Андрей Кокоулин

Артефакт

В ряду прочих домов на проспекте, серых, белых и бледно-желтых, этот выделялся багровым камнем фасада и всего пятью этажами. Два ряда окон, под окнами — крохотные балкончики с ажурными литыми перильцами, выступ лифтовой шахты, контрфорсом, строго по центру.

И одна дверь.

Домофон с десятью пронумерованными кнопками находился от двери справа — в позеленевшей медной оправе.

Кромпет нажал номер девять.

— Кто? — раздалось в динамике под оправой.

Кромпет наклонился, едва носом не касаясь кнопок.

— Альфред Кромпет, мемматик, вы оставили заказ…

— Поднимайтесь, — грубо оборвал его голос.

Щелкнул замок двери.

Пол в холле был в темно-зеленую и светло-зеленую клетку. Широкая лестница, огибая лифтовую площадку, уходила вверх. Два фонаря скрещивали тени под острыми углами. Тянуло кондиционированной свежестью. Хвойной.

Кромпет осмотрелся (неплохо, но чересчур ретро) и вызвал лифт.

В закрытой стальным листом шахте загудел привод.

Кромпет поправил узел галстука, переложил рабочий чемоданчик из руки в руку и подтянул манжету. Убрал с брючины нитку.

И где он их все время подхватывает? Наверное, в пневматическом экспрессе. Уж за свое белье он спокоен, оно каждый день из чистки.

Звякнуло. Стальной лист с лязгом отъехал в сторону. Нитка белым завитком осталась лежать на полу.

В лифте работала видеопанель, и Кромпет просмотрел и прослушал репортаж о креветках на озерах Сулавеси, черных, красных и голубых.

Достаточно интересно.

Подъем длился восемь секунд. Креветок успели показать во всех ракурсах, даже на блюде с китайской лапшой.

Дверь девятой квартиры была приоткрыта.

Кромпет счел это приглашением и ступил в полутемную прихожую, постучав по стене костяшками пальцев.

— Господин Мирой?

Ответа не последовало.

Зеркало в позолоченной раме вернуло Кромпету настороженное выражение лица. Свет от единственного светильника растекался по потолку.

Постояв немного, Кромпет различил чучело вставшего на дыбы медведя, серебряные рубчики на темной обивке стен и пустой гардеробный шкаф.

— Проходите сюда, — раздалось из-за бархатных занавесей с кистями, закрывавших проем в гостиную.

— Господин Мирой?

По толстому ковру Кромпет прошел на голос.

В гостиной тоже было сумрачно, но гость, подготовленный прихожей, уже не чувствовал себя слепым. Кроме того, хоть плотные шторы и закрывали окно, щель с краю, видимо, нарочно оставленная, давала дневному свету возможность узкой полосой дрожать на стене. А в другом углу, освещая самого себя, горел торшер.

Кромпет подумал, что у хозяина, скорее всего, какая-нибудь фобия насчет яркого света. Непереносимость. Или же что-то с глазами.

Комната была заставлена мягкой мебелью и укутана коврами. Стены в коврах, пол в коврах, даже на диванах — попонами — ковры.

Кромпету сразу сделалось душно. Он ослабил галстук.

— Садитесь сюда, — сказали ему.

— Ку… Извините, вижу.

Господин Мирой обнаружился в одном из двух кресел с высокой спинкой, придвинутых к тонконогому столику. Сухая желтоватая ладонь его показывала Кромпету на свободное место по соседству.

— Здравствуйте, — сказал Кромпет и сел, положив чемоданчик на колени.

— Не темно?

— Так даже лучше.

Господин Мирой кивнул, словно и не ожидал от Кромпета других слов.

Он был маленький и тщедушный. Он походил на мальчика, забравшегося в отцовское кресло. Серая рубашка, темные брюки. Большая голова. Ежик седых волос.

Черты лица в сумраке казались зыбкими.

— У вас хорошая квалификация? — спросил господин Мирой.

