Маруф, пропустив мимо ушей резкую характеристику. – Мои глаза меня пока что не обманывают, и видят они прекраснейшую и лучшую из женщин.

– Ты как себе это представляешь? Увезешь Метту против ее воли?

– Нет, я постараюсь ее уговорить. Времени еще достаточно. Хорошо, я признаю, что начал действовать чересчур настойчиво. Придется запастись терпением. Но я от нее не отступлюсь. Забудь об этом!

«Кажется, мы крупно влипли», – подумал Рене и пошел к костру, где все были в сборе, включая Метту.

Глава 7

Маруф в самом деле взялся за ум. Мари, как большинство женщин близко к сердцу принимая чужие любовные истории, была в восторге, наблюдая за этим галантным, предупредительным и почтительнейшим из влюбленных.

– Если бы Метта была обычной девушкой, – сказала она супругу, – ей против него было бы не устоять. Что еще нужно женщине? Ее он обожает, образован, богат и собой писаный красавец.

– В том-то и дело, – посетовал Рене, – по всему видно, что ей трудно бороться с искушением, а он этого не понимает и только ее мучает.

На ночь Метта ушла, пообещав утром вернуться. Еще до ее прихода путешественники, позавтракав, стали сворачивать лагерь, чтобы переселиться ближе к морю, где Метта присмотрела для них удобное место.

Легкой поступью, словно не шла, а порхала, приблизилась их очаровательная подруга и повела отряд вниз по реке до обрывистого опасного подъема. Андрей вскарабкался наверх и спустил веревки, а Метта стояла для страховки внизу, на случай, если кто-нибудь вздумает повторить полет Доменга.

Дальше шли по лесу, озаренному лучами утреннего солнца. Птицы пробудились и подняли радостный галдеж. По толстым стволам величавых деревьев сновали юркие поползни. Дятел дробно долбил древесину где-то высоко, скрытый густолиственными кронами. Впереди уже слышался неумолчный шум прибоя. Ближе к прибрежным скалам открылась уютная лужайка, словно созданная для стоянки, поросшая кустиками малахитовой травы и кудрявым подорожником. Кругом громадные ильмы, ясени и клены простирали друг к другу ветви тенистым шатром.

Пока крепили палатки, солнце встало высоко, легло на поляну золотистыми пятнами и наполнило светом листья над головой.

Едва устроились, Маруф потребовал кофе, сам же разложил костерок, и скоро в воздухе потянуло тонким ароматом густого напитка. Метта взяла из его рук пластмассовый стаканчик с темной жидкостью.

– Это вкусно? – спросила она.

– Еще бы! Я без кофе жить не могу.

– Тогда я всегда буду пить с тобой кофе, – она героически сделала большой глоток, обожглась и опрокинула стакан на блузку.

Все повскакали, забегали, Маруфа отругали, Метту обрызгали аэрозолем, Мари потащила ее переодеваться в палатку. Маруф сильно расстроился и выпил кофе из всех стаканов, которые впопыхах побросали его друзья. От этого ему сделалось еще хуже – сердце заколотилось, как бешеное, он побледнел и сел на камень; Андрей что-то заметил, пощупал у него пульс и поднял тревогу. Теперь все закрутились вокруг Маруфа.

Из палатки вышла Метта, положила ему руку на грудь, и сердце успокоилось, но не совсем, поскольку, когда она попыталась встать, оказалось, что он вероломно заключил ее в объятия, из которых вырваться не было никакой возможности. Конечно, у Метты в арсенале имелось множество средств, чтобы отбиться от нежеланного поклонника, но в том и беда, что был он желанным, и причинить ему вред она не могла. У бедняжки закружилась голова. Увидев совсем близко его лицо, она осознала, что ее ждет еще более жестокое испытание, и отгородилась от него большим кленовым листом, глядя поверх взволнованными озерами янтарных очей.

– Такой преграды мне не сломать, – озаботился искуситель, коварно сверкнув глазами, но, помедлив с минуту, все же отказался от своего злостного умысла и со вздохом высвободил сильные руки из феерических тенет ее волос.

– Пойдем купаться, – предложила Метта, отстраняясь с видимым усилием. – Хочешь, я покажу тебе красоты подводного мира?

Она взяла его за руку, мягко увлекая за собой. У него на лице появилось непонятное выражение:

– Лучше я останусь здесь. Кто-то ведь должен присмотреть за вещами.

– Здесь никого нет, – настаивала она, – с вещами ничего не случится.

– Правильно, спустимся к морю, – обрадовалась Мари. – Пока погода хорошая, надо этим воспользоваться. Пошли, Метта, наденем купальники.

Не прошло и получаса, как они ступили на теплый песчаный берег, усеянный ракушками и еловыми шишками. У кромки прибоя неторопливо ковыляли крабы, выставив вперед серо-оранжевые клешни. Вода в море была удивительно прозрачна, и намного метров вперед дно, расцвеченное кораллами, актиниями и морскими звездами, просматривалось, как на ладони.

Доменг надел маску с трубкой и ласты, Мари и Андрей последовали его примеру, и они втроем занялись исследованием дна. Метта звала Маруфа купаться, но он, неспособный ей ни в чем отказать, теперь отчаянно воспротивился, ссылаясь на недомогание.

– Не проси, любовь моя, – говорил он, отводя глаза, – я устал, у меня все тело ломит. Я просто хочу погреться на солнышке.

– Тогда я ненадолго вас оставлю, – решила она, – мне надо повидаться с отцом.

Метта вошла в море и исчезла. Маруф сразу ожил и устремился к воде.

– Ты куда? – окликнул Рене, как раз собираясь погрузиться в приятную дремоту. – Что-то ты странно себя ведешь. Тебе вроде бы нездоровилось.

– Скажу по секрету, – понизив голос и оглядываясь, сообщил Маруф, – я совершенно не умею плавать. Надо срочно научиться, пока ее нет. Ты на меня поглядывай для страховки.

Дно прямо у берега круто уходило в глубину. Маруф бултыхнулся в воду и через минуту стал тонуть. Рене плавал неважно, но на воде держаться умел. Хорошо, что Маруф был совсем близко. Рене вытащил его, чуть сам не захлебнувшись. Спасенный отдышался и снова рванул к воде. К счастью, Рене удалось докричаться до остальных. На этот раз утопающего вытащили Доменг и Андрей.

Но упрямец был неукротим. Стоило ему набраться сил, как он снова с фанатичным упорством бросался в глубину. Доменг и Андрей уже устали его вытаскивать.

– Проводи свои эксперименты по крайней мере у самого берега, – разъярясь, кричал Доменг, – тебе что, жить надоело?

– У берега я ничему не научусь, – заносчиво отбивался строптивец и прыгал в воду.

– Может, его связать? – растерянно сказал Доменг. – В жизни не видел ничего подобного, – и кинулся вслед за Маруфом.

Рядом с тонущим возлюбленным вынырнула Метта. Они с Доменгом подхватили его под руки и выволокли на берег.

– Хорошо, что ты вернулась, – сказал Андрей. – Он уже нас всех достал. Решил самостоятельно научиться плавать.

– Я отличный пловец, – пробулькал Маруф и, выплюнув воду, веско добавил. – Вы ничего не поняли – это такой стиль плавания. Могу и вас научить, если хотите.

– Большое спасибо, – поклонился Доменг, – на тот свет можно попасть, не обучаясь твоему стилю. Мы уж лучше будем плавать по старинке.

Метта, разумеется, смекнула, в чем дело, но виду не подала, просто в море его больше не звала и, хотя могла бы взяться обучить его плаванию, интуитивно чувствовала, что этот гордец скорее умрет, чем обнаружит перед ней свое неумение держаться на воде.

Она провела ладонью по его плечу:

– Что это за шрамы у тебя на спине?

– Следы от пуль. Это было еще до того, как мы встретились.

– Если бы я тебя тогда лечила, следов бы не осталось. Ты все еще воюешь?

– Не думаю, что, пообщавшись с тобой, человек может снова взяться за оружие. Тогда я не понял тебя умом, но позже понял сердцем.

Он перехватил ее руку с кольцом:

– Оно напоминало тебе обо мне? Ответь, я знаю, ты неспособна говорить неправду.

– Драконы никогда ничего не забывают, – уклончиво ответила она.

Он молчал, перекидывая из руки в руку обкатанные камешки.

– Почему ты боишься меня поцеловать? – неожиданно спросил он, и она сразу же пришла в замешательство.

Он бросил камни, взял ее за плечи и погрузился в созерцание ее прельстительного лица, нежного и яркого, как цветок.

– Хотел бы я видеть твои мысли так же, как делаешь это ты, – сказал он с грустью. – О чем ты думаешь, чаровница? Может, ты давно уже меня не любишь?

Он совсем не ожидал, какая за этим последует реакция. Она часто задышала, потом горько расплакалась и уткнулась ему в плечо, измочив слезами его отросшие темные волосы.

– Я люблю тебя, – говорила она ему в шею, сотрясаясь от рыданий, – ты мучаешь меня, – и снова рыдания, – нам нельзя быть вместе!

Он счастливо разулыбался, утешал ее, как ребенка, взял полотенце и вытирал ей глаза, мокрые щеки, а она все вздрагивала, судорожно вздыхала, наконец связно произнесла:

– Отец сказал, что дракон не может идти против своей природы. Я не могу тебя даже поцеловать. Так уж мы устроены.

– Но ты целовала Рене и Доменга, я сам видел, и ничего не случилось.

– Они мне, как братья, но любовный поцелуй мне заказан.

Он снова обнял ее:

– Успокойся, моя радость, безвыходных ситуаций не бывает. На то я и мужчина, чтобы найти верное решение.

Она мало-помалу затихла, и вскоре он с удивлением обнаружил, что она спит, положив ему голову на плечо и продолжая всхлипывать во сне.

Их друзья, наплававшись до потери сознания, выбрались на берег и оторопели, увидев эту идиллическую картину.

– Все ясно, – догадался Рене, – она же не спит по ночам и тратит много энергии, а мы донимаем ее своими развлечениями.

Лилейная кожа Мари заметно порозовела, и у Маруфа спина стала вся красная.

– Надо возвращаться, – заключил Рене, – а то мы все сгорим. Жалко, но придется ее разбудить.

– Ни в коем случае, я отнесу ее, – сказал Маруф.

Метта спала так крепко, что по дороге в лагерь не проснулась. Ее уложили в палатке, накрыв легким покрывалом.

Вечером, когда она ушла, Рене, готовясь ко сну, спросил Мари:

– Что все-таки Метта имела в виду, когда говорила, что поможет тебе? Разве есть что-то, чего я не знаю?

Тонкие черты молодой женщины омрачились тревогой, она занервничала и принялась суетливо перекладывать одежду в сумке.

– Кажется, дело серьезное, – забеспокоился супруг, – может, ты нездорова?

Видя, что она продолжает отмалчиваться, он требовательно произнес:

– Мари, если ты мне сию же секунду не скажешь, в чем дело, я все равно узнаю у Метты. Она всегда говорит правду.

Мари обреченно вздохнула:

– Ты никогда не задумывался о детях?

Рене, забыв, что он в палатке, выпрямился и ударился головой о твердую конструкцию.

– Бог ты мой, Мари, – опешил он, – ты никогда не говорила, что хочешь ребенка. Мне и в голову не приходило…

– Какая же нормальная женщина не захочет иметь детей? – сказала Мари.

– Ничего не понимаю – ты за пять лет ни разу об этом даже не обмолвилась.

– Думаешь, приятно, что у меня ничего не выходит? Я уже всех врачей обегала, и все напрасно. Хорошо, что у меня такой супруг, который не видит дальше своего носа.

– Ах, я еще и виноват! – моментально вспылил Рене. – Могла бы поделиться со мной своими переживаниями. Я как-никак твой муж. Может, я и сам об этом думал. Нет, спать я теперь не смогу!

Он выскочил из палатки и наткнулся на Маруфа, который с задумчивым видом расхаживал по лужайке, глядя под ноги.

– Ох, уж эти женщины, – сказал Рене, – и ты не спишь?

– Да вот все думаю, но ничего придумать не могу. Впору самому драконом стать, так ведь и это невозможно.

Со стороны моря показалась светлая фигура Андрея. На лице его лежала печать уныния и разочарования – обычное выражение, когда он думал о Тоне.

– Давайте согреем чаю, – предложил он, – все равно не спится.

Они стали заново разжигать костер. Из палатки высунулась голова Доменга.

– Вы чего не спите, страдальцы? – заинтересованно спросил он, обводя друзей гагатовыми глазами. – Хотели полуночничать без меня?

Он вылез на четвереньках и занял место у костра.

– Составлю вам компанию, меланхолики. Будем вместе смотреть на звезды и поочередно вздыхать.

Но звезд на небе не оказалось. Ни звезд, ни луны. Небо было абсолютно черным, а воздух тяжелым и неподвижным. Деревья кругом стояли сумрачными великанами, не колыхалась ни одна травинка, в лесу не слышно было ни звука, словно все разом затаилось в ожидании чего-то неведомого и пугающего.

– Никак гроза надвигается, – сказал Доменг. – Что-то уж больно тихо.

Словно в ответ на его слова беззвездную темень прорезал ослепительный зигзаг молнии, вдали пророкотал гром.

– Допивайте чай, и по палаткам, – заторопился Рене, – Надо еще осмотреться и убрать то, что может промокнуть.

– Ой, там же полотенца и купальники на веревке, – вспомнил Доменг, – пойду соберу.

Он подбежал к краю поляны, где между двумя деревьями была туго натянута веревка, и стал сдергивать развешанные полотенца.

Яркая вспышка, сопровождаемая оглушительным раскатом грома, озарила лес, и Доменг на короткий миг увидел прямо перед собой, среди деревьев, огромную и ужасную человеческую фигуру, которая стояла, не шелохнувшись, и глядела на него красными злобными глазами. Свирепое лицо, напоминавшее коричневую коросту, было обрамлено лохматыми серыми волосами, которые, как старое тряпье, спадали на могучую грудь и смешивались с драной хламидой, облачавшей это цепенящее существо.

Доменг попятился, упал, перекатившись два раза, взлетел на ноги и опрометью бросился к костру.

– Там, в лесу, какое-то страшилище, – задыхаясь и указывая на деревья, выговорил он. – Оно огромное, ростом под три метра, жуткое, как привидение, и злобой так и пышет!

Маруф выхватил из костра пылающую головню и пошел к лесу. Рене поступил осмотрительнее – сбегал за фонарем и направил в указанном направлении яркий луч света.

Они просветили все деревья и кусты по периметру, но ничего необычного не заметили. Из лесу по-прежнему не доносилось ни малейшего шороха.

– Наверно, тебе померещилось. – Маруф швырнул горящее полено в костер. – Деревья в свете молний выглядят причудливо.

Первые тяжелые капли дождя упали на землю. Молнии сверкали почти непрерывно, гром гремел с небывалой силой.

– Пошли спать, – посоветовал Андрей, залезая в палатку. – В такую погоду что угодно может привидеться.

– Говорю вам, это был призрак, – бубнил Доменг, – я его видел, как вас сейчас.

– Не беспокойся, – обнадежил Маруф, – кто бы он ни был, я сверну ему шею, пусть только сунется.

Глава 8

Гроза оказалась кратковременной. Наутро тучи рассеялись, и проглянуло ясное солнце. Лес стоял умытый, посвежевший, сияя сочной зеленью. Воздух зыбился теплой испариной. В листьях скапливались озерца влаги и скатывались на землю сверкающей капелью. Лагерные постояльцы, вооружившись зубными щетками и полотенцами, отправились к протекавшему невдалеке ручью заниматься утренним туалетом.

– Вот они, издержки нецивилизованной жизни, – посетовала Мари, – у меня со вчерашнего дня все тело зудит от соли. Надо как-то изловчиться и вымыться в ручье целиком.

– Можно соорудить запруду, – предложил Андрей, – тогда к нашим услугам будет целая ванна.

Сказано – сделано: мужчины ретиво взялись за дело, натаскали камней, поток перегородили, и искусственный водоем был готов. За делами о ночном происшествии позабыли, и даже Доменг был склонен считать, что лесной великан ему просто привиделся.

Метта запаздывала. Они позавтракали, вымыли в ручье посуду, переделали всякие мелкие дела, а ее все не было.

Маруф долго крепился, мерил шагами поляну, затем прошел на середину, сел на землю и решительно сделал заявление:

– Пойдите, найдите ее – от вас она не станет прятаться – и передайте, что я больше не сдвинусь с этого места и объявляю голодовку. Если она будет от меня скрываться, то через месяц обнаружит здесь мой хладный труп!

– А ведь он так и сделает, – со страхом сказал Андрей, – ну и попали же мы в передрягу!

Из-за деревьев вынеслась Метта, свежая, как распустившийся бутон, и недоуменно воззрилась на сидящего посреди лагеря Маруфа.

– Что здесь происходит? – спросила она.

– Маруф объявил голодовку, – скорбно сообщил Доменг, – и все из-за тебя, о луноликая, но жестокосердная.

– Он что, ничего не ел? – забеспокоилась Метта.

– Совсем ничего, – горестно поведал Доменг, – если не считать плотного завтрака. Да и съел-то всего ничего, – и он принялся подробно перечислять, что съел за завтраком Маруф.

Того подбросило, будто его ошпарили кипятком. Он погнался за проказником, поймал, оттягал за ухо и снова пришел в приятнейшее расположение духа.

– Извините, что опоздала, – улыбнулась Метта, – я решила сегодня выспаться, чтобы весь день провести с вами.

– Предупреждать надо, – обиженно сказал Доменг, – а то я останусь без ушей.

День прошел в приятных развлечениях и прогулках, к вечеру сели сумерничать, и тогда только Доменг рассказал Метте о своем ночном видении.

– Наши друзья правы, – заключила она, выслушав его рассказ, – тебе это в самом деле привиделось. Мы с отцом ощущаем любое присутствие в лесу на много миль вокруг, а тем более злое. Сейчас, когда вы здесь, мы даже нашу работу с Алнондом выполняем по очереди, чтобы не упускать вас из виду.

– Кстати, как поживает многоуважаемый Алнонд? – осведомился Рене.

– О, прекрасно, велел вам кланяться.

– Метта, ты когда-нибудь встречала здесь тигров? – спросил Андрей.

– Видела одного не далее как полгода назад. Это был совсем молодой тигр, красавец, каких мало. Видимо, он определял себе территорию. Я не стала прятаться и ждала, как он себя поведет. Он рыкнул на меня раза два, но потом повернулся и ушел. Больше он здесь не появлялся – вероятно, признал за мной права на эти края. Я думаю, тигры очень умны, гораздо умнее, чем людям это представляется. Вам надо спасать эти леса, хотя бы ради тигров, ведь их осталось совсем мало.

– Завтра надо взять видеокамеры и побродить по лесу, – сказала Мари. – Я слышала, здесь водятся пятнистые олени и изюбры.

– Могу отвести вас к месту, куда они ходят на водопой, – предложила Метта, – прямо с утра и пойдем. Я приду в то же время, что и сегодня, так что никаких голодовок.

Она повернулась к Маруфу, который сидел рядом, не выпуская ее руки, и был тих и кроток, как ягненок.

– Как ты мог так плохо подумать обо мне? Разве я похожа на низкую кокетку, которая хочет помучить мужчину?

– Ты похожа на райскую деву, чья красота отнимает разум и способна посрамить сияющее солнце, ты…

– О, это надолго! – сказал Доменг остальным. – Пошли пока разведем костер. Наш златоуст к тому времени как раз и уложится.

Они отошли, но музыкальный баритон Маруфа хорошо был слышен в светлой вечерней тишине.

– Скажи мне, – смущаясь, спросила Метта, когда они остались вдвоем, – не испугал ли тебя мой облик, когда ты увидел меня драконом?

