Карнишин Александр Геннадьевич

Почти фантастика

Вишенка

Сон был каким-то неприятным, как бывает неприятным красивый, но неудобный, тесный костюм. Вот вроде бы и модный он, и этикетка на внутреннем кармане пришита правильная — можно показывать всем и доказывать, если что, а — тесный. Под мышками жмет. По шее краем ворота натирает. Это так тебе лично кажется, что тесный. Мама говорит, что очень хороший и модный костюм. Папа говорит, мол, надевай, не парься, все путем! А он тесный, тесный! И от того неприятный.

И вот сон вроде был яркий, красивый, про лето и летние каникулы, которые как раз вот именно сегодня начались, а все равно какой-то неприятный. Что-то в нем было не так. Что-то жало и теснило со всех сторон. Неудобный он был, этот сон.

Поэтому Алексей даже обрадовался, когда его подергали за ногу, и строгий мамин голос сказал, что уже пора вставать, и что его ждет сейчас очень серьезный разговор. Она так и сказала:

— Алексей, быстро спускайся. У нас с папой есть к тебе очень серьезный разговор.

Когда мама говорит «очень серьезный разговор», то это означает, что будет действительно тот еще разговорчик. Только не понятно, а что он сделал-то? Потому что о чем еще могут говорить «очень серьезно»?

— А что я сделал-то? — начал, было, он, но мама строго сказала:

— Не гунди! Быстро вниз!

Ого! Это действительно серьезно. А если еще и папа в таком настроении…

У них тут был небольшой дом, который получился переделкой из простого блочного проекта. Внизу, где по проекту подвал и гараж, сделали большую просторную комнату. Там есть телевизор и тренажеры всякие. А в коридоре сразу направо вход в ванную и туалет. Выше этажом, то есть на самом деле как бы на первом — большая комната, светлая просторная кухня и спальная родителей. А из кухни крутая деревянная лестница ведет еще выше, где с раннего детства живет Алексей. У него своя собственная комната с чуть скошенным потолком и с одним широким окном во всю стену. И даже есть свой маленький туалет сразу за дверью. Вроде как на такой маленькой треугольной лестничной площадке. Это очень удобно, между прочим. И для себя, и если кто придет в гости. Только к нему пока еще никто не приходил.

За окном было совсем темно. В комнате горел свет. Алексей знал, что светать начинает часа в четыре. То есть, выходит, сейчас стоит самая настоящая глубокая ночь, когда положено спать. Но все же ночное пробуждение было интереснее, чем смотреть тот странный и неудобный сон.

Зевая, лениво шлепая босыми ногами по теплым деревянным ступеням, он спустился на кухню.

Папа, раскладывающий какие-то железяки на развернутом как для приема гостей кухонном столе, посмотрел на него, сморщился и сказал коротко, но очень понятно:

— Быстро умыться. Одеться, как для дальнего похода. Не разговаривать! Не спрашивать! Исполнять! Кончилось твое детство… Вот сегодня — кончилось.

Так не разговаривают с детьми, когда хотят их просто поругать за какую-то шалость. И потом, Алексей вдруг понял, что это за железки масляно блестят там на столе. Папка собирал оружие. Прямо здесь, наверху, на кухонном столе. И мама молча подавала ему какие-то детали и даже не ругалась. А вот когда он солдатиков выстраивал на столе — ругалась всегда!

Но тут папа посмотрел удивленно, приподняв правую бровь, и Алексей кинулся вверх по лестнице — умываться и одеваться «по-походному».

…

— Садись, сын. У нас есть еще целых двадцать пять минут.

Алексей сел на стул, положил руки перед собой, как в школе, и выслушал короткую, но очень емкую лекцию, прерываемую паузами, когда папе очень хотелось выругаться, но ругаться ему при сыне было никак нельзя. Потому что непедагогично.

Папа сказал, что их все-таки нашли. Они тут, так он сказал, прятались, на этой стороне. И уже думали, что совсем оторвались от преследователей навсегда. Сумели — так они думали с мамой. Даже привыкли к такой мысли. Главным теперь было — воспитание сына. Поэтому ему было всегда очень многое разрешено. И поэтому его называли дома Алексеем, а не Лешенькой каким-нибудь там.

Ага, Лешенькой только еще не хватало. При их-то фамилии…

Так его звали как раз в школе. Смеялись — Лешенька Вишенка. Ах-ах-ах, какой милый молодой человек. Какой застенчивый молодой человек. Какой… Иногда просто в школу не хотелось идти. То есть, в школу, учиться, всегда не хотелось — Алексей был нормальным пацаном двенадцати лет — а кому в таком возрасте хочется в школу? Но иногда не хотелось сильнее, чем обычно. И конечно, «Лешенька Вишенка» было одним из поводов прогулять.

А еще он был слабый. И толстый. Так говорили пацаны из их класса и из параллельного тоже. Они кричали ему:

— Эй, толстый!

И смеялись громко, когда он вздрагивал и оглядывался.

…

— А?

— Ты меня не слушаешь? У нас осталось всего пятнадцать минут!

— Я слушаю, слушаю, пап!

Скоро они (кто такие «они», интересно?) придут сюда, к этому дому. Папа с мамой остаются, чтобы принять последний бой. Потому что, ну, сколько уже можно бегать от них? Набегались в своей жизни — хватит!

Их, конечно, будет больше. И их целью будут все они. Все трое. Папа, мама, сын. Чтобы хоть кто-то уцелел, надо им тут биться до самой смерти, до пожара, до взрывов. Может, полиция еще услышит и приедет… Телефон? Уже не работает. Да, и мобильный тоже. Накрыли колпаком. Нет, можешь не проверять, я уже смотрел.

Вот так, значит. Двое останутся, и будут отстреливаться. До самого последнего, сын, до самого последнего. Может быть, мы еще сумеем уцелеть. Скорее всего — нет. Это честно. Но хотя бы один Вишенка должен остаться в живых. Поэтому ты, сын, сейчас же выйдешь через задний ход, где гаражные ворота, и через забор уйдешь в лес.

— На, это тебе, — сказал папа и протянул мелкашку. — Большой ствол тебе не нужен. С ним труднее управляться, он тяжелее, да и услышат ведь. А из этой ты стрелял уже.

Ага, внизу можно было отодвинуть телевизор в коридор — он на тумбе на колесиках. А на стену, потянув за специальный тросик, поднять пулеулавливатель. Его папа сам сделал. И вот там можно было стрелять по мишеням хоть весь день. А звука выстрела из подвала совсем не слышно. Алексей сам проверял: папа стрелял, а он ходил вокруг дома и слушал. Слышно не было ничего. И он потом сам тоже стрелял. Не раз стрелял.

— Тебе надо уйти как можно дальше отсюда. Бежать, ползти, но уйти. Не забудь часть пути пройти по ручью. Тебя могут искать. Вернее, тебя обязательно будут искать. Если они смогут захватить нас, тогда сразу увидят, что тебя не хватает. А им нужны все трое.

— А вместе? — он сказал это так жалобно, что мама даже закрыла рукой глаза.

— А вместе мы просто не уйдем. Вместе нас найдут сразу и обязательно. А вот так, прикрывая тебя, есть у нас все-таки шанс.

Папа помолчал, посмотрел на часы над кухонной плитой.

— Еще пять минут… Вот тебе патроны. Рассуй по карманам, чтобы наверняка. Вот нож. Вот спички. Никаких рюкзаков у тебя не будет, чтобы было легче идти. Мой компас. Иди точно на север. Можешь петлять, ходить спиной вперед, залезать в ущелье — но потом все равно иди на север. Через три дня тебя найдет дядя Коля.

Дядя Коля! Дядя Коля! А может…

— Он прилетит только через три дня. Такая была договоренность заранее. А связи сейчас нет, сам понимаешь. Он будет знать, где тебя искать, понял? Твоя задача, сын, идти на север. Идти и прятаться от всех. Прятаться и идти. Костер ночью не жги — увидят, найдут. Иди на рассвете и на закате. Днем пережидай, чтобы сверху тебя не засекли. Если сможешь — двигайся ночью. Но осторожно, не поломай ноги. А то догонят и найдут. Все, все, все уже… Время! Пора!

Он схватил со стола два длинных черных и тяжелых… Пулемета? Это пулеметы? Выходит, у нас были еще и пулеметы внизу? Потащил наверх, в комнату Алексея. Мама обняла его и толкнула в спину.

— Беги, сынок!

Уходя, он оглянулся: мама сосредоточенно щелкала затвором короткого курносого автомата.

…

Алексей всегда был домашним ребенком. Книжным ребенком. «Мамкин сын»…

Ну, и что? Все мы — мамкины. И все мы папкины. Только вот в школе он никак не мог ужиться из-за этого. Он не играл в футбол. В карты с пацанами под лестницей тоже не играл, потому что после школы сразу бежал домой. Не носил с собой деньги, и поэтому был неинтересен и скучен местным хулиганам. Ну, только если чуть поиздеваться. Чуть-чуть. Потому что скучно. Не приставал к девчонкам из своего класса, не дергал их за косички, и не издевался над теми, кто «тили-тили тесто, жених и невеста».

Полноватый для своих лет, большой, немного уже близорукий, но принципиально не носящий в школу очки, всех и всего боящийся домашний мальчик. Самый маленький из хулиганов, двоечник из параллельного класса, мог над ним издеваться, доводить до слез своим кривлянием, но — никакой сдачи. Никакого противодействия. Да еще Алексей был не из кварталов многоэтажек, где все всегда со всеми, компанией, а настоящий одиночка — из собственного дома с окраины, с опушки черного хвойного леса.

Лес он тоже не любил.

Летом там на колючих черных елках было много паутины, которая так и норовила облепить глаза или даже залезть в рот. Было в лесу жарко и душно. Мошки и комары не давали спокойно посидеть в тени. А еще злые кусачие муравьи! Алексей однажды присел отдохнуть, не посмотрев. Потом прыгал, отряхиваясь от рыжих муравьев. Вот в книге про муравьев пишут интересно. А когда они щиплют тебя — это совсем не интересно.

А зимой в лесу было холодно.

Весной и осенью — сыро и грязно.

Нет, он ходил с родителями в лес. С отцом — на охоту и рыбалку. С обоими — по грибы и ягоды. Вот только полюбить ловить маленьких рыбок или стрелять в птиц он так и не сумел. Не мог заставить себя даже просто снять рыбу с крючка. Папа не ругался. Он просто вздыхал, похлопывал по плечу — мол, ничего, еще всему научишься — и делал все сам.

А теперь черный страшный лес вставал над Алексеем огромной стеной, загораживающей половину неба. Он оглянулся назад, где светился окнами теплый дом. Он верил родителям, так его приучили. И фильмы он смотрел самые разные. И книги читал. Так что — все ведь может быть. Наверное. Или нет?

В тишине заурчали двигатели медленно ползущих машин, фары осветили угол дома. И тут же сверху из окна раздалась длинная пулеметная очередь. И что-то бухнуло на дороге. Цветные искры красиво полетели к небу. Опять бухнуло, уже сильнее, уже почти под самой стеной дома. Из второго окна, которое ниже, вылетел сноп огня, опять туго ударило по ушам.

И Алексей побежал, взяв винтовку на грудь, как спецназовцы в кино, и отплевываясь от паутины, которая все-таки лезла в рот.

…

Через три дня, говорил папа. Но это не значит, что ровно через три дня дядя Коля его обязательно найдет. Может, и позже. Ведь он сначала должен приехать к их дому. Потом, пока поймет, что случилось, потом пойдет искать Алексея. И не сразу найдет.

Потому что Алексей шел и шел вперед, поглядывая на компас. Часть пути он прошел по скользкому глинистому дну ручья, промочив кроссовки и джинсы. Ничего, сейчас лето. Это не страшно. Потом он дошел до скального массива, возле которого они обычно заканчивали с папой свои походы на охоту. Слева оставалась река, значит, скалы надо обходить справа. А потом снова идти на север. Хотя… Ага! Они ведь тоже подумают, что он подумает, что надо обходить справа!

Слева река билась о скалы, и местами Алексей проваливался по пояс. Было страшно, холодно, но спать уже совсем не хотелось. Выстрелы возле дома закончились впечатляющим бумом и настоящим фейерверком. Разве только цветы в небе не расцветали. Наверное, подумал Алексей, это боеприпасы взорвались. Раз у папы были пулеметы, значит, были боеприпасы. Тут он испугался за свои боеприпасы, выполз на берег и стал вытряхивать из карманов все, что ему дал папа. Спички оказались завернутыми в какую-то резинку. А патроны были в картонных коробках. Коробки совсем размокли, и он разломал их, порвал и выкинул в воду, чтобы не оставлять следов. А патроны протер рубашкой и рассовал по карманам на груди. Потом вспомнил, достал один и аккуратно зарядил винтовку. Смешно. Это он уже шел несколько часов по лесу, а оружие все еще было не заряжено!

Вставало солнце, но оно еще было за скалами. Папа говорил, что днем двигаться не стоит, вспомнил Алексей. Он снова вышел к лесу, нашел самую большую старую ель, ветви которой почти лежали на земле, и заполз туда, в сухое и жаркое пространство. Пауков он уже не боялся, потому что очень устал. А клещи, которыми обычно всех пугают — они на самом деле на траве, а вовсе не на елках.

И сразу уснул, обнимая свою винтовку.

…

Второй день стал самым тяжелым.

Это в первый он проспал полдня, потом нашел малинник и в нем долго возился, обирая осыпающуюся сочную красную ягоду. А потом вдруг вспомнил, уже объевшись, что в книжках малинник всегда — место кормежки бурого медведя.

Как же он оттуда бежал на север! Как бежал! Учитель физкультуры был бы доволен, наверное. Только где сейчас тот учитель?

Иногда Алексей останавливался и долго сидел, дыша тихо-тихо, через широко открытый рот, вслушиваясь в лес. Пару раз стрекозами над самыми верхушками деревьев пронеслись мотодельтапланы. Папа говорил, что его наверняка будут искать. Вот, ищут. Папа все правильно говорил.

На самом закате он разжег маленький костерчик из сухих сосновых шишек, выкопав ножом небольшую ямку. Костер почти не давал дыма, и огня почти не было — был просто жар, на котором, надев на ветку, он поджарил несколько сорванных по дороге грибов. Он знал, какие грибы бывают летом. Это мама показывала ему. Алексей вспомнил маму и немного поплакал. Он не потому плакал, что ее убили. Он про «убили» просто так подумал, как в кино. Он просто плакал, потому что ему плакалось.

«Глазки потеют», — смеялся в таких случаях папа. Вот, глазки сильно потели. И еще в них попадал легкий белый едкий дымок от костра. Глаза щипало, вот он и плакал.

Ночью он спал. Потому что ходить ночью по лесу он еще не решался. Темнота его пугала, пожалуй, сильнее, чем неизвестные «они», от которых надо прятаться.

А второй день был самым тяжелым. Тут не было умывальника. Не было туалетной бумаги, и это казалось почему-то самым стыдным. Алексей чувствовал грязь на всем теле. А на руки просто боялся смотреть. С такими бы руками мама ему — ох!

Он вспомнил маму и пошмыгал носом, на ходу вытирая его рукавом куртки. Грибов больше не было. Да и тот случай был, наверное, просто везением. Ягод тоже не встречалось. Весь второй день он шел голодным. Тяжело шел. От дерева к дереву, стараясь очень далеко не уходить от реки. Потому что без еды прожить какое-то время можно, а вот без воды — совсем никак. Об этом он читал.

И спать на голодный желудок было тяжело. Вернее, не спать, а лежать, вслушиваясь в лесные звуки. Треснул ли сучок? Слышно ли чье-то дыхание?

И еще — холодно. Что это за лето такое, что так вдруг холодно?

Он выполз на свет только на рассвете, когда красное солнце выглянуло из-за елок, и снова пошел. Ну, да. Не охотник он. И даже не рыбак. Но кушать-то надо. Потому что надо идти на север — папа сказал не останавливаться. А чтобы долго идти — надо много кушать.

Так Алексей уговаривал себя, подбираясь с винтовкой наперевес к очередной полянке. На той ворковали типичные городские голуби. Только цветные какие-то. Коричневые. Он долго целился, примостив винтовку в развилку ветвей, потом, затаив дыхание, медленно-медленно потянул спусковой крючок. Щелкнуло, как ветка сломалась. Лес даже не заметил выстрела. Только голуби поднялись стаей, оставив одного на поляне.

Алексей подождал еще немного, вслушиваясь. Вроде, никого рядом. Тогда он быстро выбежал, схватил птицу за крыло и тут же убежал обратно в лесную тень.

Нож был очень острым.

Кое-чему его папа все-таки научил: как потрошить, как осторожно вырезать самое горькое, чтобы не отравить мясо желчью. А ощипывать птицу он не стал. Сходил к реке, посидел в кустах на берегу, смотря то вверх, то вниз по течению, а потом под песчаными наносами накопал сырой тяжелой красной глины и завернул потрошеную птицу в нее, превратив в сплошной ком. Веточкой сделал два отверстия. Закопал в песок. А сверху опять развел маленький почти бездымный костерок, подкидывая в него шишки, и суша одновременно свои совсем расползшиеся кроссовки. Костер без дыма — это если не наваливать много веток. И сырого не класть. Надо положить около огня заранее, чтобы подсохло все. А потом просто подкладывать по одной.

Полчаса он вытерпел. Он умел терпеть, на самом деле. Потому что был, как говорил папа, «дисциплинированный». Папа остался там. С мамой. А он должен все равно идти на север.

Алексей стукнул рукояткой ножа по горячему глиняному кому. Еще раз, раскалывая на части. Внутри были перья и пух, а между ними вкусное распаренное белое мясо. И остатки костра и кости он снова закопал, накрыв ямку куском дерна. Посмотрел со стороны: если специально не искать — так и не заметишь!

Ну, вот. Три дня, значит.

Патрон в патроннике. Винтовка на груди. Теперь он пошел ночью. Папа говорил: можешь — иди. Вот Алексей и пошел. Теперь, подумал он, еды хватит. Было целых две коробки патронов. То есть, всего двадцать штук. Если осторожно и метко стрелять, может хватить на целый месяц. Ну, или почти на месяц. А дядя Коля уже приехал, наверное, и теперь разбирается со следами.

Алексей улыбнулся. Вот пусть посмотрит, пусть попробует его найти. Это как игра, выходит. Он шел медленно, отводя от лица ветки, стараясь не наступить на сухой сучок.

И вдруг впереди замерцал огонек. Костер!

Алексей глянул на компас. Костер был прямо на север от него. Никто же не говорил ему, что нельзя посмотреть? Сначала он шел на цыпочках, потом пополз по-пластунски, держа винтовку, как спецназовцы в кино.

Когда он приподнял голову, чтобы посмотреть из-за кустов, что там, на поляне, у костра, в шею сзади ткнулось холодное, и грубый голос сказал:

— Лежать! Руки на затылок!

Тут уже не поспоришь и не вывернешься. Со взрослым Алексей справиться вряд ли сможет. Он отпустил винтовку и дисциплинированно положил руки на затылок.

— Ну, что, — сказал тот же голос, но уже нормальным тоном. — Тридцать километров. Три дня. Я же говорил, что Лёха — наш парень!

— Дядя Коля! — он опять чуть не заплакал.

— А кто бы еще? — подмигнул смуглый и веселый дядя Коля. — Пошли, путешественник. Будем еду есть, чай чаевничать и разговоры разговаривать.

— А костер не заметят? — осторожно спросил Алексей, посмотрев на небо.

— Уже нет, — вздохнул дядя Коля.

И вот тогда он много всего объяснил. И насчет фамилии их — тоже. На самом-то деле они, то есть папа, мама и сын, были «вышними», то есть высокими, верхними. Там, на той стороне, махнул он рукой куда-то влево. А когда сюда перебрались, стали Вышенко. С ударением на второй слог, понятно? Такой там был язык, куда попали сначала. Ну, а уж когда переехали в этот город, а потом еще и меняли документы в связи с переездом, стали, как, ну?

— Вишенка…, — сказал растерянно Алексей.

Какой же он был тупой! Ну, конечно же! Так все легко и просто раскрывается!

— А ты, дядь Коля?

А он и его сестра, Лёхина мать, были Вохровы. А это еще проще — «в» — это вооруженные. «Охр» — охрана. Понимаешь, Лёха, Вохровы — они всегда рядом с Вышними. С Вишенкой, значит. Потому и родня. И если что — охраняем и помогаем. Вот он и приехал сразу, чтобы спасать и охранять.

— А папа с мамой? — с замиранием спросил Алексей.

— Ищем, — сурово ответил дядя Коля. — Найдем. А пока мы с тобой погуляем по этому прекрасному лесу. У нас с тобой будет долгое путешествие. Чтобы уже наверняка. Ну, ты понял, да?

— Угу, — кивнул Алексей.

…

— Чем питался?

— Малину нашел, грибы… Голубя убил и зажарил.

— Потрошил? Значит, у тебя, выходит, первый голубь, да? А у меня первым был петух. Не поверишь — петух! Мне было лет десять, и у нас был огромный и красивый петух. Просто огромный. Он был мне по пояс, представляешь? А когда раскидывал крылья, распушался и шел в атаку — о-о-о! Я его боялся дико. И однажды попался. Он просто гонял меня — животные чувствуют страх, все животные. Не только собаки там разные или волки. Вот, петух этот чувствовал, что я его боюсь. И когда я приходил из школы, то бежал к крыльцу со всех ног. А он — за мной, взлетая иногда на скорости. Ужас… Чего смеешься? Знаешь, как страшно, когда петух?

Алексей зажимал рот, но все равно смех вырывался наружу. Дядя Коля — убегающий от петуха!

— …И попался. Как-то так повернулся неудачно. Или вошел во двор, не посмотрев, задумавшись, что ли. А петух как подпрыгнет! И клюнул меня прямо в лоб. Вот, даже шрам остался.

Он нагнулся, и в колеблющемся свете костра показал на точку между бровями.

— Это он так клюнул. Так вдарил, что кровищи было — ух, сколько. А еще он сломал себе клюв о мою черепущку, и кончик ключа вышел только потом. Вот шрам и остался.

— А я думал, это на войне…, — Алексей подул на кружку и отхлебнул горячий сладкий чай, пахнущий какими-то травами.

— На войне рана сюда — это смерть! Ты что, парень! Без каски на войне просто нельзя. Но мне было десять, у меня лила кровь, петух гнал меня до крыльца… А на крыльце стоял отец и курил. Он просто стоял — и курил, представляешь? Ничего не делал, но петух сразу стал маленьким и боком, боком убрался за сарай. А отец посмотрел на меня, посмотрел, а потом вздохнул, и из-за двери вытащил топорик. Это был мой собственный топорик, я его точил всегда сам. Хворост порубить, растопку приготовить — это моя работа была. Вот, он мне топор дает и говорит, иди, мол, сын, и принеси мне своего первого петуха. Понял, да?

— И ты зарубил петуха?

— Это был бой, парень! Настоящая битва, как в страшном кино! Я гонялся за ним, и теперь уже он убегал от меня. По всему двору перья… А на крыльце стоял отец и смотрел. Мы потом этого петуха долго потрошили, ощипывали, обварив кипятком. Потом рубить на части. Потом еще варили. Долго варить пришлось — он же не цыпленок. Мама тогда сильно ругалась на нас. А мы только подмигивали друг другу, когда ели этого петуха.

…

— Да нормальный пацан у вас — Лёха! Мы с ним и охотились, и рыбачили. Он из книг много полезного вынес. Ну, и вы все-таки кое-чему научили, конечно. Я тут приврал немного, но ему было приятно, — рассказывал дядя Коля, пока Алексей отмокал в горячей ванной после бурной встречи с родителями. — А чем это вы тут так бахнули? Он рассказывал, самый настоящий бой был?

— Я сам все сделал, — гордо сказал папа. — Что, зря меня в армии учили, что ли?

…

Первого сентября, как обычно, Алексей шел в школу. Шел спокойно, посматривая по сторонам и присматриваясь к прохожим. Папа и мама живы — это хорошо. Охрана всегда где-то рядом — тоже. Но береженого, как говорил дядя Коля, бог бережет. Надо быть готовым ко всему.

— О! Пацаны! Кто идет! Лёшенька! Наша вишенка! — гнусаво завопил кто-то за спиной, кривляясь. — Эй, толстый!

Алексей мягко развернулся на одной ноге, шагнул на не ожидавшего встречного движения парня из параллельного класса, резко, как учил дядя Коля, выставил вперед вторую ногу. Пацан тут же сам въехал в нее и кубарем покатился на дорогу под дружный смех школьников. Вскочил, кинулся было, да еще и за ним подтянулись друзья, недовольно крича что-то.

Но вдруг с забора спрыгнул второгодник Мишка и спросил:

— А чего это вы тут все на одного? — и свистнул.

И еще трое одноклассников встали с ним рядом.

— Это, между прочим, мой одноклассник, — сказал Мишка. — Как там тебя… Э-э-э…

— Алексей, — серьезно сказал Алексей и протянул руку.

— А я, значит, Михаил, — сказал Мишка. — Ну, что, сядем вместе?

Зомби-зомби-зомби

К зомби-апокалипсису мы никогда специально не готовились. Если и готовились к чему, так это к неожиданному выезду из города. Что-то вроде войны или волнений массовых, и надо будет вдруг отсюда бежать. Об этом и говорили на кухне. А над тупыми американцами, которые боятся придуманных зомби и держат в доме запасы продовольствия, а еще изучают правила убийства кошмарных зомбаков и ходят на специальные курсы, только смеялись.

Вот поэтому, наверное, все так и вышло.

Ночной звонок в дверь — самое противное дело. Я еще покрутился в постели, потом накрыл голову подушкой и попробовал снова уснуть. А тот, что за дверью, снова стал названивать. Ну, ведь ясно же, что это вовсе не ко мне. Нет у меня никаких таких странных знакомств, чтобы по ночам… Ну, какого еще там и кому и вообще? Вот, предположим, ты спьяну или с устатку ошибся этажом или дверью. Позвонил целых три раза. Не дождался ответа. Так хоть на номер квартиры погляди! Хоть лестничную площадку осмотри — ну, не твое это все, не туда приперся! Или укуренный в конец просто?

Опять звонит. Надо будет мне поменять эту звонилку. А то сигнал, как вот просто не знаю, что. Мертвого поднимет. Меня практически совсем поднял. Не уснуть теперь никак уже. А на часах, между прочим, всего три часа ночи. Ни туда, выходит, ни сюда. Ни выспаться хорошо, ни вставать, чтобы работать.

Как же громко трезвонит! Пойду и скажу ему что-нибудь. Или даже ударю. Прямо вот в лицо. И еще поддых. И потом ногой, ногой…

Опять звонит. Просто в голову шуруп ввинчивается.

— Иду уже, иду…

Не слышит, названивает какую-то мелодию. Что-то такое прерывистое. Знакомое что-то. «Спартак-чемпион», что ли? Васька, никак?

— Какого еще черта и вообще? — спросил я, открывая дверь старому другу.

А он ворвался, оттолкнув меня в сторону, и сразу стал быстро-быстро руками по двери, как в кино. Щелк-щелк-щелк… Заперся, типа.

— Ты, гад последний, совсем сдурел, что ли? Сколько сейчас времени — знаешь?

Васька, друг с самого детства, отмахнулся, прилипнув к дверному глазку. Смотрел долго, дышал часто, будто бежал откуда-то. Наконец, повернулся, глаза вытаращил:

— Ну, блин, с днем рождения тебя, что ли…

— Дурак совсем, да? Три часа ночи! Завтра на работу… То есть, уже вот сегодня скоро…

— Ага, я-то дурак… А ты… Телевизор лучше включи.

На кухне телевизор тихонько шипел и показывал серую муть. В комнате — тоже. Я пошевелил мышкой, оживляя спящий компьютер, ткнул в яркий значок на рабочем столе. Хм…

— Интернета тоже нет.

— Скажи спасибо, что пока есть свет! — горячо зашептал он. — И ты не шуми так, а говори тихо — они на шум и свет резко реагируют.

Свет тут же погас. Как по команде какой. И больше не включался, как ни щелкай выключателем.

— Ну, вот и до подстанции добрались, — непонятно сказал Васька.

— Да кто еще и куда добрался?

— Зомби, так твою и перетак и налево с выкрутасами. Америкосы не зря всех своих к этому готовили. Натуральные зомбаки, представь… Жрут, в натуре, людей и передают заразу дальше. Как в кино, прикинь!

Нет, мало того, что разбудил в три ночи — в самый, понимаешь, мой день рождения, так еще и дурь разную несет.

— Накурился, что ли? Или пил крепко?

— Ты телевизор включал, в Интернет лазил… Свет вот тебе еще погас. И я, по-твоему, спать не хочу, что ли? Я к тебе из кабака бежал, так все ноги, блин, сбил. Как услышал сообщение — сразу к тебе. Вдвоем-то все проще продержаться, чем в одиночку.

— Продержаться?

— Блин, да просыпайся ты, наконец! Хватит тупить!

Он мне подробно, плотно пересыпая обычные слова матом, рассказал о событиях этой ночи. Как ровно в полночь прозвучало экстренное сообщение. Как было сказано, чтобы все сидели по домам, запершись, и ждали армию. Как потом начали постепенно отключаться телевизионные каналы. Как он, Васька, пробирался ко мне пешком практически через весь город. Потому что — куда еще, как не к лучшему другу?

