Виталий Вавикин

Лунный блюз

© Виталий Вавикин 2014

Художник-оформитель Елена Вавикина

http://vavikin-horror.ru/

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

* * *

Мир едва ли запомнит, кто мы или что мы в нем делали.

Филип К. Дик «Гибельный тупик»

Часть первая

Глава первая

Открой глаза. Слышишь? Пищит зуммер на твоем будильнике. Посмотри на зеленые цифры. Да. Лунный день закончился, но ночь еще не началась. Встань с кровати. Отыщи в темноте любимые шерстяные тапочки. Выйди на улицу и закури сигарету. Видишь? Небо черное-черное. И там, дальше, большая бледно-голубая сфера, залитая светом. Если вынести стул и набраться терпения, то можно увидеть движения воздушных масс, циклоны, приливы и отливы… Да. Это именно то, о чем ты думаешь. Это – Земля. Земля, на которую ты смотришь с лунной поверхности затянутой озоновым слоем. Сплюнь себе под ноги в реголитовую пыль. Посмотри на соседский дом. Здесь, в Море Дождей они все похожи один на другой. Темно-серый грунт под ногами. Темно-серое небо над головой. Можно скопить денег и переехать в Море Ясности. Там у грунта красноватый оттенок, но оттуда не видно Земли. К тому же не стоит этот красноватый цвет таких затрат. Если и переезжать, то в Море Спокойствия. Там теплее, чем здесь. Там у грунта голубой оттенок, и там расположена Селена – самый большой город Луны. Вспомни родственника из Ияха – центрального города Моря Дождей. Пять лет работы в Селене, и теперь он богач в Ияхе. Большой дом, жена из Селены, трое детей. Нет. Ты не такой счастливчик. Если тебе удастся устроиться на работу в Селене, то все твои заработанные деньги придется тратить на аренду жилья и еду. Единственный шанс – это найти женщину, как твой родственник. Тогда да. Ты будешь жить у нее, откладывать деньги, а когда сбережений будет достаточно, чтобы купить недвижимость в Море Ясности или в Море Дождей, ты и твоя жена сдадите в аренду ее квартиру и переедите в другую область, живя на деньги от аренды и тихой, спокойной работы, которую ты найдешь в родном городе. Но все это в идеале. В реальности ты просто потратишь пять лет своей жизни, заработаешь гастрит и вернешься с позором в родной город, где родители оставили тебе в наследство свой маленький серенький домик под серым небом. Так что надевай тапочки с пробковой подошвой, выходи на улицу и кури, глядя на далекую, недосягаемую Землю, ну или на звезды.

Теперь возвращайся в постель. Проверь будильник, чтобы он снова не разбудил тебя посреди ночи. Шторы задернуты, но свет в окнах дома напротив слишком яркий и ты видишь, как там ходят люди. Вспомни лицо хозяйки этого дома. Смуглое, с черными тяжелыми волосами, прямыми у основания и вьющимися у самых кончиков. Глаза голубые, без малейшего оттенка серого. Прямой нос. Чувственные губы. Спроси себя, почему она живет здесь? Почему прожигает свою жизнь в Море Дождей? Мужа нет. Дочери двенадцать. Вспомни ее лицо. Совсем не такое, как у матери. Жидкие волосы, мышиного цвета. Высокий лоб. Безвольный подбородок, увенчанный маленьким ртом не пропорционально широкие плечи, как у отца. Вспомни ее смех: детский, задорный. Ты убираешь во дворе желтые листья, а Хэйли раскачивается на пластиковых качелях через улицу. Ее мать стоит на крыльце. Средний рост. Дорогой костюм свободного покроя. Она улыбается тебе и махает рукой. Такая сдержанная, но от этого не менее искренняя улыбка. Хэйли на качелях взлетает высоко вверх и довольно повизгивает. Мать смотрит на нее, прижавшись плечом к опоре, нависшей над крыльцом зеленой крыши. Ее руки сложены на груди, чуть ниже бюста. Ноги скрещены. Представь Селену. Представь Море Спокойствия. Эта женщина должна жить там. Не здесь. Иер. Море Дождей. Все это для таких, как ты. А она… Она слишком сложная для этой жизни. Подумай, чем она зарабатывает на жизнь после развода? Вспомни ее мужа: высокий, крепкий, с короткими светлыми волосами и прямым взглядом. Помнишь, как он привел в этот дом свою молодую жену? Сколько ей было? Семнадцать, девятнадцать? Поклянись себе, что они были счастливы. Да. Определенно были. По крайней мере вначале. А потом… Потом молодая жена повзрослела. Как-то незаметно, неощутимо, словно плотина, о которой никто не думает, пока она не переполнится и не смоет город внизу. Сколько она уже одна? Пять, шесть лет? Твоя жена ушла год назад, значит, пять. Закрой глаза. Ты всего лишь друг. Друг для той, которой не нужны друзья, по крайней мере, здесь. Интересно, кто-нибудь читает те книги, которые она пишет? О чем хоть они? Может быть, завтра по дороге на работу ты купишь одну из них. Вечера ведь такие длинные! Хотя, какого черта, ты ведь не читаешь книг. Ты всего лишь слесарь, и если и сможешь произвести впечатление на эту женщину, то уж точно, не обсуждая ее книги. Скорее починишь ей раковину или потекший кран. Да. А потом, может быть…

Чувствуешь? Сон на цыпочках подбирается к тебе. Теплый. Тягучий. Слышишь? Тишина перешептывается в темных углах одиночеством. И где-то далеко снова пищит зуммер будильника. Чертов, несовершенный мир!

* * *

Пересекаем улицу. Зеленый забор. Не закрытая калитка скрипит, раскачиваясь на старых петлях. Желтые листья лежат на вымощенной природным камнем тропинке к дому. Деревянные ступени. Одна, вторая, третья. Двойная дверь. Жесткий коврик под ногами. Бледный, дрожащий свет. Голубые обои на стенах. Фотографии в пластиковых рамках. Женское пальто на вешалке железной треноги – легкое, практически невесомое на фоне массивной мужской куртки. Черные сапоги с капельками осенней грязи. Каблуки с железными набойками, на которых нанизана пара сухих листьев. Коричневые мужские ботинки без шнурков. Голоса в гостиной. Хэйли в детской на правом боку. Тени от ночника по розовым стенам с яркими золотыми звездами. Куклы, из которых она уже выросла. Большая плюшевая панда, которую подарил отец на ее одиннадцатый день рождения. Голос матери из гостиной. Тихий, сдобренный мужским голосом отца. Хэйли не слышит, о чем они говорят, но улыбается. Такая счастливая детская улыбка на грани сна. Тихого, спокойного сна. Мать подливает красное вино в бокал бывшего мужа. Достает сигарету из пачки «Вирджиния Слимс». Говард смотрит, как она курит. Губы с бледно-красной, практически бесцветной помадой, обхватывают белый фильтр. Тонкая струйка синего дыма от разгорающегося угля, извиваясь, поднимается к потолку.

– Когда-нибудь это тебя убьет, – говорит Говард.

Деллавейн пожимает плечами. Густой дым вырывается между приоткрытых губ.

– Как Майкл?

– Хорошо.

– Хэйли хочет познакомиться с ним.

– Может быть, чуть позже…

Сигарета тлеет. Деллавейн стряхивает пепел в медную пепельницу.

– Говард?

– Да?

– Ты ведь пришел не только для того, чтобы повидать свою дочь.

– Нет.

– Снова Джинджер, да?

Молчание.

– Хочешь поговорить об этом?

Снова молчание. Вино оставляет на губах свой сладковато-терпкий вкус.

– Можно я останусь сегодня у тебя? – Говард смотрит в глаза Деллавейн.

– Можно.

– Я лягу на диване…

– Ты можешь лечь со мной.

– Делл…

– Диван слишком мал, а тебе нужно выспаться.

Представь себя в роли Говарда. Налей в свой бокал еще вина. Загляни в комнату дочери. Помоги бывшей жене убрать со стола. Теперь спальня. Спроси себя, почему эта женщина каждый год меняет мебель. Переставляет ее с места на место. Даже цветы и те не имеют постоянной прописки: то они радуются свету на больших окнах, то висят над кроватью, а то гниют где-нибудь в темном углу. Отвернись. Не нужно смотреть, как переодевается бывшая жена. Слушай, как шуршит одежда. Вдыхай знакомые запахи. Слышишь? Делл зовет тебя по имени.

– Говард?

– Да?

Она лежит в кровати, натянув голубое одеяло к шее. Выключи свет. Ремень звякает в тишине. Может быть, стоило помыться перед сном, но ты ведь не у себя дома. Уже не у себя. Постельное белье мягкое и пахнет косметикой. Закрой глаза. Видишь лицо Майкла – твоего сына? Теперь его мать – Джинджер. Ты ведь простишь ее. Обязательно простишь. Сорок лет – это не тот возраст, чтобы копить детские обиды.

– Говард?

Притворись спящим. Бывшая жена обнимает тебя. Ее мягкая грудь прижимается к твоей руке. Ее волосы пахнут гелем. Густые, черные волосы. Они лежат на твоей груди, рассыпавшись диковинными змеями, переливаясь, вздрагивая в такт твоего дыхания. И губы. Губы Делл. Ты чувствуешь, как она дышит тебе в плечо. Холодный нос прижимается к твоей коже. Не спрашивай себя, чего она хочет. Может быть секса, может быть просто согреться, уснуть, чувствуя рядом крепкую мужскую руку. В этих голубых глазах нет ответов. Поэтому и тебя нет рядом с ней. Слишком сложная жизнь в этом упрощенном мире. Слишком много непредсказуемых поступков. Нет. Ты не хочешь возвращаться к этому. Она сведет тебя с ума. То нежная и хрупкая, как гардения, то привередливая, как ваниль, а то ядовито-колючая, как мескалиновый кактус, и оттого еще более желанная.

* * *

Утро. Смахни с глаз остатки сна. Чувствуешь? Кто-то жарит на кухне яичницу.

– С добрым утром, папа, – говорит Хэйли, когда ты выходишь из спальни.

Посмотри на бывшую жену. Посмотри на диван в гостиной – пара подушек, одеяло. Да, Делл всегда знает, как обмануть дочь, как заставить ее думать в нужном направлении.

– Почему вы не спали вместе? – спрашивает Хэйли.

– Хороший вопрос, – говоришь ты.

Делл разливает горячий кофе по чашкам.

– Подвезешь Хэйли до школы? – спрашивает она. Смотришь на часы. – Если тебе некогда, то я…

– Нет. Все нормально, – говоришь ты.

Дочь без умолка трещит всю дорогу. Сравниваешь ее с собой в детстве. Сравниваешь с Майклом. Он совсем не похож на тебя. Скорее на Джинджер.

– Тебе не интересно? – спрашивает Хэйли. Останавливаешь машину возле школы. Дочь целует тебя в щеку. – Вечером придешь?

– Нет, – говоришь ты, глядя в ее глаза.

– Из-за мамы?

Молчишь. Смотришь, как Хэйли машет рукой своим подругам. Они идут по мокрому от ночного дождя тротуару, забыв обо всем на свете.

* * *

Деллавейн отошла от окна. Сигарета в руке начинала обжигать пальцы. Медная пепельница щерилась белыми бычками «Вирджинии». Кофе в чашке остыло. Хорошее кофе. Почти как на Земле. Делл убрала подушки и одеяло с дивана. Вода в ванной горячая. Немного пены, немного тишины и покоя. Халат упал на пол. Кожа раскраснелась и пошла пятнами. Делл закрыла глаза. Полная грудь поднялась над пеной, образовав два конических островка, с розовыми бусинками сосков по центру каждого. Руки опустились к внутренней поверхности бедер, но не дальше. Лишь легкое прикосновение и улыбка. Нет. Не сегодня и не завтра. Может быть на следующей неделе или в следующем месяце. Она провела рукой по животу. Пожалуй, скоро придется отказаться от сладкого и заняться бегом. Еще одна улыбка. Интересно, сосед из дома напротив бегает по утрам, или же считает, что лишний вес красит мужчину? Делл попыталась представить его без одежды. Говард тоже потолстел. Немного, но скоро, возможно, он превратится из крупного в несуразно неуклюжего мужчину. Интересно, что думает по этому поводу Джинджер, или же ей нравятся мужчины в теле? Делл вспомнила Майкла. Он определенно пошел в мать. Такой же милый, такой же капризный и такой же глупый. Еще одна улыбка. Чуть теплая вода смывает пену с тела. Соски предательски набухли и торчат, оттягивая шелковую ткань халата. Делл посмотрелась в зеркало. Распахнула халат, повела бедрами, словно желая соблазнить свое собственное отражение. И снова эта брюшная полость! Она втянула живот. Расслабила. Нет. До этого было лучше. Делл рассмеялась.

Монитор компьютера вспыхнул серо-голубыми цветами.

«Привет, Джим!» – выбила на клавиатуре Делл. Желто-зеленый шарик соединения начал вращаться.

«Привет, Далекая!» – пиликнул компьютер, оповещая о сообщении. Делл улыбнулась.

«Скучал по мне?», – написала она.

«Немного», – пришел ответ и стеснительный желтолицый смайлик в конце.

«Не ври мне, Джим».

«А ты?»

«А что я?»

«Ты скучала?»

«Немного». – Делл закурила.

«Над чем ты сейчас работаешь?», – спросил Джим.

«Секрет».

«Разве у нас есть секреты?»

«Почему бы и нет?»

«Ты сегодня странная. Что-то случилось?»

«Муж приходил».

«И что?».

«Ничего. Мы лежали с ним в постели, и я думала о тебе».

«А если честно?».

«Если честно, когда он уснул, я ушла спать в гостиную».

«Почему?»

«Не знаю, Джим».

«Если есть следствие, то должна быть и причина».

«Просто стало грустно. Устроит тебя такая причина?»

«Думала о том, что могло бы быть все по-другому?»

«Возможно».

«Зачем же тогда ушла в другую комнату?»

«Потому что я думала о тебе, глупый».

Пауза с ответом затянулась. Делл докурила сигарету и прикурила новую.

«Джим? – написала она. – Джим, ты там?».

И снова никакого ответа. На мониторе появилась заставка с вращающейся голубой планетой – далекой и недосягаемой. И где-то там Джим. Джим, который снова молчит и не хочет отвечать. «Может быть, так и заканчиваются все отношения?» – подумала Делл. Тишиной и молчанием? Лежишь с бывшим мужем в одной постели и думаешь о другом. Обнимаешь его, прижимаешься к его плечу. И на какое-то мгновение начинает казаться, что если затаить дыхание, то все это окажется реальностью: поцелуи, секс, слова, взгляды. Если в мире и есть коэффициент грусти то это, скорее всего результат деления того, что ты хочешь, на то, что у тебя есть, помноженный на сто. Делл налила себе еще кофе. Электронная библиотека, которую она собрала за последние годы, включала в себя тысячи книг о Земле, миллионы слов, миллиарды мыслей и чувств… На Луне книги другие. Чувства в них прячутся между строк или отсутствуют вообще. Почему здесь все по-другому? Может быть, этому миру просто не хватает красок и сочности? Серое небо, серый грунт под ногами, пресные чувства и эмоции, которые каждый хранит где-то глубоко внутри, боясь, показать другим. Даже лица и те в большинстве своем лишены какого-то открытого очарования. Глаза глубокие, как океаны, которых нет в этом мире. Чувства, как времена года – постоянные и неизменные. Зима – весна – лето – осень, и снова зима. Снег кружится высоко в небе. Серый и пресный на вкус. И книги. Интересно, здесь кто-нибудь читает их, кроме самовлюбленных снобов и хронических ксенофобов, вообразивших себя профессиональными критиками? Делл вспомнила Виктора из Селены. Нет. Виктор был другим. И Кевин. В особенности Кевин. Его тяга к новому и неординарному не могла не заслуживать уважения. Пустая пачка «Вирджинии» полетела в мусорное ведро. К тому же Кевин был хорошим любовником, возможно, лучшим из всех, что были у Делл. Но эта его просьба… Она выбивала из равновесия. Лет пять назад, она, скорее всего без сомнений помогла ему, но сейчас… Нет. Сейчас Делл не хотела делать никому одолжения и не хотела, чтобы одолжения делали ей. Когда он сказал, что приедет? Завтра? Послезавтра? Истосковавшееся по ласки тело приятно заныло где-то внизу живота. Надо было поговорить с Говардом вчера. Да. Вчера был подходящий момент, если не считать его извечных проблем с Джинджер. Делл посмотрела на часы. Будь неладен этот Кевин со своими просьбами! Компьютер пиликнул, оповещая о новом сообщении. Мысли как-то сразу протрезвились, очистились от мусора, став кристально чистыми.

«Ты все еще там?» – спросил Джим.

«Да», – ответила Делл, ища в столе новую пачку сигарет.

«На чем мы остановились?».

«На тебе, – она улыбнулась. – Спорим, ты сейчас улыбаешься?».

«Откуда ты знаешь?»

«Просто знаю и все».

«Тебе нужно было работать психоаналитиком».

«У нас нет психоаналитиков, Джим, если только в Селене, да и то не больше десятка».

«Пахнет меланхолией».

«Иногда это лечит».

«У тебя острый язык. Книги писать не пробовала?»

«Нет». – Она отхлебнула из чашки кофе, открыла свой незаконченный роман. «Делл?»

«Да, Джим?»

«У тебя красивое имя»

«Можно попросить тебя об одолжении?»

«Конечно».

«Выгляни в окно. Что ты видишь?»

«Пляж».

«А море?»

«Океан».

«Ну, да, океан. Какой он?»

«Спокойный»

«Штиль?»

«Почти».

«Как бы я сейчас хотела оказаться там, Джим!»

«Хочешь, я выйду на улицу и расскажу, что увидел?»

«Да».

* * *

Вернемся к Говарду.

Теперь представь себя заключенным по имени Ист.

Чувствуешь запах сырости? Лифт медленно ползет вниз, под землю. Ты стоишь, сложив за спиной руки. Смотри по сторонам. Смотри внимательно. В ближайшие пять лет это будет твой дом, а Говард… Говард будет твоим начальником, твоим богом. Здесь, в недрах кратера Дедал жизнь теряет свое прежнее значение. Она становится лишь бликом, вспышкой, которая может погаснуть раньше, чем ты поймешь это. Слышишь? Это трещат стальные тросы, опуская тяжелый лифт. Видишь название? «Тюрьма 308». Или же просто «Дедал», как называли ее твои друзья. Пять лет на глубине трех километров. Впечатляет? Говорят на Земле, когда все плохо, люди начинают молиться, здесь же, на обратной стороне Луны, мы просто молчим. Вспомни своего брата. Тюрьма «Раках» высосала из него жизнь за два с половиной года. Теперь у этой злодейки есть пять лет, чтобы проделать тоже самое с тобой. Подними голову. Видишь черное небо? Может быть, ты смотришь на него в последний раз. Согласен, не стоит сравнивать «Раках» и «тюрьму 308». Здесь, на Дедале, начальство всегда было более либеральным, а законы более мягкими. Но ты заключенный здесь, а не гость, поэтому не стоит надеяться. Оставь свои надежды там, наверху, а когда выйдешь, если выйдешь, то заберешь их, но не раньше. Лифт останавливается. Пересадка. Вот он – один из внутренних пиков. Самый высокий. Здесь нет заключенных. Лишь управляющий персонал. Стальная клетка образует узкий коридор между лифтами. Слышишь? Это звенят кандалы на твоих ногах. Передвигайся медленно, чтобы не запутаться в сковавших тебя цепях. Не поднимай глаз – охранники по ту сторону решетки злее собак, которые лают на тебя, готовые разорвать в любую секунду. Говорят, на Земле пред тем, как принять новобранцев, начальник тюрьмы произносит речь. Твой отец трижды бывал здесь и не разу не слышал ничего подобного. Думаешь, что-то изменится на этот раз? Нет. Конечно же, нет. Лифт закрывается за твоей спиной. Вздрагивает и начинает опускаться. Чувствуешь? Это пот бежит по твоей коже. Соленые капли страха, рожденные телом. Нет. Не оставляй страх вместе с надеждой. Здесь он тебе пригодится. Здесь он может помочь тебе выжить. Смотри на стены. Вот они – верхние ярусы «тюрьмы 308». Решетки, коридоры, бледные заключенные, жадно принюхивающиеся к новеньким, словно надеясь уловить витающий вокруг них запах свободы. Еще ниже. Еще один пик. Подумай о судье, который намекал о взятке. Может быть, стоило заплатить и остаться здесь, наверху? Тросы скрипят, и новый лифт опускает тебя ниже. Десяток пиков. Десяток коридоров и все более злых собак. Сотни маленьких шагов, которыми ты передвигаешься от лифта к лифту. И вот оно – дно. И нет разницы, кто смотрит на тебя: человек или собака. Их глаза ничем не отличаются. Животные, злые, дикие. Вспомни тюрьму «Раках». Вспомни своего брата. Сколько раз ты представлял себя на его месте? Что ж, вот он твой шанс доказать, что здесь можно выжить. Охранник снимает с тебя кандалы. Слышишь, как они звенят? Все. Выходи из лифта. И да, кстати: «Добро пожаловать домой».

* * *

Стаппер был высоким и тощим зеком со стажем. Кожа бледная, но не как у вампира, а с болезненным желто-серым отливом. Она обтягивала его лысый непропорционально большой череп, нависший над узкими костлявыми плечами. Пальцы тонкие с черными ногтями. Кулаки тяжелые, несмотря на худые, высушенные жизнью руки. Тяжелая тележка, которую Стаппер катил перед собой, была заполнена грязными тюремными робами. Каждый раз, когда колеса этой тележки натыкались на трубы, пересекавшие дно кратера, мышцы и сухожилия Стаппера напрягались, натягивая покрытую капельками пота кожу.

Новенькие.

Стаппер остановился, наблюдая, как из лифта выходит новая партия неудачников, не сумевших обмануть закон обратной стороны. Молодые. Свежие. Ноздри Стаппера вздулись, словно желая втянуть в себя сладостный запах свободы, которым пахли только что прибывшие. Охранники провели их совсем рядом. Собаки. Эти странные, выведенные в лабораториях Ияха животные с мощной челюстью, короткими ногами и рядом острых, словно пилы, зубов, семенили рядом, роняя на каменный пол вытекавшую из пасти слюну. Стаппер никогда не слышал их лая. Они рвали плоть, ломали кости, отрывали конечности, но никогда не лаяли, даже не рычали. Их словно специально выводили для дна «Тюрьмы 308». Там, чуть выше, на первых пиках, собаки были другими, менее нацеленными на увечья и боль. Они лаяли, брызгали слюной на заключенных, ненавидели их, но никогда не молчали, выжидая момента, когда им будет позволено стать хищником, наброситься на жертву. Стаппер видел, как один из таких монстров, встав на задние лапы, лакал льющуюся из оторванной конечности старика-каменолома кровь. Огромный валун, осев, расплющил его руку и теперь он стоял, тупо глядя на оставшуюся культю, а собака ловила ощерившимся острыми зубами ртом, бьющую из вен и артерий кровь. Стаппер слышал, что этих монстров тренируют здесь для «Раках». Это для них как академия, финальный экзамен перед долгой жизнью среди боли и страданий в «Раках». И охранники. В своей молчаливой ненависти они чем-то напоминали этих собак. Высокие, крепкие, в черных перчатках, высоких сапогах и жгуче-черной форме с блестящими золотом нашивками на идеальных воротничках.

Стаппер закряхтел, перекатывая через трубы тяжелую тележку. В прачечной пахло порошком и хлоркой. Большие котлы гудели, булькали, вращая грязную одежду заключенных большими лопастями. Вечный Даун с пластиковой маской вместо лица что-то замычал, указывая рукой, куда сваливать содержимое тележки. Стаппер не помнил его другим. Не помнил тех времен, когда у этого изуродованного человека было настоящее имя и настоящее лицо. Лишь слышал, что когда-то его сварили в одном из этих котлов. Боль и кипяток свели его с ума, превратив в безропотный механизм, как один из этих автоматических котлов, в которых стиралось белье заключенных.

– Эй, Стаппер! – послышался голос из-за сплетенных канализационных труб. Хриплый, свистящий, как и у всех хронических заключенных дна «Дедала».

Минно выглянул из своего укрытия, оскалил черные, гнилые зубы. Стаппер открыл борт своей тележки, выгреб из нее грязную одежду. Вечный Даун снова что-то замычал. Хлыст в его руке просвистел рядом с лицом Стаппера, словно желая выписать наказание за небрежность. Стаппер увернулся, перехватил руку Вечного Дауна и ударил его кулаком в живот. Идиот крякнул и осел на пол, зарывшись в грязном белье.

– Что у тебя, Минно? – спросил Стаппер.

Покрытые мелкими царапинами руки осторожно развернули тряпичный пакетик с черным углеподобным веществом. Выпученные глаза Стаппера начали вращаться.

– Золото Дедала, – просипел Минно. Его сломанный крючковатый нос растянулся следом за губами в хищной раболепной улыбке.

– Убери это! – рявкнул на него Стаппер.

Минно выхватил из кармана самодельный нож, лезвие которого было обмотано грязным куском брезента.

– Я могу порезать тебя, уродец!

– Ты сходишь с ума.

– Я могу вырезать твои глаза и скормить Вечному Дауну!

– Вырежи себе мозги. Уверен, там уже каша.

– Или сварить тебя в котле. – Минно прищурился, смакуя эту идею. – Как думаешь, нужны этому месту два идиота?

– Три, – поправил его Стаппер.

– Три? – Минно спрятал нож. – Ты тупеешь, Стаппер. Уже считать разучился.

– Ты станешь третьим, если не перестанешь ходить на южные копи.

– Южные копи, – протянул Минно, осторожно сворачивая тряпичный пакетик с углеподобным веществом. – Южные копи это хорошо. – Он протянул пакетик Стапперу. Посмотрел на его мозолистую ладонь. Отдернул руку, спрятав за спину. Снова протянул. – Оп! Оп! Оп!

Стаппер не двигался, молча наблюдая за этими манипуляциями.

* * *

Ист вошел в отведенную ему камеру. Роннин лежал на верхней койке, близоруко щурясь в сторону Иста.

– А, новый сокамерник?! – просипел он, двигая рыжими усами так, словно они жили отдельной от хозяина жизнью.

– Я лягу снизу, – буркнул Ист.

Он бросил на железную сетку матрац, постелил простынь, развернул одеяло. Подушку он положил так, чтобы лежать ногами к унитазу за кроватью.

– На твоем месте я бы этого не делал, – сказал сверху Роннин.

– Не хочу нюхать дерьмо круглые сутки.

– Посмотри себе под ноги. Видишь пятно?

– Ну?

– Мой предыдущий кореш тоже не хотел нюхать дерьмо, поэтому лежал головой к решетке. Лежал до тех пор, пока ему эту самую голову не отрезали. – Роннин толи рыгнул, толи хихикнул. – Так что не глупи. Лучше жить в дерьме, чем сдохнуть, лежа к нему ногами. К тому же здесь все равно воняет. – Он спрыгнул с койки на пол и протянул руку. – Я Роннин.

– Ист.

– Что ж, Ист… – колючий взгляд изучал новоприбывшего. – Первый раз на дне?

– Мой брат сидел в «Раках».

– Выжил?

– Нет.

Роннин помрачнел, забрался обратно на свою койку и повернулся к стене.

* * *

Представь себя охранником по имени Лео.

Ночь. Свет отключают в десять, но стены еще пару часов продолжают люминесцировать. Возьми одну из собак по кличке Бестия. Натяни черные перчатки. Слышишь? Это цокают каблуки твоих сапог о каменный пол. Смотри. Тени сжирают южные копи. Стальные решетки блестят в темноте, словно люминесцируют вместе со стенами. Техника остывает. Где-то между камней тихо осыпается песок. Бестия шмыгает носом, к чему-то принюхиваясь. Чувствуешь, как она дергает твой поводок? Иди следом за ней. Видишь? Там, за камнями. Что-то темное и бесформенное. Подойди ближе. Пни эту массу носком сапога. Ничего. Всего лишь жидкость, вытекающая из разлома в каменных породах. Слышишь? Бестия что-то лакает. Направь луч своего фонаря на ее морду. Видишь? Длинный розовый язык вылизывает каменный пол. Дерни ее за поводок. Чувствуешь, как она упирается? Кажется, вот-вот и Бестия зарычит, но эти твари не рычат. Никогда не рычат. Идеальные машины для охраны отбросов общества. Вспомни своего друга, с которым играешь по выходным в боулинг в местном клубе. Может быть, когда строительство южного крыла будет закончено, он станет твоим напарником – не молчаливая Бестия, нацеленная на заключенных, а настоящий человек.

Бестия сдается, перестает упираться и идет рядом с тобой. Слышишь, как она дышит? Тяжело, прерывисто, с какими-то булькающими хрипами. Что за странное место? Вспомни Саймона из параллельной смены. Он уволился полгода назад, как раз в тот самый день, когда в южных копях началось строительство. Никому ничего не сказал, не попытался объяснить. Вчера он такой же, как ты, вчера он тот, кого ты понимаешь, а сегодня – раз и все. Ничего общего. Словно другой человек. Идет к Говарду, пишет заявление и уезжает в Селену.

Бестия задыхается и падает на бок. Ты берешь ее на руки и несешь в медпункт, чувствуя, как по спине катятся капли холодного липкого пота. «Никогда не думал, что эта псина такая тяжелая!» – говоришь ты себе, но где-то внутри голос шепчет о страхе. Диком, первородном страхе, где правят лишь инстинкты, заставляя волосы на затылке шевелиться, превращая ноги в ватные и непослушные и рождая желание кричать. Очень громко кричать… Ты ускоряешь шаг…

Глава вторая

Состав вздрогнул и остановился у пирона. Вокзал был старым, одноэтажным с тяжелыми дверьми, открывающимися внутрь. Кевин вышел из вагона. Невысокий, худой, темноволосый, с серыми, почти черными глазами и четкими угловатыми чертами лица. У него не было с собой багажа, если не считать светловолосой девушки, с которой он познакомился в купе. Она улыбалась, демонстрируя идеально-белые зубы. Ярко-розовая помада блестела на полных губах. Холодный ветер трепал ее тонкие волосы, забирался под короткую юбку. Кевин запрокинул голову, заставляя себя оторвать взгляд от ее упругих ягодиц. Небо было темно-серым, затянутым грязными тучами. Намечался дождь.

– Кевин, – позвала блондинка. Ее карие глаза прищурились. – Ты же говорил, что тебя будут встречать.

– Опаздывают, наверно, – сказал Кевин.

Они вошли в здание вокзала. Большие стрелочные часы на стене показывали полдень. Всегда показывали. Блондинка засмеялась. Пара стрижей пронеслась под потолком. Сквозняк разгуливал внутри холодных каменных стен. Две белых вывески с крупными черными буквами застывшие над парой дверей, расположенных друг против друга: «Выход на пирон» и «Выход в город». Четыре проржавевших автомобиля с шашками «такси» на крышах в ожидании пассажиров. Тучный водитель с сальными, светлыми волосами открыл багажник, помогая Кевину уложить в него большой чемодан блондинки.

– Позвони мне, – напомнила она.

– Обязательно, Кэт.

Он закурил, провожая уезжающее такси взглядом. Холодный ветер настырно срывал с деревьев последние желтые листья. Новенький автобус приехал, выплюнув два десятка сонных пассажиров. Рыжеволосая школьница с серьгой в носу попросила у Кевина прикурить.

– Красивая зажигалка, – сказала она.

Кевин кивнул и повернулся к ней спиной. Школьница состроила ему мордочку, взвалила на плечи сумку и пошла прочь, виляя непропорционально широкими бедрами. Кевин застегнул куртку, вглядываясь в далекий поворот. Делл опаздывала. Всегда опаздывала. Ее большой для женщины «Эксплорер» появился лишь спустя четверть часа вместе с моросью и ознобом, который начинал пробирать тело Кевина.

– Извини, – сказала она.

Кевин сел в машину. Отопитель шумел, наполняя салон теплом.

– Ты поговорила с мужем?

– Пока еще нет.

Кевин состроил кислую мину.

– Только не начинай! – остановила его Делл. – Думаешь, это так просто? Сказала и все, да?

– А разве нет?

– Ты что, не знаешь Говарда?!

– Все еще слишком правильный? – Кевин посмотрел на заполненную белыми окурками пепельницу. – Еще не умираешь от рака?

– Я еще слишком молода для этого.

– Да. – Кевин прикоснулся к ее шее, убрал прядь непослушных черных волос. – И все еще слишком красивая, чтобы умирать.

Делл улыбнулась. Руки Кевина были нежными, опытными. Она снизила скорость, остановилась у обочины.

– Хочешь, чтобы я тебя поцеловал? – спросил Кевин.

Делл не ответила. Лишь подставила ему свои губы. Его язык проник в ее открытый рот. Рука сжала грудь. Сначала левую, затем правую. Скользнула под куртку, под блузку, под лифчик. Соски набухли и стали твердыми. Кожа покрылась мурашками. Делл жадно пыталась перехватить дыхание Кевина, наполнить им свои легкие.

– Ну, все. Хватит, – неожиданно сказала она, отстраняясь. – Кевин убрал руки с ее груди, откинулся на спинку кресла, слизывая с губы остатки ее помады.

– Отвези меня в гостиницу, – попросил он.

– Ты можешь остановиться у меня.

– Мне нужно немного поработать.

– Обиделся?

– Всего лишь работа, Делл. Сама знаешь, как это бывает.

– Знаю.

– Мы увидимся завтра.

– Обещаешь?

– Ты пообещай.

Делл поджала губы и включила передачу.

* * *

Закрой дверь. Задерни тяжелые шторы. В этой гостинице нет душа, но это сейчас не главное. Сейчас ты хочешь подумать, побыть наедине с собой. Да, ты – Джинджер Смит, жена Говарда Смита. В животе что-то урчит, но ты почти не слышишь этого. Подумай о Майкле. Подумай о своем муже. Подумай о цветах, которые тянутся к свету на подоконниках, изгибаясь своими стеблями. Чувствуешь грусть? Да, мерзкое чувство – знать, что все это придется оставить. Налей себе выпить. Бывшая жена твоего мужа курит так много, что ей впору уже мочиться никотином. Ты никогда не курила. Никогда не думала о смерти. Никогда не утруждала себя планами о глубокой старости. Твоя жизнь всегда шла своим чередом – не торопливым, спокойным, словно прогулка вдоль пропасти, держась за ограждение двумя руками и не смотря вниз. Белье в стиральной машине. Хлебные крошки на обеденном столе. Посуда в раковине. Дом. Работа. Семья. Все казалось таким простым. Таким идеально завершенным, что сон почти сразу отправлял тебя в свое царство, стоило лишь положить голову на пуховую подушку. И Говард… Милый, заботливый Говард – человек, с которым ты готова была прожить всю свою жизнь. Всю свою долгую жизнь… Выпей. Налей еще. Дешевый коньяк вызывает тошноту. Позвони другу своего детства. Он скажет, что приедет через час. Открой ему дверь. Скажи, что он изменился. Налей два стакана коньяка и расскажи историю своей жизни. Теперь плач, уткнувшись в мягкую бесформенную мужскую грудь. Здесь, в Ияхе, ты можешь быть слабой. Чувствуешь, как толстые пальцы гладят твои рыжие волосы? Слышишь, как друг детства что-то шепчет тебе? Подними голову и посмотри в его бледно-серые глаза. Говард совсем другой. Ты не сможешь вот так вот рассказать ему обо всем. И Майкл. Твой сын… Нет. Ты не можешь сейчас думать об этом. Шмыгни своим вздернутым, веснушчатым носом. Попроси своего сердобольного друга поцеловать тебя. Стань свободной от обстоятельств хотя бы на час, хотя бы на пять минут. А потом снова будет грусть и страх. Потом…

* * *

Теперь ты – Саймон Йен. Да. Тот самый охранник, что сбежал с «Дедала», наплевав на пенсию и выслугу лет. Чувствуешь? В голове полный бардак. Мысли метаются в ужасе, как тараканы на кухне, когда ночью включаешь свет…

Вспомни 21 июля 1961 года по новому времяисчислению. Вспомнил? Теперь вспомни Нила Армстронга. Да. Того самого астронавта с далекой голубой планеты Земля. Сильный, крепкий. Он мог бы стать чемпионом в любом виде спорта на Луне. Его ноги, привыкшие к Земному притяжению, носили его тело по твоей планете, словно пушинку. Вспомни видео, на котором Армстронг подпрыгивал высоко-высоко, словно супер мен какой-то. Помнишь, ты еще представлял себя на его планете? Представлял, каким слабым и беспомощным ты будешь там. Представлял себя червем, ползущим под непривычно голубым небом. Помнишь? А потом в 1972 году прилетели Харрисон Шмитт и Юджин Сернан и принесли новые технологии и надежды, что когда-нибудь побывать на Земле будет так же просто, как съездить из Моря Ясности в Восточное Море. Забавно. Когда-то эти Земляне считали, что Моря на Луне, которые со своей планеты они видят темными пятнами на желтой поверхности, заполнены водой. Что ж, их можно понять. Когда-то вы тоже думали, что Земля – это рай, куда вы попадаете после смерти. Безумие. Ты рождаешься здесь и умираешь здесь. Умираешь, в том смысле, что прекращаешь свое существование, как личность. Астронавты с Земли сказали, что там все еще верят в загробную жизнь. Вспомни, как зовут их спасителей. Иисус, Будда, Аллах… Такое чувство, что они изобретали своих богов, в то время как вы искореняли богов собственных. Но теперь вместе с технологиями Земли в вашу жизнь входит и их культура, их боги. Помнишь, когда ты был ребенком, установили непрерывную связь между твоей планетой и Землей? Помнишь, сколько это стоило? Да. Сначала связь была только в Селене, затем в Ияхе… Теперь подобная связь распространилась повсюду. Не очень хорошая, не самая дешевая, но, тем не менее, связь. Говорят, что в Селене уже можно установить видеосвязь с Землей. Да. Мир не стоит на месте. Культура Земли, искусство Земли, кинематограф Земли, сигареты и те носят гордые Земные названия. Вот так вот. Если когда-нибудь межпланетные перелеты действительно станут возможными, то от вашей культуры, скорее всего ничего не останется. Такова уж ваша судьба. Людям свойственно тянуться к прекрасному. Серое небо, серая земля под ногами. А мечты… Мечты они радужные, голубые, как та далекая большая планета. У них есть моря, океаны, у них есть все, о чем здесь можно только мечтать.

И ты тоже мечтал. Мечтал до тех пор, пока не столкнулся во время ночного обхода периметра южных копий «Дедала» с чем-то темным и безграничным как сам космос. Оно проникло в твою голову, в твои мысли. И ты увидел его страх. Страх за свою жизнь. Увидел его рождение и его смерть и где-то там, рядом с этими мыслями, ты увидел свою собственную жизнь и свою собственную смерть. Конец всего, что ты знал и начало чего-то нового. И это напугало тебя. Напугало, потому что всю свою жизнь ты верил в то, что разумная жизнь – это ты сам. Верил учениям, верил в свое могущество. Но то, что проникло в твою голову, было более мудрым, более древним, более разумным, чем вся та жизнь, которая суетилась примитивным муравейником на этой планете. «Чего ты хочешь?» – спросил ты это нечто, но оно не ответило. Оно лишь повторило твои собственные мысли. Твой вопрос, который ты адресовал ему. И ты понял, что либо ты сходишь с ума, либо ты не более чем муравей для этого существа, жившего долгие тысячелетия в кратере «Дедал». Спавшего, до тех пор, пока вы не разбудили его. И теперь уже ничто не сможет изменить судьбы. Новый дом строится на месте старого муравейника, и муравьям остается либо найти себе другое место, либо умереть. Так уж устроена эта жизнь. Вспомни свою сестру, которая родилась глухо-немой. Она дарила тебе глиняные сердечки в знак своей любви, но не ты, не она, никто не мог излечить ее, чтобы она могла выразить свои чувства словами. Понимаешь? Так и жизнь – некоторые вещи и события невозможно изменить. Их можно лишь попытаться принять и пережить. Поэтому, то, что ты увидел в южных копях, было для тебя кошмаром. Ты понял, что твоя жизнь – это всего лишь песчинка в огромном пустынном океане. Такой же беспомощный. Такой же малозначимый. Возможно, если бы с подобным столкнулись Земляне, то в их головах родилась идея о том, что они встретились с Богом. Таким же безграничным. Таким же непостижимым. Но ты не веришь в Бога. Поэтому не можешь познать Бога. Ты просто видишь что-то похожее на Бога. Что-то непонятное для тебя. И поэтому ты испытываешь ужас. Ужас и опустошенность, словно твою душу выжгли из груди, и теперь ты одинок и безнадежен в этом огромном мире. И ты знаешь, что все это может быть лишь стрессом, безумием. Но ты не безумен. Или же нет?

* * *

Бестия заскулила и высунула язык. Ветеринар беспомощно всплеснул руками и посмотрел на Лео.

– Ума не приложу, что с этой псиной! – признался он.

– Она что-то съела, а потом…

– Да, знаю я, знаю! – отмахнулся ветеринар. – В крови у нее ничего не было. Анализы в норме. – Бестия завалилась на бок довольная тем, что ветеринар чешет ей брюхо. – Видишь?