– Ты была, как горная серна с золотыми рожками, увитая гирляндами из роз, гиацинтов и нарциссов. Кожа твоя блистала гроздьями изумрудов, сапфиров и рубинов. Глаза твои были, как соты с медом, пропитанные солнцем. Ты сияла ярче утренней звезды. Тот, кто увидит тебя, дивное создание, станет счастливейшим из смертных. Нет таких слов, чтобы описать твою красоту, и нем мой язык!

– Это у него «нем язык»? – возмутился Доменг у разгорающегося костра. – Если так дальше пойдет, то именно нам скоро придется объясняться с Меттой на пальцах – издали. Он же никого к ней не подпускает.

– Хватит злопыхать! – осадила его Мари. – Смотри, доиграешься. Когда-нибудь он задаст тебе хорошую трепку, и обещаю: я вмешиваться не буду. Понимаю, что ты сам неравнодушен к Метте, но учти, что ему потом будет намного хуже, чем тебе. Отказаться от любви разделенной гораздо труднее, чем тогда, когда тебе не отвечают взаимностью.

– Что-то непохоже, чтобы он собирался отказываться, – нахохлился Доменг. – Он, как я погляжу, ни в чем удержу не знает.

К полудню следующего дня, захватив видеокамеры и фотоаппараты, члены отряда двинулись вслед за Меттой вглубь заповедника. Она уверенно вела их запутанными тропами, обходя целые островки густого кустарника, откуда выпархивали голосистые пташки. Миновали сопку, заросшую пышным лесом, и спустились в ложбину. Солнце грело все жарче, высокая трава сладко благоухала, разноцветные мотыльки стайками вились прямо перед глазами. В молодом березняке заливалась свирелью какая-то мелкая пичуга.

Метта взяла под руку Андрея и шла с ним в ногу, завязав беседу на его родном языке.

– Что-то ты все время грустишь, – сказала она, а Андрею, напротив, стало чудно легко, все тревоги куда-то улетучились, сердце наполнила светлая радость, и природа кругом заиграла новыми красками, – расскажи мне о своей девушке. Я вижу – мысли о ней мучают тебя.

Андрей набрал воздуху в грудь, но понял, что говорить о Тоне не хочет. Ее капризный облик в его сознании быстро съеживался и казался недостойным и постыдным воспоминанием перед лицом этого удивительного первозданно чистого существа, которое шло с ним рядом и смотрело на него доверчиво теплыми очами, где было море доброты, понимания и сочувствия. Так же, как и у его спутников, в нем ширилось желание оберегать и защищать это благородное создание от грубых реалий человеческой жизни, подобно тому, как взрослый щадит нетронутую и непосредственную душу ребенка.

– Да бог с ней, – сказал он, – она того не стоит.

Он склонился и с благоговением поцеловал ее атласную руку. Она продолжала задавать вопросы, живо интересуясь его жизнью, родителями, работой, городом, в котором он жил, и было это не праздное любопытство, а искреннее внимание и желание понять мир ставшего ей близким человека. Ее интерес и участие странным образом поднимали его в собственных глазах, он чувствовал себя значительнее, увереннее, нужнее, а главное – счастливее.

Маруф, опровергая своим поведением обвинения Доменга, шел позади и не делал никаких попыток помешать их беседе. В данном случае сам Доменг прервал их общение, завладев вниманием девушки.

Маруф поравнялся с Андреем:

– Понял теперь, о чем говорил Рене? Разве можно отдать столь совершенное создание на растерзание журналистам или тщеславным и нечистоплотным ученым, предприимчивым дельцам, а то и просто толпе?

– Я-то понял, а вот ты меня удивляешь. Что это за дикая идея вырвать ее из привычной среды и увезти в город, где она зачахнет, как птица в клетке?

– Знаю. Не думай, что я такой уж твердолобый. Это был всего лишь первый порыв. Надо найти другой выход, и я его найду!

Андрей почувствовал к нему невольное уважение. «Хотя будь я на его месте, – подумал он, – наверное, поступал бы точно так же».

– Ты – счастливец, – сказал он, – завоевать любовь такой девушки – невероятный подарок судьбы. А знает ли она о твоей семье? Меня она очень подробно расспрашивала.

– Меня тоже, только я многое от нее скрыл. Зачем беспокоить ее чистое сердечко? К счастью, она очень деликатна и не станет проверять достоверность моих рассказов. А ведь ей ничего не стоит узнать мои мысли. Да и какая разница, сколько раз я женат? Она одна царит в моем сердце.

– Вот здесь и заляжем, – показала Метта, – там, чуть дальше, речка. Будете сидеть тихо, сможете поснимать.

Они спрятались в частых молодых деревцах и стали ждать. Терпение их скоро было вознаграждено. Не прошло и часа, как к водопою подошла олениха с двумя телка́ми. Пока телята утоляли жажду, их мать, чутко наставив точеные ушки и настороженно замерев, глядела большими влажными глазами прямо в нацеленные на нее объективы.

– Никогда раньше не думал, что олени так прекрасны, – прошептал Маруф, оборачиваясь к Метте.

– Мало ли чего ты не замечал за своими войнами? – ввернул Доменг.

Они замолчали, глядя на Метту. Девушка поднималась, медленно распрямляясь со сдерживаемой в нетерпении силой; глаза ее были устремлены в одну точку, она почти не дышала. Подобравшись, как пантера перед прыжком и мягко переставляя стройные ноги, она подалась вперед и чуть слышно произнесла:

– Браконьеры, я их чувствую.

– Сколько их? – так же тихо спросил Маруф, молниеносно настраиваясь на предстоящую схватку и ощущая себя на поле боя. Взгляд его сразу стал острым, лицо холодным и спокойным.

– Пятеро, вон там, напротив. Сейчас я вышибу у них ружья, и нельзя позволить, чтобы они снова ими завладели.

В рощице, сбегающей в лощину по противоположному косогору, блеснули матовым металлом дула охотничьих ружей. Метта не стала дожидаться выстрелов. Она выбросила вперед руку – ружья вылетели из кустов и, описав дугу, шлепнулись в высокую траву на середину луга, вспугнув спасенных оленей. Маруф и Метта одновременно стремглав понеслись к месту их падения. Навстречу из рощи, матерясь и чертыхаясь, бежало пятеро мужчин в камуфляжной форме – двое выглядели откормленными здоровяками, остальные были похлипше, но не менее агрессивны. Маруф на ходу сбил одного с ног и незамедлительно накинулся на следующего. Подоспели Андрей с Доменгом и активно включились в потасовку. Рене прибежал последним и, сразу же получив удар в лицо, рухнул в траву. Мари, еще не успев ничего как следует сообразить, наблюдала за кипевшей посреди луга жаркой битвой и не могла разобрать, кто кого бьет. Метта тем временем искала в траве ружья. Один из здоровяков, сбросив насевшего со спины Доменга, метнулся к Метте, увидев у нее ружье, вырвал его из рук девушки и ударил ее прикладом в грудь. Маруф, тесня другого верзилу, услышал сдавленный вскрик Метты. Он с бешенством обернулся, увидел, как она упала, одним прыжком преодолел расстояние, отделявшее его от обидчика Метты, и обрушил на него удар страшного кулака. Тот охнул и шмякнулся на землю, даже не успев навести на него ружье. Маруф бросился к Метте.

– Со мной все в порядке, – успокоила она. На ее груди, в разрезе блузки расползался багровый кровоподтек. – Лучше помоги Доменгу.

Худощавого юношу осаждал брошенный Маруфом детина.

– Хорошо же, братья шайтанов, – процедил сквозь зубы Маруф, – теперь вы меня по-настоящему разозлили.

Видимо, в нем снова взыграл Белый Шейх. Он вклинился в самую гущу свалки и завертелся, как вихрь.

– Я покажу вам, как бить девушку, – рычал он.

Двое побежали к лесу. Андрей, распалившись не меньше, чем Маруф, кинулся следом с победным кличем и сшиб одного наземь. На другого наскочил Доменг. Оседлав беглеца, он с увлечением тузил его куда ни попадя. Бой был яростным, но коротким. Контрабандистов связали ремнями, ружья и охотничьи ножи собрали и сложили в кучку. Рене осматривал Метту, а у самого под глазом наливался фиолетовый синяк. На победителях рубашки были разорваны, волосы всклокочены, в глазах догорал бойцовский огонь. Все тяжело дышали, еще не отойдя от воинственного настроя.

– Что теперь с ними делать? – спросил Доменг.

– Дадим знать Григорьичу, – решил Андрей, – надо пострелять в воздух – он услышит.

Доменг схватил одно из ружей, но Маруф отнял его со словами:

– Дай сюда, это не игрушки, – и разрядил стволы всех ружей в воздух. – Надо сбегать за ракетницей, сам и пойду. Андрей, проследи за ними.

– Я с тобой, – поднялась Метта, – один ты можешь заблудиться.

Через час они вернулись, еще издали возвестив о своем приходе смехом и ласковой возней – он пытался ее обнять, она игриво отбивалась.

Андрей разговаривал с одним из плененных охотников – тот уговаривал их отпустить.

– Что он говорит? – подходя, спросил Маруф и узнал человека, ударившего Метту. – Не отвечай ему. Не может быть переговоров с недостойным, который способен поднять руку на женщину, – и брезгливо отвернулся.

Запустили в воздух ракету и сели ждать на пригорке в тени стройных деревьев, сияющих свежей зеленью. Туда же оттащили пленных, которые, оставив бесполезные уговоры, монотонно сыпали грубыми ругательствами и угрозами. Мари, намочив в речке платок, прикладывала его к подбитому глазу Рене. Доменг с любопытством копался в разряженных ружьях, а Андрей лежал рядом в траве, жевал тонкие стебельки, глядя в высокое небо, подернутое летучими разреженными облаками, и впервые после отъезда из Москвы чувствовал себя превосходно.

Маруф, естественно, занял место подле Метты, что-то нежно нашептывал ей на ушко, отчего она поминутно вспыхивала карминным румянцем, и все время норовил поцеловать в ушибленное место. Она смеялась и мягко отводила рукой его лицо.

Противостоять опытному обольстителю неискушенной Метте было крайне сложно. Его притягательная близость, настойчивый, полный темного огня взгляд, горячее дыхание у щеки лишали ее воли и сил. Поэтому ему все же удалось осуществить свое дерзкое намерение и запечатлеть страстный поцелуй чуть выше ее ключицы. Ее объяло жаром. Она вдохнула опьяняющий запах его волос, но в следующую секунду у нее перехватило дыхание, грудь пронзила жестокая боль, и она инстинктивно его оттолкнула.

– Что случилось, свет очей моих? – испугался Маруф, увидев, что она побледнела и вся сжалась от боли.

– Мне что-то нехорошо, – пролепетала она, проводя рукой по лбу. – Сейчас пройдет, не обращай внимания.

– Рене, Андрей, – позвал Маруф, – Метта себя плохо чувствует.

– Надо возвращаться, – забеспокоился Рене, опускаясь рядом с девушкой на колени и снова пытаясь определить, нет ли у нее скрытых повреждений. – Какое легкомыслие отправиться в лес без аптечки!

– Черт бы нас всех побрал! – в сердцах сказал Андрей. – Мы не должны были подвергать ее риску. Четверо взрослых мужчин, и такая непростительная беспечность!

Меттой, казалось, овладела какая-то мучительная мысль. Она с трудом отвечала на настойчивые расспросы, не в силах сосредоточиться, и украдкой бросала на Маруфа тревожные взгляды, быстро отводя глаза.

– Идут, идут! – закричал Доменг. – Лесник и с ним еще трое.

Срезая луг наискось, своим размашистым профессиональным шагом приближался Григорьич. За ним, запыхавшись, спешили участковый и двое молодых парней из поселка.

– Уф, напугали, – сказал, подходя, Григорьич, – я уже думал, с вами какая беда приключилась. Ну, что тут у нас? – Он оглядел связанных охотников. – Кого я вижу? Семен Николаевич, ты ли это? То-то я смотрю, что за гости к тебе пожаловали. А ты говорил, родственники, – он повернулся к Андрею. – Односельчанин наш, – кивнул он на худого мужика с испитым лицом, – давно мы голову ломаем, кто это у нас здесь орудует. Ты, значит, вроде как проводником заделался. Ну а теперь мы вас всех проводим куда следует.

– Слушай, Григорьич, ты горячку-то не пори, – быстро заговорил односельчанин, многозначительно указывая глазами на мнимых родственников, – ты хоть представляешь, что это за люди?

– Догадываюсь, – насмешливо сощурился лесник, – только природе это без разницы. Для нее, да и для нас, все вы рвачи и мерзавцы и отвечать будете по всей строгости закона.

– А вам спасибо. – Он пожимал по очереди руки Андрею и его спутникам. – А это что за девонька? – спросил он, в изумлении глядя на Метту. – Ее с вами не было.

– Я здесь живу, – произнесла девушка, поднимая невиданные глаза на лесника.

– Мать честная! – вырвалось у одного из парней.

Григорьич молчал, но взгляд его выдавал глубокое волнение; на лице исподволь проступала радость узнавания. Он чувствовал всем своим существом что-то родное, близкое, давно знакомое, обретшее наконец зримые черты. Как человек, отдавший себя служению природе, он верил, что лес, полный тайн и загадок, рано или поздно явит свою милость верному другу и защитнику.

«Ох, уж эта ее правдивость», – думал тем временем Андрей.

– Она со мной, – поспешил он вмешаться, – из Москвы. Она чуть позже приехала. Мы ее сами встречали.

Ничего не ответил Петр Григорьевич. Он всю свою жизнь прожил в лесу, сросся с ним душой и сплелся корнями и видел он то, чего не видели другие. Глядя на эту сказочную красавицу, он думал: если бы его родной лес, сопки, луга, ручьи, травы, цветы вдруг приняли облик девушки, то это была бы она, в этом у него не было никаких сомнений. Он всегда подсознательно ждал этого часа, и вот свершилось: что-то приоткрыл ему старый заповедник.

– Знал я, что когда-нибудь мой лес заговорит со мной. – Лесник смахнул невольную слезу со щеки. Он посмотрел на Андрея и увидел правду в его глазах. – Значит, не зря я прожил свою жизнь. Вышла и мне благодарность от матушки-природы.

Он хитро улыбнулся:

– А ведь у меня и до вас здесь были помощники. Сколько раз такие вот любители «красивой жизни» возвращались из лесу обалделые и без ружей, и ни они сами, никто другой не могли объяснить, что же с ними здесь приключилось.

Он подошел к Метте и спросил:

– Как зовут тебя, красавица?

– Метта, – отвечала она.

– А по-нашему?

– По-вашему – Любовь.

– Любовь, Любушка, – проговорил он задумчиво, – все правильно, так и должно быть. Мог бы и сам догадаться.

С трудом заставляя себя вернуться к пленным, он добавил:

– Ты, девонька, помни: если нужна будет помощь, я всегда рядом, и зимой и летом.

– Я знаю, – сказала Метта.

– Ну, пошли, – заспешил Григорьич, – нечего таращиться. Девушка эта не про вас, из Москвы она, барышня столичная, деликатная. Давайте, берите арестованных. Вечереет уже, поторапливаться надо.

Пришедшие с ним парни собрали ружья, ножи, ягдташи, набитые мелкой дичью, подняли на ноги браконьеров и медленно двинулись в сторону поселка. Участковый замыкал шествие.

Глава 9

Утро следующего дня началось, как обычно. Метта отсыпалась до полудня, Мари и Рене выслеживали в лесу бурундуков, не удаляясь далеко от лагеря, Маруф ушел к ручью. Доменг с Андреем решили воспользоваться его отсутствием.

– Бежим скорей купаться, пока наше водоплавающее не объявилось, – предложил Доменг.

Только они надели ласты, а он тут как тут – с довольным видом оглядел берег и начал раздеваться.

– Надеюсь, ты не собираешься заходить в воду? – с подозрением спросил Доменг.

– Непременно, – ответствовал тот с лучезарной улыбкой, – сегодня обязательно все должно получиться.

Он разбежался и канул в воду.

– Поздравляю, приехали! – Доменг с досадой сорвал с себя маску. – Похоже, мы добирались сюда для того, чтобы работать спасателями.

Они промучились с Маруфом два часа, но дело с места не сдвинулось – тот неизменно шел ко дну, как камень.

– Видно, плаванию надо учиться с детства, – заключил Маруф, отложив наконец свои упражнения до следующего раза, при этом ничуть не утратив оптимизма и решимости довести начатое до конца.

Он сел обсыхать на солнце, глядя на белые гребни волн. Два скалистых мыса вдавались в море с обеих сторон, отрезая дикий пляж от побережья.

Над головой, на скалах, лепились пахучие ели; аромат хвои смешивался с запахом нагретых камней.

Андрей с Доменгом, получив долгожданную свободу, скользили в голубовато-зеленой воде, выставив на поверхность трубки. Рядом белыми челнами качались любопытные чайки.

Метта подкралась к Маруфу со спины и закрыла ему ладошками глаза.

– Кто бы это мог быть? – спросил он, зная, что она радуется, как ребенок, когда ей подыгрывают.

– Иди-ка сюда, шалунья, – привлек он ее к себе. – О чем это вчера говорил лесник? Ты что же, бегаешь одна по лесу и охотишься за браконьерами?

Содержание рассказа лесника добросовестно перевел Андрей.

– Должен же кто-то заботиться о животных, – ответила она. – Это совершенно безопасно – я охотников вижу, а они меня – нет. Я отключаю их на время, а ружья забираю и выбрасываю в море. Я и вчера бы так поступила, но боялась, что вы тоже попадете в поле.

– Ты и меня можешь отключить?

– Тебя не могу. – Она обвилась вокруг него как гибкий волнующий хмель и смотрела с нежностью ему в лицо. – Знаешь, какие у тебя глаза? Как мех норки, усыпанный золотыми искрами. Их вечерний свет проникает в сердце и рождает неизъяснимое томление.

Он завороженно смотрел, как шевелятся ее свежие губы цвета терпкого гранатового сока, и клонился к ней все ниже, уже не слыша и не разбирая слов, а она продолжала впервые высказывать свои чувства:

– Ты так же прекрасен, как солнце на закате, когда оно висит над холмами в рубиновом сиянии, и так же горяч и светел, как чистое пламя, бушующее в его недрах. Я видела это еще тогда, на острове, когда ты скрывал свое лицо и был на шаг от смерти.

– Вот вы где! – хлопнул Маруфа по плечу Рене. – Хороши друзья, втихомолку ушли купаться. Может, я вам помешал? – с запозданием осведомился он, широко улыбаясь.

– Нет, ты как нельзя вовремя, – возвратил ему кислую улыбку Маруф, одновременно перебирая в уме самые красочные ругательства.

– Я как раз искала Мари, – встрепенулась Метта.

Она подбежала к подруге, и они, о чем-то тихо и оживленно разговаривая, ушли на дальний конец пляжа.

– Почему женщины так обожают секреты? – Рене растянулся на камнях рядом с Маруфом. – Как Метта, оправилась после вчерашнего?

– Разве она скажет? На вид с ней все в порядке. Кто знает, что творится в их красивых головках.

– Это уж точно. Мари мне на днях такое выдала! Оказывается, она давно мечтает о ребенке, а мне – ни полслова.

– А ты? Ты сам хочешь?

– Конечно, хочу. Я не решался с ней об этом заговорить, а она от меня скрывала, что не может забеременеть. Словом, перехитрили мы самих себя.

– Не расстраивайся, Метта у нас кудесница. Она вылечит Мари лучше всяких врачей. Видишь, а ты не хотел брать Мари с собой.

Когда все вернулись в лагерь, Мари предложила:

– Не набрать ли нам к обеду грибов? Тут их полным-полно. Мы с Рене сейчас видели. Испечем на костре на палочках.

– Чудесная мысль, – обрадовалась Метта, – это должно быть ужасно вкусно.