— Да, ладно…, — говорил я, растирая лицо. — Ты мне тут втыкать начинаешь всякое такое. Мы сколько раз уже обсуждали с тобой. И отмирание нервных окончаний, и про кровь и питание, и про мозг и выстрелы в голову… Ну, брехня же! Ну, не бывает такого! И даже не смешно. Ты мне еще про вампиров поговори, ага.

— Кстати, о выстрелах, — встрепенулся он. — У тебя есть ствол какой-нибудь?

— Откуда, браза? Откуда у простого программера — ствол?

— Ну, ты же, вроде, за ношение и свободную продажу был?

— Ну, был, да. И даже — есть. И что? В общество охотников записываться и длинную дуру покупать, а потом дома в сейфе ее хранить? Нафиг-нафиг… Я бы вот пистолет еще купил. А длинноствол мне как-то совсем не нужен. Не охотник я.

— Эх, жаль, — сказал Васька и аккуратно отодвинул край шторы, заглядывая вниз, во двор.

Мне раньше шторы эти совсем не нужны были, потому что все равно один живу, да и этаж высокий. Но потом внизу поставили фонарь такой яркий, что можно гулять по ночам на новой детской площадке. Вот я и повесил на струну. А Васька смотрит вниз и шепчет что-то матерное.

— Чего ты?

— Чего я? Чего ты, мать твою! Вон, посмотри вниз. Эх, ружья нету…

Ну, посмотрел. По двору в разных направлениях, покачиваясь, ходили самые натуральные зомби. Как в любом американском кино. Руками почти не двигают. Неуклюжие немного. Ходят туда и сюда, сталкиваются, упираются в стену, поворачивают обратно.

— Ну? — непонятно спросил Васька.

А что — ну? Что я ему скажу? Это он меня в три часа ночи разбудил, напугал, можно сказать, а теперь вот зомби показывает. Да ну, нафиг… Сон это все. Просто сон. Кошмар.

— Сон? Ну, да… А пожрать у тебя запасы есть? А воды — полная ванна, небось?

Мы кинулись к ванной, но раз нет света, так и тут — слилось по трубам какое-то количество — и все. Да и та вода была рыжая и грязная.

— А ведь кто-то же готовился, наверняка, — мечтательно сказал Васька. — Кто-то эти фильмы не просто так смотрел, не для ржачки простой, а для дела. Учился выживанию. А у тебя вот ни воды нет, ни жрачки долгоиграющей.

— Пельмени у меня есть…

— Вот и будешь теперь сырые пельмени трескать. И еще без запивки… Черт, чего это я к тебе полез? Ну, чего я к тебе-то? — заныл он.

— Потому что ты — мой настоящий друг, — ответил я. — А так бы я утром в магазин вышел — все же день рождения, надо закупки всякие делать — а там эти ходят. Бр-р-р… Нет, в натуре, браза, я тебе теперь даже благодарен. Потому что, выходит, ты меня сегодня от смерти спас.

Он посмотрел странно, хмыкнул подозрительно:

— Так ты поверил уже, что ли?

А как было не поверить? Света и воды нет. Телевизора и Интернета нет. Апокалипсис, не иначе. И эти, во дворе. Я еще раз посмотрел опять в щелку — ходят и ходят. Как механизмы какие.

— Что делать будем? — спросил Васька.

Он меня всегда уважал, и если чего сделать, так сначала выслушивал, потом мы спорили, а потом уже делали.

— А что делать? Оружия нет, — начал я перечислять, загибая пальцы. — Воды нет. Света нет. Еда — кило пельменей. Скоро разморозятся. И еще есть полбуханки хлеба. И водка. Полбутылки. Старая, с Нового года. Все.

Получился весь кулак собран, все пальцы согнуты.

— Так что думаешь-то?

А думал я, что служебный вход в магазин — как раз из моего подъезда. У нас тут магазинчик шаговой доступности внизу. На ночь он запирался, а с десяти утра и до десяти вечера продавал срочную и быструю еду. Всякие там «дошираки», консервы, безалкогольное всякое, сахар в пачках. Выходит, очень для нас полезный магазин. Только он на сигнализации.

— Какая теперь сигнализация? — рассмеялся Васька. — Ты совсем очумел, что ли? Пусть звенит — может, помощь придет.

— Ага. Или зомбаки твои набегут на шум. Хотя, если свет отключился, то на батарейках сигналка долго не продержится. Это точно. Это я знаю.

И мы решили, в общем, что надо нам в тот магазин прорываться. Ночью. По темной лестнице. С этими самыми зомбями во дворе. А что делать? Жить-то хочется!

Мой этаж был шестнадцатый. Спускались вниз часа два, наверное, замирая на каждом шагу и прислушиваясь. Я даже вспотел от напряжения. Рубаха стала холодная и мокрая. Противно. Дышал через раз, чтобы не шуметь.

А на первом этаже, в отнорке, где дверь в магазин, оказалось еще темнее, чем на лестнице. Так-то оно везде темно — а тут еще темнее, потому что в сторону и совсем без окон.

Васька в темноте чем-то звенел потихоньку. Скреб металлом по металлу. Ругался шепотом. Потом прямо мне в ухо дышит:

— Тут, слушай, совсем простой замок. Открываю, приготовься.

А я — как пионер. То есть, всегда готов. Особенно по такому делу. Мы заранее все обсудили. Как входим, сразу баррикадируемся-запираемся. Потом затариваемся едой и питьем. Если зомби гадские не сбегутся на шум, то поднимаем все наверх ко мне. И сами — вторую ходку. И так до самого света, до утра. Потому что наверху пережидать безопаснее всего. А если набегут зомби, то запираемся в магазине — там решетки и ставни и железная дверь. И там уже сидим, сколько сможем.

— Ап! — сказал Васька.

Мы дружно ввалились в магазинчик, и я сразу дверь на все щеколды, да еще подтащил мешок с сахаром. А в дверь сразу тукнулось. Молча так — но весомо. Выходит, дошел кто-то. Это мы хорошо успели, буквально, выходит, в самый последний момент.

Хорошо, что темно. А то бы у меня был вид такой… Ну, бледненький был бы такой видок. Я же понял, что в темноте коридора зомбак бы подошел неслышно и сожрал, нафиг. А мы бы и не видели. Зовешь так Ваську, а его и нет вовсе. Тьфу!

Я еще один мешок подвалил под дверь, а потом стал шепотом звать Ваську. А он, сволочь, не отзывается. Темно. Страшно. Мягкие удары в дверь — хорошо, что она стальная, да еще открывается наружу, а не вовнутрь. Пусть стучит, хоть башкой — не проломит. А Васька все молчит, гад.

А потом, слышу, он там спичкой чиркает. И сразу стало светло. В банке пустой свечка горит. На прилавке разложены всякие продукты. Бутылка шампанского откуда-то — вроде, у нас магазин без алкоголя. И Васька такой — самый настоящий друган. Со стаканом в руке.

— Вот, — говорит. — Так, значит, Сашка. Я с тобой уже двадцать лет дружусь. Мы с тобой чего только не видели. И у тебя сегодня — день рождения. Да ты не стой, бери вот стакан, сейчас мы с тобой бухать будем. Праздновать, типа. Так я о чем. Я о том, что как бы и где что ни было, а мы — все равно друзья.

— Друзья, Васька, — кивнул я, и чуть не заплакал — так растрогался.

— И вот я долго думал, чем мне тебя удивить на твой день рождения…

— Ага, удивил, — рассмеялся я. — В натуре, удивил ты меня. Я теперь такой, блин, удивленный весь!

— Так вот, браза, — улыбается он. — Я когда-то кино такое глядел. Там брат для брата на день рождения такую вот игру устроил, что просто чума и отпад. Все вокруг оказалось не так, как в жизни. Так там просто детектив получился. А я подумал, что нам надо вот такой апокалипсец со страшными зомбаками сделать. И все, как есть, устроил. Дорого вышло, конечно — но это все фигня. Потому что для друга. Так, выпьем, друг, за тебя и твой такой вот уникальный и замечательный день рождения!

Мы выпили. А потом я стал думать, чего он такого сказал, и никак вот не пойму.

— Так эти зомби — из-за тебя, что ли?

— Да нету никаких зомбей. Не бывает их. Просто не может быть чисто по науке. Мы же обсуждали и про нервы, и мозг, и питание, и вообще…

— Подожди… А свет как же?

— Рубильник по команде отключили. Заплатил я консьержке.

— А телевизор? — прищурился я.

— Так, это я сам провод выдернул просто. Он у тебя с Интернетом вместе.

— А эти, которые во дворе?

— Так то ж бомжи местные. Они за бутылку водки тебе таких зомбей изобразят. Скажи, круто вышло, ага?

— А магазин? — спросил я с подозрением, показывая на полки.

— Да это я вчера с Муратом договорился, он мне ключ дал и тут все заранее накрыл, чтобы самый настоящий праздник был. В общем, с днем рождения тебя, Сашка! — и наливает еще.

— В общем, — говорит, — человек человеку друг, товарищ и брат, а зомби зомби — зомби.

А я пью, а сам вот не верю. Нет, что зомбей не бывает — верю. Но что ничего этого прямо сейчас нет — уже как-то и не верю. Все как-то мне вокруг подозрительно очень.

— Что, правда, поверил, чувак? — смеется Васька, берет свою свечку и идет к дверям. — Пойду пока включу свет, чтобы народ поутру не бунтовал.

Вот он к дверям, а я сразу за ним иду. И смотрю. Как только он выходит, так я сразу закрываю и накидываю засов. Слушаю, ухом прижавшись, а там он сначала закричал что-то, а потом какой-то хрип нехороший и будто плеснуло чем-то. И в дверь опять мягко так и тяжело — туп, туп…

Жалко мне Ваську, конечно. Настоящий был друг. Самый старый. Но, блин, Боливар просто не вынесет двоих. А на меня одного этого магазинчика хватит надолго.

А там, глядишь, и армия… Ну, раз в полночь об этом по телику говорили. Васька же сам слышал. А друг врать не будет.

Пять лет

Мне, когда все началось, было всего восемь лет. Вот можете говорить, что еще маленький был, что ничего тогда не понимал. А ничего понимать и не надо было. В этом возрасте просто все запоминается. Все, что видишь или слышишь. Как картинка, как фотография.

Вот я и слышал, и видел. Росло напряжение. Так говорили родители — напряжение растет. Все было в жизни хуже и хуже. В чем выражалось? Ну-у-у… Как вам объяснить. Вот, бывает, что просыпаешься, и видишь солнце, и какой-то шум на улице, и воробьи чирикают, и улыбка у тебя такая — и все хорошо. Понимаете? Все — хорошо. Легко, просто и хорошо. А тут — совсем наоборот. Хоть утром, хоть вечером — какое-то такое напряжение, как перед грозой. Просто вот ждешь все время, что сейчас гром прогремит, и молния сверкнет.

Мама даже плакала по вечерам, сидя у телевизора на кухне. У нас там стоял маленький такой черно-белый телевизор. Большой стоял в большой комнате, но она не включала его ночью, потому что тогда могла разбудить нас с сестрой. И она просто сидела на кухне, смотрела в черно-белый телевизор и плакала.

Тут любой бы заплакал, наверное. Показывали сплошные взрывы, убийства, какие-то страшные совершенно невероятные аварии. Говорили о всеобщем кризисе, и что мир катится к концу. А что вы думаете, я этого не запомнил? Я мог не знать, что это такое, не понимать слов, но уж запомнить, как говорят, что наступил большой экономический кризис, что он непременно выльется в политический, а кризис политический грозит неизбежной войной… Мы же днем большой телевизор включали. А там каждый час — новости. И в новостях вот такое же самое.

Конечно, я новости на самом деле не смотрел, я в солдатики играл. У меня были отличные солдатики — отец их сам отливал. Он плавил свинцовую оплетку кабелей в большой стальной ложке прямо на плите, а потом выливал в форму. И получались солдатики. Что? Вредно — свинец? Так я же не малолетний какой, чтобы в рот все тянуть. И потом, он их красил и покрывал лаком. То есть, на руках ничего черного от свинца не оставалось. Зато солдатики были — как живые, как самые настоящие. Ни у кого во дворе таких не было.

Вот, значит, я играл на ковре в большой комнате, а телевизор обычно работал. И говорил, говорил, говорил. Поднимешь голову, посмотришь, а там горящие кварталы, стрельба обязательно, какие-то флаги разноцветные. И дикторы нагнетают, нагнетают…

А вечером мама с работы приходила и плакала. Она тогда плакала чуть не каждый вечер.

Иногда звонил отец.

Они тогда как раз разъехались. Нам, детям, так объяснили, что они пока еще не совсем разошлись, но просто разъехались, потому что никак не могут иначе. Плохо им вместе. А теперь так выходило, что плохо уже и врозь. И что не знают они, как дальше, но с детьми, с нами, то есть, общаться будут оба.

Вот он иногда звонил откуда-то издалека. Мама сначала слушала, слушала, потом бросала трубку и опять плакала.

Иногда он звонил, а ее не было дома. Тогда трубку брала сестра или я. Чаще сестра. Она думала, что кто-то из ее мальчишек звонит. «Ухажеры», ага. Ей тогда всего четырнадцать было, а вела она себя, как будто на всю жизнь меня старше. Вот с ней отец долго разговаривал всегда. Объяснял, что у мамы стресс, что она может не успеть, что вот-вот грянет что-то страшное, и тогда все будет совсем плохо. Обещал, что в любом случае успеет приехать и спасти нас. Она потом мне все это рассказывала. После таких звонков сядет на диван, меня обнимет — вот еще, телячьи нежности какие-то — и рассказывает, рассказывает. Пугает.

Иногда я сам с ним разговаривал. Меня он по телефону пытался смешить. Но я же все понимал. Все слышал. И он понимал, что я понимаю. Восемь лет — это не взрослый, конечно, но уже — ого-го! Вот тогда он меня предупреждал, что всякое может случиться, что надо иметь запасы еды и воды, что двери надо закрывать на ключ и никому чужому не открывать, что отсиживаться лучше под кроватями, если что. И еще говорил, чтобы никогда не выключали телевизор. Потому что по нему сразу предупредят всех и скажут, куда надо бежать. Напоследок всегда успокаивал, что, в самом крайнем случае, он успеет. Откуда угодно успеет. Он все бросит и за нами приедет. Как только, смешил, так сразу. Вы, говорил, без меня не вздумайте никуда. Я успею. И так повторял каждый раз.

Я всегда после таких разговоров наливал полную ванну холодной воды. А Ирка набирала воду в трехлитровые банки на кухне. На всякий случай. Мама приходила с работы, ругалась. Ванну освобождала, но банки не выливала. Я же видел и понимал. Конечно, ей же помыться после работы надо. Но банки — не выливала! Понимаете, да?

А в телевизоре — сами знаете, что. Ужас и кошмар, и уже отрезанные головы. Мне не показывали, но Ирка ночью иногда шептала, чтобы меня напугать. А я тогда совсем не пугался. Потому что, хоть и восемь лет, а — мужик.

Ну, а потом вдруг как-то телевизор стал показывать серую муть и шипеть. Ирка бросилась к телефону — матери позвонить. А телефон тоже не работает. Что? Почему оба дома, а мама на работе? Так было же лето, вот мы дома и сидели, не в школе, потому что каникулы. И из дома, мама сказала, ни ногой. Никуда. Даже в магазин или во двор — нельзя. Вот так строго было сказано. И закрыться изнутри на всякий случай. Так что у нас и засов был, и цепочка, и глазок специальный в двери.

И вот Ирка стоит, трубку держит и на меня смотрит испуганно. Глаза — вот такие! А я — что? Пошел сразу в ванную. Воду наливать. Надо же делать запасы на всякий случай. Пока вода наливалась, я на кухне еще посмотрел, что из еды в наличии. Мало еды. Надолго просто не хватит. Если на двоих с Иркой — то еще более или менее. А вот еще мама и папа… Они же все равно придут?

А потом начался стук в дверь. Стук — потому что свет тоже отключился. А как свет отключился, так Ирка вовсе испугалась и полезла под свою кровать, хоть там и пыльно было. Мы же убирались тогда раз в неделю, не чаще. В своей комнате — сами. А она — в самую пыль носом. Ждать, когда все рухнет и посыплется. А я пошел в коридор и стал смотреть в глазок.

А там за дверью был отец. Он стучал уже ногами и кричал, чтобы в глазок посмотрели, чтобы скорее открывали, что он специально приехал за нами, и что времени совсем нет даже на сборы. Чтобы я поверил, он зажигалкой подсвечивал — и я видел, что это он. Я дверь стал открывать, тут и Ирка прибежала — тоже дергала засов и снимала цепочку. В общем, открылись.

И действительно, времени не было совсем. Отец сказал, что машина стоит внизу, что все рухнуло, что вот-вот начнется, и надо хоть как-то успеть, хоть нас увезти.

— А как же мама? — спросила Ирка.

— Она приедет, как только сможет, — ответил отец.

Но я видел, что он все врет. Не приедет мама. Потому что она просто не успеет. Мне стало обидно, и я плакал тогда, как маленький. Но все равно прямо в тапках спускался вниз. И Ирка бежала впереди меня.

Мы очень долго ехали. Весь день, а потом еще всю ночь. Останавливались на пару минут — и снова вперед. Сначала по дорогам, а потом уже и без дорог. Отец говорил, что надо как можно дальше от любых городов уехать. Чтобы ни одного города поблизости. Тогда, говорил он, еще можно выжить. Но надо успеть, поэтому надо ехать и не останавливаться. Он включал свет в кабине, смотрел на карту, потом оглядывался назад — там было совсем черно и ничего не видно — и снова рулил куда-то в темноту среди деревьев и кустов.

Ну, вот сюда нас и привез.

Ночью-то мы не видели ничего. Отсыпались. А утром, то есть уже днем, я все рассмотрел. Стоял домик бревенчатый на поляне. Был лес вокруг. Даже совсем без тропинок. Был ручей в овраге. Был огород небольшой. Сарай за домом. Машина во дворе. То есть, это даже и не двор был, а как поляна в лесу. Вот и все. Потом уже к обеду отец проснулся, сказал, что поедет, попытается маму вывезти. И продуктов заодно подкупить. А вы, сказал, осваивайтесь здесь. Но далеко не уходите.

— И еще вот что, — сказал он.

Ушел в другую комнату, там лязгал железным, а потом принес два ружья. Одно большое — Ирке. И другое, поменьше — мне.

— Без оружия — никуда.

Мы книжки про такое читали. Он их сам и привозил. Там в книжках всегда после взрывов и разрухи и катастроф любых появлялись мародеры. И они были даже страшнее, чем настоящая война. Так что мы все понимали. Кивнули, ружья на плечо повесили и пошли осваиваться.

Вот тогда мы с Иркой и подружились по-настоящему. А что? Я вот совсем ничего не боялся. Везде готов был пролезть. Так мы и малину нашли на старой просеке. И грибов там было — завались. В домике была печка. А еще была плитка газовая, и в сарае пять баллонов лежали. То есть, выходит, отец заранее готовился. Это он был просто молодец.

Потом мы до вечера делали опись имущества. Это ведь самое главное. Это в каждой книге написано, что такую опись надо сделать. Потому что иначе не понять, что на самом деле есть, а чего нету. Что экономить надо и беречь, а что можно спокойно тратить.

А когда захотели есть, Ирка сама пожарили грибы. Хлеб мы не ели специально. Чтобы сохранить. У нас же муки, оказывается, совсем не было.

Ну, вот так, значит. А потом сидели до ночи в домике и ждали отца с мамой. В окна глядели. Разговаривали. Еще и это вот нас сдружило — мы разговаривали друг с другом. Впервые — как равные. Мне понравилось. И я Ирку даже залюбил. Я и так ее любил, потому что сестра, хоть и старшая. А теперь — еще больше.

Уже совсем в темноте рычал двигатель. Еле-еле доехал отец. Маму не привез. Весь был усталый и замученный — еще бы, два дня за рулем. Сказал, что — все. Что мы, наверное, последние были, кто успел из города выбраться.

Ирка плакала тогда. А я уже не плакал. Я раньше плакал. А теперь — нет.

И так вот начали мы тут втроем жить. Притирались долго, обязанности постепенно разделили. Отец нашел каждому дело. Он сказал, что можно менять на продукты живицу. Что теперь, когда ни больниц настоящих, ни аптек никаких, живица сосновая — самое мощное лекарство от ран и ожогов. Вот Ирка у нас по хозяйству больше колготилась — но ружье всегда под рукой держала. А мы с отцом ходили по лесу, насечки делали, живицу собирали. Потом раз в неделю он уезжал на весь день до ночи. А мы его ждали. И так вот было у нас долго-долго.

Стрелять научились. Патроны снаряжать. Еще делать разные ловушки и капканы — тоже. Все, что съедобное под ногами в лесу — шло в дело. Грибов и ягод по осени было много. Отец всегда измерял радиацию, качал головой и велел ничего не есть сырого. Только отмачивать, а потом варить и жарить. Так, мол, не вредно. То есть, терпимо так.

И муки он привез два больших мешка.

Но говорил, что чем дальше, тем труднее будет с припасами. Потом, бывало, уезжал уже и на два дня и на три, а то и на всю неделю. Привозил всегда еду. Иногда еще одежду. Мы же росли. Свежий воздух, еда, беготня постоянная по лесу — такие здоровые выросли, что ты!

Сколько лет? Пять. Ровно пять лет так прожили. И зимы, и весны, и лета и осени. Книги, какие были, так я их уже чуть не наизусть знал. Новые-то он редко привозил. Больше все по практике, конечно.

В общем, спас нас тогда отец. Просто вот спас и вырастил. Уважаю.

…

— Товарищ капитан, — вперся в комнату большой в каске. — Все проверили.

— Ну, сержант, что там со следами?

— А что со следами? Трое их тут всего было. И больше никого. Так ведь и внутри — на троих все. Сходится.

— Ладно. Иди там, проверь посты, что ли. А то будет неприятно, если вдруг приедет ночью такой Рэмбо на машине. Начнет гонять нас с перепугу. И на кухню заодно дай команду, чтобы готовили на всех. Похоже, сегодня здесь придется переночевать. Не успеем мы обратно до ночи.

— Есть!

Капитан повернулся к столу, вздохнул:

— Значит, все у вас тут в порядке? Никаких жалоб?

— Какие могут быть жалобы на того, кто спас и вырастил? Да у нас папка — ого-го!

— А тебе сейчас, выходит…

— Тринадцать лет. Это просто я тут такой большой вырос. А так-то мне тринадцать.

— То есть, несовершеннолетний… Это хорошо.

За несовершеннолетнего должны отвечать родители. Даже не сестра, которой уже все девятнадцать. Ишь, цветет и с бойцами заигрывает… Нет. Тут — отец или мать нужны. А от матери как раз заявление уже пять лет как висит. И отец в розыске числится. Выходит, закрыли «висяк». Если еще мужика этого дождаться, то два дела сразу и закроем. И детей матери вернем, и папашу этого — идиота чертова. Вот ведь придумал детям конец света. И не подкопаешься, не объяснишь им ничего. Пять лет!

— А вам живица не нужна? — спросил улыбчивый крепкий парень. — Она ведь очень полезна при ранениях или ожогах. А у вас все же служба — дело опасное. Мы бы на оружие сменяли. А то ружья-то у нас старые. Да и вообще — они против автоматов совсем слабые, если вдруг что. Ну, или хоть на патроны, если вам оружием нельзя.

Ведьма

…И вот, понимаешь, стал я примечать, что странно это все как-то. Вот странно — и все. Что тут странного, спросишь?

Ну, вот, скажем, хороним мы деда, а за ним почти сразу и бабку. Они практически вместе ушли. Разница всего в два дня. Она и не знала даже, что дед умер — сама уже без сознания была. И вот, значит, хороним…

Как в деревне похороны проводятся, как поминки — знаешь, помнишь? Вот так все и делали, как обычно. И ворота настежь, и зеркала все завешаны, и двери открыты для всех, и половики убраны, и всех кормили и поили, и… Ну, все, как положено, в общем. А на стульчике в комнате с гробом — мать стульчик специально поставила, с уважением — старейшая жительница села. Сидит, в шаль серую закутанная. Носом клюет. Ей все денежки мелкие суют. Какие-то свертки с ушками — из платков. Подарки какие-то. Она шамкает беззубо, трясет головой. Ну, старая ведь совсем. Она старая была еще и когда дед наш молодым был.

Ну, это все ладно. А через пятнадцать лет отца там же хоронили на старом кладбище. Нашли место, чуть оградку сдвинули — все вместе, чтобы. Село уже не то было, конечно, народа стало меньше. Но мать требовала, чтобы опять было все, как положено. Опять двери настежь, ворота сняли вовсе, чтобы не качались, не скрипели, и не закрывались на ветру. Столы поставили прямо под яблонями. Весна тогда была ранняя, теплая. Лепестки белые так и сыпались на столы и на людей. Как снег. Ты знаешь, что у китайцев цвет траура — белый? Вот и тут — все белое было. Сады цветут, пчелы жужжат, небо синее, солнце такое… И — гроб на табуретках, а народ все вокруг него, вокруг него. И тут я смотрю — опять пришла старая! Пришла! Сама, своими ногами! Точно такая же, как и пятнадцать лет назад. Ничуть ведь не изменилась. Я ее, выходит, только на похоронах и видел. Сидит опять, головой седой качает, улыбается беззубо тем, кто подходит, слезы вытирает платком. Ей опять мелочь какую-то сыплют в ладонь, какие-то подарки суют. Я уж не знаю, зачем и почему, но мать сказала — так надо! Так положено. Значит, так и сделали.

А еще через пять лет я уже с сестрой мать хоронил. Сестра все порядки со знатоками местными сельскими обсудила. Ну, с теми, кто тогда еще остался. Сделали, как будто мать сама командовала. Будто живая, и все нам расписала — кому и что делать. Ну, столы там, еда, водка — это все как положено. Гостей только меньше. Гораздо меньше. Село умирало…

А вот та бабка опять… Сама пришла. Сидит…

Вот тут я и задумался. Это выходит, она уже для деда была старой? Так? А тут все живая и живая. И вот я уже своих всех схоронил, получается, сам стал самым старшим в семье, а она все живет? Причем, прикинь, не меняется совсем! Вот как я ее видел тогда — всё такая же. И стало мне странно и как-то даже противно, что ли. Ходит вот такая и кормится по похоронам. Это уже потом стал так думать — похоронами кормится. Слова те же, а поставишь чуть иначе, так и смысл уже иной. Чувствуешь, да?

Ну, а потом меня долго не было на селе. И приехал сюда только по очень плохому делу. Так часто бывает, что приезжаешь на родину — только по плохому случаю.

У меня ведь два сына, знаешь? То есть, было два. Вот старшего привезли наши армейские с какой-то еще медалью, с письмом от министра, с помощью… Помощь, сказали, любая. Скажи, говорят, что надо — всегда поможем. Потому что сын твой, отец, герой, и спас своих, и вообще. Ну, я и сказал, что хоронить будем, где вся наша фамилия — в селе, на старом кладбище, на горке. Сам туда поехал, с сестрой договорился. Сделали, как положено. Только почти никто не пришел — не было уже никого на селе. Военных, пожалуй, даже больше было, чем местных.

…И вот вдруг эта бабка. Опять стульчик ей, значит, опять все подходят, опять она лыбится беззубо, головой трясет… Это как же так, думаю? Это, выходит, мой сын — мертвый, а эта вот развалина — все живая? Так, что ли? Почему?

А еще смотрю, сестра моя желтая совсем. Ну, племянник у нее любимый — это понятно. Но и здоровье, видать, совсем слабое стало.

И тут мне в голову постучалось. Так-то я тугодум — все знают. Я даже и не спорю. Но — сколько же можно? Это выходит, клюнуло-то мне, сейчас и сестра моя помрет — ну, не вечные мы с ней. И вот я приеду ее хоронить, а эта вот самая бабка в своих шалях и морщинах — будет жить себе дальше? И меня потом принесут — жена или сын. Вот на этом кладбище похоронят, со своими рядом, а на поминках по мне старая карга будет снова улыбаться, кивать всем и получать за что-то непонятные подарки?

Ну, думаю, не бывать этому. И не в том дело, что обидно, что ли… А просто понял я — не человек она вовсе. Не живут люди столько на селе. Просто не бывает такого. Она же всех пережила! Тут коренных-то осталось раз, два, да и обчелся. И вот эта…

Оп-па! Стоп — сам себе думаю. Кто она такая, кстати?

Стал я спрашивать, стал документы искать. Сейчас же все архивы открыты — только спрашивай правильно. А мне везде отвечают, что ничего знать не знают, и чуть ли вообще нет в мире такого человека. А участковый наш надо мной еще и смеется: ты, мол, что? Она тут с самого рождения села. Ее, мол, еще твои прадед с прабабкой, наверное, знали.

И вот тут младшенький мой, последний мой, в аварию попал. Покалечился. А меня как заморозило. Я представил вдруг, что мне случится второго сына тут хоронить. Со всеми этими обычаями. И нет у меня никого больше. А эта вот ведьма — есть. Ведьма ведь!

В общем, собрался я как-то разом, и пошел ночью, никому и ничего не говоря. Никому — и ничего. Всё — сам-один. Вся вина, если есть она — на мне.

…И ты знаешь, что она мне ответила перед смертью, перед самой уже своей жестокой смертью, когда никто не врет? Там ведь не соврешь, когда жилы мотаешь и в глаза смотришь. Там ложь просто не проходит. Она честно мне все ответила. Она, когда я спросил строго, чего это все вокруг мрут, а она — все нет и нет, сама спросила:

— А лучше было бы, если бы все — живые, а я, выходит, мертвая?