– Что я должен видеть?

– По-моему, она здорова, просто хочет немного нежности и внимания.

– В этом-то и дело! – вспылил Лео. – На кой черт мне собака, которая лижет руки и дает лапу?! Она же охранник, а не домашний заласканный щенок! Она должна вселять ужас, рвать, убивать…

– Может быть, она просто устала быть злой? – пожал плечами ветеринар.

– Не говорите ерунды!

Бестия перевернулась на спину, подставила ветеринару свое покрытое белым пушком брюхо и довольно заурчала, когда его пальцы начали чесать ее.

– Это не выносимо! – простонал Лео.

* * *

Филипп вышел из дома в 11.44. Была суббота. Хмурый день с мокрыми после дождя улицами под темно-серым небом.

– Здравствуйте! – прокричала дочь Деллавейн Смит, взлетая на качелях в своем дворе высоко вверх.

– Здравствуй, Хэйли! – Филипп подошел к зеленому забору.

– Хотите покачаться? – спросила Хэйли.

– Может быть лет тридцать назад.

Хэйли взвизгнула, прислушалась, словно оценивая громкость своего крика.

– А я знаю вашего сына.

– Вот как?

– Он приходил ко мне три дня назад.

– Наверное, я был на работе.

– Нет. Вы были дома. Терри сказал, что просто не хочет вас видеть.

Филипп не ответил. Пластиковые качели вздрогнули.

– Будь осторожна, Хэйли, – предупредил Филипп и уже отвернулся, когда пластиковая петля с вплавленным в нее подшипником треснула и развалилась напополам.

Хэйли взвизгнула и полетела на землю. Звук падения был глухим и сдобренным рыданиями.

– Ничего не сломала? – спросил Филипп, подбегая к ней.

– Я не знаю! – заливалась слезами Хэйли. Ее левая кисть была неестественно вывернута в сторону и опухала на глазах.

– Не двигайся. Просто лежи. Я вызову скорую.

– Мне больно!

– Где твоя мать?

– Не знаю! Ее нет дома!

– Черт! – Филипп побежал в свой дом.

Телефон был старым с круглым диском для набора. Пухлые пальцы неловко проворачивали диск, сдвигая аппарат с места.

– Все хорошо, Хэйли. Врачи уже выехали, – сказал, вернувшись, Филипп.

Девочка сидела на земле, прижимая сломанную руку к груди.

– Не двигайся. Хорошо?

– Хорошо. – Она шмыгнула носом и закрыла глаза, выдавливая из них новую порцию слез.

* * *

Стены в больничной палате были выкрашены в грязно-белый цвет. Дверь старая с облупившейся краской. Запах дезинфекции и медикаментов. Хэйли лежала на кровати, укрытая одеялом с вырезом в виде ромба по центру, под котором виднелось черно-зеленое шерстяное одеяло и белый штамп больницы. Загипсованная рука Хэйли находилась поверх одеяла. Глаза девочки были закрыты. Дыхание ровное.

– Как она? – спросил Говард бывшую жену.

– Врачи дали ей обезболивающее.

– А рука.

– Будет болеть какое-то время.

Зубы Говарда скрипнули.

– Неужели ты совсем не переживаешь?!

– Переживаю, просто сейчас от этого уже нет никакого проку.

– Верно. Сейчас уже нет. Но ты могла быть рядом с ней. Могла заметить…

– Это всего лишь случайность, Говард. – Делл взяла его за руку. – Пойдем, я угощу тебя кофе.

Они спустились по лестнице, вышли на улицу.

– Подожди, я позвоню на работу и скажу, что сегодня не приду, – сказал Говард.

– С Хэйли все будет в порядке. – Делл улыбнулась. – А вот с тобой, похоже, нет.

– Я переживаю. Разве это не нормально?

– Нет. Ты не переживаешь. Ты пытаешься найти виноватых, а это уж точно не нормально.

– Как с тобой разговаривать?! – покачал головой Говард.

Закусочная в центре города была небольшой и пахла прокисшим тестом вперемешку с аппетитными запахами жарящегося мяса.

– Два двойных черных кофе с сахаром, – сказала Делл толстой женщине за стойкой.

Пластиковые стаканчики обжигали пальцы. Делл несла их осторожно, боясь расплескать и обжечься еще сильнее. Сев за столик, она достала пачку «Вирджинии», закурила.

– Кофе и сигареты, – сказал Говард. – Иногда мне кажется, что в этом весь смысл твоей жизни.

– Не начинай.

– Объясни мне, почему о нашей дочери заботится совершенно посторонний человек, в то время как это должна делать ты?

– Я была в магазине, Говард.

– Ты могла взять ее с собой.

– Ей уже двенадцать.

– Вот именно!

– И у нее уже есть мальчик.

– Что?

– Думаешь, я и здесь должна контролировать ее?

– Ну, не в двенадцать же!

– Не бойся. Она не сделает тебя дедом раньше времени.

– Да причем тут… – Говард бессильно махнул рукой и взял кофе.

– Говард?

– Да?

– Ты успокоился?

– Не знаю.

– Мне нужно поговорить с тобой о Кевине.

– Это тот, который никогда не возьмет тебя в жены?

– Ему нужна твоя помощь.

– Забудь.

– Это важно.

– Важно для кого?

– Для нас.

– Вот как?

– Он пишет книгу…

– Знаешь, что писал обо всех ваших книгах Григорий Климов с Земли?

– Мы не безумцы и не больные люди, Говард. Мы просто занимаемся тем, что любим и умеем.

– Вот об этом я поспорю.

– Я не хочу пререкаться с тобой. Просто пообещай, что поможешь мне и все.

– Ты для этого привела меня сюда?

– И для этого тоже.

– Черт. – Говард отпил кофе, обжег губы, поставил стакан на стол. – Как ты можешь пить это?!

– Говард?

– Чего хочет этот Кевин?

– Экскурсию по «Дедалу».

– Исключено.

– Он уже достал все необходимые разрешения. Остался только ты.

– Кому нужна эта тюремная грязь?

– Не бойся. Он не будет проверять твою бухгалтерию и санитарные условия содержания заключенных.

– Я могу дать ему подробный план тюрьмы. Думаю, этого будет достаточно.

– Его интересуют южные копи, Говард.

– Это всего лишь стройка.

– Нет. Кевин встречался с девушкой бывшего охранника.

– Саймона?

– Кажется, да.

– И что она ему сказала?

– Очень много странного.

– Скажи своему Кевину, что эта девушка такая же безумная, как и он сам.

– Говард! Не думай, что если ты ничем не интересуешься, кроме своих заключенных, то и все люди такие.

– Вам нужно лечиться, Делл.

– Гебефрения не лечится препаратами, любимый.

– Боюсь здесь все намного хуже.

– Так ты поможешь мне, или будешь ждать, когда Кевин достанет разрешение из вышестоящих организаций?

– Надеюсь, никто не купит этих книг.

– Купят, Говард. Еще как купят…

* * *

Смотри. Видишь, как Минно крадется меж разломанных вековых валунов южных копий? Черный порошок там, дальше. Осколки камней режут Минно босые ноги. Он кусает сухие, кровоточащие губы. Лео. Видишь, как охранник спускается на лифте? Бестия трется о его ноги. Тени. Мощный луч галогенового фонаря гоняет их по углам, заставляет прятаться и затихать. И одна из этих теней – Минно. Неверный шаг, и Лео уже бежит за ним.

– Взять! Взять! – кричит он Бестии.

Собака срывается с места. Бежит, перескакивая через обломки камней. Минно кричит. Ноги его заплетаются. Безумные глаза вращаются в поисках возвышенности, на которой он сможет отсидеться. Зубы щелкают за спиной. Еще мгновение и пасть этого монстра вцепится в плоть Минно, сломает кости, лишит его драгоценных конечностей, превратив в калеку. Такое уже было. Одна из этих тварей разорвала год назад друга у него на глазах. Оттяпала ему руку и лакала теплую кровь. Охранники подоспели слишком поздно. Слишком поздно… Минно слышит, как за спиной клацают зубы, когти скребут о каменную поверхность.

– Неееет! – кричит Минно.

Бестия прыгает. Летит по воздуху, словно чудовищная птица, настигая жертву. Пол центнера ударяют Минно в спину, сбивают его с ног. Он падает на острые камни. Холодные грани разрывают плоть. Минно закрывает руками лицо и шею. Зубы Бестии сжимаются на его бедре, переворачивают на спину. Лапы упираются в грудь. Мягкий горячий язык псины, вылизывает его лицо. Безумие. Минно кричит, опорожняя мочевой пузырь. Лео бежит, спотыкаясь о камни. Луч фонаря прыгает на далеких стенах, тонет в бесконечной высоте кратера. Минно слышит, как приближаются его шаги. Слышит, но продолжает кричать, потому что думает, что слюна Бестии, которая течет по его лицу, это его собственная кровь. Псина рвет его. Нет. Псина ласкает его. Она убивает его. Нет. Она всего лишь играет с ним.

– Какого черта? – кривится Лео.

Бестия смотрит на него и начинает довольно скулить, продолжая вылизывать Минно лицо и руки. Лео оттаскивает ее в сторону. Минно извивается на полу. Бестия рвется к нему, чтобы продолжить свою безобидную игру. Лео пытается надеть на Минно наручники. Железные браслеты звенят. Лео бьет Минно носком сапога под ребра, чтобы успокоить его дикие конвульсии.

– Она сожрала мое лицо! – кричит Минно.

Лео, наконец-то, застегивает на его руках наручники и тащит его в карцер. Бестия довольно прыгает рядом и весело поскуливает, пытаясь загавкать.

– Да, что с тобой?! – орет Лео на Бестию.

– Она сожрала мое лицо! – надрывается Минно. – Сожрала мое лицо!

* * *

Виктор позвонил в тот самый момент, когда Делл подъехала к своему дому. Она помогала Хэйли выбраться из машины, а телефон за закрытой дверью все названивал и названивал.

– Иди, ответь, – сказала дочь.

Делл отыскала в карманах ключ, открыла дверь. Белый телефон с черными кнопками и кривой антенной плачевного вида, которую Хэйли грызла, когда была совсем маленькой, все еще звонил.

– Алло? – сказала Делл, прижимая к щеке трубку.

Голос Виктора был далеким, сдобренным какими-то щелчками и непрерывным треском.

– Здравствуй, моя хорошая.

– Здравствуй, кто? – Делл улыбнулась.

– Как там Хэйли?

– Нормально.

– Мне позвонил знакомый врач…

– Это всего лишь рука, Виктор.

– Дети такие непоседы…

– Когда мы последний раз виделись, ты сказал, что уже не помнишь что такое быть ребенком.

– У меня хорошее воображение.

– Как там Селена?

– А как там Земля?

– Джим обещал прислать мне фотографии своих чернокожих друзей.

– Там много чернокожих?

– Не везде.

– У нас их совсем нет.

– Представь, если бы были. Думаю, соседи шарахались от них, как от прокаженных.

– Это не наша жизнь, Делл.

– Говори за себя. – Она жестом указала Хэйли, чтобы та шла на кухню. – Сейчас будем ужинать.

– Что? – спросил Виктор.

– Это я дочери.

– Она уже дома?!

– А ты думал, что со сломанной рукой лежат в реанимации?

– Нет, но она же ребенок.

– На детях все заживает, как на кошках, Виктор. – Делл сняла плащ, пропустив часть слов в телефонной трубке. – Извини, что ты сказал?

– Я говорю, что иногда жалею, что остался холостяком.

– Приезжай ко мне на месяц. Я поселюсь в гостинице, а ты поживешь с Хэйли. Уверяю тебя, через неделю ты будешь рад, что остался холостяком… – Делл услышала, как Виктор смеется.

* * *

Филипп зашел в начале восьмого. В своей полноте он выглядел весьма неуклюже стоя на небольшом белом крыльце, закутавшись в резиновый плащ и ссутулив плечи. Делл пригласила его в дом, налила кофе.

– Курите? – спросила она, предлагая сигарету.

– Бросил.

– А я курю. – Делл чиркнула зажигалкой. – Ее подарил мне мой муж, – сказала она, показывая Филиппу именную зажигалку, с выгравированным на ребре признанием в любви. – Я как раз собиралась бросить, но, получив такой подарок, подумала, что бросать не самое удачное время.

– Как там Хэйли?

– Смотрит телевизор.

– Если хотите, я могу помочь вам убрать со двора качели.

– Зачем?

– Чтобы не напоминали вашей дочери о том, что случилось сегодня.

– Лучше помогите их починить.

– Но ведь…

– Это всего лишь груда пластмассы, Филипп.

– Вам виднее. – Он вспомнил о кофе.

Хэйли вошла на кухню, зачем-то снова поздоровалась с Филиппом, открыла холодильник, налила себе стакан апельсинового сока и попросила мать помочь застегнуть змейку на шерстяной кофте.

– Можно я не буду сегодня чистить зубы? – спросила она мать.

– У тебя сломана только одна рука. – Делл снисходительно улыбнулась. – К тому же левая.

Хэйли ушла. Делл села за стол. Сигарета дымилась в руке. Голубые глаза изучали лицо Филиппа.

– Почему вы развелись с женой? – спросила она, затягиваясь сигаретой и щурясь от едкого дыма. – По-моему, она была в общем ничего.

Филипп промолчал.

– Говард считал вас хорошей парой.

– Я, пожалуй, пойду, – сказал Филипп, допивая кофе.

Делл пожала плечами.

– Так, вы поможете починить качели? – спросила она уже на пороге.

– Как только будет свободное время, – пообещал Филипп, запахнул плащ и засеменил под мерзким холодным дождем через дорогу к своему дому.

– Спасибо, что помогли сегодня Хэйли! – крикнула Делл.

Филипп обернулся, но дверь была уже закрыта.

Глава третья

Представь, что ты Кевин. Представь свою благодарность разведенной женщине за помощь, которую она оказала тебе. Представь ее дочь, которая спит в соседней комнате.

– Давай куда-нибудь уедем, – предлагает Делл. – Не хочу разбудить дочь нашими криками».

Пообещай, что не будешь кричать.

– Я буду, – говорит она и поднимается с дивана.

Представь ее голое тело. Смуглая кожа, немного лишнего веса в брюшной полости. Теперь представь заднее сиденье «Эксплорера». Представь свои руки на мягких женских ягодицах. Ты гладишь их, сжимаешь так сильно, что на коже остаются красные отпечатки твоих пальцев. Делл оборачивается. Смотрит на тебя своими голубыми глазами.

– Хочешь сделать это так? – спрашивает она.

Вспомни свою жену. Вспомни, как венчался с ней, как клялся в верности. Вспомни ребенка, которого она родила тебе. Вспомнил? А теперь забудь. Есть только ты и твоя страсть, которая сейчас важнее семейных ужинов и походов в зоопарк.

– Сделай мне больно, – просит шепотом Делл. – Заставь меня страдать.

Сожми крепче ее бедра. Сдави их так, чтобы остались синяки.

Да! – это голос Делл.

Чувствуешь, как дрожит ее тело.

– Да! – Она хочет этого. Она умоляет тебя. – Не останавливайся!

Ты знаешь, что ей больно. Ты чувствуешь ее боль. Чувствуешь свою боль. Глубже. Делл кричит, не открывая рта.

– Гму! Гму! Гму!

Боль обжигает сознание. Твоя боль. Боль твоего тела в ее теле. Глубже. Снова боль. Еще глубже. Изо рта Делл вырывается крик. Громкий. Тело ее дрожит, бьется, как рыба, выброшенная на берег. Сдавливаешь ее бедра, прижимаешь к сиденью, чтобы остаться внутри нее. Еще один крик. Ее крик. Теперь ты. Мычи. Дергайся. Пульсируй в ее оргазмирующем теле. Глубже. Еще глубже.

Вы лежите потные, прижавшись друг к другу и боясь пошевелиться. Ты вздрагиваешь, и вместе с тобой вздрагивает Делл. Вы кончили, но тело предательски просит еще. И нет никакого отвращения и усталости. Наоборот. Поцелуй женскую спину между лопаток. Слизни с губ капли ее соленого пота. Чувствуешь? Это ты и она. Это то, что между вами. Соль, без которой ты не представляешь свою жизнь. Соль, без которой любое блюдо кажется безвкусным.

* * *

Делл вернулась домой в начале третьего. Открыла дверь ключом, не включая в прихожей свет, разделась и прошла на кухню. Нависшая над обеденным столом лампа вспыхнула грязно-белым светом. Хэйли подняла голову и посмотрела на мать.

– Почему ты не спишь? – спросила Делл.

– Рука болит. Я хотела принять обезболивающее, но тебя не было в спальне.

– Разве ты не знаешь, где лежат анальгетики?

– Я не помню их названий.

Делл кивнула и ушла в ванную.

– Вот, возьми, – сказала она, вернувшись, протягивая дочери две зеленые таблетки на раскрытой ладони.

– Рука уже прошла.

– Тогда иди спать.

– А ты?

– Приму душ и лягу. – Делл закурила.

– Ты была с мужчиной, да?

– Да.

– А как же отец?

– У отца другая семья, Хэйли.

– Ты виновата.

– Что?

– Ты никогда не замечала его. Никогда! – Она опустила голову. – И меня тоже не замечаешь.

– Я много работаю, Хэйли. Ты не забыла?

– Отец тоже много работал, но всегда был рядом, когда я нуждалась в нем.

– Ты была слишком маленькой, чтобы помнить.

– Но я помню!

– Послушай…

– Я хочу, чтобы ты помирилась с отцом!

– Хэйли…

– И он этого хочет! Знаю, что хочет.

– Он сам тебе сказал об этом?

– Нет, но я знаю, что это так. – Хэйли шмыгнула носом. – И я хочу познакомиться со своим братиком.

– Его мать не хочет этого.

– А ты?

– Иди спать, – устало сказала Делл.

– Всегда так! – Хэйли вскочила из-за стола, опрокинув стул.

– Хэйли!

– Пошла к черту!

Дверь на кухню захлопнулась. Делл докурила сигарету, прислушиваясь к тишине, и начала убирать со стола оставшуюся после ужина посуду.

* * *

Ты стоишь за спиной Говарда Смита. Кевин Грант протягивает руку твоему начальнику, говорит, что рад познакомиться. Говард отвечает ему крепким рукопожатием и сухим приветствием.

Это Лео, – представляет тебя Кевину Говард.

Пожимаешь руку.

– Я думал, вы будете сопровождать меня, – говорит Кевин Говарду.

– Думал он! – ворчит Говард.

– Я никого не заставляю любить себя, но…

– Делайте то, зачем пришли и уходите, – обрывает Кевина Говард.

Вы идете к лифту, и ты пытаешься подобрать слова, что твой начальник совсем не такой, каким хочет казаться.

– Я не держу на него зла, – говорит Кевин. – Его можно понять. Он думает, что я приехал для того, чтобы поднять со дна грязь, и навряд ли, что-то может переубедить его в этом.

– А это не так? – спрашиваешь ты.

– Я не пишу социальную прозу, – говорит Кевин. Оборачивается, смотрит на тебя, спрашивает: читал ли ты его книги.

Скажи, что уже вырос из этого. Худые плечи Кевина вздрагивают.

– Здесь можно курить? – спрашивает он.

– Можно, – говоришь ты. Вспоминаешь своего начальника. – Говард считает, что все писатели подобные вам и его бывшей жене, тратят впустую свое время и время тех, кто читает их книги.

– Мы с Делл пишем совершенно разные книги, – говорит Кевин. – Она о Земле. Я о Луне.

Вспомни жену своего начальника. Скажи, что она в общем ничего. Кевин поворачивается к тебе спиной. Сам закрывает двери лифта. Слышишь, как натягиваются стальные тросы. Спроси Кевина, женат ли он.

– Мы не живем вместе, – говорит он, прикуривая сигарету.

Лифт вздрагивает и начинает опускаться. Ты мнешься на месте, рассказывая о верхних пиках. Не понятно, слушает тебя Кевин или нет.

– Я встречался с женой Саймона Йена, – говорит он, поворачиваясь к тебе. Сигарета дымится, зажатая между губ. Тонкие, ухоженные пальцы левой руки переворачивают одноразовую зажигалку. Вверх – вниз, вверх – вниз…

* * *

– Лео?

– Да, да. Я слышал.

Серые глаза Кевина становятся темными и бездонными.

– Теперь ты понимаешь, почему я здесь?

– На верхних пиках содержатся самые молодые и самые послушные заключенные.

– Мне не нужны молодые заключенные, Лео. Не нужны верхние пики.

– Но…

– Саймон Йен, Лео.

– Саймон Йен?

– Его жена сказала, что он стал другим.

– Другим?

– Южные копи, Лео.

– Они на дне.

– Я знаю, где они.

Лео вздрагивает. Вспоминает Бестию.

– Все это очень странно, – говорит он. – Очень странно.

Перед глазами встает искаженное ужасом лицо Минно. Темные камни стучат под ногами. Когти Бестии скребут о каменный пол. Минно кричит. Кричит, даже после того, как Лео бросает его в карцер и закрывает стальную дверь. Бестия поскуливает и лижет Лео руку. Теплый, мягкий язык. Ее слюна попадает в кровоточащую рану на его руке. Лео отталкивает собаку и отходит в сторону. У этих монстров инстинкты, как у акулы. Достаточно капли крови, и они уже рвут вас на части. Лео смотрит в глаза Бестии. Красные, налитые кровью глаза убийцы, хищника. Нет. Это всего лишь его воображение. Глаза у Бестии голубые. Она смотрит на него, наклонив на бок свою непропорционально большую голову на мощной мускулистой шее. Минно в карцере начинает бросаться на закрытую дверь. Бум. Шмяк. Бум. Шмяк. Бум. Шмяк… Тишина. Лео открывает дверь. Минно лежит на полу, раскинув руки. Кровь из разбитого лба стекает по гладкой стальной поверхности двери. Его глаза открыты. Он моргает. Раз. Раз, два. Раз. Раз, два.

– Минно? – тихо зовет Лео.

Минно поднимает голову. Смотрит на него. Моргает. Раз. Раз, два. Раз. Раз, два. Кровоточащие губы растягиваются. Шире. Шире. Шире. Лео видит, как в открывшихся ранах блестит свежая кровь. Видит черные гнилые зубы. Видит и понимает, что Минно улыбается ему. Улыбается и что-то шепчет. Лео подходит ближе. Ближе. Еще ближе. Его ухо возле самого лица Минно.

– Мы все умрем, – шепчет Минно. – Умрем и воскреснем вновь.

И смех. Смех из дальнего угла карцера. Женский смех.

– Кто здесь? – Лео щурится, пытаясь одержать верх над затянувшей карцер тьмой.

Женщина в углу продолжает смеяться. Хихикает, словно созревшая девчонка, сопротивляясь настойчивым мужским рукам, сопротивляясь так, чтобы они не останавливались.

– Какого… – Лео поднимается на ноги, идет в дальний угол карцера.

Тьма. Всего лишь тьма. Он оборачивается. Минно лежит на полу, раскинув руки. «Раз. Раз, два. Раз. Раз, два», – моргает он. И Бестия. Она стоит в дверях, все так же наклонив на бок голову, и смотрит на него…

– Что с тобой, Лео? – спрашивает Кевин спустя несколько дней, придя на экскурсию.

– Ничего, – говорит Лео.

Его тяжелые веки вздрагивают. Раз. Раз, два. Раз. Раз, два.

– Расскажи мне о том, что знаешь, – просит Кевин.

Лифт останавливается.

– Может быть, позже, – говорит Лео. – Может быть, позже…

* * *

Ист открыл глаза, освобождаясь от объятий дневного сна. Роннин. Свесившись с верхней койки, он что-то говорил своему сокамернику.

– Извини. Я задремал, – сказал Ист.

Морщинистая рука Роннина протянулась к его лицу.

– Хочешь заторчать? – Кулак разжался, обнажая тряпичный пакетик на изрезанной временем ладони.

– Что это?

– Счастье, напарник, – Роннин улыбнулся, демонстрируя желтые зубы.

– И что я буду должен тебе за это? – спросил Ист, не торопясь принимать подарок.

– После отработаешь, – подмигнул Роннин.

Ист стиснул зубы.

– Не будет этого, – процедил он.

– Не будет чего? – оторопел Роннин. – Ах! Ты об этом… – Он грустно засмеялся. – Я уже давно ни на что не способен, парень.

– Но ты сказал…

– Я сказал, отработаешь после. Устроишься в каменоломню на южных копях и рассчитаешься.

– Не знал, что здесь платят деньги.

– Нет. Не платят. – Роннин потер щетинистый подбородок. – Лишь дают некоторые привилегии, да кормят лучше. Начальник считает, что работа помогает скоротать время, поэтому считай, что, давая тебе работу здесь, они делают одолжение тебе. Понимаешь?

– К черту работу. – Ист хотел повернуться к стене.

– Глупец, – саркастично проскрипел Роннин.

– Я просто не хочу участвовать в том, в чем не вижу смысла. Ты уж извини, но если ты спятил, то мне это только предстоит.

– А кто сказал, что я спятил? – Бесцветные глаза Роннина хитро прищурились. – Думаешь, десятки зеков вкалывают на южных копях по доброте душевной?

– Я вообще ни о чем не думаю.

– А зря. Слышал о Стаппере?

– Нет.

– А о Минно?

– Нет.

– Тогда какого черта ты говоришь мне о безумии?

Они замолчали. Ист достал из пачки две сигареты без фильтра и протянул одну из них Роннину, в знак примирения.

– Ты уж извини, просто я такого наслушался о жизни в «Раках», пока мой брат сидел там… Сам понимаешь.

– Понимаю.

Дешевый табак потрескивал, сжигая белую бумагу.

– Так что там о южных копях?

– Только вот это. – И снова тряпичный пакетик на морщинистой ладони.

– Так вы берете это там?

– Да.

– Какой-то охранник проносит?

– На кой черт нам нужны охранники? – Роннин смолк, закрыл глаза. – Там этого дерьма и так навалом. Нужно лишь знать места.

– А как же охранники?

– Думаю, они сами торчат на этом. Не все, конечно, но многие. Слышал о Саймоне Йене?

– Нет.

– Он тоже был охранником. Здесь, на дне. Уволился незадолго до того, как ты пришел. Тот еще торчок! Говорят, он так пристрастился к этому дерьму, что не мог уже работать здесь. Думаю, он уже нигде не мог работать. – Роннин бережно погладил пакетик на своей ладони. – Это может дать все, о чем ты можешь только пожелать, Ист. Абсолютно все.

* * *

Вечный Даун крякнул, взваливая на свои плечи тяжелую кипу с грязным бельем. Вода в больших котлах бурлила. Пар заполнял прачечную. Мокрые трубы, извиваясь, уходили в стены. По их ржавым металлическим поверхностям катились капельки воды. Белый листок, затянутый в целлофан, перечислял несложные инструкции: проверить содержимое карманов, проверить наличие металлических деталей на одежде, проверить вес загружаемой в котлы одежды, нажать кнопку «стоп», открыть котел, загрузить одежду, нажать кнопку «пуск», принести новую порцию одежды, перечитать инструкцию. Грязные, уродливые пальцы Вечного Дауна скользили по белому листу. Каждый раз на протяжении последних пяти лет он повторял это с монотонностью робота. «Проверить содержимое карманов». Вечный Даун засунул руки в карманы тюремных брюк. Одни, вторые, третье… Грязные пальцы сжали тряпичный пакетик, неуклюже развязали шнурок. Черный порошок блестел в тусклом, желтом свете. Вечный Даун поднес его к самым глазам, принюхался, облизнул палец, макнул его в порошок и облизал. Слюна окрасилась в черный цвет. Сладковатый вкус наполнил рот. Вечный Даун довольно улыбнулся. Он любил сладкое. Очень любил. Толстый язык облизал тряпку, на которой блестел черный порошок. Вечный Даун зачавкал, пережевывая почерневшую слюну. «Жевать, глотать. Жевать, глотать…» – вертелось у него в голове. И никаких других мыслей не было. Никогда не было, начиная с тех самых пор, как его сварили в одном из этих котлов. Черная слюна скатывалась по пищеводу в желудок, попадала в кровь. Жевать, глотать. Жевать, глотать… Челюсти Вечного Дауна застыли. Жевать, глотать. Жевать, глотать… И где-то среди этого примитивного мыслительного процесса неожиданно появилось нечто новое, свежее, способное заполнить пустоту в сваренных мозгах. Глаза Дауна бешено завращались в глазницах. Мир становился другим – всеобъемлющим. Грязная одежда, котлы, белый листок с инструкциями… Бурление кипящей воды стало неестественно громким. Даун замычал. Котлы бурлили у него в голове. Котлы бурлили вокруг него. Желтая музыкальная игрушка обожгла его неуклюжие пальцы. Пружинный механизм разворачивался, рождая струнные звуки далекой, забытой Дауном мелодии. Она согревала и успокаивала. Она напоминала о матери и заботе. Даун снова зачавкал, ловя губами женский рыхлый сосок. Теплое, материнское молоко потекло в его рот. Он закрыл глаза и довольно заулюкал. Нежные руки гладили его светлый пушок на большой голове. Даун съежился, уменьшился в размерах. Теплая вода окружила его. Пуповина соединила с телом матери, сделав одним целым. Он был внутри нее. Он продолжал уменьшаться, сжиматься, терять формы и кожный покров. Он снова стал эмбрионом. Зародышем будущего человека. Без мыслей, без тела, без истории. Лишь только любовь. Любовь, в которой он был зачат. Чистая, непорочная. Мать и отец лежат в постели и строят планы на будущее. Они видят их еще не рожденного ребенка бухгалтером, юристом, инженером…

Даун замычал, понимая, что не оправдал их надежд…

Он вырос и превратился в монстра. Сначала монстр жил внутри него. Женщины, которых он насиловал на ночных улицах, извивались и кричали. Их зубы кусали его плоть. Их ногти царапали его лицо. Одни из них умоляли. Другие, потеряв надежду, лежали, безропотно позволяя ему терзать свое тело. Он чувствовал их боль. Боль физическую и боль душевную. Острая, всепроникающая боль, сломленного человека. И он видел себя – довольного, ухмыляющегося…

Даун заплакал. Заплакал, потому, что на смену боли всех этих женщин пришла новая, всепроникающая боль его родителей. Она вспыхнула в его голове тысячью ярких звезд…

Стальные тиски сжали его тело. Воспоминания. Десятки заключенных выволокли Дауна из камеры, заткнули его рот кляпом. Охранники, сдерживая монстроподобных собак, безразлично наблюдали за происходящим. Даун слышал топот ног, негодующие голоса. Он увидел дверь прачечной. Услышал, как бурлит в гигантских котлах вода. Пар обжег ему лицо. Он вцепился руками в железный край котла. Кипящая вода сожгла кожу на его ногах. Выше. Кто-то ударил его по голове. Один раз, другой. Руки Дауна разжались. Он зажмурил глаза, погружаясь в бурлящую воду… Боль. Много боли… Еще одна оставшаяся в прошлом ступень времени…

Сознание стало четким. Даун упал на колени и заплакал. Черная слюна текла по его подбородку, капая на пол.

* * *

Электрический чайник запыхтел и отключился. Говард взял с полки две чашки, бросил в них по пакетику чая и залил кипящей водой.

– Не нравятся мне все эти писаки, – сказал Ангер. Говард сел в кресло, кивнул. – Особенно после того, что произошло с Саймоном.

– А что произошло с Саймоном?

– Да я понимаю. Нашел бабу в Селене и уехал к ней, но людям-то не объяснишь…

– Думаешь, Кевин Грант приехал из-за этого?

– А что думаешь об этом ты? – Помощник заискивающе посмотрел на своего начальника. Лицо Говарда посерело.

– Послушай, Делл уже давно не моя жена и мне нет дела до того, с кем она живет и как.

– Да я понимаю…

– Но людям не объяснишь, – закончил за него Говард.

– Ну, да.

– Ну и черт с ними.

Они замолчали. Чай был все еще горячим. Ангер подвинул к себе чашку.

– Говард?

– Да?

– Ты читал книги Гранта?

– Нет.

– Потому что он любовник твоей бывшей жены?

– Ее книг я тоже не читал.

– А я читал.

– Надеюсь, в свободное время? – вымученно улыбнулся Говард.

– Да. – Ангер хихикнул, взял чашку с чаем, сделал глоток. – Горячий.

– Сахар в шкафу, если нужно.

– Нет. – Ангер уставился в свою чашку. – Джинджер все еще у матери?

– Да.

– А Майкл?

– Майкл в порядке.

– Да. Конечно, – Ангер задумчиво грыз свою губу. – Думаешь, Грант ничего не найдет здесь?

– Что он должен найти?

– Ну, не знаю…

– Ангер?

– Да, Говард?

– Ты ведь был дружен с Саймоном.

– Ну, да.

– Ты знаешь, почему он уехал?

Молчание.

– Ангер?

Молчание.

– Ангер?

Чай стынет в чашках.

* * *

– Ну, как? – спрашивает Роннин.

Ист молча меряет камеру, шаркая подошвой ботинок о каменный пол. Пять шагов вперед, разворот. Пять шагов назад, разворот.

– Ист?

– Я слышу тебя, Роннин.

Пять шагов вперед. Пять шагов назад… Стеклянные глаза Иста никуда не смотрят, ничего не видят.

– Тебя уже отпустило, Ист?

– Я не знаю.

Мысли лохмотьями виснут на глазах. Маленький дом с цветущим яблоневым садом. Красивая женщина с длинными до ягодиц волосами весело смеется, забавляясь над нелепыми попытками малыша подняться на ноги.

– Я хочу тебя, – шепчет ей на ухо Ист. – Всегда и везде. Всегда и везде.

Она выскальзывает из его объятий. Оборачивается. Ист смотрит в ее глаза. Он может разговаривать с ней часами. Он может смотреть на нее всю свою жизнь. Странное чувство упорядоченности заполняет сознание.

– Ист?

– Я здесь, Роннин.

– Я хочу умереть, – говорит девушка. – Умереть и воскреснуть рядом с тобой.

Ребенок улюлюкает где-то рядом. Птицы летают с яблони на яблоню. Белые цветы дрожат на ветру. Превращаются в зеленые плоды. Растут. Наливаются краской. Ветви гнутся от спелых яблок. Девушка срывает одно из них. Ее зубы впиваются в его сочную плоть.

– Я хочу тебя, – шепчет Ист.

– Я хочу умереть и воскреснуть рядом с тобой, – шепчет она.

Яблочный сок блестит на ее губах. Ист чувствует его вкус. Чувствует, словно он только что поцеловал эту девушку. Но он не целовал ее. Никогда не целовал.

– Умереть и воскреснуть, – шепчет девушка.

– Я не хочу умирать, – шепчет Ист. – Я хочу любить тебя. Везде и всегда. Везде и всегда…

Роннин закуривает. Ист ходит по камере. Пять шагов вперед, разворот. Пять шагов назад, разворот…

Яблоневый сад снова начинает цвести. Ребенок улюлюкает. Птицы летают между деревьев.

* * *

Марша. Жена Саймона Йена. Супружеская кровать была большой и холодной. Одиночество пряталось по углам невидимыми силуэтами, наблюдало, мешая заснуть. Ночь. Слишком долгая ночь. Марша включила ночник, взяла книгу. Легкое чтиво распадалось на слова. Смысл ускользал. Предложения были разрозненными. Идеи автора непонятными. Сюжет – чужим и неспособным захватить своей увлекательностью… Это не был идеальный брак. Нет. Марша отложила книгу. Всего лишь мужчина и женщина. Всего лишь совместное проживание и мечты о будущем. Ремонт дома. Новая машина. Пальто на зиму и сапоги на осень. Саймон уехал в начале лета, а сейчас уже моросили дожди и желтые листья опадали с деревьев. Любила ли она его? Может быть. Когда-то. Особенно когда он был рядом. Но он ушел. Сказал, что жизнь потеряла для него прежний смысл, собрал вещи, трахнул напоследок, вызвал такси и уехал на вокзал. Марша лежала под ним и думала о той бабе, на которую он меняет ее. Ночь была теплой, и Марша вышла на крыльцо в ночной рубашке. Желтое такси остановилось возле забора. Саймон не оглянулся. Захлопнул дверку, и Марша услышала, как он сказал водителю: «Трогай». Наверное, потерять человека, с которым прожил не один год, равносильно тому, что для генерала сдать в военное время вверенную ему армию, или тоже, что для капитана видеть, как тонет его корабль. Черные воды смыкаются над судном, а он стоит на спасательной шлюпке и думает о чем-то. Марша в ту ночь тоже о чем-то думала. Наверное, думала. А потом появился сердобольный Ангер, и замешательство сменилось грустью. День за днем. Ночь за ночью. И еще один сюрприз. Примерно через месяц, как уехал Саймон. Девять из десяти тестов на беременность дали положительный результат. Марша смотрела на тот, что был отрицательным, и тоже о чем-то думала. Наверное, думала. А черные воды смыкались над тонущим судном. Глубже. Еще глубже. На самое дно.

– Ты знаешь, кто отец? – спросил Ангер, когда они лежали в постели, кутаясь в потные простыни.

– Не ты, – честно сказала Марша.

– Хорошо, – сказал Ангер, выкурил сигарету и трахнул ее еще раз.

Глубже. На самое дно. А капитан стоит на спасательной шлюпке и не может плакать. Совсем не может.

* * *

Стой, Кевин!

Лео впереди тебя останавливается так резко, что ты едва не наталкиваешься на него. Он оборачивается и говорит, что вы стоите возле святая святых «тюрьмы 308». Прочитай название на ржавой двери, выкрашенной в синий цвет: «Прачечная». «Тоже мне святыня!» – думаешь ты. В нос бьет запах хлорки и прелого белья. Какой-то человек роется в грязной одежде. Он оборачивается, и ты видишь его изуродованное шрамами лицо. Лео говорит, что этого уродца зовут Вечный Даун. Говорит, что он уже давно отсидел положенный ему срок, но кому он теперь нужен такой симпатичный. История о том, как этого человека сварили в одном из этих котлов, кажется неправдоподобной и надуманной. Ты встречаешься с ним взглядом. Думаешь, неужели его мозги сварились вместе с кожей? Нет. В этих глазах слишком много мыслей.

– Больно, – шепчет Даун. – Очень больно.

– О! – весело восклицает Лео. – А я и не знал, что он разговаривает!

– Больно. Очень больно.

– Не слушай его, – говорит тебе Лео. – Он не может ничего чувствовать. Совсем ничего.

– Больно вот здесь, – говорит Даун и бьет себя кулаком в грудь. – Вот здесь.

* * *

Строительная бригада № 7. Стаппер был главным. Девять зеков монотонно работали отбойными молотками. Камни крошились, поднимая облака едкой пыли. Подземное озеро. Оно вскрылось, как нарыв, забрызгав рабочих черной слизью. Завал разверзся, обнажая монолитную гладь. Воды поглотили осыпавшиеся камни. Ни кругов по воде, ни всплесков. Тишина, которую нарушал лишь настороженный шепот собравшихся зеков, да тяжелое дыхание сторожевых собак.

– Чертовщина какая-то, – сказал Стаппер, пробуя на вкус стекавшую по лицу слизь. Она была сладкой. Такой же, как черный порошок, который зеки находили здесь в последние месяцы. – Что будем делать, начальник? – спросил он стоявшего рядом охранника.

Большой пузырь поднялся со дна озера и лопнул на его поверхности. За ним еще один и еще. Они поднимались в воздух, переливаясь тысячью бликов, сжимались, растягивались, меняли формы.

– Думаю… Думаю, надо рассказать об этом Говарду, – сказал охранник, предусмотрительно отходя подальше от зависших над черным озером пузырей.

* * *

Лифт заскрипел, вздрогнул и, наконец, остановился. Лео открыл затянутые сеткой двери. Собаки снаружи, учуяв Кевина, тихо зарычали. Два грязных охранника ввалились в лифт.

– Какого черта с вами случилось? – спросил Лео.

– Говард у себя, не знаешь?

– Вроде у себя.

Собачьи челюсти клацнули возле ног Кевина.

– Место, Арес! – осадил псину охранник.

– Вот тебе и южные копи, – сказал Лео, когда они вышли из лифта.

Кевин закурил. Стаппер, сдабривая свою речь изрядным потоком брани, гнал вверенных ему заключенных в душ. Поднявшиеся со дна озера пузыри, все еще висели над его неподвижной гладью.

– Здесь всегда так тихо? – спросил Кевин, подходя к кромке озера.

– Нет. – Лео смотрел на один из пузырей, в котором отражалось, как в кривом зеркале, его лицо. Многочисленные цвета складывались таким образом, что глаза отражения были голубыми, губы розовыми, волосы светло-русыми.

– Глубокое оно? – спросил Кевин, разглядывая озеро.

– Откуда мне знать. Я сам вижу его впервые.

– Странно.

– Не то слово.

– На нефть не похоже.

– Да какая уж тут нефть! – Лео протянул к одному из пузырей руку, пытаясь его проткнуть.

Поверхность пузыря вогнулась внутрь. Странная судорога, похожая на рябь прошла по его поверхности. Тысячи оттенков утратили упорядоченность. Форма пузыря изменилась. Изогнулась, избавляясь от инородного тела.