– Я наберу, – сорвался с места Маруф, схватил большую сумку и устремился в лес.

– Нашли, кого посылать, – привычно загудел Доменг, – после его набега в лесу не останется ни одного грибка.

– Я пойду с ним, – сказала Метта, – ко мне он прислушивается.

Мари с Рене сели просматривать отснятый материал, а Доменг и Андрей отжимались по очереди на толстой дубовой ветке. Влюбленные были где-то недалеко. Из чащи поминутно доносился их смех. Голос Метты разливался серебряными звоночками, перекликаясь со щебетом лесных птиц. Сбор грибов превратился в любовную игру, которая, как и следовало ожидать, обернулась тем, что настойчивый поклонник в очередной раз пустил в ход свои опасные чары, правда слов ему подбирать не приходилось, потому что шли они от самого сердца.

– Как ты хороша, любовь моя, – говорил он, обнимая девушку, – я каждый раз смотрю на тебя и не верю своим глазам. Ты создана из пения птиц, из тонкого аромата цветов, из отблесков самых далеких звезд и свежего дыхания ранней весны. Ты – сгусток солнечного света в моих руках. Нельзя уйти от тебя, волшебница, ибо ты – сама земная красота под небесами.

В то же самое время Мари не поляне попросила:

– Мальчики, сходили бы за водой – у нас все емкости пусты.

– Сейчас принесу, – вызвался Андрей и пошел к ручью.

Доменг продолжал подтягиваться, причем каждое его усилие сопровождалось таким натужным рычанием, что Мари даже пожалела парня:

– Доменг, детка, зачем же так напрягаться? Ты себе голос сорвешь.

– А это не я, – отозвался юноша, соскакивая на землю и отряхивая ладони.

Из-за кустов неслось негодующее урчание, которое перешло в довольное чавканье.

У Мари и Рене камеры выпали из рук. Открыв рты, они вслушивались в непонятные звуки, силясь определить, что за существо их издает. Вернулся Андрей, и друзья всей гурьбой опасливо двинулись к деревьям.

– Готов поспорить, что это корова, – сказал Доменг.

– Какая еще корова? Это медведь, – возразил Андрей.

– А вдруг это тигр? – зашлась страхом Мари.

За кустами кто-то одобрительно заревел.

– Не волнуйся, я с тобой, – небрежно бросил Рене, мужественно играя плечами.

– Ну, что я говорил! Это медведь, – торжествующе воскликнул Андрей, заглядывая в заросль, – причем уплетает нашу колбасу.

– Какая прелесть! – восхитилась Мари при виде небольшого черного медведя, который с вожделением копался длинными когтями в сумке с провизией, как клошар в мусорном баке.

Появление людей не произвело на него ровным счетом никакого впечатления.

– Не разделяю твоего восторга, – строго сказал Рене, – Пока ты умиляешься, косолапый уничтожает наш провиант.

– Значит, малютка голоден! – твердо заявила Мари, вознамерившись грудью защищать обездоленное животное.

Медведь между тем удовлетворенно фыркнул, извлек еще одну палку копченой колбасы и с наслаждением вгрызся в нее солидными клыками.

– Любопытно узнать, сколько он уже успел умять, – нервозно заметил Рене.

В ответ зверюга поднял голову и окинул людей младенчески невинным взглядом.

– Вот те раз! – не выдержал Доменг такой невоспитанности. – Жрет нашу колбасу и не краснеет. А ну, давай, вали отсюда, чревоугодник! – замахал он на мишку руками.

Топтыгин нехотя попятился, встал на задние лапы, обиженно хрюкнул и пошел в лес, презрительно виляя меховым задом, не забыв прихватить недоеденную колбасу.

– Оказывается, за нашими вещами нужен глаз да глаз. Что ж, давайте подсчитывать убытки. – Доменг потащил растерзанную сумку к палаткам.

Вдруг раздался частый топот ног, и на поляну ворвался Маруф с Меттой на руках.

– Помогите, – выкрикнул он, едва переводя дух, – ей совсем плохо, она умирает!

Девушка задыхалась, воздух вырывался из ее груди со свистом, лицо побледнело до синевы и исказилось мучительной судорогой.

В лагере началась паника. Побежали за лекарствами, принесли шприцы. Мари держала голову Метты на коленях и пыталась ободрить ее ласковыми словами.

– У нас есть что-нибудь от астмы? – закричал Андрей.

– Есть, у меня все есть, там, в аптечке! – откликнулся Рене. – Что произошло? – спросил он Маруфа.

– Я ничего не понимаю, – совершенно потерявшись, бормотал тот, – я ее только поцеловал, и ей стало плохо.

– Скажи лучше, что ты зацеловал девушку до смерти, изувер! – взбеленился Доменг.

– Я не… – хотел оправдаться Маруф и умолк, опускаясь на землю и сжимая голову руками.

Благодаря общим усилиям Метте скоро стало лучше – дыхание выровнялось, лицо порозовело; ее перенесли в палатку, и она уснула.

– Что бы это могло значить? – озабоченно размышляли Рене с Андреем, перебирая всевозможные заболевания. – Они устроены не так, как мы, если учесть их феноменальные способности. Может, это связано с ее энергией?

– Я знаю, что это, – сказал Маруф, вставая. – Она предупреждала меня, но я, самонадеянный глупец, не думал, что все настолько серьезно. Я для нее нечто чужеродное, она меня просто не принимает. Пойду пройдусь, мне надо побыть одному.

Он углубился в лес, погрузившись в тягостное раздумье. Впервые в жизни он был растерян и не знал, что делать. Сомнений он никогда не испытывал. Сомнения и душевные метания – удел слабонервных слюнтяев и истериков, но не настоящего мужчины, считал он. Он привык все тщательно взвешивать, обдумывать, единолично принимать решение, и раз что-то для себя решив, шел к намеченной цели без колебаний. Много раз он ошибался и умел свои ошибки исправлять, при этом всегда твердо знал, как поступать – и когда воевал, и когда умирал, когда занимался политикой или с присущей ему железной хваткой управлял семейным бизнесом. Теперь он оказался в тупике, из которого не мог найти выхода, что само по себе явилось для его деятельной натуры ошеломляющим ударом.

Воспоминание о страданиях, которые он невольно причинил девушке, безмерно им любимой, терзало его душу и возмущало разум. Это было неправильно, несправедливо и жестоко. Сердце его было полно горечи, отчаяния и болело, как свежая рана. Изнемогая от душевных мук, он не замечал, что уходит от места стоянки все дальше и дальше.

Тем не менее, благостный погожий день постепенно разгонял изводящую тоску. Извилистую тропу обступал бестревожный лес. В душистой хвойно-лиственной чаще пели птицы. Воздух был пронзительно свеж и струился сквозь затейливую вязь ветвей на траву и корни деревьев наполненной мельчайшими блестками дымкой. Маруф напился студеной воды из ручья, охладил пылающую голову и почувствовал, что боль в груди отпускает.

Между тем стало смеркаться. Солнце скатилось за вершины холмов. Лес потемнел и таинственно зашептал кудрявыми кронами.

– Надо возвращаться, – сказал он себе, – видеть ее, быть с ней рядом – это сейчас самое главное.

Он повернул назад, но скоро понял, что не имеет ни малейшего представления, куда идти. Шума прибоя не было слышно, и это означало, что он сильно отдалился от моря. Куда бы он не сворачивал, лес становился все сумрачнее и непроходимее. Он снова сменил направление, двигаясь наугад, и забрел в дремучие лесные трущобы, сплошь заваленные буреломом. Деревья здесь росли так густо, что не пропускали солнечного света. На земле кое-где чахлыми островками выбивалась трава. Листья на колючих кустах пожухли и бумажно шуршали, ломкие усохшие ветки больно хлестали по лицу и цеплялись острыми шипами за одежду. Пахло прелью, ноги поминутно проваливались в глубокие колдобины.

Потемки все сгущались, на небе засветились первые трепетные звезды, и проглянул узким серпом ущербный месяц. Маруф обрадовался: он умел ориентироваться по звездам. Определив, где должно находиться море, побежал, не разбирая дороги, в нужном направлении, но, пробежав всего каких-нибудь тридцать шагов, внезапно получил чудовищный удар по затылку. Ночной лес вспыхнул и разлетелся на бешено вертящиеся куски. Маруф сделал еще один неуверенный шаг и, проваливаясь в глухое черное бесчувствие, грянулся оземь.

Глава 10

Маруф очнулся и открыл глаза. Он лежал в обширной скалистой пещере с высокими сводами. Кругом безмолвствовал гнетущий полумрак. Из пропадающих в кромешной тьме глубин тянуло промозглой сыростью. Откуда-то сверху призрачно сочился рассеянный свет и падал бледным полукругом на земляной пол, усыпанный трухлявыми листьями. На серых стенах лежали привольными пластами ржавые подтеки. По углам, в скопившихся черных тенях, копошилось сонмище летучих мышей. То и дело они срывались со своих насестов и, хлопая кожистыми крыльями, перелетали из одной впадины в другую.

Маруф поднял голову и ощутил резкую боль в затылке. Все тело ныло, как если бы его долго били ногами. После нескольких неудачных и болезненных попыток ему удалось приподняться и сесть, прислонившись спиной к неровной стене. Рубашка на нем была разорвана, будто кто-то драл ее когтями. Голова адски болела – он дотронулся рукой до волос и ощутил тепло свежей крови на ладони.

В левом дальнем углу что-то заворочалось, словно там перекатывался сгусток подземного мрака; в лицо пахнуло могильным холодом.

– Кто здесь? – крикнул Маруф.

Своды пещеры язвительно подхватили звуки его голоса.

Из густой темноты выдвинулась громадная фигура и остановилась в нескольких шагах от ослабевшего пленника. Что это было за существо, Маруф понять не мог. Гигант этот имел вид человека, но был более двух метров ростом и невероятно широк в плечах. Одежда его состояла из засаленных лохмотьев, волосы спадали до пояса бесцветными космами. Из этой спутанной гривы выступало лицо, какое едва ли может присниться в ночном кошмаре: серо-коричневая кожа казалась корой древнего заскорузлого дерева, белки глаз были налиты кровью, а зрачки пусты и тусклы. Весь его ужасающий облик был полон грозной силы; страшное лицо дышало застарелой злобой.

– Ну что, очухался, жалкий человечишка? – проговорило страшилище жутким голосом, от которого у любого встали бы дыбом волосы.

Но не таков был Маруф. Опытный боец, он умел мгновенно реагировать на неожиданную опасность и теперь примеривался к противнику и оглядывал пещеру, чтобы оценить ситуацию.

– Кто ты и почему напал на меня со спины, как недостойный нечестивец? – спросил он, и живительный гнев вознес его на ноги.

В ответ чудовище оскалилось желтыми зубами и разразилось сатанинским смехом.

– Ты, презренный червь, смеешь задавать мне вопросы? Твое дело – сдохнуть, причем так, чтобы доставить мне побольше удовольствия своими мучениями. Обожаю наблюдать, как вы, людишки, корчитесь перед смертью, прежде чем я оттяпаю вам башку. Жить тебе осталось несколько минут, так что не трать времени на трепотню. А может, будешь просить меня о пощаде? – глумливо ощерился гигант.

– Не дождешься! – выкрикнул Маруф и бросился на врага, рассчитывая внезапным натиском добиться преимущества.

Будь его состояние менее плачевным, может, этот закаленный в боях воин и сумел бы постоять за себя, но предательское головокружение, ватные ноги и обвисшая левая рука заранее обрекли его на неуспех. Гигант, презрев выпад Маруфа, даже не сдвинулся с места, а лишь протянул руку и, схватив его за горло, отшвырнул назад через всю пещеру. Маруф пролетел по воздуху, ударился об острые выступы стены и скатился на холодный пол. Разум его помутился, спину пронзила жестокая боль, но через минуту, спотыкаясь и падая на колени, он нашел в себе силы подняться и снова рванулся к врагу. Тот нанес ему сокрушительный удар в лицо, от которого у бедняги посыпались искры из глаз.

Однако недруг его не знал, с кем имеет дело. Смельчак отдышался, выплюнул кровь из разбитого рта и опять набросился на обидчика. Через секунду, сраженный очередным страшным ударом в грудь, он вновь оказался на полу. Мозг его взорвался, как разбитое вдребезги зеркало, он попробовал встать, упал, затем, цепляясь за стену, с трудом утвердился на ногах, постоял, хрипло и часто дыша, отыскивая затуманенным взором цель, и снова ринулся в бой.

Но тверд и могуч был безжалостный противник. Исходил он неукротимой ненавистью и свирепой мощью и играл с Маруфом, как хищник с полупридушенной добычей. Доблестный воитель в другой раз взвился под потолок и грохнулся ничком на землю, обливаясь кровью. Он распластался на стылом полу и лежал тихо, без движения. Левая рука уже омертвела, но правой он нащупал камень, вонзившийся при падении в бедро, вырвал его из раны и замер, как в засаде. В голове у него шумело, звон и свист в ушах мешали слышать неотвратимо надвигающиеся шаги; тем не менее, когда злодей приблизился, он вскинулся и в исступлении нанес гиганту резкий удар камнем в колено. Яростный вопль потряс зловещее нутро пещеры. Тучи летучих мышей заметались под сводами, задевая косматую голову чудища. Маруф не упустил миг его замешательства, собрал воедино осколки воли и врезался ему головой в живот, оставив на истлевшем рубище кровавый след. Враг лишь пошатнулся и лязгнул зубами. Опомнившись, он убийственным ударом огромной ноги отфутболил Маруфа в другой конец пещеры. Удалец рухнул навзничь и зашелся надсадным кашлем, захлебываясь кровью из отбитых легких.

Встать он больше не смог. Обессилев, с гибельной решимостью ждал он последнего удара; в измученном сознании роились обрывки мыслей, почти незрячими, залитыми кровью глазами он следил, как нависает над ним каменной громадой беспощадный палач.

Великан меж тем не торопился прикончить свою жертву. Он сгреб Маруфа чудовищной лапой за рубашку и, держа на весу, словно тряпичную куклу, принялся с любопытством его разглядывать как неизвестную разновидность доселе не заслуживающей внимания твари.

– А ты храбрец, – сказал он с удивлением. – Другие бились в истерике лишь от одного моего вида, ползали в ногах и клянчили о помиловании своей никчемной жизни.

Он разжал руку, и Маруф упал у стены, словно куль с мукой. Припав израненной спиной к режущим камням, он сидел, поникнув головой как надломленный колос. Смерть была рядом, заглядывала сбоку пустыми глазницами и ехидно гримасничала в лицо.

– Но никто не уходил от меня живым, – продолжал мясник, отирая липкую руку о свою сгнившую ветошь. – И тебя я убью. Какой смысл вам, людишкам, жить на Земле? Что, кроме вреда, горя и мерзости можете привнести вы в этот мир? Все, что вы умеете, – это хвататься за оружие и палить по всему, что движется. Тебе за отвагу я предоставляю право выбора. Говори, какой смертью хочешь умереть. Другим приходилось туго, но ты можешь выбрать самую легкую.

Слова его доходили до изувеченного пленника издалека. Подкатывала знакомая предсмертная апатия, и отвечать не было сил.

– Ну же, – пнул ногой недвижное тело истязатель, – проси, пока я добрый.

– Не стану я тебя ни о чем просить, будь ты хоть сам ифрит! – задыхаясь, ответил несгибаемый Маруф.

Монстр уставился на него в изумлении.

– Ифрит? – и взревел громоподобным хохотом. – Слушай, – сказал он, с трудом успокаиваясь, – а ты меня развеселил. Давно я так не смеялся. Ифрит! Я, парень, почище ифрита буду. Что же принесло тебя в эти края, сын пустыни? Впрочем, можешь не отвечать. Я могу и сам узнать, если захочу. Только не интересны мне ваши гнусные делишки.

Да-а-а, – углубился он в воспоминания, – бывал я и в пустыне. Я везде бывал! И всюду искоренял ваше подлое людское племя. Жаль, что в одиночку не могу я стереть с лица Земли всю поганую человечью братию как гнилую заразу. К счастью, глупость ваша и жадность не знает предела. Вы с успехом уничтожаете друг друга. Кто-нибудь кричит «мое!», «наше!», и войска, загорясь праведным огнем, бросаются в битву. Я любил бывать там, где шли войны, и тогда урон с обеих сторон многократно возрастал.

Насмотрелся я на вас, и отвращение мое только усилилось. Вы ни в чем не можете уступить друг другу, потому и деретесь все время как оголтелые. У вас сильный притесняет слабого, будто разум вам дан для того, чтобы вы жили по законам естественного отбора, как звери. Хотя нечестно оскорблять животных сравнением с вами.

Я был рожден, чтобы творить добро. И был я лучшим из лучших. Впереди меня ждала созидательная жизнь, счастье, любовь, радость отцовства. И все это рухнуло в один миг. Словно шел я сквозь благоуханные райские кущи и вдруг низринулся в смрадную бездну. А все из-за вас, паршивых, безмозглых людишек. Потому и давлю вас, как клопов, и не жалею. На что вы способны, кроме алчности, грязных козней и похоти?

– На любовь, – сказал Маруф, вынырнув из очередной ямы беспамятства.

Гиганта разом всего покорежило, его саркастическая маска исказилась страданием, в глазах забилась смертная мука.

– Не смей говорить о любви! – гаркнул он, склоняясь над Маруфом. – Что могут знать о любви подобные тебе, губители всего прекрасного?

Маруф не отвечал, снова погружаясь в вязкую зыбучую черноту.

Монстр, обуреваемый диким гневом, занес над ним огромный, как кувалда, кулак, но не довел до конца намерения прибить Маруфа. Что-то забеспокоило его. Он отошел, злобно бранясь и цедя проклятия, потом снова остановился перед пленником и сосредоточил на нем тяжелый мертвенный взгляд.

– А ведь ты не врешь, – произнес он наконец с издевкой в голосе, – ты и вправду думаешь о девушке. Ничего не скажешь – хороша, как ангел. Что ж она отвергла такого красавчика? Неужто предпочла другого?

– Она не человек, – в тяжком полусне отозвался Маруф.

– Что ты болтаешь?! – рявкнул гигант. – Ищешь лютой смерти? Смотри, за мной дело не станет.

– Она – дракон, – продолжал Маруф, впадая в бредовое состояние. – Дракон и человек не могут быть вместе, – и забормотал что-то неразборчивое, произнося иногда внятно: – Звезда…, луна…, очи…, серна…

В пещере повисла зловещая тишина, нарушаемая лишь бессвязным шепотом Маруфа, шелестом мышиных крыльев да стуком капель где-то в гулких недрах подземелья.

Великана словно пригвоздило к полу. Он стоял неподвижно, слушая околесицу, которую нес пленник, затем повернулся и ушел в глубь пещеры.

Вскоре он вернулся, держа в руке глиняную плошку с водой.

– На-ка, выпей, – встряхнул он Маруфа и влил ему в рот немного влаги.

Вода пролилась раненому на грудь, он со стоном зашевелился.

– Что, сильно я тебя помял? – сочувственно спросил непоследовательный виновник его страданий и провел лапищей вдоль тела жертвы.

Кровь сразу перестала течь из ран. Маруф поднял заплывшие веки и встретился взглядом со своим убийцей. Что-то изменилось в выражении прежде безжизненных глаз монстра. В глубине его зрачков затлели, как огни маяка в сером тумане, две далекие искры и стали разгораться золотым светом все ярче и ярче, пока не превратились в неистребимый поток желтого пламени.

– Так как же зовут твою девушку-дракона? – спросил мучитель.

– Метта, – не без труда выговорил Маруф распухшими губами.

– А ее отца – Алнонд, верно?

– Откуда ты знаешь?

– Я все знаю. – Он заходил по пещере, горбясь и шаркая столбообразными ногами.