Ну, тут я и не выдержал, да. Чистосердечно, значит, признаю и прошу хоть какого снисхождения.

…

Психически нормален.

Десять лет. Строгий режим.

…

— Десять лет — за столетнюю старуху? Да у нас за семью сегодня меньше дают! Да и вообще — никакого закона! Бать, мы будем тебя ждать!

…

— …Ну, ты как, бать?

— Я плохо. Там очень плохо, сына. Я вот только одному рад: ты жив, сестра моя живая, мамка твоя живая. А то, боялся, мало ли тут без меня…

— Да ладно тебе, бать! Ты лучше погляди на свое село!

— Да как же это? Тут же загибалось все? И наш-то дом…

— Нет нашего дома. Вот, квартира в той башне. И народа теперь тут, как в большом городе. Обещают даже метро досюда провести. Это все наш новый мэр…

— А, знаешь, сына… Все правильно я сделал, выходит. Все — правильно. Ожило ведь село без этой ведьмы. И правда, лучше, чтобы все как раз были, а ее не было. Лучше. Только наших-то не поднять.

Талант

В кабинет директора школы бочком-бочком прокрался какой-то совершенно не местный тип. Городок был маленький, все и всех тут знали — так вот этот как раз был совсем не отсюда. И по одежде, и по повадкам своим осторожным, по прическе странной — чужак.

Он подсел на указанный ему стул, а потом, оборачиваясь на закрытую дверь, полушепотом объяснил свою миссию.

Новое открытие. Гениальное. Оно же — изобретение. Специальный аппарат, испускающий специальные мыслительные волны. Повышает талант ребенка от десяти до ста процентов — в зависимости от податливости мозга. Гарантировано. Но — дорого. Потому что нигде в мире, кроме как тут и прямо сейчас. Проездом. А то, что дело дорогое, так он, проезжий, для того к директору и зашел. Договориться.

— Десять процентов, — сказал он строго, еще раз оглянувшись на дверь.

— А звать-то вас как? — спросил директор, как бы невзначай кивнув, соглашаясь.

Был предъявлен паспорт общего образца. Из паспорта следовало, что изобретателя зовут Александром Григорьевичем, фамилия его была длинная — Пиотровский. Вот сама эта фамилия еще раз подтвердила, что все серьезно. Потому что — такая фамилия. Именно такими должны быть фамилии у настоящих ученых и изобретателей. Ну, еще Энштейн, конечно. Но там чистая теория. Формулы и сплошное емцеквадрат. Тут же — специальные мыслительные волны и настоящий аппарат для их испускания.

— А на взрослых — никак? — поинтересовался директор.

— Поздно, — вздохнул Александр Григорьевич. — Раньше бы. Хоть даже и перед выпуском из школы, когда уже самые эти таланты пробиваться начинают. Я же к вам — почему? Потому что — школа. Потому что — дети. Ну, и родители еще, конечно. Я же понимаю.

Договорились о завтрашнем дне.

Потом, когда приезжий уехал в гостиницу, директор поднялся к выпускникам и, остановив движением ладони вещающую что-то умное математичку, сообщил, чтобы завтра приносили деньги, потому что будет специальный эксперимент с мыслительными волнами. И многие после этого станут просто талантами.

— Это, — сказал он вполголоса, — Большой секрет совершенно и новое изобретение. Так что кроме родителей — ни-ко-му! Понятно?

Старшеклассники всегда были самыми понятливыми. Они сразу поняли, что не будет какого-то урока, и приняли это с воодушевлением. А деньги… Что — деньги? Перед выпуском они и так летели из семей, так уж сразу и сюда — понятное дело. Тем более — обещали добавить таланта.

…

Секретный прибор был в черном коленкоровом чемоданчике. Сверху была большая красная кнопка. Сбоку — решетка, как у микрофона. Эту решетку изобретатель и большой ученый Пиотровский, как его представил директор, направил на класс, а потом нажал большую красную кнопку. Прислушался к чемоданчику, прижав ухо к решетке, и нажал сильнее. Внутри что-то зажужжало.

— Не спать! Смотреть сюда! — повторял большой ученый в течение всех десяти минут работы уникального прибора.

Потом он отвечал на вопросы о мыслительных волнах и о талантах и о том, как и на сколько именно поднимается талант после такого облучения. У всех, сказал он, по-разному. Но минимальная прибавка в таланте — десять процентов. Это просто гарантировано и проверено. А максимальная — все сто. То есть, талант мог вырасти в два раза уже после одного сеанса облучения.

— Эх, жаль, — говорил Александр Григорьевич, — Что нет у меня на вас времени. Такое вот облучение надо было делать с первого класса. Каждый учебный год. И тогда рост таланта был бы — в десять раз! Представляете? В десять раз больше таланта!

Кто-то из отличников черкал бумагу, делал расчеты, кричал с места, что получается не в десять, что тут другая пропорция, но ученый пресек разговоры просто:

— Я же вам говорил, что бывает десять процентов, а бывает — сто. И у всех по-разному. Вот и в десять раз — это не точная цифра, а усредненная, можно даже сказать — рекламная, чтобы понятно было каждому. На самом деле, кто-то из вас уже вдвое талантливее, чем был вчера. Осталось только талант этот свой проявить и применить.

И тут-то все и замолчали. Потому что — а какой же именно талант? И как его проявить и куда применять?

— У всех — разный. Вот то, что все дети талантливы — это аксиома. Просто один талантлив в математике, например, другой — в химии, а третий, наоборот, в приготовлении пищи или в шитье или еще в чем-то прикладном. Надо просто этот талант в себе найти. Разыскать то, что лучше всего получается. И тогда — применить. И будет у нас тогда целых тридцать человек талантов.

— Двадцать девять, — заметил из своего угла учитель, чей урок был занят научным экспериментом. — Смирнова не принесла деньги.

— Ага, значит, двадцать девять талантов. Итого — двести девяносто тысяч, — деловито сказал ученый.

…

Директор жал руку, прятал в сейф полученные десять процентов, желал хорошей дороги, удачи в дальнейших исследованиях, приглашал заезжать на следующий год.

— Ну, это уж как получится, — отвечал Александр Григорьевич, ученый и изобретатель, унося свой черный чемоданчик. — Знаете, сколько у нас в стране таких школ? Ого-го! Мне еще ездить и ездить! Поднимать, так сказать.

…

Потом была маета.

Все хотели сразу узнать, какой же талант и насколько развился. Кто-то поступал в университет, кто-то пошел на производство, потому что действительно лучше шил, чем думал, кто-то отправился в армию — там тоже нужны талантливые люди. В общем, искать свой талант, проявлять его и применять как-то пытались все двадцать девять человек. Потому что Смирнова не принесла деньги. А так было бы тридцать талантов сразу.

…

Через десять лет в кресле директора школы сидел бывший выпускник, который пошел за своим талантом в педагогический институт. Вернее сказать, пошел, ведомый талантом. Так он думал. Были те, кто ударился в коммерцию. Кто-то крупно сел в тюрьму — оказался талантливым бандитом. Наворовал и награбил столько, что получил по самому максимуму. А он вот — директором в своей же школе.

Правда, бывало, просыпался иногда и мучительно раздумывал: не ошибся ли, не промахнулся ли. Ведь, даже если всего на десять процентов больше, думал он, то все равно — талант. А тут получалось, что в школе работать не так уж и интересно, да и талант как таковой тут не сильно нужен. Усидчивость нужна. Память хорошая. Язык подвешенный правильно. Хотя, если подумать, усидчивость с памятью тоже могут быть талантом. Да и вообще — всего десять лет, как закончил эту школу, а уже тут же в ней директором. разве это не талант?

— Разрешите? — постучался в кабинет смутно знакомый мужик. — О! Витёк! Здорово, брат! А где тут директор?

На пороге стоял бывший одноклассник, голимый троечник и немножко хулиган Петька Овцов. Тот самый, который за «овцу» тут же бил в нос. Поэтому его ласково звали в классе Бычарой. Еще — Быней.

— Быня…, — растерялся Виктор Семенович. — Так, это… директор — я.

— О! Круто! Так это еще проще, выходит, — прошел Петька в кабинет и по-хозяйски уселся в кресло. — Это, выходит, такой талант у тебя прорезался? Молодца, Витёк! Просто рад тебя видеть! Честное слово!

И он действительно радовался, улыбаясь сверкающей дорогими импортными зубами челюстью.

— Да, — вдруг посерьезнел он. — А ведь я к тебе, брат, по делу.

Дело было такое.

Талант прорезался в Петьке почти сразу после школы. То есть, сначала он попробовал поступить, как все, потом его загребли в армию, а потом и прорезался его талант. И похоже, именно он получил от того прибора целых сто процентов. Потому что изобрел новый аппарат, который испускал мыслительные волны и повышал талант учеников уже не на десять процентов, а минимум вдвое. Сразу — вдвое. Гарантировано. А по максимуму если получится, так как раз в десять раз. Все уже проверено и апробировано. Знаешь, сколько в нашей стране школ? Ого-го!

— В общем, десять процентов, — завершил свое выступление Петька.

— Пятнадцать? — задумчиво спросил директор школы. — И заодно — а документы какие-то есть? Мне же с родителями говорить, с учениками.

Тут же был предъявлен паспорт общего образца, из которого было видно, что сидит в кресле Петр Сергеевич Барановский. Не какой-то там Овцов.

— А это…, — ткнул в фамилию директор.

— Давно поменял. Нельзя изобретать с той фамилией, — небрежно отмахнулся Петька.

Ну, что. Это было резонно и правильно.

— Так, завтра, значит, — сказал директор. И добавил строго. — Пятнадцать.

— Эх, — махнул рукой Петр Сергеевич Барановский, большой ученый и уникальный изобретатель. — Только для тебя, Витёк. По старой памяти.

…

Прибор был черный. В настоящей коже. Кнопка была серебристой. А кроме жужжания еще мигала синяя лампочка.

Старшеклассники сидели, завороженные действом и словами директора школы о том, что Петр Сергеевич Барановский стал большим ученым и гениальным изобретателем именно после облучения мыслительными волнами десять лет назад. И вот он создал свой прибор, который поднимет уровень таланта у всех старшеклассников вдвое — это минимум. Гарантия такая. А некоторым, у которых мозг лучше воспринимает эти специальные волны, в целых десять раз.

— Надеюсь, — говорил строго и одновременно возвышенно директор школы, — Что через несколько лет кто-то из вас постучится в мой кабинет и представит новое изобретение. Еще более уникальное и гениальное. И вы все будете гордиться, что учились в этой школе, в этом классе, и видели самого Петра Сергеевича Барановского с его уникальным прибором, который так поможет вам в будущей жизни.

…

— Ну, ты заезжай, если что, — сказал директор, укладывая стопку купюр в сейф.

— Да ты что, Витёк! Знаешь, сколько еще школ не окучено? Мне же по стране еще кататься и кататься! Таланты выращивать — это тебе не за столом в кресле сидеть!

На том и расстались директор школы и гениальный ученый и изобретатель.

…

Эх, думал директор, а может, мой талант-то как раз в чем-то другом? Может, я тоже мог бы стать изобретателем и ученым? Упустил свой шанс, промахнулся…

Хотя, директор школы всего через десять лет после окончания…

Но вдруг что-то было бы еще лучше и сильнее?

Он пересчитывал деньги в сейфе, делил на пятнадцать и умножал на сто, прикидывал, сколько еще школ в стране. Да-а… Повезло Петьке. Бычара свой талант проявил и применил в полной мере. У него, небось, как раз на сто процентов и выросло после того облучения.

Талант. Что еще сказать. Просто талант. И мыслительные волны.

Машина времени

Этот отдел был одним из самых старых в управлении. Шутники относили историю его создания к тем допотопным временам, когда тоже были специально обученные органы, контролирующие и пресекающие, если что опасное вдруг происходило. Та же история, например, с порохом. Ведь сколько времени порох пробивался в армию! Уже и шутихи разные были, ракеты с фейерверками, а войска все стреляли из луков. Потому, говорили со значением, что еще не готово было человечество к массовому применению пороха. Ведь если бы Столетняя война, да с ружьями, например… Все — не было бы Европы! Или вот еще бронза и сталь. Тоже ведь тянули до последнего с бронзовым оружием. И потом вдруг резко перешли на железо и сталь.

Старики смеялись, молодые верили и не верили одновременно. Но анализом открытий занимались серьезно, рассматривали каждое изобретение с точки зрения не полезности его для общества, а возможного нанесения вреда от внедрения.

Вот, скажем, гениальный такой порошок для быстрого перегнивания и превращения в компост всяких отходов. Ведь великая вещь, если вдуматься. Никаких тебе выгребных ям, машин оранжевых с толстыми шлангами-рукавами, откачки никакой, вони из колодцев. Сыпанул, куда надо, а оно, на что насыпал, — уже рассыпчатый черный компост. Клади его потом в землю, перекапывай, сажай всякие фрукты-овощи.

Ага, страшно полезное изобретение. А вот аналитики посчитали, посчитали, да и дали прогноз на общее изменение климата. В общем, тот порошок, конечно, запатентовали, но так, что никто даже и не подумал взяться за его изготовление.

Или вот еще «вечные батарейки»… Хотя, об этом вообще рано даже говорить. Сразу такое на бирже начнется, такой всеобщий крах и падение. Нет-нет! Даже и не упоминать!

Сегодня поступило дело изобретателя И. Изобретатель И. давно был на контроле в отделе. «Под колпаком», как говорили раньше. Очень он был умен и разнообразен в своей деятельности. Самое главное, что у него получалось практически все, за что он брался. Гений, одним словом. Если бы ему родиться не во время массового машинного производства, а где-нибудь на заре Средневековья, так поминали бы по делу и без дела не Леонардо, а вот его, изобретателя И.

Новая его заявка в патентное бюро называлась просто: «Машина времени». Потому и передали сразу в отдел на рассмотрение. Патентные сотрудники свое дело знали. Думаете, почему иногда рассматриваются проекты так долго? Именно поэтому. Потому что проходят они апробацию в нескольких структурах. Да не параллельно проходят, а последовательно. Посмотрели в патентном — переслали сюда. Отсюда могут направить запросы в разные академические институты, не показывая всего дела. А потом аналитики скомпонуют все отзывы и напишут свой, с разными вероятностями отражения нового изобретения в жизни не только нашего общества, но всей планеты даже.

Машина времени! Это только некоторые за границей заявили, что такие проекты даже не будут рассматриваться. У нас все проще: рассматривается все. Потому что иногда даже в самой сумасшедшей идее есть малое зерно будущей истины. И то зерно надо найти, выковырять из кучи, обмыть, обдуть теплым воздухом и тщательно изучить. И ни в коем случае не сунуть обратно в ту кучу. Ни в коем случае!

Так о машине времени. Кто не читал фантастику, почитайте. И подумайте сами, как опасна такая машинка. Даже если она переносит одного лишь человека туда и сюда. Даже если не человека, а просто какие-то мелкие предметы — все равно опасно! Раз — и современное оружие в прошлом. Два — и нет никакого прошлого, и нет, следовательно нас всех. Три — и какая-то зараза убивает все население Европы, а цивилизацию строят жестокие ацтеки из Америки. Четыре — и японские войска высаживаются на поле боя где-нибудь под Креси и замещают собой монголов с татарами и прочими.

Нет, машина времени — это по-настоящему страшное изобретение. Даже страшнее термоядерной бомбы.

Ровно месяц все службы работали над этим проектом. Через месяц на стол руководства легла аналитическая записка, суть которой можно было передать двумя словами: «Полный бред». Или тремя: «Ничего не поняли». Начальство, как всегда, прочитало именно по второму варианту. А раз ничего не поняли, значит, надо приглашать самого изобретателя. Но не в отдел, конечно. Незачем посторонним знать о таком отделе. Выгородили закуток в патентном бюро. Обезопасили со всех сторон. Изолировали. Пригласили изобретателя.

— Вы — известный изобретатель И.?

Он порозовел от удовольствия и смущения, но все же попытался от «известного» отказаться.

— Ну, как же, как же вы отказываетесь! У вас уже столько патентов! И некоторые из них в будущем принесут вам и вашим потомкам большие деньги. Нет-нет, вы не отнекивайтесь, не скромничайте излишне, вы изобретатель, и вы известны!

Изобретатель И. понял, что отрекаться далее не хорошо и принял позу согласия, присев на краешек стула и положив руки на колени. Да, он такой вот изобретатель. Везет ему с техникой разной и с электроникой. Получается.

— А вот этот проект — «Машина времени» — он же работает или пока только в теории?

Изобретатель И. начал размахивать руками и доказывать, что он никогда бы не принес патентовать голую теорию. Теорию вообще патентовать невозможно. Потому что теория, наука — она же всехняя, всеобщая, и развивается не тогда, когда каждый присваивает себе какой-то ее кусочек, а когда все вместе, обмениваясь знаниями, двигают вперед… И так далее.

— Так, все-таки не понятна мощность и грузоподъемность вашей машины. То есть, принцип действия нам тоже не понятен, но есть в описании характерные черты, отличающие ее от других механизмов, и значит, можно патентовать. Но — что именно патентовать? Эти самые черты? Принцип действия? Или… Неужели вы летали в прошлое?

Изобретатель И. приосанился, оперся локтем о спинку стула и выдал лекцию о времени, его течении и странности, о количестве энергии, необходимом для переноса тел, о теории времени и пространства. И сказал, что сам он никуда не летал. Потому что просто не хватило бы никакой энергии. Но. Вот тут он сказал «но» и поднял палец кверху. Информация! Вот коренное слово! Он сразу понял, что никакой массы ему не передвинуть ни вперед, ни назад. Просто не хватит мощности прибора. Но вот нематериальные вещи — та же информация, например — это как раз запросто, потом что не требует практически ничего, кроме обычной аккумуляторной батарейки, как для фотоаппарата. Даже если она разряжена, на один импульс обычно хватает.

Какая информация? Информация тоже бывает разной. Скажем, некоторые открытия будущего совсем не стоит ускорять, перенося информацию о них в сегодня. Все должно двигаться, согласно течения времени и развития цивилизации.

— Что? Нет-нет! Вы меня не поняли! Информация — это не чертежи, не книги с описаниями. Не материальные объекты, понимаете? Информация — это цифры и числа. Всего-навсего. Но это числа и цифры из прошлого и из будущего. И машина работает! То есть, она не совсем машина — так, машинка. Она еще маленькая совсем.

Маленькая — какая? Вот такая или даже меньше стола?

Изобретатель И. полез в карман пиджака и вытащил свою «машинку времени». Большой экран почти во всю лицевую поверхность. Большая кнопка под экраном — чтобы не промахнуться. Две кнопки по бокам от нее. На них — стрелки. Влево и вправо.

— Вот эти стрелки — это выбор, смотрим вперед или назад, — объяснял изобретатель И. — Потом нажимаем большую кнопку и получаем информацию на экран.

Показать, как действует? Да запросто. Что интересует для начала? Прошлое? Вот, пожалуйста.

Изобретатель И. нажал кнопку слева, потом прижал большую кнопку посередине и повернул аппарат экраном к специалисту.

— Вот, смотрите. Это информация.

На экране горели крупные цифры.

— Двенадцать? И что это за информация?

— Это совершенно точная информация! — обиделся изобретатель И. — Это температура воздуха двенадцатого апреля 1961 года в Саратовской области, где приземлился Гагарин!

— Ну, предположим, предположим. А еще?

Изобретатель И. нажал большую кнопку и снова показал экран.

— Хм… Сорок два… И что?

— И все! Это же знаменитый ответ на главный вопрос Вселенной! Это же из книги! Значит, 1979-й год!

— Так-так-так… А будущее тоже таким образом?

— Вот, смотрите! Сначала нажимаем один раз на правую кнопку — происходит сброс старой настройки. Потом еще раз на правую кнопку — задаем будущее. И — большую… Вот!

— Пятьсот двадцать три? И что это означает?

— Это много чего может означать. Например, курс евро к доллару в очень далеком будущем. Хотя, слишком как-то… А! Это еще может быть май, двадцать третье. И тогда мы получили информацию, что двадцать третьего мая в будущем что-то произойдет. А еще это может быть биржевым индексом…

— Прекрасная, просто прекрасная машина времени! — обрадовался специалист. — Мы сегодня же закончим патентную процедуру. Завтра можете приходить за вашими документами. Большое спасибо за сотрудничество.

Последние слова он уже по инерции сказал, совершенно машинально. Но изобретатель И. не обратил внимания. Он думал над цифрами числами и решал в уме задачу: как догадаться, к чему относится та или иная информация.

…

— Ну? — сурово спросило начальство.

— Полная дурь.

— В архив. Но глаз не спускать! Эти мне изобретатели…

Туристы

Ну, чего говорить-то…

Сами-то мы местные. Здешние, то есть. Коренные, можно сказать. С Юго-Запада, с тридцать восьмого квартала.

Ну, жизнь, значит, как у всех. Дома там старые уже, той серии, что всего в двадцать два этажа. Вот мы с женой как раз на двадцать втором и живем. В окно утром глянешь — дома вокруг. Красота. И гудит постоянно, это потому что дороги вокруг. Машины идут.

Ну, работа, значит, и дом. Дом, значит, и опять же работа. Пока доедешь туда, пока вернешься сюда, пока туда-сюда, вот уже и темно на улице. Поужинаем вдвоем — и в постель, под телевизор. И так постоянно. Выходные дня — отсыпаться. Это законно. Бывало, весь день лежишь, пока уже просто не устанешь лежать. А глянешь в окно — опять темно. Опять пора ужинать, да в постель, потому что скоро опять на работу.

Ну, а жена у меня молодая. Я и сам еще молодой, конечно. Но у нас, мужиков, потребности гораздо проще. Нам ведь что надо? Чтобы тепло было и сухо. И телевизор, когда футбол. Еда чтобы горячая и вкусная. Иногда — чуток выпить. Чисто для здоровья, никаких излишеств! Ну, и женщину любимую. Вот и все, в принципе. Так, выходит, все у меня и было. Жена, квартира, работа — все.

Ну, а женщины — они совсем другие. Им все время кажется, что чего-то им не хватает. Она вот может лежать в постели, и уже почти засыпая, вдруг сказать этакое:

— Вить, — меня, если что, Виктором зовут. — Вить, а потолок-то побелить бы надо.

Ну, я промычу чего-нибудь в ответ. Потому что — что мне в том потолке? Я на него и не смотрю даже. Это только женщины всегда и везде какую-то грязь и паутину находят. И еще им всегда не хватает красивых платьев и туфель. Или туфлей. Нет, все же туфель, наверное. В общем, обуви им не хватает. Вот у меня — одни кроссовки на лето и одни — на зиму. И все. А ей ведь надо, чтобы разное, чтобы красивое и удобное. Хотя, никогда нам, мужикам, не понять, что это за удобство такое, когда вместо надежного каблука — вот такой карандаш торчит.

Ну, и про книжки еще разные и картинки…

Да даже телевизор! У нас тут чемпионат в самом разгаре, а ей вдруг в программе что-то по пятому нравится. Или еще какие-нибудь телепутешествия. Так ведь пришлось специально купить телевизор на кухню. Нет, представь: нас двое, и телевизоров ровно два. Так и сидим: я в большой комнате с пивом и телевизором, а она на кухне с чаем и опять же с телевизором.

Ну, скучно, да. Кто бы спорил. Как-то вот не правильно живем, получается. Мне-то, вроде, нормально. терпимо, то есть. А она, Верка, значит — Верой ее зовут — все время бухтит, что плохо живем, что никуда не ездим, что вообще, как последние провинциалы какие-то. Я ей говорю, что мы как раз самые настоящие москвичи и есть. И что так вот все москвичи и живут. Что она, кино не смотрит? А она, похоже, не то кино смотрит. ей все красивости подавай, романтику всякую, прогулки под луной…

Ну, какая у нас тут луна? Тут и деревьев-то не осталось, чтобы шелестели при прогулках всякой там листвой. Одни автостоянки, да собачьи площадки. Я вот ей как раз предлагал собаку завести, чтобы скучно не было. А она — чуть не в плач. Мол, это я намекаю на ребенка на самом деле. А ребенка, она считает, рано…

Ну, да, я тоже считаю — рано нам. А что? Молодые еще. Надо пожить чуток для себя. А потом уж — для детей. И не надо вот тут нам про родителей. У них все было другое. Это история уже.

Ну, в общем, дотюкала она меня. Если каждый день вечером с тоской в голосе:

— Почему мы так плохо живем?

Ну, каждый же день! Я и не выдержал. У нас прямо в офисном центре турбюро на первом этаже. Я там посидел после вместо обеденного перерыва. Прикинул по деньгам и по интересу…

Ну, чего вот в Египет ехать? Да эти пирамиды все видели. По телику их показывают, книги про них пишут. Теории там еще разные… Да и по времени — это же надо неделю брать. Кто меня отпустит на неделю? И в Финлядндию… Вот туда — на выходные, говорят. А зачем? Вот чем меня поразит Финландия? Да их даже по телику не показывают и в книжках не описывают. Нет там у них ничего интересного!

Ну, в общем, нашел и по срокам и по деньгам хороший тур. Нет, я не жмот какой-нибудь. Но ведь надо, чтобы и по деньгам было, и по срокам. И одновременно, чтобы было что посмотреть, чтобы интересно. И романтика чтобы в конце была обязательно. Вот так я хотел. Так мне тур и подобрали.

Ну, вот, значит.

Утром к крыльцу машину подогнали. Большую такую. С экскурсоводом. А потом ехали мы почти два часа. Потому что все же на машинах, даже в выходные. За хлебом — на машине. За водкой — опять на машине. В кино сходить — снова в машину лезут. Вот и выстраивают пробки. Но мы не скучали. нам все подробно рассказывали и показывали. А посмотреть-то, оказывается, есть, что! Тут налево глянешь — ого-го! А направо… А прямо вот туда? Только головами крутили. А экскурсоводша молодая так и трещала, так и трещала. Вот как они столько разного наизусть помнят?

Ну, тут приехали. Дальше, говорит она, нас пешком поведут. И повели. Нет, мужики, Кремль — это вот просто что-то. И Красная площадь. Это тебе не пирамиды какие-то среди песка. Это настоящая, понимаешь, история, самая вот наша. А потом как по улицам пошли, как пошли… Витрины сияют. Названия такие — как не у себя в стране. Люди ходят — все в импортное одетые и по-иностранному разговаривающие. Нас в два бутика завели на пробу. Так там зеркала, мрамор, обслуживание — и никаких тебе очередей или толкучки у прилавка. Вежливо все и культурно. Потом, значит, бульвары. Еще храм Христа… Сейчас, я записал там чего-то еще… Ага. Выставка была еще. Самые дорогие картины с Запада привезли. Они там их у себя не видят никогда, а мы тут посмотрели.

Ну, ходили-ходили, нас в ресторан заводят. Там опять. сидишь, как король, а тебе и раз — меню, и два — меню, и три — меню… И все уважительно так, культурно. Музыка играет легкая. Народа почти нет. Еда такая… Говорят, на Западе тоже можно найти, но придется еще поискать. А мы вот зашли — и сразу. Бутылку шампанского принесли в серебряном ведерке. Верка моя просто растаяла. Сидела и глазами так — хлоп-хлоп. Вижу — очень ей все это нравится. Да и мне тоже — честно скажу — очень.

Ну, еще потом было кладбище это, на котором всех великих хоронили. И опять с рассказом, с рассказом. Верка там даже всплакнула у какой-то могилы. Я вот думаю — а возле пирамид бы она фиг всплакнула. Это вовсе не наше какое-то. А тут — ух!

Ну, Сити — это тоже, конечно. Такое все — дух захватывает. И к ночи уже привезли нас опять к нашему крыльцу. Я Верку под руку вывожу, а водитель из багажника корзину выволакивает. Там шампанское снова, сыры какие-то хитрые, конфеты. Это, говорит, от фирмы. Потому что, говорит, понравились мы им. Хорошие туристы, годные. И понимаем все правильно, и родной историей и культурой интересуемся.

Ну, вот. Что еще сказать-то?

В общем, чего тут стеснятся, мужики. Ночь была — ого-го. Вот просто, да. Потому что женщины — они такие существа. Они же для тебя в лепешку разобьются, чтобы ты был сыт, пьян и весел. а если еще сделать и ей самой хорошо, так держите ее семеро — не удержите. потому что любовь. Это, понимаешь, такая штука…

…

А Москва — она очень красивая. Мы решили, что вот еще выдастся денек свободный — опять мы в Москву выберемся. А то тут у нас на Юго-Западе все совсем не так. Вон, хоть в окно на двор глянь.

А Москва, блин… Она — такая, эх!

Не попал

Своей жене Алексей сказал заранее, что поедет с друзьями на рыбалку.

На самом деле, рыбачить он совсем не любил, но иногда приходилось — «чисто по должности», как он сам говорил. Заместитель генерального — это такое, что не каждому дано сразу понять. Вот и приходилось рыбачить с некоторыми очень нужными для дела людьми. Но Алексею это было хоть и скучно, но все же не слишком напряжно. Все же метр девяносто пять роста и сто десять килограммов веса — никакого жира или сала — позволяли ему пить наравне со всеми и не терять притом голову. Ну, рыбалка — это же понятно, да?

На самом деле пацаны позвали на шашлыки. Самые первые весенние дачные шашлыки. Погода устоялась, вода с полей и дорог ушла, и можно было открывать сезон. Но если прямо сказать жене, что — шашлыки, придется тогда брать ее с собой. А мероприятие все-таки чисто пацанское и серьезное. Не шампусик там пить и не овощами с клубникой закусывать. Да и мало ли что может случиться туманным весенним утром! Знаем, читали про эти туманы.