– Что ты делаешь? – спросил Кевин.

– Не знаю. – Лео опустил руку. На черной поверхности пузыря снова появилось его лицо. – Чертовщина какая-то!

Часть вторая

Глава первая

Пиво «Хайнекен» в зеленой узкой бутылке было теплым, и Френо совершенно не хотелось его пить. Лаборатория, где он работал, располагалась в двух кварталах от бара «Черная ведьма», и Френо знал, что даже если он пойдет пешком, то успеет к началу своей смены вовремя. К тому же здесь, на двенадцатой улице, все время стояло несколько желтых машин такси, в ожидании подвыпивших и нетерпеливых клиентов. Френо помнил их телефонный номер наизусть. Женщина-диспетчер поднимала трубку и говорила: «Зеленое такси слушает». «Почему зеленое?» – думал Френо, вспоминая желтые машины.

Как-то раз Донна сказала ему: «Ты слишком много внимания уделяешь мелочам». Она стояла возле зеркала, расчесывая свои длинные темные волосы. Черные стринги превращали ее ягодицы в два обнаженных полукруга, которые жили, казалось, своей собственной, отдельной от хозяйки жизнью: то напрягаясь, то опадая, вздрагивая и снова напрягаясь, оставляя небольшие складки и ямочки. Ноги были длинными и худыми. Грудь большая, стянутая твердыми чашечками черного бюстгальтера. Темно-красная помада блестит на губах…

Френо отпил из бутылки пиво. Жидкость вспенилась, поднялась по узкому горлышку и потекла по стеклянной поверхности на чистую скатерть стола…

– Я просто не хочу тебя терять, – сказал в тот вечер Френо.

Донна обернулась, смерила его теплым, любящим взглядом и сказала:

– Ты никогда не потеряешь меня.

Больше он ее не видел…

Френо позвал официантку, рассчитался за пиво и вышел на улицу. Редкие серые снежинки падали с темного неба. «Скоро начнется зима». – Подумал Френо, поднимая воротник пальто. Редкие прохожие были хмурыми и безликими. Какая-то женщина неопределенного возраста, курила, прижавшись к железным воротам агентства недвижимости.

– Молодой человек! – позвала она.

Френо остановился.

– Я вас знаю?

– Все относительно. – Женщина улыбнулась, демонстрируя ровные, но желтые зубы.

– Вас послала Донна? – спросил Френо, сам не зная, почему именно этот вопрос пришел ему на ум.

– Кто такая Донна?

– Не важно. – Френо выдохнул. Секундное напряжение отпустило, оставив всепоглощающую пустоту.

– Простите, но мне показалось, что вы похожи на одного из служащих этого агентства. – Женщина указала рукой на закрытые ворота.

– Нет.

– Жаль. – Она еще что-то говорила, но Френо уже не слышал ее.

Грязь под ногами пачкала начищенные до блеска дорогие ботинки. Желая отвлечься, Френо пытался вспомнить их название. Какой-то земной бренд, но вот какой? Он свернул на Парк Авеню. Фонарные столбы сменились неоновыми вывесками нескончаемых магазинов. «Товары для спорта», «Товары для дома», «Товары для туризма», «Товары для самых маленьких»… Какая-то машина, взвизгнув резиной, вклинилась в плотный автомобильный поток. Загудели клаксоны недовольных водителей. Холодный ветер усилился. Подхватив мусор из перевернутой урны, он швырнул его к ногам Френо. Коллега по работе приветливо махнул рукой.

– Как дела, Френо? Выглядишь не очень.

– Все нормально.

Карусель стеклянных дверей подхватила его, прожевала и выплюнула в тепло и тишину. Молочно-белый пол был чистым, и грязные ботинки Френо оставляли на нем нечеткие отпечатки своей подошвы. Двери пассажирского лифта открылись, издав противный в своей однотонности «дзинь». Электромотор загудел, поднимая Френо на шестой этаж. Лампы дневного света замигали, заполняя темноту белыми всепроникающими лучами. Пробирки, микроскопы, столы, заваленные сложным биохимическим оборудованием… Старый электрический чайник в отведенном для обедов закутке был похож на доисторического мамонта на фоне окружавшего его хай-тека. Френо налил в него воды, воткнул черную пластмассовую вилку в розетку. Телефон запиликал в тот самый момент, когда первые клубы пара появились из изогнутого горлышка чайника. Френо снял трубку.

На другом конце провода Виктор Диш громко цокал языком. Дубовый стол был завален бумагами. Фотография Делл в золотой рамке стояла возле миниатюрного бочонка с шариковыми ручками и карандашами. В этот месяц рукописей было слишком много, и Виктор явно не успел в сроки. Журнал, посвященный рассказам о Земле, должен был выйти в конце месяца, и главный редактор начинал подумывать о том, чтобы найти себе помощника. Эти мысли приходили к нему уже не первый год, но Делл снова и снова отказывалась, а кроме нее, Виктор больше никого не представлял на этом месте. Почему она никак не могла понять, что ее место здесь, в этом городе, рядом с ним? Ее дочь могла бы ходить в хорошую школу. Они жили бы в его квартире, которая всегда была слишком большой для одного седого старика…

Френо выудил из стола стеклянную колбу с черным веществом внутри. Деревянная посылка пришла еще утром, но вспомнил он о ней только сейчас. В графе отправитель значился Кевин Грант. Френо вспомнил Донну. Ей никогда не нравился этот писака. Каждый раз, когда Френо упоминал о нем, она говорила, что он только и думает о том, как бы трахнуть ее. Френо спорил с ней, но дружба с Кевином неизбежно таяла с каждой новой фразой Донны. Он подозревал его. Подозревал помимо своей воли. Чарльз Менсон как-то сказал: «Паранойя – это всего лишь озабоченность, а озабоченность всего лишь форма любви». Сейчас, разглядывая черное вещество в стеклянной колбе, Френо думал о том, что в словах серийного убийцы и маньяка жившего на Земле, была доля истины. Всегда была… Но его убили…

– Ты когда-нибудь любил? – спросил Френо Виктора. – Странное чувство, правда?

– Грант отправил тебе кое-что…

– Она уходит, а ты все равно чего-то ждешь.

Черное вещество в колбе переливалось, преломляя холодные лучи ламп дневного света.

– Нужно будет провести полный анализ этого вещества…

– Знаешь, один писатель-фантаст с земли сказал: Каждый мужчина, недовольный своим браком, теряет метаболический контроль над своими желаниями. Он просто не знает, чего хотеть и живет, как высушенная изнутри оболочка, в ожидании нового, свежего содержанием…

– Если не хочешь делать это для Кевина, сделай это для меня.

– Кевин здесь ни при чем. – Френо прочитал обратный адрес. – Какого черта он забыл на Дедале?

– Каждый зарабатывает деньги по-своему.

– Ну, да.

– Френо?

– Гму?

– Это очень срочно.

– Я понял. – Френо положил трубку.

Вещество в колбе завораживало, продолжая свою непонятную игру света и бликов. Взяв шприц, Френо проколол иглой пробку. Поршень пополз вверх, втягивая черное вещество. Донна. Френо представил, как она стоит за его спиной и неодобрительно качает головой: «Кевин хочет трахнуть меня, а ты помогаешь ему».

– Пошла к черту! – буркнул Френо.

Он извлек из пробки иглу. Выдавил небольшую каплю странного вещества на стекло и положил его под микроскоп. Где-то далеко засвистел вскипевший чайник. Нагревшийся термоэлемент отключил питание, но свист продолжался еще какое-то время.

– И ты тоже пошел к черту!

Френо настроил микроскоп на увеличение в две тысячи раз, включил подсоединенный к нему через видеокамеру монитор. Невидимые глазу клетки ожили на сером экране. Спящие лейкоциты пробуждались, распускаясь, словно бутон цветка – лепесток за лепестком, лепесток за лепестком…

– Что за черт? – пробормотал Френо.

Он видел, как оживает каждая клетка, находящаяся в капле черного вещества под микроскопом. И каждая клетка жила своей жизнью, преследовала свои цели, выполняла свои функции. Бактерии захватывали эритроциты, внедрялись в них, образуя целые колонии. Различные паразиты цеплялись за стенки эритроцитов, питаясь их содержимым, а к этим паразитам цеплялись другие паразиты, питаясь уже за счет своих хозяев. Френо видел, как другие клетки нападают на чужеродные частицы, разрушают, съедают их. Лейкоциты выбрасывали лапки, меняли форму, переползая на другое место, словно угадывая то направление, где расположено чужеродное тело…

– Это же кровь! – шептал сбитый с толка Френо. – Свежая кровь!

Издав хлопок, пробка выскочила из стеклянной колбы. Переливаясь фиолетово-синими цветами, из ее горлышка появился пузырь.

– Что за… – Френо взял пробку и попытался вставить ее на место.

Поверхность пузыря растянулась, словно резиновая. Руки Френо вспотели. Колба выскользнула из пальцев и упала на пол. Звякнуло разбившееся стекло. Содержимое колбы растеклось по полу, распавшись на сотни крохотных капель. Какое-то время они пульсировали, затем застыли. Остался лишь блеск. Яркий, неестественный.

– Проклятье! – Френо принес совок и веник. Стекла разбившейся колбы снова зазвенели, падая в урну. Черные капли остались на полу, как приклеенные. – Чтоб вас! – Френо нагнулся и ковырнул одну из капель ногтем. Указательный палец окрасился в черный цвет. Капли снова задрожали и покатились друг к другу.

Содержимое колбы становилось целым. Оно стекалось в одну точку, обволакивая указательный палец Френо. Холодное, блестящее, словно тысячи драгоценных камней. Этот блеск выдавил из глаз Френо слезы, заставил зажмуриться.

– Ты всегда был растяпой, – сказала Донна.

Она стояла позади него, скрестив руки под тяжелой грудью. Ее ярко-красное платье было таким же нереальным, как блеск черного вещества на полу.

– Не ожидал увидеть тебя здесь, – сказал Френо.

– Я твое спасение, Френо.

– Ты мое проклятие.

– Как часто ты вспоминал мое имя?

– Ты отвергла меня.

– Ты ничего не сделал, чтобы удержать меня.

– Уходи.

– Камень, отвергнутый строителями, станет краеугольным.

– Ненавижу тебя.

Видение стало прозрачным, растворилось в воздухе, оставив после себя лишь холод ворвавшегося в открытую дверь сквозняка.

* * *

Донна Прайд стояла возле газовой плиты. Синее пламя лизало черную сковородку, в которой жарилась яичница. Урна под столом была переполнена, и яичная скорлупа, скатившись с груды мусора, лежала на полу. Донна курила. Сигарета дымилась в ее левой руке. В правой была вилка, которой она протыкала яичные желтки. Они шипели, прожариваясь и теряя свой ярко-желтый цвет. Саймон лежал на кровати. Одетый. Работал старый телевизор. Женщина-ведущий, читала сводку новостей. Ее темные глаза предательски бегали из стороны в сторону, следя за бегущей строкой на экране монитора, чуть ниже камеры.

– Может быть, включишь звук? – спросила Донна.

Саймон оторвал взгляд от потолка, посмотрел на нее и снова уперся в потолок.

– Как знаешь. – Донна поставила сковородку с яичницей на стол. – Завтракать будешь?

Тишина. Лишь снег скребется в грязные оконные стекла. Старый стул скрипнул под Донной. Черствый хлеб оцарапал десны. Вкус крови вызывал тошноту. Донна отодвинула сковородку, встала из-за стола. Тонкое осеннее пальто из серой замши весело на вешалке поверх куртки Саймона. Донна оделась. Змейка на сапоге не застегивалась.

– Может, поможешь? – спросила Донна.

На этот раз Саймон даже не взглянул на нее. Замок щелкнул и пополз по молнии вверх.

На улицах было грязно от таявшего снега. Донна шла по тротуару, стараясь не обращать внимания на холодные ветер. Денег на такси не было, и ей пришлось пройти три квартала пешком. Тощий ювелир в очках долго разглядывал кольцо Донны.

– Оно стоит в шесть раз больше, – сказала она, услышав цену.

Ювелир безразлично пожал плечами. Поджав губы, Донна смотрела, как он отсчитывает деньги. Убрав их в карман, она вышла на улицу. Какой-то старик, сидя на деревянном ящике, наигрывал на гармони старые, давно забытые мелодии. Донна вспомнила Френо. Вернее вспомнила кольцо, которое он подарил ей, а она сейчас продала. Был ли во всей этой жизни смысл? Толстая, как бочонок женщина в желтом пуховике прошла мимо старика, бросив в его коробку пару монет. Мелочь звякнула. Лицо старика осветила улыбка. Дона подошла к нему, достала из кармана вырученные с продажи кольца деньги и протянула старику.

– Если будете тратить их разумно, то вам хватит надолго, – сказала она.

Старик сбился с наигрываемой мелодии, уронил гармонь на колени. Грязные, трясущиеся руки в рваных перчатках бережно взяли деньги и спрятали в карман.

– Добра вам, здоровья, любви… – говорил старик, но Донна уже не слышала его, уходя проч.

* * *

Такси остановилось. Френо выбрался из машины. Выпавший снег хрустел под ногами.

– Мне нужна женщина, – бормотал себе под нос Френо. – Просто женщина.

Он вошел в дряхлое, обветшалое здание. Грязное кафе было насквозь пропитано сигаретным дымом и запахами кислого пива. Пара потасканных шлюх у барной стойки поднялись с высоких табуретов и, цокая железными набойками высоких каблуков, пошли к выходу. Мысли в голове спутались. Здесь не из чего выбирать. Совсем не из чего. Френо схватил одну из шлюх за руку. Она обернулась, смерила его безразличным взглядом.

– Хочешь потрахаться? – спросила девушка. Френо кивнул. – Со мной? – Френо посмотрел на ее подругу.

– А с двумя сразу можно? – услышал он словно со стороны свой голос.

– Можно.

Они прошли в свободную комнату. Старая кровать была большой и до отвращения скрипучей. Френо снял пальто.

– Здесь есть куда положить одежду?

– Можешь положить, куда хочешь. – Шлюха расстегнула молнию на кожаной юбке, сняла куртку. – Чулки оставить или как?

– Мне все равно.

Вторая девушка мялась у входа. Френо разделся. Шлюха легла на кровать и раздвинула ноги. Френо смотрел на нее, и в голове у него роился странный оксиморон чувств. Они жужжали, как навозные мухи, сливаясь в единую трель со звуками скрипучей кровати. Френо вспотел. Мышцы начинало сводить от напряжения.

– Теперь ты, – сказал Френо, стоявшей у входа девушке, закончив с ее подругой.

Она нервно прикусила губу. Сняла куртку, расстегнула молнию на джинсах. Глаза ее суетливо забегали по обшарпанным стенам, когда она обнажила свою грудь. Френо ждал. Грудь ломило от прерывистого дыхания. Одна из шлюх продолжала раздеваться, в то время как другая с точностью до наоборот, одевалась. Одно тело на кровати сменило другое. Френо взял его, вглядываясь в голубые глаза лежащей под ним девушки. Она тихо постанывала и то и дело облизывала сухие губы. У Френо словно открылось второе дыхание. Монотонность сменилась напором. Тело знало, что нужно делать. Всегда знало. Струйка слюны вытекла изо рта Френо и, упав стонущей шлюхе на щеку, скатилась куда-то за ухо. Ее полная грудь колыхалась бесформенной желеобразной массой. Френо задержал дыхание. Поднялся с кровати. Шлюха сдвинула ноги и повалилась набок. Ее подруга пересчитала протянутые Френо деньги.

– Ну, ты даешь! – сказала она.

– Сам не знаю, что на меня нашло, – смутился Френо и уже со стороны услышал свой голос: «А еще шлюхи есть?»

* * *

Саймон открыл окно, впуская в прокуренную комнату холодный воздух. Мысли. Они словно разделились на два лагеря в его голове. Две армии. Губы Саймона задвигались. Перед глазами заплясали крохотные языки синего пламени.

– И в эти дни последние, – говорил он, но голос не принадлежал ему. – Я изолью дух свой на всех людей. И дочери и сыновья ваши будут пророчествовать, и юноши ваши будут иметь видения, а старикам вашим будут сниться сны…

Снег медленно за окном падал. Донна открыла входную дверь, проходя в комнату.

– Да, в эти дни я изолью дух свой на слуг и служанок своих, – говорил Саймон, продолжая стоять к ней спиной, и белые хлопья снега летели ему в лицо, – и будут они пророчествовать. И явлю я знамения вверху, на небесах, и внизу, на земле: кровь, огонь и клубы дыма. Солнце померкнет, а луна станет красной, словно кровь. А затем настанет великий день, и всякий, взывающий, спасен будет.

– Саймон? – Донна коснулась его плеча.

Он обернулся, и она увидела его черные глаза. Это продолжалась лишь мгновение, но и этого короткого отрезка хватило Донне, чтобы ощутить всеобъемлющий космический холод, который рассеивал этот взгляд.

– Я продала кольцо, – сказала Донна, стуча зубами, не в силах побороть внезапную дрожь. Она рассказала о старике, которому отдала все деньги.

– Ты молодец. – Саймон обнял ее за плечи.

Черная жидкость в стеклянной колбе на столе начала пульсировать. Она бурлила, рождая разноцветные, переливающиеся пузыри причудливых форм. Мысли стали упорядоченными. Донна чувствовала, как покой и умиротворение заполняют ее сознание. Жизнь ее изменилась. Изменилась в тот самый день, когда она впервые попробовала эту черную жидкость.

– Ты совсем меня не знаешь, – сказал Саймон тогда.

– Меня это устраивает. – Донна прижалась к нему, слизнула с его губ оставшиеся черные кристаллы.

Пузыри в колбе начали лопаться. Разноцветные всплески, яркие, как самый изощренный салют. Это стало самым прекрасным, что Донна и Саймон видели в своей жизни. Они были счастливы и невинны как дети.

– Мы должны рассказать об этом миру, – сказала Донна.

– Я знаю, – сказал Саймон.

Они прижались губами друг к другу и долго стояли, не двигаясь, а снег, влетая в окно, кружился по комнате.

* * *

Баррис проснулся в десять. Субботнее утро было хмурым. Хорошая работа, хороший дом, хорошая машина… Баррис улыбнулся, вспоминая девушку, с которой провел прошлую ночь. Молодая, стеснительная, с полной грудью и пухлыми губами. Баррис вычеркнул из памяти сцену прощания. Деньги всегда были чем-то лишним и ненужным в подобные ночи. Пусть лучше это будет его очередная большая победа, чем маленькая, вечно повторяющаяся покупка. Баррис поднялся с кровати, заварил кофе. Тело и разум все еще смаковали детали минувшей ночи, когда в голове появились странные мысли.

– Секс – это не главное, – тихо сказал Баррис самому себе. – У всех нас одно сердце и одна душа.

Он укорил себя за то, что не отдал шлюхе все деньги, которые были в бумажнике. Мысли опустились куда-то глубже, словно пытаясь подвести итоги прожитого дня. Баррис попытался сосчитать, сколько денег у него отложено на черный день. Затем попробовал вспомнить всех знакомых, кому бы эти деньги могли понадобиться. «Можно будет еще продать дом и машину», – подумал Баррис. Горячий кофе обжег губы, вернув ненадолго прежнего Барриса. «Что это? О чем это я сейчас думал?». Мысли снова стали опускаться. «Я слишком богат… Нет! Мне все это не надо… Еще как надо!». Баррис снова вспомнил шлюху из пригородного борделя. «Может быть это какая-нибудь зараза? – думал он, набирая номер своего друга. – Вирус, или что-то в этом роде…»

– Привет, Баррис! – раздался в трубке жизнерадостный голос.

– Филдс?

– Да, да, Баррис. Это именно я! – голос просто искрился счастьем.

– Ты не мог бы приехать ко мне, Филдс?

– Приехать? А что случилось?

– Ну, я не знаю… – Баррис нервно оглядывался, пытаясь отыскать сигареты. – Мы же вчера… Ну… Помнишь, ездили за город.

– Прекрасно помню.

– И что? – Баррис нашел початую пачку и теперь искал спички. – У тебя нет никаких странных мыслей или чувств…

– Чувств?

– Ну, да. Мне, как бы это сказать, невыносимо хочется взять все деньги, что у меня есть и отдать их кому-нибудь…

– Ах, ты об этом!

– Так у тебя то же самое?

– Ну, конечно.

– И что ты об этом думаешь?

– Думаю?! Я не думаю, Баррис, я действую!

– Действуешь?!

– Да, Баррис. Действую! Я уже продал свою машину, и сейчас договариваюсь о том, чтобы продать свой дом!

– Дом?! – Баррис бросил телефонную трубку так, словно она была куском раскаленного железа. – Черт! – Он нервно затянулся сигаретой. Вернулся за стол и выпил остывший кофе. – Какого черта я должен продавать свой дом и отдавать деньги тем, кто палец о палец не ударил за свою жизнь, – бормотал Баррис, а мысли снова опускались все глубже и глубже…

* * *

Водохранилище «Венера» снабжало питьевой водой практически каждую квартиру в городе. Подземные реки исправно наполняли глубокий кратер, огражденный от города высокими каменными стенами. Насосные станции гудели так сильно, что жилье возле водохранилища стоило в разы дешевле, чем в остальном городе и цены эти с каждым годом падали все ниже. Кварталы вырождались. Целые улицы выглядели заброшенными и опустошенными. Сторожевые собаки во дворах тех, кто решил остаться, надрываясь, лаяли на чужаков.

Охранник по имени Хайнц вышел из сторожевой будки и закурил сигарету. Холодный воздух казался кристально чистым. Черное небо горело россыпью звезд. Ветер стих. Выпавший снег лежал белым ковром на земле. Хайнц нахмурился. Две пары следов тянулись от сетчатой изгороди, уходя к высоким стенам водохранилища и где-то там, высоко вверху, на стенах, Хайнц увидел два четких человеческих силуэта.

– Думаешь, это сработает? – спросила Донна.

– Мы должны верить. – Саймон достал из рюкзака стеклянную колбу. Черное вещество зашипело, соприкасаясь с поверхностью воды.

– Расскажи о себе всем, кому сможешь, – сказала Донна.

Вспыхнули яркие фонари. Завыли сирены. Охранники бежали по железным лестницам. Саймон улыбался. Одна из сторожевых собак, сорвавшись с привязи, вцепилась зубами в руку Донны, разрывая замшевое пальто и плоть под ним. Саймон схватил животное и вместе с ним покатился по каменному полу.

* * *

Зуммер будильника разбудил Эн в семь тридцать. Она поднялась с кровати, разбудила детей, приготовила им завтрак из кукурузных хлопьев. Кофеварка была старой, и когда проснувшейся муж вошел на кухню, кофе все еще варилось. Томас сел за стол. Грязный, сальный, с всклокоченными волосами и зажатой в зубах сигаретой. Он что-то ворчал о том, что опаздывает и упрекал в этом свою жену. Эн не слушала его. Всего лишь голос седеющего бюрократа, не добившегося в жизни ничего существенного. Томас выругался, проклял старую кофеварку и ушел на работу, не позавтракав.

– Поем по дороге, – сказал он жене.

Эн кивнула и налила себе чашку кофе. Желтый автобус увез детей в школу. Эн вымыла посуду, застелила кровать в спальне. Почтовый ящик на входной двери хлопнул. Эн забрала пару свежих газет. День начинался как-то странно. По крайней мере странность была в голове. Мысли были тяжелыми. Они опускались все ниже и ниже, к самому сердцу. Эн взяла одну из газет, бездумно читая сводку новостей. «Через потомство ваше благословенны люди будут». Желтая пресса рассказывала о ночном вторжении на территорию центрального водохранилища. На фотографии были изображены мужчина и женщина. Эн оделась и вышла из дома. Мысли в голове путались, и она долго не могла объяснить таксисту, куда ее отвезти. Необъяснимое чувство благоговейного трепета овладело сознанием. Руки дрожали, дыхание было прерывистым. Таксист остановил машину.

– Дальше не проехать, – сообщил он.

Эн вышла на грязный тротуар. Сотни незнакомых ей людей пикетировали здание суда. Дорога была перекрыта. Плакаты в руках людей, требовали освободить Саймона и Донну. Эн вспомнила эти имена. Ради них она и приехала сюда. Но почему? Эн услышала свой собственный голос, подхвативший лозунг на одном из плакатов.

– Они не имеют права судить их! – сказала толстая женщина в грязном плаще.

– Не имеют, – согласилась Эн.

Снег начал падать с неба, а люди все прибывали и прибывали.

* * *

Морган отошел от окна, закрыв жалюзи. Судья нервничал.

– Их уже больше тысячи, – сказал он собравшимся.

– Да что в них такого особенного!? – всплеснул руками Эпплтон. В его глазах вспыхнула зависть. Саймон и Донна занимали все его мысли. – Они же просто люди! Откуда такая поддержка?!

Державшаяся в тени женщина вышла на свет. Ее звали Клея Райт. И после Моргана она была вторым по значимости человеком в этом экстренном собрании.

– Думаю, нужно допросить их, – сказала она.

– Что это нам даст? – скривился Эпплтон.

– По крайней мере это лучше, чем сидеть, утопая в догадках.

– Она права, – поддержал ее Морган и велел охранникам привести Саймона и Донну.

Врач долго не соглашался отпускать женщину, обрабатывая рваные раны, оставленные сторожевой собакой на ее руке.

– С вами все будет в порядке, – пообещал он Донне. Охранник велел ей вытянуть руки, собираясь надеть наручники. – Какого черта? – остановил его врач. – У вас что, совсем сердца нет?

Охранник помялся и убрал наручники в карман. Они шли по длинному коридору, пропахшему целлюлозой, не произнося ни слова.

– Кто все эти люди? – спросил Морган, подводя Саймона и Донну к окну. Толпы пикетчиков безмолвно открывали рты и размахивали плакатами.

– Я не знаю, – сказал Саймон.

Морган посмотрел на Донну. Она устало пожала плечами.

– Что вы делали на водохранилище?

– Несли спасение.

– Что?

– Только в нем одном спасение, и нет ничего другого под небесами, данного людям, благодаря чему мы можем спастись.

– Вы говорите загадками, молодые люди!

– Камень, отвергнутый строителями, станет краеугольным, – сказала Донна.

– Да они ненормальные! – заорал Эпплтон.

– Вы должны отпустить их, – сказал врач, обрабатывающий раны на руке Донны. – Они ничего не сделали.

Морган мерил его отрешенным взглядом. Тяжелый камень, брошенный одним из пикетчиков, разбил окно, и сквозь звон в помещение ворвались голоса с улицы.

– Слышите? – спросил врач. – Вы не можете идти против народа.

– Да что в них такого особенного? – снова заорал Эпплтон.

– Ты прав, – сказал Морган, находясь где-то далеко, в глубине своих собственных мыслей. – Они всего лишь безумцы. – Еще один камень разбил окно. – Отпустите их, – распорядился Морган. Охранники переглянулись. – Сейчас же! – Он положил свою тяжелую руку на плечо Саймона. – Сделайте одолжение, уезжайте из города. Не осложняйте жизнь себе и другим.

Пикетчики встретили Саймона и Дону восторженными криками.

– Не упускайте их из виду, – сказал Морган Эпплтону.

Саймон снял куртку и укрыл ей хрупкие плечи Донны. Женщина дрожала. Один из пикетчиков вышел из толпы и отдал Саймону свой плащ. Его примеру последовал еще один и еще. Собравшиеся люди снимали с себя верхнюю одежду и бросали ее к ногам Саймона и Донны.

– Какого черта здесь происходит? – говорил Эпплтон, выглядывая в окно.

– Мы видим это и слышим, – шептал за его спиной врач. – Видим и слышим и не можем не говорить об этом. Не можем…

Глава вторая

Видишь, что происходит? Да. Странные вещи творятся в твоем родном городе. Еще утром, когда ты шел на работу, этого не было, а сейчас, вечером… Черт! Останови машину возле своего дома, открой белую калитку, открой входную дверь и узнай, что этот дом больше не принадлежит тебе.

– Я продала его, – говорит, сияя счастьем, жена и продолжает собирать вещи.

– Какого черта, Эн? – кричишь ты.

Вырученные от продажи деньги лежат на кухонном столе. Пересчитай их. Чувствуешь, как по спине ползет холодок? Дом стоил в два, нет, в три раза дороже.

– Черт! – голос твой дрожит.

Дети смеются. Когда ты последний раз видел их такими счастливыми? Жена подходит к тебе, держа в руках два тяжелых чемодана, и говорит, что взяла все самое нужное, остальное можно будет раздать бездомным. Встряхни ее за плечи.

– Ты спятила?

– Нужно отдать деньги Саймону и Донне, – говорит она.

– Я не позволю! – кричишь ты, забираешь деньги и бежишь в свою машину.

Жена что-то говорит тебе. Бред! Бред! Бред! Усади детей в машину.

– Я никуда не поеду, – говорит Эн.

– Ну и черт с тобой, – говоришь ты.

Двигатель заводится лишь с третьего раза. Жмешь на газ. Эн стоит на дороге, и ты видишь в зеркало заднего вида, как удаляется ее фигура в клетчатом платье и накинутом на плечи осеннем плаще. Подумай о том, куда теперь ты поедешь. Дети на заднем сиденье спрашивают, почему ты не взял маму. Думай о новой жизни.

– Почему ты не взял маму?

Думай о переменах.

– Почему ты не взял маму?

Думай…

– Почему?

Думай…

– Почему?

Думай! Думай! Думай!

– Почему ты не взял маму?

– Черт!

Жмешь на тормоз и разворачиваешь машину. Назад. За женой.

– Сидите в машине, – говоришь детям.

Эн в твоем доме. Нет, дом уже не твой, но жена все еще твоя. Какие-то странные, незнакомые люди окружают ее.

– Почему позволила ты мужу править сердцем твоим? – говорят они твоей жене. – Почему лжешь нам, утаивая часть денег, вырученных от продажи дома? До того, как продала его, разве не был он твоим? А после продажи, разве не твоими были деньги, разве не могла ты ими распоряжаться? Зачем ты задумала такое? Не людям, а Богу солгала ты.

Выйди из дома. Вдохни холодный воздух. Глубже. Еще глубже. Дыши. Дыши! Дыши!!! Пара юнцов выносит тело твоей жены, завернутое в розовую простыню. Ты стоишь, прижавшись спиной к стене дома, и смотришь, как они закапывают Эн. Десять минут, полчаса, час. А может и три часа. Ты уже не замечаешь времени. Заходишь в дом, наливаешь себе стакан воды. Незнакомые люди снуют по дому как тараканы. Кто-то спрашивает тебя:

– Где деньги, которые Эн получила за этот дом?

– Я не знаю, – говоришь ты.

Мужчина смотрит на тебя сверху вниз.

– Значит, ты и твоя жена сговорились испытать дух наш? – спрашивае он. – Взгляни! Вон похоронившие жену твою уже у дверей, они и тебя вынесут.

Оборачиваешься и видишь двух юнцов, похоронивших твою жену. Сердце бешено колотится в груди. Сильнее. Еще сильнее. Ты слышишь его гул в своих ушах. Громче. Еще громче. Мир становится темным и далеким. Есть лишь стук сердца. Тук, тук. Тук, тук. Тук… Ты прислушиваешься, но оно больше не бьется. Совсем не бьется. Ты умираешь.

* * *

– Их уже больше пяти тысяч, – сказал Эпплтон Моргану. – И каждый час число их возрастает. Они продают свое имущество и приносят деньги Саймону и Донне. Они устроили огромные столовые прямо на улице. Безумие! Мой агент слышал, как Саймон сказал: Не подобает нам, оставив слово, беспокоиться о пропитании людей. Нужно выбрать из своей среды семь человек, исполненных мудрости и поручить эту службу им. У нас же есть более важные дела. – Эпплтон сплюнул себе под ноги. – Мои люди примыкают к этим идиотам! Чиновники, управляющие, службы порядка! Я хотел арестовать Саймону и Дону и привести их обратно, но мои люди не осмелились сделать этого. Клянусь, если не предпринять срочно решительных мер, то зверь вырвется из клетки!

– Мы не можем убить их, – сказал Морган.

– Лишь Саймона и Донну. У меня есть пара верных людей… – Эпплтон осекся.

Клея Райт встала из-за стола.

– Будьте осторожны с этими людьми, – сказала она. – Что вы хотите сделать? Помните, как недавно появился человек, выдававший себя за кого-то великого, и около четырехсот человек присоединилось к нему? Он был убит, и все последователи его превратились в ничто. После него во время переписи появился еще один и увлек за собой народ. Он тоже был убит, а все, кто следовали за ним, рассеялись. Поэтому теперь говорю вам: отступитесь от этих людей и оставьте их в покое. Так как если от людей это дело, то провалится оно, если же нет, то не сможем мы остановить их…

Савл Эпплтон покинул здание суда. Раскинутая им агентурная сеть все еще работала, но обстоятельства сменялись слишком быстро, чтобы можно было просто ждать.

– Тупая сука! – пробормотал Эпплтон, вспоминая Клею Райт. – Она ничего не понимает. Совсем ничего.

Но он понимает. Он не будет сидеть, сложа руки.

Служебная машина остановилась, и Эпплтон поднялся в свой офис. Тысячи дел, заведенных на последователей Саймона и Донны захламляли пол приемной. Два десятка проверенных агентов изучали и дополняли личные дела, вели картотеку, подмечали детали и докладывали Эпплтону. Докладывали, докладывали, докладывали…

Сев за стол, Эпплтон открыл папку с личным делом Стефана Френо. Агенты вычислили, что он был одним из первых. Люди собирались вокруг него, слушали его и шли к Саймону. Преимущественно это были шлюхи и разведенные женщины. «С тебя мы и начнем, милок», – решил Эпплтон.

* * *

Агент Харр вошел в офис через тридцать секунд после вызова. Получив указания, он отправился на неспокойные улицы Селены. Первый дом, в двери которого он постучал, был пуст, и на газоне висела табличка «Продается». Харр вычеркнул фамилию владельца из своего длинного списка. Еще один дом и еще одна вычеркнутая фамилия. Харр не отчаивался. Деньги всегда решают любые проблемы. Он позвонил Блэр и договорился встретиться в кафе «Полночь». Женщина опоздала на четверть часа.

– На улицах черт знает что! – сказала она, заказывая ванильное мороженное и двойную порцию водки.

– Рад, что ты все еще с нами, – сказал Харр.

Она подняла на него темные, лишенные выражения глаза.

– Что происходит, ищейка?

– Черт знает что, – признался Харр.

– Считаешь, стоит уехать из города?

– Если только ты не хочешь немного заработать.

– Заработать? – Запах денег родил в томных глазах алчный блеск. – Кого я должна продать? – Харр положил на стол папку с личным делом Френо. – Кто это?

– Надеюсь, после того, как ты поработаешь над ним – пустое место.

– Что я должна делать?

– Что и обычно. Подлог, дезинформация…

– Это я люблю, – улыбнулась Блэр.

Харр рассказал о семье Томаса и Эн Вотсон.

– Ты должна заставить этих идиотов поверить, что Френо утаивает от них деньги и ведет двойную игру.

– Они убьют его, Харр.

– Одним идиотом меньше.

Они засмеялись.

* * *

– Оставь землю свою и родных своих, и иди в страну, которую я укажу тебе! – слышал Френо свой собственный голос, и десятки женщин внимали ему. – Народ Селены! Заклания и жертвы не мне приносили вы, а идолам, которых вы создали себе для поклонения…

– Мы всего лишь шлюхи в твоих руках! – выкрикнула из толпы Блэр.

– Небеса – мой престол, а земля подножие мое, – говорил Френо, вернее слышал, что говорит. – Какой дом вы построите мне? Или где место покоя моего? Не моей ли рукою сотворено все это?

– Ты лжец! – закричала Блэр. – Я продала свой дом и отдала тебе все деньги, а ты утаил их!

Толпа загудела.

– Вот вижу я небеса разверстые…

– Ты воспользовался мной! – вошла в раж Блэр. – Мной и моей подругой! Ты взял наши деньги, овладел нашими телами! – Рев толпы перекрывал голос Блэр, но она не останавливалась. – Моя подруга покончила с собой сегодня утром, не в силах вынести унижения, которое ты учинил над ней!

Женщины обезумели. Они схватили Френо и поволокли по улице. Они разрывали его, раздирали на части.

– Остановитесь! – кричал Френо.

Тонкий каблук воткнулся ему в грудь. Еще один каблук выбил глаз. Крики мужчины затихали слишком быстро. Он умирал или уже был мертв. Блэр улыбалась, пробираясь сквозь толпу в темную подворотню. Ей не было дела до этих безумцев.

* * *

– И начались аресты, – сказал Баррис. – Агенты Эпплтона ходили от дома к дому, арестовывали всех наших братьев и бросали в тюрьму. Я спасся благодаря тому, что вовремя уехал из Селены.

– А как же Саймон и Донна? – спросил Маню.

– Их агенты не трогали. Боялись, наверное, превращать их в мучеников.

Они заказали еще пива.

– Я видел, как ты подчиняешь себе людей, – сказал Маню. – Знаешь, когда-то я тоже практиковал нечто подобное, но по сравнению с тобой, все мои потуги были не более чем детской шалостью.

– Я никого не подчиняю себе, – возразил Баррис.

– Но люди идут за тобой!

– Не за мной, а за тем, что внутри меня.

– Не важно. – Маню положил на стол четыре пачки перетянутых резинкой красных купюр. – Это все, что у меня есть.

– Раздай их бедным.

– Ты не понял. – Маню облизал пересохшие губы. – Я уже больше недели следую за тобой, и знаешь, думаю, настал день просить тебя. Дай же и мне эту власть, чтобы все, на кого падет мое внимание, следовали за мной.

Лицо Барриса побагровело.

– Пусть сгинут твои деньги вместе с тобой самим! Думаешь, этот дар можно купить? Глупец! Раскайся и моли простить тебе помыслы твои! Может быть, тогда ты станешь таким же, как те люди, что ждут меня за дверьми этого бара – без зависти, без злобы и греха…

– Надеюсь, этого никогда не произойдет со мной, – сказал Маню, забирая деньги, а ночью, темной и снежной ночью, люди в черных одеждах пришли в его дом. Высокая, рыжеволосая женщина, сбросила с себя одежду и обняла его.

– Возьми же меня, Маню! – прошептала она, прижимаясь к нему своей полной грудью. – Возьми и стань одним из нас.

Маню оттолкнул ее. Пара мужчин схватила его за руки. Пришедшие с ними женщины сорвали с него одежду.

– Нет! – заорал Маню.

Тело его вспотело, стало скользким. Кисти выскользнули из цепких мужских рук. Маню выскочил на улицу и побежал прочь. Холод обжигал обнаженное тело. Ноги онемели. Взобравшись на высокий холм, Маню обернулся. Оранжевые языки всепоглощающего пламени лизали крышу его дома, вырывались из разбитых окон, пожирали стены.

– Мы найдем тебя! – прокричала высокая женщина с подножия холма.

– Как бы не так, – прошептал Маню, скрываясь за стволами уродливых, лишенных листвы деревьев. – Как бы не так…

* * *

Гарри Шоу был импотентом. Идущий в Иях поезд размеренно стучал колесами. Гарри задернул шторы и достал из чемодана порножурнал. Обнаженные женщины были красивыми и ненастоящими, словно куклы. Крепкие, мускулистые мужские руки сжимали их тела. Гарри прочитал оглавление и открыл страницу с лесбийской сценой.

– Понимаешь ли ты, что читаешь? – спросил у Гарри мужчина с соседней койки.

– Как мне понять? – горько улыбнулся Гарри. – Разве что кто-нибудь объяснит мне.

– Может быть, – улыбнулся незнакомец и протянул руку. – Я Брэндон Филдс из Селены.

– Гарри.

– Ты читал Исайю, Гарри?

– Нет. – Он смущенно убрал порножурнал в чемодан.

– Пророк писал: «Как овцу на заклание вели его, и, как ягненок перед стригущими его, безгласен, так и он не открывал уст своих. Его унижали и отказывали ему в правосудии. И никто не сможет рассказать о его потомках, ибо жизнь его на земле закончена».

Гарри вздрогнул.

– Скажи, – попросил он, болезненно поджимая губы, – о ком говорит пророк: о себе или о ком-то другом?

Тогда Филдс начал говорить и, начав со слов пророка, стал благовествовать Гарри о событиях в Селене. И наступил вечер.

– Посмотри, – сказал Филдс, доставая сосуд с обычной питьевой водой. – Вот вода из центрального водохранилища Селены. Она и тебя сможет изменить.

– Сможет ли она исцелить меня? – спросил Гарри.

– Конечно, – улыбнулся Филдс.

– Я хочу снова быть мужчиной.

– И женщины снова будут любить тебя.

– Тогда что мне мешает излечить то, чем я был болен с детства?

– Ничего. – Филдс открыл сосуд и наполнил стакан Гарри водой. Поезд остановился. – Я сойду здесь, – сказал Филдс. – Но часть меня отныне всегда будет с тобой. И будешь ты нести ее по миру. И отдашь ты ее другим женщинам. И никогда это не закончится.