Маруф тем временем стал сползать по стене вбок и упал бы, если бы хозяин не подхватил его и, удерживая обмякшее тело в сидячем положении, сам присел рядом.

– Дай посмотрю на тебя, – сказал он, поднимая бессильно упавшую на грудь голову раненого и изучая его лицо, как открытую книгу жизни.

Несколько минут он серьезно и внимательно вглядывался в своего полуживого истерзанного пленника, после чего заговорил, как бы рассуждая сам с собой:

– Вижу, чист ты душой, и любовь в тебе великая. А это дорогого стоит. Вот и подарок мне в конце пути. О таком я и мечтать не мог. Жизнь свою я прожил гадко и скверно, но, может, теперь на что сгожусь. Эй, парень, – снова тряхнул он Маруфа, видя, что тот отключается, – ты погоди помирать. Ну зашиб я тебя легонько – ты уже и раскис. Ничего, до свадьбы заживет.

– Какой свадьбы? – прохрипел Маруф. – Не будет у меня никакой свадьбы! – и потерял сознание.

– Как знать, сынок, как знать, – проговорил великан, задумчиво глядя на кровавое дело своих рук глазами, горящими как два желтых топаза.

Потом взвалил бесчувственное тело на плечо и пошел из пещеры.

Глава 11

Прошли уже сутки с тех пор, как пропал Маруф. Метта с друзьями сбились с ног, разыскивая его повсюду. Рассыпавшись по лесу, они прочесывали каждый кустик, но все было безрезультатно. Метта, подключив свою огромную энергию, надолго замирала, пытаясь где-нибудь ощутить его присутствие, но он словно сквозь землю провалился.

Андрей предложил назавтра отправиться в поселок и вызвать вертолет со спасателями. Все терзались мучительной тревогой; на Метту было жалко смотреть. Она героически старалась держать себя в руках, но глаза ее то и дело наполнялись слезами.

Надвигался вечер, и члены отряда решили отложить поиски и вернуться к месту стоянки.

– Я провожу вас в лагерь и пойду за отцом. – Метта не в силах была ждать до утра. – Для нас с Алнондом темнота не преграда. Будем искать всю ночь.

Они вышли к палаткам и ахнули – посреди поляны лежал Маруф, или то, что от него осталось. Метта душераздирающе вскрикнула и бросилась к нему, но по дороге ноги ей отказали, и она беспомощно осела на землю, глядя полными ужаса глазами на окровавленное тело. Мужчины пробежали мимо и засуетились вокруг лежащего.

Рене приложил пальцы к шее Маруфа и сообщил:

– Он жив.

– Метта, – затряс ее Доменг, – он жив, слышишь, жив!

Рене осматривал раненого, Андрей побежал за аптечкой.

– Метта, соберись. Он очень плох, – возбужденно говорил Рене, – нельзя терять ни минуты. Пульс совсем слабый.

Она отерла ладонями слезы со щек и склонилась на Маруфом. Андрей принес лекарства и бинты. Доменг стелил рядом постель, так как больной лежал на голой земле.

– Надо соорудить носилки и с утра отнести его в сельскую больницу, – рассудил Андрей.

– Не надо в больницу, – сказала Метта, – я сама его вылечу. Мне не впервой.

Она сразу же приступила к лечению. Как уж ей это удавалось, но довольно скоро обескровленная кожа Маруфа чуть-чуть порозовела. Она определила у него сотрясение мозга, перелом левого предплечья, многочисленные ушибы; спина, грудь, ноги – все было в рваных ранах. Лицо заплыло кровоподтеками.

– Посмотри еще раз, – усомнился Рене, – не может быть, чтобы при таких ранениях и ушибах не было внутренних повреждений.

– Странно, такое впечатление, что они были – я вижу какие-то следы, как после лечения, но, если не считать сотрясения и значительной потери крови, в основном все в порядке.

– Кто мог сотворить такое? – горестно воскликнула Мари. – Его грудь будто исполосована когтями. Но такой огромной лапы нет ни у тигра, ни у медведя.

– Выглядит это, как чья-то жестокая шутка, – угрюмо сказал Доменг, – кто-то его изувечил, а потом принес и положил здесь, чтобы продемонстрировать свое злодейство.

Перебрасываясь фразами, они не забывали о деле. Раны обработали и перевязали. У запасливого Рене в аптечке оказались гипсовые повязки. Метта долго колдовала над сломанной рукой, потом сказала:

– Всё, можно накладывать гипс.

Покончив с предварительными процедурами, она побежала в лес за лекарственным сбором. Вернулась с внушительной охапкой, состоящей из разных трав и кореньев, в числе которых Андрей с возгласом восторга обнаружил небольшой корешок, удивительно напоминающий фигурку человека.

– Да ведь это женьшень! Где ты его нашла?

– Я его давно заприметила. Этот корень самый лучший. Здесь во всей округе только три таких растения. Надеюсь, больше нам не понадобится.

Больного с большими предосторожностями переложили на спальный мешок и решили оставить на ночь здесь же, у костра, благо погода стояла прекрасная.

– Идите все спать, – сказала Метта, – я посижу с ним. Я привыкла бодрствовать по ночам, а вы уже с ног валитесь.

Мужчины, поддавшись на уговоры, улеглись неподалеку вповалку на открытом воздухе. Мари пошла спать в палатку. Метта осталась сидеть подле Маруфа, неотрывно глядя ему в лицо, освещаемое красноватыми бликами костра, и ловя каждый его вздох. В эти долгие часы ночного бдения у неподвижного тела дорогого человека скорбь терзала и снедала ее душу, и каждая его рана ложилась увечьем на ее сердце.

– Это все из-за меня, – проговорила она. – Я ввергла его в пучину страданий и заставила вновь заглянуть в лицо смерти.

Забыв обо всем, она склонилась и приникла поцелуем к его израненным губам.

– Это сон или явь? – спросил Маруф, глядя на нее своими ласковыми искристыми глазами. – Ты поцеловала меня? Тогда я готов хоть каждый день смотреть в лицо смерти, если такова награда.

– Хитрец, – смутилась она, веером раскладывая на щеках длинные ресницы, – ты нарочно притворился умирающим, чтобы сорвать поцелуй.

– Нет, не притворялся, и мне опять плохо, – заявил Маруф и, обвив ее стан здоровой, отнюдь не слабой рукой, притянул к себе, – умру сейчас, если снова не поцелуешь!

Доменг, разбуженный звуками голосов, увидел, что влюбленные целуются, и от удивления больно ткнул Андрея в бок.

– Что случилось? – беспокойно вскинулся тот, опасаясь несчастья.

– Смотри, Маруф наш воскрес.

– Кто бы не воскрес от такой девушки, – заулыбался Андрей.

Где-то вдалеке мелькнула Тонечка и, кивнув бритой головкой, навсегда ушла из его мыслей. Рядом заворочался Рене.

– Это что, новый метод лечения? – оглушительным шепотом поинтересовался он.

– И, как видно, самый эффективный, – с завистью сказал Андрей. – Меня так никогда не целовали.

– Ладно, нечего подглядывать, – сказал Рене, закрываясь с головой одеялом. – Слава богу, худшее позади.

Доменг и Андрей снова улеглись, мечтательно глядя в иссиня-черное небо, сплошь усеянное зелеными брызгами звезд, которые лукаво щурились и перемигивались, как маленькие феи-заговорщицы с лучистыми волшебными палочками.

– У тебя есть девушка? – спросил Доменг.

– Нет, – вздохнул Андрей, – я еще не встретил свою царевну. Но обязательно встречу.

– Вы угомонитесь или нет? – разворчался Рене. – Одни целуются, другие предаются грезам под луной. Никакого покоя!

Потревоженная ночь снова вступила в свои права. В черной лесной глуши шевелилось молвище невнятных голосов. Поскрипывали стволы обомшелых старых деревьев. Внизу море, осиянное ликом молчаливой луны, бурливо перекатывалось у берега. Филин ухал под корягой, а у светящегося углями кострища слышался невнятный шепот:

– Метта.

– Да, любимый.

– Ты меня любишь?

– Больше жизни. А ты?

– Больше жизни. Ты заметила, что нам теперь ничто не мешает?

– Заметила. Не пойму, в чем дело.

– Надо еще как следует проверить.

Наутро все собрались вокруг Маруфа, чтобы услышать его рассказ о нападении. Он подробно описал великана и битву в пещере.

– Ты рассказываешь нечто невероятное, – сказал Рене, – что это за чудище из преисподней? Может, из-за ранений он показался тебе больше, чем был на самом деле?

Мари сказала:

– Судя по твоим словам, это какой-то маньяк-убийца. Он ненавидит людей, а из этого следует, что нам всем угрожает опасность. Боже, – воскликнула она, пораженная страшной догадкой, – ведь он сам принес тебя сюда! Больше некому. Значит, он давно знает, что мы здесь.

– Слушай, Доменг, – вспомнил Андрей, – не то ли это привидение, что ты видел вечером, перед грозой?

– Точно! – вскрикнул Доменг. – Это оно и есть. А вы говорили – померещилось. Хорошо, что этот душегуб нас тогда всех не удавил.

Метта встревожилась:

– Мне надо посоветоваться с отцом. Я отлучусь на короткое время. Не хочу оставлять вас надолго одних.

Перед уходом она попросила сменить повязки Маруфу и, едва касаясь легкими ногами земли, понеслась через лес к морю.

Мари и Доменг взялись исполнять ее поручение. Маруф переносил мучительные процедуры без малейших жалоб, но стиснув зубы и кривясь от боли.

Доменг решил его развлечь:

– Мари, ты не считаешь, что нашему счастливчику опять крупно повезло? Его лечат сразу четыре ветеринара.

– Благодарю покорно, – отозвался Маруф, – надеюсь, когти и клыки после вашего лечения у меня не вырастут?

– Не-е, что ты, – заверил со всей серьезностью Доменг, – когти точно не вырастут. Ну, может, чуток шерстью обрастешь. Не все же тебе в красавцах ходить.

– Что за неуместные шутки? – не оценила юмора Мари. – Тебя бы так отделали, стал бы ты скалиться.

– С удовольствием очутился бы на его месте, – выдал Доменг, ловко справляясь с перевязочным материалом. – Его Метта по ночам лечит поцелуями. Тут кто угодно захочет, чтобы ему намяли бока.

– Это я тебе устрою, как только встану на ноги, – пообещал Маруф, – будешь знать, как шпионить за влюбленными.

– С чего это я один должен отдуваться? – справедливо вознегодовал Доменг. – Андрей и Рене тоже подглядывали. Вы сами виноваты. Мы все тихо-мирно спали, никого не трогали, а вы ка-ак начали целоваться, – и всех разбудили.

– Негодяи! – искренне возмутилась Мари. – Сами смотрели, а мне ничего не сказали. Вот он – мужской эгоизм!

Результат был достигнут – Маруф начал давиться смехом, но через минуту побледнел и прикусил губу.

– Ну вот, – огорчился Доменг, – хотел, как лучше, а вышло, как хуже. Не смей смеяться, – прикрикнул он на Маруфа, – а то тебя и десять ветеринаров не вылечат!

– Рене, Андрей! – закричала Мари. – Уберите отсюда этого хулигана. Он замучил Маруфа.

Те с готовностью подскочили к Доменгу, но парень увернулся, и все трое принялись гоняться друг за другом, обмениваясь тумаками.

– Ну что ты будешь делать? – вздохнула Мари. – Сущие дети! Мужчины никогда не взрослеют.

В разгар кутерьмы появилась Метта.

– Что тут происходит? – строго осведомилась она.

– Маруф ни с того ни с сего вздумал меня поколотить, но сам не смог, – состроив невинную мину, заявил юный нахал, – а они приняли его сторону. Все меня незаслуженно обижают.

– Так уж и незаслуженно? – засомневалась Метта, придирчиво оглядывая больного.

Но тот был спокоен и ответил ей сияющей улыбкой.

– Перестаньте дурачиться, – сказала она, – настройтесь на серьезный лад. К вечеру сюда придет Алнонд. Он очень обеспокоен случившимся и хочет сам расспросить Маруфа.

От такого известия всем тотчас стало не до веселья. Рене и Доменг обменялись взглядами и покрылись гусиной кожей. Они вспомнили Алнонда таким, каким видели его на Борнео, и это воспоминание не вызвало у них воодушевления.

– Пожалуй, вы тут оставайтесь вдвоем с Маруфом, – предложил Доменг, ковыряясь носком кроссовки в рыхлой земле, – а мы пойдем поплаваем. Все равно от нас толку мало.

– Никто не должен отходить от лагеря, – категорически осадила его Метта. – Я не могу разорваться на куски между вами и Маруфом. Леса эти стали опасны. Мы должны держаться все вместе.

Мари и Андрей взялись наводить на площадке порядок, по привычке человека рьяно готовясь к приему высокого гостя. Андрей смастерил из веток подобие метлы и принялся мести территорию стоянки с таким усердием, что Маруф закашлялся. Все всполошились, замахали на Андрея руками и метлу отняли. Рене и Доменг двигались поначалу вяло и обреченно, покорившись неизбежности встречи с устрашающим драконом, но вскоре заразились всеобщей манией чистоты, и тогда в лагере случилось настоящее столпотворение. Все что-то таскали из стороны в сторону, создавали неразбериху, яростно спорили, что куда положить. Доменг задел ногой канат одной из палаток, и она рухнула, накрыв его собой. Он беспомощно барахтался под брезентом; пришлось его вызволять и снова закреплять палатку. Маруф, глядя на все это, так расхохотался, что чуть снова не потерял сознание от боли. Метта рассердилась и призвала всех к порядку, тогда провинившиеся притихли и стали ходить на цыпочках, пререкаясь шепотом и обвиняя друг друга в бестолковости. Наконец, удовлетворенные результатом уборки, они уселись, сбившись в кучку возле Метты, напряженно вглядываясь в лесные заросли и вздрагивая от каждого шороха.

И вот затрещали в чаще ветви, птицы как по команде взмыли в воздух и подняли тревожный гвалт. Совсем близко заколыхались верхушки деревьев, и из лесу вышел Алнонд.

Был он не так велик, как показался перепуганным спутникам Метты на Борнео, и необычайно красив, но не той изящной, женственно-прелестной красотой своей дочери, а благородной мощью, величавой осанкой, безупречными формами красочного могучего тела. Весь его впечатляющий облик дышал врожденным достоинством, бессознательной гордостью и непобедимой силой духа; взор светился запредельной мудростью и великодушием. Он благожелательно оглядел собравшихся и обратился к Маруфу низким и звучным голосом:

– Так это ты похитил сердце моей девочки? Надо бы мне невзлюбить тебя за то, что навек поселится в ее сердце тоска. Знай: драконы любят один раз и на всю жизнь. Наверное, это плохо для нашей численности, ибо, потеряв однажды свою половину, мы больше не в состоянии продолжить род. Но зла на тебя я не держу. Знаю по себе, что сердцу не прикажешь. Эх, не хотел отпускать ее к людям, но сделанного не воротишь.

Пока он говорил, путешественники смотрели на него, забыв вздохнуть и обмирая от восторга. Поклонники живой красоты, они были способны как никто другой оценить великолепие этого творения природы, представшего перед ними в ликующем расцвете сил.

Метта, бережно приподняв раненого, подложила ему под голову свернутый валиком спальный мешок, чтобы было удобнее разговаривать.

– Вижу, нелегко тебе пришлось, – продолжал дракон, склоняя рогатую голову к Маруфу, – однако девочка моя искусная целительница – вылечит тебя так, что и следов не останется.

Маруф, встретив взгляд его золотых глаз, молчал, размышляя и глядя пристально.

– Тебя что-то поразило во мне? – тотчас спросил проницательный дракон.

– Твои глаза, – ответил Маруф, и все его раны мигом дали о себе знать, – у него были твои глаза. Поначалу они были блеклыми, как песок в ночной пустыне, но когда он услышал о Метте, его омертвелый взор разгорелся и стал в точности таким, как у тебя.

– Вы говорили о Метте?

– Он будто видел меня насквозь и спросил, кто та девушка, что занимает мои мысли. И когда я ответил, он назвал твое имя.

Алнонд выпрямился и ненадолго задумался, после чего сказал:

– Я сразу заподозрил, что это он, когда Метта поведала мне об ужасном событии. Теперь же сомнений не осталось.

– Кто это, отец? – нетерпеливо спросила Метта. – О ком ты говоришь?

– Это он, Фейронд – дракон-отступник. Я никогда не рассказывал тебе о нем, дочка, чтобы не волновать твое чувствительное сердечко. Это наша общая беда. Свыше полтораста лет гнетет она тяжким бременем скорби души всех членов Сообщества.

– Он нанес мне удар из засады, когда я его не ждал, – гордо сказал Маруф, – сражался я с ним уже покалеченным, иначе не далась бы ему так легко победа.

– Не обманывайся, мой друг, – покачал головой Алнонд, – открыто мне, что у тебя мужественное сердце и доблести тебе не занимать, но был ты обречен с самого начала, будь ты даже в полном здравии. Человеку с ним не совладать. Чтобы убить тебя, ему достаточно было протянуть руку. Счастье твое, что вздумал он немного позабавиться. Спасло тебя, как я понимаю, упоминание о Метте, а то не отыскать бы нам потом даже пепла.

Мари вскрикнула и закрыла лицо руками.

– Но почему у него вид человека? – спросила Метта. – Со слов Маруфа ясно, что он уже не молод.

– Верно подмечено, девочка. Фейронд мне ровесник. Чтобы стало вам понятно, отчего у него такой вид, должен изложить я историю его жизни, а она поистине трагична.

Он помолчал, собираясь с мыслями, и начал свое повествование.

Глава 12

– Детство и юность я провел в Китае, – рассказывал Алнонд. – Это потом уже, поженившись, перебрались мы с матерью Метты в этот чарующий край. Росли мы с Фейрондом вместе – тогда наши семьи жили по соседству. Были мы с ним неразлучны и любили друг друга, как родные братья. В то время благоговел я перед ним из-за его необыкновенных талантов. Можно сказать, что был он гением среди драконов. Природа одарила его щедро – никогда еще с начала рождения Земли не приходил в мир столь могучий Целитель. Энергией он обладал в десять раз большей, чем любой из нас. Когда он общался с Великой Матерью, на Земле наступало благоденствие. Светлый ум его проникал в такие дали и такие глубины, о которых мы не могли даже помышлять, и было открыто ему начало начал всего сущего. Молодые и счастливые мы наслаждались жизнью, к тридцати пяти годам вошли в полную силу, но были беззаботны и необузданны. Сообщество уже мягко намекало, чтобы мы присматривали себе подруг, дабы приумножить наш малочисленный род, однако Фейронд ни о чем таком и слышать не хотел – он бездумно отдавался свободе и не мог представить себя в роли главы семейства.

Но вот однажды, удачно поохотившись, мы отдыхали на берегу моря, блаженно предаваясь праздности после плодотворной ночи. Вдруг Фейронд насторожился и привстал, учуяв нечто, доступное лишь его феноменальному восприятию. С другого конца моря ветер принес тончайший аромат, нежное дуновение, неосознанное ощущение чего-то невыразимо прекрасного, что неодолимо повлекло его к себе, как наговорные колдовские чары. Зов этот был так силен, что вспыхнул огонь в его крови, ринулся он в волны и стремительно понесся на юг, через бескрайнее море, со всей скоростью, какую могла обеспечить его небывалая мощь. Все более зримой становилась цель, по мере ее приближения в душе его росло ликование, все существо его пело и смеялось, грудь теснили сладостные предчувствия.