Сказав о рыбалке, он и готовился, как обычно к рыбалке.

Взял надежный японский спиннинг. Взял длинную телескопическую черную японскую же удочку. Взял сетку — это запрещено, конечно, но все равно взял на всякий случай. Взял набор мормышек и блесен. Конечно, и мормышки и блесны одновременно вряд ли понадобятся, но всякое может быть. Прикорм приготовил заранее и тоже взял. Целое пластиковое ведерко. Хороший прикорм — он и человеку пойдет, если что. Еще взял несколько катушек лески разной толщины. И даже специальный стальной поводок. И еще — крученую, с которой можно хоть и на акулу выходить.

Потом снес в машину и аккуратно уложил ружье гладкоствольное двенадцатого калибра с вертикально расположенными стволами и сто патронов к нему. Патроны готовил тоже сам, тщательно взвешивая порох и дробь и маркируя.

Еще прихватил дорогой итальянский помповик и тоже сотню патронов уже с картечью — на всякий случай. В ближнем скоротечном бою, да где-нибудь в развалинах или в тесных коридорах — самое лучшее дело. Тут не промахнешься.

Взял нарезной карабин — это уже для точной стрельбы. К этому патроны обычно были покупные. Алексей обычно брал в латунной гильзе, чтобы надолго хватило. даже если не пользоваться долго, но промазать хорошенько — могут долго продержаться.

В специально приваренном снизу ящике хранилась замотанная в тряпки, чтобы не стучала, нелегальная «ксюха» и к ней цинк патронов. Это если уж на совсем-совсем крайний случай. Но смазать и протереть заранее не мешает.

Потом он стал медленно собирать остальное, тщательно осматривая и потом вычеркивая из длинного как всегда списка.

Палатку взял. Конечно, на шашлыках, да еще в деревне у Витьки, никакой палатки не надо. Там у него дом с печкой. Нормальный деревенский дом. Но вдруг что случится? Не помешает. Своя ноша не тянет. Тем более — не пешком, на машине.

Спальный мешок легкий летний с антимоскитной сеткой. Потом подумал, и положил второй, зимний — синтепоновый, толстый. И заодно — «пенку». Мешок, оно конечно, мешком, но если земля вдруг промерзнет, так без такой пенки и без почек остаться можно.

Два фонаря. Один маленький, тонкий, но с изменяемой светосилой. Такой, как в кино показывают, когда в кулак помещается, а светит — дай боже. Сам он стальной, крепкий. Им и драться можно. Второй — большой квадратный на аккумуляторах. Железнодорожный. Настоящий ручной прожектор.

Подумал немного и снес в машину пачку свечей. а потом вернулся и еще донес две зажигалки — газовую и бензиновую — и коробку спичек. Это не считая тех, что для камина, которые в любой ветер зажигаются.

Компас, набор термометров, ареометр, барометр-анероид — это как всегда. Без этого прожить, конечно, можно, но с этим — лучше.

Над аптечкой тоже долго не думал. Взял всего по самому максимуму. Жена еще правильно напомнила насчет желудочного — взял и этого.

Одежда.

Кинул в отдельный мешок пару шорт, десяток трусов и футболок. Это если жара будет. Кроме того, положил аккуратно специальные зимние кроссовки, которые, если верить паспорту, не потеряют своих качеств и при сорока градусах мороза. На ноги нацепил высокие берцы на подкованной подошве. Ходил вверх и вниз по лестнице, цокая подковами.

Привычный камуфляж на себе и еще два комплекта в машину. Камуфляж немецкий, дорогой, по заказу. Плотный и одновременно легкий. И много удобных карманов на липучках.

Свитер взял шерстяной и еще один — пуховый. И заодно — пуховик. Знает он, как бывает. Читал. Если там будет зима — все равно выживет.

Нож. Швейцарский в футляре на ремне слева. В кобуре побольше справа большой «лезерман», который одновременно и плоскогубцы, и нож, и пила и все-все-все в одном. В ножны сзади вставил охотничий нож, годный тоже для всего. В машину кинул кукри, заменяющий в лесу топор. Кстати, топор. Подумал, и взял на всякий случай два. Маленький туристический на длинной черной рукоятке, обтянутой резиной, и большой на изогнутом деревянном топорище.

Лопата была прикреплена к запаске сзади всегда. Но еще взял пару саперных лопаток. Полезная в жизни вещь. И для работы, и для — на всякий случай.

Спиртное. Две бутылки виски, пол ящика водки. А заодно спустил в машину две пятилитровые фляги простой воды. На всякий случай.

Бензин всегда был в запасе. Пару канистр принайтовил, чтобы не бултыхались.

— Ну, я поехал, да? — сказал неуверенно, осматриваясь в прихожей — все ли взял? не забыл ли что-нибудь нужное и полезное?

Жена вышла в прихожую, внимательно осмотрела его.

— Часы!

Точно. Джи-шок на руку и еще титановые с автоподзаводом — на другую. И старую механику в карман.

— На голову что взял?

— Панама в машине. И шапка — это если что.

— Очки?

Точно. Взял две пары темных и «поляроиды». Футляр сунул в боковой карман, шоркнул липучкой.

— Все.

— Ну, ни пуха тебе, ни пера, — вздохнула жена, пригорюнившись.

— К черту! — крикнул Алексей весело, сбегая вниз.

Машина шла тяжело, но уверенно. Все-таки правильно он в свое время поднял ее на большие колеса. Его «бигфут» теперь мог пройти, где угодно и с каким угодно весом. даже если.

…

Потом были шашлыки. Ну, шашлыки и шашлыки. Тут даже и рассказывать нечего. Все понимают.

И ночевка в том деревенском доме с протопленной печкой.

…

А через день он ехал домой, всматриваясь в утренний туман и ожидая, что вот-вот, вот прямо сейчас. Вот оно! Ну… Вот сейчас… Да?

Но ничего не происходило.

Малой скоростью доехал до своего подъезда. Долго сидел в машине и всматривался в окружающее. Примерял в уме, сравнивал. Вроде, все как было, как обычно. Ничего не изменилось. Бабки пасут внуков в песочнице. Нинка из второго подъезда одиноко курит на лавочке. Васёк снова безработный и ходит теперь побирается. Все, как было. Кажется…

Опять, выходит, зря готовился? Опять — ничего?

Медленно и устало поднялся домой. Стоял минут пять, прижавшись виском к двери, вслушиваясь и пытаясь расшифровать звуки. Наконец, тихонько открыл своим ключом, подсвечивая маленьким фонариком. Вошел в прихожую, посветил вокруг. Вроде, как было.

И тут из кухни надвинулось в темноте коридора. Обхватило. Прижало так, что не выдохнуть. Громовой голос в самое ухо:

— А где же рыба-то, Лёшенька?

Тьфу! Вот же напугала.

Теперь ему все таскать из машины обратно.

…

И все равно — надо быть готовым к любой неожиданности.

Книжки про эти неожиданности неспроста пишут. Народ — он знает, понимает и чувствует.

Магазинчик у обочины

Машка подрабатывала на этих каникулах. Подрабатывать было лень, но свои собственные деньги, за которые не надо было отчитываться перед родителями, перевешивали.

На работе ее звали отвратно — Манькой. Так начала называть Ирка, которая торговала за соседним прилавком всякими нужными и ненужными мелочами. А Машку поставили на продукты, которых тоже было — только самые необходимые. Стандартный магазинчик при дороге не мог давить ассортиментом, как всякие «пятерочки-шестерочки-магниты». Только самое необходимое. Сигареты, например. Или вот еще пиво в холодильнике.

Бывало, подваливал неспешно огромный двухэтажный экскурсионный автобус, и все пиво тут же уносилось крепкими загорелыми мужичками в его пахнущее кожей и гремящее музыкой нутро. Но чаще заходили какие-то замученные жизнью седоватые типы, вылезающие из побитых жизнью «жигулей». Они покупали хлеб и консервы. Всегда хлеб и консервы. Ну, иногда еще всякие сухие супы. Конечно, если бы магазинчик стоял на главной трассе… Но его хозяин на той трассе построил в короткий срок большую новую «стекляшку». А тут, на дороге местного значения, поставил старенький павильон на два прилавка друг напротив друга. Подвел электричество, за которое потом воевал с пожарными и с представителями облэнерго. Поставил страшненькую деревянную будку над глубокой ямой — туалет. Завел продавщиц, работающих посменно и не претендующих на большое. Все. Осталось ему только подъезжать раз в день, «снимать кассу» и устраивать нагоняй, если что вдруг не так.

Сегодня все было, как обычно. То есть, тоскливо и сонно. Ирка дремала, положив руки на свой прилавок, а голову — на руки. Машка, потосковав и даже попробовав почитать книжку — конечно, ничего не получилось, потому что кто же читает в каникулы? — пошла покурить на крыльцо. А что, раз покупателей нет — имеет полное право.

На улице стоял пасмурный июль. Вчера лило, как из ведра. А сегодня парило. Наверное, опять к дождю. Тут у них всегда так: если показывают в телевизоре, что вокруг везде стоит дикая жара, то у них — дождь, а если всех заливает, как в прошлом году было, то тут обязательно дикая сушь, и солнце и синее небо — такое синее, что вверх просто не поглядеть. Сегодня было не жарко, а так, что в самый раз. Вот Машка и одета была так, по-летнему: шорты, топик, а сверху белый халат — она же «на продуктах».

Курить в одиночку тоже было скучно. Но Ирка не курила вообще, и даже пыталась что-то там говорить, типа, «воспитывать молодежь». За такое Машка запросто могла послать, кого угодно и куда угодно. Ирке она объяснила это. Вот теперь они немного вроде как бы в конфликте. И поговорить-то тянет, но — как? Поругались ведь. Опять же — покурить очень хочется.

Машка стояла на крыльце, опершись плечом о столб, отгоняла струйкой дыма редких, но ужасно назойливых и упрямых лесных комаров. Лес — вон он. Сразу за вырубкой начинается. Тут места вообще лесные — грибные и ягодные. Еще, бывает, рыбаки наезжают. Хорошие тут места, в общем. Только очень скучные. Ничего и никогда тут не происходит. И никогда не произойдет.

Машка курила и дико хотела в город. В настоящий большой город, не в этот, где жила.

А еще, как не стыдно бывает об этом подумать и самой признаться, она хотела принца. Черт с ним, с белым конем. Пусть даже на самом простом мотоцикле. Но чтобы принц был самостоятельный и без сильно вредных привычек. Она посмотрела на свою сигарету и кивнула сама себе — ладно, курить пусть ему будет можно. А больше — ни-ни. В общем, даешь принца, дорогое мироздание!

— Извините, пожалуйста, — вырвал ее из скуки и полудремы незнакомый голос.

Кстати, знакомых голосов было всего только два. Ирка, но она сейчас спала, и хозяин, но Варпет приедет только к вечеру. Так что все остальные голоса — незнакомые.

— Ну? — сказала Машка, медленно и плавно поворачиваясь.

Это был ее коронный ответ на любой вопрос. Так, «нуканьем» своим, она доводила до кипения собственных родителей.

Даже быстро двигаться, как-то реагировать на неожиданность было скучно и лениво.

— А не подскажете, уважаемая сударыня, какое у нас сегодня число?

Машка стояла и только рот разевала от удивления. Здоровый такой дядька. Как подошел-то совсем бесшумно? И откуда такой? Бородатый, но еще молодой, вроде. Одет совсем не по погоде — какой-то длинный зимний ямщицкий, что ли, тулуп из черной овчины, шапка-ушанка, на ногах — валенки… Летом, блин — валенки! И рюкзак огромный за спиной. Такой, что даже над головой нависает.

— А? — глупо так ответила Машка.

Даже про «ну» забыла.

— Число, спрашиваю, какое сегодня?

— Так, это, девятнадцатое, значит…

— Ага, ага… А день недели не сообщите прохожему?

— Вторник, — уверенно ответила Машка.

Дядька отошел на пару шагов, аккуратно переступая валенками через лужи, потом повернулся всем телом — иначе с таким рюкзаком просто нельзя:

— А…

— Июнь, две тысячи двенадцатый, — опередила его вопрос Машка.

Он кивнул, но продолжал смотреть молча. Задумался, что ли?

Тут уж Машка не выдержала и выдала:

— Планета Земля, ноль двенадцать в тентуре, налево от Большой Медведицы…

Дядька улыбнулся, кивнул, поправил на плечах лямки рюкзака и шагнул через канаву в лес. Еще минута — и нет опять никого на дороге.

Машка бросила сигарету в лужу, зашла в магазинчик, растолкала Ирку, помирилась по-быстрому, улыбнулась, и с жаром начала рассказывать про вот такое странное, которое случилось, не поверишь!

— А ты чо? — спрашивала Ирка. — А он — чо? А ты ему чо?

Потом постояла, обдумывая что-то и морща лоб, выскочила вдруг из-за прилавка и выбежала на крыльцо. Вернулась задумчивая и немного чем-то расстроенная, похоже.

— Ты чего, Ир? — осторожно спросила Машка. — Знакомый твой, что ли?

— Мань, ты конечно прости меня, дуру… Но ты — дура, — ляпнула Ирка.

— Ты опять, что ли начинаешь?

— Земля, Мань, ноль тринадцать в тентуре, а не ноль двенадцать… Куда же ты его, блин, направила? В какую такую и растакую твою, блин, спираль?

Машка обиделась на нее и ушла в свой угол, к продуктам.

Ирка обиделась на ее обиду и села читать какую-то потрепанную книжку.

А Варпет, приехав вечером, был очень доволен порядком и дисциплиной. Но не доволен кассой.

— Э! — сказал он. — Работать лучше надо. А кто не хочет работать лучше — сами понимаете. Я сказал.

И уехал.

…

Ночью Машка смотрела в окно своей маленькой спальной в окраинном недавно построенном доме в небольшом районном городе. Тучи все к ночи раздуло. С краю узким серпом светил месяц. А по всему небу блестели и перемигивались звезды. Таких звезд, она точно знала, в большом городе просто не бывает.

Звезды перемигивались. Сад за окном шумел. Где-то далеко лаяла собака. А Машка опять думала о принце. Пусть даже и не на мотоцикле. Пусть хоть пешком, с рюкзаком и с бородой. Но чтобы обязательно самостоятельный и без сильно вредных привычек.

Перед сном она повторила несколько раз для памяти:

— Планета Земля, ноль тринадцать в тентуре, налево от Большой Медведицы.

И уснула с улыбкой.

И от той улыбки сон ее был легким и приятным, как и положено снам молодых девушек во время последних летних каникул.

Старость

Нет, все же придется выходить на кухню. Ничего не поделать. Холодильник стоит там. И чайник тоже там включается. Надо было, наверное, перетащить к себе — но это уже было бы явным признаком паранойи. Главное, идти надо спокойно, ни на что не обращать внимания, не дергаться. Подумаешь, видения какие-то у него! Мало ли у кого и какие бывают видения. В таком возрасте у некоторых наступает полное разжижение мозга. А он все же сам себя обслуживает. Никому не жалуется. Только себе, да и то — молча.

Старик с кряхтением поднялся из старого кресла, откинув на подлокотник сине-зеленый плед, которым накрывался до шеи.

Старая кровь не греет. Старые кости мерзнут. Зябнет все. Что с холодной старостью можно сделать? Хорошо еще, что понимает собственное состояние.

Теперь — ноги в валенки. Раньше-то, в далекой юности, смеялся над старым преподавателем в университете, который даже летом приходил в аудиторию в валенках. А теперь сам почти такой. Конечно, можно и просто в носках ходить по своей квартире. Но мало ли, что там рассыпано по полу. Или только кажется, что рассыпано. Мало ли. А еще в носках — просто холодно. Как ни убеждает родное государство, что на самом деле на улице тепло, а пол-то — холодный. Сквозит все время откуда-то. Морозит. Здоровья осталось совсем мало. Его надо беречь. Поэтому — лучше уж в валенках.

Он подошел к двери своей комнаты, постоял, набираясь духу.

Сейчас выйду. Вот сейчас выйду. Никого там нет. Это все мне кажется. Никого нет.

Вышел. На кухню — сразу налево. Не надо заглядывать в большую комнату. Нечего задерживаться в коридоре. Сразу на кухню, там щелкнуть кнопкой чайника. Он еще теплый — это с утра, наверное. Но хочется горячего чая, а не теплого. Вот, забулькал, зашумел. А теперь осторожно, боком, ни на что не смотря — к холодильнику.

А как вот ни на что не смотреть? Глаза закрыть, что ли? Тогда ведь и холодильник не найти. Это еще когда — в прошлом месяце, что ли? Пытался он тогда с закрытыми глазами. И что? Сразу головокружение. Сразу — с курса. Сразу башкой о стену. Старой пустой больной башкой. Так последние шарики повыкатываются…

Кстати, если просто смотреть вниз, не поднимая глаз, тоже ничего хорошего не дает. Вот эти темные пятна. Почти черные, такие красные. И блестят. Это что? Или опять всякая хня и бня видится? Вот как принимать такую аберрацию зрения? То ли полы мыть пора, то ли… Но если полы мыть, то есть признать существование грязи, так что это и откуда?

И гильзы.

Вот что за голова дурацкая? Откуда такое набралось? Книжек приключенческих и военных в детстве перечитал?

Хорошо, что в валенках. В носках бы наверняка почувствовал всякую неприятность, когда наступаешь на золотистую свежую гильзу. Можно даже поднять, понюхать. Но зачем? Все равно все это — внутренний мир. Никто больше этого не увидит. Более того, расскажешь такое — сдадут в больницу. И будешь тогда до конца жизни — что там ее осталось — манную кашку больничную по утрам перетирать беззубым ртом.

Холодильник был загорожен чем-то темным. Придется смотреть.

Старик поднял глаза, посмотрел вокруг. Все привычно. Все, как всегда. Заложенный толстыми книгами оконный проем. Черный пулемет торчит сквозь неаккуратно выбитое стекло. Вот потому и сквозит, значит. К прицелу прильнул здоровенный мужик в черном. Вот он-то и загораживает проход.

Придется применить силу. Ходить сквозь свои видения старик пока еще не научился. Хотя, если вдуматься, должно получаться.

Он потолкал мужика в бок. Тот ругнулся, потом начал оглушительно стрелять куда-то вниз. Гильзы потекли на пол, рассыпаясь со звоном, сталкиваясь и отлетая. Одна стукнула по валенку. Отскочила в темный угол.

— Позвольте, — еле слышно пробормотал старик, и еще раз толкнул.

Мужик в форме выругался еще раз и чуть подвинулся в сторону.

Теперь можно открывать холодильник. Что там еще осталось? Вот, кусок масла сливочного можно взять. Отрезать хлеба горбушку, на него — масла. И с горячим сладким чаем. Нормально будет. И тепло, и сытно. Еще в холодильнике стояли ряды банок с тушенкой. Но тушенки не хотелось — она жирная и холодная. А еще старик не помнил, чтобы ставил тушенку в холодильник. Значит, это могут быть опять видения. Кто же наедается с видений? Разве на таком прожить можно?

С куском масла на куске хлеба он повернулся к столу. За столом сидел невысокий толстый офицер. Тоже весь в черном. Он молча рассматривал старика через очки в золотой оправе. В стеклах очков его глаза казались большими, черными, как его форма.

Главное, не обращать внимания. Не хватало еще начать здороваться или разговаривать с собственным стариковским бредом. Старость, старость… Вот и отец, помнится, все ругался с кем-то, видимым только ему, рвался куда-то перед смертью. А не надо было ругаться. Они же его не трогают. Нет их никого. Просто нет их. И звуков никаких нет. И запахов. Потому что, откуда бы ему знать, как пахнет настоящая пороховая гарь? Опять по книжкам, да по фильмам? Нет. Ничего нет. Он один.

Старик налил в кружку кипятка, сыпанул туда же пригоршню заварки. А вот сахара-то и нет. Совсем нет сахара. Придется так. Но главное — кипяток.

Осторожно переступая валенками, стараясь не смотреть по сторонам, он проследовал обратно к своей двери. Дверь в комнату оказалась открытой настежь. Забыл закрыть? Вот уже и внутренняя самодисциплина всякая пропала. Надо же делать всегда так, чтобы помнить, что сделано: закрывать за собой двери, выключать свет, смывать воду… И вовсе не смешно. Еще не хватает до такого дожить, чтобы воду за собой смывать забывать. Тьфу!

Старик зашел в комнату, прошелестел валенками к креслу, поставил на столик справа кружку, положил бутерброд. Теперь — закрыть дверь.

— Дверь не закрывай! — раздалось от окна.

Вот только внимания не надо обращать. Мало ли, что слышится и что видится. Он опять двинулся к двери.

— Слышь, ты, старый! Я же сказал — дверь не закрывай!

Говорят, если человеку снятся кошмары — это просто у него что-то в организме не так. Это, наверное, какая-то болезнь уже точит его, но еще не больно, не заметно. А мозг уже выдает предупреждение. Вот этими самыми кошмарами. А если такие кошмары наяву? Наверное, это тоже говорит о здоровье. Вот подсказывает мозг, что нельзя закрывать дверь. Почему? Может быть, потому что будет душно? Может, мозгу просто не хватает кислорода?

Старик вернулся к креслу, закутался в плед, не вынимая ног из валенок. Все-таки с открытой дверью сквозит сильнее. С кухни опять раздался грохот длинной пулеметной очереди. А от окна отозвалось, как эхом. Два хлестких выстрела и ругань вполголоса.

Старик взял кружку, подул на нее, отхлебнул. Горячий крепкий чай пробежал в желудок, грея пищевод и поднимая тонус. Теперь — бутерброд.

— Нет, ты видишь, какие суки, а? Они уже по жилью стреляют! — у окна пошевелилась тень. На миг показалось, что это снайпер в маскхалате, делающем его большим, бесформенным пятном на фоне светлых обоев. Шторы остались задернутыми — старик сам закрыл все щели с вечера. А этот, наверное, просто разбил стекло и выставил ствол на улицу. Это он неправильно делает. На самом деле настоящие снайперы стреляют не с подоконника, а из глубины комнаты = старик что-то такое читал в детстве. Хотя… Что тут объяснять собственным кошмарам? Главное — все опять затихло. Замерло. Притаилось.

Бутерброд и горячий чай. Вот — реальность. Все остальное — кошмар. Просто выдумка воспаленного старого отмирающего мозга.

Но мы еще поживем, поживем…

— Мы еще поживем, старый! Мы продержимся! — раздалось от окна.

Главное, не отвечать вслух. Это просто собственные мысли. Просто мысли.

Квартирный вопрос

Квартира была хорошая, потому что совсем близко от метро. Такую сейчас найти не так-то просто. Всего полчаса пешком — и вот он, серо-мраморный вестибюль последней на своей линии станции. Можно было снять жилье и чуть дешевле, но тогда пришлось бы до метро добираться на автобусе или троллейбусе, издалека. А это значит, что еще меньше времени осталось бы на себя лично. Ведь если на работу ехать два часа, а потом с работы — два часа, то никакой жизни просто не остается. Тут только успеешь перекусить немного, да скорее в постель — высыпаться. А вот так, в пешей доступности, метро было самым лучшим транспортом. Там пробок не было. Каждые три минуты днем прибывал состав, и можно было ехать хоть на работу, хоть в магазин, а хоть даже и в театр. И что тут такого смешного, кстати?

Тимур недовольно нахмурился и пожал плечами. Ну, да, даже и театр. И что? Надо будет, так и в театр пойдет. После работы все можно. Но это потом, летом, например. Когда будет чуть побольше времени, когда он уже «вработается» в работу и врастет в коллектив.

А пока он после работы добирался до съемной однушки, съедал что-нибудь дежурное, привычное и постоянное, и ложился спать. Дежурным в последнее время были горячие бутерброды. Тимур не любил мыть посуду. А тут практически никакой грязи: положил на плоскую тарелку два больших куска хлеба, накрыл самой дешевой вареной колбасой — вот, кстати, тоже экономия, а сверху сыром. Опять же дешевым. Не маасдамом, который даже отрезать не удается нормально из-за больших дырок, а стандартным мелкодырчатым российским или даже гладеньким, напоминающим детство, голландским. И — в хозяйскую старенькую микроволновку на пару-тройку минут. Вот и горячо получается, и сытно, и быстро, и мыть потом ничего не надо.

Первая неделя — вселение в квартиру, начало работы, привыкание к режиму, к воздуху этому, который совсем другой — пролетела незаметно. Оглянуться и остановиться было некогда. В утренней серой темноте играл все громче сотовый, изображая будильник. Потом — быстрый завтрак. Дальше — быстрым шагом до метро, потом в метро на другой конец города, потом там таким же быстрым шагом до работы. Потом работа, где надо было показать себя с самой лучшей стороны, потому что — испытательный срок, потом обед, потом опять работа, потом проход по уже темным улицам, светлое теплое метро, снова темнота, и, наконец, дома. А дома ужин — и спать.

Несколько дней в самом начале он просто не мог заснуть. Постоянный шум, гул от круглыми сутками несущихся по шоссе в какое-то нужно им место автомобилей. Воздух, которым невозможно надышаться. Он тут какой-то густой, тяжелый и остро пахнет бензином и еще какой-то гарью. Когда он в разговоре пожаловался на нехватку воздуха, ребята на работе смеялись.

— Ты бы по Садовому прошелся, — говорили они. — Просто пройдись там, прогуляйся, ничего больше не делай.

Тимур находил на карте огромного города это самое Садовое. Радовался, что до его дома далеко.

Ничего, всего через неделю втянулся.

Привык.

А как только привык, стал постепенно обнаруживать, что не такое уж хорошее у него жилье.

Регулярно и противно несло откуда-то табачным дымом. Сам Тимур не курил, поэтому сразу чувствовал. Вот по утрам в туалете иногда чуть не слезились глаза от дыма. Видно, сосед какой-то пенсионного возраста сидел с газеткой и сигаретой в туалете по утрам.

Иногда табачный дым пробивался даже на кухню. По вентиляции, наверное. Тимур даже вырезал из обувной коробки специальную картонку, которую просунул под решетку вентиляционного отверстия высоко под кухонным потолком. Но дым все равно чувствовался.

Еще постоянная какая-то жирная грязь. Ну, съемное же жилье. Тут, небось, сотни уже жили до Тимура.

То есть, не так, что прямо вот грязь, конечно, но просто все какое-то не совсем чистое. Берешься за дверную ручку — она чуть липкая. Вроде, пустяки, а руки так и тянет сразу помыть. Подходишь к выключателю — он жирный какой-то. И пятно вокруг по стене. И вот плита еще. Вроде уж драил он ее, драил, а все равно, как солнышко выйдет в выходной день, так и видно сразу, что — грязная плита.

По ночам стали мешать вдруг проявившиеся сквозь неумолкающий гул машин посторонние звуки. Машины эти, шоссейные шумы, Тимур уже практически не слышал. Так, на самом краю слуха что-то шевелилось. Подрагивали иногда подвески в старой хрустальной люстре. Только по утрам, открывая форточку, снова вслушивался и узнавал — вот там, в той стороне, шоссе, там сплошной поток машин.

А в квартире по ночам скрипели половицы.

Однажды он проснулся в холодном поту от страха. Кто-то ходил по коридору. Совсем рядом с его диваном, через тонкую переборку, поскрипывал пол, звук гулял туда и сюда. Точно — кто-то там ходит! Но дверь, хорошая капитально-стальная, с засовами и замками, была заперта на ключ. Он сам и закрывал. И этаж не для шуток — высоко. И балкона тут нет, с которого можно было бы залезть в квартиру. Просто окно на кухне. Просто окно в комнате. И простор за окном, обрывающийся в двадцатиэтажную пропасть.

Тимур лежа, наощупь, затаив дыхание, натянул штаны, выскочил в коридор, включая на ходу свет, встал там, тяжело дыша. Никого в квартире не было. Совсем никого. Показалось, выходит.

Если бы спал, думал бы, проснувшись, что приснилось что-то такое. Как в кошмарном фильме. Но ведь уже проснулся! И все эти звуки — уже проснувшись слышал!

А когда в ночи вдруг хлопает дверца холодильника?

А мокрые краны в ванной?

А зеркало? Заходишь утром, чтобы принять душ, поворачиваешься, а зеркало в испарине. Это как? Если в квартире больше никого нет?

И еще эти постоянные запахи еды. Ну, не бутербродами пахло в квартире. То супом куриным, то картошкой жареной с лучком, то вдруг мясом с чесноком, то овощами какими-то.

Вот еще кошки и собаки. То лай какой-то слышен, то вдруг мяуканье заунывное. Не через стены же это доносится!

Неудачная какая-то квартира, — стал уже думать Тимур. Но отказаться от нее просто так и снова искать он пока не решался. По цене, по расположению — ну, где он лучше-то найдет? Да и хозяин, кстати, военный пенсионер, появлялся редко, приходил только за деньгами, да еще заранее позвонив, предупредив, поинтересовавшись, удобно ли.

Дошло уже до того, что Тимур теперь не рвался с работы домой, в тепло, а шагал и шагал вдоль улиц, заглядывая во дворы, кружа по окрестным кварталам странным извилистым маршрутом. Теперь дорога от метро до дома могла занять и час, и два, а то и больше, особенно когда посветлело на улице, и время отчетливо повернуло на весну.

Снег почти весь растаял.

Молодой дворник в оранжевой безрукавке энергично махал жестко шуршащей пластиковой метлой, сгоняя оттаявший мусор к обочинам и собирая из него маленькие холмики.