Кромпет приподнял голову, пытаясь сообразить, имеет ли вопрос подоплеку.

— В городе есть еще Кристофер Саузен, мы примерно одного уровня, все остальные ниже.

— Да, я наводил справки.

Кромпету показалось, что губы господина Мироя разошлись в слабой улыбке. Это его неожиданно раздражило.

— Я не имею обыкновения врать, — произнес он, щелкнув замками чемоданчика. — Любые воспоминания в любой возрастной период непрерывным сроком до пяти субъективных лет. Также мем-вставки от нескольких минут до месяца. Синтез-компиляции, склейки…

— Да-да, — остановил его жестом Мирой. — Скажите, а воспоминания могут быть любыми?

— Да, — кивнул Кромпет. — Правда, в случае, скажем, воспоминаний, имеющих мало сцепок с реальностью, грубо говоря, фантастических, придется ставить маркеры, то есть, метки, чтобы вы не впали в диссонанс с окружающим миром.

— Я знаю, что маркеры ставят на любые искусственные воспоминания.

Кромпет пожал плечами.

— Это, скорее, уже наши, профессиональные значки, отличительная мемматическая подпись, к тому же вам она будет совершенно не заметна.

Мирой помолчал.

— Господин Кромпет, — спросил он наконец, — можете ли вы, как профессионал, однозначно определить, является воспоминание настоящим или ложным?

Кромпет задумался.

— Наверное, да. Если оно будет значительным по времени. Тогда по артефактам, по мематическим грифам…

— Мне бы хотелось, — Мирой наклонился вперед, — чтобы вы сказали мне, какие мои воспоминания — не мои.

Мемматик обнаружил, что смотрит прямо в усталые, обведенные черными кругами глаза.

— Я в основном… Какой период?

— Я не знаю, — Мирой откинулся обратно, на спинку. — Я не могу разобраться. Не думаете же вы, что я вызвал бы вас…

— Хорошо, я понял.

Кромпет раскрыл чемоданчик.

Две мем-диадемы он выложил на столик первыми. Затем достал таймер, висшет и медбраслет.

— Господин Мирой, — сказал он, — почему это вдруг стало для вас так важно?

— Потому что я понял, что жизнь моя…

Мирой вздохнул.

— Руку, пожалуйста, — попросил Кромпет.

Он деловито закатал рукав рубашки, растянул браслет и, пропустив через предплечье, закрепил его клиенту у локтя.

— Ну вот.

Мирой ухватил его за запястье.

— Жизнь моя совершенно не ясна мне, — быстро проговорил он. — Кто я? Что я? Тот ли я, каким был в начале? Вы должны помочь мне!

— Хорошо. — Кромпет с усилием вывернул свою руку из захвата. — Обычно меня просят создать воспоминания, а не найти фальшивые, но и ваша проблема не является уникальной.

— Нет? — с надеждой спросил Мирой.

— Нет, — Кромпет распустил галстук. — У меня был случай. Муж, жена. Вполне счастливый брак. До некоторого момента.

Говоря, мемматик включил висшет, вывел на экран стандартный мем-договор, впечатал в пустую строку: "определение/изъятие привнесенной мематической информации", обозначил сумму, указал количество сеансов — "три".

Можно было обойтись и двумя, даже одним, но Кромпет решил подстраховаться.

— Так вот, — продолжил он, — однажды муж понимает, что испытывает к жене вовсе не любовь, он понимает, что вообще с трудом ее терпит. И выясняется… Вот здесь…

Кромпет подал висшет.

— Здесь? — Мирой прижал большой палец к датчику.

— Да. Это ваше согласие на мематическое вмешательство. И выясняется, что его счастливая жизнь — фикция. Ничего не было. Ни свадьбы, ни совместно прожитых лет. Его, грубо говоря, украли.

— А ради чего?

— Наследство.

— Какой расхожий сюжет, — печально сказал Мирой.

— Тем не менее. — Кромпет поерзал, устраиваясь в кресло удобнее. — Господин Мирой, вы доверяете мне работу с вашей памятью?