Гарри кивал, но его разум уже не улавливал смысла услышанных слов. Был лишь только его недуг и лекарство в стакане.

– Клянусь, ради этого я готов был бы продать свою душу, – сказал Гарри.

– Это лишнее, – заверил Филдс, и вышел на пирон.

* * *

Морган посмотрел на Эпплтона и снова опустил глаза к лежавшей на его столе бумаге.

– Ты просишь меня подписать это? – спросил он.

– Это как рак, судья, – сказал Эпплтон. – Если не вырезать опухоль целиком, то болезнь рано или поздно вернется.

– И ты хочешь заняться этим сам?

– Я отыщу каждого участника беспорядков. Каждого идиота. И когда я их найду, то закую в кандалы и приведу сюда. Будь то мужчина или женщина, ребенок или старик. Мы должны судить их. Мы должны подать пример остальным. Иначе…

– Я понял, Савл, – остановил его Морган. – Иначе зараза вернется.

– Так точно!

Толстые пальцы сжали шариковую ручку и поставили подпись внизу документа. Губы Эпплтона растянулись в довольной улыбке.

– Я не разочарую вас, судья, – пообещал он.

* * *

В жизни все оказалось совсем не так, как в порножурналах. Женское тело было теплым, липким от пота, и Гарри не знал, чего он хочет больше: заняться любовью с этой женщиной или же просто испытать свои новые способности.

– Я стал другим, – шептал он ей в ухо. – И ты станешь другой. Обязательно станешь.

Собственный голос был странным, чужим, но Гарри не беспокоило это. Он кончил, поднялся на ноги и стал одеваться. Женщина лежала на кровати, наблюдая за ним. Нагота не смущала ее. Даже когда Гарри включил свет, она не попыталась прикрыться или сомкнуть раздвинутые ноги, оставляя на виду треугольник прямых рыжих волос, на которых все еще блестели мутно-бледные капли.

– Никогда бы не подумала, что ты на что-то годен, как мужчина, – сказала она.

– Так оно и было, – признался Гарри, застегивая ширинку.

– Но теперь все изменилось.

– Да.

– Почему?

– Что почему, Блэр? – спросил Гарри. Капелька пота скатилась между ее полных веснушчатых грудей с маленькими твердыми сосками.

– Почему ты вернулся в Селену, Гарри?

– Почему? – Он нахмурился. Мысли в голове спутались. Женщина, поезд, Иях, незнакомец…

– Только не говори, что ради меня.

– Нет. – Гарри заставил себя посмотреть на Блэр. – Мы должны остановить Эпплтона, – услышал он свой собственный голос. И Блэр так же, как и Гарри, сказала: «Я знаю». Но голос не принадлежал ей.

* * *

Кабинет Френо был закрыт. Охранник долго изучал удостоверение Гарри, затем показал на часы и спросил:

– Вы никогда не спите, что ли?

– Ну, если только по выходным, – сказал Гарри и улыбнулся.

Охранник тяжело вздохнул, отыскал ключ от кабинета Френо, проявил дружелюбие и предложил чашку кофе.

– Это лишнее, – заверил его Гарри. – Но, все равно спасибо.

В кабинете Френо было темно и пахло формальдегидом. Гарри прикрыл за собой дверь, отыскал выключатель на стене. Стеклянная колба с черным веществом стояла на столе Френо. Гарри взял ее, спрятал во внутреннем кармане черного пиджака и вышел из кабинета.

– Так быстро?! – удивился охранник.

– Нужно было лишь кое-что уточнить.

– Уверены, что не хотите кофе?

– Уверен. – Гарри остановился у стеклянных дверей. – Но вот сон, пожалуй, мне сегодня не повредит.

Он вышел на улицу и сел в машину.

– Нашел? – спросила Блэр. Гарри похлопал себя по карману. – Хочу посмотреть.

– Позже.

Черные глаза Блэр вспыхнули на мгновение, но тут же, снова приняли прежнее безразличное выражение.

* * *

Эпплтон вошел в кабинет и ногой закрыл за собой дверь.

– Что вы здесь делаете? – спросил он Гарри. – Я же послал вас в Иях. – Эпплтон заметил рыжеволосую женщину на кушетке. – Кто она?

– Агент Харра. – Гарри, не моргая, смотрел на своего начальника.

– Очень странно, что вы не знаете меня, – сказала Блэр.

– Я не обязан знать всех своих агентов.

– Я больше, чем агент. – Блэр поднялась на ноги и подошла к Эпплтону. В ее темных глазах горел огонь.

– Что здесь происходит? – рявкнул Эпплтон.

Он вдруг подумал, что эта рыжая женщина могла быть одной из его любовниц, которые иногда, оставшись одни, сходят с ума и обвиняют в неудачах всех мужчин, перед которыми они раздвигали ноги. Но он не помнил ее. Красивая, дикая, будь она его любовницей, он не забыл бы об этом. Нет. Определенно не забыл бы… Острая боль обожгла его лицо. Тысячи игл впились в глаза, превращая мир в огромный пылающий сгусток света. Блэр выбросила пустую стеклянную колбу. Ударившись о ковер, она звякнула, но не разбилась. Эпплтон упал на колени.

– Больно!

– Почему.

– Очень больно!

– Почему ты преследуешь нас, Савл? – услышала Блэр свой голос.

– Да кто вы такие, черт бы вас побрал?! – простонал Эпплтон.

– Мы те, кто были здесь до тебя, – сказал Гарри.

– И те, кто будет, – сказала Блэр.

Секретарша Эпплтона вошла в кабинет, увидела черное, искаженное болью лицо начальника и попыталась закричать. Рот ее открывался и закрывался, не рождая звуков. Черные, как сам космос, глаза Блэр и Гарри смотрели на нее. И в темноте этой была вся жизнь. Ноги секретарши подогнулись. Она прижалась спиной к двери и медленно сползла по ней на пол.

– Встань, Савл! – велела Блэр Эпплтону. – Встань и иди с нами!

– Я ничего не вижу, – шептал он, поднимаясь на ноги. – Ничего не вижу…

* * *

Агент Рик Энин сдал табельное оружие и вошел в кабинет для допросов. Молодая женщина смотрела на него, и в глазах ее не было страха.

– Вам не запугать меня, – сказала она.

Рик ударил ее по лицу. На полных губах выступила алая кровь.

– Расскажи мне обо всех идиотах, которых ты знаешь.

– Нет.

Еще один удар по лицу. Из глаз женщины потекли слезы.

– Я могу сломать тебе нос, изуродовать лицо, – сказал Рик. – Но не стану. Знаешь почему?

– Пошел к черту!

– Потому что ты женщина. – Рик облизнул губы. – Как думаешь, скольких ты сможешь обслужить за ночь? Десять, двадцать, тридцать мужиков? Они будут тебя трахать снова и снова. По двое, по трое сразу.

– Ты – дерьмо!

– Нет. В дерьмо превратишься ты. – Рик вышел из кабинета. – Отведите ее в сектор «Н», – велел он охраннику. – Заприте в карцер и не кормите дней пять.

– Но ведь…

– Хочешь поменяться с ней местами?

– Нет.

– Тогда исполняй.

Рик сел за стол. Настенные часы громко тикали.

Савл Эпплтон вошел в его кабинет, когда стрелки показали полдень. Большие черные очки скрывали его глаза. Гарри и Блэр стояли за его спиной. Он не стучался. Он был здесь главным. Всегда был. Рик спешно вскочил из-за стола.

– Сядь! – гаркнул Эпплтон.

– Такая честь… – засуетился Рик.

Эпплтон медленно пересек комнату, отыскал на ощупь спинку стула, но не стал садиться, лишь сжал ее в руке, опираясь как на трость.

– Что я могу сделать для вас? – раболепно спросил Рик.

– Не можешь, а должен, – прохрипел Эпплтон и велел Рику отпустить всех задержанных.

– Это какой-то план? – спросил Рик.

– Это приказ.

* * *

Доклад Харра был щедрым на факты.

– Значит, Эпплтон стал одним из этих идиотов, – задумчиво прожевал слова Морган. Его тяжелые веки смежились. Полные губы подрагивали. Синяя вена на левом виске вздулась и пульсировала. – Это потеря. Определенно, потеря… – Морган открыл глаза и посмотрел на Харра. – Что ты скажешь, если я предложу тебе занять место Эпплтона?

– Я скажу, что я справлюсь.

– Хорошо, – выдохнул Морган.

– Что нам делать с Эпплтоном?

– Он больше не один из нас, Харр.

– Вы хотите, чтобы я его арестовал?

– Я хочу, чтобы ты занял его место, сынок. А это значит, что ты должен действовать так же как он, быть решительным как он.

– Я понимаю вас.

– Убей его, Харр. – Взгляд Моргана стал твердым. – Убей его прежде, чем он придет и убьет нас.

* * *

Зрение вернулось на третий день. Блэр разбудила Эпплтона и сказала, что они должны бежать.

– Агенты Харра почти взяли нас, – шипела она, помогая Эпплтону подняться.

– Убийцы!

– Многие все еще считают, что мы заодно с ними!

Толпа на улице загудела, но дубинки агентов убеждали лучше слов.

– Я не повезу вас! – запротестовал таксист, когда Блэр и Эпплтон, выскользнув через черный ход, подошли к его машину.

– Мы не агенты.

– Я знаю, кто вы.

Таксист вспомнил голос, родившийся в его голове. Он велел ему приехать на эту улицу. Велел остановиться и ждать. «Эти люди пришли сюда, чтобы схватить нас и бросить в тюрьму», – сказал себе таксист. «Эти люди – орудие, избранное нами, – ответил ему голос. – Спаси их, так как от этого зависит вся наша жизнь».

Блэр и Эпплтон забрались на заднее сиденье машины.

– Ты можешь сдать нас агентам или спасти нас, – сказала таксисту женщина. – Сейчас наша судьба в твоих руках.

Машина рванулась с места и, скрипя резиной, скрылась за поворотом.

Глава третья

Город был маленьким, и Баррис не хотел задерживаться в нем надолго. Жители Моря Дождей никогда не нравились ему, ничего не изменилось и после того, как он стал другим. Но голос… Голос в его голове, хотел, чтобы Баррис вышел из вагона. «У каждого из нас своя судьба», – сказал голос, и Баррис не посмел ему возражать. Серый пирон был мокрым от растаявшего снега. Горстка грязных бездомных кучковалась возле стеклянных дверей, ведущих в зал ожидания, выглядывая сквозь высокие окна охранника, не пускавшего их внутрь, в тепло. Молодой мужчина в дорогом кожаном пальто вышел из зала ожидания на пирон. Он поставил на железную скамейку два больших пакета и подозвал к себе бездомных. Баррис не слышал, о чем он говорит. Бездомные весело загалдели и начали разбирать принесенные для них пакеты. Один из них, парализованный ниже пояса калека, проехал на убогой детской коляске мимо Барриса, толкая ее деревянными палками. «Исцели его», – сказал Баррису голос в его голове. Молодой мужчина в дорогом пальто обернулся, услышав крики калеки. Другие бездомные, не обращая на это внимания, продолжали дележ теплой одежды и продуктов питания.

– Что вы делаете? – прокричал молодой мужчина Баррису. Калека извивался в сильных руках Барриса, пытаясь освободиться. Прозрачная жидкость, которую Баррис вливал в открытый рот калеки, стекала по спутанной рыжей бороде и драным свитерам. – Какого черта?! – Молодой мужчина подбежал к Баррису и оттащил его от калеки.

– Это всего лишь вода, – миролюбиво сказал Баррис.

– Он сломал мою тележку! – верещал калека. – Сломал тележку! Посмотрите! – Он нагнулся, пытаясь поднять отвалившееся колесо. – Кто теперь станет катать эту рухлядь?!

– Встань и вези ее сам, – сказал Баррис.

– Ты спятил?!

– Встань, потому что теперь ты можешь сделать это.

Молодой мужчина смотрел на Барриса, как на сумасшедшего. Его светлые глаза были большими, наполненными презрения и какого-то психиатрического сочувствия.

– Вы больны, – сказал он Баррису.

– Нет. – Баррис улыбнулся.

Калека за спиной молодого мужчины поднялся на ноги.

– Как это? Что это? – тряс головой бездомной.

Мужчина в дорогом пальто обернулся. Его большие глаза, казалось, вот-вот выпрыгнут из глазниц.

– Он всегда был калекой! – шептал он. – Всегда был…

* * *

Дом был большим, выложенным из красного кирпича, с автоматическими воротами и гаражом на три машины.

– Никогда не видел ничего подобного, – признался Александр, комментируя увиденное на вокзале.

Баррис промолчал. «Зачем я приехал в этот дом?» – спрашивал он голос в своей голове. И голос отвечал: «Не называй никого скверным или нечистым».

– Вы знаете о недавних событиях в Селене? – спросил Баррис молодого мужчину.

«Расскажи обо всем, – велел Баррису голос. – Расскажи и ни о чем не утаивай».

* * *

Гости набились в дом Александра, как зеленый горошек в консервную банку. Они ели и пили, и голос – голос, который слышал Баррис – проникал в них, через поглощенную воду и пищу. Александр лично разливал в их стаканы, предложенную Баррисом воду, из центрального водохранилища Селены.

– Мы возвещаем об этом! – говорил Баррис, зная, что собравшиеся люди слышат или скоро станут слышать тот же голос, что и он сам. – Говорим, что каждому, кто присоединился к нам, будут прощены все грехи. Теперь встаньте и несите то, что внутри вас, по всему миру. И не бойтесь ничего, ибо теперь мы одно целое!

* * *

Тарс не узнавал свою жену. Еще утром она была такой родной и понятной, а сегодня, ночью, стала чужой и совсем незнакомой. Они лежали в постели, и жена рассказывала ему о том, что произошло в доме Александра Грэма.

– Это настоящее чудо! – сказала она, прижимаясь к мужу. Руки ее скользнули по его животу, вниз. – Этот голос, голос в моей голове, он говорит, что я могу и тебе показать это. Нам нужно лишь стать чуть ближе. Соединиться. Понимаешь?

Тарс отстранил ее руку. Отыскав на ощупь пачку сигарет и зажигалку, он закурил.

– Не отвергай нас, – сказала жена. – Не отвергай, потому что это сильнее тебя. – Ее руки снова заскользили по его телу. – Я не хочу потерять тебя, любимый. Не хочу…

Оттолкнув жену, Тарс поднялся с кровати, оделся. В участке было тихо, пахло бетоном, краской и сигаретным дымом.

– Мы должны арестовать этих людей, – сказал лейтенанту Тарс. – Не знаю, чем они опоили мою жену, но это явно не чай.

* * *

Барриса арестовали ночью. Десять крепких мужчин в серой униформе, вышибли дверь в доме Александра Грэма и забрали Барриса. Тарс не колебался. Никогда не колебался. Обнаженная женщина, выскочив из хозяйской спальни, попыталась преградить ему дорогу. Он ударил ее в живот. Она упала. Вцепилась в его ноги и волочилась следом до самого выхода. Крики ее разрывали ночную тишину. Выпавший снег, обжигал кожу холодом.

– Бросьте его в камеру, – распорядился Тарс, запихивая Барриса в патрульную машину. Он поднял с земли обнаженную хозяйку дома. – Иди домой, – велел ей.

– Ненавижу тебя!

– Ложись спать и клянусь, мы забудем об этом…

* * *

Холодная ночь медленно перетекала в пасмурное утро. Баррис лежал на жесткой койке. Глаза его были закрыты. Мысли медленно текли, как река, которая никогда не повернет вспять.

Джерри сменил напарника в 6.15. Проведенная с женой ночь расслабляла и вызывала зевоту. Давно у Джерри не было ничего подобного, по крайней мере, с ней. Женщина, словно с цепи сорвалась. Умоляла, просила, ласкала… Он потянулся. «Джерри! – услышал он голос. Вскочил на ноги. Огляделся. – Я здесь, Джерри. – Армия мурашек-лилипутов пробежала по спине. – Да, Джерри. Прямо здесь – внутри твоей головы».

Старые замки заскрипели. Баррис поднял голову.

– Выходи, – сказал Джерри, надел на Барриса наручники, провел мимо охраны и уже на улице. – Теперь ты свободен.

Баррис шел по ночному городу, не чувствуя холода.

– Кто там? – спросила жена Александра Грэма, когда он постучал в двери ее дома.

– Баррис.

– Баррис?! – Она разбудила мужа и оставшихся на ночь гостей. – Он вернулся! Он стоит в дверях и ждет нас! – кричала она.

– Ты не в своем уме, – покачал головой Александр. Баррис снова постучал в дверь. – А, может, и нет…

* * *

Тарс негодовал. Он не спал всю ночь. Отвез детей к сестре, запер жену в подсобке, зная, что оттуда невозможно выбраться. Она кричала. Кричала всю ночь. Умоляла, требовала, клялась в любви, плевалась ненавистью… Тарс лежал в кровати, и сердце его бешено колотилось в груди. Он не снял униформу. Не снял ботинки. Грязный снег, застрявший в протекторе, таял, капая на белые простыни…

* * *

Джерри сделал шаг вперед.

– Это я отпустил Барриса, – признался он. Руки Тарса потянулись к его шее. – Я ничего не мог поделать! Голос в голове. Он не оставлял мне выбора.

– Голос?

– Я слышал его. Он говорил, что я должен отпустить Барриса. – Джерри вспомнил свою жену. Вспомнил ее сладкие речи. – Мне кажется, моя жена тоже слышит этот голос.

– Слышит голос? – Тарс тупо моргал, соображая. – Наверное, я схожу с ума.

– Думаешь о своей жене? – спросил помощник Сид.

– Не знаю.

– Они все были у Александра Грэма.

– Я убью его.

– Утром, проезжая мимо его дома, я видел там целую толпу людей. – Сид сжал свои белые, ровные зубы. – Думаю, Баррис там.

* * *

Бездомные окружили дом Александра Грэма.

– Покажите нам Бога! – голосили они. – Покажите нам того, кто смог исцелить калеку! Мы тоже хотим исцелиться!

– Подари мне молодость, Бог! – кричала старая женщина в лохмотьях.

– Хочу снова стать мужчиной и трахнуть красотку, в которую ты превратишь эту старуху! – неистовствовал седой бородач.

– Верни мне дом и детей!

– Преврати всю воду в вино!

– Позволь мне начать новую жизнь…

Баррис отошел от окна. Десятки людей, набившихся в дом Александра Грэма, слушали крики бездомных, раболепно ожидая, что сделает Баррис. «Я не хочу выходить туда, – сказал он себе. – Не хочу общаться с этим отрепьем».

– Думаю, будет лучше выйти и поговорить с ними, – сказал ему Александр.

– Они животные!

– Они могут стать такими же, как мы.

– Всего лишь крысы…

Баррис вздрогнул, услышав голос в своей голове: «Не называй никого скверным или нечистым! – прогремел он, и слезы покатились по щекам Барриса. – Я сделал тебя светом для других народов, чтобы принес ты спасение всем и каждому».

Баррис открыл двери и осторожно вышел на улицу. Бездомные смолкли.

– Люди! – обратился он к ним (или же голос внутри него, обратился к ним его устами?) он уже не замечал разницы. – Что вы делаете, люди? Мы не боги, а такие же, как и вы! Мы пришли к вам с благочестием, чтобы от этих пустых вещей вы поверили в нечто большее, создавшее небо и все, что под ним. В прошлом, народ мог идти своим путем, но теперь мы все должны стать одним целым, разделить все между собой и найти в этой благодати спасение…

Бездомные загалдели и снова стали требовать исполнить их желания.

* * *

Город разделился надвое. Доминик Крисп пробежал глазами сводку отчета убытков, смял белый лист с графиками и таблицами и выбросил в мусорное ведро. За три недели пребывания Барриса в городе, Крисп потерял больше, чем за весь прошлый год.

– Такими темпами через пару месяцев мы вынуждены будем объявить себя банкротами, – сообщил Крисп собравшимся учредителям.

– Но ведь мы всегда получали хороший доход, – занервничал Арт Глэмсон, словно подозревая Криспа в подвохе.

– О каком доходе можно говорить, если полгорода сознательно отказались от всех благ? – Крисп закурил облегченную сигарету. – Я не говорю об Александре Грэме, он всегда был ненормальном, хотя деньги умел зарабатывать, но взгляните на Дилана Скотта…

– Он тоже сдвинулся? – опешил Арт, спешно промокая носовым платком потеющую лысину.

– И не только он! – Крисп выдохнул к потолку струю густого синего дыма. – Менеджеры, юристы, торговые агенты… Если нас не убьет банкротство, то боюсь через неделю, придется самим вести бухгалтерию, пролонгировать документы, заключать договора и развозить продукцию по магазинам!

– Это ужасно… – затрясся толстый Арт.

– Но ведь должны быть причины, – подал голос директор отдела сбыта.

– Конечно, должны. – Крисп положил на стол папку с личным делом Барриса. – Он приехал из Селены, живет в доме Александра Грэма, обыкновенный юрист из столицы, но…

– Но он разрушает наши жизни, – подытожил директор отдела сбыта.

– Именно, – согласился Крисп.

– Может быть, кто-то из Селены хочет прибрать к рукам наш бизнес? – пропищал Арт.

– Тарс считает иначе.

– Кто такой Тарс?

– Начальник полицейского участка города, – Крисп скривился, меряя блестящую лысину Арта критичным взглядом. – Вы хоть изредка появляетесь в городе?

– Если честно, то мне по вкусу больше горы. Свежий воздух и…

– Тарс говорит, что люди называют Барриса пророком. Свидетельствуют о чудесах, которые он творит.

– К тому же вы хороший управляющий… – закончил Арт прерванную речь, вздрогнул, обдумал услышанное. – Как вы сказали люди называют этого Барриса?

– Пророком, – процедил сквозь зубы Крисп, ударил в негодовании кулаком по столу. – Да что с вами, черт возьми?

* * *

Маню знал, что это не паранойя. Нет. Люди Барриса были повсюду. Здесь, в Ияхе, в Селене… Редкие, но продолжительные землетрясения сотрясали его маленький загородный домик. Фужеры на полках тихо позвякивали. Это настоящая зараза! Думал Маню. Она расползается по планете, как рак и единственная возможность излечить недуг, это отрезать пораженную конечность, или же его эпицентр. Люди меняются, становятся другими, но Баррис ли причина этого? Что, если он лишь орудие? Так, по крайней мере, он всем говорил, но как узнать правду? Маню выкурил последнюю сигарету. Отмороженные пальцы на ногах все еще болели, но он уже мог обуться в свободную обувь. Пройдет пара часов и ему придется отправиться в город и купить блок сигарет. Но не опасно ли это? Что если Баррис подчинил себе уже весь город? Маню вспомнил, как ему едва удалось спастись, и отмороженные пальцы заныли так сильно, что на глаза навернулись слезы.

* * *

Тарс смотрел на толпу ополченцев. Многих из них он знал лично, многих в лицо. Мужчины кричали, что Баррис забрал у них их женщин, женщины кричали, что Баррис забрал их мужчин. Маленький мальчик, лет семи, плакал и все время просил кого-то, вернуть ему родителей.

– Какого черта вы притащили его сюда? – заорал Тарс.

– Его родители ушли к Баррису, – сказал сосед по улице. – Теперь они ищут его, чтобы забрать с собой.

– Но не тащить же его сюда!

– Хочешь, чтобы я оставил его одного в пустом доме?

Тарс промолчал. Мысли бежали и бежали в голове, но ничего конкретного не приходило на ум.

– Где остальные дети?

– За городом. Мы отправили их к родным, родственникам, друзьям…

– Господи! – простонал Тарс, вспоминая жену. Сколько времени он уже держит ее в подсобке?

«Пусти меня!» – кричит она, кидается на дверь, а потом затихает. Он приносит еду, наблюдает, как она ест. Такая удовлетворенная. Такая безразличная. А потом снова: «Выпусти меня отсюда! Выпусти!» И если он откроет дверь, то нет сомнений, куда она пойдет. К Баррису! И дети. Она заберет их с собой. Обратит или что там с ними происходит? И не будет этому конца. И нет смысла ждать. Дальше только хуже.

– Мы должны остановить это, – сказал Тарс, не то соседу по улице, не то самому себе.

* * *

Когда вооруженные люди окружили дом Александра Грэма, Баррис услышал голос: «Не бойся! Продолжай говорить с людьми и не молчи. Ибо я с тобой, и никто не сможет причинить тебе вреда, потому что много народа у нас в этом городе»…

– Останьтесь здесь, – велел Тарс подчиненным. – Следите, чтобы никто из штатских не приближался к дому. Нам не нужна резня.

– Уверен, что хочешь пойти один? – спросил помощник.

– Они наши друзья и соседи, Сид. Я должен попробовать убедить их выдать мне Барриса.

Где-то в глубине души, он надеялся, что если изолировать (при необходимости убить) Барриса, то, может быть, все встанет на прежнее место. Он вспоминал жену, и в тайне, даже от самого себя, надеялся, что настанет день, когда он откроет дверь в подсобку и увидит прежнюю супругу. Немного полную, не очень красивую, но такую родную и такую понятную…

Тарс поднялся по ступеням и постучал в крепкую дубовую дверь. Александр вышел на порог.

– Я хочу поговорить с Баррисом, – сказал Тарс.

– Поговорить или снова арестовать?

– Город сходит с ума, Александр…

– Город сходит с ума, потому что боится принять неизбежность.

– Мы должны остановить это.

– Мы ничего уже не можем остановить, Тарс.

– Не стой у меня на пути. – Тарс положил руку на расстегнутую кобуру.

Грэм не двигался.

– Пусть войдет, – сказал появившийся за его спиной Баррис.

Грэм послушно отошел в сторону. Пальцы Тарса вспотели. «Всего один выстрел, – думал он. – Всего один». Баррис улыбнулся и жестом пригласил его войти. Тяжелая дверь закрылась за спиной. Десятки глаз устремили на Тарса свои вопросительные взгляды. Его плечи опустились, но он тут же взял себя в руки.

– Вы понимаете, что делаете? Понимаете, к чему все это приведет? – решительно спросил Тарс.

– Вы в чем-то обвиняете меня? – Баррис поднял левую бровь.

– Да. Обвиняю. – Тарс снова вспомнил свою жену, и зубы его предательски скрипнули.

– Но разве не для этого существуют суды и судьи?

– К черту! – рявкнул Тарс и ему показалось, что следящие за ним взгляды сменились с вопросительных на враждебные. – Полгорода ненавидит вас так сильно, что готовы ежесекундно учинить самосуд! Скажите, почему я должен сдерживать их от этого? А?

– Может быть, потому что вторая половина готова защищать меня? – Лицо Барриса было каким-то до отвращения умиротворенным.

Тарс хотел спустить курок. Как никогда хотел.

– Это ничего не изменит, – сказал Баррис все с тем же умиротворением. – Даже моя смерть. Мы все равно вернемся. Вернемся и возродим падший дом: поднимем из руин и обновим его, чтобы все человечество, которое неизбежно принадлежит нам, стремилось к нашему единству. Да, Тарс. Мы совершим все это. И это было известно от века в век…

Когда Тарс вышел из дома Александра Грэма, он уже не был прежним Тарсом. Руки безумцев, прижавшие его к полу, порвали униформу. Кто-то раскрыл ему рот, всунул между стиснутых зубов ложку, и Баррис лично влил ему в горло стакан зараженной питьевой воды. Она принесла голос. Странный, всепроникающий голос. «Больше счастья в том, чтобы давать, чем в том, чтобы брать», – слышал Тарс.

– Нет, – прошептал он, поднимаясь с пола.

Люди расступились. Их глаза стали миролюбивыми, словно он теперь был одним из них.

– Нет! – Тарс заставил себя выйти на улицу. Непреодолимая немота сковала тело. – Я не стану таким, как они. Не стану. – Он увидел свою жену. Увидел так ясно, словно она действительно стояла перед ним. Она улыбалась ему. Спрашивала, куда он отвез детей. – Нет! – Тарс зажмурился, стиснул зубы. За веками, как кадры фильма, мелькали фрагменты незнакомых ему жизней и событий. «Дивись или сгинь! – говорил ему голос. Его собственный голос, который больше не принадлежал ему. – Дивись или сгинь, ибо совершаю я в твои дни нечто такое, во что никогда не поверишь ты, даже если объяснить тебе происходящее. Даже если объяснить…»

– Шеф? – Помощник Сид сделал шаг к Тарсу, увидел, как он достает из кобуры служебное оружие, остановился. – Какого черта ты делаешь?

– Я не стану, таким, как они. – В черных глазах Тарса на мгновение промелькнула ясность и здравый ум. – Не стану, – сказал он, глядя в глаза Сиду, сунул в свой рот ствол и нажал на курок.

* * *

Грохот выстрела прокатился по опустевшим улицам. Маню вздрогнул, уронил в грязь купленный блок сигарет.

– Что за дела?

Он свернул с Зеленой улицы на Центральную, увидел толпу людей в серой униформе, собравшуюся возле дома Александра Грэма и направился к ним. Тело начальника Тарса лежало на каменных ступенях. Бледное, с выпученными глазами, устремившими свой невидящий взгляд куда-то в небо. Теплая кровь, вытекала из развороченного выстрелом затылка. Маню видел, как вместе с кровью из головы Тарса вытекают ошметки мозгов. Пар поднимался от темно-красной разраставшейся лужицы. Редкие белые снежинки, медленно приземляясь на ее блестящую поверхность, окрашивались в кровавый цвет. Никто ничего не говорил, не двигался.

– Сид? – тихо позвал старого знакомого Маню, но голос в этой тишине был громким и неприлично уверенным, для подобного момента. – Сид? – Маню тронул его за плечо.

– А? – Помощник Тарса обернулся.

– Кто это сделал? – Глаза Маню скользнули по телу на холодных каменных ступенях.

– Он сам. – Сид моргнул. По щекам скатились две блестящих слезинки.

«Он не моргал! – подумал Маню. – Не моргал до тех пор, пока я не заговорил с ним». Маню сделал шаг назад. Неужели этот Баррис подчинил себе весь город?

– Как же нам с этим бороться? – спросил Сид, обернулся, посмотрел на своего начальника. – Как же бороться, если тот, кто мог бороться, мертв?

– Значит, ты все еще не сними? – осторожно спросил Маню, но, тем не менее, приготовился к спешному бегству.

– Мы хотели остановить их, но… – Сид снова обернулся, шумно выдохнул, руки его сжались в кулаки.

– Это не сильнее нас, Сид, – сказал Маню.

– Нет, – согласился Сид.

– Мы еще поборемся.

– Так ты с нами? – спросил Сид.

Маню посмотрел на тело Тарса.

Не уволься он из полиции три года назад и, возможно, сейчас на ступенях лежало бы его тело. Но теперь… Теперь людям Тарса нужен был новый лидер.

– Я с вами, – сказал Маню.

А снег все падал и падал с неба.

* * *

– Они ушли, – сказал Александр Грэм, отходя от окна.

– Они всегда уходят, – сказал Баррис.

«И всегда возвращаются, – сказал голос в его голове. – Они знают, как жил ты все время, что был в этом городе, со дня своего прибытия: ты служил своей миссии со всей смиренностью и слезами, через испытания, которые выпали на твою долю из-за их козней. Ты, не колеблясь, делал все, что могло быть полезным для нас, и распространял нашу власть всенародно и в каждом доме. Но теперь ты должен отправляться в путь. Потому что вернутся те, кто хочет смерти твоей и всех, кто рядом с тобой». «Что ждет меня там?» – спросил Баррис. «Испытания и тюрьма, – безразлично сказал голос. – Но жизнь твоя не имеет никакой цены для нас, только бы закончить дело и служение, принятое тобою – принести людям благую весть о великой милости, которая ожидает их. И никто из тех, кто окружает тебя сейчас, не увидит тебя больше». Баррис посмотрел на Александра Грэма, на его жену, на десяток людей, окружавших его, готовых отдать свою жизнь за него.

– Баррис? – тихо спросил Грэм, встретившись с его тревожным взглядом.

– Я должен уходить, – выдохнул Баррис, не зная, он ли говорит это, или голос внутри говорит его устами. Он слышал, как зашептались верные ему люди. Видел тревогу в заботливых глазах. – И не встретимся мы больше ни с одним из вас, – говорил то ли Баррис, то ли голос внутри него. – И объявляю вам сегодня, что не буду в ответе, если кто-то из вас повторит судьбу Тарса, ибо, не колеблясь, нес я вам свою миссию, ничего не скрывая. Будьте же бдительны и осторожны, и подобно тому, как пастухи заботятся о стадах, так и вы заботьтесь о том, что принес я в сердца ваши. И знаю я, что когда уйду от вас, придут свирепый волки и не пощадят стада. И среди вас появятся люди, извращающие правду, ради того, чтобы вы отступили от новых принципов и мировоззрений… – Баррис замолчал, но голос его звучал в головах собравшихся и после этого.

Баррис снял с вешалки свое пальто, оделся и вышел из дома на улицу.

«Отправляйся в Иер, – сказал ему голос. – И отыщи там тех, кто отведет тебя в сердце мое, к истокам дела нашего, дабы завершить то, что должно быть завершенным».

Часть третья

Глава первая

Утро. Серый свет бьет сквозь не зашторенные окна. Поверни голову. Джинджер лежит рядом. Глаза ее открыты. Скажи ей:

– Эта ночь была ошибкой.

– Ты прав, – говорит она, не глядя на тебя. – Мы всего лишь друзья.

Подними руку и коснись ее гладкой щеки. Кожа нежная, как у младенца. Рыжие волосы спутаны. Джинджер поднимается с кровати, словно тебя и нет рядом с ней. Черные трусы прячут часть ее наготы. Она стоит к тебе спиной, и ты видишь ее прямую спину и покрытые веснушками плечи. Пальцы неторопливо застегивают черный лифчик, скрывающий маленькую грудь. Одна попытка, вторая… В грязно-зеленых глазах ничего нет. Совсем ничего.

– Знаешь, – говорит она, избегая встречаться с тобой взглядом, – я никогда не изменяла Говарду. Никогда… – голос ее звучит как-то монотонно, отрешенно ото всего, что вокруг. Она не обвиняет тебя, нет. Просто констатирует факты, словно надеется, что ты сделаешь это сам – обвинишь себя.

– Послушай…

– Не надо.

И ты молчишь. Одежда, как мазки художника, скрывают одно и создают другое. Шерстяная юбка чуть ниже колен, теплая кофта, осенние туфли.

– Там снег, – говоришь ты.

– Я знаю.

И снова молчание. Снова тишина. Вот так всегда: страсть, а потом пустота.

– Ты на машине? – спрашивает Джинджер.

– Нет, – говоришь ты и слышишь едва различимый вздох разочарования, и взгляд зеленых глаз скользит по комнате, глядя на что угодно, кроме тебя.

– За номер оплачено до двенадцати дня, – говорит Джинджер.

Щелкает замок. Худая спина маячит в дверном проеме. Снова и снова. И ты один в дешевом номере.

* * *

Таксист опаздывает на четверть часа. Тяжелые стеклянные двери скрипят. Джинджер выходит на улицу.

– Вокзал, – бросает она водителю, забираясь на заднее сиденье.

Черные покрышки давят недавно выпавший снег. Касса открывается в десять.

– Билет до Иера, – говорит Джинджер сонной женщине.

Спать совсем не хочется, но стук колес успокаивает. Мысли о Майкле и Говарде плывут и плывут в голове. Нет смысла скрывать, по крайней мере, от мужа. Ребенок это другое. Совсем другое. Он не поймет. Может быть, когда вырастит. К тому же, когда все случится, она уже не сможет ничего объяснить. Этот груз ляжет на плечи Говарда. Он сильный. Он сможет найти нужные слова для сына…

Состав останавливается. Серый пирон. Холодный зал ожидания, с часами на стене, которые давно уже никуда не спешат. Совсем не спешат…

Говард открывает дверь. Помогает Джинджер снять промокший плащ.

– Могла бы позвонить, и я бы тебя встретил, – говорит он.

– Ничего, – говорит она, смотрит на него и хочет, чтобы сейчас началось утро, и она проснулась.

И это единственное желание, за опущенным занавесом пьесы жизни. Зрители могут хлопать и хлопать в ладоши, но игра останется игрой, и судьбы актеров будут интересовать их, лишь как персонажи увиденного действа.

– Я приготовлю ужин, – говорит Джинджер.

– Майкл играет в своей комнате, – говорит Говард.

– Сначала ужин.

Она одевает передник. Масло шипит в сковородке. Все кажется таким механическим, заученным до автоматизма. Руки сами делают то, что нужно, а мысли все плывут и плывут в голове. Но нужных слов нет. Никогда нет. Говард садится за стол и смотрит на нее. Она чувствует его взгляд затылком. Вопросительный взгляд. И сил нет говорить о чем-либо. Лишь только ужин.

– Позвони доктору Харду, – решается Джинджер. – Скажи, что я велела рассказать обо всем. Он поймет.

* * *

Голос Виктора Диша кажется каким-то металлическим, осознанно лишенным эмоций и человеческих чувств. Кевин Грант слушает, прижав к щеке телефонную трубку, и руки его потеют так сильно, что кажется, трубка вот-вот выскочит из них.

– Френо успел сделать анализы вещества, которое я переслал ему? – спрашивает Кевин, заставляя мысли работать, а не метаться хаотично в мозгах, как беспорядочно отступающая армия.

– Френо мертв, – говорит Виктор.

– Я слышал, но анализы сейчас важнее.

– Для тебя и для твоих книг?

– Для всех нас, – голос Кевина дрожит, он рассказывает о собаке Лео, о Дауне, о Саймоне Йене…

– Поговори об этом с Делл, – советует Виктор.

Кевин слышит в трубке монотонные гудки, но еще долго не может понять, что Виктор повесил трубку. Пачка «Лаки-Страйк» на столе оказывается пустой. Кевин одевается, выходит на улицу. Идет пешком до сигаретного ларька. Продавщица кричит, высовываясь в маленькое окошко, что он забыл сдачу. Кевин возвращается. Мелочь звенит, наполняя карман кожаной куртки. Он прикуривает. Редкие снежинки падают с неба. Симпатичная девушка со светлыми распущенными волосами улыбается ему. Светло-карие глаза блестят любопытством.

– Ты не узнаешь меня? – спрашивает она. – Я – Кэт, мы познакомились в поезде.

– Да, – кивает Кевин и тупо говорит, что она очень красивая.

Блондинка улыбается.

– Может, посидим где-нибудь? – так же тупо предлагает Кевин. – Выпьем по чашке кофе, выкурим по сигарете?

Блондинка смотрит на него, пытаясь что-то решить в своей голове. Белые зубы осторожно покусывают нижнюю губу.

– Здесь недалеко есть неплохое кафе, – говорит она.

Горячий кофе обжигает губы.

– Ты сегодня какой-то смурной, – говорит блондинка.

– У меня друг умер, – говорит Кевин.

– Здесь?

– Нет, в Селене.

– Я могла его знать?

– Навряд ли. – Кевин закуривает, дает прикурить блондинке.

– Вы были хорошими друзьями? – спрашивает она.

– Когда-то, да.

– У меня тоже всегда так.

– Как?

– Не могу долго поддерживать дружбу, – улыбается она и тут же краснеет.

– У него была женщина, – говорит Кевин. – Донна…

– Я тебя понимаю.

Их взгляды встречаются. Молчание. Сигареты дымятся. Кофе остывает.

– Где ты остановился? – спрашивает блондинка.

– В гостинице.

– А говорил, что остановишься у подруги.

– Я передумал.

Машины на улице месят колесами грязь. Морозный воздух свеж. Кевин чувствует тонкий запах духов блондинки.

– Мне нравится, как ты пахнешь, – говорит он.

Она берет его под руку. Отделанный рыжим мехом воротник ее короткой куртки щекочет ему щеку.

– Запри, пожалуйста, дверь, – просит она, когда они приходят в его номер.

Ее тонкие губы при поцелуе теплые и чувственные. Кевин снимает с нее куртку, расстегивает светло-зеленую шерстяную кофту.

– Задерни шторы, – просит блондинка.

Комната погружается в полумрак. Кевин отходит от окна. Обнаженная женская грудь смотрит на него двумя набухшими розовыми сосками.

– Ну, и чего ты ждешь? – спрашивает блондинка.

– У меня руки холодные.

– Переживу.

Она снова целует, берет за руки и прижимает ладонями к своей груди. Кевин чувствует ее язык у себя во рту, чувствует, как твердеют ее соски под его пальцами. Старая кровать скрипит под тяжестью тел.

– Не сломать бы, – говорит блондинка.

– Наплевать. – Кевин стягивает с нее узкие джинсы. – Наплевать.

* * *

Посмотри на качели. Видишь? Белые снежинки тают на новеньких стальных петлях, которые сделал твой друг токарь.

– Мило, Филипп. Очень мило, – говорит Делл и приглашает тебя на чашку кофе.

Ее черные длинные волосы струятся по плечам и спине. В голубых глазах блестит какое-то детское озорство. Полная грудь под свободным свитером вздрагивает. Делл смеется, запрокинув голову. «Какая же она красивая», – думаешь ты, потягивая кофе. Странно, но некоторые люди, чем больше ты с ними общаешься, тем симпатичнее начинают казаться. Вокруг них, словно, витает невидимая аура, которая проникает в тебя, стоит только дать им шанс. Минута – и ты уже думаешь о том, чтобы не забыть поздороваться с ними в следующий раз, час общения – и ты слушаешь их, наслаждаешься общением, день, неделя, месяц – и тебе начинает казаться, что ты влюблен.