— Привет, земляк, — кинул Тимур, проходя мимо.

— Привет! Э! Что такой грустный, а? Весна на улице!

А ведь и правда — весна. Может, еще и потому стало так легко часами гулять, не замерзая, думая о своем, о будущем, о…

И Тимур ни с того ни с сего взял и рассказал дворнику про табачный дым, про запахи всякие, про грязь эту, про шаги в ночи, про звуки странные, про животных, которых никогда у него не было.

Они стояли рядом, и Миша — он так сказал, что его Мишей зовут — слушал, опершись о метлу. Слушал и кивал, подтверждая.

— А ты не знаешь, что ли? Вас же в той квартире, может, целых сто человек! А может и больше, поэтому ты и замечаешь что-то. Вот когда два-три жильца, так и не видно ничего. А когда их слишком много — все сразу и проявляется.

— Не понял…, — поднял брови Тимур.

Миша был подкованный. И жил он тут гораздо дольше. Уже целый год. Так что порядки местные знал. Он рассказал Тимуру, что все тот правильно нервничал. То есть, нервничал, конечно, зря, а вот замечал всякие странности — правильно. Нервничать было совсем не надо. И даже бесполезно.

Оказывается, когда количество населения, желающего жить в столице, превысило все возможные нормы, ученые сумели создать специальный прибор. Сам Миша его не видел, но так говорят, что разводит этот прибор весь народ по времени. Вот как раньше, бывало, мэр принимал решение, и на работу ходили с зазором в час, а то и два часа, чтобы пробок на улицах не было, и толкучки чтобы никакой в метро, так теперь развели народ и в квартирах. Только уже не приказом, а этим прибором. Ведь, если вдуматься, говорил Миша, прочитавший много книг в своей жизни, мы же можем сейчас в прошлое и будущее летать. То есть, практически запросто. Тут все дело только в затратах энергии. Вот только никто и никогда не может попасть в свое собственное прошлое или свое собственное будущее. То есть, встретиться с собой там просто никак невозможно.

— Вот, смотри, — говорил Миша. — Видишь, ручей? Вот и время, оно как такой ручей. То есть, как огромная такая река. И каждый в той реке плывет на своем месте, в своей капле. И если тебя выдернуть из твоего места и отправить выше по течению, то есть в прошлое, то на твоем месте же никого не будет! А там, чуть раньше, ты появишься. Понимаешь? И тот, кто по реке ниже, то есть во времени позже, он никогда не встретится с тем, кто выше него. Вот ты в детстве в кораблики играл, да?

Переход в теме разговора был внезапным, но Тимур, подумав, кивнул:

— Ну, играл.

— Вы как всегда кораблики пускали в ручей? Только разом, одновременно, иначе, если кто впереди — тот впереди и останется всегда. Так вот тут — то же самое. Ты приходишь домой, а через полчаса, скажем, приходит другой. Только его квартира — она на полчаса позже твоей. Здесь же, но позже. И тебя в ней просто нет. Там, где он, тебя нет. Ты — в этом времени, а он — в том. Понимаешь?

Тимур смутно что-то понимал, но соглашаться сразу не торопился, потому что именно — смутно. Что-то там такое было в словах Миши, что вроде как правда, а вроде и нет.

— Ну, смотри, я еще раз объясняю: ты, скажем, в этой капле воды в реке времени. А он, тот, что другой — в другой — выше или ниже по течению. И в той капле тоже весь твой мир. И дорога, по которой ходишь, и метро, в которое теперь не надо с боем влезать, и твоя квартира, понимаешь? А у него, который раньше или позже — у него там свое метро и своя квартира. И вы не пересекаетесь, потому что во времени вы двигаетесь с одинаковой скоростью… А иначе — сам подумай, как бы регистрировали на одной квартире сотни приезжих? А ведь регистрируют Вот! Только с прибором!

— Постой, — сказал Тимур и хитро прищурился. — А ты что сам заканчивал?

— Философский, а что?

— Не физик, э? — рассмеялся Тимур. — А я ведь уже почти поверил…

Миша огорченно махнул рукой и пошел подметать тротуар. А Тимур, улыбаясь, пошел домой.

В квартире опять пахло табаком.

Тимур взял лист бумаги и стал рисовать реку, и струи в ней, и маленькие капли, как такие водяные шары, и себя, плывущего вразмашку. А потом квартиру вокруг себя. И кусок мира, который влез в лист бумаги. Так, чуть-чуть дороги возле дома и еще магазин, что через дорогу, и краешек двора, и стоянка, и пара автомобилей. Он рисовал, а сам прокручивал в голове, что ему было только что рассказано.

С точки зрения философии, надо это признать, Миша все говорил как будто правильно. Но вот достигла ли физика таких высот? В школе ничего такого не рассказывали. И в институте тоже. Правда, в технических вузах на теоретическую физику много времени не выделяли. Тут он вспомнил еще, что в метро, действительно, стало совсем не так тесно, как описывают в книгах или показывают в старом кино. Ну, и наконец, табаком-то тянуло не из вентиляции! Он же вентиляцию картонкой закрыл!

Это выходит, если хозяин прописал у себя человек двадцать, так их на час с небольшим и развели по суткам. А если — сто двадцать? А если уже в каждую секунду пытается вместить военный пенсионер очередного жильца, регистрируя без разбора всех подряд в своей квартире? Вот накладки-то и получаются. Потому и табачная вонь, и шаги в ночи, и грязь — все из-за этого, выходит. Прибор, небось, только недавно изобрели, а вот отградуировать его, отъюстировать (Тимур даже порадовался за себя — такие слова знает!) не успели. Сразу, небось, в дело, чтобы окупалось.

Правильно в книжке было написано, что испортил москвичей квартирный вопрос…

Он встал и стал методично изучать квартиру, разыскивая, где бы мог быть такой прибор. Ну, если предположить, что он есть.

А, пожалуй, только в двери. Вот идет провод, он скользит под самым потолком, потом спускается к двери, ныряет в отверстие и там пропадает. Наружу в квартире нигде вроде бы не выходит. Значит, вот тут, в толстой раме большой тяжелой стальной двери и прячется этот хитрый аппарат, позволяющий столичным жителям обогащаться, сдавая жилье сотням и тысячам приезжих. Сами-то, небось, вовсе не работают, а только деньги с нас собирают…

Ну, ничего, — принял решение Тимур. — Я тут в своем праве.

Он созвонился с шефом, который совершенно спокойно дал ему отгул за переработку. Все-таки Тимур хорошо работал — пусть отдохнет.

А потом наступило утро, когда Тимур не пошел на работу. По его расчетам, все должны были уйти. Все, кто в этой квартире прописан. А он — остался. Взял клещи, натянул найденные в шкафчике за унитазом резиновые перчатки, встал на табуретку и рубанул провод. Раздался треск, под потолок выбило клуб копоти, клещи вырвало из рук и швырнуло на пол. Но сам Тимур устоял, упершись руками в стены.

Ну, вот вам. Вот! Как вы теперь, без прибора-то?

Он вернулся в квартиру, задвинул за собой засов и вздохнул с наслаждением. Табаком не пахло. И никого не было в квартире. То есть, он все рассчитал правильно. Вот теперь можно все отмыть.

Тимур драил квартиру, как в последний раз. Отмывал раз за разом плинтуса, чистил раковину, натирал до блеска краны и кафельные стены в ванной. В дверь стучали, пинали ногами, а он только посмеивался: все, все — теперь он тут один хозяин. У него и договор аренды есть, между прочим. Официальный, за денежки. И там ни слова не сказано, что в квартире кто-то еще проживает.

Очнулся он только от скрежета металла. В дверь, вскрытую какими-то сложными блестящими большими ножницами, лезли люди в форменных куртках, а за их спинами маячило растерянное лицо хозяина.

Тимур еще успел показать ему четко отставленный вверх средний палец, но потом ему завернули руки за спину, а еще через мгновение он уже сидел на стуле и отвечал на вопросы какого-то чина, жмурясь от направленного в глаза света настольной лампы.

— Ну, зачем же вы так, — убито повторял раз за разом хозяин квартиры.

— Понаехали тут, — ругался за спиной кто-то из «форменных».

Штраф взяли на месте. Гарантийный взнос остался у хозяина — на ремонт двери. А Тимуру предложили быстренько выметаться из квартиры.

— Нарушаем? — спросил строго чин. И сам же ответил, — Нарушаем. А раз так — ищем другое жилье. И — не в моем районе. Понял, да?

— Понял, да, — сказал, чуть не плача от злости и обиды, Тимур.

Больно хороша была квартира. И до метро всего полчаса пешком.

А на улице к нему подошел земляк дворник Миша и сказал сквозь зубы:

— Ну, ты, землячок, совсем дурной, похоже… Я же тебе чисто теоретически, с философской точки зрения!

Тимур отмахнулся, пошел к метро.

А, уже спустившись в светлое и теплое подземелье, подумал:

— Теоретически он, ага. А вот народа в метро стало меньше — это как? И регистрируют на один адрес сотни человек — я сам читал. Философия, так ее…

Половинка

И еще один этаж. Давай-давай-давай… На площадке передохнем, как дотащим.

— Уносите свою мебель! Вы мешаете жильцам!

— Ладно, ладно, мамаша, не шумите. Это мы тут нашего командира перевозим.

Увидев погоны, злобная старушка сразу стала улыбаться и усиленно жалеть «бедных солдатиков». Теперь, небось, целую неделю на скамеечке, что вкопана у подъезда, будет обсуждать с такими же старушками, какие все-таки гады, эти отцы-командиры. Как они эксплуатируют труд своих солдат. Что солдаты — мы, то есть, это для них просто как рабы настоящие. Старая она, дурная… Да мы просто рвались в добровольцы, лишь бы из части выпустили. Увольнительную не дождаться, служба посменная, между сменами сплошные учения строевые, да боевые. А тут — целый день фактически на воле. Даже без пилоток — оставили их в машине. И расстегнулись чуть не до пупа, потому что жарко. А капитан на это — ни слова. Не требует, чтобы застегнулись, чтобы головной убор и прочее отдание чести.

И весна на улице… Ах, какая весна! Черемуховая, а то ли сиреневая, даже и не понять, сладко пахнущая, кружащая голову.

Вот в городке у нас ничего такого пахучего нет. Есть черный асфальт, размеченный белыми полосами и стрелками. По полосам строимся, по стрелкам поворачиваем на строевых смотрах.

А еще тут, на воле, ходят девушки. Вот если бы они в этом подъезде ходили, так мы бы их просто донесли до самого верха на этом тяжеленном старом диване. А раз нет их, так остановимся и передохнем, вытирая пот рукавами.

— Слышь, длинный, а чего он в старье таком квартиру получил? В новых домах всегда лифты есть, и даже грузовые бывают!

Длинный — это я. Но это не кличка, это просто он так говорит, факт констатирует. Я просто в строю стою самым правым. Сразу за сержантом. Вот сержант у нас как раз маленький. Это его немного расстраивает, чувствую. Поэтому он всегда ходит прямой, как лом проглотивший, и пытается смотреть на всех чуть сверху. Это у него не получается. Я слышал, он собирается потом в училище. Конечно, когда до полковника дорастет, сразу все станут ниже. А пока сержант — пусть уж так, пусть потерпит немного.

Сержант наш стоит внизу у машины, чтобы не позарился кто на капитанское добро. А мы, значит, таскаем мебель и прочие шмотки.

Я знаю, что капитан наш уже давно капитанит. Ему просто не дают нового звания, потому что нет должности для него подходящей. Он так и ходит с четырьмя звездочками на погоне, так и ездит по всей стране. Но нигде и никто не повышает его, не дает подняться до одной большой.

А он к тому же не один мотается. С ним жена, уже немного увядшая на вид, в мелкой сеточке морщин к своим тридцати, с прищуром постоянным. А еще — бабка какая-то. Это, наверное, мать жены. Или его собственная, что ли? Вот, возит с собой. Как и вещи, и мебель уже накопленную.

Это у меня в голове сидит такой злой человечек и иногда подсказывает злые мысли. Я сам не думал о том, что мебель старую можно выкинуть, и старушка, мол, не нужна, как и та мебель. Это он, злобный мой, подсказывает, хихикая. А я хихикаю в ответ, не сдержавшись.

— Что подумал, длинный? Ну, колись, колись…

Я рассказываю эту свою мысль, что капитан, мол, капитанит и таскает старую мебель и ненужную старуху, а можно было и освободиться давно, и все подхватывают хохот. Потому что помнят старый пошлый анекдот про Вовочку и про «годную» старушку. Ржут, как ненормальные. Нам же посмеяться — как отдохнуть.

Наверху распахивается дверь:

— Бойцы, что за… Вас сюда для зачем или что? Вы тут где и как? По строевой соскучились? Или кроссы нравятся?

Строевая нам не любится, и кроссы совсем не нравятся. Тем более, армейские кроссы — в полной боевой, да с патронными ящиками. Поэтому все резко затыкаются, кто-то показывает мне кулак, и мы впрягаемся в неподъемный диван.

Диван — ладно. Тяжелый, неуклюжий, но всей толпой мы его наверх затаскиваем. Вот книги, увязанные пачками килограммов по десять, да вот мелочь всякая, что не возьмешь сразу, а надо отдельно каждую вещь… Лампа, например, со стеклянным белым матовым абажуром. Полки стеклянные в шкаф. Какое-то блюдо с непонятным рисунком. Большое, неуклюжее. Все это надо поднять пешком на пятый этаж, а потом вернуться и получить от сержанта новую порцию груза. Мы, как муравьи, снуем вверх-вниз, сталкиваясь на поворотах узкой лестницы, обтирая стены плечами.

Хохол заглядывает в кузов и улыбается широко:

— Мужики! А ведь все, кажись! Последняя ходка будет!

Хохол — это не обидно на самом деле. У нас, между прочим, половина офицеров — украинцы. А Хохол — он как раз русский. Но у него фамилия такая, что не выговоришь сходу: Крестовоздвиженский. И каждый новый начальник, прочитав ее, спрашивает:

— Хохол, что ли? Командира нашего земляк?

Вот и прилепилось. А он и не спорит — пусть будет Хохол. Я даже и подумать не могу, какие клички ему лепили в школе.

Сержант подзывает нас к себе, говорит вполголоса:

— Я тут банку одну в сторону отложил. Так что вы, если что и кто, даже и не ищите, ясно? Все-таки мы зря, что ли, горбились тут?

С одной стороны, не очень-то он сам и горбился. А с другой — подумаешь, банку какую-то спер. Воровать, оно, конечно, нехорошо. Но только не в армии. Тут иначе просто совсем туго бывает.

Это так однажды мне рассказали, чем отличается старослужащий от салабона: старику говорят, что надо покрасить дверь, и наутро она покрашена в нужный колер, а если салаге говорят тоже самое, он сначала начнет выяснять, где взять кисть, да где — краску, да какую краску, да как выбрать цвет… В общем, лучше «старика» попросить. Даже не скомандовать — именно попросить. И все будет сделано. Потому что старики уважение ощущают и любят. Вот мы уже почти старики. Нам по полгода еще осталось. А сержанту еще целый год. Но он сержант, и у него на погоне три желтые лычки. Поэтому мы таскаем, а он караулит.

А как говорил Жванецкий, кто что караулит, тот, значит, то самое и имеет. Одна банка с такой машины — да это же практически бесплатно!

— Последняя ходка, мужики, — ору я в приближающиеся красные лица.

— О-о-о! Последняя! Взялись!

Наверх мы не взлетаем, конечно, потому что десятый раз, да на пятый этаж — это все же перебор. Но поднимаемся быстрее, чем обычно. Сгружаем вещи туда, куда показывает капитан. Он жмет каждому руку, говорит скучное дежурное «спасибо». Но я по его глазам вижу, что он действительно благодарит. Потому что грузчикам со стороны надо было платить, а мы — так. И потом, мы все сделали быстро. И не выделывались насчет количества этажей и отсутствия лифтов. Так что его «спасибо» — оно правильное, честное.

Сморщенная старушка ходит по квартире кругами, как кошка в новом месте. Такая же недовольная, только не шипит. Трогает стены. Трогает мебель, еще не устоявшуюся на своем месте. Заглядывает в ящики. Бормочет что-то. Подходит к нам:

— Это уже все, ребятки?

— Все, все! — говорим мы, переглядываясь.

— Точно — все?

Она смотрит каждому в глаза. Но мы не первый год служим. В глаза начальству смотреть умеем: молодцевато и с придурью во взгляде. Хоть и трудно. У непонятной старушки совсем белые глаза с маленькой точкой зрачка. Это, наверное, от старости.

Капитану заметно неудобно:

— Мама, ну что вы. Как подумали только… Ребята молодцы. Раз, раз — все быстро…

Да, мы — молодцы.

— Так это — все, значит? — она снова осматривает нас в тесной прихожей — пропотевших бойцов в выгоревшей форме. — Хорошо, значит, раз так — пусть будет все. Они, выходит, молодцы, да, Алешенька?

— Еще какие! Мои бойцы, да чтобы не молодцы? — широко улыбается капитан.

— Ну, тогда, желаю вам, молодые люди того же, что вы сегодня сделали. Полной вам чаши, так сказать. И всего-всего, значит, — она как-то странно говорит, будто и не старая, а с нами из одной школы. — Ну, а если что все же не так, то в процентном соотношении, значит. Половинка — на половинку, серединка — на серединку. Это будет по-честному.

Машет на нас сухой лапкой и уходит в комнаты.

Капитан смущенно разводит руками — ну, старая, старая она. Так вы — того, этого, значит, в часть. И чтобы без шума, значит.

Мы ссыпаемся вниз по лестнице, грохоча подкованными сапогами. Сержант командует, машина уже подрагивает, готовая рвануть с места. По дороге останавливаемся у булочной, закупаемся свежим хлебом. Потому что без закуси — это только салабоны будут счастливы. А нам уже не солидно как-то…

В гараже сержант кивает нам на дальнюю каптерку и тащит туда завернутую в какую-то ветошь банку. Промасленный стол накрываем газетой, выкладываем хлеб, рвем его на куски. Хохол умело вскрывает банку с бычками в томатном соусе. А сержант торжественно ставит на середину стола тяжелую трехлитровую банку.

— Это что, варенье, что ли? — разочарованно стонет Пашка-бригадир.

Бригадиром его назвали, потому что он гражданке был бригадиром. Не тем, что в кино с бандитами — этих мы как раз ненавидим просто. Он на стройке настоящим бригадиром был. Вот пришел сразу после школы — и до бригадира за полгода поднялся. Потому что правильный мужик — Пашка.

— Наливка это, мужики! Настоящая домашняя вишневая наливка!

А наливка — это такая вещь, такая, знаете, вещь… Это когда в банку насыпают мытую вишню «по плечики», а потом заливают до крышки спиртом. Ну, или водкой, если ты не медик и к спирту отношения не имеешь. Хотя, со спиртом получается гораздо круче. Мозги отшибает на раз-два-три.

— О-о-о… А не заметут нас тут?

— Завтра же суббота! Кому мы, нафиг, нужны? Ну, кроме нашего капитана? А он, считай, нам должен.

И то верно. А сколько нас тут, получается? Сержант много не выпьет. Пашка — он пить здоров, крепкий, зараза. Хохол пьет и не морщится. Водиле, Воробью нашему, чуток. Ну, мне стакан, наверное… Так ведь еще и останется на все выходные! Это я так думаю, подставляя стакан.

— Дембель неизбежен, — говорит сержант традиционный тост, как старший по званию.

И мы начинаем праздновать неизбежность дембеля.

…

Голова тяжелая какая… И рука трясется основательно. Вот же, как бьет в голову. Точно — на спирту наливочка. Мозги отшибает напрочь.

— За что пьем, мужики? — с трудом выдавливаю из себя слова.

Вот и губы онемели, как от наркоза у стоматолога — точный признак хорошего опьянения. Хорошего, это значит — сильного.

— Да ты, Длинный, совсем мозги пропил, — говорит кто-то из пьяного сумрака. — Внучка у тебя.

— Ну, за мою внучку, значит, — поднимаю я стакан.

А в стакане — водка. Вот точно же — водка. А мы, точно помню, вишневую наливку пить начинали. В гараже, после тяжких трудов.

Я оглядываюсь вокруг. Гараж, вроде, есть. Только совсем не тот, не военный. Это частный какой-то, сварной, из листов ржавого железа. Ворота распахнуты, перед ними стоит старая «шоха» с поднятым капотом. Похоже, движок смотрели только что.

Из ворот тянет весенней сыростью.

Я сижу за длинным и узким, всего в две доски, верстаком, который сбоку вдоль стены тянется от угла до угла. На стену напротив наклеены картинки с полуголыми бабами. Какой-то оборванный старый календарь. Стоят по верстаку какие-то ящички и коробочки с деталями. Яма темнеет сыростью посередине гаража. Из-под потолка тускло светит сороковаттка, спущенная на проводе в матерчатой обмотке. Пахнет маслом и бензином.

Мужики тянут ко мне стаканы, чокаются. Медленно, как нехотя, как из темноты в кино, проявляются лица. Вот это — Хохол? А ты — Пашка, что ли? Сержант? Вот этот толстый, с пузом на коленях, с красной мордой — наш сержант?

Я смотрю на свои руки, поросшие седоватым волосом. На левой руке не хватает фаланги указательного пальца. Я не помню, почему и когда. Чешется, зараза. Привычно чешу палец о потертые и промасленные штаны. Татуировка на правой — синее солнце встает над горизонтом. Это еще откуда? У меня — татуировки?

— Ты тут совсем очумел со своими мужиками, — кричит неприятным голосом какая-то растрепанная женщина из открытых ворот. — Все мозги уже пропил? Как за внучкой поедешь?

Как я за внучкой поеду? Как? За внучкой?

— Мария! Машенька! — кричат мужики. — Отлично сегодня выглядишь, бабуся! Садись с нами! За внучку, чтобы здоровая она была!

Она деланно смущается, но видно, что «бабуся» ей нравится. Она, понимаю я, действительно хочет стать бабусей. Бабушкой. Внуков хочет нянчить и тетешкать. Давно уже хочет.

А я что же? Я-то хочу внуков?

Внучка… У меня внучка. Это же что значит, у меня есть дети, выходит? Взрослые дети? Ну, в крайнем случае, как минимум один деть. Иначе — откуда бы тогда была внучка? Кто же у меня, интересно, сын или дочь? Как же быстро растут дети. А когда была свадьба? Кстати, а моя-то собственная свадьба — была она? Вот с этой вот… Как они говорят — Мария?

— Маш, — медленно выталкивают онемевшие губы. — Ты уж не сердись на старого. На меня теперь ругаться нельзя. Я теперь — дедушка. Не пацан какой.

— Ну, за деда с бабкой, — поднимается толстый сержант.

— Пля…, — плямкаю я губами. — Сержант, пля… Сколько всего тех банок было?

— Две, а что? — удивляется он. — Я одну всего взял.

Половинка на половинку, серединка на серединку, значит? По-честному, выходит? А кто у меня половину жизни в этой самой банке утопил?

Я молча бью рукой со стаканом в красную сержантскую морду, а потом валюсь на грязный деревянный пол, прижатый мужиками.

— Все уже, все… Спокойно, Длинный. Руку, руку ему держи! Ишь, какой норовистый стал. Резкий какой. А помнишь, в армии-то был он спокойный-спокойный…

Голоса уплывают в темноту.

И все-таки эта вишневая была на спирте!

Дело на миллион

— Шеф! Свободен? Дело на миллион рублей!

В приоткрытую дверцу старой «шахи» заглядывал растрепанный и слегка запыхавшийся молодой парень. Хотя, приглядевшись-то, не очень он и молодой. Просто есть такая природа людей, которые в детстве выглядят солидно и немного старше своего возраста, а чем старше становятся, тем моложе выглядит. Как будто настоящий возраст все время где-то около тридцати — тридцати пяти. А этому… Кузьмич оценивающе окинул его взглядом: пожалуй, даже за сорок будет. Не парень давно.

— Ну, садись, раз на миллион…

Кузьмич давно уже вышел а пенсию. У него льготная была — подземный стаж, горячий цех, «севера» всяко. Как только возраст подошел, и стаж совпал — сразу и ушел с работы. Не сильно-то, кстати, уговаривали его остаться.

Бывают такие люди, что вроде работают, работают, тянут свои обязанности, выполняют все чисто и аккуратно, так что не к чему прицепиться, а вот вздумай уйти — с радостью провожают. И не то чтобы склочный какой или там с начальством ругался, или вовсе — пьяница. Просто — не удерживают таких.

А выйдя на пенсию и посидев пару месяцев дома, Кузьмич вдруг заболел. Молодой врач, приехавший по вызову, не стал колоть лекарства и выписывать рецепты. Он просто объяснил, что все болезни — это психосоматика. Вот такое умное слово он выучил на последнем курсе, видать. И все от этой самой психосоматики. Нет-нет, вы не псих, это совсем о другом! Организм, мол, привыкает к режиму, даже к самому жесткому и неудобному. И внезапная смена режима вызывает срыв. Психосоматика, ясно? Надо опять рано вставать, делать зарядку, выходить и работать. Режим нужен. График.

Вот Кузьмич, подумав, и начал «таксовать». Не так даже деньги были нужны, как занятость. Да еще такая, чтобы ни от кого не зависеть.

Он нашел — даже и не слишком старался, чтобы найти, в сущности — старшего на «точке», заплатил взнос, поставил мужикам «после работы». И влился, таким образом. Точка у него была на Калужской, недалеко от метро. Как раз там, где стоял народ у автобусной остановки, а позади нее кипели жиром вечно горячие куры на гриле.

— Куда ехать-то?

Пауза затянулась. Пассажир уже уселся, обстоятельно поворочался в кресле, огляделся и пристегнулся ремнем, подергав его для проверки.

— На вокзал!

Хм… На вокзал. Не местный, похоже. Не москвич.

— На какой вокзал?

— А мне все равно, — радостно улыбнулся тот всем своим молодым розовым лицом.

Похоже, все же парень, не мужик. Вон, розовый и гладкий какой. И зубы на зависть, как в кино…

Кузьмич потерял зубы на Чукотке. Там работал за неплохие деньги и за хороший стаж. Вроде и питания всегда хватало, и всякие деликатесы вроде икры и красной рыбы — вволю, а зубы пришлось прямо там, на месте, менять на золотые. Можно было пластмассу белую, но пластмасса была слишком уж нестойкая — народ жаловался. Это теперь вон керамику ставят, так она крепче даже обычного зуба.

Денег на желтое хватило, и теперь по улыбке Кузьмича сразу вычисляли «свои». За своего он был и у цыган, и у каких-то кавказцев, сразу пытавшихся заговорить с ним по-своему. Кузьмич хмуро такие разговоры сразу прекращал и молвил сурово:

— По-русски говори!

— Ай, маладец! Правильно! Язык знать надо! — тут же кричали чернявые «свои» с полным ртом «рыжевья». — Где зубы ставил? Э?

— Чукотка.

— Ай, маладец! Земляк! — и даже накидывали «земляку» чуть сверху. «На машину» — смеялись.

А что с машиной? Купил еще по открытке, заработав за долгие полярные ночи. Шестерка была тогда лучшей. Да она и сейчас среди тех, что с ручной коробкой передач — не худшая. И надежность опять же. Все, что могло поломаться, ломалось в первый год эксплуатации, пока была гарантия. А потом уж Кузьмич и сам мог, где приварить, а где и просто на проволоку посадить. Машина ходит, кресла не дырявые, пороги не проржавели. Чего еще надо?

— Говори точнее, куда везти. Я так не умею — на любой.

— Ну, давай тогда… Давай на самый дальний, что ли. Вот отсюда, какой самый дальний — туда и давай, — широко улыбался пассажир.

Обкуренный, что ли? Или еще что… А хотя — какая разница? Слева под сиденьем у Кузьмича лежала большая отвертка. А под левой ногой — монтировка. Он давно никого не боялся и опасался только за машину. Купить новую даже на свою не саму маленькую пенсию он бы уже просто не смог. А залезать в кредиты не считал возможным при своем возрасте.

На дальний? Это значит, на Савеловский, если ехать правой стороной. Раз о цене не спрашивает, значит, заплатит, сколько скажешь. Ну, поехали тогда.

— А что такой хмурый? — скалился пассажир.

— Чего?

— Ну, недовольный вы какой-то. Случилось у вас что? Или просто так?

— Просто так, — процедил Кузьмич.

— Или здоровье? — не унимался пассажир. — Почки и печень? Или спина? Угадал? Спина, да? Это от вождения.

— От старости это, — буркнул недовольно.

— Да какая же старость в шестьдесят? В шестьдесят только жизнь начинается! Свобода, воля и покой. И никаких обязанностей.

— Шестьдесят пять! — выпрямился гордо Кузьмич.

Все-таки еще нормально выглядит, раз меньше дают. Да и сам не забывает рекомендаций врача, соблюдает режим и порядок, бреется регулярно и в парикмахерскую — раз в месяц, как по расписанию. Хотя, да — глянул он в зеркальце — седина не молодит.

— Шестьдесят пять! — уважительно присвистнул молодой. — Хотел бы я вот так, как вы, в шестьдесят пять-то!

— Все еще будет. И шестьдесят пять — будет.

— Правда? — обрадовался чему-то пассажир и даже засмеялся от радости.

Когда смеются от радости — это совсем другое дело, чем когда от щекотки или просто из вежливости, чтобы начальству потрафить, старый анекдот вдруг вспомнившему.

