Дмитрий Дикий, Анна Одина

Всадник

Что произошло в первой книге «Амфитрион»

Смотри, читатель, перед тобой Дмитрий Д., один из героев нашего трехчастного романа. Что случилось с ним, куда бросила его беспощадная воля авторов?

Любая книга, описывающая людей и то, что с ними происходит, полна тайн, ибо тайна – то начало, незримая пуповина, соединяющая человека – даже самого пропащего – с небесами. Или с чем-нибудь еще.

Наш Митя и до начала книги раздираем противоречиями, будто небесные и подземные кукловоды взялись разделить его по линии перфорации – что-то станется с ним, когда появятся необычные люди и случатся необычные события? Митя, похоже, в сказку попал, да только такой сказки и врагу не пожелаешь. Там хорошо, если ты Иванушка-дурачок и все происходит само, несмотря на опасности, или если ты Илья Муромец, который все, что надо, догонит и согнет под себя. А Митя не дурак и не богатырь, он лавирует в метеоритном дожде обстоятельств, открывая в себе неведомые способности к выживанию. А ведь известно, что происходит с тем, кто лавировал и лавировал…

Чего стоит ситуация, когда не убили его лишь благодаря вмешательству непонятных лучников, о которых можно прочесть под вот этой самой обложкой? А книжный магазин в Последнем переулке? Не говоря уж о рыжем Фардарриге, ловко сунувшем мягкое Митино тело под нож гильотины! А маленький теплый Пётл… Да разве все перечислишь?

Вся эта беготня происходила вокруг Москвы не столь отдаленного будущего – ведь если верить известным строчкам, город этот близок сердцу каждого русскоговорящего читателя. Впрочем, порой наши герои предпочитают Рим.

Удачи тебе, Митя. Берегись Амфитриона, магистра и всадника – хоть это и бесполезный совет.

Что произошло во второй книге «Магистр»

– Пусть так, но чего хочет магистр?

Вопрос этот, обозначая наиболее фундаментальные темы нашего сочинения, как нельзя лучше формулирует суть второй книги. Кто такой Винсент Ратленд, чего добивается? Какова его связь с Митей, Москвой и с доброй половиной европейских (да и азиатских) столиц? Таковыми были темы нашего второго сочинения.

Уж если про кого и можно сказать, что у человека, дескать, темное прошлое, так это про Ратленда, когда б такая категория не была ему чужда… категорически. Магистр не скрывает своего прошлого (это безвкусно), просто оно столь продолжительно и небезопасно, что, помимо авторов, мало кто отваживается заглянуть туда. Всякий ведь знает, что бывает, если слишком долго смотреть в бездну.

Так и с Ратлендом – человек этот слишком похож на разнообразные смертоносные орудия, чтоб с веселой бесцеремонностью копаться в его увлекательной биографии. И хотя у авторов нет другого выхода – из-за обязательства рассказать читателю правду и ничего, кроме правды, – они предпочитают делать это с осторожностью. В конце концов, позабытые только и ждут, чтоб их позвали, а тех, кого предал забвению Винсент Ратленд, достаточно, чтобы составить город. Дело не в том, что он убийца… хотя и в этом, наверное, тоже.

Не его вина была тогда в пекинском монастыре, и не он спровоцировал ту московскую бойню. И в остальных ситуациях – в Португалии или в Англии – Ратленд делал все, что мог (то есть многое), чтоб избежать кровопролития. Но мир зачастую решал иначе, и это не устраивало магистра искусств, ибо так не должно было быть. Вот и мэтр де Катедраль пусть несет теперь ответственность за происшедшее. Не говоря о городах Ура и их жителях.

Не станем желать удачи магистру. У него все получится.

Пролог

Wrattlescar, Wrattlescar,

The best of the water isles.

Strong are your walls, and far

The aqueduct arrow flies.

With us wherever we are,

In our hearts you live,

Wrattlescar[1].

Сюжет любого произведения можно, хоть это и неприлично, пересказать в нескольких предложениях. Именно поэтому мы не станем загадочно закатывать глаза и говорить: «О, чтобы понять, в чем смысл третьей части, требуется прочесть первые две»: эту книгу можно читать в три приема, начиная с любой из трех частей.

Хочется верить, что последняя часть удовлетворит интересы тех, для кого в первой слишком много современности и будущего, а во второй – истории. «Всадник» рассказывает о большом и кровопролитном конфликте между автором и тем, что он создает, и поэтому внутренний смысл этой части близок всем, кому приходится по долгу службы убивать своих персонажей, чтобы спасти целое… а таких людей больше, чем кажется на первый взгляд.

Ради острова Рэтлскар определенные силы меняют жизнь Мити. Против Рэтлскара направлена деятельность Винсента Ратленда (for each man kills the thing he loves[2]). А Рэтлскар, да и весь Ур, хочет жить – со всеми своими городами, людьми и неправильностью – и пытается защищаться изо всех своих немаленьких сил. Рэтлскар печален хотя бы тем, что конец его – это и конец Книги.

Но заканчивается ли Рэтлскар?

I. Ур: предыстория

And out again, upon the unplumb’d, salt, estranging sea.[3]

The French Lieutenant’s Woman. John Fowles

Сотворение мира, названного библейским именем Ур, было непростым. Эта реальность возникла не оттого, что межзвездная пыль повиновалась неоспоримым законам пространства и времени, и не потому, что консилиум богов или великий дух выделили из тьмы пространств контур Творения. Рождение Ура произошло в уме человека, на бумаге, с помощью чернил. Пожалуй, никто, включая первых Ланцолов[4], не смог бы объяснить, как получилось, что задуманная ими Управляющая Реальность со столь пугающей готовностью обрела жизнь, и разве что современная нам школа компенсаторной жизнерадостности сказала бы: если хочешь чего-нибудь очень сильно – обязательно получится.

Родриго Борджа-Ланцол обозначил созданное им пространство просто: Terra Blanca.

1. Terra Blanca

Ставший папой Александром VI кардинал Борджа не задумывал его как взращенный на солнечных тосканских травах аналог счастливой земли франков Cockaigne[5] или Атлантиду, поднятую из пены забвения: Ланцолы вообще не рассуждали в категориях счастья, а уж тем более – счастья для всех; они любили лишь красоту. Задачей циничного папы, а впоследствии и его потомков было создание универсального аппарата управления – чего-то, что находилось бы в стороне и от людей, и от Бога, а потому, давая контроль над одними, не было бы особенно интересно другому.

Не важно, истинно ли веровал в Бога, которого замещал в церкви, жестокий, расчетливый и прозорливый Родриго. Он относился к Белой Земле с умиротворенностью шахматиста, знающего, что великая партия будет закончена лишь через несколько веков, что не противоречило его необузданному желанию взять у мира все возможное сразу и сейчас – пусть насильно. Неизвестно, почему Александр не послушался своего огненного темперамента и не попытался использовать Terra Blanca – по крайней мере тот волшебный скелет, который создал, – чтобы поставить на колени врагов и, подчинив всю Италию, объединить ее на полтысячелетия раньше, избавиться от варваров-французов. Не был уверен, что получился достаточно совершенный инструмент? Относился к пространству, населенному удивительными существами, с философской нежностью – как к произведению искусства, которое переживет его на многие столетия? Как бы то ни было, при жизни Родриго не пользовался управляющей реальностью по прямому назначению. Создатель Terra Blanca не был уверен, что вызвал к жизни что-то совершенно новое, а не открыл мир, существовавший до него. Ведь Ланцолы всегда искали других созидателей, пусть безуспешно.

Белая Земля была пуста при сотворении. Чем же населить иной мир? Александр VI рассудил, что могущество проистекает из нескольких источников – Богатства (дающего силу), Силы (обеспечивающей себя богатством) и Ума в совокупности с хитроумием (поступая на службу к первому или второму, они с изысканной неизбежностью подчиняют себе все, к чему прикасаются). Первому зодчему было интересно, можно ли заставить эти компоненты существовать и эволюционировать в одиночку, а не в бесконечно перемешиваемых котлах, как это происходило в современных ему городах-государствах. Он решил выделить составные части в чистом виде – ведь получить краску смешением простых цветов можно, а вот разделить на составляющие нельзя, ровно так же, как нельзя, разрезав надвое ребенка, получить его отца и мать. Папа решил: подчинив изначальную палитру, он получит власть над всеми картинами.

Олицетворением Богатства в Terra Blanca стали гипты (hypta). Эти мрачные и практически бессмертные существа, плоть от плоти камня, в котором обитали, охраняли полуживые древние души материалов – золота, алмаза, железа и гранита. Изначально гипты селились в каменных шатрах (развалины одного из их самых старых дворцов можно и сейчас найти неподалеку от места, где стояла Ламарра) и под морским дном, а их владения, пересекавшие Белую Землю с севера на юг решительным меридианом, были объединены в Корону, возглавляемую царством Тирд (Tyrdd).

Сила, хотя до поры и не конфликтовавшая с Короной гиптов, замышлялась как естественный враг Богатства и принадлежала эфестам (hephжsti). Эти создания не умели добывать металлы, не разрабатывали рудники и не воздвигали пышно убранных чертогов – они были непревзойденными воинами и мастерами оружейных дел. Поначалу эфесты селились в исполненных разноцветного хрусталя холмах вдоль могучей реки Мирны (Myrne, в просторечии Vжt – «вода»), протекавшей на западе всего материка Белая Земля, и столицей их в какой-то момент стал непритязательный город Эгнан (Жgnan).

Создатель поместил в созданный мир и хитроумие – его олицетворяли люди, существа, которым никогда нельзя верить. Ланцол, жизнелюб и мизантроп, не дал им ни особенных богатств, ни навыков в обращении с орудиями, лишь умение быстро обучаться, непредсказуемо реагировать… и творить магию. Город, которому суждено было стать человеческой столицей, он назвал Камаргом[6] и разместил там нерушимую и до поры запечатанную Библиотеку.

С такого-то боевого порядка и начиналась Terra Blanca[7]. На протяжении всей ее истории именно эфестам, гиптам и людям суждено было оставаться ключевыми действующими силами в этом странном мире, привязанном к привычной реальности одной лишь пуповиной непонятного замысла. Последующие Копьеносцы, наследники загадочного дара, совершенствовали Белую Землю: наполняли ее содержимым (кто-то добавлял княжества, кто-то странные креатуры), обогащали явлениями и артефактами… но не пользовались ею. Возможно, просто не знали как.