Мирой, кажется, усмехнулся.

— Если в этой памяти есть мое.

— Это формальность, господин Мирой, — терпеливо пояснил Кромпет. — Все записывается в висшет, кодированные данные уходят в общий банк. Необходимо просто подтверждение.

— Да. Я говорю — да.

— Хорошо. Наклонитесь ко мне, пожалуйста.

Мирой придвинулся, опустил голову, и Кромпет нацепил мем-диадему поверх седых волос, прижав клипсы присосок к вискам.

— Зуд в затылочной части чувствуете?

— Нет. Да… сейчас да.

— По моей команде браслет погрузит вас в дельта-сон. Сон глубокий, без сновидений. Если вы что-то и увидите, это будут, скорее всего, какие-то проявления моей работы. Это не опасно. Сеанс займет ровно два часа. Видите таймер?

Кромпет повернул таймер к Мирою и выставил его на сто двадцать минут.

— Вижу, — сказал Мирой.

— После истечения времени вы проснетесь. Думаю, я уже буду знать, где и что у вас не так. Если получится исправить сразу, исправлю.

— А как я узнаю?

— Вычлененные мной мем-фрагменты будут записаны на висшет. Я вам их покажу. Могу не удалять сразу. Вы решите сами, что с ними делать.

— Да, лучше так, — сказал Мирой.

— Хорошо, — мемматик надел мем-диадему и запустил таймер. — Закройте глаза, господин Мирой.

Сто девятнадцать пятьдесят девять…

Память господина Мироя распахнулась серым, в полутонах, полем.

Кромпет воспарил над ней, замечая уплотнения архиваций, более темные эмоционально-окрашенные участки, более светлые черточки-отсечки событий.

Лакун было на удивление мало. Сфер Гершаля, когда мозг сам достраивал картину происходящего, навскидку — не больше десятка.

Мемматические грифы стройно тянулись через память, не сбиваясь, не перекручиваясь, не создавая утолщений.

Пятьдесят семь лет господина Мироя были перед ним все.

Цельные, эпизод к эпизоду, минута к минуте, с четкими отрезками восьмичасового сна. Господин Мирой, похоже, часто и методично прокручивал воспоминания в голове, видимо, пытаясь искать фальшивые мемы сам.

В общем, было даже необычно.

Память клиентов в подавляющем большинстве случаев напоминала Кромпету дырчатый сыр. Погрызенный, поеденный, с пустотами из дней, месяцев, а то и лет. Он привык, что люди вообще мало что помнят. Отдаленные события затираются наслоениями новых, сферы Гершаля погребают под собой однообразные рабочие недели, мемы тускнеют, хиреют, осыпаются, и чем дальше от даты сеанса, тем стерильней и протяженней ничто.

Поначалу он удивлялся этому, но потом как-то поймал себя на том, что не может сообразить, вторник был вчера или среда, и удивляться перестал.

Он был ничем не лучше.

А господин Мирой, нет, господин Мирой был уникален. Кромпет расцветил его память по частоте обращений, затем по глубине отклика, наметил реперные точки, укрупнил, пробежал на предмет вклеек, неровностей, сбоев на отрезках. Все было чисто.

Мало того, господин Мирой фиксировал свою жизнь, будто автомат. Ровные тона, как по линеечке бегущие грифы. Звук, зрение, эмоции, тактильные ощущения.

При таком контроле произвести подмену, казалось бы, невозможно. Вообще, зачем? Что может понадобиться от старика-пенсионера? Или у господина Мироя просто вид паранойи?

Кромпет пролистал память до первых ярких детских воспоминаний.

Ничего. Плавные линии. Ни изломов, ни специфического затенения, ни характерных для вмешательства еле видимых зубчиков на грифах.

Даже если Мироя пользовал специалист уровня Кромпета или Саузена, даже если он, синтезируя мем, старательно подчищал за собой все следы, все равно имелся бы сдвиг, "замазка", имелась бы перемычка или же…

Или же Кромпет ничего не понимал в мемматике.