– Делл, – говоришь ты, обыгрывая на губах это имя.

Она смотрит на тебя, и взгляд ее такой доступный. Кажется, что стоит протянуть руку, и эта женщина подставит для поцелуя свои губы, отведет тебя в спальню и отдаст тебе свое тело. Большего ты и не хочешь. Но она просто смотрит на тебя. Смотрит и говорит о какой-то ерунде, которую ты совершенно не понимаешь.

– Может быть, сходим куда-нибудь на выходных? – спрашиваешь ты, желая сменить тему разговора. – Ты могла бы взять Хэйли и…

– Разве в этом городе есть куда пойти?

И снова смех, улыбка, причин которой не можешь понять. Рассказы о Селене, о Ияхе… Кажется, что она объехала целый мир.

– Могу я узнать, о чем твои книги? – спрашиваешь ты.

– Они тебе не понравятся, – смеется Делл.

– Зачем же тогда ты их пишешь?

– Ну, не все же такие, как ты, – она смотрит на тебя, и от былой доступности нет и следа. Ей нужны лишь новые петли, которые ты поставил на качели ее дочери. – У тебя с этим все сложно, да? – спрашивает она.

– Сложно с чем?

– С женщинами.

Она улыбается, а ты думаешь, какого черта она лезет в твою душу?

– Нет никаких проблем, – говоришь ты.

– Я имею в виду настоящих женщин.

Она заглядывает в твою чашку и предлагает еще кофе. Напомни ей о муже, который оставил ее. Напомни об одиночестве.

– У меня есть Хэйли и книги, – парирует она, и в ее глазах блестит какой-то странный азарт, словно весь этот разговор для нее не больше, чем игра.

– Это не серьезно, – говоришь ты.

– А что серьезно? – она улыбается, и ты уже ненавидишь эту улыбку. – Если я сейчас предложу тебе лечь со мной в постель, это будет серьезно?

Встань из-за стола. Поблагодари за кофе. Вспомни Говарда и подумай, что понимаешь его. Дождись позднего вечера. Ляг спать и вспомни, как Делл предложила лечь с ней в постель. Почему ты не сказал: да? Наплевать на безумие. Даже если у нее больная голова, тело-то что надо. Ты же не собираешься жениться на ней. И эта фраза… Что значит: у тебя проблемы с настоящими женщинами? Нет у тебя проблем. Никогда не было и не будет! Встань с кровати и подойди к окну. Видишь? Свет в соседских окнах все еще горит…

* * *

– Мам, я хочу пить! – закричала Хэйли.

– Подними свою задницу с дивана и возьми сама.

Динамики компьютера пиликали, оповещая о новом сообщении.

«Тебе, правда, нужны подробности, Делл?»

«Хочу послушать, как ведут себя земные женщины в подобных ситуациях»

«Тоже мне ситуация!» – сообщение заканчивалось краснолицым смайликом, заставляя Делл улыбнуться.

«Ты познакомился с этой девушкой на пляже?»

«Да».

«Она красивая?»

«Да».

Делл ревниво прикусила губу, напечатала:

«И что было дальше?»

«Мы занимались с ней любовью».

«У тебя?»

«Да».

«Ей понравилось?»

«Иначе не стоило бы и начинать».

«Ты не ответил».

«Завидуешь ей?»

«Может быть».

«Хотела бы сделать это ночью на пляже?»

«А днем можно?»

«Днем слишком людно».

«Мне наплевать».

«Зато мне – нет».

«А кто сказал, что это будешь ты?»

Ответ затянулся и Делл закурила.

«Ей не понравилось», – пришло сообщение, когда сигарета истлела до половины.

«Ты про девушку?» – напечатала Делл.

«Да».

«Совсем не понравилось?»

«Совсем».

«А тебе?»

«Не знаю».

«Бедняга».

«Я или она?»

«Она, наверно. Ты же кончил».

«Да».

«Ну, вот видишь».

«А ты?»

«А что я?»

«Когда ты последний раз была с мужчиной?»

«Недели три назад».

«Понравилось?»

«Да».

«А ему?»

«Думаю, да». – Делл закурила еще одну сигарету. – «Думаешь, я вру?»

«Думаю, это просто секс».

«Ты говоришь о себе или обо мне?»

«Обо всех».

– Мам, кто-то стучит в дверь! – закричала из гостиной Хэйли.

– Так иди и открой.

– Не слышу!

– Я говорю, иди и открой!

Делл затянулась сигаретой. Пришло новое сообщение. «Ты лучший друг из всех, что у меня есть, Делл». Хлопнула входная дверь.

– Это папа! – радостно закричала Хэйли.

Делл посмотрела на монитор.

«Поговорим об этом позже», – напечатала она.

«Кто-то пришел?»

«Да».

Делл попрощалась и выключила компьютер.

– Ужинать будешь? – спросила она бывшего мужа.

Он посмотрел на нее, на свою дочь и кивнул. Делл пожарила рыбное филе и сварила кофе. Хэйли сидела рядом с отцом и настырно не хотела замечать его плохого настроения.

– Тебе пора спать, – сказала Делл, когда с ужином было покончено.

– Ну, мам!

– Хэйли!

– Пап?

– Слушай, что мать сказала.

Хэйли недовольно надула губы, но возражать не стала.

– Приятно провести вечер, – подмигнула она родителям.

– Она все больше и больше становится похожей на тебя, – сказал Говард, когда они с Делл остались вдвоем.

– Дети часто копируют своих родителей.

– Да.

– Говард?

– Я знаю. – Он посмотрел на бывшую жену. – Налей мне выпить.

– Снова Джинджер?

– Не так, как ты думаешь. – Он взял стакан на половину наполненный коньяком рубинового цвета. – Она не изменяет мне.

– Хорошо.

– У нее рак. – Говард выпил, старательно избегая встречаться взглядом с бывшей женой.

Молчание затянулось.

– Налить еще? – спросила Делл.

– Нет. – Щека Говарда нервно подергивалась.

– Не возражаешь, если я закурю?

– Это же твой дом.

Щелкнула зажигалка. Затрещал табак, пожираемый огнем.

– Что я могу для тебя сделать?

– Побудь другом.

– Хорошо. – Струя синего дыма устремилась к потолку. – Когда ты узнал об этом?

– Сегодня днем.

– Джинджер сказала?

– Нет. Она не смогла. Дала номер доктора Харда и сказала, что он все объяснит.

– И ты позвонил?

– Да. Он сказал, что у Джинджер плоскоклеточный рак шейки матки. Черт! Ей же всего двадцать пять лет! Она никогда не курила, не болела инфекционными заболеваниями половых путей, никогда не седела на диете, да и ребенок у нее был всего один!

– Может быть наследственность?

– Нет, Делл. Нет. Ничего такого. Я хорошо знаю ее мать и сестер… – Говард покрутил в руках пустой стакан. – Налей мне еще, пожалуйста.

Делл встала с кресла, взяла стакан, подошла к бару.

– Насколько я знаю, на ранних стадиях это лечится криохирургией или на худой конец гистерэктомией, если, конечно, Джинджер больше не собирается рожать. Хотя, в данном случае, думаю…

– Хард сказал, что у нее четвертая стадия…

Руки Делл вздрогнули. Горлышко бутылки звякнуло о край стакана.

Голос Говарда стал тихим и потерянным:

– Метастазы распространились в печень и кости. Ничего не поможет. Даже химиотерапия приведет лишь к временному улучшению и то процент очень мал.

– Черт. – Делл поставила наполненный до краев стакан на стол, но Говард и не взглянул на него. – Сколько ей осталось?

– Может быть, месяц, может быть полгода. Все зависит от того, как долго ее организм сможет бороться с этим… Но результат будет один.

– Черт. – Делл взяла предложенный Говарду стакан и сделала большой глоток. Коньяк не помог. Совсем не помог. – Думаю тебе лучше отправиться домой, Говард.

– Ты выгоняешь меня?

– Ты должен быть сейчас с Джинджер, а не со мной.

– Ее нет дома. Мы поругались и…

– И ты позволил ей уйти?

– Думаю, ей нужно было побыть одной.

– А тебе?

– Я не знаю.

Делл села на диван рядом с бывшим мужем. Обняла его, прижала к себе.

– Если хочешь, можем заняться любовью.

– Думаешь, мне сейчас это нужно?

– Думаю, тебе нужно отвлечься. – Она подняла свитер, расстегнула лифчик, освобождая полную грудь. – Сколько у тебя уже не было женщины? Месяц? Два?

– Я не могу, Делл.

Холодные губы Говарда касались мягкого коричневого соска.

Делл выключила торшер. Теперь свет горел лишь в прихожей, освещая гостиную сквозь открытую дверь.

– Постарайся ни о чем не думать.

– Делл…

– Просто расслабься и отдохни. Я сама все сделаю.

Она сползла с дивана. Встала на колени. Ремень Говарда щелкнул, расстегиваясь. Зажужжала молния.

– Что если Хэйли проснется и…

– Она уже давно не ребенок, Говард…

Чуть позже, когда бывший муж заснул на диване, Делл накинула на плечи плащ и вышла на улицу. Морозный воздух был необычайно свеж. Черное небо чистое с кристаллическими вкраплениями белых холодных звезд, окруживших большую голубую планету.

– Как бы я сейчас хотела оказаться там, Джим, – прошептала она, закуривая сигарету. – Как бы хотела…

* * *

Утро. Постучись в дверь. Делл откроет, сияя не выспавшимся лицом.

– Ты не одна? – спросишь ее, выглядывая в прихожей пару мужских ботинок, которых там быть не должно. Ну, точно – вон они, черные, начищенные до блеска.

– Это Говард, – говорит Делл.

– Так я не вовремя? – спрашиваешь ты.

– Нет, Кевин. Проходи.

Она отходит в сторону, пропуская тебя в дом. Хэйли и бывший муж сидят за столом. Делл достает еще одну чашку – для тебя.

– Позавтракаешь или только кофе?

– Только кофе.

Теперь пожать Говарду руку. Его рукопожатие крепкое, но не такое, как при вашей первой встрече.

– Он поругался вчера с женой, и я положила его на диване в гостиной, – говорит Делл.

– Ничего. Я не ревнивый, – говоришь ты.

Говард молча допивает кофе, встает из-за стола и говорит, что ему пора на работу.

– Подвезешь меня в школу? – подрывается Хэйли. – Ну, пожалуйста!

Говард добреет. На усталом лице появляется улыбка.

– Иди, собирайся, – говорит он. – Только быстро!

Хэйли убегает в свою комнату. Говард обувается в прихожей. Ты сидишь на кухне один, осторожно потягивая горячий кофе и слушая, как Делл, спрашивает бывшего мужа, все ли у него будет в порядке. Пачка «Вирджинии» лежит на столе. Достаешь сигарету. Прикуриваешь зажигалкой Делл, которую ей подарил Говард, когда они еще жили вместе. Затягиваешься. Сигареты легкие и тебе приходится держать фильтр так, чтобы губы закрывали маленькие дырочки посередине фильтра. Теперь нормально. Глоток кофе. Затяжка. Хэйли забегает на кухню, засовывает в школьный рюкзак бутерброд и банку «кока-колы». Хлопает входная дверь. Делл возвращается на кухню, стоит возле окна, провожая взглядом уезжающую машину бывшего мужа.

– Твой кофе стынет, – говоришь ты.

Она садится за стол. Вы курите, храня молчание. Потом, когда сигаретный уголь подбирается к фильтру, ты рассказываешь о смерти Френо. Делл поднимает на тебя свои голубые глаза. Усталый взгляд излучает безысходность.

– Этого еще только не хватало, – говорит Делл и спрашивает, как это случилось.

– Виктор не вдавался в подробности.

– Черт.

– Но у меня есть идеи.

– Новая книга? – Она прикуривает еще одну сигарету.

– Тебе стоит переходить на крепкие, – советуешь ты. – Так будешь меньше курить.

– Не буду, – отмахивается Делл. Дым попадает ей в глаза. – Так, что там с идей? – спрашивает она, вытирая со щек слезы.

– Мне кажется, что смерть Френо как-то связана с тем веществом, которое я нашел на дне Дедала, – говоришь ты.

Делл курит, ожидая продолжения. Ты напоминаешь ей о собаке Лео. Напоминаешь о Саймоне Йене, о нескольких заключенных.

– Помнишь, я говорил, что они ведут себя как-то странно? – спрашиваешь ты.

Делл кивает. Ты молчишь, а она продолжает кивать.

– Делл! – одергиваешь ее.

– Извини, Кевин, я просто немного задумалась. – Она закуривает третью сигарету.

Вы молчите. Четвертая сигарета.

– Ни о чем поговорить не хочешь? – спрашиваешь ты.

Делл пожимает плечами.

– Я тут подумала, – говорит она, глядя на красный уголек на конце своей сигареты, – если со мной что-то случится, какая судьба ждет Хэйли?

– А с тобой что-то должно случиться? – спрашиваешь ты.

– Нет. Не со мной. – Она следит, как тлеет уголь ее сигареты, затем вдруг смотрит на тебя. В голубых глазах ничего нет, вернее ты ничего не можешь прочитать в них. – Я говорю, о Джинджер, о жене Говарда.

– Поэтому он приходил к тебе?

– Она умирает, Кевин. У нее рак.

– Черт.

– Ей двадцать пять, и я думаю о том, что будет с ее сыном, когда матери не станет.

– А как же операция, облучение, химия?

– Слишком поздно.

Ты закуриваешь и говоришь, что не отказался бы еще от одной чашки кофе.

– Конечно. – Делл стоит возле кофеварки спиной к тебе и говорит, что они с Джинджер никогда не были друзьями.

– Я думал, ты расстроена.

– Я расстроена из-за Говарда и его сына.

Она ставит на стол две чашки кофе. Вы пьете, курите и молчите. И каждый думает о чем-то своем. Одна чашка кофе, вторая, третья…

Может быть, пойдем в спальню? – говорит Делл.

– Тебе мало Говарда?

– Я же сказала, что он спал на диване в гостиной.

– И у вас ничего не было?

– Нет.

Ты пожимаешь плечами.

– Не веришь мне? – спрашивает Делл и перебирается к тебе на колени.

– По-моему, ты говорила о спальне.

– Правда? – Она целует тебя в губы. Ты невольно сравниваешь ее поцелуи с поцелуями блондинки.

– Спальня, – напоминаешь сквозь поцелуй.

Делл поднимается на ноги, выходит в прихожую, маня тебя за собой. Вы никуда не торопитесь. Идете по прихожей, и ты смотришь, как раздевается Делл.

– Хочешь увидеть меня без одежды в дневном свете? – спрашивает она.

– Я и так тебя вижу, – говоришь ты.

Ее обнаженные ягодицы вздрагивают. Она входит в спальню, оборачивается, прикрывая руками грудь. Ты смотришь ниже, между ее ног. Она опускает руки и прикрывает треугольник черных прямых волос.

– Теперь ты, – говорит она.

– Ты хочешь посмотреть на меня?

– Почему бы и нет.

Снимаешь одежду.

– Ты худой, как мальчишка, – говорит Делл.

Пожимаешь плечами. Мягкие губы сжимают твои соски, скользят ниже…

– Кто она? – Делл поднимается с колен и смотрит в твои глаза.

Снова вспоминаешь блондинку.

– Черт! – Делл недобро улыбается. – Ты мог хотя бы помыться? А то, как-то, знаешь, не очень приятно после чьей-нибудь…

Она подходит к окну. Ты одеваешься. Настенные часы размеренно тикают. На улице начинается день…

* * *

Больничная палата была светлой и чистой. От белых простыней пахло хлоркой. Даун лежал на спине, изучая высокий потолок. Сознание вернулось к нему еще в тюрьме, а сейчас, следом за сознанием, он чувствовал, как к нему возвращается ощущение своего собственного тела. Нервная система восстанавливалась. Обожженная кожа стала розовой и под ней формировалась новая, используя прежнюю, как слой защитной пленки. Врач в голубом халате, уколол иголкой Дауна в палец и проследил за его реакцией – Даун поморщился.

– Закройте, пожалуйста, глаза, – попросил врач, и когда пациент подчинился, снова уколол его, но уже в другой палец. Даун вздрогнул. – Это невероятно! – прошептал врач.

Он вышел из палаты и долго перешептывался с коллегами, забыв закрыть за собой дверь. Даун слышал их, и слова эти вселяли в него надежду. Когда он выздоровеет, когда его нынешнее уродство, слезет с тела ненужной пленкой, вернув ему прежний вид, он сможет уйти отсюда. Срок его давно уже закончился, и теперь у него будет шанс вернуться домой, попросить прощения у своих родителей, рассказать им о чуде, которое произошло с ним. А если они больны, то он попросит чудо излечить их, ведь теперь оно течет в его жилах. Он отправится ко всем женщинам, которым причинил вред в своей прошлой жизни и будет просить чудо излечить их: избавить от шрамов, которые он оставил на их телах и душах. Отныне, он посвятит свою жизнь странствиям. Он будет бродить по свету и исцелять нуждающихся и обреченных. Нет. Он никогда не сможет искупить своей вины, но он сможет сделать в своей жизни так, что добро, совершенное им десятикратно превзойдет сотворенное им же зло. И даже если он никогда не получит прощения за свои поступки, то, может быть, в конце этого долгого пути он сможет, хотя бы, простить себя? «Ты на правильном пути, мой мальчик», – услышал он чей-то голос. Поднял голову, решив, что в палате, кроме него есть кто-то еще. Но он был один. «Ты на правильном пути», – повторил голос, на этот раз губами Дауна. Врачи в коридоре обернулись, увидели открытую в палату дверь и спешно ретировались, продолжая о чем-то разговаривать, идя по коридору, но Даун уже не слышал их.

* * *

Бестия заскулила и подняла голову, ожидая причитающуюся ей порцию ласки.

– Ну, тише ты. Тише. – Лео протянул к ней свою руку.

Собака-монстр, собака-убийца, созданная для того, чтобы ненавидеть и разрывать живую плоть. Но машина изменилась. Врожденные инстинкты вымерли, оставив лишь доброту в больших глазах над уродливой пастью, усеянной мелкими, острыми как бритвы зубами.

– Тише. – Лео потрепал Бестию за загривок.

Замотанное пропитавшимися кровью бинтами тело, вздрогнуло. Глаза Бестии с укором посмотрели на Лео.

– Знаю, что виноват, – сказал он. – Но ведь никто не думал, что остальные собаки накинутся на тебя, как на чужую.

Бестия снова заскулила и лизнула ему руку.

– Чертова псина!

Лео посмотрел на часы. Ветеринар сказал менять повязки каждые два часа. Лео прошел в ванную, вымыл руки, достал выписанную ветеринаром мазь. Когда он вернулся в гостиную, лежавшая на диване собака вяло вильнула коротким хвостом. Лео развязал повязки на ее теле.

– Знаю, что больно, но это необходимо, – сказал Лео, выбросил в мусорное ведро старые бинты, взял новые. Проспиртованный ватный тампон стер слизь с собачьей шкуры. Тело было здоровым, без единого шрама. – Как это? – тупо спросил Лео. Смутно понимая, что происходит, он снял лангету с перебитой лапы Бестии. Кости срослись, раны затянулись. – Да что же с тобой такое происходит, псина?!

Бестия наклонила на бок голову, посмотрела на хозяина и попыталась тявкнуть.

– Да, я тебя понял, – улыбнулся Лео.

Он вымыл руки и налил себе выпить. Нужно было кому-то обязательно рассказать об этом, иначе пройдет время, и он начнет думать, что спятил, что все это ему показалось. Но кому? Может быть, ветеринару? Нет. Ветеринар придумает тысячу причин и следствий, чтобы опровергнуть это чудо. Тогда, может быть, Говард или Ангер? Черт, эти двое скорее посчитают его безумцем, чем поверят в чудо. Оставался лишь Грант. Он, может, и не поверит, но уж точно выслушает. Лео позвонил в гостиницу и попросил соединить с номером Гранта. Трубку сняла девушка с приятным голосом.

– Могу я поговорить с Кевином? – спросил Лео, узнал, что его нет, оставил свой номер и сказал, что будет ждать звонка. – И еще! – спешно добавил он, прежде чем девушка успела повесить трубку. – Скажите ему, что это очень срочно.

* * *

Кевин вернулся в гостиницу. Когда он уходил, блондинка Кэт все еще спала, сейчас же от нее остался лишь запах духов, да записка на клочке белой бумаги. Сверху, очень крупно был написан телефонный номер. Снизу: «Просили перезвонить». И еще ниже: «Сказали, срочно». «Знакомый фокус! – улыбнулся Кевин. – Интересно, почему все женщины прибегают к подобным уловкам?». Он лег на кровать и закурил. Если он кому-то и позвонит в ближайшие пару часов, то это будет Делл. Он посмотрел на часы. Сколько ей нужно времени, чтобы остыть? Час-два или день? Кевин включил телевизор. Каналов было мало, и ни по одному из них не шли новости. Зазвонил телефон. Кевин посмотрел на клочок бумаги рядом с ним. А, может все-таки Делл? Он снял трубку. Мужской голос назвал его имя.

– Что вы хотите?

– Я Лео – охранник из «тюрьмы 308». Мне нужно срочно встретиться с вами.

* * *

– Не бойся, не съест, – сказал Лео, когда Кевин подошел к Бестии.

– Да я и не боюсь.

– Можешь погладить ее.

– Зачем?

Бестия подняла голову и тихо зарычала.

– Хотя, может, ты и прав, – согласился Лео. – Не понимаю, что на нее находит. – Он погладил собаку. – Тихо, псина. Тихо. – Бестия перестала рычать, но ее глаза по-прежнему следили за Кевином. – Она никогда не рычит на меня и мою девушку. Может, она просто привыкла к нам?

– А, может, и нет. – Кевин старательно избегал встречаться с Бестией взглядом. – Я изучал этих собак, прежде чем приехать в «Дедал». Их создавали в лабораториях, прививая инстинкт убийцы на генном уровне. Это не просто злая овчарка, надрессированная убивать. Это монстр, рожденный убийцей.

– Она очень изменилась.

– Я понимаю.

– Мне пришлось привести ее домой после того, как остальные собаки отказались принять ее. – Лео нахмурился. – Я думал, они разорвут ее на части.

– Все собаки?

– Нет. Арес точно оставался в стороне.

– Арес? Это собака Саймона Йена?

– Да. Мне даже казалось, что он готов заступиться за Бестию.

– Только он?

– Нет. Еще несколько собак остались в стороне.

– Случаем не те, что набросились на меня, когда мы с тобой впервые спустились на дно «Дедала»?

– Может быть… Но причем тут это?

– Мой друг в Селене, которому я отправил то вещество, которое мы нашли с тобой, погиб.

– Думаешь, это как-то связано?

– Марша Йен рассказывала о странных переменах, которые произошли с ее мужем.

– Причем тут люди? Мы говорим о собаках. – Лео прервался. – Хотя, может, ты и прав.

– Если ты что-то знаешь, Лео, то сейчас самое время рассказать об этом.

– Ты слышал о наркотике, который производят зеки на дне «Дедала»?

– Слышал. – Кевин достал сигарету. – Не возражаешь, если я закурю?

– Кури. – Лео поднялся на ноги и открыл окно. – Я не знаю всех имен, но большинство из них работает на южных копях.

– И это я тоже знаю. – Кевин затянулся сигаретой. Бестия учуяла дым и снова зарычала. – Саймон ведь употреблял эти наркотики, так?

– Да.

– Кто еще?

– Я не знаю всех имен.

– А ты?

– Нет. – Лео выдержал прямой взгляд Кевина. – Это просто работа. Просто способ заработать на жизнь. Как и твои книги. Уверен, ты же не делаешь всего того, о чем пишешь.

– Верно. – Серый пепел упал на пол. – Но почему тогда Бестия рычит на меня, а на тебя и на твою девушку нет?

– Если ты говоришь о наркотиках…

– Я говорю о том, что находится в озере на дне «Дедала».

– Но, если это не наркотик, тогда что?

– Не знаю, но наркотики не заживляют ран и не излечивают сумасшедших. По крайней мере те, о которых я знаю.

– Ты говоришь о Дауне?

– А есть еще кто-то?

– Может быть. – Лео вспомнил Минно. – Есть один заключенный… Я поймал его ночью на южных копях… Думаю, начиная с того дня, Бестия и начала меняться.

– Бестия кусала этого заключенного?

– Нет, но… – Лео страшно хотелось закурить. – Она что-то нашла между камней, а потом… Потом вместо того, чтобы разорвать Минно на части, она набросилась на него и стала вылизывать ему лицо.

– То, что она нашла, могло быть тем, чем наполнено подземное озеро?

– Возможно.

– Что стало с заключенным?

– Он разбил себе голову, когда я бросил его в карцер. Сам разбил. Я сообщил об этом тюремному врачу, но когда мы пришли в карцер, раны на голове Минно уже не было… Но я видел ее… Я знаю, что видел…

– А этот Минно, он тоже употреблял наркотики?

– Да. – Лео жадно ловил сигаретный дым. Во рту стало сухо как в пустыне. – Было и еще кое-что… Когда я бросил Минно в карцер… Мне показалось… Я услышал… В общем, мне показалось, что я услышал смех. Женский смех. В дальнем конце камеры, в темноте. Но когда я подошел туда. Там никого не было…

– Уверен, что тебе это не показалось?

– Уверен. – Лео посмотрел на Бестию. – Перед тем, как я вошел в карцер, слюна этой псины попала мне в открытую рану… – Он спешно закатал рукав. Белая полоска шрама длиной с сигарету – память о детских шалостях… – Ее нет, – прошептал Лео. – Шрама больше нет…

Кевин молчал.

– Что все это, черт возьми, значит?! – заорал Лео.

Бестия зарычала и спрыгнула с дивана. Зубы клацнули рядом с ногой Кевина. Мощное туловище опрокинуло журнальный столик. Зазвенело разбившееся стекло. Кевин схватил стул, выставляя его перед собой. Челюсти Бестии сжались, ломая деревянные ножки стула.

– На место! – заорал на собаку Лео. – Я сказал, на место!

Кевин отбросил разломанный стул и спрятался за диваном. Преодолев в два прыжка разделявшее их расстояние, Бестия бросилась на него, промахнулась, пролетела через часть комнаты и ударилась в старый секретер, разбивая высокие зеркала внутри него. Поднявшись на лапы, собака замотала головой, приходя в сознание. Не теряя времени, Кевин выбежал на улицу, дождался Лео и закрыл входную дверь, навалившись на нее спиной.

– Похоже, ты прав, – тяжело дыша, сказал Лео. – Убивать у них в крови.

Бестия ударила в дверь. Один раз, другой.

– Запри ее! – велел Кевин.

– У меня нет ключей!

Удары в дверь стихли.

– Поймай такси!

Где-то с другой стороны дома зазвенело разбившееся окно.

– Она выпрыгнула на улицу!

– Черт!

Кевин выбежал на дорогу и замахал руками. Женщина за рулем новенького седана нажала на тормоза.

– Что вы себе позволяете?! – возмутилась она, когда Кевин и Лео забрались в машину.

– Уезжай отсюда!

– Еще чего!

Бестия выбежала из-за дома и с разгона ударилась о пассажирскую дверь седана.

– Боже мой! – взвизгнула женщина и вдавила педаль газа в пол, едва не столкнувшись со встречной машиной. – Что… Что… Что это такое?

– Собака. – Кевин обернулся, наблюдая, как удаляется, преследовавшая их Бестия. – Просто собака.

* * *

– Понятия не имею, куда он делся, – сказала сиделка, заглядывая в палату Дауна.

– Что значит, понятия не имеете? – строго спросил седобородый врач.

– Полчаса назад я принесла в палату обед, проследила, чтобы пациент начал есть, а потом…

– Думаю, он просто ушел, – сказал Кевин, разглядывая кровать Дауна.

– Как это ушел? – опешила сиделка. – Он не мог уйти, он… – Она замолчала, увидев снятые бинты под одеялом.

– Доктор Хард! – позвала она. – Думаю, вам стоит посмотреть на это.

Седобородый врач вошел в палату. Лео и Кевин ждали объяснений.

– Это обычная больница, а не тюрьма, – пожал он плечами. – Если для вас было так важно, чтобы пациент оставался в палате, то нужно было приставить к нему охранника.

– Каким было его состояние? – спросил Кевин.

– Каким? – врач меланхолично пожал плечами. – Скажем так: он быстро шел на поправку. Очень быстро. Но если вы спросите меня, как далеко мог уйти этот человек, то я смело заверю вас в том, что, скорее всего, вы найдете его на территории больницы. Его организм еще слишком слаб. К тому же, когда я осматривал его утром, его кожа была настолько хрупкой, что…

– Он на улице! – закричал Лео, увидев за окном человека в голубой больничной пижаме.

Они выбежали из больницы. Даун стоял возле пешеходного перехода, дожидаясь, когда проедут машины, и он сможет перейти дорогу.

– Стой! – закричал Лео.

Даун обернулся. Его кожа была белой и чистой. Ни единого шрама, ни единого прыща или изъяна. Кевин схватил Лео за руку, заставляя остановиться.

– Какого… – Лео вздрогнул и попятился назад.

На другой стороне улицы, широко расставив лапы, стояла Бестия. Глаза ее были налиты кровью. Из пасти капала слюна.

– Не бойтесь, – сказал Даун. – Она вас не тронет. – Он нахмурился, прислушиваясь к звучавшему в голове голосу. – По крайней мере до тех пор, пока вы не встанете у нее на пути. – Он шагнул на дорогу, обернулся. – На нашем пути.

– Да, что все это значит? – чуть ли не хныча, спросил Лео.

– Если бы я только сам знал это. – Кевин достал пачку «Лаки-Страйк» и закурил. – Но, кажется, я знаю, куда отправится Даун.

– Вот как?

– В его личном деле написано, что его родители все еще живы. А он… По-моему, он такой же человек, как и каждый из нас…

Глава вторая

Представь себя в шкуре Кевина. Представь такси, которое останавливается на Цветочной улице. Зеленый забор, деревянное крыльцо. Постучись в белую дверь. Откроет Хэйли: худенькая, бледная, совсем не похожая на мать.

– Вам кого? – спрашивает она.

Ты знаешь, что она знает тебя, и она знает, что ты знаешь, но, тем не менее, стоит в открывшемся дверном проеме и не собирается пускать тебя в дом. Скажи, что хочешь поговорить с ее матерью.

– С матерью? – спросит она, поджимая губы. – А вы собственно кто?

Назови свою фамилию.

– Не знаю таких, – заявит она и попытается закрыть дверь.

– Хэйли! – прикрикнет на нее Делл. В свитере и джинсах она стоит в прихожей, вглядываясь в твое лицо. Хэйли отступает. – Иди на кухню, – говорит тебе Делл.

Вы садитесь за стол, а ее дочь стоит в дверях.

– Может, оставишь нас? – спрашивает ее мать.

– Нет.

– Я сказала, иди в свою в комнату!

Делл прикрывает глаза, прикуривая сигарету. Ты не извиняешься. Нет. Ей не нужны твои извинения. Ты просто рассказываешь о том, что случилось с тобой сегодня днем.

– Все еще думаешь, что это как-то связано со смертью твоего друга? – спрашивает она.

– Я почти уверен в этом, – говоришь ты.

– Тебе нужно позвонить Виктору.

– Он сказал поговорить с тобой.

– А что он сказал о Лео и собаке?

– Я звонил ему до того, как это случилось. После, никто не брал трубку.

– Я думала, вы друзья.

– Я тоже так думал.

Ты пьешь кофе и ждешь, что скажет Делл.

– Мой бывший муж знает об этом? – Спрашивает она.

– Он знает об озере и для него этого достаточно.

– Не говори о нем, как об идиоте.

– Я говорю лишь то, что вижу.

– У него сейчас и без этого хватает головной боли. – Делл задумчиво кусает нижнюю губу.

– Думаешь о Джинджер?

– Не знаю. По-твоему, это вещество действительно может исцелить человека?

– Я рассказал тебе обо всем, что знаю.

– Если бы мы смогли уговорить Говарда… – Делл замолкает.

Хэйли снова стоит в дверях.

– Если новая жена папы умрет, то он вернется к нам, – говорит девочка.

– Я где тебе сказала быть? – кричит на нее Делл.

– Я хочу, чтобы она умерла!

Делл вскакивает из-за стола. Хэйли запирается в своей комнате. Ты пьешь кофе, слушая, как они ругаются через дверь.

– Откуда она узнала о Джинджер? – спрашиваешь ты, когда Делл возвращается на кухню.

– Подслушала, наверно, вчера, когда мы разговаривали об этом с Говардом. – Делл оборачивается и смотрит на темный дверной проем, где недавно стояла дочь. – Давай уедем куда-нибудь, – предлагает она. – В центре есть неплохое кафе, думаю, там мы сможем нормально поговорить.

* * *

Помнишь капитана корабля, который смотрит, как тонет его судно и не может плакать? Да. Это Марша – жена Саймона Йена. Черные вороны летают меж голых сучьев мокрых деревьев. Потепление стерло с земли весь снег, оставив лишь серые и коричневые цвета. Новенькая аллея вымощена плитами из белого камня. Редкие клумбы пялятся на прохожих черной промерзшей землей и мертвыми цветами. Большой природный валун из красного камня скупо сообщает о дате основания города и важных событиях. Марша кутается в короткое шерстяное пальто темно-серого цвета. Большой капюшон надет на голову. Русые волосы небрежно заплетены в косичку. Где-то рядом юные матери, сидя на железных скамейках, качают коляски с детьми. Ангер задерживается, но Марша никуда не спешит. «Все будет хорошо», – говорит голос в голове, и она верит ему. Чей-то ребенок в коляске начинает плакать. Марша прижимает руки к своему растущему животу. «Он будет особенным», – говорит голос.

– Мы позаботимся о нем, – говорит Ангер, обнимая ее за плечи.

Он опоздал на четверть часа, но Марша уже не помнит об этом.

– Я покрасила волосы, – говорит она, снимая капюшон.

– Я привыкну, – говорит Ангер.

Он берет ее за руки. Черные перчатки пахнут сыростью и кожей.

– Не боишься, что нас увидят? – спрашивает Марша.

– А ты?

– А чего мне теперь бояться? – она улыбается. Прядь русых волос, выбившаяся из косички, падает на бледную щеку.

– Ты пропустила, – говорит Ангер, убирая прядь ей за ухо.

– А ты изменился. – Пар вырывается меж не накрашенных губ Марши. Она снимает перчатку и касается его щеки. Подушечки пальцев чувствуют гладкую, чисто выбритую кожу. – Ты стал каким-то заботливым, что ли.

– Тебе не нравится?

– Не знаю.

«Он будет лучшим отцом для твоего ребенка из всех», – слышит Марша голос в голове.

– Я стану лучшим отцом для твоего ребенка, – говорит Ангер.

– Ты знаешь, что он будет особенным? – спрашивает она.

– Да.

Они смотрят друг на друга, и глаза их черные и глубокие, как самый далекий космос.

* * *

Молоденькая медсестра, улыбаясь, сказала, что анализы будут готовы на следующее утро.

– А раньше никак нельзя? – спросил Лео.

– Извините. – Продолжая улыбаться, она беспомощно развела руками. – Таковы правила.

– Да. – Лео заставил себя улыбнуться в ответ.

Может быть, завтра он сможет узнать, почему рассосался его шрам, и что с ним вообще происходит? С ним, с собакой, с его девушкой…

Лео вышел на улицу, вспомнил Кевина и позвонил на работу. Узнав адрес родителей Дауна, он поймал такси. Дверь открыл седовласый мужчина с чудовищным шрамом на левой щеке. Лео извинился и сказал, что ищет его сына.

– Он приходил сегодня к вам?

– Приходил. – Мужчина отошел в сторону, пропуская Лео в дом.

Морщинистая женщина с крашенными каштановыми волосами выглянула из кухни и пообещала накормить Лео свежеиспеченными пирожками.

– Так вы друг моего сына? – спросил мужчина, проводя его в гостиную.

– Я охранник.

– Вот оно как… – мужчина помрачнел.

– Нет, вы не подумайте чего, просто…

– Он сбежал?

– Нет, – Лео затряс головой, вспомнил Бестию и начал оглядываться. – А давно он ушел?

– Да пару часов назад. – Мужчина колебался, явно пытаясь понять, кто пришел в его дом: друг или враг.

– А собака?

– Собака?

– Да. Она была с вашим сыном, когда…

– Когда что?

– Когда… – Лео с трудом проглотил скопившуюся во рту слюну. Шрам на щеке старика стал менее уродливым, уменьшаясь на глазах. – Когда он уходил из больницы…

– Он был в больнице?

– Да. – Лео попятился к выходу. Шрам старика исчез. – А… Ваш сын… Он не говорил, куда он собирается пойти теперь?

– Говорил. – Плечи старика распрямились. – Он хочет искупить все то зло, что создал прежде.

– Искупить?

– Он уже не тот, что был раньше, молодой человек. – Старик поднялся на ноги и начал приближаться к Лео. – Он изменился. Стал другим. Наполнился благими намерениями. И никто. Слышите? Никто! Не сможет встать у него на пути и помешать попросить прощения у всех, кому он причинил вред…

– Я понял. – Лео попятился, резко развернулся, нечаянно выбив из рук матери Дауна поднос с горячими пирожками. – Простите.

– Ничего.

– Я, пожалуй, пойду.

– Но пирожки.

– Пойду. – Лео повернул ручку входной двери, толкнул ее от себя. Заперто. Потянул на себя. Дверь открылась. Он выскочил на улицу, вспомнил Бестию. Нет. Она, скорее всего, не тронет его. Лео почти был уверен в этом. Чувствовал это. «Бестия набросилась на Кевина, потому что он был другим, не таким, как Даун или я…» Лео тряхнул головой. Откуда все эти мысли? Или же это нормально? Нет! Дождаться анализов и там будет все ясно. А что если нет? Голова раскалывалась от противоречий. Искать Дауна, искать Дауна, искать Дауна…

* * *

Взгляни на мир глазами Джинджер. Теперь взгляни на Деллавейн Смит, которая пришла к тебе. Странная женщина, верно? А кто это за ее спиной? Худенький, миленький и такой ненадежный на первый взгляд.

Это Кевин, – говорит Делл.

Спроси, как давно она спит с ним.

– С чего ты взяла, что мы…

– А разве нет? – Теперь улыбнись. Изобрази дружелюбие.

– Я не ругаться пришла, – говорит Делл.

– А кто ругается? – улыбаешься ты и думаешь: «Интересно, можно ли хоть чем-то пронять эту стерву или ей все параллельно, кроме ее никчемных книг?»

– Говард сказал, что у тебя рак. – Вот это уже удар ниже пояса.

Вздрогни. Оглянись. Нет. Майкла нет рядом.

– А ты не теряешь зря времени, – говоришь ты.

– Ему просто нужно было выговориться.

– Вот как?

– Послушай…

– Нет, это ты послушай! – Пытаешься встретиться с ней взглядом, но она отводит глаза. – Забирай своего любовника и проваливай из моего дома!

– Идиотка! – не выдерживает Делл.

Кевин (или как там его?) одергивает ее за рукав. Его темно-серые глаза смотрят на тебя, изучают.

– Что? – спрашиваешь ты.

Он молчит.

– Чего уставился?

Молчание. Вздохни и махни рукой.

– А ну тебя к черту! Ты такой же, как и эта…

Снова посмотри на Делл, теперь на Кевина. Интересно, какая женщина решится выйти за такого замуж? Или же его устраивает роль любовника?

– Ты успокоилась? – спрашивает он.

Странно, а голос совсем не слащавый, да и лицо… просто… Да и о чем ты только думаешь?

– Я спокойна, – говоришь ты.

– Твою болезнь можно вылечить.

– Что? – переспрашиваешь и снова начинаешь нервничать, заводиться.

– Когда успокоишься, буду рад объяснить все за чашкой кофе, – говорит Кевин, достает сигарету и закуривает.

Ты закрываешь дверь, прижимаешься к ней спиной и начинаешь плакать.

– И что теперь? – слышишь ты голос Делл.

– Она откроет, – говорит Кевин.

– Не думаю.

– Если бы у тебя был шанс не оставлять своего ребенка одного, ты бы им воспользовалась?

– Да, – говорит Делл.

– Да, – говоришь ты. Вытираешь слезы и открываешь дверь. – Ты докурил? – спрашиваешь Кевина.

Он выдыхает в сторону синий дым и выбрасывает недокуренную сигарету в мусорное ведро возле крыльца.