Как снам достаточно нескольких тонких секунд, чтобы развернуться во всем сумасбродном великолепии, так и Управляющая Реальность существовала в собственном потоке времени. Родриго, ее демиург, знал: стоит ненадолго забыть о ней, и жизнь там двинется в неизвестную сторону. Поэтому он не выпускал свое детище из-под контроля и до самой смерти проводил за его совершенствованием все время, свободное от престола и удовольствий. Но его век закончился, а затем закончился век его сына, и незаконнорожденного внука Джованни[8], и более отдаленных потомков… Чем больше времени отделяло последних Ланцолов от великого предка, тем сложнее становилось для них поддержание Ура, насущнее борьба с Гаттамелатой[9]. Все это время хитрый и недобрый мир старался самостоятельно существовать, торопился прожить подольше, учился защищаться.

Читатель не раз встречался с самой элементарной иллюстрацией принципов теории вероятности: если подбросить монету очень большое количество раз (скажем, миллион), в половине случаев она упадет вверх орлом, а в половине – решкой. Но что, если мы имеем дело не с монетой, а с сияющим камнем, переливающимся в свете солнца всякий раз новыми цветами? Кто возьмется сказать, какая последовательность красок получится, если мы подбросим этот камень один раз на солнечном берегу моря, один раз в тени, а один раз под фонарем при свете нарождающегося месяца? В какой-то накопленный момент взаимодействия сил в Белой Земле стали слишком сложны – а значит, непредсказуемы и неуправляемы.

Лишь у одного потомка средневековой династии достало мужества вознамериться использовать Terra Blanca по прямому назначению. Этим человеком был Гвидо Ланцол. Его план был амбициозен и прост – связать все разрозненные нити зачарованного мира воедино, создать город – сердце Ура – и, воцарившись в этом сердце, впервые за всю историю фамилии созидателей подчинить могущество Белой Земли той цели, для которой она создавалась: овладеть волей настоящего, живого человеческого общества.

Мы не знаем, что Гвидо сделал бы потом, и не станем гадать – это не важно. Во-первых, о его плане прознал совет Торн, правопреемник Гаттамелаты, и последний Ланцол был убит. А во-вторых, даже если б этого и не произошло, простой палитры, задуманной создателем Ура, уже давно не существовало.

Наш рассказ – о материке и острове на Белой Земле и о том, что делал там сын Гвидо Ланцола – Винсент Ратленд.

2. О народах и об их столкновениях

Мирна – самая большая и полноводная река Белой Земли – проистекает из Южного моря (эфесты называют его Dyndynnam, буквально «горизонт горизонтов») и по пути на север пересекает несколько климатических зон. Юг этого мира очень жаркий, а в районе истока Мирны вообще располагается небольшая пустыня, где нет разумной жизни, зато ближе к северу на берегах реки вырастают высокие отроги холодных скал. В этих скалах испокон века жили эфесты, научившиеся делать оружие из тех малостей, которыми снабжает их земля, – из древесины, камней, холодного железа. Столица Эгнан располагалась в географическом центре эфестских земель. Воинственные эфесты – водопоклонники, и Мирна – их главное божество, ибо лишь вода дает жизнь, а потому эфесты уверены, что в районе южных пустынь находится огненная геенна. Они не так далеки от истины.

Эфесты очень выносливы (у мужчин по два сердца и две независимые кровеносные системы), а их регенеративные способности граничат с иррациональными. Внешне они, пожалуй, схожи с нашими скандинавами, но легче скелетом и вовсе не имеют на теле растительности помимо волос на голове. Дети Мирны быстро перемещаются и, подобно викингам, изготавливают отвары из трав, позволяющие им входить в мидр (mydr), состояние «чистой войны». Впрочем, пользуются мидром редко – это считается нарушением хорошего тона войны. Метаболизм эфестов замедлен, а температура тела на добрых десять градусов ниже, чем у нас. Эти высокие белокожие создания живут в два-три раза дольше людей, хотя далеко не столь долго, сколько практически не способные на смерть гипты.

Общество эфестов зародилось как собрание враждующих племен, объединенных географически и почти ничем не отличавшихся друг от друга. В ходе войн друг с другом тогда еще совсем примитивные эфесты и оттачивали боевые навыки. Но вскоре из этого конгломерата выделилось самое умелое племя, подчинившее, а затем и объединившее остальные. Победители, впрочем, не считали необходимым уничтожать врагов, так как признавали родственную связь с ними.

Философское отношение к общему происхождению не мешало эфестам практиковать почти спартанский искусственный отбор. Детей, не соответствовавших строгому физическому идеалу, укладывали в лодки и отправляли вниз по реке, а учитывая, что за самым северным поселением эфестов Мирна покрывается льдом, шансов на выживание у тех не оставалось (ладьи с младенцами представляли одновременно и вотивную жертву Мирне-божеству). И хотя эфесты не заводили больше одного-двух отпрысков, со временем пустых холмов по берегам реки стало не хватать – не столько для жизни, сколько для… времяпрепровождения. Тогда-то в нескольких днях пешего перехода от Эгнана (эфесты не знали других способов передвижения, кроме примитивных лодок, а к востоку рукавов у Мирны не было) скаутский отряд обнаружил малый дворец гиптов. В качестве этнологической интермедии отметим: поселения в культуре гиптов изначально делились на дворцы Основания (по сути, рукотворные горы – их было три, включая Тирд), дворцы Укрепления, то есть города среднего размера, и малые дворцы – исследовательские форпосты. Поначалу гипты жили над землей и селились достаточно высоко, но по соображениям безопасности (о которой заботились параноидально) дворцы соединили системой подземных переходов – настолько трехмерно сложной, что одной из наиболее уважаемых профессий у гиптов было занятие проводника[10].

Обнаружение эфестами малого дворца[11] переросло в первое столкновением элементалей[12] Ланцола. Гипты, сумрачные дети камней и руд, умели делать оружие гораздо лучше своих противников, но совершенно не понимали, зачем убивать живые существа не ради еды, а эфесты, да будет известно читателю, могли уничтожать даже голыми руками: строго говоря, в описываемые времена в основном этим они и занимались. Драматизма в первой схватке случилось немного. Гипты по природе недоверчивы: заметив на горизонте массовые перемещения каких-то фигур, они тут же выставили три тысячи человек в заградительный отряд и забаррикадировали малый дворец. Оставшиеся две тысячи поселенцев отступили под землю в ходы, соединявшие укрепление с ближайшим дворцом основания, но не ушли. Они не рассчитывали на осаду (тем более на длительную), поскольку эфестов, как вскоре выяснилось, было всего пятьсот.

Именно поэтому жители холодной реки потратили целый день, чтобы расправиться с войском, охранявшим малый дворец. Боевые построения гиптов, достаточно умелые для никогда ранее не воевавшего народа, оказались совершенно неэффективными против так называемого «фонтана смерти»[13] эфестов. Эфесты потеряли убитыми и полуубитыми[14] сто пятьдесят человек. Оставшиеся тоже были ранены, но не так серьезно, как полуубитые (те возвратились на берег священной реки), и на следующий день вернулись в строй. Все три тысячи гиптов были уничтожены. Чтобы оценить масштаб победы и представить, насколько эффективно действовало войско эфестов, надо знать, во-первых, что гипты – смешанная кремниево-белковая форма жизни (в теле молодых гиптов возрастом несколько сотен лет камень преобладает над живой тканью), и уязвимых мест у них не так много; а во-вторых, что эфесты тогда еще не знали металлического вооружения (кроме того, которое они, захватив в битве, тут же приспособили под свои цели) и действовали в основном каменными ножами и топорами. Самым совершенным их инструментом был слабый лук.

Покончив с заградительным отрядом гиптов, войско Мирны подошло к стенам малого дворца и попыталось его вскрыть. Ничего не вышло: хитроумные гиптские механизмы располагались внутри цитадели, и разломать их грубой силой снаружи, через толщу камня, было невозможно. Тогда эфесты рассредоточились по равнине вокруг дворца и стали ждать. Осада продолжалась несколько месяцев; военачальник эфестов Игат неоднократно помышлял об отступлении, но все-таки не хотел уходить без победы. И его расчет оправдался: гипты наконец совершили роковую ошибку и раскрыли глаза дворца – смотровые каверны, приводимые в движение сложной системой рычагов. Игат и еще несколько воинов немедленно проникли внутрь (ибо эфесты умели карабкаться по скалам со скоростью ящерицы) и немедленно оттеснили операторов входов, дав возможность всему осаждающему отряду втянуться внутрь. Оставшиеся под землей гипты, поняв, что контроль над крепостью потерян, не стали тратить времени на сентиментальные размышления, запечатали выход и ретировались к Дворцу основания, пораженные ужасом.

Вначале эфесты хотели убить всех, остававшихся в малом дворце. Причина была не в кровожадности, а в том, что древний народ не представлял, что еще можно сделать с представителями не только враждебного, но и чужеродного племени. Однако Игат (его впоследствии прозвали Исследователем), поразмыслив, рассудил иначе: эфесты разделились на два отряда, и один увел оставшиеся над землей две сотни гиптов в эгнанский плен, а второй остался охранять малый дворец, который эфесты назвали Мирн-яр (Myrn-yär), или Сад Мирны. Так в Белой Земле впервые состоялось знакомство Богатства и Силы, и Сила вышла победительницей.

Но этим историческое значение победы эфестов не ограничивается. Среди пленников оказался один из величайших молодых инженеров и исследователей гиптов, Борани (Boär’ani, то есть Белый камень), происходящий из рода, несколько тысяч лет назад руководившего строительством самого Тирда. Это было бы не так интересно, если бы гипты были патриотами или думали в категориях предательства и верности. Но все эти категории были им незнакомы, потому что так уж их создали: главным для гиптов было извлекать из земли богатство, облекать в красивую оправу и умножать ценность. Однако завоеватели поняли важное: пленники превосходили их в умении строить дома и создавать оружие; умея находить скрытые в земле драгоценности, гипты не стремились воссоединиться с соотечественниками. Значит, они могли многократно усилить боевую мощь эфестов. Тогда воинственный народ обеспечил каменных гостей всем, чем мог, зачастую давая им больше, чем себе. Но и гипты постепенно обучили эфестов – а затем детей и внуков поработителей – не только умению узнавать руды или выковывать на костре, пламенеющем адским жаром, требуемую форму. У гиптов был другой язык и даже другая система счисления, и в них находилось место описаниям таких явлений окружающего мира, о которых эфесты, доселе с трудом считавшие до сотни, даже не подозревали.