И вот в водах Таиланда он увидел юную красавицу Дарту. Глядя в бездонное небо, она качалась на синих волнах, всецело отдавшись своим смутным девичьим грезам и, замечтавшись, не замечала, что медленно кружит вокруг нее молодой дракон, не отрывая от чудного видения потрясенного взгляда. Очнувшись, собралась прелестница плыть к берегу, как вдруг увидела незнакомца и, рванувшись, как пугливая лань, стыдливо обратилась в бегство, но нельзя было ускользнуть от Фейронда. Он плыл рядом, не сводя с нее пылкого взора; наконец преградил ей дорогу и почтительно произнес:

– Не убегай, небесное создание. Позволь насладиться созерцанием твоей неземной красоты. Открой мне свое имя, поговори со мной, и ты увидишь, что меня не надо бояться, ибо буду я верным рабом твоим до конца своих дней.

С этой первой встречи полюбили они друг друга не на жизнь, а насмерть, как это бывает только у драконов, но даже среди драконов никто не смог бы сравниться силой чувства с Фейрондом, потому что такова была сущность его могучей натуры, где все было через край.

Сообщество с радостью восприняло весть об их союзе и определило им местом жительства другой континент, так как все молодые пары покидают родные места, если их родители живы и с успехом исполняют свою миссию Целителей. С болью в сердце я расставался с дорогим другом и братом, лишь мысль о том, что он счастлив, согревала мне душу. Через год, соскучившись, я отправился навестить молодых супругов. Они жили на побережье Тихого океана, и все у них было прекрасно. Дарта своей резвой прелестью и грациозностью могла покорить любое, даже самое черствое сердце. Всесильный Фейронд трепетал и преклонялся перед своей пленительной подругой. Никогда он не оставлял ее одну, потому что не мог и минуты прожить вдали от любимой. Часто развлекались они тем, что, приняв человеческий облик, уходили в город и участвовали в празднествах и карнавалах, и были они оба прекрасны, как утренняя заря, в любом обличье. Люди расступались, когда они проходили мимо, облаченные в роскошные мантии златоцветных драконьих волос. Их кожа излучала солнечный свет, глубокие глаза в обрамлении пушистых ресниц лучились янтарным блеском. Безудержной любви Фейронда в то время с избытком хватало на всех, в том числе и на людей, и он ревностно хранил Землю для всего живого. Еще через год Дарта понесла, и новость эта облетела все континенты и острова. Фейронд не помнил себя от гордости и счастья. Однако когда я гостил у него в очередной раз, он сказал мне:

– Временами меня охватывает изматывающая душу тревога: позволит ли мне судьба купаться в безграничном счастье всю жизнь? Но рассуди, разве не заслужил я его своей безоглядной отдачей, заботой о всеобщем благе?

Я понимал его беспокойство. Он, постигший своим гигантским умом тайные законы соотношения добра и зла, опасался, что ему дано слишком много.

Несчастье действительно случилось, и масштабы его были столь огромны, что все Сообщество содрогнулось от ужаса и на время потеряло способность к целительству. Великая Мать немедленно откликнулась землетрясениями, извержениями вулканов, ураганами и потопами.

А произошло всё это из-за нескольких чванливых богатых бездельников, которые бродили с ружьями по лесу в поисках охотничьих трофеев и, выйдя к океану, вдруг увидели на прибрежной поляне невиданное существо, сияющее красками и золотыми рогами. То была Дарта. Сделалась она тяжела для подводной охоты, и Фейронд, наказывая ей строго-настрого не выходить из пещеры, отправлялся за добычей, отлавливая для своей ненаглядной самую нежную и вкусную рыбу. Но неудержимо потянуло Дарту, как это бывает у беременных, отведать сочных и свежих плодов. Удовлетворив свое желание, она разморилась на солнышке и, как всегда, унеслась в мечты, прислушиваясь к мягким толчкам под сердцем. Так и погибла она, не успев ничего понять и испугаться, в счастливых грезах о своем первенце. Увидев неизвестное создание, охотники ни секунды не раздумывая, открыли по Дарте стрельбу, и первая же пуля попала ей в голову. Кого они убивают, люди рассчитывали разобраться потом, главным же было завладеть красочной шкурой и головой с золотыми рогами, чтобы смотрела потом прекрасная Дарта, так и не успевшая стать матерью, со стены в кабинете в черную пустоту мертвыми глазами.

Только ничего им не досталось. Вспыхнуло бездыханное тело, как факел, и в считанные секунды ревущее пламя оставило на выжженной земле черную горстку пепла. Недалеко в океане Фейронд услышал выстрелы, увидел взметнувшиеся к небесам клубы огня, перестал ощущать свою Дарту и понял, что самое страшное, что могло случиться в его жизни, уже произошло.

Задыхаясь и припадая на грудь, с трудом переставляя лапы, плохо разбирая тропу помутившимся взором, он вышел к месту гибели Дарты, увидел стоящих над пожарищем в недоумении убийц и, не дав им опомниться, сжег всех дотла. Потом он пошел туда, где эти люди жили, и спалил их дома со всеми, кто там был, а тот, кто пытался бежать, был настигнут смертельным ударом молнии.

Всю ночь он простоял в оцепенении над прахом любимой и нерожденного сына, а утром исчез, и долгое время никто из нас не знал, где его искать.

По Земле прокатилась лавина несчастий. В океане стали пропадать корабли, горели деревни, гибли люди. В конце концов мы поняли, что являемся свидетелями мести обезумевшего от горя Фейронда. Был он неукротим в любви и стал неукротим в ненависти. Рог изобилия превратился в изрыгающий раскаленную лаву вулкан. Все Сообщество искало его, чтобы наставить на путь истинный и вернуть в мир. То в одном, то в другом конце света чувствовали мы его колоссальное излучение и мчались туда, точно гончие по следу, но всегда опаздывали, потому что был он скор на свою ужасную расправу и мгновенно перемещался с места на место.

Поняв, что мы ищем его, он сделал то, чего не мог сделать ни один дракон, – он заблокировал себя, и мы перестали его слышать. Только по кровавой поступи могли мы с запозданием проследить его путь. Время от времени он забивался в какую-нибудь черную дыру и там предавался мукам, каких не в состоянии вынести живое существо. Потом разъедающая душу ненависть брала верх, и он снова отправлялся сеять смерть.

Собрался Общий Совет, что до тех пор случалось в истории драконов лишь дважды. В Совет входили старейшины, но на этот раз пригласили и меня. Я отправился в Африку и предстал перед членами Совета.

– Мы призвали тебя для того, – рек канадский крылатый дракон, – чтобы нашел ты Фейронда, воззвал к его совести и разуму и вернул на стезю добра. Он скрылся от всех нас, но тебе, другу и названому брату, мы надеемся, откроется. Если же ты увидишь, что он упорствует в своем грехе и закоснел в ожесточении и мстительной злобе, то постарайся его убить.

Я отшатнулся, не веря своим ушам, и воскликнул:

– Вы толкаете меня на то, что противно природе дракона. Как я могу очернить свою душу убийством, да еще названого брата?!

Но старейшины смотрели твердо, и знанием истины светились их глаза.

– Правду говоришь, – молвил африканский дракон, – принуждаем мы тебя совершить великое зло, но поверь, что зло это будет неизмеримо меньшим, чем то, что творит Фейронд. Рассудили мы, что надо его остановить, пусть даже таким способом.

Вышел я к Индийскому океану, в унынии размышляя о горькой судьбине, лишившей меня любимого друга и брата, и, ни на что не надеясь, послал свой зов в неопределенном направлении. И, о чудо, он тут же откликнулся. Хоронился он совсем близко, на маленьком пустынном острове. У меня словно крылья выросли за спиной, и полетел я к нему радостно и без заднего умысла. Во мне росла уверенность, что меня он послушает, одумается, и мы снова будем вместе.

Едва я вышел на сушу, как увидел Фейронда. Он был уже не так красив, как прежде, – кожа его поблекла, сила казалась злой, глаза потухли, величие уступило место хищной собранности. Он весь был, как опасная острая пружина, таящая смерть. Высверлил он меня пустыми глазищами и засмеялся нехорошим смехом.

– Что, брат, – сказал он с сожалением, – наказали тебе убить мятежного дракона? Хитро придумано. Прислали бы еще моего отца!

– Прости, брат. Поручение такое мне действительно дано на крайний случай, но и в мыслях у меня не было его исполнять. Если сомневаешься в моей преданности, вспомни хотя бы, что глупо тягаться мне с тобой силою. Пришел я просить тебя вернуться со мной на родину. Будем жить, как раньше. Вспомни, как мы с тобой путешествовали, искали необитаемые острова, вызволяли из сетей дельфинов. А помнишь, как мы сталкивали в море китов, когда они выбрасывались на берег?

В глазах его что-то промелькнуло, словно в пасмурном небе вспыхнули скрытые зарницы. Он подошел и положил мне голову на плечо, и захотелось мне в тот миг умереть, чтобы не видеть его страданий. Постоял он так с минуту, потом отошел и сказал:

– Детство прошло. А взрослая жизнь не удалась. Я потерял веру в добро и не могу больше быть Целителем. Для кого стараться? Для этих убийц? Посмотри, что они вытворяют на теле Великой Матери. Они уничтожают все живое, вообразили себя хозяевами Земли. В итоге все сами сгинут, и когда спохватятся, будет уже поздно. Так не лучше ли сейчас очистить планету от этой нечисти?

– Не нам решать, кому жить на Земле. Ты переметнулся на сторону зла и забыл свое предназначение. Берегись, как бы не постигла тебя кара за то, что ты пошел против своего естества и против законов, данных нам свыше. Опомнись, вернись в лоно семьи и Сообщества, не то растерзают тебя ветры и поразит гром небесный.

– Смерти я не боюсь, – равнодушно ответил Фейронд, – и скажи на милость, где были твои ветры, когда убивали мою Дарту? Почему гром не грянул, когда стоял я над пепелищем и посылал одинокий вой к звездам? Нет, мой друг, небо было ясным и безмятежным. Ничто не всколыхнулось, не возмутилось, не нахмурилось. Были два любящих дракона – и нет их. И ничего не изменилось. Жизнь идет своим чередом. Нет вины, нет наказания. А потому отныне я сам себе и им судья. Лишь ради тебя, своего брата и моих родителей, частично сделаю я то, о чем просит Совет. Я больше не стану их преследовать. Скроюсь в уединенном месте, но если увижу хоть одного поблизости, все равно прикончу. Прости, ничего не могу с собой поделать. Один вид человека приводит меня в ярость, которую я не в силах контролировать. Я бы и себя порешил, да боюсь, что не найду потом свою любимую в Долинах Бесконечности. Долго еще жить мне во мраке, среди теней, проклятому всеми, в мечтах о смерти.

– Прощай, верный друг. Может, когда и свидимся, – сказал Фейронд и пошел, не оборачиваясь, прочь.

Слово он сдержал. Массовые убийства прекратились, если не считать тех, что совершали сами люди. О себе он больше знать не давал, и я его не беспокоил. Захочет – сам позовет, решил я, а может, горе поутихнет, и он вернется.

К сожалению, пророчество мое сбылось. Расплата за злодеяния очень скоро его настигла, и, думаю, покарал его не Бог, и не природа, а наказал он себя сам.

Случилось так, что память об утраченном счастье позвала его на те берега, где жили они с Дартой. Поплавал он в прибрежных водах, побывал в родной пещере, побродил по окрестностям, только на место гибели Дарты не пошел. Потом вспомнил, как ходили они в город, обернулся человеком (а был он тогда еще молод), убил прохожего и, завладев его одеждой, ступил на городские улицы.

И снова расступались перед ним люди, но теперь совсем по другой причине, ибо страшны были его мертвые, без всякого выражения глаза; лицо напоминало высохшую землю, испещренную трещинами, волосы потеряли блеск и висели серыми космами. Не получив никакого облегчения от воспоминаний, он снова бросился в океан, но вернуть себе истинное обличье не сумел. Видно, попрал он своими преступлениями сущность дракона, рожденного для добра, и навек остался противоестественным существом, которое постепенно превратилось в монстра.

Алнонд умолк. Слушатели тоже безмолвствовали, находясь под гнетущим впечатлением от рассказа. Мари плакала. Маруф со страхом смотрел на Метту, вновь переживая гибель Дарты и вспоминая недавних, поверженных ими браконьеров.

Тишину нарушил чистый голос Метты:

– Что же понадобилось Фейронду в наших краях? Не ищет ли он встречи с тобой, отец?

– Другой причины быть не может. Не пойму только, почему он медлит. Откройся он мне раньше, не случилось бы несчастья с Маруфом. Угораздило же твоего друга, дочка, попасться ему на глаза. Думаю, он сам известит меня о встрече. Пока что я его не слышу. Он по-прежнему никого не допускает к себе, и искать его было бы пустой затеей. Что ж, подождем. Однако одних вас я оставить не могу. Кто знает, что он передумал за все эти годы и к чему пришел. Выводы мои из нынешнего происшествия неутешительны. Так что даю вам три дня, чтобы поставить больного на ноги, потом сворачивайте лагерь и перебирайтесь ближе к морю. Есть у меня на примете подходящая пещера. Я пока все время буду поблизости.

– Нет, я не согласна, – сказала Метта и сникла от того, что собиралась предложить. – Мы не можем рисковать нашими друзьями. Придется нам раньше времени распрощаться. Мы с отцом проводим вас до поселка. Маруфа надо положить в больницу – теперь он быстро поправится, а после уезжайте. Я и так навлекла на одного из вас несчастье.

– Не решай за всех нас, – сурово возразил Маруф, – я, к примеру, предпочитаю остаться.

– И я, – сказал Доменг, – что ж нам, при первой опасности пятками сверкать?

– Я тоже за то, чтобы не уезжать, – поддержал Андрей. – Подумайте, мы принесем в поселок раненого, все всполошатся, начнут искать преступника, в лес нагрянет милиция, и чем все это может обернуться?

– Ничем хорошим, – подключился Рене. – Мы только подвергнем опасности других людей. Фейронд может рассвирепеть и всех перебить. В лучшем случае, он уйдет, не повидавшись с Алнондом.

– Осталось узнать мнение представительницы прекрасного пола, – весело глядя на Мари, сказал Алнонд.

Мужчины выжидательно сосредоточили внимание на вершительнице судеб. Она состроила недовольную гримаску, обвела всех высокомерным взглядом и непререкаемым тоном произнесла:

– Вы вообще-то в здравом уме? Как вам пришло в голову обсуждать отъезд, когда я даже не загорела? Кто же возвращается из отпуска без загара?

– Умница моя, – целуя ее, похвалил Рене, – женские доводы всегда самые веские.

Маруф облегченно вздохнул и закрыл глаза. Метта снова подсела к нему. Он сжал ее руку, сказал:

– Не уходи, – и уснул.

Глава 13

Метта и в самом деле была кудесницей. Уже через день Маруф, правда, с большим трудом, поднялся на ноги. Раны его затягивались на удивление быстро, рука почти не болела. Алнонд не показывался, но его присутствие где-то рядом все время ощущалось. Даже ночью он не уходил далеко, чтобы Метта при малейшей опасности могла вывести его из транса. Еще через два дня путешественники стали складывать палатки и спальные мешки, спешно запихали вещи в сумки и отправились через лес, по краю скалистого обрыва, который тянулся вдоль берега к месту, указанному Алнондом. Метта, шедшая впереди, свернула на крутую, убегающую вниз тропу, словно выложенную ступенями из крупных черно-серых камней. Тем не менее, для обвешанных сумками и рюкзаками мужчин спуск оказался непростым делом.

– Если споткнешься, можешь смело падать на меня, – великодушно предложил Доменг неокрепшему Маруфу, который следовал за ним налегке. – В крайнем случае, я упаду на Рене, а там уже и до земли недалеко.

– Смотри под ноги, зубоскал, – проворчал Рене, – на меня не рассчитывай. Будешь падать – я нарочно увернусь.

– За что же такая немилость? – обиделся юноша. – И так взвалили на меня больше всех, нагрузили кастрюлями и консервами – они мне уже все лопатки отбили.

– Вот и послушаем, как ты вниз загремишь. Все ж какое-никакое развлечение.

– Падаю! – завопил Доменг и загрохотал кастрюлями за спиной. – Дорогу, Рене!

Тот дернулся и рухнул вниз, к ногам Метты, на сумку со спальными мешками, которая висела у него на груди.

– Мягко приземлился, – констатировал негодник, – а главное, быстро.

– Ну все, терпение мое лопнуло, – разгневалась сверху Мари, – сегодня ты останешься без обеда!

– Это который у меня в сумке? – радостно осведомился скверный мальчишка.

Рене тем временем поднялся на ноги и поджидал его внизу с видом голодной акулы.

– Тебе не кажется, что он как-то странно на меня смотрит? – доверительно обратился Доменг к подошедшему Маруфу.

Тот присел на каменную ступеньку, ослабев от смеха.

– Маруфу плохо! – заорал охальник и, в два прыжка очутившись внизу, накинулся на Рене. – Что стоишь, не видишь, у меня руки заняты?

Рене и Метта побежали к Маруфу, а возмутитель спокойствия расположился отдохнуть на сумках потерпевшего. Подошла Мари и отвесила ему подзатыльник. Рене собрал свои сумки и сказал:

– Накостылять бы тебе по шее, да люблю негодяя.

– Для тебя же старался, – пожаловался пройдоха, – сам просил развеселить, – и потащился за молодой парой с побитым видом.

Маруф, глядя им вслед, сказал Андрею:

– Удивительные люди: взяли к себе в дом совершенно чужого парня и нежно любят его, как младшего брата. На такое немногие способны.

– Вот именно, – согласился Андрей, – большие города сделали нас нелюдимыми, обособленными. Мы живем сами по себе, и многие заканчивают жизнь в одиночестве. А они взяли и заполучили еще одного родного человека. Уверен, что все трое выиграли.

– А все – Метта, – продолжал Маруф, – она соединила нас всех неразрывными узами. Каждый, кто с ней общается, становится лучше, добрее, уходит все наносное, мелочное, несущественное. Замечал ли ты, как рядом с ней становится легко и радостно, словно паришь в невесомости?

– Именно так я себя и чувствую, стоит только к ней подойти. Она излучает доброту. Поразительные существа драконы! Они словно живые генераторы положительной энергии. Они впитывают красоту природы, как губка, и преобразуют ее в добро. Жаль, что люди о них не знают, может, это заставило бы их призадуматься. Но я скорее отрежу себе правую руку, чем кому-нибудь о них расскажу. Слишком много еще подлецов и невежд на свете.

– Глядя на могучего Алнонда, я не могу понять, как людям удавалось в древности убивать драконов. И разве тогда уже люди не видели, что это разумные существа?

– Вероятно, они пользовались доверчивостью драконов и убивали их обманом, когда те этого не ждали. Что касается разума… У китов, например, свой разум, который позволяет им сосуществовать в идеальной гармонии со средой их обитания. Люди об их разуме ничего толком не знают. Тем не менее, они истребили огромное количество китов, поставив их на грань вымирания.

Мы воображаем о себе, что разумны. Но представь, как мы будем выглядеть, если посмотреть на нас глазами более высокого существа. И знаешь, что я думаю: если люди считают себя вправе уничтожать тех, кто, по их определению, находится на более низкой ступени эволюции, то можем ли мы осуждать того же Фейронда, которому человечество кажется всего лишь заразой, угрожающей существованию Земли?

Андрей разнервничался, сбросил сумки и сел сверху, устало ссутулившись. Маруф присел рядом, глядя на волны, искрящиеся, как зеленое серебро. С утра дул муссон, и в море штормило. Прибой грохотал, разбрасывая клочья сахарной пены. По небу неслись плотные ватные облака, то и дело заслоняя солнце.

– Знаешь, не говори пока никому, но я решил здесь остаться, – сказал Маруф.

Андрей поднял голову и с удивлением на него посмотрел:

– Это невозможно, для этого найдется масса бюрократических препятствий.

– Значит, придется всем этим заняться.

– И где ты будешь жить?

– Куплю дом в поселке – деньги у меня есть.

– А язык? Ты же не знаешь языка.