* * *

Жизнь была сломанной. Изуродованное лицо поставило крест на карьере и удачной судьбе. Каждый божий день, Нина вспоминала ту далекую ночь. Это была своеобразная точка на прямой, после которой невозможно было уже вернуться назад. Если бы только она послушала хоть одного из своих любовников и отказалась от поездки в родной город. Но она не послушалась. Она хотела быть независимой. Высокая, красивая, в семнадцать лет она уехала из родного города в Селену и добилась всего сама. Никто не мог решать за нее, что она будет делать. И вот она садится на поезд и едет в Иер, поздравляет отца с днем рождения и идет с подругами в один из двух местных ресторанов. Тогда-то и появился Даун… А когда сняли швы и повязки, Нина поняла, что карьера модели закончилась. Нет. Даун не уничтожил ее душу, он уничтожил ее лицо… Около двух лет она жила у родителей. Устроилась на работу. Нашла идиота, который готов был любить ее – любить, не замечая уродливого лица. Родила ему ребенка… И вот, когда ей исполнилось почти сорок, а дочь готовилась явить на свет внука, Даун снова постучал в ее дверь. Она смотрела на него, и единственное, что ее останавливало от того, чтобы убить его, было осознание того, что за этот поступок последует неизбежное наказание. «А тюрьмы мне только и не хватало», – думала Нина, надеясь, что, может быть, именно сегодня какой-нибудь метеорит свалится на ее крыльцо, а заодно и на голову Дауна.

– Я могу все исправить, – сказал он.

– Исправить?

«Еще пять минут, – думала Нина, – и мне уже будет наплевать на тюрьму».

– Вернуть все, что забрал.

– Пошел к черту! – Она попыталась захлопнуть дверь, но Даун не позволил ей сделать этого.

В сердце мелькнула надежда. Да. Именно надежда. Где-то Нина слышала, что психи, никогда не забывают своих жертв. Они помнят все до мельчайших подробностей и мечтают повторить. Может быть, Даун решит снова изнасиловать ее? Нина распахнула дверь, попятилась. «Дай мне хоть один повод, и я разрежу тебя на части», – думала она, отступая на кухню. Ножи! Она возьмет самый большой из них и изуродует это блаженное лицо до неузнаваемости. Она будет резать его, расчленять. Она заставит его мучиться, а когда он потеряет сознание, она подождет, пока он очнется и продолжит свои пытки. Нет. Нина сделала еще один шаг назад. Жизнь не преподнесет такой подарок. Если она сделает все, что хочет, то суд отправит ее в тюрьму или сумасшедший дом. И не важно, попытается Даун снова изнасиловать ее или нет. Никто не поймет подобной жестокости. Так что нужен один точный удар. Что ж, если подумать, то это тоже не плохо. Жизнь за красоту – справедливый обмен. Для верности, она не будет сопротивляться какое-то время. Пара синяков и факт свершившегося изнасилования окажутся только на руку. Ни один суд не сможет обвинить ее. Это будет самозащита. Настоящая самозащита.

– Я могу вернуть тебе твою красоту, – сказал Даун, приближаясь к ней.

– Конечно, можешь, – прошипела Нина.

– Тебе нужно лишь поверить мне.

– Я верю. – Она едва сдерживалась, чтобы не наброситься на него. – Верю!

– Я докажу. – Даун поднес руки к своему лицу. Ногти впились в кожу, оставляя за собой кровоточащие шрамы.

– Продолжай, – велела Нина, решив, что он окончательно спятил. – Продолжай же!

Но Даун не двигался. Разорванная кожа на его лице зарастала, исцелялась, снова становясь нежной и белой.

– Как это? – опешила Нина. – Такого не бывает!

– Я могу вернуть тебе твою красоту, – повторил Даун.

Нина промолчала. Она уже не хотела его смерти. Она хотела, чтобы он вернул ей то, что когда-то забрал. Вернул ее далекую, счастливую жизнь.

– Что я должна делать? – спросила Нина, решив, что согласиться на все что угодно. И сердце бешено колотилось в груди, чувствуя забытый запах надежды.

* * *

Нет, ты только посмотри на этих женщин! Особенно Джинджер и Делл. Одна умирает от рака, другая от безделья, и, возможно, именно поэтому ты видишь в них некоторое сходство, когда смотришь на все это глазами Говарда.

– Я тебя не узнаю, Джинджер, – говоришь ты нынешней жене.

– Если не поможешь, – говорит она, – то через месяц будешь объяснять нашему ребенку, почему умерла его мать.

Делл поднимает бровь, безмолвно подтверждая: «Все так. Все совершенно так».

Посмотри за окно. Видишь? Еще один писака – Кевин Грант. Стоит, прислонившись к белому забору, который сделал ты своими руками, и курит.

– Он тоже с вами? – спрашиваешь ты бывшую и нынешнюю жену.

– Да, – говорят они в один голос.

– А почему тогда остался на улице? Меня боится или просто идиотом выглядеть не хочет?

– Это я попросила его, – говорит Джинджер и пожимает плечами. – Ну, чтобы ты не устраивал ненужных сцен ревности.

– Вот как? – говоришь ты.

Правда, где-то ты все это уже видел? Вспомни предыдущий брак. Теперь спроси бывшую жену:

– Ты всех превращаешь в подобных себе? Или действуешь избирательно?

– Твоя жена умирает, а ты думаешь только об этом? – говорит Делл.

Промолчи. Эта женщина умеет наступать на больные мозоли.

– Помнишь, – продолжает добивать Делл, – ты же сам всегда говорил, что до тех пор, пока есть хоть один шанс, нельзя опускать руки.

– Шанс?! – ты поднимаешь на нее глаза. – Да это не шанс, это бред какой-то! Вот химиотерапия и операция – это шанс, а здесь…

– Ты знаешь, что в больнице мне уже не помогут, – тихо напоминает Джинджер.

И снова лучше промолчать. Искать причины, следствия, но в голове пустота.

– Жизнь твоей жены в твоих руках, Говард, – говорит Делл.

А вот это уже слишком!

– Почему ты всегда перекладываешь на меня всю вину?

– Я просто называю вещи своими именами.

– И это говорит мне, та, кто пишет о планете, на которую никогда не сможет попасть?

– Эй! – кричит Джинджер. – Вы уже давно не женаты!

Тишина. Какая-то странная неловкость и нелепость ситуации.

– Ну, хорошо, – сдаешься ты. – Если вы хотите убедить меня в том, что озеро на дне «Дедала» способно исцелять людей, то пусть это делает он. – Ткни пальцем в сторону окна, за которым стоит Кевин Грант.

– Нет, – говорит Делл. – Он не захочет говорить об этом с тобой.

– Это еще почему? – возмущаешься ты.

– Потому что ты этого не хочешь, – говорит Делл и снова попадает в самую точку.

Ты молчишь, она курит, Джинджер пьет кофе, часы на стене тикают…

– Ты успокоился? – спрашивает жена, копируя манеру и тон Кевина Грэма.

Делл гневно смотрит на нее, словно собирается обвинить в плагиате.

– А что? – пожимает плечами Джинджер. – На меня это подействовало.

– Подействовало что? – спрашиваешь ты.

Две женщины смотрят на Кевина Гранта за окном и говорят в один голос:

– Не важно.

– Ну и ладно! – ворчишь, хмуря брови. – Обещаю, что выслушаю ваши доводы… Но только выслушаю!

* * *

Рон пришел вечером, в начале восьмого.

– Дорогая, ты дома? – прокричал он с порога. – Ни-на? – Он повесил мокрый плащ на вешалку. Снял грязные ботинки и засунул их в сушилку. – Дорогая?

Кухня была пуста. Ни ужина, ни запахов жареной курицы. Рон заглянул в гостиную, в детскую комнату, где давно уже никто не жил.

– Нина, ты в спальне? – спросил он, остановившись возле закрытой двери. – Это что, какой-то сюрприз, да?

Он подождал ответа. Покашлял. Осторожно постучал и открыл дверь. Старая супружеская кровать, подаренная родителями Нины на день свадьбы, была убрана. Шкафы с бельем закрыты. Рон вздохнул и снял серый невзрачный костюм. Домашняя одежда пахла жиром, а на футболке красовались несколько пятен. Дверь в смежную ванну была закрыта. Рон услышал, как спустили в унитазе воду.

– Дорогая ты там? – постучал он в узкую белую дверь.

– Да, – сказала Нина.

– Я просто хотел сказать, что я уже вернулся и… У тебя что-то случилось или просто очередная депрессия перед месячными?

– Оставь меня в покое!

– Понятно. Значит, депрессия.

Нина слышала, как он уходит. Слышала, как в гостиной включился телевизор.

– Оставь меня в покое! – тихо повторила она. Руки ее дрожали, и вместе с ними дрожало небольшое зеркало, которое она держала, вглядываясь в свое отражение. – Оставьте меня в покое все! – тихо шептала Нина, наблюдая за изменениями, происходящими с ее лицом. Сломанные кости размягчались и принимали прежнее положение и формы, которые были до того, как над ними поработал Даун двадцать лет назад. Шрамы тускнели и пропадали. Даже морщины и те разглаживались, возвращая коже свежесть и природный румянец. – Я больше не завишу от вас. Снова не завишу…

* * *

Лифт медленно опускался на дно «Дедала». Говард был хмур. Джинджер нервничала, хоть и пыталась скрывать это.

– Уверена, что хочешь сделать это? – спросил Говард.

Она посмотрела на него, пожала плечами.

– Я просто не хочу оставлять своего сына, – она заставила себя улыбнуться. – Да и тебя, если честно, тоже.

– Но, тем не менее, ты нервничаешь.

– Просто боюсь, что ничего не получится. – В ее глазах заблестели слезы. – Знаешь, в жизни так иногда бывает: когда надежды нет, совсем нет, судьба подбрасывает тебе шанс, не позволяя смириться с обстоятельствами и опустить руки. Но зачастую это всего лишь иллюзия, чтобы ты не отчаялся, не сдался… – Джинджер замолчала, смахивая нависшие на длинных ресницах крупные капли слез.

– Но если ты не веришь в это, то зачем тогда…

– Я верю, Говард. Как никогда верю. – Она взяла его за руку. – И ты должен верить. Обязательно должен. Потому что, если ничего не получится, то… – голос ее дрогнул, и Говард испугался, что сейчас Джинджер разревется, как ребенок. Но она просто замолчала, опустила голову и смотрела, как приближается дно «Дедала». Далекое, неизбежное дно.

* * *

Майкл уснул. Маленькие ручки сжали край голубого одеяла. Пластмассовые макеты самолетов медленно вращались над детской кроваткой. Делл осторожно поднялась на ноги, выключила ночник и вышла из комнаты.

– Поражаюсь, насколько быстро некоторые дети привыкают к чужим людям, – сказала она Кевину.

– Ну, не такая ты и чужая.

– Джинджер не хотела, чтобы я или Хэйли общались с ее сыном.

– А Хэйли?

– Ей было интересно. – Делл поджала губы. – Может, пойдем на кухню?

– Лучше в гостиную. Там хороший диван.

– Ты уже все осмотрел здесь?

– Просто хотелось понять, как живет женщина, к которой ушел твой муж.

– Я сама хотела, чтобы он ушел. – Делл улыбнулась. – Скажи, а та, с которой ты, ну…

– Ты лучше.

– Лучше Джинджер или…

– Лучше всех.

Они сели на диван. Закурили. Кевин спешно переключал немногочисленные каналы телевизора.

– Почему в новостях ничего не говорят о Селене?

– Думаешь, там что-то происходит?

– Думаю, да.

– Хочешь, чтобы я позвонила Виктору?

– Отсюда?

– Почему бы и нет? – Делл принесла из прихожей телефон. Черный шнур волочился следом, путаясь под ногами. – Ты не помнишь его номер?

– Нет.

– Всегда забываю…

– Если не хочешь, можешь не звонить. – Кевин достал записную книжку. Вопросительно посмотрел на Делл.

– Диктуй номер. – Старые кнопки с почти стертыми цифрами запиликали под ее пальцами. – Никто не берет трубку, – сказала Делл.

– Наверно спит.

– Можешь сам позвонить.

– Да я верю.

– Веришь во что?

– В тебя. – Кевин выключил телевизор.

– Нервничаешь?

– Немного.

– Я тоже.

– Твоя дочь сказала сегодня…

– Я не хочу, чтобы Говард возвращался ко мне.

– Почему?

– Просто не хочу и все. – Делл потянулась к столу, ища пепельницу. – Черт, забыла, что не дома. – Она выбросила окурок в недопитую чашку кофе. – Знаешь, когда мы жили вместе, Говард ненавидел меня за это.

– За что?

– За все. – Делл улыбнулась. – Угадай, чего я сейчас хочу больше всего?

– Заняться со мной любовью на этом диване?

– Почти. – Она поднялась на ноги. – Пойдем в спальню.

– А как же блондинка?

– Так она была блондинкой?

– Да.

– Ну, и черт с ней! – Делл заглянула в спальню бывшего мужа. – Выглядит неплохо. Ты идешь или нет?

– Нет.

– Боишься Говарда?

– Тебя.

– Меня?! – Делл засмеялась, вспомнила о Майкле и зажала рукой рот.

* * *

Открой глаза. Ночь. Лишь пара лампочек дежурного освещения горят за решеткой. И запах. Тонкий запах женских духов. Прижмись лицом к металлическим прутьям. Видишь женщину? Молодая, красивая. Сердце бешено бьется в груди. Сколько ты уже лет здесь? Пять? Шесть? И это тело, женское тело, оно пьянит так же, как и свобода. Узкое платье в темноте кажется почти черным. Ткань обтягивает упругие бедра, вычерчивает тонкую линию между ягодиц. Узкая талия, прямая спина. Ноги обнажены ниже колен. Достань ключ, который дал тебе охранник, потому что ты достаешь для него черный порошок из южных копий. Да. Ты Стаппер – король этого вонючего тюремного дна. Открой дверь. Сделай то, что ты делаешь так часто, что сторожевые собаки уже давно считают тебя одним из охранников. Голос. Мужской голос. Теперь ты видишь его обладателя. Говард Смит! Что он делает здесь ночью, да еще и с женщиной? Слов не разобрать. Лишь только запах. Слейся с тенью и крадись за ними. Южные копи. Черное озеро.

– Ты уверена, что хочешь сделать это? – спрашивает Говард женщину.

Она кивает, поднимает к поясу подол платья, выше. Затаи дыхание, наблюдая, как обнажается женское тело. Босые ноги шлепают по холодным камням. Черная гладь озера вздрагивает. Женщина оборачивается, смотрит на Говарда. Озеро поглощает ее ступни, колени, доходит до пояса. Небольшая грудь подымается и какое-то время остается на поверхности, но затем скрывается и она. Женщина делает еще один шаг. Черная гладь доходит ей до подбородка.

– Джинджер! – пытается остановить ее Говард.

– Я должна, – говорит она и делает еще один шаг.

Все. Кругов и тех нет. Лишь темная монолитная гладь.

* * *

Делл выпустила к потолку струю синего дыма.

– Никогда прежде не занималась любовью в чужой кровати, – призналась она.

– Понравилось?

– Не знаю. – Она затянулась, наблюдая, как разгорается красный уголь на конце сигареты. – Мы лежим здесь удовлетворенные и счастливые и нам совершенно наплевать на то, что происходит сейчас с Говардом и его женой.

– Меня это устраивает.

– Правда? – Делл повернула голову, посмотрела на своего любовника. – Знаешь, Кевин, иногда мне кажется, что ты просто трус.

– Хотела бы поменяться местами с Джинджер?

– Нет. – Она вспомнила Хэйли. – Может, ты и прав – у каждого из нас своя судьба…

– Твоя сигарета… – напомнил Кевин. Делл вздрогнула. Серый пепел упал на одеяло.

– Черт! – Она спешно смахнула его на пол. Села в кровати. – Давай оденемся и вернемся на диван.

– Зачем?

– Не знаю. – Она закрыла глаза и тяжело вздохнула. – Просто… Просто, если Говард вернется утром и застанет нас здесь…

– И после этого ты называешь меня трусом?

– Это другое.

* * *

Ожидание стало невыносимым.

– Джинджер! – тихо позвал Говард. – Джин…

Озеро вздрогнуло, выплевывая на берег обнаженное женское тело.

– Джинджер! – Говард подхватил ее на руки. Черная слизь стекала по бледной коже. – Дыши, родная! Пожалуйста, дыши!

Изо рта Джинджер вырвалась черная струя, ударив ему в лицо. Воздух со свистом наполнил легкие. Джинджер открыла глаза, согнулась пополам и зашлась кашлем.

– Как ты? – спросил Говард, бережно обнимая ее за плечи.

– Я не знаю, – прошептала Джинджер.

– Я думал, что потерял тебя, – голос Говарда дрожал. – Думал, что потерял… – Он поднял платье своей жены и попытался прикрыть им ее тело.

– Что ты делаешь?

– Я не знаю. – Говард остановился. Черная слизь обжигала кожу, оставляя красные пятна. – Нужно срочно вытереть тебя! Нужно…

– Перестань. – Джинджер отстранилась от него.

– Но ведь… – Говард отдал ей платье.

Она поднялась на ноги и попыталась одеться. Ткань прилипла к мокрому телу и затрещала по швам.

– Давай помогу, – сказал Говард.

Пальцы не слушались, и все, что ему удалось, так это опустить кружевной подол чуть ниже округлых ягодиц жены. Ноги ее дрожали. Колени, казалось, были готовы подогнуться в любую секунду.

– Ты можешь идти? – спросил Говард, поднялся на ноги и, не дожидаясь ответа, взял на руки.

Она обняла его за шею, прижалась к нему, делясь своей всепроникающей дрожью.

– Никогда не думал, что ты такая тяжелая, – признался Говард, споткнулся о камень и едва не упал.

В озере за спиной что-то булькнуло. Говард обернулся, увидев черный пузырь, поднявшийся над монолитной гладью.

– Все будет хорошо, – сказал Говард, заставляя себя оторвать взгляд от поверхности пузыря, на которой отражались два изможденных лица, искаженные бесконечными трансформациями и игрой красок. – Все будет хорошо…

* * *

Теперь выбирайся из своего убежища. Женское тело маячит перед глазами, словно ты долго-долго смотрел на солнце, получив ожог сетчатки. Камни мешаются под ногами. Их острые грани режут кожу на твоих ступнях. Нужно было обуться перед тем, как выходить из камеры, но разве это сейчас важно?! Конечно, нет. Есть только запах духов и дрожь во всем теле. Джинджер. Да. Произнеси это имя, почувствуй его на своих губах. Когда долгие годы видишь одних мужиков, то любая женщина начинает казаться красавицей. Но что они с Говардом делали здесь? Что все это значит? И эти пузыри… Они всегда пугали тебя. С самого первого дня, как здесь появилось это озеро. Некоторые зеки говорят, что если долго смотреть на них, то можно сойти с ума. Чушь! Ты знаешь, что все дело в этом черном порошке, который ты продаешь им. Знаешь, но на пузыри все равно стараешься не смотреть. Теперь остановись. Видишь? Черные стринги прямо под твоими ногами. Всего лишь ткань, что она может значить, после того, как ты уже видел, что под ней?! Сделай еще один шаг. Посмотри на черный бюстгальтер. Та же история! Прямо как в юности, когда ты с друзьями пробирался в женское общежитие. Ночь, женщины и нижнее белье, разбросанное повсюду. Но Говард… Все это странно, словно уличить Бога за онанизмом или чем-то в этом роде… Поверхность озера вздрагивает. «Бульк». Не смотреть! Не смотреть! Не смотреть! Но ты смотришь. Еще один пузырь поднимается над монолитной гладью. Не стоило тебе принимать этот черный порошок самому. Ох, не стоило… А переливающийся пузырь уже проникает в твою голову, и ты начинаешь переливаться и менять формы вместе с ним. И что самое странное, тебе это нравится. Очень нравится. И ничто уже не имеет смысла. Даже женское тело. Ты спокоен и умиротворен.

Глава третья

Утро наступило как-то внезапно, словно сон, в котором нет никакого смысла, но есть определенные правила, сути которых невозможно понять. Говард остановил машину возле своего дома, поднял Джинджер на руки, перенес через порог. Грязные ботинки, оставили на ковре коричневые следы. Прихожая, гостиная, смежная спальня.

– Черт! – Делл открыла глаза, натянула одеяло, скрывая наготу. – Мы не знали, что ты вернешься так рано, – сказала она бывшему мужу.

Он не ответил. Просто стоял возле кровати и держал на руках Джинджер.

– Кевин! – ткнула в бок своего любовника Делл.

– Вижу, – он сонно щурил глаза. Его одежда лежала возле кровати. – Не возражаешь? – спросил он Говарда, поднялся на ноги и, встав к нему спиной, начал натягивать брюки.

– Говард? – тихо позвала Делл. – У вас все в порядке?

Он не ответил.

– Ты бы оделась сначала, – посоветовал Кевин, поднял с пола нижнее белье и бросил на кровать.

– А где мои брюки?

– Не знаю. Где ты их оставила?

– Черт! – Делл застегнула бюстгальтер и выбралась из-под одеяла.

Говард уложил на освободившуюся кровать Джинджер и лег рядом.

– Может, их раздеть? – спросила Делл.

– По-моему, они уже спят, – сказал Кевин.

– По-моему, они спали еще, когда вошли. – Она стянула с Джинджер грязное платье. – Раздень пока Говарда.

– Нет.

– Черт! Ну, помоги, хотя бы. Он такой тяжелый! – Она сняла с ног бывшего мужа ботинки, расстегнула ремень на брюках. – Какие же они оба грязные! Приподними его, я сниму рубашку.

– Почему на Джинджер нет нижнего белья?

– Откуда я знаю? Укрыл бы ее одеялом лучше, чем пялиться!

– Делл!

– Что?

– Успокойся.

– Извини. Не знаю, что на меня нашло. – Она посмотрела на оставшиеся на Говарде трусы, махнула рукой и ушла в гостиную. – Уже почти семь…

– Хэйли нужно отвезти в школу?

– Не маленькая, дойдет сама.

– Как знаешь. – Кевин заглянул в детскую. – Что будем делать с Майклом?

– Не знаю.

– Может, возьмешь его пока к себе?

– Джинджер меня убьет.

– Джинджер спит, и Говард, кстати, тоже. И неизвестно, когда они проснутся. Хочешь, чтобы ребенок бродил по дому один?

– Черт! – Делл надела плащ, достала ключи от машины и бросила их Кевину. – Иди, садись за руль, я пока разбужу Майкла. Черт! Не напугать бы…

* * *

Врач принял Лео лично и вне очереди, словно чувствовал за собой вину за то, что Даун сбежал из больницы во время его смены.

– Ну, могу смело заверить, с вами все в порядке! – сказал врач Лео профессиональным тоном. Даже улыбка и взгляд, и те были профессиональными. Ничего естественного. – Печень, конечно, немного подпорчена алкоголем, но, поверьте мне, от этого не умирают, по крайней мере, в ближайшие лет пятьдесят, уж точно!

– А как же… – Лео вспомнил рассосавшиеся шрамы и замолчал, пытаясь подобрать нужные слова.

– Вот только с группой крови в личном деле немного напутали, но…

– С группой крови?

– Не волнуйтесь! Такое бывает. Стажеры приходят на практику, вот им и дают заполнять личные дела пациентов. – Врач профессионально улыбнулся. – Не доверять же им сложные операции на сердце?! Представляете? Если они с группой крови не могут разобраться, то, что будет с сердцем? Тостер или микроволновка?

– Понятно. – Лео взял из рук врача свое личное дело. На лицевой странице в графе группа крови «О RH+» было зачеркнуто и от руки написано: «AB RH-». – А вы уверены, что не совершили ошибку сейчас?

– Нет. Мы все перепроверили несколько раз. Представляете, если вам вдруг срочно понадобится переливание?

– Но, у меня, вроде как всегда была первая положительная…

– Вот стажеры! – Врач тяжело вздохнул, забрал у Лео папку и тщательно стер неверную надпись ластиком.

* * *

Ангер набрал домашний номер Говарда Смита. Нужно было срочно что-то решать, но в трубке были только гудки.

– Нужно подождать, – решительно заявил охранникам Ангер. – Уверен, Говард уже едет сюда. Бывает же, что будильник подведет или еще что… – Ангер достал сигарету, прикурил дрожащими руками. – Может кофе или чай?

Охранники хмуро покачали головой.

– Ну и ладно. Нам больше достанется, – Ангер туповато хихикнул. – Ну и денек, скажу я вам! – Он вспомнил Маршу. Успокоился. Руки и те перестали трястись. – Так что там у вас стряслось, говорите? – снова спросил он. – Ах, да! Стаппер… Возле озера… Стоит… – Ангер с надеждой посмотрел на телефон. Ну, где же Говард?!

Серия лифтов доставила его с верхних пиков на дно «Дедала». Над черным озером пульсировали и переливались десятки пузырей. Стаппер. Высокий, лысый, непропорциональный. Он стоял возле кромки озера, напоминая восковую фигуру, исполненную с такой тщательностью, что казалось, она вот-вот заговорит.

– И правда, стоит, – сказал Ангер, обходя вокруг Стаппера. – А что с его глазами?

Да. Действительно. Создатель этой восковой фигуры учел все, кроме глаз. Они были темными, лишенными привычных цветов и выражения. Лишь пустота и глубина черного цвета, уходящая куда-то далеко-далеко в необъятные пучины недосягаемого и непостижимого.

– Эй! – Ангер щелкнул пальцами перед лицом Стаппера. Никакой реакции. Ткнул его пальцем в грудь. – Как каменный, черт бы его побрал!

Один из охранников отыскал между камней стринги Джинджер.

– Что это? – спросил Ангер.

– По-моему, женские трусы.

– Вижу, что трусы! Как они попали сюда?

– И еще это. – Охранник указал на черный бюстгальтер.

– Нам нужен Говард! – закивал Ангер. – Без него не разобраться. Никак не разобраться!

* * *

Наклонив на бок голову, Хэйли разглядывала сводного брата Майкла.

– А он похож на отца, – сделала она вывод. – Определенно похож.

Майкл застеснялся и начал вертеть головой, словно страус, который ищет, куда бы спрятаться.

– Ты его смущаешь, – сказала дочери Делл.

– И что? – Хэйли пожала плечами. – Он же мой брат, значит, пусть терпит.

– Он всего лишь ребенок.

– Уверена, что его мать внушила ему, что я монстр или еще что похуже…

– Да он и говорить-то еще толком не умеет! – Делл разогрела сковородку, налила масло, разбила пару яиц. – Сходила бы лучше в магазин, купила для него молоко и хлопья.

– Значит, он теперь будет жить у нас?

– Какое-то время.

– А отец?

– Сделай доброе дело, сходи в магазин.

– А можно я возьму с собой Майкла?

– Нет.

– Почему?

– Потому что у нас нет коляски.

– Разве он не умеет ходить?

– Умеет, просто…

– Я бы хотела показать его друзьям.

– Я не взяла его одежду.

– А можно я приведу друзей сюда и покажу им, какого братика сделал мне отец?

– Нет.

– А если я позвоню отцу и спрошу разрешения у него?

– Просто сходи в магазин! – повысила голос Делл, обожглась о железную ручку сковородки и тихо выругалась.

* * *

Ангер взбежал по деревянным ступеням и постучал в белую дверь.

– Говард! – прокричал он. – Говард, ты там? – Ангер подождал, снова постучал, на этот раз громче, обошел дом, заглядывая в окна. – Говард! – Он увидел кровать и ноги своего начальника. Увидел женские бедра и то, что между ними. – Говард! Я не знаю, чем ты сейчас занимаешься, но ты нужен нам на работе! Ты слышишь? Черт! – Ангер вернулся к двери, постучал, собрался с духом и повернул ручку. – Говард? Если ты спишь, то сейчас самое время проснуться! Слышишь? – Он прошел в гостиную, осторожно постучал в дверь спальной. – Говард! – и очень тихо, себе под нос, – Черт бы тебя побрал! – Тяжело вздохнул. Сколько дверей ему придется сегодня открыть? – Я захожу. Слышишь? Если ты не одет, то не волнуйся, я закрою глаза. – Он вспомнил женские бедра Джинджер. Вошел в спальню. – Я ничего не вижу! Не пугайтесь!

Тишина. Даже как-то не по себе.

– Говард! – Ангер открыл глаза.

Начальник и его жена лежали на кровати. Одеяло скрывало женскую грудь и ноги, оставляя на виду обнаженные бедра. Ангер подошел к кровати и тронул Говарда за руку. Ничего. Никакой реакции.

– Эй. – Чувство недоброго тошнотой подкатило к горлу. – Хватит придуриваться! – Ангер посмотрел на Джинджер – на ее лицо, на бедра. Может, они отравились чем-нибудь? Или… Ангер сглотнул и прикрыл одеялом бедра Джинджер. – Говард. – Он склонился к его лицу, приподнял тяжелые веки. – Боже мой!

Глаза Говарда были черными и бездонными, как глаза Стаппера.

– Да что же это такое?! – Ангер шарахнулся назад, споткнулся о разбросанную на полу одежду Говарда и едва не упал, ударившись спиной о шкаф. – Черт! Черт! Черт!

В комнате стало слишком темно и душно. Ангер выбежал в гостиную. Увидел телефон, остановился.

– Позвонить в больницу, – говорил себе Ангер. – Снять трубку, набрать номер… – Он вздрогнул, испугавшись, что не сможет сейчас сделать этого. – Ты же мужчина! Соберись! Твой друг, может быть, умирает, а ты думаешь о том, что лучше всего убежать, запереться дома, лечь в кровать и выждать какое-то время, пока все не разрешится само собой! Да что ты за человек? – Он вспомнил Маршу. Вспомнил ее растущий живот. – Как ты позаботишься о ней, если не можешь набрать телефонный номер больницы? Всего один номер! Это же не сложно. Совсем не сложно. – Ангер протянул руку, заставив себя взять трубку. Пальцы не слушались. Мысли путались. Кнопки. Почему на них стерты почти все цифры? Что за ерунда? Неужели нельзя сменить телефон? Это же так просто! Зайти в магазин, выбрать нужную модель… – Соберись! – велел себе Ангер. – Это всего лишь телефон!

«Ты лежишь в кровати и умираешь из-за того, что поленился сходить в магазин», – подумал он, представляя себя на месте Говарда.

– Соберись, черт возьми!

«И никто не приедет, спасти тебя, потому что твой телефон настолько стар, что на нем невозможно набрать номер».

– Соберись!

* * *

Лео достал из кармана смятый листок формата А4, с распечаткой фамилий и адресов всех женщин, которые стали жертвами Дауна, до того, как его посадили в тюрьму и сварили в котле для стирки белья. Список был длинным, и Лео чувствовал, что Даун опережает его. Но чего он хочет добиться? Почему он решил, что должен навестить всех женщин, которым некогда сломал жизнь? Лео постучал в дверь квартиры Лизы Хорн.

– Кто вы? – спросила женщина лет сорока, близоруко прищуривая правый глаз.

Лео смутился. На листке ничего не говорилось о том, что Даун, лишил эту женщину левого глаза. Он смотрел на нее, подбирая нужные слова, а стекляшка вместо глаза, поблескивала в тусклом солнечном свете, пробивающемся сквозь затянутое тучами небо.

– Простите, что приходится бередить старые раны, – сказал Лео. – Но я ищу одного человека… – Лео старательно избегал встречаться с женщиной взглядом. Глаза в глаза… Но у него их было два, а у нее один. Всего один… Лео выдохнул и заговорил о Дауне.

Лицо женщины стало бесформенным, черты смазались. Казалось, она балансирует на грани истерики и обморока, пытаясь выбрать какое из этих состояний сможет спасти ее от нахлынувших воспоминаний.

– Вы не видели его? Я имею в виду сейчас…

Женщина покачала головой.

– Понятно. – Лео хотел рассказать ей о намерениях Дауна, но не смог. – Простите, что побеспокоил. – Он повернулся к ней спиной, спустился с крыльца. Он знал, что женщина все еще стоит в дверях. Просто стоит, балансируя на грани своего сознания.

Он вышел на тротуар. Достал сигарету. Обернулся. «Она так и будет стоять, пока не придет муж или дети и не отведут ее в дом», – подумал он. «Или пока Даун, не придет к ней и не избавит от нанесенных им травм», – услышал Лео голос в своей голове. И мысли спутались. Разделились на две части. И одна из них принадлежала ему, а другая кому-то другому. «Что это?» – Лео тряхнул головой. «В тебе течет моя кровь», – сказал голос. «Нет!» Лео вспомнил доктора Харда. Вспомнил его профессиональную улыбку, профессиональный голос: «Стажеры!». «Это всего лишь стажеры, – сказал Лео. – Всего лишь ошибка». Он почувствовал себя слабым и незащищенным. Таким же, как Лиза Хорн, которая стоит в дверях своего дома и балансирует на грани сознания, выбирая обморок или истерику. «Я найду Дауна и убью его», – сказал Лео. «Ты найдешь Дауна и поймешь, кем стал сам», – возразил голос. «Нет!», – замотал головой Лео. Он готов был найти тысячу доводов, чтобы доказать голосу свою правоту. Но голос молчал. Голос в его голове.

* * *

Больница. Два часа спустя после того, как Ангер вызвал неотложку в дом Говарда и Джинджер.

– Вы уверены, что с ними все в порядке? – недоверчиво спросил Ангер врача с профессиональной улыбкой.

– Абсолютно! – заверил доктор Хард. – Вот только… – Он посмотрел на Ангера и завел старую пластинку о стажерах, которые вечно все путают. – Подумать только, а ведь у Джинджер такое сложное заболевание! Что если бы ей срочно понадобилось переливание крови? Ох, уж эти сорванцы!

– А что не так с их группой крови? – спросил Ангер.

– Ровным счетом ничего, – улыбнулся врач, потом вспомнил Лео, нахмурился. – Ну, если не считать, что она у них очень редкая.

– А глаза?

– А что глаза?

– Они были черными, как ночь.

– Черными, как ночь? – врач подозрительно посмотрел на Ангера. – Вы уверены, что видели… ну… то, что видели.

– Да, – Ангер смутился. – Наверно.

– Может быть, вам показалось? – врач, словно выуживал из него признание в сумасшествии.

– Может быть, – решил не искушать судьбу Ангер.

Молодая медсестра без стука вошла в кабинет.

– Прошу прощения, доктор Хард, – сказала она, но вас срочно просят пройти в рентген кабинет.

– Хорошо. – Врач посмотрел на Ангера. – Извините, что ухожу вот так, но сами понимаете…

– Работа, – закончил за него Ангер.

– Да.

– Могу я увидеться с Говардом?

– А почему бы и нет? – Доктор Хард по-отечески хлопнул его по плечу. – И никаких черных глаз!

– Никаких, – пообещал Ангер.

Он вышел из кабинета, отыскал палату Говарда Смита и, открыв дверь, заглянул внутрь.

– Ангер! – Говард отошел от окна. – Наконец-то, хоть одно знакомое лицо! Да заходи же! Заходи!

Ангер осторожно переступил через порог. Посмотрел на пустую кровать.

– Как ты? – Он заставил себя посмотреть в глаза начальника. Обыкновенные. Самые обыкновенные глаза. – Я думал…

– Врач сказал, что это ты похлопотал, чтобы меня определили сюда? – продолжая улыбаться, спросил Говард.

– Я думал, что ты и Джинджер… Ну…

– Думал занять мое кресло? – став вдруг серьезным, спросил Говард. Он подошел к Ангеру. Навис над ним. – Да, ладно! – Лицо его вновь просияло. – Расслабься. Я шучу. Просто шучу! – голос его стал заговорщически тихим. – Слушай, раз уж ты определил меня сюда, то, может, соизволишь теперь съездить ко мне домой и привезти мою одежду, а то, кроме трусов у меня ничего нет.

– Одежду? – Ангер безрезультатно пытался заставить мозги работать. – Ты что уже уходишь отсюда?

– Так, значит, ты все-таки хотел посидеть в моем кресле?

– Нет. Я даже и не…

– Да успокойся ты! – Говард одарил его снисходительной улыбкой. – Просто съезди ко мне домой и привези одежду, а я пока навещу Джинджер. Думаю, она тоже в шоке от случившегося.

* * *

– Этого не может быть! – заявил доктор Хард своему коллеге. Он снова и снова смотрел рентгеновские снимки и результаты анализов Джинджер Смит. – Такого не бывает! – качал он головой, и весь его профессионализм катился в тартарары.

– Я вижу то, что я вижу, – сказал коллега. – Вспомни пациента, который сбежал вчера из своей палаты.

– Да, – доктор Хард задержал дыхание.

– Что ты делаешь?

– Пытаюсь собраться с мыслями.

– И как, получается?

– По-моему, да. – Доктор Хард шумно выдохнул и повторил процедуру.

– У меня есть хорошее успокоительное, – предложил ему коллега. Хард покачал головой, не открывая рта. – Когда закончишь свою терапию, думаю, нужно будет сходить и рассказать обо всем Джинджер Смит.

– А что если это какая-то ошибка?

– В смысле?

– Ну, как с группами крови. У того охранника, помнишь? И теперь у Смитов. Представляешь, как ты будешь себя чувствовать, если тебе сначала скажут, что ты умираешь, а через месяц скажут, что ты здоров, как бык?

– Я буду рад.

– Да. Но все равно нужно провести повторные анализы. На всякий случай. Да и того пациента, который сбежал, хорошо было бы найти и обследовать. Что если это как-то связано?

– Как?

– Не знаю. Но вдруг… – Доктор Хард снова сделал глубокий вдох и задержал дыхание.

– Уверен, что не нужно успокоительное?

– Гму-гму, – затряс головой Хард, не открывая рта. – Гму-гму.

* * *

Бежать! Это было первое, о чем подумала Нина, когда увидела свое новое лицо. Вернуться в Селену, найти старых друзей. Нет. Она не чувствовал презрения к той жизни, которой жила последние двадцать лет, по крайней мере презрения не стало больше, после того, как ей вернули прежнюю красоту. Она просто не могла себя представить в этом городе. Рон любит ее, но, увидев новое лицо жены, начнет сходить с ума от ревности и подозрений. Подруги тоже, скорее всего, отсеются, испугавшись, что она уведет у них совершенно не нужных ей мужей. На работе будут шептаться за спиной, сплетничать. Дочь и та, вероятно, начнет завидовать, потому что она как две капли воды похожа на отца. Нет. Всего этого Нина вынести не могла. По крайней мере не так сразу. Не за один день. Нина оделась и ушла из дома раньше, чем Рон вернулся с работы.

– Здравствуйте, – сказала она пожилой соседке.

Та не ответила. Лишь смерила ее осудительным взглядом и покачала головой, решив, наверное, что это любовница Рона.

– Ну, началось, – буркнула себе под нос Нина.

Она шла по городу и радовалась, что не встречает знакомых лиц. Она не бежала от перемен, она просто хотела выиграть время и немного подумать.

– Бутылку пива, – сказала она молодому бармену.

Он улыбнулся и долго не соглашался с тем, что такая красивая женщина будет пить пиво прямо из бутылки.

– Просто сделай то, о чем я тебя прошу и все, – отрезала Нина.

Отшив бармена, она просидела за стойкой около часа, а когда в бар начали набиваться люди, перебралась за свободный столик. Какой-то мужчина подсел к ней и на лад бармена, начал говорить, что она слишком красива, чтобы пить пиво. Он не нравился Нине, и она долго подбирала слова, чтобы избавиться от него.

– Филипп! – обрадовалась она, увидев знакомое лицо.

– Мы знакомы? – удивился он.

– Ну, конечно. – Нина вспомнила о переменах и соврала, что они познакомились год назад, но она уже не помнит где и при каких обстоятельствах. – Я и запомнила только имя и лицо…

– А это кто? – хмуро спросил Филипп, указывая на надоедливого мужчину за столиком Нины.

– Понятия не имею, – призналась она.

Надоедливый незнакомец ретировался. Они заказали еще пива.

– Давно не слышала комплиментов в свой адрес, – сказала Нина.

– Быть такого не может.

– Еще как может! – Она вспомнила свое прежнее лицо и передернула плечами. – Ты не поверишь, но я так долго была дурнушкой, что успела забыть, что такое мужское внимание.

– Я и не верю. – Филипп окинул ее внимательным взглядом. – Признайся, ты же не из нашего города.

– Скажем так, я родилась здесь. – Она весело рассмеялась. Выпитое пиво вскружило голову. – А если честно, то я жена Рона, ты его знаешь, вы работали вместе год назад.

Филипп нахмурился и наотрез отказался верить в это.

– Если бы у Рона была такая жена, то я бы ее точно запомнил!

– А вот я тебя запомнила. – Нина помрачнела. – Но ты даже не посмотрел на меня тогда.

– Не понимаю, где были мои глаза?!

– Да. – Ей захотелось ударить его, сделать ему больно. – Скажи, ты бы хотел сейчас заняться со мной любовью?

– Прямо здесь?

– Ну, почему здесь. Можно у тебя. Ты ведь все еще живешь один?

– Не знаю, откуда ты знаешь обо мне так много, но…

– Я же сказала…

– Перестань! Я вспомнил жену Рона. Никакая косметика и никакой наряд не превратят это чудовище в такую, как ты.

– Ты так думаешь? – Нина сжала зубы.

– Уверен. – Филипп поднялся из-за стола. – Так ты все еще хочешь уйти?

* * *

Ангер остановил машину возле дома Деллавейн Смит.

– Подождешь меня здесь, ладно? – сказал ему Говард.

Ангер кивнул. Говард открыл зеленую калитку, постучал в дверь.

– Папа пришел! – закричала Хэйли и потянула его в дом.