Прошло несколько веков, сменилось не меньше двух поколений эфестов. Они жили теперь не в естественных кавернах, а в домах, встроенных в тело скал, царь же и вовсе обретался на вершине скалы в прекрасном чертоге, который Борани считал одним из самых удачных своих творений. Дома эфестов обогревались и освещались, существование их было изобильно… но для военного общества как будто лишено смысла. Их дальнейшие вылазки на восток больше не оканчивались ничем – земля, быстро исполнившаяся слухов об их победе, пустовала, а на севере по-прежнему не было ничего, кроме льда. Исследователи нашли несколько заброшенных малых дворцов, но сооружения были мертвы, из материальной культуры гиптов не осталось ничего. Подземные ходы, способные вывести эфестов к ойкумене гиптов, закрылись наглухо, и даже мастер Борани был вынужден признать, что беспомощен раскрыть их снаружи.

Как-то раз царь эфестов O`ррант (Уrrhant) председательствовал на состязании – для поддержания народа в боевом тонусе их проводили периодически, как вдруг, посмотрев, как юноши бросают камни, он о чем-то вспомнил и, сойдя со своего высокого места, сделал всем знак следовать за ним. Они в молчании прошли Эгнан и, выйдя за город, достигли места, где проходили соревнования раньше, пока в столице не устроили большую арену. Оррант шел, не оборачиваясь, и поэтому, дойдя до Холодной поляны, с неудовольствием заметил, что молодые люди отстали. Дождавшись, чтоб они поравнялись с ним, он указал на ряд высоких деревьев вдалеке и приказал:

– Возьмите каждый по камню и перебросьте через те деревья.

Юноши повиновались, но из пятидесяти кидавших перебросить получилось лишь у двоих.

– Еще раз, – велел помрачневший Оррант.

На сей раз камни удалось забросить троим. Оррант вздохнул и, не говоря ни слова, отправился прочь. Борани нашел его вечером на берегу Мирны. Царь эфестов стоял, погрузив стопы в холодную воду, и смотрел вдаль.

– В чем дело? – спросил гипт.

– Мы вырождаемся из-за удобств, что вы принесли нам, как болезнь, – сказал Оррант с грустью. – Наши дети слабее, чем мы были в их время, а их дети будут еще слабее, пока последних эфестов не пожрут дикие звери.

– Это не так, – отвечал Борани спокойно (гипты вообще не испытывают особенных эмоций). – Но в этом суть развития.

– Я не понимаю, – покачал головой Оррант. – Объясни с примерами.

– По мере того как становишься старше, – сказал Борани, – температура твоего тела опускается. Это знает любой. Но почему? Потому что когда ты юн, ты в большей степени подвержен вредоносным влияниям и твоему телу проще бороться с ними, если температура выше. Позднее же, когда вторая кровеносная система формируется полностью – то есть где-то к сорока – пятидесяти вашим годам, у тебя вырабатывается могущественная защита против болезней и тебе необязательно быть постоянно горячим. Начинается развитие определенных сторон ума и укрепление скелета.

– И что же? – нетерпеливо спросил Оррант. – Всем известно, что в юности эфесты проще ломают руки и ноги, а также с большим удовольствием купаются в водах священной реки.

– Это означает, – пояснил Борани, – что по мере того как определенные функции организма становятся не нужны ему, они отмирают. Вы эволюционируете, Оррант. Вам уже не нужно постоянно бороться с дикими зверями и карабкаться по отвесным скалам. Вообще же твои наблюдения верны. Я хорошо помню войско Игата, который захватил… – тут Борани употребил труднопроизносимое название малого дворца, с которого началась совместная история эфестов и гиптов. – Те воины действительно были быстрее, сильнее и ловчее нынешних.

Оррант задумался.

– Возможно, дело в эволюции, – сказал он, – а может быть, все это – твой план, Борани. Ведь вы, гипты, живете долго… и замыслы ваши простираются настолько же далеко. То, что для нас два жизненных срока, для вас лишь одна пятая, одна десятая жизни. Кто знает – не исключено, что через два поколения эфестов гипты вернутся и без лишних усилий уничтожат нас, да так, будто моих людей никогда и не было.

– Ни один человек из драгоценного народа не знает о вас, – ответил Борани. – Мы, изгнанники, не общались больше со своими: не было потребности. Если закончатся эфесты, те из нас, кто будет жив, уйдут.

Оррант повернулся к Борани и склонился над ним. Гипт отметил, что в глазах у короля горит голубое пламя.

– Борани, – раздельно сказал владыка речного народа, – эфесты не закончатся на твоей памяти. Напротив – я, Оррант, сделаю все, чтобы мой народ увидел конец этого мира. – Борани промолчал. Через некоторое время Оррант продолжил: – Я снаряжаю экспедицию на юг. Будем двигаться против течения Мирны, поэтому мне нужно, чтоб ты придумал суда, которые могли бы преодолевать силу великой реки и развивать неплохую скорость. Даю тебе месяц срока.

Сказав это и не уточнив, что именно произойдет по истечении этого срока, Оррант ушел. Такова привилегия правителей – отдавать невыполнимые указания и заканчивать разговор, не дожидаясь от собеседника захлебывающихся возражений. В ту ночь царь эфестов спал в лесу, завернувшись в плащ. Проснувшись разбитым, он с досадой констатировал: располагаться на корнях и голой земле менее удобно, чем на кровати, и вернулся домой.

Задание оказалось выполнимым. Борани и пара десятков гиптов, просовещавшись несколько суток без перерывов на еду и отдых, за двадцать дней выстроили действующий небольшой – размером с лодку – прототип корабля на паровых машинах и показали его Орранту.

Царь взошел на борт и хмыкнул. Он долго ходил по небольшому судну, не говоря ни слова, и качал головой.

– Что это? – спросил он наконец, указывая на паровые котлы.

– Это котлы, – отвечал гипт. – Пар, образующийся в них, позволяет поворачивать колеса и двигать корабль вперед.

– Эти котлы некрасивы, – заметил Оррант. – Нельзя ли обойтись без них?

– Разве что при помощи волшбы! – воскликнул Борани. Он был рассержен, что царь эфестов принял удивительную разработку за должное.

Оррант засмеялся:

– Прости, учитель. Ты, как обычно, сделал нечто удивительное. Ты сказал – при помощи волшебства. А что знаешь ты о волшбе?

– Только то, что ее не бывает, – буркнул Борани.

– Хорошо, – кивнул Оррант.

Борани потребовалось еще пятнадцать долгих лет, чтобы перейти от прототипа к полноценному флоту. Не все шло гладко, и поначалу некоторые корабли взрывались и шли ко дну; двое эфестов даже погибли. Но за это время гипты научили своих подопечных не только управлять машинами – ведь столь сложные конструкции раньше не использовал никто, – но и основам навигации (в дело пошли инструменты гиптских проводников по подземным ходам).

И вот их время пришло. Оррант вышел на палубу первого корабля и обратился к людям:

– Эфесты! Несколько тысяч лет наш народ жил на берегах великой Мирны, не ведая, откуда она течет, зная лишь, что она впадает во льды. Все наши обряды связаны с Мирной, вся наша жизнь проходит на ее скалах. Мы поклоняемся ей. Но не подобны ли мы в этом малым детям, которые держатся за подол матери, не зная толком, как выглядит ее лицо? Мы отправляемся на юг, мои воины, чтобы подчинить себе земли и народы, что найдем там, а главное – чтобы найти священный исток нашей реки.

Воины склонили головы. Эфестянки подняли руки, прощаясь. На берегу оставались почти все гипты, не исключая Борани. Он хотел плыть с царем – за многие годы, что он знал юного царя, он научился испытывать к нему привязанность, но Оррант запретил ему.

– Нет, мой друг, – сказал он, – я не хочу, чтобы кто-нибудь еще воспользовался тобой так же, как некогда мои предки, а теперь – я.

Оррант уплыл. Эфесты двигались на юг флотилией из тридцати кораблей. Оррант взял внушительное войско – на каждом судне находилось не менее тридцати людей и значительные запасы провизии и топлива, которые им неоднократно пришлось пополнять, высаживаясь на берег. Чем больше удалялся флот от Эгнана и южных границ Страны (Deargh – эфесты не имели другого имени для своей земли), тем жарче становилось путешественникам и тем тяжелее плылось, но они не роптали: неподчинение было немыслимо. Мирна постепенно становилась шире, пока Оррант не констатировал: высадись он сейчас, он не смог бы выпустить стрелу, чтоб она достигла противоположного берега. Усиливалось и течение – через некоторое время корабли, плывшие против него с неплохой скоростью, замедлились так, что их обогнал бы пешеход. В целом же река благоволила к своему народу – на камнях погибли всего пять судов, а экипажи спаслись.

Через пять недель, не без труда преодолев приливный бор Мирны в том месте, где она вытекает из горячих пространств Горизонта Горизонтов, двадцать пять кораблей вышли в большую воду. У путешественников не было карт и систематических знаний о навигации, и штурманам – двум эфестам и двум гиптам – приходилось постоянно сверяться с астрономическими приборами. Плавание было тяжелым. Оррант не допускал в свои сердца страх – на него смотрела вся команда, но вид безграничных водных просторов был для него непривычен. Ближе к вечеру, когда облака приносили в брюхах ночь и вода становилась совершенно темной, даже ему хотелось кричать от ужаса. Мы бы назвали это приступом агорафобии, но царь эфестов не умел искать убежища в словах. Прежде он не задумывался о том, что реальность может столь уверенно существовать вне суши, и не предполагал, что живая громада мира может быть настолько пугающей. Оррант привык к вою ветров, будто ищущих кого-то в сутулых деревьях, стеною обступивших Эгнан, видел разных животных, схватывался с беспощадными хищниками, не раз озирал бесконечные лоскуты полей, юбками раскинувшиеся под водянистым солнцем. И все-таки не предполагал, что наличие тверди в пределах видимости так важно для него. Ведь не считая корабля, под ногами Орранта была бездна.

Южное море приготовило немало сюрпризов. Довольно скоро топливо кончилось (кроме экстренного запаса на флагманском корабле), эфестам пришлось распускать паруса, и скорость заметно упала. Это не сказалось на рационе – путешественники приободрились, когда выяснилось, что вылавливаемую в море рыбу можно есть без опасности отравиться. Эфесты всегда были умелыми рыболовами – водяные существа Мирны служили им одним из основных источников пропитания.