Хорошо, решил он, попробуем Мироя изнутри. Попробуем детское…

Луг.

Кришто Мирою семь. Кришто стоит и смотрит, как волнуется трава. Трава бежит не убегая прерывистыми волнами. Изумрудная на солнце и темно-зеленая с ветренной изнанки.

Где-то в стороне отец.

Мирой оглядывается и видит дощатую будку, ограждение, небольшую площадку. К будке с вывеской "Цеппелины Астриго" тянется за билетами людской ручеек, изгибается, желтеет соломенными шляпками, голубеет мундирами. Одна из шляпок своевольно летит над лугом.

Отец, высокий, усатый, с веселым лицом, оказывается рядом.

— Ну, Кришто, — говорит он, — прокатимся?

Его ладонь ерошит Мирою волосы.

А сбоку, проталкивая впереди себя монструозную тень, опускается на луг гигантский цельнометаллический цеппелин с окрашенной серебристой гондолой. Чуть слышно шумят винты, обслуживающий персонал ловит канаты и пропускает их в железобетонные кольца, из гондолы выдвигается лесенка. Паровик с летучим эфиром спешит для дозаправки.

Цеппелин блестит так, что глазам больно.

— Ну, пошли? — спрашивает отец.

И Кришто Мирой подает ему руку.

Песок дорожки хрустит под отцовскими сапогами. Навстречу двигаются только что сошедшие пассажиры. Студенты, военные, толстый, одышливый фабрикант.

— Ты увидишь Виешвац с высоты, — говорит отец. — Ты увидишь, как он красив. Запомни этот момент.

Вот как.

Кромпет открыл глаза, дал сигнал браслету, и тот разбудил старика. Полумрак все также царил в комнате. Чуть сдвинулась, побледнела полоса света на стене.

Таймер показывал тридцать двадцать семь. Два часа они так и не выбрали.

— Можно? — спросил Мирой, показывая на мем-диадему, и по кивку мемматика содрал ее с головы как пиявку.

На висках остались два кругляшка темной кожи.

— Знаете, — сказал Кромпет, принимая от старика диадему, а затем — браслет, — очень чистая работа. Ювелирная. Я, конечно, могу ошибаться, но работал явно специалист высокого уровня. Очень высокого.

— То есть, вы нашли?

— Пока я нашел только один эпизод. Грубо говоря, взял почти наобум, по яркости мема. Оказалось… — Кромпет потер подбородок. — Господин Мирой, вы не знаете, кому бы хотелось лишить вас подлинной памяти?

— Нет. Я же говорю, что ни в чем не уверен.

— Понимаете, — осторожно произнес Кромпет, — я боюсь, что тут задействованы силы…

— Вы записали мем?

— Да.

Мемматик запустил эпизод с лугом и цеппелином на висшете.

Господин Мирой, наклонившись, смотрел на траву, на людей в очереди, на своего отца, и его лицо под отсветами экрана утрачивало хмурое, замкнутое выражение. В конце концов оно расплылось в улыбке.

— Я это помню.

— Это фальшивка, — сказал Кромпет.

— Нет.

— Да. "Цеппелинов Астриго" не существовало никогда.

— Не порите чушь! — разгорячился Мирой. — Молодой человек! Я помню все, даже муравья, ползущего в гондоле по столику. Столик был откидной. Отец справа, я слева. Стюард поставил на столик два бокала с лимонадом. А муравей выполз из подставки с салфетками.

— Мы можем спросить висшет.

— Чушь!

— Я сделаю запрос, и вы сами…

— Уйдите! — хрипло выкрикнул Мирой. И добавил тише: — Я устал. Мне надо отдохнуть.

— Хорошо, — Кромпет сдернул мем-диадему, свалил весь мематический инструмент на дно чемоданчика. — Я приду завтра.

— Завтра, — слабым эхом отозвался Мирой.

Уходя, Кромпет оглянулся.