– Найму учителя, и Метта поможет.

– Захочет ли она, чтобы ты здесь жил?

– Не сомневаюсь, что не захочет, только я ее не послушаюсь. Ты же знаешь – я упрямый.

– Не представляю, что из этого выйдет, – с сомнением покачал головой Андрей. – Она к тебе не пойдет. Будете только оба мучиться.

– Ничего, лучше мучиться, чем совсем не жить. Ты обо мне мало знаешь, но поверь, с той поры, как она лечила меня в первый раз, я стал другим человеком. Я словно узрел сладкоголосую птицу свободы. Она звала меня на волю, в бескрайние синие дали. Теперь душный воздух городов пугает меня, я задыхаюсь, мне не хватает простора, моря, ветра в поднебесье, сияющих высей днем и звездных россыпей по ночам. Я не могу вернуться к прежней жизни, где каждый день похож на предыдущий. Все три года, после встречи с ней, я маялся, томился. Мне все опостылело: власть, деньги, дела – все казалось пустым, суетным и ненужным. По ночам во сне я вижу морские глубины и чувствую себя так, словно это моя родная стихия. Я поднимаюсь на поверхность и вижу остров в море Сулу, где судьба свела меня с Меттой. Когда-то я ненавидел те края, но, покинув их, долго жил одними воспоминаниями. Теперь я понимаю, что вижу подводный мир ее глазами. Какая досада, что я не умею плавать! Не беда, еще научусь.

– Та-ак, – протянул Андрей, – придется предупредить Метту. Мы уедем, спасать тебя будет некому.

Перелетая с камня на камень, точно яркая легкокрылая птаха, примчалась Метта, блестя бедовыми глазами.

– Вы что отстаете? – прозвенел ее голос издалека.

Маруф встал ей навстречу. Ветер рванул ее волосы, и они облепили ему плечи. Она прижалась к нему на миг, глядя близко в лицо огромными очами, в которых прыгали бесенята, потом отстранилась и, взметнув золотую цветастую гриву, унеслась прочь.

– Вот он, юный дракон, – с восхищением сказал Андрей, – иногда и ей надо порезвиться!

Маруф проводил ее загоревшимся взглядом.

– Ладно, пошли, – он с сожалением поглядел на забинтованную левую руку, и попытался взять правой часть поклажи.

Шурша галькой, прибежал Доменг и выхватил у них сумки.

– Поторапливайтесь. Метта говорит – скоро дождь пойдет.

Он прошел несколько метров, свернул в неглубокую расселину между скалами, вскарабкался по корням тоненьких молодых елей и нырнул в полукруглый лаз под нависающим козырьком выступом. Путники очутились в большой сухой пещере. Света в ней было маловато, зато надвигающиеся дожди не могли настигнуть людей в таком убежище.

Непогода установилась на несколько дней. Метта снова стала уходить на ночь, но просила друзей не беспокоиться – они с Алнондом постоянно держали их под наблюдением. Маруф поправлялся на глазах. Раны его затягивались так, что не оставалось ни малейших следов. Гипс сняли через четыре дня. Андрей взял на себя добровольную обязанность разрабатывать другу задубевшие суставы. Пациент восстанавливался с поразительной быстротой, сам прилагая к тому немало усилий. Со свойственным ему феноменальным упорством он целыми днями отжимался, утром ни свет ни заря выскакивал под дождь и совершал долговременные пробежки, подобрал несколько подходящих булыжников и использовал их вместо гантелей.

Рене, наблюдая за ним, говорил:

– А ведь глядя на него, невольно поверишь, что этот упрямец своего добьется.

– Дай-то Бог, они с Меттой словно созданы друг для друга, – соглашалась Мари, которая с неподдельным сочувствием следила за развитием их отношений.

Начиная с той памятной ночи, когда Маруф пришел в себя после несчастья, Метта, хотя и посвящала ему все свободное время, пресекла все, даже самые невинные, ласки:

– Мы не должны забываться, нам все равно не быть вместе. Зачем тешить себя несбыточными надеждами и испытывать судьбу? Рано или поздно природа снова нанесет удар.

По вечерам, когда она уходила, Маруф надолго погружался в свои мысли. Вовлекать его в разговор в такие минуты было бесполезно. Глаза его отвлеченно и неподвижно устремлялись в пространство, постепенно в них разгорался мрачный огонь, словно он искал противника, стоящего у него на пути – тогда было бы легко, все сразу вставало на свои места, – но воображаемого злого насмешника он не находил и, повздыхав, извертясь в постели, с трудом засыпал.

Затянувшееся ненастье коротали по-разному: Мари и Рене время от времени делали какие-то записи, Маруф и Метта уединялись в дальнем углу и часами там шептались, как это могут делать только влюбленные. Еще одна неделя подходила к концу, а стихия разбушевалась не на шутку. Небо было затянуто беспросветными серыми тучами. Дождь хлестал непрерывно, колотясь о гальку с монотонным неослабевающим шумом.

– Вероятно, точно так же начинался всемирный потоп, – заметила Мари, – о такой погоде говорят: «Разверзлись хляби небесные».

Метта запустила длинные пальцы в густые волосы Маруфа.

– Не мешало бы тебя причесать. – Она достала из сумки большой гребень из слоновой кости, отделанный серебром, один из тех, что накупил Маруф в Париже.

– Посмотри, Рене, – сказала Мари, – у Маруфа волосы всего за несколько дней отрасли до плеч.

– Может, это энергия Метты на него так подействовала, – ответил Рене, глядя, как усилиями девушки спутанная копна волос выздоравливающего превращается в блестящий темно-каштановый шелк.

Маруф сидел, закрыв глаза, блаженно отдаваясь нежной заботе дорогих пальчиков.

– У него вид прямо как у сытого льва, – обратился Доменг к Андрею вполголоса, однако резонанс пещеры делал каждое слово четким и объемным. – Наверно, вот так он сидит дома, в своем серале, утопая в золоченых подушках, – кругом красивые танцовщицы, молодые жены с глазами газели, все ему угождают, ублажают. Я бы от такой жизни тоже не отказался. Поманишь пальцем – и любая твоя. Разве не так, Маруф?

– Угу, – не открывая глаз, отозвался тот, видимо, не вникая в суть сказанного.

– Ты что, спятил? – испуганно зашипел Андрей, толкая парня плечом. – Ты соображаешь, что несешь?

Мари и Рене перестали писать и осуждающе нахмурились, обратив в сторону Доменга строгие лица. Гребень в волосах Маруфа замедлил скольжение и скоро окончательно замер. Метта поднялась с колен и вышла из пещеры под дождь. Маруф открыл затуманенные негой глаза и, увидев вокруг напряженные лица, только теперь постиг смысл прозвучавших слов. Вскочив как ужаленный, он рванулся к выходу и исчез в пелене дождя.

– Как ты можешь быть таким бессердечным?! – рассердилась Мари. – Ты хоть понял, кого больше обидел?

Невоздержанному на язык юноше сделалось худо.

– Ты не мог мне вовремя заткнуть рот? – напустился он на Андрея. – Не знаешь, что я дурак набитый, осел, кретин, жалкий недоумок!

– Тебя заткнешь! Ты моментально выпаливаешь все, что взбредет на ум.

Через полчаса вернулся Маруф, так и найдя Метту. Вода лила с него ручьями, расчесанные недавно с любовью волосы превратились в сплошной журчащий водопад.

Он с ходу надвинулся на Доменга:

– Ну все, сейчас я тебя буду бить.

– Не надо меня бить! – заголосил юноша и запетлял, как заяц, уворачиваясь от настигающего возмездия. – Я не хотел, честное слово. Я сам все исправлю! – и вынесся вон.

Маруф сел на камень, с горечью глядя в пол, но через минуту встал и последовал за Доменгом.

– Метта напрасно расстраивается, – нарушил тишину Андрей. – Он сказал мне, что не собирается возвращаться домой.

– Вот уж не думала, что мы станем свидетелями столь бурной страсти, – подала голос Мари. – Молодой, преуспевающий мужчина бросает все, хотя может рассчитывать лишь на платоническую любовь.

– Насколько я понял, любовь к Метте не единственная причина, – внес ясность Андрей. – По всей видимости, в душе он давно стал сродни драконам и не может больше жить среди людей.

– Я сам думал об этом, – согласился Рене. – Метта и на нас с Доменгом оказала ощутимое воздействие, но на него сил она затратила неизмеримо больше. Очевидно, что после длительного общения с драконом, человек не может оставаться прежним.

Доменг тем временем бежал вдоль линии прибоя под проливным дождем, рискуя быть смытым громадами волн, которые с ревом и брызгами обрушивались на берег. Сквозь потоки ливня нельзя было ничего разглядеть, лишь вздымались в стороне туманной стеной утесы. Преодолев еще метров сто, юноша различил впереди неясный силуэт, похожий на человеческую фигуру. Это и вправду была Метта. Она сидела на камнях, не шевелясь, прямая, как статуя, обдаваемая пеной и соленой морской водой, и непонятно было, дождь ли струится по ее щекам или слезы. Доменг упал с ней рядом на пузырящуюся гальку и закричал, перекрывая шум дождя и волн:

– Прости меня, Метта, ты слышишь? Посмотри на меня. Это неправда, я сам все выдумал. Ему никто не нужен, кроме тебя. Он всегда так говорил!

Она не двигалась и словно находилась во власти страшных сновидений, глядя расширенными глазами в бушующее море, но видела лишь свое безрадостное будущее, бесплодную одинокую жизнь существа, которому отказано в праве на любовь и на счастье. В груди у нее все заледенело, отчаяние и скорбь объяли душу.

Доменг поднял ее с земли, и она безропотно дала себя увести. На полпути к пещере из дождевой завесы вынырнул Маруф и, увидев девушку, обхватил и прижал ее к себе. Доменг, зябко съежившись, отправился вперед, а они молча стояли посреди круговерти беснующейся водной стихии и не слышали завывания ветра, стонов елей на скалах, не ощущали ударов тяжелых капель по лицу, и как море обнимало их колени. Они загляделись друг на друга и забыли обо всем на свете.

Когда наконец влюбленные вернулись в убежище, взволнованные друзья подступили к ним с полотенцами. Мари увлекла Метту в дальний угол и заставила сменить одежду. О Доменге все забыли. Он сиротливо притулился у стены, сидя на корточках, обхватив себя руками, и трясся от холода. Маруф, сам промокший до нитки, подошел к нему, стянул с него влажную рубашку, энергично растер его полотенцем и завернул в одеяло.

– Ты больше не сердишься? – спросил юноша, клацая зубами и потерянно глядя в темные глаза, окруженные лучами мокрых ресниц.

– Отдубасить тебя я всегда успею. – Маруф потрепал его рукой по волосам. – А сейчас снимай все остальное, надень что-нибудь теплое – и в постель. Да поживее, а то, не ровен час, опять осерчаю, – и пошел переодеваться.

Скоро Доменг пригрелся и уснул. Метта и Маруф забились в свой угол и тихо разговаривали.

– Это правда, что у тебя несколько жен? – спросила она, пытаясь высвободить руки из его ладоней.

– Правда, – ответил тот, и не думая ее отпускать.

– И красивые девушки для тебя танцуют?

– Еще какие красивые! – Он привлек ее к себе.

– Не слишком ли ты здесь задержался? Погостил – пора и честь знать, – отвернулась она, прогибаясь в кольце его рук.

– А я не собираюсь никуда уезжать! – заявил он. – Если хочешь меня отсюда выгнать, предупреждаю заранее – у тебя ничего не выйдет.

– Совсем ничего?

– Даже не пытайся. Ты меня знаешь.

– Это сущее безумие, – прошептала она, пряча вспыхнувшее счастьем лицо у него на груди.

– Что ж, значит, я безумец, – нежно сказал он, прижимаясь щекой к ее непросохшим волосам, – и предпочитаю оставаться в этом качестве.

Глава 14

К вечеру распогодилось. Дождь утих, в разрывах клубящихся туч засветились редкие голубые звезды. Ночь прошла спокойно, а новый день ознаменовался безоблачным синим небом, приветливым морем и легким ветерком, напоенным благоуханием трав, листьев и испарениями влажной земли. Истомившись вынужденным бездействием, члены отряда высыпали из пещеры и с удвоенной энергией заплескались в невысоких, подернутых солнечной рябью волнах.

У Маруфа был совершенно здоровый вид, но он вынужден был сдерживать возродившуюся природную живость, чтобы оправдать нежелание заходить в воду при Метте. Пока его более удачливые друзья резвились в море, он отошел подальше и сел на большой валун под утесом. Настроение у него было не самое лучшее. Отрадное солнечное утро не могло разогнать невеселых дум. Он набрал горсть еще мокрых после дождя камней и стал их разглядывать. Каждый камушек был ярким, узорчатым, расписанным фантастическими неземными пейзажами. «Отчего я раньше ничего не замечал?», – думал Маруф, снова и снова открывая новые миры в каждом обточенном осколке породы.

На его руку легла тень. Кто-то сел рядом на валун, но хранил молчание, не желая отвлекать от созерцания нежданно открывшейся красоты.

– Взгляни, какая глубина, какие удивительные теплые краски, – сказал Маруф, протягивая зеленовато-голубой камень, еще не зная, кто из друзей сидит рядом. Камень матово блеснул и уютно лег в подставленную знакомую ручищу.

– Это ты, – устало произнес Маруф. – Что, пришел меня добить?

Страха не было. Он лишь думал о том, как предупредить друзей, не делая резких движений, чтобы не разозлить Фейронда.

– Не для того я тебя оставил в живых, чтобы сейчас убивать, – спокойно ответил тот, разглядывая камень хранившими золотой свет глазами. – И за друзей не беспокойся. Больше я никого не обижу. Слово мое твердое. Ты – мужчина, должен это понимать. Устал я от своего лиходейства. Еще знай – ты один примирил меня с жизнью и смертью, и за это будет тебе от меня благодарность. Но это позже, а пока позови ко мне твою девушку.

Маруф повернул голову и окинул его взглядом. Вид великана разительно изменился. Некогда спутанные пепельные волосы сейчас были гладко расчесаны и, серебрясь, тихо шевелились на ветру, как ковыль в степи. Одет он был в чистую просторную хламиду, спадавшую до земли. На согбенной спине лежал груз страшных лет и отпечаток вечности на изрытом морщинами лице. Сквозь нынешний благообразный облик изнуренного тяжким путем странника проступал неистребимый отблеск былого драконьего величия.

Метта уже бежала к ним от воды, на ходу набрасывая на себя махровый халатик. Она остановилась в трех шагах от гиганта и решительно произнесла звонким голосом:

– Не тронь его, Фейронд! Я тебе не позволю! Сначала придется сразиться со мной!

– Да куда тебе против меня, рыбонька морская? – ласково сказал великан. – Собралась со мной воевать? Не пал я еще так низко, чтобы причинить вред своей племяннице. – Он протянул к ней руки, как к ребенку. – Поди ко мне, жар-птица. Знаю, стар я, безобразен и не смею прикасаться к тебе своими нечистыми руками, и все же не откажи горемыке в милости. Может, это последняя крупица радости, какая осталась мне в жизни.

Она медлила, но сострадание и прощение, как всегда, одерживали верх над всеми другими чувствами.

– И вовсе ты не старый, – возразила девушка, шагнула к дракону и обняла его за шею.

Маруф, не понимая их языка, почувствовал неприятный холодок и беспокойно встал, увидев, как Метта утонула в медвежьих объятиях, но опасения его рассеялись при виде выражения безграничного счастья, озарившего лицо Фейронда.

– Если ты простила меня, дитя, может, и Бог простит, – прошептал дракон.

– Так это твой избранник? Любишь его? – спросил он, кивая на Маруфа. – Ну, ну, не плачь, горлинка лесная, – он отер громадным пальцем ее щеку. – Больше ни одной слезинки не скатится из этих прекрасных глаз, не будь я Фейронд!

– Я позову Алнонда. Отец очень хотел с тобой повидаться.

– Он уже идет. Лучше успокой своих друзей. Скажи, что им ничего не грозит.

Купальщики как раз показались на поверхности, сняли маски и, разглядев собеседника Метты, закачались головами на воде, как глазастые буйки. Выбросившись на берег, словно рыба, идущая на нерест, они стали в лихорадочной спешке натягивать одежду, так, как будто от этого зависела их жизнь.

– Подойдем к ним? – спросила Мари, влезая в кроссовки Рене.

– Нет уж, увольте, – отозвался тот, остервенело пытаясь содрать с ног приросшие ласты, – перспектива быть поджаренным меня как-то не прельщает. Отдай мои кроссовки, они тебе велики. Может, нам тихо смыться? – осенила его счастливая мысль.

– Скажешь тоже! Разве мы трусливые предатели? – пристыдил Андрей, порываясь засунуть руку в штанину брюк. – Я, например, его совсем не боюсь.

– Я что ли боюсь? Никто его не боится, – стуча зубами и путаясь в полотенце, поддержал Доменг. – Ух, вода сегодня холодная, как лед, так до костей и пробирает!

Маруф и Метта отделились от великана и направились к ним, а с утеса по обрывистой тропе спускался Алнонд.

– Что ему надо? – спросил Андрей Метту.

– Пока не знаю. Все прояснится после его разговора с отцом. Он передал, чтобы вы его не опасались. У него мирные намерения.

– Останемся здесь, – приободрился Рене, – посмотрим, что будет дальше. В присутствии Алнонда мы в безопасности.

– Рад видеть тебя, брат, – сказал Алнонд, опускаясь к ногам сидящего Фейронда, при этом головы их оказались на одном уровне. – Долго я ждал этого дня, уже и не чаял, что свидимся. Забыл ты меня совсем. Теперь и не вспомню, когда мы в последний раз встречались.

– Никогда я тебя не забывал и знаю обо всем, что тебя постигло. Думал, хоть на твое счастье порадуюсь, но и к тебе судьба не была милосердна – известно мне, что твоя жена погибла, и тоже по вине людей.

– То была трагическая случайность, – опустил голову Алнонд.

– И это говорит мудрый дракон, проживший двести с лишним лет! Нет, брат, там, где оружие, случайностей не бывает. Для того его и создают, чтобы кто-нибудь погиб, и в данном случае жертвой оказалась твоя жена. Однако я рад, что ты не озлобился и не повторил моих ошибок. Кем бы я был, если бы убил возлюбленного твоей дочери? Я оказался бы не лучше тех убийц, что отняли у меня Дарту.

– Ты давно уже не лучше, – откровенно высказался Алнонд. – Сколько невинных жизней ты загубил, и тем самым загубил себя. Душа твоя стала черной, как ночь. Долго еще предстоит ей скитаться по дорогам, указанным Создателем, прежде чем она очистится.

– Знаю, – ответил Фейронд, не отрывая лучистого взгляда от голубеющих морских далей. – Потому и шел я к тебе с просьбой, чтобы ты убил меня, как некогда постановил Совет. Дарту мне долго искать придется, так зачем тратить время и влачить жалкое существование здесь, на Земле. От тебя смерть принять было бы великим подарком для проклятого дракона. Жить мне стало невмоготу, а покончить с собой не дает страх перед Вечностью – темны ее пути для самоубийцы, а Дарта моя парит в океане света. Ты уж прости, что я собирался просить тебя взять грех на душу.

– Ради тебя я пошел бы и на такую жертву. Только зачем тебе раньше времени сводить счеты с жизнью? Ты мог бы еще послужить Великой Матери и искупить то зло, что ей причинил. А после мы вместе отправимся к нашим любимым.

– Нет, мой преданный друг, добро надо творить с чистой душой. Нет мне места среди Целителей, но, кажется, нашел я выход намного лучший, чем тот, что замыслил вначале.

Алнонд испытующе посмотрел на него, но ничего не увидел. Фейронд по-прежнему никого не впускал в свои мысли.