Вскоре относительная безмятежность была нарушена самым неожиданным образом – еще семь кораблей флотилии, теперь растянувшейся по морю длинной шпилькой, были уничтожены блуждающей волной. Если бы Оррант принадлежал к нации мореходов, он бы знал: такие волны редки, но встречаются чаще, чем хотелось бы. Он мог сравнить это происшествие лишь с немотивированной яростью, за секунду вспыхивающей и тут же гаснущей на лице безумца. Столь страшного в жизни Орранта дотоле не случалось. Море волновалось довольно сильно, но не пугающе. Эскадра шла клином, и вдруг перед несколькими кораблями, плывшими в центральной части, море как будто провалилось на десятки футов вниз, образуя титанический темный карман. Оррант услышал, как крики людей слились в единый возглас ужаса, мгновенно разлетевшийся по и без того шумным волнам, – и сразу гигантская стена соленой воды высотой под сто футов обрушилась на несчастные деревянные конструкции, погребая под собой суда. Совершив свое убийственное дело, блуждающая волна сошла – но успела многое. Спасти не удалось никого, а море, будто в насмешку над путешественниками, успокоилось в считанные часы – и на голубое поле неба опять выкатился золотой шар.

После происшествия Оррант собрал капитанов кораблей и объявил, что они возвращаются. Лицо его было мрачно, когда он говорил:

– Нет свидетельств, что жизнь существует где-нибудь за берегами великой реки, кроме Страны. Нет жизни и в Южном море, а есть лишь бескрайняя вода и гибель. Что же – мы нашли исток Мирны и можем поворачивать назад, а когда вернемся, я снаряжу пешую экспедицию на восток – и мы будем идти до тех пор, пока не найдем новые народы и не подчиним их себе. Сейчас я не имею более права рисковать вашими жизнями.

Эфесты молчали. Все видели, что Орранту тяжело даются эти слова. Многие понимали: он не верит в успех пешей экспедиции там, где потерпели крах столько царей до него. Подлунный мир был пуст, и многие спутники царя только сейчас стали понимать, что двигало им с самого начала не фанатичное поклонение Мирне, но желание избежать одиночества в мире: знать, что, кроме тебя и твоих соплеменников, гигантская земля не создала более никого, страшно. Возражать никто не решился: после двух месяцев, проведенных в скорлупках посреди океана, мореплаватели жаждали ступить на твердую землю. Внезапно один из эфестов, подняв голову, вскрикнул.

– В чем дело? – спросил Оррант, проследив его взгляд. Над кораблями кружили большие темные птицы, а их крылья в свете солнца отливали золотом. Оррант достал из-за спины лук и выстрелил, пробив крыло одной. С тяжким клекотом она упала на палубу, но не разбилась, а легла, беспомощно распростерши раненое крыло, и принялась смотреть на Орранта любопытными синими глазами.

– Взгляни, царь, – заметил один из гиптов, указывая на стаю, – они улетают. Не надо ли следовать за ними?

– Зачем? – удивился Оррант. Подбитая птица издала хрюкающий звук. – Ах! Конечно, – понял он.

Иглы надежды нетерпеливым роем впились в спину Орранта, и он направил корабли по следу птиц. Теперь они сгруппировались и шли плотным строем («Погибнем, так все!» – сказал царь). И вот в шесть часов следующего дня на горизонте показалась темная масса. Оррант решил, что увидел остров, но вскоре понял, что это колоссальный замок, и обратился к одному из гиптов с вопросом:

– Это должен быть замок кого-то из ваших. Ведь вы же селитесь под морским дном.

– Ты прав, о великий царь. – На всякий случай гипт использовал сильный эпитет. – Но в этих водах не может быть дворцов Драгоценного народа.

– Почему? – поинтересовался Оррант. (Сооружение тем временем приближалось.)

– Существует лишь три Великих дворца, столицы трех царств, а это сооружение по размеру не может быть ничем иным. Но три Великих дворца известны любому гипту, – отвечал гипт. – В Южном море нет царств. Нет и Великих дворцов.

– Так что же это? – спросил Оррант растерянно.

– Это Санганд, – буднично ответили ему.

– Так расскажи мне про Санганд, гипт, не заставляй упрашивать тебя! – нетерпеливо потребовал Оррант, вглядываясь в горизонт.

– Я ничего не знаю о нем, – пробормотал гипт. – Это сказал не я.

– А кто же? – удивился Оррант и посмотрел вокруг.

– Я, – звучным мелодичным голосом сказала птица и, подняв здоровое крыло, помахала им. – Подними-ка меня повыше!

Оррант, на секунду потеряв дар речи, подошел к птице и присел на корточки.

– Подними-ка? – спросил он угрожающе (хотя, конечно, рассердился не всерьез). – Я Оррант, царь эфестов, а ты мною понукаешь!

– А я Темар, удивительная говорящая птица, – терпеливо ответило создание, – тоже не последнее существо в социальной иерархии.

– Откуда ты знаешь мой язык, да еще так хорошо? – опешил Оррант.

Птица повела крылом.

– Это долго объяснять, – протянул Темар. – Я ем волнующийся воздух. А он волнуется определенным образом, когда ты говоришь… Разреши не объяснять про фонетический строй? Можем еще поболтать, но я бы на твоем месте, царь, лучше лег на правый галс – иначе вы всей компанией налетите на риф.

Что оставалось делать Орранту? Он повиновался.

– Санганд – нехорошее место, – задумчиво продолжил Темар, после того как Оррант, извинившись, перебинтовал ему крыло, отнес в капитанскую рубку и устроил на столе. – Мой народ живет здесь давно, и вначале тут был лишь большой остров посреди вод. Когда же мы вернулись с очередной зимовки, на острове уже возникло гигантское сооружение из темного камня. Мы ни разу не были внутри, но многие из моего народа гибли, пролетая мимо. Там кто-то живет – они иногда выходят в море за рыбой.

– Выходят в море? Ха, ну так что же! – воскликнул Оррант. – Всякое существо, рыбачащее на лодке, смертно! Они либо склонятся перед эфестами, либо, – тут он как будто констатировал простую истину, – прекратят существование.

Темар косо посмотрел на Орранта и прикрыл глаза крылом.

– Выходят без лодок, – пробормотал он. – Просто выходят и идут по воде.

Оррант встал и прошелся туда-сюда.

– Возможно, имеет смысл наладить с ними мир? – спросил он у Темара, а сам подумал: «Хорош военачальник, советуешься с птицей, которую видишь первый раз в жизни!»

– Думаю, они решат это за тебя, царь, – усмехнулся Темар и постучал клювом по столу (обозначив крайнюю степень возмущения). – Я-то на твоей стороне: эти люди не против полакомиться и моими соотечественниками. Но, сам понимаешь… помощи от меня мало.

Тогда Оррант вышел на палубу – как раз вовремя, чтобы увидеть, что передний корабль охвачен пламенем. Между судами прямо по воде с головокружительной скоростью перемещалась зигзагами зыбкие фигуры, и при столкновении их с деревянными бортами фрегаты воспламенялись. Оррант понял, что пессимизм птицы был оправдан – решение приняли за него, и первый бой им предстояло дать, не доплыв до ворот мрачного Санганда. Но царь обрадовался: посреди торжества незнакомых сил вокруг него незримыми стенами образовалось кольцо привычной стихии – войны.

– HephÆsti, – вскричал Оррант, – а Røk!

Первое слово клича «Эфесты, к войне!» звучит немного иначе, чем собственно название народа. Ни позднейшим исследователям, ни тем более современникам Орранта так и не удалось понять, каков механизм реакции эфестов на этот выкрик и почему при его звуках в их организмах происходят изменения, делающие их более приспособленными к бою. Впрочем, воины Орранта были в проигрышном положении – они привыкли воевать на земле, а вести бой с противником, хаотически мечущимся по воде, не умели. Эфесты долго целились в фигуры из луков, но уничтожить их им удалось лишь после того, как странный противник чуть не сжег дотла три корабля. Рассыпая искры, атакующие пали на воду и утонули бы, не прикажи Оррант захватить тела.

Царь лично присутствовал при исследовании трофея и был чрезвычайно удивлен тем, что погибшие во всем походили на эфестов (их, конечно, не вскрывали – иначе сразу убедились бы в разнице внутреннего строения), хотя и были ниже ростом, шире в плечах, а подбородки их украшали пучки волос разного цвета.

– Кто это? – спросил Оррант у гиптов и у птицы, с интересом наблюдавшей за осмотром очередного неудачливого сангандца.

– Это? Люди, – ответила птица.

– Люди? Но и мы тоже люди. И ты называешь своих людьми, и гипты. Что же, – задумался Оррант, – мы все одинаковые?

– Это очень большой этический вопрос, – хрустнув крылом, заметил Темар. – Впрочем, у вас ведь есть и другое самоназвание – эфесты, и у гиптов оно есть. И у нас. А у этих – нет.

– Интересно, – проговорил Оррант, рассматривая обнаженного воина людей. – А что же, – полюбопытствовал он разочарованно, – у них не принято забирать своих мертвых?

– Я бы на твоем месте особенно на это не рассчитывал, – отреагировал Темар. – Если они выйдут забирать, беды не оберешься.

Все получилось не так, как говорила птица, и не так, как думал Оррант. Молчаливое противостояние эфестов и темного замка продолжалось несколько дней. Из ворот больше никто не выходил (лишь златокрылые разумные птицы пролетали высоко в небе, не отваживаясь спуститься поближе, к раненому Темару), но взять могущественную крепость измором эфесты не смогли бы, даже будь их в десять раз больше. Все это время Оррант, заручившись помощью своих хитроумных инженеров, пытался придумать способ попасть внутрь крепости, но не мог: в бойницы цитадели были видны все перемещения эфестов. Оррант не мог поверить, что кампании суждено закончиться так глупо – прийти под стены враждебного замка через коварные воды, чтобы отстоять неделю перед воротами и ничего не добиться! Невозможно. Но и жители Санганда были не в восторге от такого оборота событий – когда перед твоими дверями неделями торчит враждебное войско, занервничать несложно.

3. Предательство и война

Прошло еще две недели. Ленивая осада продолжалась, и Оррант решил отправляться назад (он бы сделал это и раньше, когда б Темар не уверял, что Санганд еще покажет слабую сторону), как вдруг однажды гигантские ворота открылись и перед флотилией предстала лодка, в которой кто-то размахивал белым флагом. Орранту не было известно о практике посылки парламентеров к враждебной стороне, но догадался, что человек не представляет угрозы, и принял его. Взойдя на палубу, человек проговорил что-то и оскалил зубы.