Мирой, навалившись телом на подлокотник, застыл в странной позе — вытянув шею, смотрел на столешницу, в точку, где только что, зафиксированный висшетом, маленький мальчик садился с отцом на несуществующий цеппелин.

На несуществующий.

Выйдя из дома на солнце, Кромпет передернул плечами. Дурацкий полумрак.

Постояв на пустынной улице, он тряхнул чемоданчиком и направился к ближайшему тоннелю пневмоэкспресса. Где-то на полпути над головой его мелькнула тень. Он обмер. Ну как же, чушь же, не может же быть.

Это чья память вообще?

Что-то металлически блеснуло в вышине между домами. Не веря, Кромпет поднял глаза. В горле застряло ругательство.

Гелиевые серебристые шары. Здоровая связка их, уменьшаяясь, растворялась в жарком небе. Кто-то выпустил. Не нарочно ли?

Совсем плох, мемматик?

Кромпет покачал головой. Затянул узел галстука. Чтобы успокоить себя, достал висшет. Включил.

— "Цеппелины Астриго". Поиск.

Экран померцал и окрасился в спокойный голубой фон. В центре фона возникла девушка в сером с золотом кителе и, улыбнувшись, произнесла:

— Цеппелины Астриго. Полстолетия в небе.

Что? Как это?

Кромпет уставился на погасший висшет. Ему не показалось. Нет, ему не показалось. Или показалось? Такое случается.

Наведенный мем, блуждающий мем. Он смыкается с чужой памятью, вызывая…

— "Цеппелины Астриго", — торопливо повторил он. — Поиск.

Висшет остался темным. Темным!

Каким и должен быть, когда словосочетание не имеет смысла. И это правильно. Это хорошо. Иначе…

— Виешвац.

Висшет на мгновение отразил лицо Кромпета — сосредоточенное, нервно закусившее губу. Затем всплыло: "Виешваци?". "Виешваци — городок у подножия Балканских гор, население… сельскохозяйственные культуры…"

Уже в вагоне, полупустом, покачивающемся, устремленным в другой конец города, Кромпет набрал Людвига.

— Хей! — радостно приветствовал его Людвиг. — Проблемы?

— Мне нужен твой совет, — сказал Кромпет.

— А где — здравствуй? А где — как жизнь?

— Здравствуй, — смиренно произнес мемматик. — Как жизнь?

— Замечательно. Обхожу своих подопечных. Кому клизму ставлю, кому — сульфазин.

Людвиг расхохотался.

У него было странное чувство юмора.

— Я как бы тоже… — начал Кромпет.

— Что, клизму поставил? То-то тебе так неловко!

Кромпет переждал веселое уханье и продолжил:

— Сегодня столкнулся с некоторой странностью. Клиент. Пятьдесят семь лет. Память — почти без лакун, идеальная, мемы чистые. Я беру эпизод…

— Так-так.

— А там… Я, поверь, совершенно точно знаю, что этих событий не было, но не вижу никаких следов вставки, грифы ровные, то есть, будто никто ничего с памятью не делал. Что тогда получается?

— У меня есть три версии, — сразу сказал Людвиг.

— Я слушаю, — Кромпет вышел из подземки и зашагал мимо чужих заборов к своему коттеджу.

— Первая, это артефакт. Причудливая игра человеческого мозга. Необъяснимое вкрапление. Вариант один-а — твой клиент, скажем, присвоил чужую фантазию, как свою…

— Не уверен.

— Да? Ну, вторая версия, фантастическая, что все так и было, что твой подопечный живет одновременно в нескольких реальностях, или ловит обрывки памяти из нескольких параллельных вселенных и каким-то образом сопрягает их в непротиворечивую картину. Годится?

Кромпет кивнул выглянувшему из кустов патлатому соседу.

— Вполне. Как версия.

Он прошел по дорожке. Коттедж снял сигнализацию и убрал жалюзи с окон.