– Это надолго, – недовольно буркнул Ангер.

– Как ты? – спросила Говарда Делл.

Майкл сидел на ковре в гостиной и играл с куклами Хэйли.

– Как у себя дома, – сказал Говард, беря сына на руки.

– Ты извини, что я его забрала, просто…

– Ничего страшного, – успокоил бывшую жену Говард.

– А как же Джинджер?

– Думаю, она не будет против.

– Вот как? – Делл взбила непослушные волосы. – Хэйли, принеси одежду Майкла…

– Не нужно, – остановил ее Говард.

– На улице холодно.

– Я предпочел бы, чтобы ты оставила сына у себя на ночь, – сказал Говард, играя с Майклом. – Если, конечно, ты не против.

– Вот здорово! – обрадовалась Хэйли.

– Джинджер оставят на ночь в больнице, а мне нужно кое-что уладить на работе, – пояснил бывшей жене Говард.

– Она… – Делл посмотрела на дочь.

– Врачи сказали, что с ней все в порядке, – Говард позвал Хэйли. – Возьми его в свою комнату, и поиграйте, нам с мамой надо поговорить.

Хэйли улыбнулась и смущенно поджала губы, словно застала родителей за чем-то непристойным.

– В больнице все в шоке, – сказал Говард, когда они с Делл остались наедине. – Понятия не имею, откуда ты узнала, что это поможет, но спасибо. – Он обнял ее. Прижался губами к ее щеке.

– Что ты делаешь? – спросила Делл.

– Ничего, – Говард обнял ее за талию, запустил руки под свитер. – Пойдем в спальню.

– Не стоит.

– Я просто хочу тебя отблагодарить.

– Нет.

– Ты такая горячая.

– Я сказала, нет! – Делл оттолкнула его от себя. – Что на тебя нашло? – Говард смотрел на нее, и губы его улыбались отдельно от глаз. – Уходи, – велела Делл. – Уходи сейчас же! А завтра, вместо того, чтобы приходить, позвони. Я сама привезу тебе Майкла. Понял?

– Понял. – Говард пожал плечами. – Знаешь, я никогда не понимал тебя…

– Уходи!

– Никогда не понимал…

* * *

Филипп спал. Нина смотрела на него и не могла понять, что переполняет ее больше: злоба или разочарование. Все эти комплименты и оскорбления – непонятный, необъяснимый оксиморон. Филипп говорил, как она красива. Филипп говорил, как она уродлива. Она была женой Рона. Она не была женой Рона. «Все это неважно», – услышала Нина голос в своей голове. «Что мне теперь делать?» – тихо спросила она себя. «Ничего не нужно делать, – сказал голос. – Возвращайся домой и продолжай жить своей жизнью». «Но я не могу. Они не примут меня такой!». «Примут, – пообещал голос. – Скоро они все станут такими, как ты». «А какая я?» – спросила Нина, вспоминая себя красивую и себя уродливую. «Теперь ты счастливая, – сказал голос. – Теперь у тебя есть все, о чем ты мечтала». «Но у меня все это уже было. И даже больше». «Но мир отнял у тебя это». «Да». «Жестокий мир». «Да». «Несовершенный». «Да». «Скоро это изменится. Ты хочешь, чтобы это изменилось?». «Да». – Нина наклонилась и поцеловала Филиппа. Он открыл глаза.

– С кем ты разговариваешь? – сонно спросил он.

– С тобой. – Она улыбнулась и встала с кровати. – Разве ты не слышишь?

– Что я должен слышать?

– Голос. Он в твоей голове. Слышишь?

– Я не знаю. – Филипп тупо оглядывался по сторонам. – Здесь есть кто-то еще?

– Только мы, – снова улыбнулась ему Нина, застегивая бюстгальтер. – Только мы и голос внутри нас.

Филипп поднялся с кровати и, пошатываясь, пошел в ванную.

– Мне нужно умыться, – сказал он, закрывая за собой дверь.

Лампа дневного света моргнула несколько раз и осветила ванную. «Все меняется, Филипп», – сказал ему голос.

– Кто здесь? – Он затравлено огляделся по сторонам. Что он пил сегодня?

«Это всего лишь ты сам».

– Нет. Я ничего не слышу! Ничего… – Он замолчал, услышав, как хлопнула входная дверь. Выглянул из ванной. Комната была пуста. Нина ушла, бросила его, оставила один на один с безумием.

«Не нужно бояться, Филипп».

– Какого черта? – заорал он. – Что со мной происходит? – Схватив телефон, Филипп набрал номер городской больницы. – Какой позор. Боже. Какой позор! – Он бросил трубку, подошел к окну.

В соседском доме горел свет. «Она очень красива», – сказал голос. Филипп закрыл глаза, вспоминая Нину, сравнивая с Делл. «Нина, правда, жена Рона?» – спросил он голос в своей голове. «Он очень счастливый мужчина». «Я обидел ее». «Она простила тебя». «Я обидел Рона». «Он тоже скоро простит тебя». «Почему?» «Потому что все вы скоро станете братьями, Филипп. Все». В соседнем доме Делл подошла к окну и задернула шторы. «И даже она, – сказал Филиппу голос. – Нужно лишь подождать». «Я готов ждать». – Филипп вспомнил качели во дворе Делл и представил, как их общие дети смеются, качаясь на них.

– Я готов ждать, – сказал он, отходя от окна. – Готов…

Часть четвертая

Глава первая

Восстание было стихийным. Оно охватило Иях, разделило семьи и друзей.

– Они убивают друг друга, – сказал Моргану Харр. – Организация торговцев, которую возглавляет Доминик Крисп, спонсирует повстанцев. Во главе у них стоит некий Маню Гомиш, который некогда работал начальником местной полиции и после самоубийства действующего начальника снова занял его место. Без выборов, без одобрения из вышестоящих органов. Большинство служащих примкнули к нему, другие к последователям Барриса.

– Какое нам дело до Ияха, Харр? – устало произнес Морган. – У нас и в Селене проблем по горло.

– Подобные восстания вспыхивают повсюду. Мои агенты все еще сдерживают СМИ, но люди все равно узнают о Маню и Криспе, бросают все и отправляются в Иях, чтобы получить указания и действовать. И подобное происходит во всех крупных городах. Страшно подумать, что могло бы случиться, если пять лет назад мы приняли закон о свободной продаже оружия.

– Помнится мне, ты сам голосовал за принятие этого закона.

– Я был не прав, – отчеканил Харр.

– Отстранить бы тебя от занимаемой должности, вручить водяной пулемет и отправить на улицы разгонять толпы, – проворчал Морган. – Да вот только кого я поставлю на твое место? Правительство и то разбежалось кто куда.

– Не думаю, что сейчас подходящее время для того, чтобы бороться за власть.

– И что ты предлагаешь?

– Объявить военное положение.

– Я спрашиваю, что ты предлагаешь в отношении себя?

– Вы собираетесь судить меня за то, что было пять лет назад?

– Почему бы и нет? Сколько прошло времени, а ты так и не устранил Эпплтона. Твои агенты переходят на его сторону. Беспорядки усиливаются, а ты лишь докладываешь и докладываешь. Может быть, ты с самого начала был не снами?

– Простите за своеволие, но я не отдам приказ убрать Эпплтона до тех пор, пока мы не сможем взять ситуацию под контроль. Повстанцы сильны, как никогда, и Эпплтон, неважно, на чьей он стороне, хоть как-то сдерживает эту силу. Без него организация торговцев ринется в бой. Она сметет все на своем пути и захватит власть.

– Так убери тогда Маню и Криспа. Хоть это ты можешь сделать?!

– Боюсь, вы не отдаете себе отчет в происходящем, судья. – Харр вытянулся в струну. – Эпплтон и организация торговцев хоть как-то контролирует народные массы. Даже если убрать их всех, мы лишь усугубим ситуацию. Начнется хаос, с которым мы не сможем бороться.

– Так иди и придумай, как с этим справиться, – сказал Морган, массируя пульсирующие виски. Головная боль резала сознание. – Ступай, Харр. Ступай. А у меня мигрень. И не забудь о том, что тебя ждет, когда все это закончится. Не забудь… Как же болит голова…

Харр осторожно прикрыл за собой дверь в кабинет судьи.

– Не спеши уходить, – сказала Клея Райт.

Свет в приемной был выключен. Она сидела за столом секретарши, прячась в рваных тенях и отблесках зимнего солнца, пробивавшегося сквозь грязное окно.

– Нам нужно поговорить с тобой, Харр.

– Я обо всем уже рассказал Моргану.

– Морган сломлен и не способен принимать решения.

– Что? – опешил Харр.

– Он связался с Землей и теперь ждет, когда они решат нашу судьбу.

– Какое им дело до тех, кто живет в четырехстах тысячах километров от них?

– Никакого, – согласилась Райт. – Если, конечно, они не решат, что из этого можно извлечь выгоду. Помнишь, как они впервые прилетели к нам? Сколько денег они потратили на эти экспедиции? И все ради чего? Лишь бы узнать, нет ли у нас чего-нибудь полезного для них. Но у нас ничего не было! И что в итоге? Лишь пара спутников, да непрерывная связь посредством которой они обменивают получаемые нами данные с телескопов на обратной стороне Луны, на устаревшие разработки, которые у них уже гроша ломанного не стоят! Да что говорить! Они даже на своей планете готовы устроить десяток войн лишь бы повысить стоимость барреля нефти или упрочить свое политическое влияние!

– Но, что им делать здесь?

– Может быть, захотят сохранить телескопы. Может быть, привести к власти своего человека, который национализирует все наши земли, а затем продаст лучшие из них Земным миллионерам, которых можно будет на старости лет отправить сюда и прибрать к рукам их власть на Земле. Или же сами переберутся сюда и устроят Третью Мировую Войну на родной планете. Все будет зависеть от количества прибылей. – Клея закурила. – Ты знал, что Морган велел провести анализы всех задержанных тобой последователей Эпплтона?

– Да.

– А ты знал, что все результаты он отправил на Землю?

– Разве у нас мало своих ученых, способных разобраться в этом?

– А ты видел эти результаты?

– Я военный, а не ученый.

– А я, по-твоему, всего лишь шлюха, которая сменила не один десяток постелей, чтобы добиться этой должности?

– Я не…

– Да, ладно, Харр. Я знаю, что у тебя есть личное дело на каждого из нас. Но знаешь что, мне это нравится. Не нужно притворяться и изображать добродетель.

– Куда ты клонишь?

– Давай, пройдем в мой офис.

– Я хочу знать, чего ты хочешь.

– Все чего-то хотят. – Клея встала из-за стола и поманила Харра за собой.

* * *

Огни города остались позади. «Ну, и черт с ним!», – подумала Биатрис Каплан, разгоняя свой «Форд» до ста пятидесяти километров в час. Четырех полосная дорога была ровной. Фары выхватывали из темноты четкие полосы дорожной разметки. «До Ияха триста километров», – сообщил дорожный указатель. Не снижая скорость, Бэт достала из бардачка бумажную карту. За последний месяц она поняла одно: ничему и никому уже нельзя доверять, даже дорожным указателям. Ты нужен до тех пор, пока нужен, а потом тебя либо выбрасывают на улицу, либо в подвалы и тюрьмы, где ты медленно гниешь, наслаждаясь своими знаниями, за которые ты и оказался там. Был еще и третий способ – убийство, но он казался слишком простым. Смерть не ломает твою жизнь, она лишь прерывает ее, а людям, которые стоят у власти этого всегда мало. Поэтому Бэт и бежала. Чемодан с бумагами лежал на заднем сиденье. Если она сможет добраться до Ияха, если сможет добиться встречи с Маню или Криспом, если они поверят ей… «Черт!» – Бэт засмеялась над собой. Столько «если» и ничего стабильного. Еще три месяца назад она была обыкновенным врачом с ремаркой «подающая надежды». Ей было двадцать семь, и жизнь, казалось, только начинается. Хорошая работа, хороший город, хороший дом… Даже любовник и тот был хорошим во всех смыслах этого слова.

– Лет через пять я добьюсь, чтобы ты возглавила одну из больниц Селены, – пообещал он, когда они только начали встречаться и, судя по тому, как быстро карьера Бэт пошла в гору, не собирался отказываться от этих слов. С политиками всегда так – либо свиньи, либо влюбленные идиоты…

Бэт закурила. Снизила скорость. Теперь торопиться было уже некуда. До Ияха оставалось меньше двух сот километров…

* * *

Представь себя в шкуре Харра. Теперь войди в кабинет Клео и закрой дверь.

– На ключ», – говорит она и предлагает выпить.

– Я на работе.

– Уже нет. – Клео улыбается и откупоривает бутылку дорого коньяка. – Закуривай.

Клея разливает коньяк по стаканам, достает из сейфа листок бумаги.

Что это? – спрашиваешь ты.

– Приказ о твоем аресте, – говорит она.

Ты вырываешь листок у нее из рук. Читаешь. Подписано самим Морганом.

– Здесь нет даты, – говоришь ты.

– Именно, – говорит она и забирает у тебя листок. – Понимаешь, что это значит?

Ты молчишь. Берешь стакан с коньяком.

– Все мы у кого-то на крючке, Харр. Выпей. Достань сигарету и закури.

– Ты за этим меня сюда позвала?

Она качает головой, подходит к тебе и говорит, что хочет занять место Моргана.

– Это что, какая-то проверка? – спрашиваешь ты.

– Нет, – говорит она. – И не волнуйся, за прослушку в этом здании отвечаю я.

– Если я сейчас развернусь и уйду отсюда…

– То тебя арестуют, а все остальное представь сам.

– И что мне делать?

– Мы можем обвинить Моргана в измене, бездействии, в пособничестве Земле…

– Так они все-таки вылетают?

– А я не сказала? – Клея улыбается. – Их, видишь ли, очень заинтересовали результаты анализов задержанных твоими агентами людей. Они что-то нашли у них в крови, и хотят лично принять участие в исследованиях.

– Они знают о беспорядках?

– Думаешь, им есть до этого дело?

Ты пожимаешь плечами, а Клея спрашивает тебя:

– Ты знал, что у всех задержанных одна группа крови? Очень редкая группа…

– И что это значит?

– Не знаю. По-моему, ученые считают, что это какой-то вирус. Он проникает в кровеносную систему, подчиняет сознание…

Спроси ее:

– Почему же тогда не заразились мы?

– Может для этого нужно время или физический контакт? Ты слышал, как правительство Земли боролось с наркоманией и проституцией?

– ВИЧ?

– Именно.

– Думаешь, они собираются использовать нашу беду в своих целях?

– Почему бы и нет. Это же идеальное оружие, если, конечно, научиться контролировать его.

– И ты считаешь, что это возможно?

– Нет! – Клея рассмеялась. – Это идиот Морган, верит во всю эту чепуху. Земляне просто прилетят сюда, воспользуются ситуацией и придумают какое-нибудь временное правительство, сделав нас своей колонией! Представляешь, каких-нибудь четыре человека прилетят и перечеркнут все, чем мы жили последние столетия?

– Ты говорила об этом с Морганом?

– Да. Я сказала, что это ты сообщил мне об этом. Вот он и выписал приказ о твоем аресте.

– Ты знаешь кто ты после этого?

– И даже хуже, – улыбается она и говорит, что у тебя теперь только два пути. – Либо в тюрьму, либо к звездам.

– Я, пожалуй, еще выпью, – говоришь ты, а она рассказывает, что механизм уже запущен.

– Я выбрала одну сучку из группы ученых, проводивших анализы. Биатрис Каплан. Ничего личного, сам знаешь, как это бывает… Обвинила ее любовника в предательстве и шпионаже. Выдала приказ на его арест. Мои люди арестовали сначала его, затем Бэт. Промыли ей как следует мозги и отпустили под подписку о невыезде. А через пару дней она нашла дипломат своего, уже покойного, любовника, в котором было все: результаты анализов, переговоры Моргана с Землей, договоры о сотрудничестве… И к тому моменту, ее мозги были уже настолько промыты, что единственно верным решением, чтобы спасти свою жизнь, она видела лишь вариант отправиться к Криспу и Маню и променять эту информацию на обещание защиты и убежища. Так что, думаю, Земляне нас не побеспокоят в ближайшее время, а вот Морган… – она замолкает ненадолго, смотрит тебе в глаза. – А потом мы объединимся с торговцами и совместными усилиями подавим восстание Эпплтона. В результате торговцы получат деньги и полную экономическую свободу, а мы власть и всю эту планету.

– И ты думаешь, что у нас получится?

– Хочешь знать, что я думаю? – Она отходит назад, садится на стол, сбрасывая на пол кипы бумаг. – Я думаю, что офисный стол должен выдерживать как минимум двух человек…

Так ты становишься еще одним из того не первого десятка (или сотни?), которых сменила Клея, и чувство такое, что это не ты, а она трахает тебя…

– Хочешь еще выпить, дорогой?

– Пожалуй.

* * *

Морган.

Головная боль становится невыносимой. Ты уже чувствуешь ее не только физически, но и где-то глубже, намного глубже. Твой город, твоя страна… Все катится в пропасть, и ты вместе с ним. Где же твой преданный пес, которого у тебя никогда не было? С кем поговорить, когда вокруг лишь те, кто ждет, когда ты оступишься, когда твоя слабость даст им возможность свергнуть тебя? И все ради чего? Ради кресла, на котором ты сидишь? Ради этого кабинета? Всего лишь дерево и гвозди! Нет. Оденься в черное и неброское, натренируй отсутствующий взгляд, натяни на голову вязаную шапочку и выйди вечером в город. Пешком, без охраны. Слейся с толпой. Иди по мокрым улица, заглядывая прохожим в глаза. Что видишь ты в них, кроме пустоты? А, может, эта пустота внутри тебя? Ничего не осталось. Годы выжгли сердце, превратив в бездушный мускул, который умеет лишь сокращаться. Тело здорово, но больна душа. Смотри глубже, слушай в себя. Маленькие черные черви, копошатся в твоей душе, неустанно пожирая ее несуществующую плоть. Как и твоя собака, которой никогда не было, бежит к своему хозяину, виляя хвостом. Никто не поймет тебя лучше, чем она. Видишь? Она садится рядом с твоим креслом и молчит. Положи руку на ее большую голову. Чувствуешь? Ты такой же, как и она – верный и одинокий в своем служении. И дорога эта, извиваясь, уходит за горизонт. Считай шаги до падения. Даже звезды срываются с неба. «Успел загадать желание? Нет? Очень жаль». Но это всего лишь метеоры, которые сгорают в слоях атмосферы. Звезды загораются и гаснут, но никогда не падают. Им некуда падать в «большом космическом ничто». И нет смысла: успел ты загадать желание или нет. Оно лишь плод твоей веры, продукт твоей жизнедеятельности, и чем больше желаний, тем сочнее кажется жизнь. «Короткая счастливая жизнь коричневого тапка», в которой куда интереснее, чем занимаются в кустах ожившие туфелька и тапочек, чем важность эксперимента по их оживлению. «Положи голову мне на колени, верный пес!» А за окном снова идет снег. Кружит, залетая в разбитые окна, и тает на дорогих коврах, превращаясь в грязь. Неужели в конце и есть начало? Кто выбрал тебя править этим миром иллюзий: Господь, народ или ты сам? И почему перемены страшат больше, чем бездействие? Может быть, сложить с себя полномочия, и позволить другим писать историю этой жизни? Но что тогда останется у тебя, кроме сердечной мышцы и червей в душе? Все отдано этой книге, в которой тысячи историй, принесено в жертву. Столько лет ты писал эту сагу, а в результате сага написала тебя. И вот ты сидишь и гладишь собаку, которой нет. Одинокий, старый и нет сил, чтобы позвать стекольщиков и заделать разбитые окна. И горизонт все ближе и ближе. И ты считаешь шаги, уходя в закат. Ты и твоя верная собака, которой нет, но которая для тебя сейчас самая настоящая из всего, что тебя окружает. И ты готов бросить все, что у тебя есть, лишь бы она осталась с тобой. И солнце садится. И ваши тени, молча, ползут за вашими спинами… Нет. Звезды не падают. Они лишь загораются и гаснут, а все остальное мы придумываем сами, чтобы разнообразить свою жизнь. И не считать шагов до горизонта. Не считать шагов…

* * *

– Знаешь, что меня поражает больше всего? – спросил Крисп, вглядываясь в глаза Биатрис Каплан. – Что мы люди, не смотря ни на что, продолжаем верить в человеческую тупость.

– Я просто хочу выжить, – сказала усталая женщина.

– И ты думаешь, деньги смогут тебе что-то гарантировать?

Она не ответила. Крисп снял трубку и велел Сиду зайти к нему.

– Отвези ее в закрытую часть Ияха и сдай людям Эпплтона, – сказал он помощнику Маню. Бэт обессилено уронила голову на грудь. – Все еще не хочешь сказать мне, кто тебя послал? – спросил Крисп.

– Я уже сказала все, что могла сказать.

Сид вывез ее из укрепленного офиса Криспа ночью. Вооруженные люди патрулировали пустынные улицы города, освещенные редкими фонарями.

– Не знаю, чего ты добиваешься, – сказал он женщине, – но там, куда я тебя отвезу, у тебя не будет не единого шанса уцелеть. Они обратят тебя в свою веру, и ты уже никогда не будешь той, кем ты являешься сейчас. – Он помолчал, давая время обдумать услышанное. Ее лицо ничего не выражало. Красивое, бледное лицо с отсутствующим взглядом. – Я не пойму, ты этого хочешь что ли? – не выдержав, заорал Сид.

– Я уже ничего не хочу, – тихо сказала женщина.

– Как ты не поймешь? – не сдавался Сид. – Это же война! Здесь нельзя вот так… Нужно определиться, выбрать, на чьей ты стороне!

– Какая теперь разница?

– Чертова дура! – процедил сквозь зубы Сид.

Фонарных столбов стало меньше. Желтые пятна света скромно освещали небольшие участки, отдавая большую часть улиц на растерзание ночи. Когда рабочих фонарей и вовсе не осталось, Сид остановил машину.

– Вылезай, – сказал он, не стараясь смотреть женщине в глаза. Она подчинилась. – И дипломат свой забери! Мы и без тебя все это знали…

Он уехал. Бэт шла по улице и слушала царившую вокруг тишину. Редкие снежинки падали с неба, украшая голые ветви деревьев. Далекий бело-голубой диск Земли висел высоко в небе. «Здесь все заражено, – думала Бэт. – Абсолютно все». Но страха не было. Он кончился незадолго до этого, и теперь на его месте оставалась лишь пустота. Небольшой фонтанчик возле стеклянной витрины цветочного магазина был завален снегом. Бэт набрала пригоршню холодной воды и сполоснула лицо. Ничего. Совсем ничего. Она наклонилась и сделала несколько глотков. И снова лишь тишина. «Может быть, это сон? – подумала Бэт. – Долгий красочный сон, в котором я брожу по тихим, спокойным улицам города своей мечты и пытаюсь найти дом, в котором останусь на всю свою жизнь?» Она выбрала дом, который ей понравился больше всего, и постучала в закрытую дверь. Открыли почти сразу.

– Кто вы? – спросил высокий темноволосый мужчина. Его голубые глаза были совсем не такими, как у Сида, и уж точно не такими, как у ее бывшего любовника. – Почему вы здесь? – спросил он Бэт.

– Я не знаю, – призналась она, подумала и решила рассказать, о своем сне.

– Это не сон, – сказал мужчина и отошел в сторону, пропуская ее в дом. В дом ее мечты…

* * *

Квартира Харра.

Выключи в детской свет и закрой дверь. Сын спит, и ты думаешь, что у него будет лучшее будущее. Думаешь и радуешься тому, что он еще слишком мал, чтобы понимать весь ужас настоящего, в котором вы сейчас живете. Служебная квартира расположена на восемнадцатом этаже хорошо охраняемого дома. Внизу вооруженные люди, в коридорах камеры наблюдения, в подвале автономный генератор, на случай отключения электропитания, вода, поступающая в водопровод дома, проверяется и фильтруется снова и снова…

– Ты пил? – спрашивает жена, когда ты ложишься в кровать.

– Немного, – признаешься ты, лежишь и смотришь в потолок, думая о том, что произошло сегодня днем в кабинете Клеи Райт.

– Хочешь, я приласкаю тебя? – спрашивает жена.

– Нет. Я слишком устал.

– Понятно… Сигареты на тумбочке, если хочешь, можешь курить здесь, – она поворачивается на правый бок, спиной к тебе.

Чиркаешь зажигалкой, слушаешь, как потрескивает разгорающийся табак. Тело кажется каким-то ватным, словно Клея высосала из него все соки. Что это было? Сегодня? Между вами? «Офисный стол должен выдерживать как минимум двоих». Нет. У твоего ребенка будет лучшее будущее. Такова твоя надежда, и чтобы не происходило, никто не сможет забрать эту надежду.

Телефон звонит, – говорит жена.

Прислушиваешься.

– И, правда, звонит.

Снимаешь трубку.

– Морган умер, – говорит Клея.

Ты не спешишь отвечать. Сейчас молчание кажется жизненной необходимостью.

– Ты нужен мне здесь, Харр.

Молчишь.

– Харр?

– Да?

– Ты слышал, что я тебе сказала?

– Да.

Теперь молчит она – слышно лишь тяжелое, напряженное дыхание.

– И ты приедешь? – голос Клео вкрадчивый, с оттенком безнадежности. – Ты нужен мне, Харр.

И снова молчание, сдобренное неровным тяжелым дыханием. Ты затягиваешься сигаретой и вешаешь трубку. Лежишь и смотришь в потолок, думая о сыне. И надежды о будущем тают. И ком поднимается к горлу.

– Кто это был? – спрашивает жена.

– Никто, – говоришь ты, и она продолжает спать.

Может быть, Клея права, и вы с ней действительно одного поля ягоды? «Все мы у кого-то на крючке, Харр». Да, но вот только как понять у кого и кто? Сигарета обжигает пальцы. Боль всегда приводит в чувство лучше, чем стакан воды, выплеснутый тебе в лицо. Ты встаешь с кровати и одеваешься. Врач Моргана говорит, что у судьи был сердечный приступ. Ты смотришь на Клею и думаешь, какое отношение она имеет к этому, и не умрешь ли и ты от сердечного приступа, когда она перестанет нуждаться в тебе? Обмякшее тело судьи покоится в кресле. Он умер за рабочим столом, окруженный бумагами и доносами. «Преданность – это самое ценное, что у нас есть, – сказал тебе когда-то Морган, процитировав фантаста своей молодости. – Преданность, соединяющая нас, связывающая слугу с покровителем, мужчину с любовницей». Помнится, вы говорили еще о каком-то идеале, но это было уже так давно… Да и какая теперь разница.

– Нужно сообщить о случившемся совету, – говорит Клея.

Ты вспоминаешь клятвы, которые вы давали друг другу в ее кабинете. Что может быть более ценным, чем клятва? Но мир обесценился. Весь мир. И вместе с ним обесценились клятвы. Вот ваше истинное лицо и назад пути уже нет.

* * *

Сид увидел Биатрис Каплан на третий день, после того, как оставил ее в темной части Ияха. Она постучала в двери его дома и долго стояла, дожидаясь, пока ей откроют.

– Как тебе удалось уцелеть? – спросил он, пряча свою наготу за дверью.

– Они отпустили меня.

– Такого не бывает.

– Но, я же здесь.

– Значит, ты одна из них. – Сид захлопнул дверь. – Уходи, пока я не пристрелил тебя!

– Они сказали, что я должна кое-что передать тебе.

– Я не слушаю тебя!

– Они сказали, что не хотят войны.

– Уходи!

– Они просто хотят жить, Сид!

– Это не ты говоришь!

– Это я говорю! Они не такие, как о них рассказывают.

– Как же!

– Они отпустили меня, дав возможность самой решать, с кем я захочу остаться!

– Вот как?

– А еще они сказали, что все мы должны объединиться перед лицом грядущей опасности.

– Что за опасность?

– Земляне. Никто не хочет, чтобы они совали нос в наши дела.

– Это точно. – Сид приоткрыл дверь. – Как ты прошла мимо патрулей?

– Они провели меня.

– Значит, они могут проникнуть сюда, когда захотят?

– Они не хотят причинять вам вреда.

– Ладно, – сдался Сид. – Заходи, у нас как-никак комендантский час. – И когда она вошла. – Ты уж извини, но мне придется тебя обыскать.

– Это лишнее.

– Так положено.

– Ну, если положено… – Бэт повернулась лицом к стене и подняла руки.

– У тебя не плохая фигура, – подметил Сид.

– Жить от этого, к сожалению, не легче.

– У тебя же был хороший любовник.

– И где я теперь?

– Да. Смутное время. – Сид отошел назад. – Можешь обернуться.

– Нашел, что искал?

– Нет, но это ничего не меняет. Это, как вирус, понимаешь? Он может быть в твоей крови.

– Я знаю что это. – Бэт одернула кофту и поправила бюстгальтер. – Они обо всем рассказали мне.

– Вот как? – Сид жестом предложил пройти в гостиную.

– Все еще не доверяешь мне?

– Нет.

– Знаешь, если я когда-нибудь смогу вернуться обратно к ним, то, наверное, попрошу сделать меня одной из них.

– Давай я дам тебе пистолет, и ты вышибешь себе мозги прямо сейчас.

– Это совершенно другое, Сид. – Бэт мечтательно прикрыла глаза. – Это словно довериться кому-то. Более мудрому. Более сильному. Тому, кто сможет позаботиться о тебе: успокоить тревоги, излечить раны. Тому, кто никогда не бросит тебя, не причинит тебе боль. Тому, кто всегда будет рядом… – она замолчала, увидев, как помрачнел Сид. – Я сказала что-то не так?

– Нет, просто… – Он вдруг вспомнил, что не одет. Смутился. – Извини, в последнее время я совсем забыл, что такое нормальная жизнь.

– Да. Я тоже. – Бэт отвернулась.

– Знаешь, – говорил Сид, натягивая брюки, – когда началось все это, я был рад. Хоть какой-то смысл, а так… – Он застегнул рубашку. – Можешь оборачиваться.

– Так тебе гораздо лучше, – улыбнулась Бэт. – Извини, что ты говорил?

– Моя жена была одной из первых, кто примкнул к людям Эпплтона. Она просто собрала все самое необходимое и ушла. Я вернулся домой, а ее нет. Три года мы жили, как кошка с собакой, каждый день, планируя детали развода, и я мечтал о том дне, когда это, наконец, случится. Нет. Не подумай, что так было с самого начала, просто после того, как наша дочь умерла от пневмонии, все стало каким-то ненужным, тягостным, что ли… Я думал, стоит мне развестись с женой и все изменится, но когда я, наконец, остался один, все стало только еще хуже. Воспоминания оказались сильнее обстоятельств. Я понял, что они часть меня и никуда от этого уже не деться.

– Я сожалею.

– Да. – Сид пристально посмотрел на Бэт. – Почему ты пришла именно ко мне?

– Потому что твоя жена сказала, что ты не такой жестокий, как остальные.

– Я так и подумал.

– Она все еще любит тебя.

– Она стала другой.

– Она всего лишь простила себя. – Бэт опустила глаза. – И тебя тоже.

– Думаешь, мы сможем когда-нибудь быть вместе?

– Думаю, в этом мире нет ничего невозможного. Нужно лишь по-настоящему хотеть этого. По-настоящему… Понимаешь?

* * *

Клея Райт пришла к власти через неделю после похорон Моргана. Щедрая на обещания речь, присяга и все такое… Шеффер выждал удобный момент и, когда они остались одни, обнял ее за плечи.

– Убери от меня свои руки! – прошипела Клея.

– Но, ведь…

– Все кончено! – Она оттолкнула его от себя. В глазах горел огонь.

– Ты не можешь вот так… – Шеффер замолчал.

Секретарша в короткой юбке прошла мимо. Ее голова была опущена, и она старательно притворялась, что ничего не заметила.

– Скажи спасибо, что она работает на меня, – процедила сквозь зубы Клея, когда они снова остались одни.

Сквозняк колыхал тяжелый черный занавес, отделявший их от трибуны, на которой Клео предстояло принести в этот вечер присягу.

– Значит вот так, да?

– А как ты хотел, Тед? – Она встретила его взгляд. Щеки ее горели, на губах играла улыбка.

Он шагнул к ней, схватил за плечи и прижал к себе. Смена светотехников о чем-то переговаривалась за соседней ширмой. Шеффер чувствовал запах сигаретного дыма. Чувствовал тонкий запах духов Клеи.

– Пусти меня!

– Кричи, если хочешь. – Он впился поцелуем в ее рот. – Кто теперь из нас боится огласки больше?

– Я сказала…

– Думала, сможешь бросить меня, а? – Он вздрогнул и отшатнулся назад.

Из прокушенной губы по подбородку текла кровь. Клея тяжело дышала.

– Сегодня в десять, – сказал Шеффер.

Голоса светотехников стали громче. Клея опустила голову и зашагала прочь.

– В десять! – напомнил Шеффер.

Достав носовой платок, он промокнул им прокушенную губу. Белая ткань окрасилась в красный цвет. Гладковыбритый мужчина в черном хорошо сидевшем костюме извинился и сказал, что здесь могут находиться лишь высокопоставленные персоны.

– Я всего лишь хотел выкурить сигарету, – извинился Шеффер, доставая пачку «Данхила».

– Вы сможете сделать это в другом месте, – настаивал мужчина.

– Вы знаете, кто я? – вспылил Шеффер.

Мужчина покраснел и покачал головой. Его левая бровь начала нервно подергиваться.

– Так сходи и узнай! – Выдохнул Шеффер и сплюнул на пол скопившуюся во рту кровь.

* * *

Забирайся в шкуру Сида и следуй за Биатрис Каплан. В эту ночь она твой поводырь, твой гид. Вы минуете частные дворики, редкие фонари, лающих собак…

– Не удивительно, что наши патрули не находят вас, – говоришь ты.

– Их, – поправляет Бэт.

Ты не споришь. Не можешь спорить, потому что в голове кавардак. И это не вирус. Это ты сам. Твои мысли и твои желания.

– Надеюсь, скоро все это закончится, – говорит Бэт.

– Что именно? – спрашиваешь ты.

– Все. Комендантский час, аресты, гонения, войны… – Она отворачивается и ускоряет шаг…

– Это здесь, – слышишь ты ее голос.

Смотришь на высокий деревянный сарай. Заходишь. Зачем ты здесь? «Да, черт возьми, хороший вопрос», – говоришь ты себе. Особенно своевременный. Ты одет в штатское, у тебя нет оружия, и назад пути уже нет… Твоя жена оборачивается, и все сомнения проходят. Перед глазами почему-то встают маленькие глиняные чашечки, которые она раскрашивала еще до того, как умерла ваша дочь. Ты приходил с работы, смотрел, как она это делает, и знал, что когда она закончит, чашечка будет выглядеть лучше, чем купленная в магазине. Разве ты хотел тогда чего-то больше, чем просто вот так стоять и смотреть, как она выписывает на глине тонкой кистью причудливые узоры? Смотреть и знать, что пока ты стоишь здесь, ваша дочь лежит в своей кроватке, и ей снятся сны. Яркие детские сны…

– Прости меня, – говоришь жене.

Она обнимает тебя, и ты слышишь, как бьется ее сердце.

– Возьми, – слышишь ее голос и чувствуешь, как она вкладывает в твои руки что-то холодное и хрупкое.

– Что это? – спрашиваешь ты, поднимаешь руку и видишь маленькую глиняную чашечку.

Ты помнишь их все, каждую деталь, но эта чашечка не одна из тех, что стоят на столе в гостиной. От нее все еще пахнет краской и кажется, что она все еще хранит тепло рук твоей жены. И ты начинаешь верить Бэт. Нет. Наверное, ты всегда верил ей, лишь боялся признаться в этом. Твоя жена не изменилась. Она просто обрела покой, который вы утратили после смерти дочери.

– Прости меня, – говоришь ты и видишь, как блестят ее светлые волосы. – Прости за все, что я делал последнее время.

Ее губы прижимаются к твоей щеке. Такие теплые. Такие знакомые.

– Я люблю тебя, – говорит она.

И все так просто и понятно…

* * *

Вместо свидания в десять часов Шеффер получил уведомление о переводе на новую должность. Он получил повышение, но радоваться причин не было. Аппетит всегда приходит во время еды. К тому же уезжать из Селены, никогда не входило в его планы. А тут…

С охранниками на плечах, Шеффер вломился в кабинет Клеи Райт.

– Что, черт возьми, все это значит? – проорал он, бросая на стол приказ о переводе.

– Твое повышение, – сказала Клея и посмотрела на охранников, которые все еще пытались скрутить Шеффера. Безуспешно пытались. – Все нормально. Вы можете идти.

Шеффер расправил плечи и одернул разорванный по швам костюм.

– Тебе нужно сменить охрану.

– Мне многое нужно сменить.

– И многое оставить. – Шеффер сделал шаг в ее направлении.

– Стой, где стоишь.

– У тебя есть кто-то еще, да?

– Какое тебе дело?

– Ты права, никакого. Я переживу. – Шеффер улыбнулся. – Раньше переживал и сейчас переживу.

– Нет. – Клея взяла выброшенный им приказ. – Возьми его и уезжай.

– Ты не посмеешь. После того, что я для тебя сделал…

– Считай что это моя благодарность. – Она положила приказ на стол, повернулась к Шефферу спиной и подошла к окну. – Не вынуждай меня менять решение.

Странная, недобрая тишина повисла в кабинете. Клея слышала, как бьется собственное сердце. Слышала шаги Шеффера за своей спиной, его тяжелое дыхание.

– Может быть, сделаем это в последний раз? – предложил он. – В память о том, что было. Здесь на этом столе…

– Нет, – голос ее предательски дрогнул.

– Не говори, что ты этого не хочешь.

– Не с тобой. – Она вздрогнула, почувствовав руки Шеффера на своих плечах.

Он развернул ее к себе лицом и поцеловал в губы.

– Пожалуйста, уходи, – сказала Клея, встречаясь с ним взглядом. – Не заставляй меня ломать твою жизнь.

– По-моему, ты ломаешь все, к чему прикасаешься.

– Я знаю. – Она отвернулась к окну и стояла так, пока Шеффер не ушел.

* * *

Все стало чужим и ненужным. Сид смотрел на Маню и Криспа и думал: «Если бы они могли проникнуть в дома последователей Эпплтона так же, как Бэт проникла в его дом, оставили бы они в живых хоть одного лидера? Наверное, нет. Бэт права. Они борются не за жизнь и свободу. Они борются за деньги, власть, контроль, который они чуть не утратили в последнее время. Навряд ли они знают, что такое тихая, спокойная жизнь. Любовь, семья, забота – все это так же далеко и недосягаемо для них, как Земля для жителей этой небольшой планеты. Они могут лишь говорить об этом, прикрываться идеалами и масками, но суть их всегда будет оставаться иной. Они одиноки и бездушны и ненавидят всех, кто не похож на них, кто находит счастье и покой в том, что для них всегда будет загадкой. Это как глиняные чашки, которые разрисовывала его жена. Всего лишь работа и ничего больше, но для кого-то они стоят дороже, чем все золото в банках. И бесполезно что-то объяснять и доказывать. Рожденный солдатом никогда не возьмет плуг и не полюбит землю, дарящую жизнь. Он умеет лишь забирать жизни, и хаос – среда его обитания, без которой он не сможет существовать. Так было, так есть и так будет. Порядок и хаос всегда идут бок обок, как гам и тишина, как ненависть и любовь. Разрушать всегда проще, чем строить. Отрицать, презирать и не предлагать никаких решений. Умеют ли они чувствовать? Знают ли они, что в мире есть что-то кроме материального и физического? Что-то кроме холодного расчета и металлических слов? Что-то, что может значить так много, что ты готов отдать за это свою жизнь, но так никогда и не подержать в руках, не прикоснуться, не ощутить его физических форм, потому что это намного глубже, чем то, что ты можешь увидеть. Это внутри тебя. В самом сердце. И никакие деньги и власть не смогут заменить это. Потому что это сильнее всех благ. И никто: ни Маню, ни Крисп, ни кто-либо другой из их числа, не смогут искоренить это. Потому что они не знают, что это существует. Но оно есть. И оно сильнее их».

И Сид знал, что будет бороться за это. Потому что в этом есть смысл. Потому что в этом и есть жизнь. И борьба эта будет не против чего-то или кого-то, она будет вестись во имя того, что ему дорого, во имя того, за что он готов отдать свою жизнь и не ждать ничего взамен…

* * *

Харр закрыл папку с личным делом Теда Шеффера.

– Я люблю тебя, – сказала неделю назад Клея и долго смотрела Харру в глаза, словно ожидая услышать нечто подобное в ответ. Потом они занялись любовью, и она отдалась ему с такой страстью и нежностью, что Харр почти поверил, что она любит его. – Скажи мне, – просила Клея. – Скажи мне, что любишь меня…

Харр вошел в ее кабинет и положил на стол папку Теда Шеффера.

– Почему ты отослала его в «Раках»? – спросил он.

– Ты знаешь, почему. – Клея даже не взглянула на папку Шеффера.

– Ты могла бы просто порвать с ним и все.

– Он мог навредить нам.

– Нам или тебе?