– Чего он хочет и почему угрожает мне на моей территории? – спросил у Темара Оррант.

– Он не угрожает, – ответила птица, – а приветствует тебя.

– Зачем же он обнажил зубы? – удивился Оррант.

– Это знак приветствия и доброго отношения, – ответила птица. – Похоже, у вас в языке нет для этого подходящего слова.

– Не важно, – сказал эфест и сделал такую же гримасу. Посыльный отступил на шаг. – Ну, пусть теперь скажет, чего хочет.

Темар обратился к парламентеру с вопросом. Тот, не переставая улыбаться, сообщил Орранту, что нападение на корабли было ошибкой, о которой Санганд сожалеет, и хочет теперь пригласить предводителя великих мореплавателей за праздничный стол.

– В честь чего праздник? – поинтересовался Оррант. Темар перевел.

– В честь примирения! – отвечал посол.

– В моей стране предводитель садится за стол со своими воинами, – заметил Оррант. – Скажи ему, что один я не пойду.

– Великий предводитель мореплавателей боится, – озадаченно спросил посол, – что люди Санганда готовят ему западню?

– Достойный сангандец боится, – в тон ответил Оррант, нависая над гонцом, – что мореплаватели способны учинить разбой и насилие в доме, распахнувшем им двери?

– О нет, нет, – замахал руками парламентер, и этот жест удивил Орранта, скупого на движения, как все эфесты. – Просто в Санганде живет довольно мало людей, и народ мы небогатый. Вас же под тысячу – где нам прокормить вас всех!

– Справедливо, – рассудил Оррант. – Я возьму с собой пятнадцать капитанов уцелевших кораблей. И птицу – иначе я вас не пойму.

Парламентер произвел серию странных мимических движений, ничего не говоривших Орранту, оглянулся на свою лодку и вздохнул.

– Что ж, – сказал он как будто неохотно, – пускай будет так.

Тогда все капитаны перешли на корабль Орранта и направились следом за лодкой. Когда предводитель эфестов вплыл под могучие темные своды замка, исполинские каменные ворота закрылись за ними. Некоторое время они плыли в молчании и темноте – как вдруг их ослепил сильный свет, исходящий сразу со всех сторон. Когда глаза гостей привыкли к освещению, они увидели, что находятся будто на дне огромной чаши, в центре большого амфитеатра, полного молчаливых людей, каждый из которых держит по яркой свече. С потолка свисали на длинных цепях чаши с горящим составом, испускавшим яркий свет. Прямо на берегу небольшого залива, в который вошли лодка-лоцман и корабль, стоял длинный стол, из-за которого уже приветственно поднимался богато одетый человек. Парламентер вылез из лодки первым и шепнул ему что-то. Тот подошел к спустившемуся на сушу Орранту.

– Разреши, о прекрасный чужеземец, приветствовать тебя в Санганде, – сказал представитель принимающей стороны. – Мое имя Джонар, я хотел бы угостить тебя и показать прекрасные творения Санганда, чтобы ты мог выбрать дары по вкусу.

– Меня смущает их гостеприимство, – негромко проговорил молодой эфест Калэрн.

– Я учту это, – ответил Оррант, и Калэрн смущенно замолчал.

– Мое имя Оррант, – отвечал царь (птица исправно переводила). – Я плыл сюда, ожидая войны, а потому не привез ничего, что мог бы подарить тебе, Джонар.

– Не думай об этом, – кивнул сангандец, – прошу вас лишь снять луки. Ведь вы в гостях.

Оррант задумался.

– Эфесты не расстаются с луками, – сказал он. Лук эфеста – священное оружие, он разделяется на два искривленных меча, соединенных посередине и связанных тетивой, которую эфесты носят на поясе, а запас стрел всегда находится у них в голенищах. – Прости, Джонар, я не могу исполнить твою просьбу.

– Я вынужден настаивать, благородный Оррант. – Джонар склонился. – Мы принадлежим к разным культурам. Если хочешь, я разоблачусь и ты увидишь: в моей одежде не скрыто ничего, что могло бы нанести тебе вред.

– Хорошо же. – Оррант кивнул. Эфесты негромко взроптали, но царь бросил на них взгляд, и они замолкли. Темар опять хрюкнул. – Я первый сниму лук, а остальные, – он чуть дольше посмотрел на спутников, – последуют моему примеру.

Оррант и его люди сняли луки, а подоспевший служитель сгреб их в охапку и унес. Председатель Джонар широким жестом пригласил гостей к столу. Амфитеатр был все так же полон людей, державших свечи, но теперь они, как будто расслабившись, начали говорить. Если бы Оррант на секунду задумался, он бы понял, что поступил очень неосмотрительно. В самом деле, эфестов было шестнадцать, они были безоружны, находились в неизвестном и замкнутом помещении, а потенциальных противников – безусловно, очень хорошо знакомых с географией Санганда, – только здесь были сотни.

Молчаливое пиршество (общались только Оррант с Джонаром) продолжалось достаточно долго, пока наконец некоторые эфесты, опьянев от вина, не стали терять контроль над собой – опрокидывать посуду и цепляться за стол. Оррант сразу заметил это, как и то, что подозрительный Калэрн почти ничего не ел и не пил. Но почему-то вместо того, чтобы насторожиться, Орранту захотелось смеяться. Голова его шла кругом – он не чувствовал себя захмелевшим, из разума как будто убрали мысли, заместив их теплым воздухом. Весело смеялся и Джонар.

– А правда ли, – сквозь приступы веселья говорил он Орранту, – что у вас два сердца?

– Откуда вам это известно? – радостно спрашивал эфест.

– Так мы уже посмотрели одного из ваших! – ответил Джонар.

– Что? – продолжал смеяться царь.

Внезапно Оррант замер, осознав, что не понимает собеседника. Он посмотрел туда, где несколько минут назад сидел Темар, но птицы не было. Тогда царь оглядел стол – и, о ужас! – из всех эфестов увидел одного лишь Калэрна, сидевшего с идиотской ухмылкой на лице. Оррант повернулся к Джонару… но там сидел кто-то другой – человек с взъерошенными волосами и перебинтованной правой рукой.

– Привет, – сказал он Орранту с неприятным торжеством в голосе. – Узнаешь меня, мореплаватель? Я Темар.

Оррант огляделся. Никогда раньше он не чувствовал себя загнанным в угол зверем и лишь теперь понял, каково это – предчувствовать, что скоро прольется кровь. Твоя кровь.

– Что тебе нужно? – спросил Оррант, чтобы потянуть время.

– Ничего, – ответил Темар. – Только вы и ваш корабль.

– Ты думаешь, эфесты уйдут из-под стен Санганда, если вы убьете нас? – спросил Оррант. Вопрос был совершенно лишен смысла: в отсутствие царя никто не стал бы штурмовать цитадель. Рука его тем временем медленно поднималась к фляжке с отваром, который все эфесты носят между сердец – он позволяет им войти в состояние «чистой войны», мидр.

– Во-первых, почему «если»? – осведомился Темар. – Большая часть твоего отряда и так мертва, а мои люди сейчас тщательно изучают их – не так, как ты оглядел представителя моего народа, а досконально. А во-вторых, вы можете находиться у Больших Ворот хоть до скончания моря – у Санганда достаточно запасов, чтоб простоять закрытым тысячу лет.

– Я рад за вас, – ответил Оррант. Затем что было сил он вскричал: – HephÆsti, a Røk!! – и выпил отвар. Слуги Темара уже связывали Калэрна и оттаскивали его куда-то во тьму. Царь кричал одному себе.

Секунду, необходимую отвару, чтоб ударить по той части мозга Орранта, которой у людей соответствует locus coeruleus[15], и подавить ее активность, эфест потратил на то, чтобы понять все и посмеяться над своей наивностью. Ведь рассуждая, что заманивать в ловушку пятнадцать человек из семисот не имеет смысла, Оррант исходил из того, что сангандцы хотят уничтожить его войско, чтобы снять осаду. Теперь стало ясно: эскадра не доставляла жителям замка никакого неудобства[16]. Именно эти жители, каким-то образом перевоплотившись в птиц, приманили эфестов к воротам и оказали показное сопротивление, чтобы имитировать военный конфликт. Зачем? Все дело было в гиптских кораблях и в самих эфестах – в их изучении. Обитателей мрачного острова интересовала анатомия врагов, их технологические достижения – словом, то, что вкупе с таинственными умениями сангандцев могло бы сделать их непобедимыми. Что ж, Орранту оставалось сражаться. Он не боялся смерти, но не хотел погибать глупо.

Читатель готов сравнить эфестов, входивших в мидр, с знакомыми всем берсерками («одетыми в медвежью рубашку», а вероятнее, сражавшимися обнаженными) или ассасинами (по распространенному поверью, творившими свои мрачные дела, отведав гашиша). Сравнение уместно лишь постольку, поскольку с человеком, принимающим внутрь нечто особенное, происходит нечто неожиданное – и только. Те же берсерки, как ведал певец варяжской древности Снорри Стурлусон, были довольно суровыми мужчинами, имели обыкновение в нетерпении грызть край щита, и не взять их было ни огнем, ни железом. В длительных плаваниях воеводы часто отпускали берсерков на берег, чтоб те могли дать этой ярости выход. Эфесты не могли похвастаться ничем подобным: щитов не грызли (если б Оррант и захотел, он бы не смог – щита у него не было), а главное, не становились неуязвимыми, хотя их немалый болевой порог и повышался.

Дети Мирны владели более ценным даром. И без того очень быстрые, под воздействием мидра эфесты перемещались молниеносно. В состоянии «чистой войны» их разум освобождался от других мыслей и служил исполнению одной оптимизационной задачи: уничтожить максимальное количество противников и выжить. Итак, читатель, представь – время замедлилось специально для тебя. Ты окружен врагами. Они хотят тебя убить. Надо выжить. Что ты сделаешь? Что делает Оррант?