— Ну, третья тогда — конспирологическая, — сказал Людвиг. — С твоим клиентом хорошо поработала некая организация, чтобы он или забыл все, или, наоборот, все вспомнил. А за тобой, милый друг, сейчас вовсю следят.

Кромпет оглянулся. Сосед все так же торчал в кустах.

Мемматик взбежал по крыльцу, тяжело ввалился в прихожую, захлопнул дверь и прислонился к стене.

— Людвиг, а вот теперь мне страшно.

— Ха! — провозгласил собеседник. — Есть еще четвертая версия.

— Какая?

— А подумай сам, — Людвиг хохотнул и отключился.

На этот раз видеопанель в лифте рассказывала о тиграх.

О том, что они были, но вымерли. Клонированные экземпляры живут в зоопарках Эккеля и Йоханнесбурга. Показывают их нечасто, что-то там не все гладко прошло с процедурой эмбрионального развития.

Кромпет мерил лифт по-тигриному упругим шагом. Он был настроен разобраться не только с цеппелинами. В конце концов, уязвлена его профессиональная гордость. Как оно все гладко! Гриф к грифу, мем к мему.

Так не бывает!

Дверь девятой квартиры опять была приоткрыта. Никакой мысли об осторожности. Кромпет зашел, ткнулся в медвежью лапу, поднырнул, придержал занавесь с кистями.

— Вы пунктуальны, — сказал на его появление Мирой.

Кресла были развернуты от окна, окно зашторено окончательно, но светила лампа, и свет, придавленный абажуром, чертил круг по подлокотникам и коврам, делил хозяина квартиры на две половинки — освещенную нижнюю и теневую верхнюю.

Кромпет подумал: неужто он сам возится с мебелью? Перетаскивает, проворачивает? Должно быть это чертовски выматывает.

— Я полагаю, — сказал он, — что сегодня смогу определить конкретные признаки вмешательства. В том числе и с цеппелином.

Мирой хмыкнул.

— Господин мемматик, — произнес он, — вчера я проанализировал так разволновавший и вас, и меня мем. Могу сообщить, что в нем единственном я уверен более, чем во всей остальной своей памяти. Да и в остальной…

— Как? — опешил Кромпет. — Вы же сами мне…

— Это я тоже помню. Но, видите ли, — Мирой приподнял руку, давая мемматику закрепить браслет, — когда я начал идти от эпизода назад, а затем от эпизода вперед, то обнаружил, что тот луг с цеппелином не может существовать вовне, он привязан к предыдущим событиям и из него же проистекают будущие.

— Это всегда так. Причинно-следственные связи.

— Не скажите. Я не все помню четко. Но луг… Слишком много взаимодействий, зацепок, деталей, обладающих временной протяженностью. Мне кажется, это было бы сложно подделать.

— Способность мемматика как раз в этом и состоит!

Мирой улыбнулся.

— Хорошо, но тогда что же произошло там в действительности?

— Ну, может вы всего лишь катались на лошади, — сказал Кромпет, прилаживая мем-диадему на голову старика. — Может, у вас было совсем другое детство.

— И зачем его менять? Зачем менять детство? Чушь!

— Ваш отец, как предположение, был, наверное, важным человеком.

— Зудит, — сморщился Мирой, поправляя диадему. — Здесь вы попали пальцем в небо. Он был офицером фельдъегерской службы. Потом, когда разразился Баденауэрский конфликт…

— Какой конфликт?

— Баденауэрский.

— Вы его помните?

— Разумеется, — Мирой положил руки на колени. — Мне уже было семнадцать, я в нем участвовал.

— М-да, — сказал Кромпет. — Я думаю, что и сегодня узнаю много нового.

Он включил таймер.

Сто девятнадцать пятьдесят девять…

Да, с лугом все оказалось сложнее.

Отец обещал маленькому Кришто Мирою, что они прокатятся на цеппелине еще осенью. Потом были рисунки плывущих по небу машин. Еще — сами машины, то и дело опускающиеся и поднимающиеся под облака.

Кромпет восхищался тем, кто вживил эти мемы в память Мирою. Титаническая работа. И такая же бессмысленная.