– Нам. – Она нерешительно посмотрела на Харра. – Тебе и мне, понимаешь?

– Нет. – Харр сглотнул слюну.

– Не хочу, чтобы что-то стояло между нами. А он… Он будет всегда напоминать тебе о том, что… – Клея опустила глаза и покраснела.

– Выглядишь, как влюбленная девчонка, – подметил Харр. Она не ответила. – Будет забавно, если нас сейчас подслушивают.

– Да, – согласилась Клея. – Если, конечно… – Она поджала губы.

– Что-то не так?

– Нет. Извини. Сама не знаю, что на меня нашло.

Харр ушел, но еще долго думал о смысле этой незаконченной фразы: «Если конечно…» Что это значит, черт возьми? Что за игра? «Клея не может любить меня. Она никого не может любить!». Харр сидел в кресле, наблюдая, как жена, возится с их сыном. «Может быть, я тоже никого не умею любить? – думал он. – Разучился? И в этом мы с Клей похожи, как никто другой? Может быть, она чувствует именно это? Или же просто хочет втянуть меня в свою очередную интригу? Пережевать, перемолоть и выбросить, как выбросила Шеффера? Чего же она хочет? И чего, черт возьми, хочу я?»

* * *

Они лежали в постели. Клея и Харр.

– Я хочу родить от тебя ребенка, – сказала она. – Не сразу, конечно. После того, как ситуация нормализуется и войдет в прежнее русло.

– Почему от меня?

– Не знаю. Просто так хочется и все. Хотя бы, подумать об этом.

– Я совсем не понимаю тебя последнее время.

– Я сама себя плохо понимаю последнее время.

– И что это за игра? – Напрямую спросил Харр.

– С чего ты взял, что это игра?

– А разве нет?

– Нет. – Клея легла ему на грудь. Посмотрела в глаза. – Разве ты играешь?

– Я?

– Скажи, ты играешь со мной? – Краска сошла с ее лица. Тонкие губы казались бескровными, с синеватым покойницким оттенком. – Забудь, – замотала она головой, слезла с кровати и начала одеваться.

– Клея! – позвал Харр. Она замерла – руки за спиной, петельки бюстгальтера почти застегнуты. – Я женат, Клея, – осторожно напомнил Харр.

– Я знаю. – Она все еще не двигалась. – Знаю, но… – Он видел, как дрогнули ее руки, выпустили лямки бюстгальтера. – Черт! Забудь…

Время, казалось застыло. Не в тот момент, а вообще. Замерло, как замирает природа, перед ураганом, и никто не знает, что будет в следующий момент. Просто стоят и ждут. И часы, дни, недели – все становится тягучим, как резина. «Она хочет выйти за меня замуж, – думал Харр. – Она переиграла меня. Поставила в тупик. А что потом? Что если, я скажу: нет? От меня избавятся, как от Шеффера? Отправят куда-нибудь на задворки жизни, поставив подпись под приказом о переводе, или же обвинят в предательстве и бросят в тюрьму, где я совершу самоубийство, не дожив до суда?»

Жена, готовила ужин. Харр смотрел на нее и думал, что сейчас, они далеки друг от друга, как никогда. Она ничего не понимает. Совсем ничего не понимает. Пользуется благами, которые приносит в ее жизнь супруг, и даже не задумывается о том, какова плата за все это. «Может быть, мне и Клеи действительно лучше быть вместе? – подумал Харр, но потом вспомнил о том, что стало со всеми неугодными ей людьми. – Она не успокоится, пока не избавится от моей жены. Может быть, сын и тот будет казаться ей помехой. Она избавится от всего, что сможет мне напоминать о прошлом, и не важно, что движет ею: любовь или корысть. Результат будет один».

Харр достал из сейфа пробирку с черным, как ночь веществом. Он не сможет убить Клею, не причинив вред себе и своей семье, но он сможет попытаться избавиться от нее, сделав свой ход раньше, чем его сделает она.

* * *

– Я люблю тебя, – сказала Клея, поднимая бокал с вином.

Харр смотрел, как она пьет, и думал, как много времени потребуется вирусу, чтобы подчинить себе сознание этой женщины.

– Какой-то странный металлический привкус, – подметила Клея.

Харр кивнул и, надеясь выиграть время, сказал, что хочет развестись с женой. Клея улыбнулась, но тут же помрачнела.

– Знаешь, я впервые в жизни не хочу причинять никому боль.

– Ты не делаешь ничего плохого. – Харр смотрел на бокал вина в ее руках.

– Но ведь ты же любил ее когда-то.

– Что это меняет?

– Не знаю. Мне кажется, если кого-то по-настоящему любишь, то не можешь причинить ему вред. Больше. Его боль… Она словно становится твоей болью.

– Сейчас я люблю тебя, – то ли соврал, то ли признался Харр, хотя, собственно говоря, это уже ничего не меняло. Для него не меняло. Но Клея расцвела. Щеки ее засветились румянцем. Глаза заблестели.

– Очень крепкое вино, – растерянно сказала она.

Харр промолчал. Он сидел на кровати и думал о чем-то своем…

Глава вторая

Судебное разбирательство деяний Савла Эпплтона началось в понедельник на нейтральной территории недалеко от Центрального городского парка. Здание суда не предназначалось для подобных слушаний ни размерами, ни общепринятой обстановкой, но, тем не менее, вход был открытым и никто не обращал внимания на мелкие нестыковки.

Странный это был процесс. Эпплтон сам надел на себя наручники и занял место ответчика. Он лично написал послания последователям Моргана и разослал их всем, кто мог бы по всем законам осудить его или оправдать…

– У меня было видение, – сказала Блэр за неделю до назначенного дня суда. Она вошла в комнату, где спал Эпплтон, взяла его ремень и связала им себе руки.

– Что ты делаешь? – спросил охранявший Эпплтона Гарри.

– Голос сказал мне: Вот так и свяжут власти владельца этого пояса и отдадут в руки врагов. – Она закрыла глаза и села на стул.

Гарри долго смотрел на нее, обдумывая услышанное.

– Мы должны рассказать об этом Савлу, – решил он.

– Зачем? – спросила Блэр, не открывая глаз.

– Он не должен страдать.

– Никто не должен страдать, Гарри.

Они замолчали. Ночь медленно катилась к закату. Эпплтон проснулся и открыл глаза.

– Что вы здесь делаете? – спросил он Гарри и Блэр.

Они переглянулись и рассказали ему о видении Блэр.

– Я готов не только к тому, что меня свяжут, но и к тому, чтобы умереть во имя нашего дела, – сказал Эпплтон.

– Они всего лишь ревнители закона, – возразила Блэр. – О тебе им говорили, что ты учишь всех, отступиться от их правил и образов жизни.

– Ради этого я и собираюсь устроить этот процесс. Не хочу бежать и строить интриги, уподобляясь им…

* * *

Толпа зевак расступилась, завидев Эпплтона. Какое-то время они лишь тихо перешептывались, но гул нарастал. Неизбежно нарастал, как лавина, как снежный ком, который лишь увеличивается по мере своего продвижения. И вот кто-то уже кричит, обвиняя Эпплтона во всех смертных грехах.

– Не слушай их, – говорит Блэр. – Когда-то мне платили за подобные действия. – Но к одному голосу прибавляется второй, третий… Толпа ревет, сжимая кольцо вокруг Эпплтона и его последователей.

– Немедленно разойдитесь! – громыхает голос из громкоговорителя.

Военные патрули разгоняют толпу дубинками и водяными пушками.

– Кто вы такие? – спрашивает молодой майор Эпплтона и последователей.

– Смерть ему! – кричат самые стойкие из собравшихся.

– Мы всего лишь хотели пройти в здание суда, – говорит майору Блэр.

– Так вы… – Майор смолкает и признается, что они совсем не похожи на злодеев. – По крайней мере на тех, какими нам рисовали вас…

А толпа все ревет и ревет. Даже когда высокие двери закрылись, и началось предварительное слушанье, ее гул еще долго доносился до собравшихся, мешая Эпплтону произносить заготовленную речь. Собравшиеся в зале суда люди то замолкали, то начинали негодовать, заставляя судью снова и снова просить тишины…

* * *

Вечер. Дверь в камеру открывается. Пара молчаливых солдат привязывает Эпплтона к кровати.

– Что может быть лучше хорошей порки? – спрашивает их Рик Энин.

Солдаты смеются. Плеть рассекает воздух.

– Разве это по закону? – спрашивает Эпплтон. – Я пришел сюда, доверившись вашим правилам…

– Правил нет, – говорит Рик, но не спешит поднимать плеть. – Ты ведь был одним из нас. Разве ты не знаешь, как работает эта система?

– Все можно исправить, Рик.

– Мы всего лишь инструменты.

– Нет. Это плеть не может восстать против рук палача, а мы – люди. Разве ты хочешь делать то, что собираешься?

– Это просто служба.

– Так и кому же ты служишь: закону или людям, которые велят тебе нарушать закон?

– Я не думаю об этом.

* * *

Оставив отведенный ему кабинет, Рик вышел на улицу и закурил.

– Что-то не так? – спросил Виктор Диш.

Рик не ответил. Какое-то время они молчали. По низкому ночному небу плыли рваные тучи.

– Странные настали времена, – сказал Рик. – Смутные.

– Ты имеешь в виду людей?

– Я имею в виду: не знаешь, кому служить, а кого бить плетью.

– Это война, – вздохнул Виктор.

– И за что ты воюешь? За свой журнал?

– За то, во что верю. За тех, в кого верю.

– Я верил в Эпплтона. Молился на него. Мечтал стать таким, как он, а сегодня… – Рик сплюнул себе под ноги.

– Не принимай близко к сердцу, – сказал Виктор. – Все это закончится раньше, чем ты думаешь.

– Что ты имеешь в виду?

– Тебе не сказали?

– Нет.

– Таких как Эпплтон нельзя судить. Они, как зараза. Прокаженные. Их нельзя оставлять в нашем обществе, иначе они заразят нас всех. Вирус проникнет в кровь и…

– Вы что хотите его убить? – опешил Рик.

– Либо мы, либо они, агент. – Они снова замолчали. – Знаешь, – сказал Виктор, решив, что в данной ситуации лучше говорить, чем молчать, – у меня есть девушка. Не в Селене. Она живет в маленьком городке и пишет книги о Земле, на которую никогда не сможет попасть. – Он закурил, убедился, что Рик слушает его. – Странные книги. Ни на что не годные. Но я никогда не говорю ей об этом. Не говорю, потому что не хочу потерять ее. Я могу лишь надеяться, что когда-нибудь она сможет понять это сама. И вот тогда я буду рядом. Но до тех пор, мне остается лишь ждать. Ждать и терпеть ее странности. Потому что я люблю ее. Понимаешь?

– Хочешь сказать, я тоже должен ждать и терпеть?

– Да, Рик. Ждать и терпеть. Потому что иногда мы не можем ничего изменить.

* * *

Их было сорок. Сорок мужчин, ведомых в это утро лишь одной целью – убить Эпплтона по дороге в суд. У них было оружие. У них была злость, ненависть и решимость. Никто не направлял их, кроме собственной ярости.

– Дай нам шанс, – попросил один из них судью Дрейка, рассматривавшего дело Эпплтона. – Всего один шанс.

Судья ушел в свой кабинет и долго совещался с помощниками, после чего вышел к просителю и дал свое согласие.

– Готов ли ты молчать об этом разговоре? – спросил судья.

– Как рыба.

– Готов ли ты умереть ради своего молчания?

– Они забрали у меня все, что было.

– Значит готов. – И судья отпустил его, сообщив время и маршрут.

Дрейк вернулся домой, и сон его был крепок и спокоен. Он проснулся в шесть утра. Побрился и позавтракал. Служебный автомобиль отвез его в здание суда. Был вторник, второй день слушаний по делу Эпплтона и людей собралось еще больше чем в понедельник. Их робость сменялась любопытством. Они стояли плотной толпой, заглядывая в окна проезжающих машин, и обсуждали события прошедшего дня. Они напоминали судье несмышленых домашних питомцев, которые вдруг решили понять смысл жизни их заботливых хозяев и теперь сидели на задних лапах и заглядывали в их глаза, ища ответы на свои вопросы.

«Ничего, – подумал судья. – Скоро это все закончится». Он прошел в здание суда через черный ход и занял свое место. Когда наступило назначенное время, Эпплтона все еще не было. Судья ждал. Десять минут. Двадцать… Он успел составить текст трогательных похоронок семьям погибших агентов, сопровождавших Эпплтона по дороге в суд. Успел взволноваться отсутствием новостей и успокоиться. Собравшиеся в зале суда люди начинали недовольно шуметь.

– Прошу тишины! – сказал судья, поднимаясь со своего места. – Прошу… – Он замолчал, увидев вошедшего Рика Энина. Ни крови, ни побоев, лишь немного дорожной пыли, да помятая форма.

– Прошу прощения, судья, – сказал Рик. – Но нам в целях безопасности пришлось изменить маршрут.

И следом за ним в зал суда вошел Савл Эпплтон. Живой и здоровый.

* * *

Речь обвинителей была долгой и богатой на факты.

– Этот человек, – закончил один из них, указывая на Эпплтона, – как минимум смутьян. Он возбуждает мятежи по всему миру и предводительствует некой сектой, которая отвергает правила и общепринятые устои. К тому же, у нас есть сведения, что его люди отравили воду в центральном водохранилище нашего города неизвестным нам вирусом. Уверены, допросив его, суд сам сможет узнать глубину и неоспоримость представленных нами фактов.

– Савл? – судья перевел тяжелый усталый взгляд на бывшего агента. – Савл Эпплтон, встаньте, пожалуйста. Готовы вы защищаться или признаете выдвинутые против вас обвинения?

– Для этого я и здесь. – Эпплтон поднялся на ноги. Спина все еще болела от побоев, но он был готов говорить. Готов пройти этот путь от начала до конца.

* * *

Вечер. Рик сидел в своем кабинете, ожидая, когда за ним придут.

– Почему, Рик? – спросил Виктор Диш. – Почему ты сделал это?

– Помнишь, ты говорил мне про девушку?

– Да.

– Я думаю, ты был прав. – Рик закурил, предложил сигарету Виктору. – Иногда мы не можем ничего изменить. Нам остается лишь ждать и терпеть, оставаясь верными себе и своей вере.

– Эпплтон все равно умрет, агент.

– Но не в мою смену, не на моих глазах.

Они замолчали, и лишь часы на стене, тикали, нарушая тишину и отмеряя неизбежность.

* * *

Обвинители столпились вокруг стола главного судьи Феста.

– Мы должны отправить Эпплтона в Центральный суд Селены, – говорили они, вкрадчиво вглядываясь в глаза судьи. – Его должны судить здесь, а не где-то на окраинах.

– Думаю, это не важно, – сказал Фест.

– Но, ваша честь…

– Я не хочу, чтобы его кровь осталась на моих руках, – Фест смотрел на обвинителей. – Я знаю о неудавшемся покушении. – Обвинители встревожено загудели. – Завтра я сам отправлюсь в здание суда, где слушается дело Эпплтона, и лично возглавлю процесс. Пусть некоторые из ваших предводителей пойдут со мной и пусть они обвиняют этого человека, если есть за ним вина.

– Мы найдем его проступки, – пообещали обвинители.

– Только не те, которые он совершил, работая на нас, – предупредил Фест. – Иначе, судить вместе с ним придется всех нас.

* * *

Среда. Третий день слушаний по делу Савла Эпплтона.

Фест занял судейское место и велел привести ответчика. Обвинители, с синими мешками под глазами от бессонных ночей, выступали один за другим, выдвигая бесчисленное количество обвинений. Предательство, мятежи, заговоры, не выполнение служебных обязанностей и даже не выплаченные налоги с тех сумм, которые люди, продавая свое имущество, приносили Эпплтону.

– Я не сделал ничего плохого против закона, – сказал Эпплтон, поднимаясь на ноги.

Фест жестом попросил у зала тишины. Они проигрывали. Они все проигрывали в этом безумном слушание. Оставалось лишь одно. Действительно, только одно…

– Хочешь ли ты пойти в Центральный суд Селены или хочешь, чтобы я судил тебя здесь, по этим обвинениям? – спросил Фест Эпплтона.

«Это война, – говорил себе судья. – Настоящая война. А на войне все средства хороши. Абсолютно все». Он посмотрел на обвинителей долгим взглядом. Он не станет собственноручно выносить Эпплтону смертный приговор, отдавая приказ, перевести его в Центральный суд Селены, зная, что по дороге подсудимый будет убит. Он даст ему право выбора, позволит самому решать свою судьбу.

– Я стою сейчас перед судом, где меня и должны судить, – сказал Эпплтон, и обвинители разочаровано выдохнули. – Я не сделал ничего дурного, и вы это знаете. Если я не прав и совершил проступок, заслуживающий смерти, я не пытаюсь избежать ее. Но если в словах обвинителей нет правды, то никто не может выдать меня им. Я требую суда нашего верховного правителя…

Эпплтон помолчал и смущенно спросил:

– Кто там сейчас стоит у власти?

* * *

– Эпплтон был твоим начальником? – спросил судья Фест.

– Был, – признался Харр. – Не так давно был, но… Столько всего произошло за последнее время…

– Да, – выдохнул Фест. – Вам удалось узнать, каким образом вирус попал в кровь Клеи Райт?

Харр отрицательно покачал головой.

– Мы держим ее в отдельной камере, но она говорит только… – он прервался. – Она говорит, что прощает того, кто это сделал.

Фест тяжело вздохнул.

– Из нее мог получиться хороший правитель.

– Да, – согласился Харр.

– Ты уже принес присягу? – спросил Фест.

– Два дня назад.

– Значит, ты уже можешь возглавить процесс над Эпплтоном?

– Странно, что он все еще жив.

– Обвинители просили меня выдать его им, но я сказал, что у нас не принято выдавать обвиняемого, прежде чем он встретиться лицом к лицу с обвинителями и получит право защищаться. И неважно насколько смутные у нас сейчас времена. Закон всегда должен оставаться законом…

– Да, – согласился Харр, вспоминая Клею Райт. – И что обвинители?

– Они не доказали ни одного из преступлений, о которых я ожидал услышать. Напротив, они вели с ним какие-то непонятные споры, в которых не было совершенно никакого смысла с точки зрения закона. Признаюсь честно, я не знаю, как вести это дело.

– Поэтому ты предложил Эпплтону рассмотреть его дело в Центральном суде Селены?

– Да. Но он потребовал, чтобы его оставили там, где начался процесс, до тех пор, пока ты не встретишься с ним.

– Я встречусь, – пообещал Харр. – Завтра. Но прежде, ты кое-что должен сделать для меня.

– Все, что в моих силах…

– Оставь красноречие, – прервал его Харр. – Я не могу лично отдать распоряжение о том, чтобы освободить Клею Райт из-под стражи, но вот тебе это под силу.

– Хочешь, чтобы я…

– Нет. Просто отпусти ее и все. Пусть идет, куда хочет.

– Но… – Фест с сомнением смотрел на Харра.

– Мы не тираны, судья, – сказал Харр, глядя куда-то в пустоту. – И пусть все знают об этом.

Фест долго молчал, обдумывая услышанное, затем осторожно кивнул.

– Кажется, я понимаю твой план, – сказал он.

– Нет никакого плана, – возразил Харр. – Просто отпусти ее и все.

* * *

Четверг. Четвертый день слушаний по делу Савла Эпплтона.

Здание суда украсилось флагами и какой-то незримой пышностью с появлением Харра и высокопоставленных лиц первого десятка, которые посчитали своим долгом последовать за правителем.

– Можешь говорить, – сказал Харр Эпплтону, и все присутствующие смолкли, даже обвинители и те перестали листать бесчисленные страницы своих толстых папок.

– Спасибо, – сказал Эпплтон, поднимаясь со скамьи.

Его речь началась с рассказа о молодости и жизни до нынешнего дня суда.

– Я всегда служил закону верой и правдой, – говорил Эпплтон, рассказывая о том, как преследовал и бросал в тюрьмы тех, кем сегодня был он сам. – Я наказывал их, не жалея ни сил ни времени, стараясь вынудить отказаться от их веры, и столь велика была моя ярость против них, что я отправлял своих агентов во все города, чтобы отыскали они и искоренили всех этих людей. – Эпплтон подробно рассказал о том дне, когда Гарри и Блэр пришли к нему, изменив его жизнь. – И вот я стою перед судом за надежду, которую дает нам то, что вы называете вирусом. Надежду на покой и благополучие, на мир и процветание. Надежду, которую можно увидеть в глазах каждой матери, которая смотрит на своего новорожденного ребенка. Считаете, что она думает о власти и карьере, о деньгах и богатстве? Нет. Она думает о своем ребенке и надеется, что у него будет самое светлое будущее, и ни за какие деньги и блага вы не сможете забрать у нее эту надежду. Вот о чем я говорю людям – о надежде. Она открывает им глаза и обращает их от тьмы к свету, от материального к духовному, от власти денег и разврата к чистому и непорочному, чтобы смогли они получить отпущение грехов своих и место среди тех, кто предался свету, благодаря вере в этот путь…

– Ты сумасшедший! – воскликнул Фест, хотя Эпплтон все еще продолжал говорить. – Большая ученость свела тебя с ума!

– То, что я говорю, правдиво и разумно, – возразил Эпплтон. – Харр хорошо знает дела подобного рода, и я могу свободно говорить с ним. И я уверен, что ни одно слово не ускользнуло от его внимания, ибо все это происходило на виду у всех. Харр! Веришь ли ты моим словам? Знаю, что веришь, – Эпплтон замолчал, и какая-то странная тишина повисла в зале суда.

– Думаешь, – сказал Харр, – меня так легко убедить стать одним из вас?

– Не важно, легко это или трудно, – ответил Эпплтон. – Но я молю Бога, чтобы не только ты, но все, кто меня слушает сегодня, стали такими как я… Каким я был, пока на меня не надели цепи.

И снова тишина и молчание.

* * *

Ночь. Долгая бессонная ночь. Харр, Фест, судьи и многие другие высокопоставленные лица.

– Эпплтон не сделал ничего, заслуживающего смерти или наказания, – слышит Харр чей-то голос.

– Он всего лишь безумец, – еще один голос.

– Или мудрец.

– Но кандалы нужно снять.

– Да, пожалуй…

Молодой майор стучит в дверь, подходит к Фесту и что-то шепчет ему на ухо.

– Патруль обнаружил тело Клеи Райт, – говорит судья Харру, так, чтобы никто, кроме них не слышал этих слов.

Харр молчит.

– Судя по всему, – продолжает Фест, – ее забили до смерти в части города, контролируемой людьми Эпплтона. Безумцы!

– Кого забили до смерти? – спрашивает судья, сидящий рядом с Фестом.

Фест смотрит на Харра, и Харр говорит:

– Клею Райт.

Новость разносится среди присутствующих. Сначала шепотом, затем гулом и какими-то ненужными возмущениями.

– Это всегда будет с нами, – тихо говорит Харр.

– Я не причастен к этому, – шепчет Фест.

– Ты читал Послание Иакова? – спрашивает отрешенно Харр.

– Нет, – говорит Фест.

Харр смотрит на него стеклянными глазами и говорит:

Иаков писал: говори и поступай, как человек, который будет судим по закону, дающему свободу. Ибо суд Божий будет безжалостен к тому, кто не знал милосердия.

– Ты говоришь про Клею Райт? – спрашивает Фест.

– Я говорю про всех нас, – говорит Харр. – Про всех нас…

* * *

Какой прок, если кто-то скажет, что верует, но не совершает добрых дел? Такая вера ведь не спасет его, не так ли?

Если брат или сестра нуждается в одежде или пище, и кто-то из вас скажет ему или ей: «Ступай с миром. Живи в тепле и сытости!», но не дадите ему или ей, того в чем они нуждаются, то какой же прок от этого?

Точно так же, если вера не сопровождается достойными делами, то сама по себе она мертва.

Но кто-то может сказать: «У тебя вера, а у меня дела! Покажи мне твою веру. Она ни в чем не проявляется! Я же покажу тебе мою веру, которая видна в моих делах!»

Ты веришь в то, что Бог – един? Прекрасно! Даже бесы верят в это и содрогаются.

Соборное послание Иакова 2:14 – 2:19

Глава третья

Старый, проржавевший до основания автобус, съехал на обочину и остановился. Торможение было экстренным, и вещи пассажиров полетели с верхних полок на головы своих владельцев.

– Что за… – выругалась сидевшая рядом с Баррисом женщина, сонно оглядываясь по сторонам. За окном, купаясь в ночной мгле, простиралась гористая местность.

Голос водителя успокаивал взволнованных пассажиров, уверяя, что ничего страшного не случилось.

– Это всего лишь колесо! Сейчас поменяем и поедем дальше.

– Вот так всегда! – сказала Баррису женщина. – Сначала говорят, что ничего не случилось, а потом тупо молчат и разводят руками. – Она поднялась на ноги, достала пачку сигарет и вышла на улицу.

Вернулся водитель и, обратившись к мужской половине, попросил помочь ему демонтировать колесо.

– Это надолго! – сказал кто-то из пассажиров.

Люди поднимались с кресел и складывали упавшие с полок вещи на прежнее место.

– О, Боже, мой чайный сервис! – звенел женский голос.

– Мои фотоаппараты! – возмущался мужской.

– Разойдитесь! Разойдитесь все! – кричал прыщавый подросток, заглядывая под кресла. – Вы не могли бы поднять ноги? У кого-нибудь есть фонарик?

– Какого черта ты тут ползаешь? – прогремел седеющий крупный мужчина, когда прыщавый подросток заглянул под кресло, на котором сидела его жена. Он поднял подростка за шиворот и встряхнул за плечи. – Ты что, извращенец? – Большой кулак сжался возле сального, вздернутого носа. Глаза подростка под толстыми линзами очков суетливо бегали из стороны в сторону.

– Змея, – тихо простонал подросток.

– Что?

– Я вез в банке змею.

– Змею? – Мужчина выругался, и, схватив жену за руку, потащил ее к выходу.

Набившиеся в автобус люди тревожно загудели.

– Что за змея? – спросил кто-то подростка.

Какая-то женщина завизжала, увидев закругленную голову, поднимавшуюся над коленями Барриса. Тонкое тело с желтыми продольными полосами обвивало его ноги.

– Пожалуйста, не двигайтесь! – начал было подросток. – Она еще очень молодая и…

Маленькие зубы впились в руку Барриса. Несколько женщин взвизгнули и упали в обморок. Схватив змею, Баррис выбросил ее в окно. Пассажиры столпились вокруг него, перешептываясь и давая советы. Вернулся водитель.

– Можно ехать, – сообщил он, увидел собравшихся вокруг Барриса людей и спросил, что происходит.

– Все в порядке, – заверил его Баррис. – Все в полном порядке…

До Иера оставалось сорок километров.

* * *

В дверь постучали – осторожно, застенчиво.

– Пойду, открою, – сказала Марша.

На пороге стоял Даун, и глаза его блестели от слез.

– Я искупил свою вину, – сказал он, вставая на колени.

«Обними его, – услышала Марша голос в своей голове. – Обними, потому что ему нужно прощение. Нам всем нужно прощение».

Ангер вышел к ним и сказал, что лучше войти в дом.

– Там тепло и тихо, – сказал он, поднимая Дауна с колен.

– Почему меня хотят убить? – спросил Даун.

– Никто не хочет тебя убить.

Даун рассказал о Лео.

– Он просто напуган, – сказал Ангер. – Я тоже был напуган, когда впервые почувствовал, что со мной что-то происходит. Но все это прошло.

– Мне страшно, – сказал Даун.

– Я горжусь тобой, – сказал Ангер.

Марша заварила чай и поставила на стол мед.

– Тебе нужно согреться, – сказала она Дауну. – Нам всем нужно согреться. – Она прижала руки к своему животу, чувствуя, как ребенок шевелится внутри.

* * *

Взгляни на мир глазами Барриса.

Автобус останавливается, и ты говоришь, что тебе пора выходить.

– Кто ты: пророк или демон? – спрашивает водитель.

Ты оборачиваешься и видишь тот же вопрос в глазах пассажиров. Скажи им, что тревоги скоро закончатся.

– Я бы хотела пойти с тобой, – говорит женщина, с которой ты ехал из Ияха.

– Мы все хотели бы пойти с тобой, – говорят пассажиры.

– Скоро мы все будем вместе, – обещаешь им ты. – Скоро мы все станем одним целым.

Выходишь из автобуса, а люди расходятся по домам, и ты чувствуешь, как последователей становится еще больше. Их дети, мужья, жены, родственники…

* * *

Голос звучит в голове, мешая мыслить. Лео вглядывается в окна, видит, как Ангер, Марша и Даун сидят за столом. Руки замерзли так сильно, что он почти не чувствует пальцев. Они стали чужими, как и все тело.

«Зачем ты делаешь это?» – спрашивает голос в его голове. «Зачем?» – спрашивает себя Лео. От страха остались лишь ошметки. Любовница сказала, что он не должен сопротивляться этому. Сказала, что это лучшее из того, что случалось с ней в жизни.

– Нет! – шепчет Лео, и стекло, к которому он прижимается, запотевает от дыхания.

Рядом кто-то тихо поскуливает. Он опускает голову – Бестия трется о его ноги.

– Пошла прочь! – говорит Лео.

В голове уже ничего нет. Собственное имя и то какое-то далекое и ненужное. «Дойти до конца, – говорит себе Лео. – Дойти до конца… А что в конце?» Он не знает. Он уже ничего не знает. Есть лишь лицо за окном. Даун. Он сидит за столом и пьет горячий чай. Лео сжимает руки. Борется с немотой. Перед глазами женщина со стеклянным глазом, которую искалечил Даун. Ярость придает сил. Еще совсем немного. Еще совсем чуть-чуть…

* * *

Брат возвращается в шесть, садится за стол и молчит.

– Что-то случилось? – спрашивает Кэт.

– Автобус сломался, – говорит он.

– Для тебя это так важно? – спрашивает она.

– Нет, – говорит он. – Важно то, что я вижу здесь.

– А что ты видишь здесь?

– Женщину, которая спит с тем, кому нет места в нашем городе.

– Кто тебе сказал?

– Голос, – говорит брат. – Он знает все и видит все.

Кэт хмурится и думает, что слова брата это какая-то странная гипербола, карикатура, шарж, вычитка из каких-нибудь легенд или чего-то в этом роде.

– Что плохого в том, что мне нравится этот мужчина? – спрашивает она.

– Кевин, – называет брат имя любовника сестры.

– Вы что знакомы? – удивляется Кэт.

– Он не такой, как мы.

Кэт молчит и подозрительно вглядывается брату в глаза. «Она не верит тебе, – слышит он голос в своей голове. – Она не хочет верить тебе».

– Ты должна измениться, – говорит брат.

– Я, пожалуй, пойду, – говорит Кэт.

– Ты не знаешь, от чего отказываешься, – тихо, без эмоций, говорит брат, но она уже не слышит его.

* * *

Джинджер берет на руки Майкла и целует в щеку.

– Хочешь посмотреть его комнату? – спрашивает она Хэйли.

Делл смотрит на дочь и пожимает плечами.

– Решай сама.

– Тогда я пойду, – говорит Хэйли.

Она одевается и выходит на улицу. Делл стоит у окна, наблюдая, как Джинджер усаживает Майкла в детское кресло, закрепленное на заднем сиденье машины Говарда. Все вроде хорошо, да что-то не так. Что-то не правильно.

Делл набирает номер старого друга.

– Алло? Виктор? – спрашивает она. – До тебя последнее время сложно дозвониться.

– Что-то случилось? – доносится сквозь треск помех голос друга.

– Не знаю, – признается Делл. – Кевина заботит отсутствие новостей, а я…

– Ты должна приехать ко мне, Делл.

– Что?

– В городе беспорядки. По всей стране беспорядки. Я не смогу тебя защитить, если ты будешь далеко от меня.

Делл молчит. Вспоминает Говарда и Джинджер.

– Ты все еще там? – спрашивает Виктор.

– Да.

– И ты приедешь?

– Я не могу. По крайней мере не сейчас.

– Люди меняются, Делл.

– Что?

Виктор рассказывает о вирусе. Рассказывает о судебном процессе над Эпплтоном.

– Мне нужно позвонить Кевину, – говорит Делл.

– Зачем тебе Кевин?

Затем, что он сейчас рядом. Затем, что он мой друг.

– У него нет друзей, Делл, – говорит Виктор. – Его заботят лишь его никчемные книжки.

– Обычно ты говорил мне другое.

– Сейчас не время для лести, Делл.

– Для лести? – Она машинально начинает искать сигареты. – Что ты хочешь этим сказать?

– Я говорю, что хочу видеть тебя рядом с собой, заботиться о тебе…

– Знаешь, Виктор. – Делл пытается прикурить. Зажигалка чиркает, чиркает, чиркает… – Говорят… – Она затягивается, выпускает дым. – Говорят, что истинное лицо как нельзя лучше раскрывается в экстренных ситуациях.

– Все это неважно, Делл…

Он еще что-то говорит, но она уже не слушает. Садится на стул и курит, стряхивая пепел на пол. И мыслей нет. И делать совсем ничего не охота…

* * *

Баррис подходит к дому Марши Иен. Дверь открыта. Сквозняк выгоняет тепло. «Я опоздал», – думает Баррис. «Ты пришел во время», – говорит ему голос. Даун лежит на полу. Изо рта течет яркая до неестественности кровь. Марша зажимает рану на его груди. Ангер стоит напротив Лео и смотрит на нож в его руках.

– Все кончено, – бормочет Лео. – Все кончено.

Голос его смолкает и на смену приходит новый, более четкий и уверенный. Голос, который берет начало в его голове, но не принадлежит ему:

– Все кончено.

– Теперь ты с нами, – говорит Баррис, положив на плечо Лео руку.

Нож падает на пол.

– С вами, – повторяет Лео.

«С вами», – повторяет голос внутри его головы.

– Он не должен умирать! – говорит Марша, склоняясь над телом Дауна. – Он всего лишь хотел искупить свои грехи.

– Он не умрет», – обещает Баррис, и говорит Ангеру, что они должны отнести Дауна обратно к озеру. – Там есть начало, – говорит Баррис. – Там есть конец.

Ангер смотрит на кровь, растекающуюся по полу, и шепчет что-то бессвязное одними губами.

– Я помогу вам, – говорит Лео.

«Я помогу вам», – говорит голос в его голове, и он уже не может сопротивляться ему.

Бестия стоит на пороге и тихо воет.

* * *

Охранники вошли в кабинет Говарда Смита и расселись по местам. Никто ничего не говорил. Им не нужны были слова. Голос звучал у них в голове. «Мы должны охранять это место». «Да». «Мы должны беречь его от иноверцев». «Да». «Мы отдадим свои жизни за это место». «Да»…

* * *

– Я не знала, куда мне пойти, – сказала Кэт, когда Кевин открыл дверь. – Я, наверное, схожу с ума. Не знаю, что это: шизофрения или что-то другое, но… Черт! Мне кажется, что весь город сошел с ума! Люди изменились. Сначала мой брат, потом подруга… – она замолчала и подозрительно посмотрела на своего любовника. – Пожалуйста, скажи мне, что ты все еще нормальный!

* * *

– Никому не верь, Делл, – закончил Кевин телефонный разговор, пообещав приехать в ближайшее время.

Делл положила телефонную трубку, закурила и попыталась успокоиться. В дверь постучали.

– Кто там?

– Это я! – прокричала Хэйли.

Делл вышла в прихожую. Дочь и Джинджер стояли на пороге, словно не решаясь войти в дом.

– Почему вы… – Делл замолчала. Голова пошла кругом. Хэйли и Джинджер улыбались ей, но в их черных глазах ничего не было. Совсем ничего. Лишь темнота. Вселенская темнота.

– Мы все уже давно ждем тебя, – сказала матери Хэйли.

Делл выглянула в окно. Вечерние сумерки начинали сгущаться, но, несмотря на это, она могла различить практически всех своих соседей. Увидев ее, они дружно помахали руками. На их лицах светились улыбки, а в глазах горела ночь.

– Не бойся, – услышала Делл голос дочери. – Когда это случится с тобой, ты поймешь, что это лучшее из того, что может быть. И мы снова будем семьей. Ты, я и Филипп.

– Говард, – тупо поправила Делл.

– Филипп, – настойчиво повторила Хэйли. – Ты выйдешь за него замуж и родишь мне братика или сестренку, а лучше сразу двух. – Хэйли беззаботно хихикнула. – И мы всегда будем вместе! Всегда-всегда! Все-все!

Компьютер в гостиной пиликнул, оповещая о новом сообщении.

– Мне нужно ответить, – сказала Делл, отказываясь верить в происходящее.

Она прошла в комнату, села за стол и напечатала:

«Привет, Джим».

«Тебя давно не было», – тут же пришло сообщение.

«Дела», – выбила Делл, затягиваясь сигаретой.

«У тебя там все в порядке?»

Делл обернулась. Посмотрела на дочь и напечатала:

«Да, Джим. Все хорошо».

* * *

Баррис, Ангер и Лео спускались на лифте на дно «Дедала». Бездыханное тело Дауна лежало у их ног. Когда лифт остановился, они подняли его на руки и отнесли к черному озеру. Монолитная гладь поглотила холодную плоть. «Мы должны открыть купол», – услышали голос в своих головах, собравшиеся в кабинете Говарда охранники. Вместе с начальником они запустили старый, но надежный механизм. Озеро внизу задрожало, сотни, тысячи поднявшихся с его поверхности пузырей стали подниматься в небо. Когда все закончилось, на дне озера не было ничего, кроме Дауна. Глаза его были открыты. Он тяжело дышал, глядя в далекое черное небо высоко-высоко верху.

– Будет дождь, – тихо сказал он. – Дождь, который очистит эту планету, потушит пламя и принесет покой. Чистый, непорочный дождь…

* * *

– Они не прилетят, – сообщил Харр собравшимся судьям, закончив связь с Землей.

– Как это? – опешил Фест.

– Не знаю. Назвали тысячу причин и обоснований, сказали, что это для них не выгодно с экономической стороны и прервали связь.

– Ну, в принципе, их можно понять, – смущенно сказал Фест, и судьи, соглашаясь с ним, закивали…

А прямо за дверью, в зале суда, Эпплтон провозглашал:

– Мы вели жизнь, полную роскоши, и ублажали себя. Мы раскормили себя настолько, что стали подобны животным, готовым к закланию. Мы были безжалостны к невинным. Они не сопротивлялись нам, мы же их убили…

– Это же послание Иакова, – сказал Харр.

– Кого? – опешил Фест.

– Не важно, – Харр поднялся и вышел в зал суда.

– Скорбите и рыдайте, ибо на вас надвигаются несчастья! – не унимался Эпплтон. – Ваше богатство сгинет, одежды ваши изъест моль. Ваше золото и серебро заржавеет! Ржавчина эта будет свидетельством против вас, и пожрет плоть вашу, подобно огню… – Он все еще продолжал говорить, когда в окна ударил дождь. Дождь посреди зимы.

– Что это? – спрашивали люди, выходя на улицы. – Что это значит?

А дождь все лил и лил с неба. И вместе с его шумом миллионы людей начинали слышать голос. Тот самый голос, который говорил с ними устами Эпплтона и всех его последователей.

* * *

– Уверен, что все еще хочешь забрать свою подругу? – спросила Кэт, останавливая машину возле дома Деллавейн Смит.

Десятки людей стояли на улице, не обращая внимания на дождь. Кевин почти не знал их. Почти… Он отыскал взглядом среди собравшихся Джинджер, Хэйли и Делл. Они стояли на крыльце дома, запрокинув головы, подставив лица крупным каплям дождя, летящим с неба.

– Их глаза! – воскликнула Кэт. – Что, черт возьми, с их глазами?

– Понятия не имею, – сказал Кевин.

Они выехали за город и направились на восток. Там, в горах, среди снежных вершин и вечных ледников у Кевина был небольшой дом. Дом, в котором жил только он и его муза, как иногда шутила в разговорах Делл.

– Уверен, что они не станут нас там искать? – спросила Кэт.

– Какое им дело до тех, кто не хочет быть, как они? Мы же не претендуем на их мир. Мы просто запремся в домике и выпьем все вино, что я собрал в погребах. – Он улыбнулся. – А собрал я очень много!

– А как же твои книги?

– Думаешь, теперь их кто-то будет здесь читать?

– Думаю, нет.

Они остановились у дороги и занялись любовью. Мимо проехала колонна грузовиков и легковых автомобилей, навьюченных пожитками.

– Похоже, не только мы с тобой бежим отсюда, – сказал Кевин, глядя в след удаляющейся колонне. Кэт повернула его к себе лицом и поцеловала в губы.

Эпилог

Инженеры безрезультатно пытались наладить связь с Землей.

– Вели им оставить эти попытки, – сказал Эпплтон Харру. – В мире всегда найдутся те, кто будут слушать и слышать, но ничего не поймут, будут смотреть и видеть, но ничего не увидят, ибо притупились умы народов этих, и едва слышат они ушами, и закрыли они глаза…

Конец

Content

Виталий Вавикин
Лунный блюз

Часть первая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Часть вторая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Часть третья

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Часть четвертая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Эпилог