Нет, все же надо его побыстрее довезти. Нефиг кататься по городу. Вон, поговорить хочет, а Кузьмичу сейчас как-то больше тишина милее. А если побыстрее, то вот сюда… Потом по-во-рот, а тут чуть подрезать под истеричный гудок блестящей свежим лаком «дамской» машинки, свернуть во двор и выехать к арке.

— Ну, вот. Тут три вокзала — выбирай, какой хочешь.

— Да ну? Вот тут — целых три вокзала? — опять заулыбался пассажир. — Это хорошо. Это просто здорово. Сел — и пое-ехал! — пропел он мелодично, отстегивая ремень и открывая дверцу.

— Э! Э! — очнулся Кузьмич. — А деньги?

— Ах, деньги! — хлопнул себя по лбу, уже выйдя, розовощекий. — Да, я же обещал! Ну, вот, держи.

И кинул на сиденье черный дешевенький дипломат с обтрепанными до желтого картона углами, хлопнув тут же дверцей и растворяясь в сером потоке куда-то вечно спешащих вокзальных людей.

Бомба!

Кузьмич замер. Сердце дало перебой. Но, вроде, обошлось? И никаких звуков из чемоданчика. И запахов химических. Да нет, не бомба это. Тьфу! Просто денег не было у мужика, наверное. Вот и скинул ненужную вещь вместо оплаты. Сколько такая рухлядь может стоить? И куда его теперь девать? Под инструменты если только?

Вздохнув, Кузьмич развернул дипломат к себе, щелкнул замками, откинул крышку.

— Ё!

Кино снимают, что ли? Под крышкой аккуратно оплетенные цветными банковскими бумажками лежали деньги. Много денег. Очень много. Под крышку.

Ага. Как же, знаем мы такие дела. Он прикрыл чемоданчик и вырулил со стоянки, направляясь домой, на Калужскую. Ехал и чертыхался про себя всю дорогу. Точно ведь — либо телевидение эксперименты проводит, либо ментовка разгулялась, и чемодан фальшака ему кинули, чтобы проверить, как оно расходиться будет. О! Или еще хуже! Пробрало вдруг Кузьмича и он стал внимательно следить в зеркало заднего вида за теми машинами, что сзади. Ведь это парень такой, как в кино. Улыбчивый, да ласковый. А сам-то — убийца, небось. Убил, да непростого. Такого, что теперь денег не считает. Что ему рубли? Тут доллары у него и евры разные миллионами за дело. А рубли — можно таксисту. И ответственность потом — ему же.

Кузьмич быстро вырулил с Профсоюзной, подкатил к старшему, который по вечерам сам сидел в черном небогатом, но мощном форде.

— Сан Саныч! Тут такое дело. Вот, — распахнул чемоданчик.

— Оба-на! Это как же? Потеряли, что ли?

— Сан Саныч, нельзя ли проверить — может, «грязные» они? Может, вляпался я тут по самое некуда сам не пойму, во что? Ну, вы ж меня знаете — я же за порядок. И вообще…

— Да-а-а, — протянул широкий, как два сиденья своего форда Сан Саныч. — Порядок — это главное. Ты это, Кузьмич, оставляй все у меня и не беспокойся больше. Я, значит, сам разберусь, с правильными людьми посоветуюсь. А ты не бойся ничего. Если что — возьму на себя. Ты ж подо мной ходишь.

Кузьмич вытер лоб и медленно-медленно, осторожно, поехал домой. Нет уж, пусть те разбираются, кому это по рангу положено. А ему, пенсионеру, главное — распорядок. Чтобы жить долго и спокойно.

…

Все-таки деньги были именно «грязными», похоже.

Сан Саныч пропал. То есть, просто исчез.

Неделю никого не было за старшего. А потом подъехал на потрепанном фольксе худой мужик тоже с золотыми зубами, сказал, что теперь он на этой точке смотрит. Звать его, сказал, Петром. Просто Петром, без отчества. Но на «выканье» вежливое снисходительно дернул уголком рта и смолчал. Значит, так и надо, выходит.

Жизнь покатилась дальше. Редко-редко задумывался Кузьмич, как бы дело пошло, если бы попробовал утаить тот дипломат. Наверное, пропал бы так же, как Сан Саныч. И народ бы сначала перешептывался, сплетничал о причинах, а потом вовсе забыл бы его. А так — сытное место, спокойная работа, режим и график. И Петр этот — солидно дело поставил. Сам иногда подсаживал в «свои» машины хороших клиентов. А если кто пытался тут же постоять, «побомбить», так быстро отучал. И с ментами местными навел контакты, и с бомжами объяснился — хороший старший этот Петр.

…

По зиме отвез Кузьмич от Ленинского проспекта до Комсомольской пожилую пару. Без запроса, за нормальные двести. Это дневной тариф был. Ночью-то пятьсот без разговоров.

Там, на Комсомольской, пока они высаживались, глядел по сторонам, прикидывая, успеет взять кого обратно или сразу погонят местные. Нехорошие стояли у вокзалов. Злые до денег и злые к «чужим». Но тут в приоткрытую дверцу наклонилось знакомое розовое лицо:

— О! Шеф! Как дела? Как спина? Подвезешь? Дело у меня есть на миллион рублей!

— Пошел ты со своим лимоном! — крикнул в сердцах Кузьмич и дернул с места, чуть не въехав в зад неспешному солидному мерседесу.

Крутнулся туда-сюда, прошмыгнул, повернул и ударил по газам. Нет уж, хватит. Не надо ему такого пассажира. Пусть от него головы у местной братвы болят.

А Кузьмичу всего и надо: режим, здоровое питание, крепкий сон и ненапряжный ежедневный труд.

А с миллионом этим — нафиг-нафиг!

Хорошая работа

Сегодня Ольге сначала даже повезло. Она бежала на работу, боясь опоздать, когда сзади просигналила попутная маршрутка. И довезли ведь почти до самых дверей! Вот только пройти сразу не удалось. Когда она махнула пластиковым пропуском по щели приемника, дверь как будто задумалась на мгновение, а потом выдала противным механическим голосом:

— Еще сто метров.

Ну, да, да… Вчера Ольга не гуляла. Сегодня на маршрутке доехала. Вот шагомер и посчитал, что норма по движению не выполнена. Ничего тут не поделаешь.

Она спустилась с высокого крыльца и промаршировала два раза вокруг вышки офиса. Опять подошла к двери. На этот раз щелкнуло, звякнуло, и загорелась зеленая лампочка. Можно входить. Двери давно перестали сами открываться. Еще тогда, когда было принято решение о необходимости физических усилий для офисных работников. С натугой, упираясь обеими ногами, Ольга отодвинула дверь и влетела в фойе. Поговаривали, что на дверь теперь подвесили рычаг насоса, и он им вроде бы экономит электроэнергию, подкачивая воду во все сливные бачки.

У лифта ее остановил лифтер в красном берете.

— Минуточку, — сказал он вежливо. — Еще раз, пожалуйста, только помедленнее.

Ольга вернулась к входной двери и прошла к лифтам еще раз.

— Прошу прощения, — лифтер внимательно смотрел на экран своего коммуникатора, — Но вам — по лестнице.

Черт-черт-черт… Ну, бывает, погуляла вчера, расслабилась. Позволила себе всего-то один лишний кусок такого вкусного торта. Но ведь не каждый же день!

— У вас перебор около пятисот граммов. Тут точность такая — по полкило туда или сюда, — извиняющимся тоном сказал лифтер и снова показал рукой на стеклянные двери, ведущие на лестницу.

А время-то уходит!

Ольга рванулась к лестнице, поскользнулась на гладком мраморном полу («как корова» — подумала она еще сама про себя), больно стукнулась коленом, плечом продавила дверь и кинулась, прихрамывая и перехватывая обеими руками перила, вверх по лестнице.

В свой кабинет она вбежала за пятнадцать секунд до сигнала о начале рабочего дня. Рухнула за стол, и тут же взвилась: после короткого стука в дверь зашел какой-то мужик и стал что-то нудно спрашивать, совать ей какие-то бумаги, говорить неприятным голосом непонятные слова…

— Выйдите! — страшно сказала Ольга, вытаращив глаза. — Вы что, не видите, что я занята? Вас вызовут!

Мужчина, извиняясь, ретировался, а она рухнула на стул, хватая воздух ртом.

— Ольга Александровна, — тут же произнес, откашлявшись, динамик над дверью. — В обеденный перерыв зайдите к психологу, будьте добры.

Она чуть не плакала уже. Вот ведь, не задался день… Сначала, вроде, повезло, а потом… Бежала, колготки порвала, ушиблась, на посетителя наорала, к психологу вот теперь… И вес еще. А ведь уже давно не девочка. Понимать должна.

Потом Ольга вошла в рабочую колею. Она выслушивала, переспрашивала, проверяла бумаги, отвечала на вопросы, ставила визу, объясняла, здоровалась и прощалась, улыбалась, кивала головой, поднимала брови, снова улыбалась…

Ровно в одиннадцать прозвучал гонг. Она закрыла дверь, встала перед видеоглазом и проделала под диктовку весь положенный ей комплекс упражнений, покряхтывая иногда при нагибаниях и приседаниях и страшно жалея себя.

Потом был еще час приема граждан. А после наступило время обеденного перерыва.

В столовой по ее пропуску ей дали плоскую тарелку пресной овсянки и полстакана сока. Воду же можно было брать, сколько захочешь. Простую кипяченую воду. Времени на обед, выходит, почти не потратилось, и Ольга поднялась к психологу. Пешком, опять пешком. В лифт все еще не пускали.

— Ну, Ольга Александровна, и что у нас с вами плохого? — улыбалась молоденькая симпатичная психологиня.

И тут Ольга не выдержала. Она выдала все, что накопилось с утра. И про молодых и стройных, и про кусочек торта, и про столовую эту проклятую, и про маршрутку, и про лестницу вверх-вниз, и про погоду, и…

Остановили ее дрожащие губы и слезы, огромные слезы, скатывающиеся из прекрасных черных глаз девушки-психолога.

— За что вы меня так ненавидите? — шмыгала та носом. — Я ведь тоже работаю. И не меньше вашего, между прочим! И моя работа еще как нужна людям! Нужна! Вот. А вы… А меня…

Ольге вдруг стало нестерпимо стыдно. Она как будто увидела себя в двадцать с небольшим перед такой вот коровищей — это она так про себя подумала.

— Вы уж простите, — чуть не заплакала она сама. — Это просто гормональное, наверное. Мне же уже сорок… И я — вот. Одна.

— Так вы детей хотите, что ли? — тут же перестала плакать и нацелилась карандашом в блокнотик психолог.

— Какие дети, что вы? Мне бы просто тепла, что ли, побольше, да плечо покрепче, на которое опереться, да спину, за которой иногда можно спрятаться и отоспаться… А у меня вот — полкило. И овсянка. И работа вот до семи каждый день.

И начальник отдела Ольга Александровна сама чуть не захлюпала носом, жалея себя.

— Что вы, что вы? — засуетилась психолог, подавая стакан с водой и пачку салфеток. — Все у вас будет хорошо! Я вам обещаю! Вся корпорация в моем лице обещает!

Ну, если сама корпорация, думала Ольга, поднимаясь уже на лифте к себе. Вот, кстати, еще и слезы тоже сжигают калории, подумала она еще перед началом второй половины дня.

Потом снова была привычная работа. А за час до ее окончания репродуктор снова откашлялся и уже другим голосом, не таким казенным, сказал:

— Ольга Александровна! Руководство приняло решение дать вам сегодня лишний час отдыха. Но только зайдите предварительно в кадры, пожалуйста.

Она привычно принялась исполнять распоряжение: растасовала свою очередь по девочкам, убрала бумаги в стол, а что положено — в большой сейф, закрыла дверь и спустилась вниз, в кадры.

Там ее встречали «старые грымзы» — почему-то именно в кадрах работали самые старые работницы. Но Ольга улыбнулась им почти искренне. И они заулыбались в ответ, перемигиваясь и пересматриваясь, будто намекая, что им что-то такое известно.

— Вот тут, пожалуйста, подпись, и вот тут еще…

— Что это?

— Подписывайте, подписывайте вот тут и вот тут. Это вот заявление в ЗАГС — там требуется собственноручная подпись. А это — заявление руководству на трехдневный отпуск.

— Я ничего не понимаю, — растерялась Ольга. — Как — ЗАГС? Почему — ЗАГС?

— Ну, как же, девушка. Вы у нас завтра замуж… Мы уж вам подобрали, подобрали… Вот, Сан Саныч — и не пьет, и не курит, спортом увлечен, в походы ходит, песни под гитару поет. И возраст у него не самый последний. Тут мы уже все посчитали: вашей зарплаты, обоих вместе, хватит на ипотеку, так и с жильем обоим сразу станет проще. И корпорации, понимаете, лучше: вместо двух холостых с кризисами и лишним налогом — новая ячейка общества, новая семья. И вообще…

Ольга, слушая, механически расписывалась. А потом вдруг спохватилась:

— Да как же это? Я же и не знаю его совсем?

— И что? Вам, девушка, знакомства нужны или муж? Плечо теплое, спина надежная? А? Вы думаете, где лучше знают все о кадрах? Здесь, в кадрах! Вот вам — лучшее на сегодня. Берите девушка, берите. Завтра, в общем, регистрация у вас, потом три дня — но следите за собой, не распускайтесь!

— А вдруг он мне не понравится? — испугалась Ольга. На самом деле, она испугалась, что не понравится ему. Мало ли чем. Вот не понравится — и все. И как тогда?

— Гос-с-споди… Да причем здесь нравится, не нравится? Вы себе не ухажера какого-то — мужа получаете. В полную, можно сказать, собственность. И уж воспитывайте, как вам надо. Стригите там или брейте, подбирайте правильные одеколоны… Ну, не знаю, что там еще. Ну, и за своей формой следите, конечно. А то вон, в карточке отметка — пешком сегодня полдня ходили…

Домой Ольга тоже пошла пешком, отмахиваясь от навязчивых таксистов и притормаживающих попутных маршруток.

Завтра у нее, выходит, начиналась совершенно новая жизнь. У нее теперь будет муж. Александр Александрович. Саша. Ей нравилось это имя. И нравилась эта работа. Ну, если вдуматься, как бы и где бы она в свои сорок нашла себе… Хотя… Она посмотрела на небо, ища звезды, вспомнила слово «романтика», усмехнулась, махнула опять рукой очередному «дэвушка, куда ехать, а?», и раз-два, раз-два энергично шагая, пошла домой.

Надо было убираться, потом гладить костюм. Еще надо в парикмахерскую успеть. И заказать что-то из еды. Завтра же у нее свадьба.

Нет, все же хорошая у нее работа, что там ни говори.

Пышки

— И-и-ирка-а-а! — в ушах зазвенело.

Даже зачесалось в ушах. Ну, кто еще может так визжать, кроме Таньки? То есть, давно уже Татьяны, как там ее папу, Петровны, что ли?

— Здорово, Петровна, чего блажишь-то, как прямо…? — Ирка, несмотря на время года, была по-осеннему сумрачна.

Она и в школе такой была — серьезной и даже суровой. А Танька — та балаболка известная. И блондинка к тому же самая натуральная. То есть, и волосами и внутренним своим содержанием. И фигура у нее тогда была — ого-го. Секс-бомб, секс-бомб… Прямо вот про нее давнишняя песня. Не то, что сейчас, критически оглядела ее Ирка. Хотя, эх, кто сейчас не с такой фигурой? Годы — они же прибавляют вовсе не там, где надо.

— Да ладно тебе нудеть, подруга! Ты погляди, какая погода!

Погода была просто классная. Вчера прошел сильный дождь, помывший город и сбивший легкий летучий мусор в дальние углы. Теперь этот мусор лежал живописно по газонам, вдоль поребриков из блестящего сколами граней гранита, сметенный с черной скользкой мостовой утренними дворниками.

Традиционно начало первого по-настоящему весеннего месяца мая было холодным, но солнечным. В воздухе плыл чуть уловимый запах огурцов — неподалеку толстая бабка в пуховом платке и сером ватнике продавала из пластиковой бочки свежую корюшку. Очереди к ней не было.

Подруги синхронно закурили, каждая своё, облокотились на парапет, глядя в отражавшую синее небо и яркие желтые дома медленно и тяжело текущую внизу воду.

— А помнишь…,- начали вдруг синхронно и рассмеялись вместе.

Раньше у них тоже так бывало, что одна и та же мысль вдруг приходила в голову. Бывает так: вроде, совершенно разные на вид люди, а думают иногда — слово в слово.

— А помнишь, как в «Пышечную» всем классом ходили на Первомай? Помнишь?

— Ну, не всем, наверное? Нас все же было тогда — ого-го. Под сорок человек…

— Конечно, ничего не помнишь. И еще отличница была, а память-то — никуда. Стареешь, что ли? Нас так много было, что в две очереди пришлось встать тогда. Я пошла налево, а ты — направо. И стояли потом у столиков в разных залах. Потому что тесно было. Но тепло-о-о…

— А вот в Москве наши пышки называют пончиками, представь, да? Пончики! Они там охренели в конец в столице своей.

Ирка научилась говорить разные грубые слова без всякой запинки, и не опуская глаз. Работа, чтоб ее так и туда… Тут с мужиками за день так наговоришься, что и дома потом хрипишь, бывало, как пьяный матрос.

— Пончики — это же такие круглые, с повидлом! Вот! — сжала пухлый кулачок Танька.

— А они их пирожками называют. Те, что с повидлом.

Ирка в Москве бывала почти еженедельно. И всегда приезжала оттуда с головной болью от суеты и крика. Москвичи все какие-то шумные были. Спешили куда-то все время. И народа в Москве всегда слишком много. Хоть на улице, хоть в метро.

— А пирожки — они вот так, плоские такие, — сомкнула ладони, не выпуская сигареты, зажатой между двумя пальцами, Танька.

— У меня бабушка тогда делала классные пирожки. С картошкой и с жареным луком. И еще с рисом и с яйцом.

— Ага, помню, помню… А пойдем-ка, что ли, в «Пышечную», а? Ну, не хочу я что-то сегодня в ресторан сегодня. Хочу, блин, детство свое вспомнить. Молодостью тряхнуть, типа.

— Ты только, когда трясти начнешь, не просыпь песок, подруга! — хрипло хохотнула Ирина. А потом вместо ответа просто повернула направо.

В стороне от набережных было теплее. Не дул промозглый ветер с Финского залива, на котором еще не растаял лед вдоль берега. Не сквозило морозной свежестью вдоль каналов. И еще там было тихо. Шаг в сторону от Невского — и уже тихо.

Они одинаковым жестом синхронно откинули капюшоны модных курток. У Ирки под капюшоном обнаружилась хулиганская маленькая парижская кепка. У Таньки — берет художественной расцветки. То есть, такой расцветки, что просто словом каким-то назвать было невозможно. Старое «серобуромалиновый» тут не годилось. Химические цвета со страшной силой лупили по глазам, отбрасывали на светлые кудряшки какой-то нереальный киношный отблеск.

— Ну, ты, мать, даешь, — одобрительно сказала Ирка.

— А то! — гордо выпрямилась Танька, искоса посматривая по сторонам. — Или мы не в своем городе?

В «Пышечной», которая не меняла вывески и ассортимента все то время, сколько подруги помнили себя, было не по-весеннему пусто. Странно пусто и странно тихо.

Они взяли по пять пышек («не объедаться пришли, а чисто для памяти!») и по стакану кофе, который тут варили в большой алюминиевой кастрюле и разливали черпаком, как в прежних столовых. Запах от такого кофе был точь-в-точь, как в детском саду. Вот тот самый кофейный напиток с молоком и коричневыми пенками. Тот самый, как в детстве.

На высоких мраморных столах стояли старенькие металлические салфетницы, в которые были воткнуты пачки обрезков грубой серой бумаги.

— Гля, — ткнула локтем Танька. — Все, как тогда!

— Блин, подруга, — чуть не пролив кофе, огрызнулась Ирка. — Ты бы поосторожнее, что ли!

Их голоса разносились по пустому залу и возвращались эхом.

— И не ори, не ори тут, — зашептала Танька, прихватив сразу промокшей от жира бумажкой первую пышку — кольцо из теста, щедро посыпанное сахарной пудрой. — Некультурно это — орать! Мы же с тобой, как никак, жительницы культурной столицы, а не…

И так она это узнаваемо произнесла, так вдруг показала интонациями их давнюю классную руководительницу, что Ирка не выдержала и заржала в голос, вытирая ладонью нос и рот.

И сразу замолкла, глядя остановившимися глазами в дальний угол.

— Ты чего, чего? Подавилась, что ли? — засуетилась Танька.

— Цыц! — шикнула Ирка. — Глянь туда вон. Сзади. Только осторожно.

Возле углового столика в тени стояла странная пара. Парень был одет в самый натуральный плащ из болоньи, под которым был виден колючий толстый свитер домашней вязки. На голове у него был черный суконный беретик. А девчонка с толстой рыжей косой крутила в руках старинный пленочный фотоаппарат.

— «Зенит», — прошептала Танька. — У нас такой же был. Где взяли, а?

— Фрики какие-то, что ли… Смотри, смотри, как одеты.

Кроме болоньи и свитера на парне, на девушке привлекали внимание зеленая брезентовая куртка с рядом ярких значков над нагрудным карманом, и юбка из клетчатого тусклого штапеля. И длинные носки. И черные ботинки с тупыми носами. А у парня, наоборот, ботинки были остроносые. Но совсем не такие, как сейчас. Они были коричневые и на толстой черной «микропорке». Вот так это раньше называлось.

— Может, иностранцы? Стиль, может, такой… «Совьетик», типа?

— А говорят-то по-русски…

Там, в углу, тоже разговаривали. Совсем не громко, но пустой зал доносил каждое слово.

— Смотри, Саш, какие тетки странные. А берет какой, берет!

— Иностранки — сразу видно, — солидно отвечал Саша. — Они там у себя с жиру бесятся. А потом все равно к нам едут. Потому что у нас — культура, блин. Сейчас вот, спорим, выйдут на Желябова и пойдут наверняка к Дворцовой. Они всегда туда ходят. Ну, все, что ли? Поели, да?

И они пошли мимо замерших на месте Таньки с Иркой.

И пахло от них совсем не так. И глядели они совсем не так. И за руки…

— Черт! — прошептала Ирка. — Это кто тут у нас в детство свое хотел? Черт-черт-черт. А ну-ка, пошли-ка…

Она схватила подругу за руку и потащила ее за выходящими на тихую улицу. Танька все оборачивалась на свою тарелку, но ногами послушно перебирала, и они успели выскочить буквально сразу за молодежью. Те повернули направо, и пошли куда-то по осенней тихой улице Желябова, пиная на ходу яркие желтые листья и переговариваясь негромко. А Танька вдруг прислонилась к стене и руку правую — на сердце.

— Ой, — только и сказала.

— Ты чо, ты чо, подруга? — забеспокоилась, закудахтала Ирка. — Ты смотри тут у меня! Может, таблеточку, а?

Танька только слабо помахала рукой, мол, и так выкарабкаюсь, а сама все смотрела, смотрела, смотрела…

— Что-то холодно мне стало. Пошли свои пышки доедать…

В зале слева за дверью было столпотворение народа. И очередь. И справа — то же самое. Пожилые и просто очень старые и совершенно седые парочки пили местный странный кофе, мечтательно зажмурившись, хватали серыми бумажками горячие пышки, и шептались восторженно, от чего стоял негромкий гул.

— А, ну-ка, назад, — Ирка руководила Танькой, как опытный дрессировщик. — Спокойно выходим.

На Большой Конюшенной было по-весеннему ярко. Солнце било в глаза, отражаясь от высоких витрин. Народ шел плотно по обеим сторонам улицы. Черные гладкие автомобили загораживали бортами проезжую часть. Вдалеке мигал светофор. Где-то на пределе слышимости играла гитара.

— Знаешь, что, — сказала Танька. — Что-то я уже не хочу этих пышек. Пойдем, пожалуй, в ресторан. Пойдем, а? Выпьем профилактически. А то как-то знобит меня.

— Ну, так ветер-то с Финского… Весна, блин, — щелкнула зажигалкой, отворачиваясь от вездесущего сквознячка, Ирка.

Они пошли налево.

А ровно через пять шагов обе синхронно оглянулись. Потом посмотрели друг на друга и рассмеялись в голос.

— А все равно никто не поверит, — сказала Танька. — Я и сама себе не верю.

— Ты, главное, одна за пышками сюда не ходи, ладно? — заботливо ответила Ирка. — А то здоровье-то уже не то, чтобы по всяким пышечным рассекать.

И они снова рассмеялись.

И кто бы из прохожих понял — чему смеются две солидные дамы, вышедшие из дверей под странной вывеской — «Пышечная»?

Дни творения

— Ох, боженька ж мой… — раздалось со двора.

И что-то громко покатилось, звеня, по высокому крыльцу.

Бог только поежился, ожидая продолжения. Ну, действительно, не очень хорошо вышло, наверное. Большой взрыв получился. Слишком уж большой. Вот сейчас мама и примет какое-то решение, думать о котором пока не хотелось.

Нет, а что вы удивляетесь? У всех богов есть матери. Так и говорят всегда — богоматерь. И учитель рисования, между прочим, всегда становился у окна, когда мама провожала бога в класс, и вздыхал потом пол урока:

— Ах, богиня, богиня…

И отец был самый настоящий бог. Он был по-настоящему всемогущ и всезнающ. Он ремонтировал всему селу мясорубки и телевизоры. Он несколькими движениями пилы и ножа из простой серой доски делал игрушечные сабли и пистолеты — даже лучше, чем настоящие. А однажды приехал на побитой машине какой-то мужик в красном пиджаке, так отец выправил дверь и крыло просто одним молотком. Так выправил, что тот, в пиджаке, при всех поклонился и сказал:

— Ну, ты — бог!

И денег еще дал. Много. Хватило на школьную форму и еще красивые кроссовки, и еще на вкусные конфеты.

Бог сидел у порога на старом половичке, который связала крючком бабушка (ну, да, конечно, бабушка: раз есть мать и отец — обязательно должна ведь быть бабушка!).

Бабушка резала на длинные полоски старые трикотажные свитера, чулки, какие-то тряпки, связывала их в одну длинную ленту, и бесконечно вязала, вязала, вязала крючком, протыкая, цепляя и вытаскивая, и снова туда и сюда… Получались такие яркие разноцветные круглые половички, которые потом дарили всем знакомым, потому что в своем доме под ними уже не было видно пола.

Вот на таком цветастом потертом половичке бог сидел и пытался смешать свет и тьму. Отец давно уже сделал все выключатели и розетки внизу, чтобы было удобно и большим и самым маленьким. Тем более, бабушку согнуло буквой «Г», и она теперь не могла поднимать руки кверху, а щелкнуть по плоскому выключателю внизу ей было просто и легко.

Так вот. Сначала бог делал свет.

Свет надо делать так: он сворачивал фольгу от конфет в тонкую трубочку, вставлял две такие трубочки в отверстия розетки (тут главное — по одной вставлять, а то так шандарахнет, что нимб засветится, — так смеялся отец, когда узнал о делании света), а третью такую трубочку-стержень бог кидал сверху, замыкая контакты. Яркая вспышка, щелчок, искры во все стороны — прямо, как настоящий салют! И можно начинать все с самого начала.

Но фольга очень быстро кончилась, потому что обычно конфеты были в простых бумажных обертках с надписями, или даже еще бывают и без бумажек, как подушечки с повидлом, и теперь бог старательно смешивал свет и тьму. Он медленно и осторожно нажимал на клавишу выключателя, пока не раздавался щелчок, и не загоралась старая люстра на три рожка. Свет! Потом так же медленно он жал до щелчка и выключения люстры. Тьма! Ему никак не удавалось поймать этот щелчок и посмотреть, а что там, посередине, когда уже не свет, но еще и не тьма? Еще раз: свет-тьма, свет-тьма, свет-тьма…

Вот, вот же, получилось ведь!

Но тут за спиной с треском раздвинулись сделанные мамой из бусинок и кусков бамбука шторки, колышущиеся на летнем сквознячке и отгоняющие мух, цепкие пальцы больно схватили его за ухо и мамин голос — очень спокойный голос — произнес:

— А сейчас кто-то пойдет в чулан.

Он и пошел. А кто бы смог не пойти? Если за ухо? Бог — у него ведь тоже уши. Иначе чем ему всех слышать?

А ведь у него все равно получилось смешать тьму и свет! Получилось! Клавиша выключателя стояла в среднем положении, щелчка не было, и не горела люстра…

В чулане за закрытой дверью было почти темно, и только сквозь узкие щели в закрытых всегда по жаркому времени ставнях пробивались тонкие лучи света, в которых плясали пылинки. Здесь пахло старой одеждой, чесноком и немного плесенью. А в углу под влажной тряпкой стоял тазик с глиной. Мама по вечерам лепила игрушки-свистульки, а потом, когда они обсыхали, их раскрашивали всей семьей и совали на противне в печь…

Бог сунул обе руки во влажную глину, оторвал кусок, сколько ухватилось, и стал его жать, жать, жать, мять, мять, мять… Вот такой вот шар получился. Ну, не совсем шар, потому что без круга делал, но все равно такое округлое, с вмятинами и выпуклостями, размером с его кулак или чуть больше.

Бог подкидывал этот шарик вверх, а потом снова ловил. Подкидывал — и ловил. А потом раз — а поймать не удалось. Он никуда не упал, наверное, а где-то там повис сам собой, крутясь в воздухе… Или все же упал? В темноте не было видно, и тогда бог стал водить по полу руками, стараясь отыскать мягко и неслышно упавший куда-то глиняный шар.