После "Гинденбурга" цеппелины ожидаемо проиграли аэропланам, но в памяти маленького Мироя всюду сновали их веретенообразные силуэты.

Зачем? Для чего? Что такого было в детстве семилетнего мальчишки?

Бред. Чушь. Может, Мирой увлекался историей воздухоплавания, и это, исказившись, таким образом отпечаталось в его мозгу?

Игра ума, переставшая ей быть? Артефакт?

Кромпет, не жалея времени, проглядел несколько недель до луга. Виешвац. Улица короля Георга. Нянька. Игры на заднем дворе дома. Небогатые обеды и ужины.

Но был ли, черт побери, сам Виешвац?

Серая брусчатка, темные экипажи, шпиль магистрата. Ставни на окнах с вырезами — ромбиками и сердечками.

Зараза!

Не за что зацепиться. Неужели все…

Кромпет похолодел.

Неужели вся память господина Мироя реконструирована? Но возможно ли такое? Важный свидетель? Человек с амнезией? Какой-нибудь эксперимент из не особо афишируемых? Поменяли память и наблюдают поведение в естественных условиях?

Что тогда здесь делаю я? — подумал Кромпет.

Он довел Мироя до гимназии, кузнечиком прыгая по событиям. Виешвац, потом София, первая любовь, приятели, заснеженный речной берег.

Нет, мемматик уже не мог отделаться от ощущения, что все это ложь, фантазия, чужое искусство. Великолепное искусство, но не имеющее никакого соприкосновения с реальностью.

Тот же Баденауэрский конфликт…

— Они трусы, трусы! — кричит в ухо Мирою Застинич.

У Застинича порван рукав шинели, а верхняя губа превратилась в багровую нашлепку. Он прижимает к ней чей-то, не свой, платок.

В глазах Застинича плавают злость и слезы.

— Надо строить баррикады! — кричит он. — Пока эти трусы железной пятой…

С улицы доносятся хлопки выстрелов.

Мимо арки, в которой они укрылись, пробегает женщина с корзиной. За ней, как дети за матерью, катятся, подскакивая, яблоки.

Красные, зеленые.

Где-то недалеко трещит дерево — видимо, телега наезжает на угол дома, дико кричит лошадь. Звенит стекло.

Снова хлопки выстрелов.

Кришто Мирой испуган и воодушевлен одновременно, сердце его стучит телеграфным ключом, в животе подсасывает, руки в карманах сжимаются в кулаки.

— У меня есть револьвер, — шепчет Застинич.

— Откуда?

— От мертвого австрияка.

Они отступают во двор, вернее, это Застинич тащит Мироя от арки, а тот тянет шею, потому что слышит топот солдатских сапог.

Бомбой бы, с цеппелина, думается ему.

С улицы несется рев множества глоток. В окнах маячат бледные лица, почему-то все больше детские — одно, другое, третье.

— Дай мне! — говорит Мирой, выхватывая револьвер из пальцев друга.

Застинич смотрит…

Когда это? Это — когда?

Двести лет назад? Сорок лет назад? Какие, к чертям, австрияки?

Кромпета трясло. Старик еще спал, и мемматик, не церемонясь, потряс его за плечо.

— Господин Мирой!

— Что? Да-да…

Клиент раскрыл глаза.

— Я знаю, в чем дело! — зашипел Кромпет, не давая ему опомниться. — Дело в том, что вся ваша память — артефакт, — он потыкал в Мирою пальцем. — Фикция! Вы по крохам, по мемам вообразили себе ее. Это какой-то чудовищный конгломерат событий, которые вроде бы с вами происходили!

— Ай, глупо, — сказал Мирой, сжимаясь от тычков. — Зачем?

— Чтобы водить меня за нос!

— Мне что, нечего делать?! — взвизгнул Мирой. — Хватит!

Кромпет вздрогнул, опустился в кресло. Взгляд его уперся в чемоданчик, в обитые железками углы.