– Что ты задумал и почему таишься от меня? – спросил Алнонд.

– Не хочу, чтобы мне мешали. – Фейронд разглядывал собравшихся вокруг Метты людей. – Где вы их набрали? – удивился он. – Все чисты, как стеклышки. Я за свою жизнь таких не встречал.

– А ты и не смотрел. Всех косил под одну гребенку.

– Верно, – согласился Фейронд, и лицо его снова стало жестким и насмешливым, – недосуг мне было среди сотни негодяев выискивать двух-трех приличных людей. Отношение мое к ним осталось прежним. Смотрю я на них, исходя из интересов Великой Матери, а ей за эти сто пятьдесят лет лучше не стало.

– А что наш отважный друг, – сменил он тему, – полностью ли выздоровел?

– Да уж, девочка моя постаралась на славу. А ведь чуть не умер.

– И умер бы, – уверенно сказал Фейронд. – Бил я его непонарошку, а самым что ни на есть смертным боем, так что был он уже нежилец. Видел я ваших друзей и раньше, да не хотел безобразничать рядом с твоим домом, а вот с ним не удержался – он будто нарочно мне под руку подвернулся. Видно, сама судьба его ко мне привела. Хорошо, что я вовремя спохватился. Он только потому и жив, что я над ним поработал, прежде чем вам вернуть. Правда, пришлось кое-что подправить в несовершенном человеческом организме, иначе даже мне не удалось бы его спасти.

– Ты с ума сошел, – стал о чем-то догадываться Алнонд, – из этого ничего не выйдет!

– Увидим, – усмехнулся Фейронд, – ты же сам всегда говорил, что я гений.

– А ты спросил, хочет ли он этого?

– Хочет! Я ничего не стал бы делать против его воли. Он у меня весь как на ладони. Мне и спрашивать не надо.

– Что ж ты у себя ничего не подправил – остался в таком виде?

– Себя я исковеркал основательно, и были эти изменения уже необратимы.

Фейронд встал, откинув гигантскую тень на громоздившиеся у скал валуны:

– Об одной услуге я все же хочу тебя попросить. Обещай, что исполнишь для меня то, что будет необходимо.

– О чем ты? – силясь вникнуть в скрытый смысл его слов, спросил Алнонд. – Ты же знаешь, для тебя я сделаю все, что угодно.

– Твоего слова мне достаточно. Потом сам поймешь, что я имел в виду.

Неспешно, оставляя глубокие воронки в сыпучем песке, он двинулся к компании, издали наблюдавшей за встречей старинных друзей.

– Он идет прямо сюда, – забеспокоилась Мари. – Ты уверена, что он в добром расположении духа?

– Он сказал, что не причинит мне вреда, а вы мои друзья, и ему это известно, – ответила Метта.

Великан подошел, снова сграбастал Метту огромными лапами, приподнял над землей и, глядя с упоением в ее светящееся нежными красками лицо, произнес:

– Ох, и постаралась же матушка-природа! Ты так же прекрасна, как моя Дарта.

Он осторожно поставил ее на землю и сказал:

– Не одолжишь ли мне, красавица, на несколько минут твоего друга? Надо мне с ним кое о чем потолковать. Не тревожься, верну в лучшем виде, не то что в прошлый раз. Еще спасибо мне скажешь.

– Я верю тебе. Ты сам знаешь, что значит потерять свою любовь.

Фейронд и Маруф отошли в дальний конец дикого пляжа и остановились недалеко от воды.

– Ну что, герой, – сказал Фейронд, – подашь ли мне руку в знак примирения, или затаил на меня обиду за нанесенные увечья?

Он смотрел весело, но веселость эта была пугающей, бесшабашной и гибельной. Маруф отвечал серьезным и пытливым взглядом, чувствуя, что дракон что-то затевает, однако руку вложил в его ладонь без колебаний, и тогда случилось непредвиденное, явившееся для всех присутствующих грубой и страшной неожиданностью.

Фейронд одним мощным движением рванул Маруфа к себе и сгреб в смертельные стальные объятия. Из двух слившихся фигур вырвался в небо ослепительный столб белого света. Воздух вокруг взвихрился, завыл, загудел, наполнился стенанием и треском деревьев на скалах, грохотом вспененных волн, превратился в свирепый ураган и сбил не успевших опомниться друзей Маруфа с ног. Все закрутилось, смешалось, опрокинулось в дикой свистопляске камней, воды и листьев. На берегу бушевал настоящий ад, а световой столб, цвета раскаленных добела углей, с утробным ревом несся все выше и выше, достиг облаков, пробил их, наполнив громовым гулом, и исчез вершиной где-то в стратосфере.

Метта попыталась встать и прийти на помощь вновь попавшему в беду возлюбленному, но взбесившийся смерч ударил ее в грудь и швырнул наземь. Онемев от ужаса и почти оглохнув, невольные участники происшествия бессильно трепыхались на песке, руками заслоняясь от мелких камней и сучьев, градом летевших в лицо. Только Алнонд незыблемо стоял на месте и казался совершенно спокойным.

Так же внезапно, как появился, столб света со звуком пикирующего самолета, шипением, свистом и с огромной скоростью втянулся обратно, и все разом стихло, лишь сорванные с деревьев листья, тихо кружась, ложились на воду. Полуослепшие очевидцы грозного явления подняли головы и увидели, как Фейронд ослабил свою убийственную хватку; колени его подломились, и он грузно осел на землю к ногам Маруфа, который остался стоять как недвижная окаменелость, видимо, находясь в глубоком шоке. Фейронд стал валиться на спину и в последний миг снова дотянулся до руки Маруфа.

– Прощай, будь счастлив и береги ее, – проговорил он слабеющим голосом.

Золотой огонь в его глазах затухал и уходил вовнутрь, в безмолвную отстраненность, в беспробудную глубину, и вместе с меркнущим для него миром неотвратимо уходила из тела жизнь.

Маруф, еще плохо разбирая, где небо и земля, но начиная что-то понимать, опустился рядом с поверженным колоссом и сжал его большую длань обеими руками.

– Будь спокоен, – произнес он, ощущая, как заливает его небывалая сила великого дара Фейронда, – я сделаю то, что не удалось тебе.

Улыбнулся мятежный дракон, уже отрешаясь от земного существования, и медленно опустил тяжелые веки.

Подошли ошеломленные друзья и Алнонд.

– Фейронд мертв, – сказал Алнонд, – и он выбрал лучший способ уйти из жизни.

– Почему он не сгорел? – со страхом спросила Метта.

– У него не осталось энергии. Он всю ее отдал Маруфу. Кажется, он сделал нам всем поистине неоценимый подарок, и особенно тебе, девочка.

– Смотрите, – пролепетал Доменг, указывая нетвердым пальцем на поднимающегося с земли Маруфа, – у него волосы растут.

У Маруфа действительно прямо на глазах отрастали волосы и меняли свой цвет – проступала, лучась золотом и красками, пламенеющая радуга и, змеясь, струилась к коленям, обряжая его стройную фигуру в царственную тогу сверкающего драконьего многоцветия. Затаив дыхание, наблюдали люди и драконы, как вершила таинственную внутреннюю работу преемственная мощь Фейронда. Лицо их друга становилось все более прекрасным и одухотворенным; свет знания и истины, все то, что открывалось ему с каждой минутой, заполняло разум и душу, все огромное наследие нежданно обретенных великих предков торжественно и зримо проявлялось в его облике. Каждая черта его делалась значительнее, грудь вздымалась под напором неудержимой силы, высокое благородство, величие духа и недоступная человеку мудрость рождались во взоре, и вот, словно из глубины веков, глянул на них светлый лик древнего хранителя Земли.

Метта не помнила себя от счастья. Одновременно испытывая горе, она поцеловала холодеющую руку Фейронда, отдавая дань благодарности тому, кто смог сделать невозможное и соединить два любящих сердца.

– А теперь оставьте меня с ним наедине, – сказал Алнонд, – мне надо исполнить его последнюю волю. Уведи друзей подальше, дочка. Довольно с них на сегодня потрясений.

Когда все скрылись за ближайшим мысом, Алнонд обратился к мертвому другу:

– Мог бы и не просить меня об этом. Нет ни на том, ни на этом свете такого, чего бы я для тебя не сделал. Прощай, брат. Жизнь тебе не удалась, зато удалась смерть. Уверен, это тебе зачтется. Ступай, ищи свою Дарту. Да будет недолгим и легким твой путь.

Удалившиеся свидетели гибели Фейронда видели, как взмыло в воздух жаркое пламя, унося ввысь исстрадавшуюся душу грешного дракона.

Друзья столпились вокруг Маруфа, с изумлением его разглядывали, трогали длинные сверкающие волосы.

– Как ты себя чувствуешь? – участливо спросил Андрей. – Шутка ли такое выдержать.

– Я счастлив, – просто ответил Маруф, глядя сияющими глазами на Метту.

– Везет же некоторым, – с завистью сказал Доменг, – он опять всех обскакал – стал настоящим драконом. Позволь хоть поздравить и поцеловать твою невесту, – и потянулся к Метте.

Она, смеясь, протянула к нему руки, но Маруф взял юношу под мышки и переставил подальше от девушки:

– Будет у тебя невеста, тогда и целуйся.

– Жадина, – запыхтел Доменг, – дракон не должен быть ревнивым. Это в тебе говорят человеческие пережитки.

– Все-таки я тебя когда-нибудь вздую, – посулил Маруф, блеснув веселыми искорками в глазах, – цвет их остался прежним, чудесно бархатным, лишь в самой глубине темно-карих зрачков таилось золотое пламя, которое впоследствии разгоралось в минуты высокого душевного напряжения.

– Извините, – опасливо отступил Доменг. – Метта, ты не могла бы попридержать своего жениха? У него на меня все время руки чешутся.

Метта залилась своим чистым серебристым смехом и сама расцеловала черноглазого озорника:

– Я люблю тебя и люблю вас всех. Вы самые лучшие друзья, каких могла подарить судьба.

Напряжение последних часов спало. Все кинулись поздравлять невесту, каждый удостоился нежнейшего поцелуя. Доменг схитрил, втерся под шумок и дерзнул заново принести поздравления, однако был пойман с поличным пристрастным взглядом темных глаз из-под сдвинутых соболиных бровей, после чего мошенник сделал вид, что считает чаек в море и не причастен к происходящему ни сном ни духом.

Маруфу достались крепкие мужские объятия. Когда подошла очередь Мари, молодая женщина вдруг несказанно смутилась и заалела, как маков цвет. В следующее мгновение она очутилась в могучих руках и ощутила на губах головокружительный обжигающий поцелуй дракона, от которого потом долго не могла прийти в себя.

– Однако, – со сдавленным смешком произнес шокированный супруг, – не кажется ли тебе, что ты тратишь свой пыл не по адресу?

– Я знаю, что делаю, – невозмутимо отозвался Маруф, – теперь ваш сын будет сильным и мудрым, как дракон.

– Рене, – выдохнула Мари, падая на грудь ошарашенному супругу, – у нас будет ребенок! Какое счастье! Метта, скажи, это правда?

– Чистая правда, – радостно подтвердила девушка, – внутри тебя уже зреет новая жизнь.

Теперь пришла очередь супружеской паре принимать поздравления. Это отвлекло внимание молодых людей от новоиспеченных жениха и невесты, а когда их хватились, оказалось, что влюбленных и след простыл.

– А где наши молодые? – озираясь по сторонам, спросил Доменг.

– Должно быть, в море, – предположил Андрей, – где еще быть дракону?

– Иди ты! – усомнился Доменг. – Он же плавать не умеет.

Далеко в море, в дробящейся бликами лазури, где рождались белопенные волны, взвились в воздух два дракона и, сверкнув в лучах солнца золотыми рогами, рухнули в воду.

– Теперь он научился плавать, – сказал за спиной у людей Алнонд. – Ему еще многому предстоит учиться. Он станет Целителем, будет хранить Землю и проживет до трехсот лет.

– А сколько ему сейчас? – спросил Андрей.

– Столько же, сколько и было. Фейронд щедро распорядился своим даром. Друг ваш теперь совсем молодой дракон. Он в том же возрасте, в каком Фейронд встретил свою Дарту. Мы подберем ему достойное имя для дракона. Например, Мефронд – оно созвучно его имени и означает «стремительный». Думаю, моему молодому зятю оно подойдет как нельзя лучше. Сегодня же поставлю в известность Сообщество. Представляю их радость – молодой дракон, да еще с силой Фейронда; новый брачный союз! Завтра во всем мире будет праздник.

– Опять привыкать к незнакомому имени! Для нас это уже третье за три года. Но звучит внушительно, – одобрил Рене.

– Я поняла, почему он всегда был так красив, – воскликнула Мари, – видно, ему на роду было написано стать драконом, существом, в котором все гармонично!

Алнонд развернул мощное тело и легко, как ящерица, взбежал по отвесной скале.

Глава 15

Вечером Мари уснула рано, устав от горестных и радостных переживаний сумбурного дня. Мужчины сидели впотьмах у самой воды, озаренной светом ясноликой луны, и наслаждались ласковым теплом звездной ночи. Искрящаяся опаловыми вспышками дорожка пролегла через все море и подступала вплотную к ногам. В мягкой тишине черные и тонкие как стекло волны чуть слышно оглаживали мерцающий мокрыми камешками берег.

Прямо перед ними всплеснуло; из переливающейся воды показался гребень и исчез.

– Интересно, кто это, – сказал Андрей. – Может окликнуть, когда снова всплывет?

– Не стоит их беспокоить, – рассудил Рене. – Будет лучше, если мы завтра же отправимся ко всем чертям, хотя у нас и осталось в запасе два дня. Ни к чему докучать им своим присутствием.

– Даже не думайте! – сказал из воды дракон.

– Эй, ты почему один? – заскочил по колено в воду Доменг. – Иди к нам. Мы уже соскучились.

В воде послышалось фырканье, и Доменга окатило снопом брызг.

– Вот так всегда – я к нему со всей душой, а в ответ сплошная неблагодарность.

Лунная дорожка у берега завихрилась, скрутилась в воронку, на несколько минут снова закачалась звездистой широкой россыпью и раздалась, выпуская скульптурную человеческую фигуру, полускрытую длинными волосами.

– Принесите какие-нибудь шмотки одеться, – сварливо сказал дракон.

– А твои где?

– Откуда мне знать? Не помню.

Доменг побежал и принес всю сумку с одеждой Маруфа.

– В первую же ночь бросила, – бурчал дракон, одеваясь. – А говорила, что жить без меня не может. Верь после этого женщинам!

– Понимаю, – сообразил Рене, – Алнонд с Меттой ушли на гору, а тебя не взяли. Что ж так? Силенок маловато?

– Сил у меня побольше, чем у Алнонда, только он говорит – учиться надо. Завтра с утра начнем заниматься.

– А я о чем? У вас дела, да еще медовый месяц. Мы вам только в тягость.

– Я сказал, никуда вы не поедете раньше времени! – отрезал несговорчивый дракон, который, судя по всему, был по-прежнему упрям, как пень.

– Ты знаешь, что у тебя новое имя? – спросил Андрей.

– Знаю. Я хотел оставить прежнее, но Алнонд сказал, что дракон не может носить человеческое имя.

Доменгу бесконечными приставаниями удалось отвлечь покинутого супруга от своих обид и организовать на ночном берегу веселую свалку: молодые люди взлетали в воздух и шлепались в воду с приличной высоты, открыв для себя новый оригинальный способ развлечения.

– Пойдешь спать к нам в пещеру? – предложил Доменг.

– С удовольствием, пусть она меня не найдет и забеспокоится.

Метта появилась с первыми проблесками солнца и обнаружила молодого супруга, объятого крепким утренним сном. Она долго смотрела на него, упиваясь каждой черточкой прекрасного лица в ореоле разметавшихся волос, каждой линией совершенного тела, словно высеченного резцом великого мастера. Потом голова ее начала клониться все ниже и ниже, и, когда обитатели тихого убежища пробудились, они увидели дракона Мефронда, склонившегося в благоговейном созерцании безмятежно спящей юной жены. Он сокрушенно развел руками, как бы говоря: «Вот так и живем», и приложил палец к губам.

Пока Метта спала, Андрей и Доменг зазвали Мефронда на запруду к ручью. Сильные и подвижные, они промчались бурей сквозь лес с таким шумом и топотом, словно целый табун диких норовистых лошадей. Обратный путь затянулся и превратился в урок ботаники и зоологии. Внимание дракона теперь притягивала каждая травинка, былинка, цветок, бабочка, белка – словом, все, что попадалось по пути следования.

Солнце встало уже высоко, когда они вернулись к берегу. В прибрежном лесу, под прохладной сенью ветвистого ясеня, их ждал приятный сюрприз – завтрак на траве. Вокруг хлопотали Метта и Мари, обе веселые, свежие, как умытые росой луговые цветы. Рене сидел рядом и пользовался каждым удобным случаем, чтобы стащить за спиной у подруг аппетитный кусок еды.

– Откуда такие яства? – обрадовано осведомился Доменг при виде печеной рыбы, вареных устриц и трепангов.

– Алнонд принес, а мы все приготовили, пока вы полоскались, – с набитым ртом сообщил Рене.

Доменг подставил одну щеку Метте, потом, косясь сливовыми глазами на Мефронда, другую. Дракон оставил неслыханную дерзость без внимания, прошел мимо с видом оскорбленного достоинства, уселся рядом с Рене и небрежным тоном завел светский разговор о французской поэзии.

– Что это с ним? – полюбопытствовала новобрачная.

– Он смертельно обиделся на то, что был вчера жестоко брошен и позабыт, – таинственным шепотом поведал Доменг.

– Ах так? Посмотрим, надолго ли его хватит, – заявила ветреница. – Накануне я ему все объяснила, но иногда он становится абсолютно непробиваемым.

– Таковы мужчины, дорогая, – материнским тоном сказала Мари. – В отношениях с желанной женщиной они руководствуются отнюдь не разумом, будь он хоть трижды мудрый дракон.

– Ты считаешь, мне не следует на него сердиться?

– Ни в коем случае! Ведь им движет только любовь к тебе.

Подружки, сидя напротив избранников, увлеченно и торопливо зашептались, бросая лукавые взгляды на предметы своей нежной страсти. Однако в продолжение завтрака молодая пара становилась все молчаливее, они односложно отвечали на вопросы, казалось, что им трудно есть и пить, глаза их встречались все чаще, темный огонь смешивался с кипящим золотом; тогда Андрей решил прийти на помощь и бодро напомнил Мефронду о необходимости занятий с Алнондом. Дракон бросил на него благодарный взгляд, встал и церемонно, словно на приеме у высокопоставленных особ, произнес:

– Прошу нас извинить. Совсем запамятовал. Неотложные дела принуждают нас на время оставить столь приятное общество.

Он взял Метту за руку; они чинно углубились по тропинке в лес, но, не дойдя еще до поворота, сорвались и понеслись со всех ног, пока окончательно не скрылись из виду.

Через некоторое время Мари отправила молодых людей за водой к роднику.

– Знаешь, я впервые в жизни так счастлив, – раскрыл душу Доменгу Андрей. – Здесь я понял, что нет ничего лучше, чем истинная дружба, добрые отношения, я даже не могу сказать «человеческие», потому что двое из нас драконы. Одна мысль не дает мне покоя: почему то, чего мы ждем и во что верим в юности – настоящая любовь, бескорыстная верная дружба, – потом оказывается утопией, розовой мечтой неоперившегося возраста. Что это, такая большая, недоступная роскошь? Неужели обязательно надо быть драконом, чтобы все это иметь?

– Но ведь мы люди, – возразил Доменг, – и мы по-настоящему дружим. За себя я могу поручиться на все сто!

– Может, мы только рядом с Меттой стали лучше? Кто знает, если бы не она, и нас бы стали мучить зависть, эгоизм, жадность и все остальные прелести человеческой натуры. Сколько всего сидит в человеке и ждет своего часа.