Но тут дверь открылась и отец, смеясь, сказал из светлого коридора:

— Ну, выходи, творец всего на свете! Рассказывай, что за бигбадабум ты тут устроил!

Выходит, это уже вечер наступил.

Бог молча прошел к умывальнику, помыл руки с мылом и даже сполоснул лицо и провел мокрыми руками по шее, а потом сел на табуретку перед кухонным столом. Ему не хотелось ничего говорить, потому что как объяснить, чего оно так сильно долбануло? Там всего-то и были, что селитра и фосфор. Вот и все, вроде. Но так трахнуло, так тарарахнуло, что по всему селу потом заполошно гавкали собаки.

Мама, для порядка хлопнув его по затылку открытой ладонью, поставила на стол миску с манной кашей и стакан вишневого красного-прекрасного киселя. И бог стал ложкой делать в каше всякие берега и проливы, а сверху заливать киселем, и получилась почти настоящая карта с морями и реками, и даже какими-то фьордами. Про фьорды он прочитал в учебнике географии. Но тут бабушка строго сказала, что едой играть нельзя, и пришлось быстро все съесть.

Бог ел и думал.

Он, кажется, придумал, как сделать, чтобы ожили игрушки, которые делала мама. Бог теперь сам завтра слепит себе самых разных животных. И рыб тоже слепит. И еще птиц. Только вот птиц придется лепить сидящих, потому что из глины крылья делать неудобно. А в самом-самом конце он сделает людей. Главное, чтобы глины хватило, думал бог, укладываясь спать.

Впереди было еще все лето. Впереди было много дней творения…

Черный поезд

Из нашего поселка-то выхода ведь нет совсем. Он ведь так и называется потому неспроста — Глухарь. И это ведь не охотники какие-нибудь его так назвали, понимать надо, да и охотников у нас здесь просто так ведь и не бывает вовсе. Где им тут охотиться? В степи, что ли? А откуда тогда на охоту приезжать-то? У нас же тут даже дорог никаких вокруг нет. Вон, только железная, да и та в пяти километрах — будто кто-то специально поставил дома поселка так, чтобы ничего вокруг не было: ни холмов тебе, ни лесов никаких, ни рек — степь, да степь, серая от полыни. В одну сторону глянешь — сто километров ничего нет, в другую… Глухарь, в общем. Верное слово.

Что говоришь? Железная дорога?

Так, чо, там же просто два рельса, значит, и сарайчик старый для обходчика. А кто того обходчика хоть раз видел? Может, никакого обходчика вовсе и нет. Я вот лично не видел его ни разу. Хотя к дороге бегал часто. Мы тут все к дороге бегаем — куда еще-то?

А, заметил, да? Ну, это так говорят у нас просто: сбегать на огороды, значит, на зады, то есть, сбегать за водой, сбегать на железку. Говор такой местный, традиция, вроде. Иногда и вправду так бывает, что бежишь. Ну, тут же простор кругом — бегай себе и бегай. Особенно если в детстве.

Вот на железку мы и бегали. Поезда у нас тут не останавливаются. Надо если, так ехай на вокзал в район. А на чем и как? Дорог-то ведь нет никаких. Это только если вдруг придет рабочий поезд, который у каждого столба тормозит, так на него еще надо заранее собираться и потом ждать весь день — кто знает, когда он точно подползет. Рабочий поезд смену везет. У нас там, на юг дальше, карьеры большие, так народ туда нанимается и вахтовым способом работает. Два месяца через два — говорят, нормально получают. А нам даже и туда не добраться никак иначе, чем по той же железке.

А потом мы узнали про Черный поезд. Рано или поздно всегда узнаешь про Черный поезд.

Ну, чего, чего ржать-то сразу? Чего сразу — «в черном-черном городе, на черной-черной улице»… Вы послушайте, послушайте! Черный поезд — он взаправду был и он есть, и я его сам видел неоднократно. Мы тогда с дружком моим Васькой решили из нашего Глухаря слинять. Пешком тут — сами видите — просто некуда. На рабочем поезде — кто нас возьмет, мелких и безденежных? А вот когда про Черный поезд услышали…

Ну, да, тоже посмеялись сначала-то. Но книжки правильные были всякие. Типа, там, Кинг и все такое прочее. Конечно, наш Глухарь — это не Безнадега тебе американская какая-нибудь. Но там у Кинга даже веселее было. Движуха, хоть и страшно. А у нас тебе здесь вовсе не Америка. У нас тут, понимаешь, степь. Туда — сто километров, сюда — сто километров… Да, больше, пожалуй!

А Черный поезд — он пролетает мимо, не оставляя ни запаха, ни звука, только рельсы прогибаются, и долго еще стук колес слышен, если к рельсу ухо приложить.

В общем, мы с другом Васькой поняли тогда, что из Глухаря — только Черным поездом.

Ну и что, если он не тормозит? Он же — Черный! Понимаете? Он не настоящий на самом деле! Он такой… Ну, как адский, что ли. Или еще сказать — как такая прореха во всем мировом пространстве. Вот! Точно! Прореха такая черная, которая носится по кругу по нашей железке, запертая у нас в древности кем-то. И мы даже догадывались с Васькой, кем. У нас тут есть могилка, за которой все всегда ухаживают. Там пирамидка простая и фамилия-имя-отчество. А весь поселок, значит, следит, чтобы все в порядке было. Это не на кладбище. Это вот на как раз полдороги к железке с правой стороны. Так мы тогда сами все додумали, докумекали. Ну, хорошо, пусть будет — придумали, ладно. Что смешного-то? Зато логично все было. Эту прореху адскую вот тот самый, чья фамилия на памятнике, закольцевал, запер как-то чуть не в древности. А сам он тут и остался, вроде как сторож над нею. А когда помер, так те, значит, кто в курсе был, еще дальше от железки строиться стали. Потому что страшно это и опасно. Если бы не так все было, то стоял бы наш Глухарь прямо на железной дороге, и была бы станция, и ресторан при ней, и поезда бы ходили регулярно. А у нас вон как. Понятно же каждому, отчего и почему.

Вот мы с Васькой стали каждую свободную минуту на нашей железке проводить. Мы с ним отслеживали Черный поезд и составляли такой специальный график. Он, понимаешь, не только ночью пролетал. Он и днем мог просвистеть, и рано утром — вот в самое как бы любое время. Но мы график составили, потому что целых три года ходили и отслеживали. Три года — ровно. Все равно ведь в школе надо было доучиться, а потом уже решаться на что-то.

На что решаться-то? Да линять с этого Глухаря, нафиг! Тут жизни нет! Что значит, родители жили и деды жили? Это их жизнь, а это — наша. Вот мы и решили для себя, что мало ли кто и как тут живет, а нам тут в глухой степи не место.

Три года! Вам не понять, как это долго. То по очереди, то вдвоем — чуть что, сразу на железку. И караулить там Черный поезд…

Да мы его тормозить-то и не собирались. Вот не хватало нам еще эту дырку черную остановить. Тогда бы и степь нашу и поселок — все туда ухнуло. Я думаю, что до карьера бы дотянулось — точно. Такой был бы катаклизм — ого-го! Нет, тормозить его не надо было ни в коем случае. Надо было просто встать перед ним, перед Черным поездом. И он уносил тебя, как если бы ты нырнул в настоящую космическую черную дыру.

Есть, слышь, такая теория, что можно выжить, даже если — в черную дыру. Тогда, мол, насквозь пролетаешь и вылетаешь в другом совсем пространстве, за миллионы километров. А может и в другом времени. Наука сейчас разное говорит. Но это все в космосе. А у нас тут — Черный поезд. Надо, выходит, просто дождаться, встать перед ним, и тебя перенесет сразу в город.

В какой? Ну, это мы тогда с Васькой не обдумывали, чтобы точно с названием. Но мне лично казалось — в самый большой должно перенести.

И вот мы три года составляли график движения Черного поезда. И мы его, блин, составили! Оказывается, была такая хитрая формула, которой можно посчитать, когда он появится в следующий раз. И даже время вычисляется с точностью примерно до часа.

В общем, мы с Васькой собрали свои рюкзачки. Ну, там, поесть на первый случай, попить. Трусы-носки, как положено. Немного денег. Совсем немного — мы бы в городе заработали, потому что уже не маленькие были. И однажды ночью, решившись, оставили записки родителям, а сами побежали на железку. Все у нас было рассчитано. Час шагом до рельсов, час там ждать, а потом придет за нами Черный поезд. И мы улетим на нем в город.

Что?

Ну, дождались, ага. Стук колес, гудок такой страшный, просто сердце просто рвет, прожектор в глаза…

Мы с Васькой встали прямо между рельсами. А чтобы не так страшно было, просто отвернулись. А то ведь дрогнешь там, испугаешься, шарахнешься в сторону… И вот, значит, он летит, гудит, рельсы под ним прогибаются и стонут, шпалы трясутся, а мы стоим спиной.

Васька первым к поезду встал. Я вторым, за ним следом. Рядом там все же тесно было. А надо было как раз рядом становиться, это я уже теперь понимаю — рядом надо было! А так вышло, что Ваську-то толкнуло, он — меня. И я сорвался, качнулся, шагнул чуть в сторону. Вот и все, значит. И не вышло из-за этого у меня ничего.

Ага, тогда как раз и ноги свои потерял.

Ну, так что, мужики, угостите инвалида, а? Я ж старался, рассказывал вам про наш Глухарь, да про наш страшный Черный поезд..

Что? Про Ваську-то? А что про Ваську говорить. Васька теперь в городе. В самом большом. Вы его тут в Глухаре с тех пор видели хоть раз? Не видели. Вот то-то же и оно.

Два наряда вне очереди

Развалины вдали дымились бетонной пылью, сворачиваемой легким ветерком в голубоватые жгуты. Когда все рухнуло, опять обнаружилось, что в швах цемент другой марки. Все обнаруживается, почему-то, обязательно только когда уже все рухнет. А пока стоит, никто, выходит, и не ковырялся. Ну, стоит себе и стоит. Теперь вот горы щебня, плиты, завалы, торчащая арматура и блокпосты на дорогах.

— Сержант, а вон еще какие-то едут.

Сержант, сидящий в мягком кресле в обязательной фирменной голубой каске, поднял бинокль, внимательно рассматривая приближающихся к посту.

— Ну, и что?

Сам он был из русской семьи откуда-то из-под Сан-Франциско. В армию пошел, как рассказывал, чтобы заработать немного и получить грант на обучение в университете. Историю любит, рассказывал. И еще литературу. Акцента у него совсем не было, что интересно. Там у них, говорил, все чисто разговаривают.

А нас призвали по мобилизации, в связи с чрезвычайной ситуацией. Вот и распределили по постам: сержант ихний, то ли от ООН, то ли от ЕС — сейчас и не понять уже, кто тут рулит, а бойцы — наши «партизаны». Кое-как обмундированные, кое-как вооруженные, поставленные под начало такого вот американца.

— Как — что? Мародеры же, сержант! Вон, тележки у них, вещи…

— Слушай, рядовой, — сержант неодобрительно покачал головой. — Ты здесь эксперт, что ли? Или на этих людях написано крупными буквами, что они мародеры? И потом, что ты понимаешь под этим термином? Он у вас в уголовном законодательстве как-то отражен?

— Во, шпарит, — восхитился Вован, не отрываясь от бойницы, в которую торчал ствол его ручного пулемета.

Вован при знакомстве сразу попросил звать его как угодно, но только не Вованом. Вот потому, наверное, Вованом сразу и стал. Прилипло — не отдерешь. А что? Типичный Вован. Здоровый такой, молодой, но уже пузатый, с толстой красной шеей. И злой. Он даже когда улыбается, так и ждешь, что сейчас в зубы врежет.

У него в городе семья осталась, говорят.

— Ну, как…,- тяну я. — Мародер — это тот, кто ворует ценности у мертвых. Так, наверное.

Я тут самый старший по возрасту. Через год меня бы из списков резервистов вычеркнули. А тут — такое, вот и попал. Пацаны меня, в принципе, уважают. Не выделываются. А сержант подсмеивается все время. Очень ему строй моих мыслей смешным кажется. Однобоким и начисто идеологизированным. Ну, так, высшее когда еще получал! Тогда и научили, как и что понимать.

— Ворует у мертвых, — сержант хмыкнул. — Да ты философ, а не правовед, старый. Как можно что-то воровать у мертвых? И какие у мертвых могут быть ценности? Сам подумай, прежде чем говорить такое.

— Получается, что не воруют? — тут уже я задумался. — А! Не так! В связи со смертью владельцев ценности становятся выморочным имуществом и отходят в собственность государства. Таким образом, мародеры похищают ценности у государства, нанося ему материальный ущерб. А мы, как представители государства, должны, значит…

— Стоп! Мы здесь представляем не какое-то там государство, просравшее все на свете, а международные силы в зоне чрезвычайной ситуации. Ясно, рядовой?

— Так точно, сэр! — когда сержант говорит таким тоном, надо выкатить грудь, расширить глаза, смотря в точку чуть ниже кокарды на кепи или сегодня — ниже эмблемы на каске, и кричать: «Есть, сэр! Так точно, сэр! Никак нет, сэр!». Этому он нас научил в самую первую очередь. Неделю муштровал.

А на посту этом мы уже больше месяца. И смены нам нет, потому что, выходит так, везде плохо. Кормят, правда, хорошо. В остальном, выходит, все плохо. Нас здесь целое отделение. Ходим по трое на пост, пока трое дежурит за столиком под козырьком, играя в старые засаленные карты, а еще трое спят в палатке. Должны были давно сменить, но нет людей. Везде сейчас такое.

— Разрешите обратиться? — это опять я.

— Обращайтесь, рядовой, — махнул он ладонью у края каски. — Разрешаю, валяй, старый!

— Так что же, мы с мародерами, выходит, никак?

— Ну, почему же никак. Проверим у этих документы. Обыщем на предмет поиска оружия и запрещенных предметов. Запишем, кто, откуда и куда. Можешь даже вещи переписать, хотя это уже будет незаконно — только с их согласия можно. Собственность священна — знаешь, небось? Мы не можем лишить их собственности. Незаконно это.

Мне стало грустно.

— Так значит, сержант, все как было в древности? Поле битвы опять принадлежит мародерам?

— Во-первых, поля битвы тут никакого нет. Есть район чрезвычайной ситуации. Во-вторых, эти люди — не мародеры, пока обратное не докажет судебное следствие. Тебе ясно, рядовой?

— Так точно, сэр! — кричу опять во всю глотку.

И тут Вован начинает стрелять. Он режет длинной очередью по пристрелянным вешкам, и трое, медленно тащившие на коляске какой-то музыкальный прибор, типа маленького пианино, а на другой — большой телевизор, падают разом плашмя на спины, и пыль под ними сразу собирается в черные лужи.

— Отставить!

— Есть, сэр! — грохочет, вскочив навытяжку, Вован.

Он уже не стреляет, потому что выдал всю ленту.

— Ты что наделал, рядовой? Ты какого…,- начинает заводиться сержант, краснея от натужного крика.

— Так ведь мародеры, серж! Вон, на той Касио, на черной клавише, ножиком я лично нацарапал в детстве «Вован». Моя вещь, узнаю. И телик наш, батя покупал еще. Не новая модель, но из самых надежных.

— Доказать, что вещи твои — сможешь? — тоном ниже спрашивает сержант.

— Точно, мои!

Сержант Вовану многое позволяет. Вернее, это Вован взял такую моду — сержанта, например, «сержем» зовет, сокращенно, только он из нашего отделения. Еще когда знакомились и сержант сказал, что он тут всех подтянет, высушит, накормит и уравняет, Вован улыбнулся зло и предложил ударить в живот. Мол, мой живот — это тебе не пуховая подушка. Сержант встал перед ним, напрягся — раз кулаком! «Ха», — выдохнул Вован, даже не попятившись. Сержант ударил вслед с левой. «Ха», — опять сказал Вован. А потом предложил поменяться местами. Вот с тех пор сержант с ним осторожничает и признает какое-то равенство.

— Значит, пресек хищение своей собственности, — кивает сержант. — Это по закону. Это ты молодец. Но вот применение оружия против гражданского населения… А если каждый так начнет делать? Что тогда будет?

— Хорошо будет, — зло улыбается Вован. — Гнид не будет.

— Два наряда тебе, рядовой…

— Есть два наряда!

— И на беседу с ротным психологом!

— Серж, ну не будь зверем, а? Мародеры же, ясно, как два пальца!

— Черт с тобой, крези. Но трупы закопать подальше, чтобы не смердело. Вон, со старым вместе. Марш-марш!

Мы с лопатками бежим к трупам, и я спрашиваю на бегу Вована:

— Что, зрение у тебя такое хорошее, что сразу узнал свое?

— Нет, конечно. Да еще и солнце встает — не видно ничего. Так просто сказал, чтобы серж отвязался.

— Так ты, выходит, просто так их убил, что ли?

— Чо? — Вован тормозит, и я врезаюсь носом в его спину.

Спина очень широкая и остро пахнет потом.

Вован стоит пару секунд на месте, потом поворачивается ко мне. Он очень зол. Очень:

— Это ты сейчас сказал сержу, старый, что поле боя принадлежит мародерам?

— Нет, не я. Это давно. Я повторил просто.

— Так вот, старый. Поле боя принадлежит солдату, ясно тебе? Вот я — солдат.

— Но тут же не бой!

— Тут — самый настоящий бой. И там — бой! И везде, где есть гниды — бой! Из-за гнид тут все рухнуло, понял, да? Из-за таких вот гнид, — пинает он носком ботинка изломанное мертвое тело.

Я понимаю, что он говорит не только о телевизоре на коляске или сворованном цементе и ржавой арматуре.

И молча начинаю копать яму.

Спасатели

— Но я все равно не понимаю, почему мне так уж надо отсюда уезжать…

Человек в темном костюме вздохнул, достал из кармана носовой платок в крупную клетку, медленно промокнул лоб, потом вытер руки — тоже, наверное, вспотели. Он сидел за столом, отделенном от других таких же столов, выстроенных длинной шеренгой, прозрачными вертикальными стенками, создающими звуконепроницаемую кабинку — консультационный пункт для отъезжающих.

Это название было официально утверждено, согласовано во всех инстанциях, и даже на дверях снаружи висела красивая синяя табличка со звездочками кругом, на которой тем же золотом так и написано было:

«Консультационный пункт для отъезжающих».

Пункт этот был устроен очень просто: холл, в котором толпился народ перед автоматом, выдающим билетики с номером очереди, длинный коридор и в конце большой зал. Раньше тут был школьный спортзал, и даже запахи эти еще сохранились — пота, пыли, резины, гниющего наполнителя тяжелых матов. Теперь вдоль всего зала стояли длинной линией столы, отделенные друг от друга аккуратно поставленными прозрачными переборками.

За столами сидели люди в деловых костюмах. Костюмы как бы подчеркивали официальность и законность их деятельности. Они принимали документы, беседовали с отъезжающими, принимали первичное решение о месте и времени отъезда, ставили в углу документов штампики, вписывали дату, обсуждали различные возможности…

Ровно в пять каждый вечер пункт закрывался, как и сотни других по стране. Ровно в восемь утра каждый день — открывался. Но уже к восьми народ толпился в холле с билетиками, затравленно посматривая друг на друга и на экран, по которому плыли цифры: чья очередь подошла, и к какому из столов следует подойти.

— Понимаете, молодой человек…

— Нет, не понимаю, — прервал клерка молодой парень в простой синей джинсе. — Не понимаю, вот хоть что вы со мной делайте.

— Но ваши родители…

— Родители мои взрослые, я — тоже. Пусть они едут, куда угодно. Почему я тоже должен?

— Взрослый вы по меркам этой страны. А у нас вы еще несовершеннолетний. Вот, по нашим законам за вас решают родители.

— А по нашим — я уже совершеннолетний. И меня могут даже в армию призвать. А я могу еще и жениться!

Человек в костюме снова тяжело вздохнул. Работа у него была неблагодарная. Эти местные жители — они такие странные. Уже который раз приходится с самого ноля, как они говорят «танцуя от печки», разъяснять, объяснять… Да чуть ли не уговаривать! Вот ведь до чего дошли: их уговаривают уехать, а они сопротивляются, выходит. А раньше-то все было совсем наоборот.

— Да, вы совершеннолетний по законам вашей страны, поэтому вас пригласили отдельно от родителей.

— Значит, я имею право отказаться?

— Нет, вы не можете отказаться. Потому что ваши родители выезжают и забирают вас с собой.

— Ничего не понимаю… Я — совершеннолетний?

— Да.

— Я могу принимать решения?

— Да, можете… Но только в том случае, если ваши решения не противоречат общепринятому законодательству.

— Общепринятому — это как? Я, между прочим, целый курс юридического уже закончил. Так что разъясните мне, что вы имеете в виду под «общепринятым законодательством».

Ну, вот как ему объяснить, что есть законы, которые едины почти для всего мира? А если и не совсем едины, то хотя бы признаются в большинстве стран? А законы этой варварской страны не признаются никем и нигде.

— Давайте еще раз начнем с самого начала, — ласковым голосом, как психиатр со своим клиентом. — Вы хотели быть юристом?

— Да.

— Вам будет предоставлена такая возможность. Государство, в которое вас вывезут, оплатит обучение, а вы впоследствии отработаете — так положено. Это такой закон.

Парень широко улыбнулся:

— Вы не понимаете ничего, что ли? Я никуда не выезжаю!

— Нет, это вы не понимаете. Более того, вы просто не хотите ничего понимать. Здесь у вас жить нельзя. Это установлено всеми возможными комиссиями. Государство такого типа существовать просто не должно. Это признал мировой парламент. Народ такого государства должен быть спасен от опасности полного исчезновения. Мы вас спасаем, понимаете?

— Меня не надо спасать!

— Ну, нельзя здесь жить! Так жить — нельзя! И климат у вас не для жизни, и природу всю испортили, превратив ее в одну сплошную экологию. Нет у вас природы — только наука о ней! И законы ваши, и порядки ваши… Ваш народ вымирает! Мы спасаем вас!

Парень посмотрел хмуро:

— Честно говоря, мне плевать на тот народ, который вымирает. Ясно?

— Вы нацист? Или вам мешают принять иную точку зрения ваши религиозные убеждения?

— Я… Э-э-э… Вы о чем?

Платок снова прошелся по лбу. Как же тяжело с ними! Как же их оболванили тут. Как сильна идеология прошлого, буквально тянущая за ноги.

— Если вы не нацист, и не ксенофоб, то проживание в другой стране не должно доставить вам неудобство. Если вы верующий, то назовите тот культ, к которому принадлежите, ту церковь, и мы направим вас именно в ту страну, где поддерживаются и даже поощряются именно такие воззрения…

— Да почему же я должен жить в другой стране? Мне и здесь хорошо! — взорвался посетитель.

— Господи, да вразуми ты неразумного этого! Как же вам здесь может быть хорошо? Здесь жить нельзя! Самые активные, умные, богатые, наконец, они давно уехали, бросив вас на произвол судьбы… Мы — ваши спасатели, понимаете? Это все равно, как если бы вы тонули в океане, от вашего корабля остались одни мачты, за которые вы цепляетесь холодеющими руками, но продолжаете отталкивать спущенную вам со спасательного вертолета лестницу. Это же неразумно, в конце концов!

Парень развел руками, хлопнул себя по бедрам, обернулся вокруг, чтобы привлечь внимание к приезжему идиоту. Но прозрачная кабинка была звуконепроницаема, а в других таких же сидели, склонившись вперед, вслушиваясь внимательно в каждое слово, кивая согласно, его земляки.

— Кто вам сказал, что мы здесь погибаем? Кто вам сказал, что нам нужны спасатели?

— Хорошо. Тогда я вам разъясню еще раз. Мы, цивилизация, приняли решение, что вы — тонете. Вы — погибаете. Нет, еще хуже. Вы больны, заражены, и потому просто не понимаете своей болезни. У вас извращено видение окружающего. Вы можете умереть в любой момент. И вот приходит врач с жизненно необходимой вакциной, а вы толкаете его, выгоняете из дома… Знаете, что делают в таком случае в нормальном мире? Вызывают полицию! И ставят укол все равно! Насильно!

— Вот это уже другой разговор… То есть, вы еще и угрожаете, так?

— Никаких угроз, что вы. Это простая констатация факта. Мы — спасатели. Мы хотим спасти вас. И мы вас спасем, даже если для этого придется применять силу. Но сначала мы вывозим тех, кто сам что-то осознает, кто еще в здравой памяти, с кем не надо бороться, кого не надо уговаривать.

Он отодвинул от себя паспорт.

— Идите домой, молодой человек.

— Минутку! Вы штампик-то мне поставьте!

— Нет.

— Я только что был на приеме в консультационном центре! Поставьте мне свой гребаный штампик!

— Да зачем же мне это делать?

— Затем, что у нас теперь проверяют документы. Понимаете? Это же так демократично! Без штампика — задерживают. И везут с утра снова к вам. А я уже у вас был. Вот только что. Ставь штамп, гнида заграничная!

— Вот видите, вы злитесь. Вы ругаете. Вы — больны. Ничего, ничего… Походите к нам, поговорите с родителями, посидите в участке, обсудите все с друзьями… У нас есть время. Целый год. Так что — вы свободны. Или я должен вызвать охрану, чтобы вас вывели? Вы же не хотите уезжать?

— Не хочу, — плюнул парень под ноги, пряча паспорт в карман. — Не хочу! И хрен вы меня увезете!

— Все уедут, и вы уедете.

— Все уедут — я останусь! — оскалился он. — Останусь и буду жить там, где я хочу!

— Все. Разговор наш окончен. Следующий! А вас я жду опять завтра с утра. И еще. И еще. И опять. И снова. Пока вы сами не захотите уехать отсюда. Из этой ужасной страшной страны.

Вооруженный народ

В духоте и толкучке тесной очереди голоса сливались в монотонное жужжание. Никто здесь не говорил громко. Вполголоса переговаривались с ближними в очереди:

— А какие еще документы требуют?

— Паспорт, вроде…

— И все? А военный билет или там справки какие-нибудь еще нужны?

Очередь, когда в ней стоят одни мужики, всегда негромко разговаривает.

Это женская очередь — молчаливая. Женщины рассматривают друг друга, то есть враг — врага. Такое у них всегда выражение лиц, что все в очереди — их личные и непримиримые враги. И все только и ждут, чтобы кто-нибудь открыл рот. Ох, тогда они выдадут всю информацию, что думают и знают об этих ничего не понимающих и ничего не знающих понаехавших глупых телках! Вот если очередь «смешанного типа», то есть в ней и мужчины и женщины, то тогда женщины разговорчивы и улыбчивы. Они расцветают и показывают свою красу и мудрость на сером фоне остальных ничего не знающих и не понимающих, да еще и понаприехавших и понаостававшихся с каких-то странных причин, да и ноги у нее кривые, кстати, а грудь-то, грудь… Нет, ты на меня погляди! Я, вон какова, и как красиво говорю! Правда как раз мужики в этой очереди, когда с женщинами, чаще отмалчиваются и смотрят понуро куда-то в сторону. Ничего не понимают они в настоящем стоянии в очередях!

А когда в очереди нормальные мужики…

Тут вот однажды была такая очередь в местном участке. Стояли за штрафами от дорожной полиции. Так все душевно было, с улыбками. И даже парень голубоватый какой-то и прилипчивый не вызывал неприязни. Он бегал вдоль очереди и все пытался узнать, что ему будет за нарушение:

— А что было-то? — лениво переспрашивали мужики.

— Да превышение сильное.

— Ну, превышение — это тебе штраф, значит. Но тут все зависит от скорости. Ты что там натворил?

— На Миклухо-Маклая дал сто восемьдесят!

— Ого! Ночью, что ли? Там же вечно пробка…

— Не-е, днем… Так я же по встречке!

Посмеются мужики добро, попугают пацана санкциями, и двинутся дальше на человека. Так по шагу, по шагу, каждый и получит, что заслужил.

И тут вот одни мужики стоят. Что, кстати, довольно странно. Потому что у нас все же равноправие полов, и никто не запрещал женщинам тоже приходить. Но здесь, видимо, все дело в мужском менталитете. Это же как — услышать такое, и не прийти? Да ни в жисть! Вот и стоит, волнуется длинная плотная очередь. По лестнице стоит, в холле топчется, на улицу хвост высунулся, да и там в три ряда стоят и посматривают, чтобы никто вперед не проскочил. Хотя, если вдуматься, чего бояться, чего дергаться? Должно всем хватить. Это ведь тоже объявляли и по радио и по телевидению. Говорят, на пять лет запасы есть.

— А выпускают обратно где?

— С той стороны, через второй, через автогараж. Иначе бы тут такой водоворот был — что ты!

Ну, да. Это они правильно. Это туда стоишь с пустыми руками. Ну, то есть, с документами, да пара пакетов пластиковых в кармане на всякий пожарный случай. Мало ли, что, да потому что. Вон, пацаны, кто поспортивнее на вид, даже с рюкзаками пришли. Перешептываются — сразу видно, одна компания. Только зря это они. Все равно будут давать всем одинаково. По справедливости и по закону.

У дверей снаружи стоят два «полицая» в новой уже форме, в броне и с автоматами. Это чтобы не допустить «эксцессов». А в холле уже все местные были в зеленом и в камуфляже. Там уже армия всем командует. Там все привычное: «товарищ майор», да «товарищ прапорщик». А к этим, снаружи, как обратиться? «Господин полицейский»? Да, ну… Лучше у мужиков спросить.