Перегибается через стол. Хватает Темара за руку – когда она была крылом, он перебил ее стрелой. Оррант с силой дергает сломанную руку на себя. Темар теряет сознание и заваливается набок. Оррант замечает далеко за спиной Темара проход. Оррант перепрыгивает через стол, опрокидывая Темара, на лету выхватывает его меч, ногой ломает ему шею. Оррант с легкостью вспарывает мягкие тела медленно нападающих людей. Оррант уворачивается от стрел – правда, одна из них попадает ему в плечо (он обламывает ее). Он оценивает, что делают остальные противники, и видит людей с непонятным оружием. Это арбалетчики. Оррант не встречался с арбалетами, но знает, что это мощное оружие. Оррант видит в углу груду луков. Размахнувшись, Оррант бросает неправильный меч Темара в вазу со странным светящимся составом – она раскачивается, расплескивая жидкий огонь на пол и людей внизу. Оррант вспрыгивает на плечи ближайшего противника и, пробежав у него по спине (тот падает), перекатывается к груде луков, выхватывая первый попавшийся. Что ж – уже неплохо: он вернул лук. Сангандцы не знают: чтобы вывести эфеста из строя, надо поразить как минимум одно из его сердец, желательно – левое.

Оррант выхватывает из голенища стрелы и поражает арбалетчиков. Всего у него двадцать стрел, каждая достигает цели. В него попадает еще одна стрела – совсем близко к левому сердцу, Оррант обламывает и ее. Когда стрелы заканчиваются, Оррант разделяет лук. Зажав в каждой руке по мечу, он исполняет «фонтан смерти», willжd mor, и пробивается к двери. Но Оррант все-таки слабеет, а время ускоряется – и вот удар очередного нападающего глубоко рассекает ему грудь, задевая правое сердце. Оррант убивает атакующего и высаживает дверь могучим ударом. Он оказывается в узком проходе под амфитеатром, но нападающих не становится меньше. Отступая по темному коридору, Оррант убивает всех, кто бросается на него. Один из нападающих отсекает ему левую кисть, и Оррант роняет меч. Значит, он потерял лук. Действие мидра почти закончилось. Оррант пропустил все ответвления коридора и чувствует, что сзади пустота. Он оборачивается: позади пропасть – заполненный морской водой колодец внутри острова, на котором стоит Санганд. Все еще быстро движущийся Оррант одним ударом срубает двоим из нападающих головы и, пользуясь замешательством остальных, попавших под кровавый душ, затыкает оставшийся меч за пояс и, сгруппировавшись, прыгает вниз. Когда он входит в воду шестьюдесятью футами ниже, даже ему ужасно больно – эффект мидра выветрился, а обрубок руки ударился о воду. Оррант потерял левую кисть (эфесты – амбидекстры, а потому для него это не меньшая потеря, чем если бы ему отрубили правую руку). В нем сидят два наконечника стрелы. У него в груди открытая рана; плывя, он оставляет за собой кровавый след. Но во-первых, сам он убил не менее сорока человек, а во-вторых, он все-таки царь эфестов – самый лучший воин.

Мы верим, что Оррант останется жив.

…Мальчики, выросшие на берегах Гибралтара – «Скалы Тарика», не боятся нырять с отвесных камней в море, вот и эфесты с берегов Мирны чувствуют себя в воде как дома. У них огромные легкие, и они хорошо ими пользуются. В совокупности с замечательной аэробной выносливостью в лучшие времена это позволяло Орранту проводить под водой до получаса. Но сейчас у него, израненного и уставшего, оставалось не больше десяти минут. Вода была очень соленой, и хотя такая дезинфекция хороша для ранений, глаза он мог открывать лишь ненадолго. Оррант не представлял, можно ли выплыть из внутреннего «двора» Санганда наружу, и устремлялся все глубже, ведомый призрачной надеждой найти подводный тоннель. Злокозненная твердыня, однако, вырастала будто прямо из тела утесов – нигде не было ни пещер, ни сквозных отверстий. Оррант задумался. Рука продолжала кровоточить – она восстанавливалась очень медленно: организм в первую очередь регенерировал ткани сердца; опускаться ниже было очень сложно. «Ведь отсюда должен быть выход? – спросил себя Оррант чуть не в отчаянии. – Откуда-то же берется здесь эта вода!» Море жгло ему глаза так, что, казалось, еще чуть-чуть, и он ослепнет.

Перед тем как в очередной раз зажмуриться, царь все-таки увидел выход. Шахта в центре каменного острова наполнялась морской водой через гигантское отверстие в породе, расположенное еще тридцатью футами ниже. Из последних сил опустившись на девяносто футов под водой, Оррант доплыл до хода и, проскользнув сквозь него, выплыл с внешней стороны острова. Там, осторожно поднявшись на поверхность, он направился к эскадре (плыть по поверхности он мог, практически не прикладывая усилий). На лице его играла недавно выученная гримаса – улыбка, и она была куда красноречивей, чем если бы он дал команду немедленно эвакуировать Санганд.

О, жители твердыни недооценили своих гостей. Конечно, они обстреливали Орранта сверху… но кто мог подумать, что израненный противник спасется из-под столь внушительной толщи воды? Сангандцы толком не умели нырять, совсем не понимали физиологии эфестов и, конечно, не могли предположить, на что способен царь. Поэтому, убедившись, что беглец не всплывает, они выставили охрану и приняли решение атаковать по воде, как раньше. Но Оррант, в одиночку расправившийся с несколькими десятками противников, уже знал, что делать.

Достигнув флагмана, царь поднялся на палубу и без долгих разговоров приказал половине остававшегося войска готовиться к атаке на Санганд; всего там было около шестисот пятидесяти человек. Тремстам пятидесяти эфестам было приказано отплыть на максимальное расстояние от цитадели, не выпуская ее из виду, и приготовиться к защите с помощью гиптского состава, аналог которого известен нам как греческий огонь[17]. Таким образом Оррант предусмотрел две вещи: подготовился к атаке бегающих по воде поджигателей (предположив, что носиться среди чужого огня существам из плоти и крови не так-то приятно) и в буквальном смысле слова сжег корабли за воинами, взятыми в атаку. Теперь они должны были победить.

И тогда триста солдат холодной реки погрузились в воду и последовали за своим военачальником. Нырнув в пещеру, где еще недавно плыл их истекающий кровью предводитель, они проникли во внутренние воды Санганда. Там, без труда сняв стрелами часовых, воины Орранта на крючьях поднялись по камням к входу, из которого он бежал лишь час назад (так эфесты испокон веку карабкались по скалистым отрогам Мирны). Они прошли коридором, где отступал их царь, в гигантскую залу, где бесславно погибли их товарищи. Там уже скопилось войско поднятых по тревоге сангандцев. Паника, возникшая при столь неожиданном нарушении девственных пределов Санганда, помешала хозяевам растащить эфестов по укромным ловушкам – и закончить на этом экспедицию Орранта. Вместо этого полторы тысячи боеспособных сангандцев облачились в сияющие доспехи и выстроились в церемониальном зале, надеясь эффектно разобрать чужаков по косточкам. Воины Мирны, ошеломленные и озлобленные коварством врага, не стали этого ждать: они выпили мидр и развернули «фонтан смерти». Сангандцы сопротивлялись мужественно, но шансов у них уже не было.

Эфесты истребили всех.

4. Ehr’quán. Начало истории

«Встречать» гостей вышло не все население замка. Санганд был велик и, подобно любому большому поселению, глубоко уходил корнями в подсобную инфраструктуру. В военном столкновении нет толка от поваров и прачек, а резать мирное население эфесты считали ниже своего достоинства. После решающей битвы в зале они группами разошлись по замку, окончательно санируя помещения и разыскивая отряды, рассчитывавшие использовать против захватчиков знание местности. Оррант взял на себя ту часть замка, что показалась ему укрепленной лучше всего. Еще во время осады гипты заметили: внутри основного замка располагался еще один, поменьше. Возможно, в нем находился некий фортификационный центр водного города? Ведо`мый пылом битвы, Оррант отправился на штурм загадочного сооружения.

Штурм не понадобился. Эфесты более не встречали сопротивления – Санганд как будто вымер. Они достигли малого замка, прошли внутрь и рассредоточились, обнаружив, что защитники отошли и отсюда на охрану дальних подступов. Тщательно обследовав помещения, воины выстроились у высоких – в три роста – деревянных дверей с искусной резьбой, изображающей битвы, странных животных и людей. «Здесь скрываются легкие зла, отсюда оно дышит», – понял Оррант. Он толкнул створку плечом, и она плавно отворилась, будто приглашая войти в недобрую причудливую сказку. За дверью было темно, лишь свечи горели по стенам. Оррант собирался уже сделать шаг вперед, но двое воинов остановили его. Он развернулся:

– В чем дело?

– Ты ранен, царь, – отвечали эфесты. – Ты сделал многое. Теперь пойдем мы.

– Вы не можете ослушаться меня, – сказал Оррант. – Я пойду первым.

Тогда один воин возразил Орранту старинной формулой, которую проще всего передать так:

– Ægnan is before Command, – то есть «Существование Эгнана, воплощенного в военачальнике, важнее, чем приказания этого военачальника». Оррант отошел в сторону.

Несколько эфестов вошли в двери и пропали. Вначале их голоса были слышны, но постепенно они становились все глуше и глуше, словно на них наваливалась гигантская подушка, а затем раздался звон, и мимо Орранта пролетело несколько крупных осколков, как будто кто-то ударил молотом по гигантскому зеркалу. Оррант дернулся было вперед, повинуясь военным инстинктам, но вовремя остановился.

– О Мирна! – вздохнул кто-то за его спиной.

Оррант подобрал осколок. На нем запечатлелась часть лица воина, который остановил его. Перед смертью его что-то очень испугало.

– Санганд так и будет забирать наших лучших людей? – пробормотал царь. – Они раскололи зеркало… или сами превратились в зеркала!

Орранту было интересно войти в таинственные двери, но оказаться на полу в буквально разбитом состоянии после всего, что он перенес, – нет. В сокрушенной задумчивости царь стоял над тем, что осталось от погибшего товарища, когда его осенила странная идея. Он закрыл двери и принялся изучать резьбу. Слова, вившиеся по поверхности узором, были ему непонятны, но изображения выглядели весьма красноречиво, в особенности фигура входящего в высокую арку человека с выраставшими из спины крыльями. Оррант приказал воинам ждать и отправился назад. Он вбежал в зал торжеств, где еще недавно его войско посекло упорно, но бессмысленно сопротивлявшихся сангандцев, и оглядел трупы врагов, которых эфесты, по обыкновению, сложили аккуратными грудами. Ему понадобилось некоторое время, чтобы найти Темара, и пришлось приложить немалые усилия, чтоб вытащить тело наружу. Взвалив его на плечи здоровой рукой, Оррант все так же бегом вернулся к высоким дверям, раскрыл их… и кинул Темара в тьму. Они подождали.