— Извините. Я что-то совсем.

— Зачем бы я вас приглашал, — Мирой запустил руку под рубашку, — если бы был уверен в своей памяти?

Он хрипло задышал, массируя себе грудь.

— Но если вы не уверены…

— Не во всей же целиком!

Кромпет стянул мем-диадему.

— Но я точно знаю, что ни цеппелинов, ни Баденауэрской резни, ни сотен и тысяч прочих деталей…

Мирой посмотрел на него усталыми глазами.

— Знаете или помните?

Кромпет почувствовал, что задыхается. Ковры, сумрак, пыль. Особенно пыль. Ковры, если их не выбивать…

— Что? На что вы… Вы полагаете, что я… — зашептал он внезапно севшим голосом. — Это смешно! Я все прекрасно… Вы же не думаете, будто это я… вместо вас…

Он глотнул пыльного воздуха и вытаращил глаза.

Ну, конечно же, четвертая версия, закрутилось в его голове. Дело может быть вовсе не в чужой памяти. Дело может быть в моей.

Он на мгновение зажмурился.

— Это невозможно.

— Но вы помните?

Взгляд Мироя стал цепким.

— Конечно! — уверенно сказал Кромпет. — Я же не стал бы… я помню…

Он осекся.

Пуфф! — взрывная волна толкнулась в стенки черепа изнутри. Он не помнил! Нет, помнил до обидного мало. Город, дом, пневматический экспресс. Нитка! Пожалуйста, нитка на брючине! Нитка — это важно.

Каждый день он едет…

Кромпет поморщился. Поездки не было в памяти. Сфера Гершеля, мозг достроил сам. Но хорошо, коттедж, жалюзи… Или это только картинка? Сосед!

А дальше, два дня назад?

Пустота. Боже мой, пустота! Лифт! Медведь! Лифт!

Мирой наблюдал, как лицо Кромпета комкает ужас. Они встретились глазами.

— Что со мной? — дрожащим голосом спросил Кромпет.

— Ничего, — ответил Мирой. — Совершенно ничего. Дело в том, что мемматик здесь я.

— Вы?

— Я. И город, конечно, не существует, это задник, если хотите, фон. И наши встречи не материальны, Альфред, они происходят в некой "черной комнате" вашего мозга.

— П-почему?

Мирой вздохнул.

— Я ваша страховка. Я не знаю, где вы путешествуете и как. Не знаю, в какой реальности и в реальности ли. Не знаю, с каким заданием и чье это задание. Я знаю только, что появляюсь здесь, когда ваша память начинает давать сбои. Когда она облезает, ветвится и трескается, когда эпизоды вашей жизни выщелкиваются в ничто как гильзы из револьверного "барабана". Когда вы сходите с ума. Тогда я восстанавливаю все, что вы успеваете утратить, мем за мемом, деталь за деталью. Это тяжело, но я не жалуюсь, я привык. Не первый раз и, уж наверное, не последний. Вы же здесь только для проверки на целостность. Чтобы не было отторжения.

Кромпет опустил чемоданчик на пол.

— То есть, Виешвац, София, отец — это все не ваша, а моя память?

— Да.

— И цеппелины еще летают?

Мирой тихо рассмеялся.

— Конечно. Вот уж в чем можете не сомневаться. Я еще сомнителен, артефакт, причуда, но цеппелины…

Он поднялся, прошел к окну и распахнул шторы.

Солнце ворвалось, обожгло светом комнату, расплавило старика, ударило в Кромпета, пронзило его, мемами осев на дне души, и внезапно погасло.

Кромпет застыл, ловя глазами, всем естеством открывшуюся картину.

Над крышами, шевеля рулями, плыл пузатый цеппелин. Будто гигантская серебристая рыба по океану неба.

— Меня зовут Кришто Мирой, — сказал Кромпет. Имя шипело на языке, как газированный лимонад.

© Copyright Кокоулин А. А. (leviy@inbox.ru)

Content

Андрей Кокоулин
Артефакт