— Так это точно, что только паспорт — и все?

— А что еще надо? Им же сейчас — чем больше выдать, тем лучше. Это как план такой. Еще, может, и наградят. Или премию дадут. Запишут только — и все.

— А-а-а… Так все-таки запишут?

— Не, ну ты подумай! Это все равно, что деньги тебе дать просто так. Вроде как от государства в пользование. Чисто на доверии. И что, даже не записать — кому и сколько? Это ж тогда такие злоупотребления будут!

— Ну, да… Ну, да, конечно…

Очередь движется. Не так, чтобы быстро, но шаг за шагом, шаг за шагом, покачиваясь, переваливаясь, как пингвины, проходит сквозь распахнутые настежь двухстворчатые двери между «полицаями», потом вверх по лестнице — вот нафига это еще и вверх-то? Могли бы и внизу все устроить!

— А там у них вся канцелярия. Так что ящики вверх таскают, а потом уже выдают.

Вдруг колыхнулась толпа, пробежал шепоток, и откуда-то сзади сразу раздалось недовольное:

— По сотне в руки! По сотне! Не давать больше! А то не хватит больше никому! По сотне!

Впереди решетка с окном и оцинкованным столом-подоконником.

— Паспорт?

— Вот.

Паспорт передается прапорщику, который записывает в толстую книгу все данные. Сержант выдает автомат, два магазина и отсчитывает пять пачек патронов.

— Распишитесь! Следующий! Паспорт? Э-э-э… Не пойдет. Прописка не наша. А надо — по месту жительства.

— Так я тут и живу! Вон, через дом квартиру снимаю. И работаю тут. И у меня еще вот что есть!

Военный билет офицера запаса кладется рядом с проверенным и отложенным в сторону паспортом.

— Товарищ майор — тут вот…

— Ну, — высовывается из двери кабинета взмокший раскрасневшийся майор предпенсионного возраста. — Чего тут?

— Так — вот, значит…

— И что теперь? Призовут если — там уже и выдадут, как положено. Никаких, то есть, проблем. А так — как по закону. По месту постоянной регистрации. Все-все. Не задерживайте, гражданин!

И сзади уже шумят и отпихивают в сторону. Смотрят уже, как в той, в женской очереди. Ишь, понаехали. Так ведь никому никогда не хватит!

…

Через неделю, специально выпросив под такое дело отгул, съездил к себе. Там тоже очередь. Вроде и город-то маленький, а — очередь все равно. Но короче, это правда, и не такая плотная. Пролистали паспорт, сунули старенький потертый АКМ, магазин и две пачки патронов.

— А чего так мало? В Москве так по сотне давали!

— Вот в Москве свою сотню и получай. А у нас — сколько есть. По списку. Следующий!

…

Еще пару месяцев мужики ходят с серьезными задумчивыми лицами, перемигиваются, шепчутся в углах о своем, мужском, о железном. Сговариваются, куда и как, если что. Толкуют: «Ничо-о-о… Это им тут не Африка. У нас здесь леса, тайга. Партизаны, мля! История!». С женщинами разговаривают поощрительно и чуть сверху. Женщины все понимают и интенсивно жалеют мужчин. Они боятся. Но пока не объявили «положение», и на работу все равно ходить надо. Кто поумнее, выбрали весь отпуск и все отгулы. Руководство отпускает без разговоров — им и самим бы куда уехать на эти дни, да только нельзя. Начальство — оно, как капитан на корабле. Сначала отпусти всех своих, а потом уже и сам прячься.

…

Все начинается как-то сразу и без предупреждения.

То есть, сколько уже можно предупреждать-то? Три месяца прошло с того объявления — все вдруг и началось. Ночью город трясет от взрывов ракет, а утром все небо в дыму, и не работает радио и телевидение. Транспорт тоже не работает, поэтому все сидят дома и ждут. Чего ждут?

Мужики снова чистят и смазывают полученные автоматы, еще и еще раз набивают магазины, складывают в угол у двери рюкзаки с запасом продуктов. В магазинах около дома все резко подорожало. Даже самая простая вода. И кругом стоит полиция в касках и с автоматами. Это против возможных «эксцессов». А то, говорят, в провинции мужики с автоматами устраивали разборки на заправках и в магазинах. У нас, вроде, пока тихо в этом отношении. И следующая ночь такая же бессонная и шумная. И еще одна. А потом как-то вдруг и сразу на улицах оказывается чужая техника, и по самой середине идут елочкой, как и нас учили, только в не нашем камуфляже, с не нашими черными автоматами в руках. Где-то вдалеке постреливают. Жены оттаскивают от окон любопытствующих мужей и детей. Город притих.

А еще через пару дней включается и телевидение и радио. И Интернет вдруг «оживает». И там везде говорят одно и то же. Что все в порядке, что старая прогнившая власть сметена общенародным восстанием, поддержанным международными силами безопасности. И что теперь опять все будет, как всегда. То есть, бояться нечего.

Цены в магазинах стали еще выше, а полицию нашу сменили голубые каски. Они на танках и БТР — на каждом перекрестке. Смотрят сверху сквозь черные очки, разговаривают непонятно, смеются…

Объявляют теперь, чтобы сдали полученное от прежней коррумпированной власти оружие. За каждый сданный автомат с комплектом боеприпасов — десять тысяч рублей. Не великое богатство, конечно. Но ведь все же не отнимают, а дают!

Принимают оружие не в военкомате — на его месте аккуратная круглая воронка. На площади, где по праздникам устраивают продуктовую ярмарку, стоят грузовики, в которые навалом, без всякого уважения, кидают наши автоматы. За столами сидят наши же, только уже в другой форме. Принимают по счету, проверяют по книгам. Выдают каждому две розовые бумажки. Мужики отходят, переговариваются негромко. Очередь подходит:

— Паспорт! — быстро листает. — Так, это тебе по месту прописки. У нас тут все по счету…

— А может, договоримся? А? Ну, куда я теперь поеду? Время-то вон какое…

— Сержант, сэр, зис стаппид рашен спик эбаут…

— Нет-нет, все. Ухожу!

— Блин… Понаехали тут. Олрайт, сержант, сэр!

…

В Можайске за автомат дают всего пять тысяч.

— В Москве, говоришь, десять? Ну, и сдавал бы в своей Москве, — говорит усталый прапорщик в старой зеленой форме.

— А, что… Бои-то какие были, нет? — спрашиваешь осторожно.

— Какие бои, парень? Вот с этим? — он пренебрежительно кидает автомат в пыль, в кучу таких же у бетонной стены. — Это только сами себя если. То есть, если сами с собой.

…

На работе очередная запарка. Не все вернулись из отпусков. И начальства нет. Оно где-то в Испании, на курортах. Говорят, в связи с ухудшением экономического состояния, всем срежут зарплату на треть. А кто не доволен — в новую администрацию жалуйтесь. Это вам не при прежнем режиме. У этих, говорят, все строго. Все на учете и контроле.

По ночам по улицам ходят пятерками патрули сенегальцев. Или нигерийцев — не понять. Ночью из окна глядеть страшно. Как будто форма серая сама по себе движется. Рук и лиц не видно — такие черные.

Мужики в курилке переговариваются солидно, что вот если бы как в сорок первом, так, может, успели бы. А так — ну, как тут воевать? Если — раз, и уже все?

— Вам же оружие давали, — взвивается курящая с ними молодая кудрявая девчонка. — Вам же доверяли!

— И что? Я теперь должен из своей квартиры по танкам из этой пукалки стрелять, что ли? Потому только, что оружие мне выдали, да? Ты потом моих детей кормить будешь, прошмондовка? — зло ругается сосед по лестничной площадке.

— Иди, иди, дура малолетняя! — подхватывают остальные. — Ни хрена не смыслишь в военном деле — а туда же! Оружие… Да разве ж это — оружие…

— Но все же по десять тысяч дали, — вспоминает кто-то.

— В провинции — всего по пять, — поправляешь.

— Ну, все равно. То есть, не совсем уж мусор, выходит. Все-таки что-то стоит и такое оружие.

— И что?

— Да так, ничего.

Объявляют, что скоро будут новые выборы. Призывают к политической активности и поддержке демократических изменений в стране. Фамилии в списках все знакомые…

Гражданская война

В лесу летом хорошо. Птички поют. Воздух свежий. От костра тянет запахом свежей каши с тушенкой.

— А вот интересно, — сказал он, аккуратно вставляя патроны в неудобный старый дисковый магазин. — Если вот тараканов, предположим…

— Что?

— Ну, вот если тараканов одну половину регулярно посыпать дустом, а другую, наоборот, подкармливать — они тогда начнут друг друга грызть?

— Думаю, нет, — я даже заулыбался, представив такой способ борьбы с тараканами.

— Значит, мы не тараканы, — он удовлетворенно кивнул давно немытой головой и с щелчком примкнул магазин к старому «ручнику» ДП.

Илья у нас был недавно. Большой, сильный, молодой. Ему все было в радость: и марш-бросок на несколько километров, внезапный бой, и сама эта неторопливая подготовка к бою, и завтрак с ужином, где ему давали за размеры дополнительную порцию.

Вот за рост свой и силу, которой сам как будто стыдился немного, ему сразу дали не автомат и не винтовку, а ручной пулемет. Из старых запасов, со складов. А меня поставили к нему вторым номером. А заодно — дядькой-воспитателем. Так и сказал тогда замполит:

— Ты, Семеныч, у нас тут самый старший. Да еще и из учителей. Вот тебе, считай, ученик. Постарайся, чтобы парень выжил в первых боях. Поучи его.

Я старался. Парень — выжил.

Я учил его, как менять позицию. Как эту позицию выбирать, долго и тщательно рассматривая все подступы. Как заранее готовить еще две-три лежки, чтобы можно было в момент — кувырком, на четвереньках, ползком добраться туда и, пристроив пулемет, снова поддержать своих.

С ручным пулеметом позади отряда хорошо. Он тебе и пулеметную точку подавит на расстоянии, и прикроет отступающих бойцов, если что. Плохо только, что магазин у него малой вместимости. На хороший бой никак не тянет. Приходится постоянно таскать в сумках пять-шесть снаряженных круглых неудобных железяк — тяжелое это дело.

В свободную минуту у нас с ним, бывало, начинались всякие умные разговоры. Илья впитывал любую информацию, как губка. Вот только с терминами… Да и вообще — с каким-то фундаментом в образовании было у него совсем никак, похоже.

— А что это — относительность? — вдруг поднимал голову, озадачившись непонятным словом.

Я хотел сначала пошутить насчет того, что относительность — это совсем не то, чтобы отнести что-то куда-то. Но посмотрел на него — ждет ведь ответа!

— Относительность, спрашиваешь? Ну, как тебе объяснить, неучу…,- смеюсь, чтобы не обидно было.

— Я пять классов закончить успел, между прочим!

Ага. Все-таки успел зацепить мирное время. Учился, говорит. Но — всего пять классов. И гордится этим.

— О! Так это ты просто молодо выглядишь, понятно. Значит, целых пять классов? — я тяжело вздохнул, глядя поверх сосен на красную полосу заката. — Это, знаешь, совсем хорошо. Это просто здорово, что ты уже грамотный. Но вот относительность…

Как пятикласснику рассказать теорию относительности? Или ему просто надо определение усвоить? Чтобы в разговоре понимать, о чем командир сказал или замполит?

— А давай, я тебе лучше на примерах! Вот, скажем, дать тебе один сухпай — это много или мало?

— Один? Ну, мало, конечно, — тут он в себе уверен.

Ему один сухой паек — так, размяться перед хорошим ужином.

— А если тебе — пять сухих пайков?

— Натовских или наших? — заинтересовался Илья.

— Предположим, натовских.

— Тогда… Ну, тогда вроде как нормально, но все равно маловато будет.

— А сто пайков?

— Да где ты здесь возьмешь сто пайков, Семеныч?

Он быстро перенял от всех в отряде это обращение к старшему по возрасту на «ты» и по отчеству. Да я и сам давно привык к такому.

— Ты вот в школе задачки решал про яблоки, да про груши — там же яблок не было? Вот и представь себе сто сухпаев. Натовских. Со сроком еще на пять лет вперед. Сто! Это тебе как?

— Много. Жаль, конечно, что нету столько, но все равно много. Куда мне их деть? Их же с собой не потащишь. И закопать — а когда я потом вернусь к схрону? Нет. Сто — это много.

— Ну, вот. С пайками решили. А теперь другой пример — патроны. Один патрон — это как?

— Один — по-любому мало!

— А если уже пять?

— И пять — мало.

— Ну, а сто, к примеру?

— Сто? Какой калибр, подо что? — тут он специалист.

У нас сейчас все специалисты по оружию, да по патронам, да еще по взрывчатке, бывает, некоторые специализируются.

— Скажем, сотка семь шестьдесят вторых, стандартных — под «калаш». Ну, как?

— Под «калаш»? — он задумался буквально на мгновение. — Мало будет сотки. Тут бы тысячу — хорошо будет. Или даже еще больше. Цинка четыре в рюкзаке запросто можно унести. Они быстро расходятся.

Четыре цинка — запросто? Это ему запросто. Я бы и с одним спину набил, намучился.

— Вот это и есть относительность. Мы говорим «мало» или «много» всегда относительно того, о чем говорим. Предположим, если их будет рота — это для нас сейчас много, например. А вот если нас будет даже целый полк — все равно будет казаться мало.

— Это потому что у нас полки такие маленькие? Это имеешь в виду? — он подозрительно косится и морщит лоб, ища скрытый в словах смысл.

— Это потому что относительность. Ясно тебе?

Вроде бы кивает утвердительно. Относительность, кажется, понял. Что еще вдруг прилетит в эту круглую большую голову? Каким вопросом задастся ни с того, ни с сего?

Вчера мы дали бой местным белоповязочникам. Устроили засаду, и когда они двумя машинами пылили по своим полицейским делам, врезали из всего, что было в отряде. Пулемет Ильи в ближнем бою прошивал бронебойной пулей двигатель. Все, никуда не денутся. А потом расстрел мечущихся на открытом пространстве фигур. Я себе давно, еще в самом начале, внушил, что стреляем — по фигурам. Как будто экран перед нами — и по экрану стреляем. Мишени такие. А иначе никак. У меня по возрасту могли быть выпускники как с той, так и с этой стороны. И чему я их, выходит, учил? И зачем, собственно?

Да, собственно, зачем? Вот придут такие Ильи, выкосят тех, кто учился. И что дальше?

— Илья, а вот когда закончится война, что тогда делать будешь?

— Да когда она еще закончится? — он спокоен.

Почистил свой пулемет, смазывает его, щелкает затвором.

— Ну, все же… Вот та старая война, которая в истории, четыре года шла. Но там еще и иностранцы разные вмешивались.

— Так и у нас тут иностранцы. Что, нет их, скажешь?

— И у нас, да. Но ведь — всего четыре года!

— А, ты в этом смысле. Ну, да. Четыре — это мало совсем. У нас страна-то вон какая большая.

Это он знает, что страна у нас большая. Только где та большая страна? Где она?

— А если посмотреть на другие страны, например на Афганистан…

— Это где? — смотрит удивленно.

— Это далеко, на юге. А ты географии не знаешь совсем, что ли?

— У нас до географии не успели дойти, — самому, вижу, жалко.

— Ага. Пять классов, ты говорил. Помню. Ну, в общем, горная такая страна. Там была сначала революция, потом в победившей партии стали друг с другом грызться, а потом позвали на помощь. Ну, и пришли, значит — сначала наши, а потом и все остальные.

— Наши — это какие же? — настораживается Илья с чего-то.

— Ну, не наши, которые наши, которые сейчас наши. Тогда еще был Советский Союз.

— А-а-а… «Совок»! Понятно.

— …Совок. Ну, да. Так в том Афганистане все еще воюют. Это уже сколько лет!

— Вот я и говорю, Семеныч — некогда тут думать о том, что будет после. Нам еще воевать и воевать до полной победы над всеми врагами.

— Но все же? Вот, представь, наступило счастливое время. Победили мы всех врагов. Всех-всех, представляешь?

— Эх, хорошо! — мечтательно улыбнулся Илья.

— И что ты же тогда делать будешь?

— Ну, не знаю даже, — и рука в затылок.

— Я вот, если выживу к тому времени, и если в силах еще буду, снова в школу пойду, наверное. Учить детей буду. А ты? Вот, если представить, а?

— А я кроме как стрелять ничего пока вроде не умею. Зато стреляю хорошо.

Стреляет он действительно очень хорошо. Рука крепкая, держит любой ствол — не дрожит. Из мелких пистолетов бьет — даже отдачи не видно. Как зажмет в своей ручище… Вот стрельбе учиться или сборке-разборке — у него получается сразу. А всякие предметы, что в школе не успел — с трудом. И географии не знает, выходит. И истории.

Вечером у костерка, отгоняющего мелких кровососов дымом от наваленной на него сырой зелени, так и тянет на разговоры. Ну, интересен мне этот Илья. Кто, да откуда, да как такой вырос в наше непростое время.

— Вот, предположим, Илья, взяли тебя в плен…,- начинаю я издалека.

— А хрен им по всей морде — не хочешь? Пусть сначала догонят!

Смеется. Весело ему.

— Это такое предположение. Как в физике или в математике какой… Помнишь, про относительность разговаривали? Вот тут так же. И вот ты, значит, в плену. И вдруг оказывается, что это не наши тебя захватили, то есть не люди вовсе, а какие-то прилетевшие инопланетяне.

— Как Хищник? Я смотрел. Там тактика нормальная у спецов.

— Ну, вроде того, да. И вот они тебя взяли. И того, с той стороны — тоже одного взяли. Такого же крепкого, молодого, энергичного.

— Ага. А потом устроили бой до смерти? Я такое читал.

— Нет, погоди. Они просто вас поставили рядом. И вот сидит их самый главный и вопросы задает вам по очереди. А без очереди ты ничего не говоришь, только слушаешь. Спрашивает он тебя: за что воюешь?

— …

— Нет, ты отвечай, отвечай!

— Ну, как это… Вот — против них, значит.

— А за что?

— Ну, чтобы свобода, значит, была всякая. И страна моя, чтобы богатая и сильная и вообще. И чтобы всяких сук-воров не было…

— Стоп. Хватит пока. Тут этот чужой поворачивается ко второму пленнику и спрашивает: а вы, милсдарь, следовательно, за то, чтобы свободы не было, чтобы страна была слабая и бедная, и чтобы везде на всех постах — суки-воры? Он еще так это произносит с акцентом — «суккиворры». А тот, вытаращив от удивления глаза, кричит и в грудь себя бьет: да вы что? Да я за Родину нашу пасть порву! Да я за сильную и богатую страну! Я за народ и против ворья! Я за настоящую свободу!

— И чо? — замирает Илья. — Я как-то даже не понял… Это ты к чему так вот говоришь?

— Да так просто, пробило что-то на разговор.

Действительно пробило. Все равно, как с малым ребенком обсуждать взрослые проблемы.

— Сходил бы ты лучше к замполиту, Семеныч. Вот ей-ей — сходил бы. А то в бою вдруг тебя так вот на поговорить пробьет, а у меня как раз заклинит. И как тогда мы будем? Или, давай, лучше я схожу, а?

— Да не стоит. Не надо. Я же так просто. Для примера.

…

На утреннем построении замполит кричал с натугой, краснея всей бритой наголо головой:

— Вот, товарищи мои и друзья! Вот, смотрите! Пробрался к нам ночью враг, не уследили! И кого? Кого выбрали жертвой эти мерзавцы? Нашего старейшего бойца! Нашего Семеныча… То есть, Петра Семеновича Карасева. Прощай, давний друг и соратник. Ты прошел с нами все бои и стычки. Ты остался цел даже в самые черные дни отступления. Но все же достали, добрались, упились кровью… Упыри! Мерзавцы! Предатели! Но мы отомстим. Мы страшно отомстим. За Семеныча — десятерых врагов! Правильно?

— Да! — кричали бойцы.

— Да! — кричал Илья.

— Да! — кричал его новый второй номер.

Пулеметчику без второго номера просто нельзя.

Рыночная политика

Очередь в этот кабинет занимали заранее. Записывались на прием, договаривались о времени, приносили толстые паки документов и тонкие прозрачные файлы с отзывами юридической службы.

— Итак, вы решили лично выйти к зданию парламента и устроить у входа одиночный пикет в поддержку вашего кандидата?

— Да. Имею право! По закону — имею право!

— Конечно, имеете. И не надо так нервничать. С вас сто рублей. Нет, не мне. В кассу, пожалуйста.

С такими вот одиночками легко. Одиночка получает из окошка кассы оформленный документ и может потом спокойно стоять во имя чего угодно хоть весь заявленный день. Ну, кому он там мешает? Пусть себе стоит. Хотя, документы у него все равно обязательно проверят и сверят с тем, что написано в кассовом ордере. Один стоишь? Один. Оплачено за одного? За одного. Закон выполнен, польза от этого государству — несомненна.

Хуже, когда мероприятия массовые. И ведь все хотят не просто так постоять и покричать в местах, специально для этого оборудованных, но обязательно еще пройтись по центру города. Чтобы, значит, все их увидели. Чтобы прочитали лозунги. Чтобы машины, стоящие в пробках, погудели им дружно. Как на свадьбу какую… Чтобы полиция бегала в поте лица и обеспечивала.

— Так не пойдет, — серый от усталости чиновник поднял глаза на представителя оргкомитета.

— А что не так?

— Вот вы указываете, что предполагаете пять тысяч участников…

— Это не запрещено законом.

— Но по данным полиции на прошлом шествии у вас было шесть тысяч. А ваши же газеты заявили, что не шесть, а все десять. Понимаете? Сначала вы объявили пять, как и сегодня. Заплатили. Потом полиция посчитала — шесть. А вы же сами еще кричите, что вас много, много — целых десять тысяч.

— Это оценочные подсчеты. Неточные.

— А хотелось бы точных. Потому что, получается, должок есть за вашей партией. Вот за ту самую разницу. И выходит так: либо вы платите, как полиция посчитала. Признаете, стало быть. Либо уж упирайтесь до самого конца, что вас на самом деле очень много. Но тогда и плата — выше.

— Но ведь — это, типа, опт получается…,- хитро усмехнулся представитель оргкомитета. — Должны быть оптовые скидки!

— Ох, уж, эти славные представители торговли… Вы все путаете. Тут за большее число участников — выше плата. Потому что — зеленые насаждения. Потому что — дольше идет колонна и мешает двигаться автотранспорту. Потому что — больше полицейских, поддерживающих порядок. Понимаете? Объявите хоть сто тысяч — но платить придется уже миллионы. Потому что — площадь. Вот так, понимаете ли. Закон.

— Так я не понял насчет наших документов…

— А вы их забирайте пока. И принесете, когда оплатите превышение объявленного количества участников митинга. Хоть по нашим данным, хоть по своим. Нам даже лучше будет.

Тяжело с этими «политическими». Никак они не поймут настоящей рыночной экономики и политики. Знают только, что по Конституции — у них право собираться и мирно выступать. И все. А то, что к правам неразрывно пристегнуты обязательства — это как? Кто им должен оплачивать работу уборщиков? Полицию кто должен содержать? Электричество к их усилителям — бесплатно, что ли? А шествие это вот, массовое такое, с ограничением движения автотранспорта? Это как вообще? На руководство они ругаются, что, мол, пробки создают… А сами? Тяжело с ними…

— Извините, я вот насчет Конституции…

— Заходите, заходите! Это к нам.

— Я вот тут нашел, подборку такую сделал. Везде сказано, что народ имеет право на вооруженное восстание против власти.

— Ну, что… Нормальная такая у вас подборка. Законная. И что?

— Вот, как бы так, чтобы, значит, не против закона, но за народ?

— Легко. У нас есть расценки на все. Абсолютно на все. Какими силами примерно будете действовать? Тяжелое вооружение использовать собираетесь? Армию будете привлекать на свою сторону или, наоборот, отстреливаться? Как решили с полицией поступать? Кстати, с Западом согласовали?

— Извините, я, кажется, не понял… Так, что, можно, что ли?

— Конечно, можно! Особенно, если по закону. Сейчас составим вам калькуляцию… Вот, примерная самая, то есть, по минимуму. Это если без воздушной бомбардировки и с минимальным числом жертв. Вы же не хотите массовых жертв? Я почему-то так и думал. Ну, вот, примерно так — полтора миллиарда. Это уже в кассу нельзя. Такие суммы — только по безналу, извините. И заодно должен предупредить. Если в процессе вооруженного восстания вы проиграете, деньги не возвращаются. Это однозначно. И второе: если вдруг у вас все получится, но примените тяжелое вооружение или бомбежку там, или массовые жертвы будут — тут вот указаны штрафные санкции. И лучше вам на них не попадать. Никакая тогда Америка не поможет. Хотя, если за вами есть финансы и парочка наших так называемых олигархов из верхнего списка… Ну, может, уложитесь. Но впритык. Так что вы посчитайте, посчитайте. И прикиньте свои выгоды. Ведь восстание — оно для улучшения, я прав?

— Конечно!

— Вот. Так и посчитайте, если все оплатите и даже все получится — лучше ли вам станет? Только заранее считайте, а то приходят с уже готовым комплектом документов… Кстати, документы у вас все готовы? На стенде там в углу — видели образцы? Состав оргкомитета, привлекаемые силы и средства, возможные потери и жертвы, повреждение архитектурных памятников — все должно быть под личную подпись и с нотариусом. А то приходят тут такие, сдают документы, а потом — мы пошутили, мы пошутили! С такими вещами не шутят, молодой человек!

…

— Следующий!

Ох, тяжело с этими политическими…

Штампик

— Сержант Васильев, — козырнул неловко худой длинный пацан в сером. — Предъявите документы, пожалуйста.

И откуда их берут только? Всегда такие неуклюжие, смешные даже. То куртка велика, то брюки коротки. И молодые-молодые…

— А что случилось?

— Плановая проверка документов. Просто предъявите ваш паспорт, покажите регистрацию. Можете не давать мне в руки, если опасаетесь чего-то, — он так говорил, как будто сам стеснялся чего-то.

— Ну, вот, смотрите…

— Спасибо. Еще минуту. Ладошку вашу, — он ловко перехватил мою левую руку, посветил фонариком, нахмурился, сведя белесые брови.

— Ну? Еще один попался? — подплыл сбоку толстый капитан.

Интересно, подумал я, как он только надевает сапоги? И как вообще можно так раскормиться?

— Эй, гражданин, вы меня слышите? — помахал капитан рукой перед моим лицом.

— А?

— На выборы, значит, опять наплевали? Свой гражданский долг не исполнили? Или думаете, раз регистрация есть — у вас все в порядке? Что?

— Что? — переспросил я, ничего не понимая.

— Дразнитесь? Законов не знаете? Так незнание закона не освобождает от ответственности. Слышали такое?

— Да о чем вы, в конце концов? Мне домой надо!

Мимо текла толпа. Народ ехал с работы домой. И только изредка чей-нибудь взгляд скользил по нашей группе, задерживался — тогда становилось неуютно. Как карманника какого-то допрашивают.

— Вот сейчас штраф с вас возьмем, тогда домой и отправитесь. Согласно кодексу, в случае отказа от исполнения гражданского долга, взимается штраф в размере — сколько, сержант?

— Пять тысяч, товарищ капитан!

— Молодец, выучил. С вас пять тысяч. По протоколу.

— Да за что же?

— А вы выборы воскресные, зачем игнорировали? Вам на город свой, на страну свою — наплевать? Ну, вот за это самое с вас пять тысяч. По протоколу.

Я обратил внимание на этот повтор и тут же вполголоса спросил:

— Товарищ капитан, а как бы без протокола?

— Ну, это не положено, вы же понимаете? Но — две с половиной. Это — самый минимум.

— У меня нет с собой столько…

— Значит, пишем протокол. Пройдемте в сторонку, не будем мешать народу. Сержант, выписывай пока, а я еще погляжу на народ.

— Товарищ сержант, ну что вы, в самом деле, какой протокол? — зачастил я, когда капитан отошел. — И с чего вы взяли, что я на выборах не был? Очень даже был. И проголосовал, как надо, за кого сказано.

— Вы мне тут сказки не рассказывайте. Всем, кто голосовал, штампик ставят несмываемый на руку. Специальная краска, только в ультрафиолете видна. Краска импортная — целый месяц держится. Вот у вас штампика-то на руке нет. А еще пытаетесь обмануть… А я — при исполнении! Вот вам протокол, распишитесь. И постарайтесь поскорее оплатить. Эти дела будут рассматриваться в первую очередь.

Опять подплыл капитан.

— Все? Счастливой дороги. Будьте внимательны в толпе. Берегите свои вещи. Бойтесь террористов.

И тем же тоном:

— Да, протокол-то прочитайте, прочитайте!

Я развернул свернутую бумажку и прочитал ярко-красные слова: «Улыбайтесь! Вас снимает скрытая камера!».

— Вот черти! А я ведь поверил!

— Это хорошо. Хорошо, что поверили. Потому что на следующих выборах будет именно так. Ну, улыбайтесь, улыбайтесь же! И — до скорого свидания!

Content

Карнишин Александр Геннадьевич
Почти фантастика

Вишенка

Зомби-зомби-зомби

Пять лет

Ведьма

Талант

Машина времени

Туристы

Не попал

Магазинчик у обочины

Старость

Квартирный вопрос

Половинка

Дело на миллион

Хорошая работа

Пышки

Дни творения

Черный поезд

Два наряда вне очереди

Спасатели

Вооруженный народ

Гражданская война

Рыночная политика

Штампик