Постепенно комната осветилась. Внутри круглой залы не оказалось ничего, кроме осколков эфестов-разведчиков, да еще – прямо посередине – выраставшего из пола массивного зеркала в каменной оправе, инкрустированного драгоценными камнями. Обойдя человека-птицу с неестественно свернутой шеей, эфесты осторожно приблизились. Они ожидали атаки, но комната была безмолвна, хотя зеркало отражало их перемещения с некоторым запозданием, будто наблюдая. Оррантом овладели смешанные чувства. Он устал и был рад, что больше не придется ни с кем биться на незнакомой территории (он уже расплатился за наивность всеми командирами и кистью, которая никак не могла отрасти). Но вдруг Оррант понял: он ожидал, что их плавание закончится чем-то более значительным, чем захват замка в далекой неприветливой земле. «В конце концов, – подумал царь невесело, – что мы получили? Гигантский дом посреди гигантской лужи. Зачем? Потратить остаток жизни и основать здесь новое поселение? Санганд слишком далек от Эгнана, чтоб стать нашим форпостом». Царь решил отступать. И тут зеркало помутнело. Прямо в его центре открылись алые глаза и рот.

– Эй, ты! – обратилось зеркало к Орранту. Оррант резко обернулся. – Как тебя зовут?

– Я Оррант, – ответил военачальник. Охваченный любопытством, он подошел ближе к говорящему предмету. – А ты?

– Хм, – пробормотал предмет. Красные глаза закрылись, и некоторое время зеркало как будто пережевывало имя эфеста. – Оррант. Понятно. А я… ну, скажем, Speculum Sacramentum[18]. Что ты здесь делаешь, Оррант? Зачем ты приволок сюда Темара?

– На дверях был изображен человек, похожий на него, и я решил, что только таким, как он, разрешен доступ к тебе, – сказал Оррант немного растерянно.

– Остроумно, – ухмыльнулось зеркало. – Таким, как он, только живым. А этот недостаточно жив. Скорее мертв.

– Так это я его и убил, – пробормотал Оррант. – Но почему тогда ты… разрешил нам войти? И как ты понимаешь меня?

– Вам очень хотелось внутрь, – ответило зеркало с ленцой. – Иначе ты не стал бы лично таскать труп и жертвовать своими людьми. Вот я и решило вас побаловать. Я понимаю все языки, а ваш слишком прост. Да и сами вы, похоже, довольно недалекие.

– Что?! – вскричал Оррант, хватаясь за меч. – Замолчи, или я тебя уничтожу! Не для того я приплыл сюда за сотни лиг, чтоб слушать оскорбления от каменной поделки!

– Во-первых, – хладнокровно возразило словоохотливое зеркало, – ты не знаешь, как меня уничтожить, а вот мне разрушить тебя, как и твоих приятелей, не составит труда. Во-вторых, не в твоих интересах вредить мне – ведь я единственный шанс разнообразить безрадостную и бессмысленную жизнь твоего рыболовецкого народа.

– Это ложь! – горячо возразил царь. – У эфестов нет недостатка в радости… и в смысле.

– Да неужто? – поинтересовалось зеркало и усмехнулось, довольное собой. – То-то ты поплыл черт знает куда искать на свою селезенку приключений. Знаю я этот ваш смысл. Побегать наперегонки, пострелять из лука, поплавать, побороться. Одна сублимация.

– Что? – не понял Оррант.

– Ничего, – отмахнулось зеркало. Внезапно оно стало прозрачным, как листок чистейшей слюды, и сквозь него эфесты увидели – с высоты птичьего полета – гигантский бурлящий город, не похожий ни на что виденное ими до этого. Затем изображение исчезло.

– Что это? – спросил царь эфестов тихо.

– Это Камарг, – ответило зеркало с таинственным лукавством, явно довольное произведенным эффектом. – Великая метрополия людей, самый большой город мира. Пройдя через меня, вы выйдете в Камарге.

– Почему мы должны тебе верить? – спросил Оррант с прочувствованным подозрением. – Люди оказались лживыми и подлыми, а уж вещи, созданными их чародеями, тем более таковы.

– Все верно, – с удовлетворением согласилось зеркало. – Но мне интересно, что получится, если ты со своими людьми попадешь туда.

Оррант отступил.

– Но ведь мы враги, – сказал он, не веря своим ушам. – Ты должно охранять столицу.

– Пожалуй, – ответило зеркало, подумав. – Но мне скучно, эфест. В быстром убийстве нет удовлетворения – куда интереснее открыть дорогу будущему, чтоб оно, как скорпион, убило себя само, ужалив в спину. Прощай, Оррант.

Красные глаза погасли, и перед Оррантом открылась дорога в великий Камарг. Этот день эфесты называют Ehr’quán, словом, заимствованным у гиптов и означающим «Начало истории». С этого дня начнется летосчисление Ура. Камаргиты принесут его в изуродованные человеческой хитростью колонии, эфесты вернут в Эгнан, а ничего не понимающие гипты добавят в свои хронологические системы. Конечно, и дотоле у народа холодной реки, как и у стражей подземных богатств и у людей, были способы отмечать время[19]. Эфесты отсчитывали историю от объединения и основания Эгнана, гипты – от дня завершения последнего Великого дворца, ну а люди – от даты, записанной на красном камне библиотеки Камарга (именно поэтому их история начинается сразу с 1500 года). Но именно Ehr’quán – дата, с которой судьбы всех этих народов связаны нераздельно. В истории Ура будет еще один такой день; его назовут – правда, ненадолго, – Dath’quán.

…Что ж, Оррант повернулся к отряду и выговорил:

– Я не знаю, что ждет нас. Возможно, зеркало лжет и впереди нет ничего, кроме гибели, пустоты и забвения. Но я пойду вперед.

– И я, – сразу же ответил каждый из эфестов.

– Один из вас останется уведомить остальных, – сказал Оррант, не ожидавший другой реакции. Он почему-то почувствовал, что странная гримаса, впервые увиденная на лице сангандского парламентера, помимо воли появилась на его лице.

На этот раз все эфесты молчали. Оставаться не хотелось никому. Тогда Оррант выбрал самого младшего, приказал ему вернуться и сообщить, что царь ушел, но непременно вернется, что в течение пяти лет распоряжения будет отдавать Борани, а если царь не вернется по истечении пяти лет – пусть Борани назначит по своему усмотрению наместника, пока сын Орранта не войдет в возраст. Кроме того, Оррант переименовал Санганд на эфестский манер (это название – «Cairn-ha-thyrvaet», «Дом среди предательской воды», не прижилось) и велел двум третям членов экспедиции остаться в нем навсегда. В подтверждение своих слов Оррант отдал юному эфесту свою пустую фляжку из-под мидра и, вознеся слова надежды Мирне, вошел в сумрачное зеркало. Остальные последовали за ним. Сердца Орранта бились в тревожном ожидании, но Speculum Sacramentum не обмануло. Они вышли на центральную площадь Камарга.

Если читателю не случилось провести детство и юность в пыльном уездном городке N, а затем приехать оттуда в какую-нибудь столицу, ему не понять, какие чувства охватили эфестов. Их смятение объяснялось двумя причинами: во-первых, на них никто не обращал внимания, а во-вторых, им хотелось обратить внимание сразу на все.

Люди сновали во всех направлениях одновременно, и невозможно было различить в этом хаотическом мельтешении хоть какой-нибудь порядок. Оррант скоро приметил, что никто из камаргитов не бегал туда-сюда бесцельно, хотя поначалу так и могло показаться… нет, просто у них было много разных дел. Для эфестов это было нехарактерно – они занимались чем-нибудь одним и, лишь завершив одну задачу, принимались за другую. Здесь же все происходило сразу, так, словно другого шанса закончить начатое не представится. В небе лениво проплывали существа с гигантскими разноцветными крыльями, как у стрекоз, – их поведение было понятнее всего эфестам, разве что воины Мирны не умели находиться в воздухе, а стрекозы умели и не удивлялись своему умению.

– Что же мы будем делать? – негромко спросил один потрясенный воин. Никто не отреагировал на звук незнакомой речи, кто-то нечаянно толкнул Орранта и, пробормотав что-то под нос, деловито побежал дальше.

– Историю, – ответил Оррант.

Он хотел сказать еще что-то, но передумал и замолчал.

II. Камарг: снести голову

1. Энрике Валенса на том берегу

Очень странное выражение было на этом лице. Если лицо с такими чертами могло быть счастливым, то, наверное, это было выражение счастья, но человек не двигался и не дышал, то есть был мертв, и уточнить у него насчет счастья не было никакой возможности. Старик Энрике Валенса подумал было, что ему мерещится и что виноват низкий прибрежный туман, пришедший с междузе`много моря и накрывший столь знакомую рыбаку грань между небом, водой и землей. Но он был слишком стар, опытен и знал: в прибрежном тумане мерещится не только морок – существуют там вещи слишком опасные, чтоб им позволены были четкие очертания.

Энрике подтащил лодку к камням, удовлетворенно кивнул, узнав берег (а подумал-то, что заблудился в тумане), накинул веревку на камень и пошел к мертвому. Сел возле него и, тихо мыча старинную рыбацкую о волне, буре и парусе, принялся смотреть. Руки человека были сложены крест-накрест на груди, а ладони подняты к плечам и сомкнуты, как будто он сжимал в них что-то: свиток и жезл, плеть или рукоять кинжала… Энрике загляделся, раздумывая: может ли мертвый сжимать руки или все-таки успевает расслабиться? Человек не помогал найти ответ: лицо его было совершенно безмятежным. Да, понял Энрике: не счастье то было – безмятежность.

Удивительна была и одежда мертвого. По эту сторону тумана Энрике никогда не встречал черного цвета, привычного на берегах, с которых приплывал. Здесь не было ни черных скал, ни черной земли, ни черного угля, ни черной кожи, ни черных тканей. У этого же одежда чернела, как уголь. Значит, решил рыбак, он с той стороны тумана, как и я. Да только как он сюда попал – живым или мертвым? Старик уже знал, что берега без черного цвета известны ему одному. В первый раз он приплыл сюда, увидев в море непонятное изумрудное существо, переливавшееся перламутром, оно как будто направляло его курс, призывало последовать тем же путем. Тогда-то старик не раздумывая и пошел в глубь воды. Ушел в море следом за изумрудной тенью, но в конце концов вплыл в туман и сидел в нем, пока не заболела душа, пока не взмолился: «Отпусти ты меня, демон!» И лишь тогда смог вернуться, как будто оставил духа на этом берегу, исторг из себя загадку океана.