– Не думаю. Мари, например, и вовсе до этого не встречалась с Меттой, а лучше нее женщины нет на свете!

Они вышли к ручью и застали Мефронда, восседающего в запруде, в окружении своих волос, влекомых течением, подобно фосфоресцирующим водорослям. Он вдумчиво разглядывал дубовую веточку с висящими на ней молодыми листьями и гладкими светло-зелеными желудями. По ней медленно передвигала жемчужное тело маленькая улитка. Молодые люди присели напротив на корточки, и Андрей обратился к Доменгу:

– Как ты считаешь, что подумает посторонний человек, если случайно забредет сюда к ручью и увидит такое вот лесное диво с волосами, как северное сияние, с кожей, вобравшей лунный свет, и с глазами, как темные звезды?

– Скорее всего, его хватит удар, – сказал дракон. – Ты так красиво меня описываешь, но не забывай, что людей неожиданное и неведомое больше пугает, нежели восхищает, и представляется зловещим, как ядовитый цветок. Недаром столько небылиц нагородили. А посему никто не может увидеть дракона без его на то соизволения.

– А где Метта? Опять у нее свои дела? – спросил Андрей.

– Ах, мой друг, – с видом философа изрек дракон, – все безнадежно: чем ближе я к ней, тем больше мучаюсь. Стоит ей уйти ненадолго, и жизнь для меня останавливается.

Он встал, взмутив воду, и через несколько минут друзья прогулочным шагом направились обратно к морю.

– Что касается вашего разговора, – затронул по дороге Мефронд интересующую их тему, – то напрасно ты думаешь, Андрей, что все дело в общении с Меттой. Я знаю, что Доменга она искала несколько дней среди сотен людей, и к тебе бы она не подошла, если бы видела, как ты говоришь, скрытые пороки. Будь уверен, что их нет ни в тебе, ни в остальных. Чистая душа – вот путь к дракону, а значит, к настоящей дружбе, любви и добру. Метта просто помогла нам найти друг друга, и теперь это на всю жизнь.

Они достигли прибрежного обрыва и остановились, глядя на неспокойное море, где ходили высокие волны. Вал вздымался за валом, накатывал густой зеленой стеной, сворачивался в трубу, показывая лазоревую вершину, и низвергался снежной лавиной на берег.

– Мечта для серфингиста, – вдохнул Доменг. – А вы почему с Меттой не плаваете?

– Сейчас некогда. Надо и вправду учиться. Пора по назначению распорядиться наследием Фейронда. У драконов не бывает выходных, а я уже два дня бездельничаю. Расстанемся до завтра. Утром Алнонд собирается сообщить вам что-то важное.

Рене и Мари были заняты сборами. Скоро к ним присоединилась Метта, и настроение у всех поднялось.

– Как успехи у супруга? – спросил Рене.

– Алнонд меня прогнал, чтобы он не отвлекался.

– Пойдем погуляем, пока его нет, – предложил Рене, – я за все это время с тобой двух слов не сказал.

– И я с вами, – прилепился Доменг. – Хоть напоследок насладимся твоим обществом.

Они расположились вблизи голубой ели, на зеленом пригорке, откуда открывалась морская синь.

– Ты обязательно должна побывать в Париже, – сказал Рене. – Я хочу показать тебе красоту, созданную руками великих зодчих, художников, скульпторов. Ты услышишь волшебную гармонию звуков – музыку, и это тоже творение человеческого гения. Люди умеют создавать прекрасное. Ты, как никто другой, сможешь оценить это по достоинству.

– До Парижа далеко. – Она устремила янтарный взор в невидимые дали. – Но вдвоем мы преодолеем любые расстояния.

– Что бы ни говорил Рене, нет ничего на свете прекраснее, чем ты. – Доменг зарылся лицом в ее душистые волосы. – Можно мне тебя поцеловать, сокровище земное, чтобы было о чем вспоминать в долгие месяцы разлуки?

– Можно, только сначала посмотри налево.

Мужчины обернулись и увидели Мефронда, который стоял невдалеке, прислонившись плечом к стволу старого клена, и со светлой улыбкой взирал на беспечную троицу.

– Откуда он взялся? – спросил Рене.

– От него не скроешься, – сказала Метта.

– Думаешь, он спустит с меня шкуру? – поинтересовался Доменг.

– Вот уж не знаю.

– Поделом ему, – отважно заершился Рене, – пусть теперь сам поревнует. Ты бы видела, что вытворял этот сердцеед и краснобай у меня дома.

– Кажется, вы за что-то на меня в обиде? – спросил дракон, нависая над друзьями и глядя на них, как удав на кролика.

– Упаси бог! – воскликнул Рене, вложив в голос максимум восхищения. – Как можно обижаться на самого доброго, самого умного и самого справедливого из всех драконов!

– Они и в самом деле обо мне такого лестного мнения? – осведомился дракон, разглядывая Метту с еще более плотоядным выражением на лице.

– К сожалению, именно так они и думают. В отличие от меня, господин дракон, им невдомек, что за вашей обманчивой внешностью скрываются возмутительные недостатки.

– Подумать только! Наконец-то я узнаю ваше истинное ко мне отношение, притворщица. И какие же это недостатки, позвольте вас спросить?

– Черная неблагодарность и беспричинная ревность! К тому же, как теперь выясняется, вы непомерно ленивы. Вам полагается сейчас быть на уроке, а вы злостно отлыниваете от своих обязанностей!

– В этом ваша вина, бессердечная колдунья. Вы делаете вид, что не хотите мне мешать, а сами пользуетесь любой возможностью, чтобы от меня отделаться. Можете не вырываться, как дикая лань. Теперь у вас нет против меня оружия, так что я намерен и впредь подходить к вам с позиции силы. Доверять вам, как оказалось, было бы большой глупостью. Я, наивно полагаясь на вашу честность, пытаюсь сосредоточиться и вдруг слышу, как вы кокетничаете с посторонними мужчинами.

– Где вы увидели посторонних? – оглянулась Метта и действительно никого не увидела.

Храбрецы благополучно дали деру, пока влюбленные самозабвенно препирались.

– Кстати, ты подала мне отличную мысль. – Мефронд крепче прижал к себе непокорную супругу. – В недалеком будущем мы с тобой отправимся в путешествие – хочу навестить родных, а заодно и своих дорогих женушек. Посмотрим, как ты тогда запоешь, неверная птица.

– С удовольствием побываю у тебя на родине. Надеюсь, там еще много таких темноглазых и красивых мужчин, как ты?

– Гм, – поднял он лощеную бровь, – об этом я не подумал. Стало быть, ты неравнодушна к темным глазам? – Он с подозрением впился в нее взглядом.

– А за что же я тебя полюбила? Уж конечно, не за твой вздорный нрав и бычье упрямство!

– Ты для того обвилась вокруг меня, как ползучая роза, чтобы достать шипами до сердца? Может, перестанешь меня обнимать, лицемерная лгунья?

– Надеюсь, они из-за нас не поссорятся? – забеспокоился Рене, отсиживаясь на безопасном расстоянии.

– Как бы не так! – сказал Доменг, опасливо выглядывая из-за бугра. – Они уже целуются. Всем известно, что милые бранятся – только тешатся.

Утром, едва зарумянился восток, члены отряда деятельно засобирались в обратный путь. Упакованные сумки и рюкзаки свалили горкой на берегу и стали прикидывать, кому какой груз достанется. Пока судили да рядили, явился Мефронд, молча взял моток веревки и принялся связывать всю поклажу в один огромный тюк.

– Нельзя ли узнать, что ты делаешь? – как можно вежливее спросил Рене.

– Я понесу все это сам, – последовал ответ, исключающий какие бы то ни было возражения.

– Зачем же так беспокоиться? – неосмотрительно вмешалась Мари. – Обратно идти будет намного легче. Мы вернемся по берегу моря, по ровной местности. Мальчики сами вполне справятся.

– Вдоль берега идти целый день, я проверял. Во многих местах скалы вдаются в море. Огибать их придется по пояс в воде. Вернемся тем же путем, что пришли. – Он поднял глаза на Мари и добродушно усмехнулся: – Не волнуйся, красавица, через болото я тебя перенесу.

Мари, как всегда в разговоре с ним, трогательно вспыхнула и умоляюще посмотрела на мужа.

– Для нас это огромная честь, – решил умаслить неуступчивого друга Рене, – но на сей раз я рассчитываю взять этот приятный труд на себя.

Уловка, однако, не сработала. Дракон, управившись со своим делом, встал и посмотрел на Рене равнодушно, как на пустое место. Рене удалился с видом стоика и сказал Доменгу:

– Раньше он, по крайней мере, с нами спорил, а теперь просто ни во что не ставит.

– Ты тоже заметил? Не пойму, что с ним происходит. Он и прежде был сильнее нас всех, но никогда так не задавался. Я его даже побаиваюсь.

Мефронд в это время прохаживался с Андреем и давал ему какие-то наставления, но при последних словах Доменга резко повернулся и решительно устремился к юноше. Парень дернулся и попробовал улизнуть, но не успел и глазом моргнуть, как оказался зажатым в тисках могучих рук.

– Что это ты сейчас сказал? – проникновенно спросил дракон.

– Кто, я? Ничего не говорил, – напустил на себя безучастный вид Доменг.

– Ты сказал, что меня боишься?

Доменг сосредоточенно задумался, пытаясь вычислить, какой ответ может больше понравиться дракону. Вдалеке показалась Метта, и Мефронд отвлекся, просияв, как солнце, пробившееся сквозь летние облака. Она спешила к ним, врезаясь стройными ногами в набегавшие волны, окутанная созвездиями алмазных брызг. Первым делом она повисла на шее у мужа и осыпала его лицо бурными поцелуями, будто не виделась с ним целую вечность, после чего обратила простодушный взгляд на присутствующих и, потратив на изучение их постных физиономий какие-нибудь две минуты, составила для себя четкую картину текущих событий.

– Сердце мое, – обратилась она медовым голосом к скромно потупившему взор супругу, – я как чувствовала, что тебя нельзя оставлять одного. Не прячь злодейскую улыбку – я все вижу. Прошу вас, не обижайтесь, – оборотилась она к подавленным друзьям, – он просто дурачится. Молодая сила в нем бродит, никакого сладу не стало.

– Уже и пошутить нельзя. – Мефронд притянул к себе Доменга и взъерошил по привычке его короткие волосы. – Скоро нам расставаться – будет, что вспомнить. А ты никогда ничего не бойся, – встряхнул он за плечи юношу, – тем более меня. Этого еще не хватало! Вы – часть моей души. Я обязан вам всем, что имею.

– Пусть с меня снимут голову, но я должен вас заснять, – загорелся Рене, – все равно никто не поймет, что вы драконы.

– Мы не возражаем, – милостиво согласился Мефронд, – снимемся все вместе.

Андрей с лютой одержимостью в глазах кинулся за камерой. По существу, им удалось получить уникальные кадры. Неизвестно, насколько могли затянуться съемки в силу ненасытности операторов, желающих запечатлеть молодую пару со всевозможных ракурсов, однако камеры пришлось отложить, когда вода невдалеке от берега вскипела со дна гейзером пузырей и пены, и из потревоженной морской пучины стремительным рывком всплыл Алнонд. Выйдя из воды, он с шумом отряхнулся, обдав суматошную компанию каскадом соленых брызг, и пробасил:

– Ну что, дети мои, жаль, что приходится расставаться. Но прежде хочу поставить вас в известность о знаменательном для нас всех событии.

Он сделал многозначительную паузу. Люди затаили дыхание в предчувствии того важного и необычного, что он собирался сообщить.

– Драконы выражают вам благодарность: три года назад вы спасли Ургонда, теперь же отчасти благодаря вам мы обрели еще одного Целителя, а моя дочь – любимого спутника жизни. Поэтому мы решили принять вас в Сообщество, для того чтобы иметь среди людей верных и преданных друзей, к которым драконы всегда могут обратиться в случае нужды. Целители будут держать с вами связь. Узнать дракона для вас не составит труда, дракон же узнает человека – члена Сообщества в любой части света по особому отличию. Давай зятюшка, – кивнул он Мефронду, – теперь слово за тобой.

Мефронд окинул гордых и взволнованных оказанной честью мужчин критическим взглядом:

– Сейчас посмотрим, кто здесь самый смелый. Процедура не из приятных. Безопасность тоже не гарантирую – возможно, кто-то останется без руки.

– Опять ты за свое, – расстроилась Метта, – можешь хотя бы сейчас быть серьезным?

Андрей с понимающей улыбкой протянул руку. Мефронд принял ее в обе ладони, подержал с минуту и отпустил. Остальные столпились вокруг отчаянного храбреца, разглядывая замысловатый знак, проступивший огненным иероглифом на тыльной стороне ладони.

– Это символ Сообщества Целителей, – сказал Алнонд, – он будет проявляться каждый раз, когда поблизости окажется дракон. В другое время его никто не увидит.

– Это не больно? – с надеждой спросил Доменг, дотрагиваясь пальцем до горящего символа.

– Не то слово, – страдальчески подыграл дракону Андрей. – Он мне всю кожу до костей спалил.

Доменг резко отпрянул прямо на Мефронда.

– Попался? – с явным удовольствием произнес последний, хватая его за руку. – Придется потерпеть, дружище, ничего не поделаешь.

Доменг собрался с духом и выпалил:

– От тебя я стерплю все что угодно! – и зажмурился.

Дракон растрогался.

– Поди сюда, братишка. – Он крепко обнял парня, и Доменг сразу же погрузился в нирвану, чувствуя себя легче пузырька в шампанском. – Теперь я всегда буду знать, все ли с тобой в порядке. Ты у нас самый младший, за тобой присмотр нужен.

– А как же мой знак? Я тоже такой хочу!

– Он давно уже у тебя.

Доменг посмотрел на свою руку. Драконий символ был на месте. Кожа полыхала изнутри огненным узором, было заметно биение голубых жилок, и ни малейшей боли или других ощущений. Рене последним удостоился высокого отличия. Мари несмело приблизилась, выжидательно глядя на дракона, но тот с неизменной галантностью лишь приложился к протянутой ручке:

– Прости, несравненная, общение со мной для тебя уже небезопасно. Оставлю вам пока один символ на двоих.

– Пора двигаться, – напомнил Рене, – мы сильно запоздали. Теперь доберемся до дома лесника только к вечеру.

– Еще минуту, – попросил Мефронд, – дайте мне лист бумаги. Напишу родным, чтобы не беспокоились.

– Ну вот, готово. – Он набросал адрес на обратной стороне листа. – Отправьте письмо из Парижа. Как только представится возможность, мы с Меттой отправимся ко мне домой, тогда и с вами сможем повидаться. Сохрани мои документы, – сказал он Рене, – может, еще пригодятся. А вот кредитная карточка – это для Доменга. Я тоже хочу принять участие в его судьбе. Не надо тебе сейчас работать, – повернулся он к юноше, – лучше полностью посвяти себя учебе. Я знаю – ты хочешь стать океанологом, так что учись и готовь снаряжение для всех, а мы вам потом такое покажем, чего еще никто не видел.

Как только Алнонд распрощался с новыми членами Сообщества и исчез в море, путешественники, по настоянию Рене, немедленно тронулись в путь. Лес, застывший в царственном спокойствии, снова надвинулся на них пахучей хвоей, дуплистыми деревьями, увитыми лианами и китайским лимонником. В златотканном шатре сплетающихся крон возбужденно кричали птицы, сновали шустрые белки, проглядывали в разрывах голубые облака. Прохладные ключи выбивались из заросших лохматой травой истоков. Крутые возвышенности сменялись лугами, где горели чистыми красками цветы. Из буйных травяных джунглей выпархивали громадные, как птицы, темно-синие бабочки – летающие лоскуты небесного полотна в сумерки. Их было так много – небывалое нашествие, – что луг трепетал синью, как море у линии горизонта.

Через болото переправились без происшествий. Метта держала Мари за руку. Подруги, как обычно, не могли наговориться и не заметили, когда очутились по ту сторону гати.

– Ох, не знаю, – говорила Мари, – как бы у тебя не возникло неприятностей у него дома. Его жены предъявят свои права. Не станет же он им объяснять, что стал драконом.

– Сама не представляю, что из этого выйдет. Он беспокоится о детях: хочет привести в порядок все дела. Его человеческое происхождение еще долго будет напоминать о себе. Отец говорит, что подобного случая не было в истории драконов. Нельзя предугадать, что может позвать его из прошлого.

Они перевалили последнюю сопку и вышли из кедровника на открытое пространство. Вдалеке виднелся дом лесника. Мефронд сбросил с плеча тюк с поклажей, который, как обещал, всю дорогу нес один без малейших усилий, предоставив друзьям возможность проделать обратный путь налегке и продолжить прерванные съемки.

– Простимся здесь, – сказал он, – к счастью, ненадолго. Надеюсь, вы угостите меня чашкой кофе в Париже?

– Непременно, – пообещал Рене, – но при условии, что ты больше не будешь целоваться с моей женой.

– Вечно ты все испортишь! – вставила Мари.

– Береги себя, – наказывала ей Метта. – Рене, проследи за ней, она плохо ест. Сейчас вам надо думать только о ребенке.

– И вы будьте осторожны, – сказал Андрей. – Те охотники не выходят у меня из головы. Как бы ни был я горд и счастлив тем, что у нас в России живут драконы, все же считаю, что в целях безопасности вам лучше перебраться в более благополучные и охраняемые регионы.

– Все мы в большой опасности, – ответил Мефронд. – Нынче ночью я впервые общался с Великой Матерью. Впечатление тяжелое. Боюсь, сил у драконов не хватит, чтобы предотвратить несчастье. Пока мы останемся здесь. Не беспокойтесь: я с Метты глаз не спущу. Ну, прощайте, дорогие мои. – Он прижал друзей по очереди к груди.

Метта тоже всех перецеловала; путешественники разобрали рюкзаки и пошли по утоптанной тропе через зеленую низину к дому Григорьича. Где-то на середине пути они оглянулись. Уже смеркалось. Все краски притухли, и даль затягивалась светлой дымкой. Мефронд и Метта еще стояли на том месте, где расстались с друзьями, – две далекие стройные фигуры, окутанные неугасимым сиянием.

– И были они оба прекрасны, как утренняя заря, облаченные в роскошные мантии златоцветных волос, – повторил Рене слова Алнонда.

Драконы подняли руки в прощальном жесте и скрылись в лесу. Еще какое-то время можно было видеть, как они взбегали по склону горы, уже в своем настоящем, невероятном для человеческого глаза мифическом облике, играя и обгоняя друг друга, пока окончательно не слились с лесным массивом.

– Смотрите, мой символ тускнеет, – сказал Доменг.

Видимо, заприметив отряд издали, Григорьич показался на крыльце и поспешил навстречу.

– Я вас целый день жду. Жена несколько раз обед разогревала, а вы в аккурат к ужину подоспели.

– Никак не уйти было. Через силу расстались с такой несказанной красотой, – приветствовал его Андрей крепким рукопожатием.

Огненный знак на его руке, как и у остальных, совсем погас.

– А где ваш высокий друг? – спросил Григорьич.

– Он остался с Меттой, – ответил Андрей.

Григорьич устремил глубокий взгляд на темнеющие вдали сопки:

– Увижу ли я их когда-нибудь?

– Трудно сказать. Если только они сами захотят.

Над горной страной взошла луна, и в лесу пролегли сиреневые тени. Лощины и овраги погрузились в шелестящее безмолвие. Старинный заповедник простирался в сумерках, словно гигантский гребень сказочного дракона, который замер под звездами на берегу моря и так же, как много веков назад, хранил свои тайны.

Content

Ирина Лазарева
Сокрытые в веках

Книга первая Стать драконом

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Книга вторая Тайна горной страны

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15