Но видно, не до конца исторг и потому часто возвращался сюда. Правда, рыбак никогда ничего не брал здесь – боялся, и выходит, боялся не зря: это был берег смерти. Вот и черный человек был мертв, хотя и не принадлежал этим берегам. «Наверное, умер не в первый раз», – почему-то подумал старик и сам удивился. Как это – не в первый? Но иначе откуда было на его лице взяться этой… безмятежности? Старик решил посидеть рядом и подумать, так ведь принято поступать с мертвыми: сидеть, провожать их и думать. Энрике даже решил, что ему не жалко было бы отдать этому в черном свою лодку, чтоб он уплыл на ней куда-нибудь, куда понесут его волны, может, по ту сторону тумана, а может – просто в океан. «В океан смерти», – подумал старик, который всю жизнь был рыбаком. Его море было океаном смерти, и это он тоже знал.

А мертвый все лежал не шевелясь, как и положено мертвому, и Валенса решил, что умирать несколько раз могут не только трусы, потому что мертвый не был похож на труса, он был похож… Тут Валенса замешкался и, немного потоптавшись мыслями на месте, перестал думать об этом, а стал вместо этого думать о многих смертях. Так вот умирать несколько раз, наверное, когда-нибудь уже и не страшно, и не больно – постепенно привыкаешь. Только все же не ко всему, продолжал размышлять Энрике. Есть потери, к которым не привыкаешь. Он вновь посмотрел на мертвого. Что он потерял, когда оказался здесь? Кого?

Но безмятежное лицо не выражало ничего, кроме безмятежности. Будто говоря: никого я не терял, плыви себе подобру-поздорову, рыбак Энрике Валенса. Старик усмехнулся, отвернулся от лежащего (почему-то представил, как тот откроет глаза, и не захотел на это смотреть) и принялся изучать туман. «Заберу-ка я его с собой обратно, на тот берег, – думал старик. – Негоже так, молодой ведь еще, вон волосы какие черные, ни одного седого… Только слишком много на нем было ран, вот он и умер». Тут Энрике все-таки вернул взгляд на мертвого и рассмотрел его попристальнее. Но на простом и красивом черном одеянии – на коже дублета и на остальной одежде – крови не было. Старик хмыкнул.

Туман переместился, и лицо мертвого человека стало от этого как будто грустным. Безмятежность ушла, будто ровный сон сменился мыслью о необходимости… необходимости… Валенса отвернулся. Это непростой человек, вдруг понял он с уверенностью, простой бы не лежал здесь один, мертвый, скрестив руки на груди, так, как будто выпал вместе со снегом времени на этот берег, но время истаяло, а он остался. И одежда непонятная. Валенса не видел такой на современных людях. Человек был закрыт своей одеждой почти полностью, если не считать непокрытой головы. Добавить плащ с капюшоном, маску и перчатки, и получится не человек, а убийца. Кусок тьмы. Эх…

Валенса вновь повернулся, мучимый любопытством: память его хоть и привыкла удерживать в своих пределах зыбкие контуры ориентиров и береговых линий, а образ черного силуэта сохранить не смогла, и ему захотелось в последний раз взглянуть на странного мертвеца.

…Взглядом, на который он натолкнулся, можно было прокладывать горные туннели. Никакой безмятежности на лице уже не было: недавний «мертвый» сидел на берегу и разглядывал Валенсу так пристально, как будто это рыбак был в ответе за берег, за туман, за океан и за то, что вокруг нет черного цвета, кроме как в волосах незнакомца и в его одежде. Как и в какой момент он сел, Энрике не уследил. Сзади не донеслось ни звука. Не хрустнула ракушка, не прошуршал песок. Ни вдоха, ни выдоха. Дышал ли он вовсе?

Старик, кряхтя, поднялся с земли. «Жив, значит?» – подумал он, не пытаясь говорить вслух. Человек тоже встал текучим и легким движением, в котором, впрочем, ощущалась осторожность – как бывает, когда не хочешь наступить на больную ногу; только чужаку, похоже, больно было везде. Чуть резче, чем надо, дернулась правая рука и принялась проверять стальные заклепки узкой манжеты на левом запястье. Плотно сжатые бескровные губы разомкнулись и вымолвили:

– Полагаю, ты знаешь, где мы, добрый старец?

Это было утверждение. Валенса смотрел в глаза мертвого и видел время, смерть и лед.

– Издалека прибыл, выходит… – пробормотал старик. – Не знаю я. Нигде это.

Он как-то даже усмехнулся внутри себя, подумав, что, если б мог, похлопал бы мертвого по плечу. Ничего, мол, разберешься. Но и эту мысль не стал додумывать Энрике Валенса, повернулся, отвязал лодку и покинул Коста-делла-Морте.

2. Вступление в Камарг: Nessun dorma[20]

Yet each man kills the thing he loves,

By each let this be heard,

Some do it with a bitter look,

Some with a flattering word,

The coward does it with a kiss,

The brave man with a sword.[21]

The Ballad of Reading Gaol. Oscar Wilde

Населенные пункты Белой Земли были обнесены стенами, часто и не в один ряд (самым замечательным исключением из этого правила стал Эгнан, столица эфестов). Вот и сейчас мы бы и рады сказать, что перед нашим взором – вернее, перед взором всадника, раскинулся город, но радоваться рано. Перед нами стена, за нею еще одна, а прибыли мы к ним по зимней дороге (сейчас на дворе сезон, называемый «снег»[22]), в этой части точно так же обнесенной стенами, – сравнить эту картину можно с рукавом, опущенным в карман. Путнику по прибытии деться некуда, разве что развернуться и ехать назад, но по давней традиции не это является целью движущегося из пункта А в пункт Б. В нашем же случае в пункт К: за высокой стеной, где через каждую стадию установлены в башнях титанические шишки со стеклянными шарами наверху, находится величайший полис материка Ур – город-государство Камарг, названный Тысячеруким, ведь Камарг – метрополия тысячи колоний, одна из которых – Рэтлскар.

Всадник, одетый с ног до головы в черное и укрытый от света звезд обширным капюшоном тяжелого плаща, повел головой влево и вправо, озирая стену города, в несколько раз превосходившую по высоте стены, обрамлявшие дорогу. Богатство, неприступность и угрозу увидел он, увидел, как сияние звезд отражается в стеклянных шарах, – и ни одна крыша не выглядывает из-за стен. Только торчит мрачной дымовой трубой, упирается в небеса цилиндрическая башня – темно-серая в ночи, но днем (это всадник знал по прошлым визитам) видно, что кирпичи в ней из тяжкого черно-красного теста, скрепленные яичным желтком и ласточкиной слюной. Раствор этот, как и башня, был большим камаргским секретом. Всадник уважительно кивнул, протянул руку и стукнул рукоятью плети в бронзовые ворота, на которых сейчас было изображено злое лицо, окруженное подсолнухообразными лепестками. Днем лицо – если приходил его черед показываться на воротах[23] – горело алым, ведь то был образ Красного Онэргапа, которому поклонялись камаргиты[24]. Нам не видно лица всадника, и мы не знаем, что он пробормотал, глядя на красный подсолнух, – поприветствовал его, усмехнулся, нахмурился или просто задержал взгляд чуть дольше, чем сделал бы человек, видевший его не впервые.

Ворота не спешили реагировать на стук, но когда все-таки решились, одна Онэргапова глазница со скрежетом отверзлась, и в бронзовой дыре тускло высветилось мутное бельмо. Бельмо молчало: ни «Кто?», ни «Закрыто», ни «Покажи лицо» – ничто не донеслось с той стороны ворот. Молчал и всадник. Через несколько минут изучения капюшона, под которым так и укрывался от ночной прохлады пришелец, обладатель бельма что-то решил и заскрежетал рычагом, затем еще одним. Раздалась серия щелчков, как будто кто-то гигантскими железными пальцами ущипнул что-то ржавое, и огромная створка со скрипом приподнялась, открывая путь.

– Входи, гость, – проскрипел изнутри голос, смазанный не намного лучше, чем подъемный механизм ворот (что удивляло: у Камарга хватало средств на содержание парадного входа в порядке; видимо, скрипучие детали держали в хозяйстве специально, чтобы производить на пришельцев тягостное впечатление).

– Благодарю тебя, – учтиво отозвался всадник, направив огромного вороного вперед.

Обладатель бельма попятился, пропуская гостя. Всадник спешился, а ворота сами закрылись у него за спиной. Ночной гость откинул капюшон, посмотрел на привратника сквозь прорези глухой серебряной маски, а затем снял и ее. Ночное вторжение пока ненамного приблизило его к городу: он оказался в кармане между двумя впускными щитами, в своего рода привратницкой Камарга. Не миновав человека с бельмами, он не мог попасть в Камарг.

– Гильдиям, послам, колониям и знати назначено свое время прихода посреди дня, дабы сохранялся закон, – констатировал уложения бельмовладелец, – а ночью город спит и не желает, чтоб его тревожили. Тот, кто приходит ночью, всегда враг, если не докажет обратного. Для получения свободы Камарга[25] до`лжно состояться беседе.

– Что ж, пускай беседа, – легко согласился прибывший, потрепал по шее неприветливого жеребца, и тот тихо отошел к стене, где выгнул дугой упругую шею и принялся буравить взглядом стыки камней.

Договорившись, привратник и всадник направились не сквозь второй, закрытый, щит ворот, а вбок, в тело стены. Спокойствие странника свидетельствовало о том, что он не видел в камаргском законе допуска ничего предосудительного или неожиданного. Иначе и быть не могло: весь материк знал, что неприступную столицу охраняли пуще зеницы ока; в меру сил охрану Камарга копировали колонии и немногие оставшиеся независимыми города. Но что-то в этой встрече было не так. Во-первых, пришелец явился среди ночи – когда от визитеров ничего хорошего не ждут. Во-вторых, его среди этой самой ночи впустили. В-третьих, был он один, а путешествовать в одиночку на дальние расстояния даже в эти благословенные времена решались лишь эфесты, и то нечасто. В-четвертых, прибыл человек верхами, а ведь Всадников на материке уже давно не оставалось, и значит, это не мог быть Всадник. А в-пятых, странным (уже с точки зрения путешественника) было то, что обладатель двух образцовых бельм на глазах оказался женщиной… если так можно назвать согбенную старуху, обмотанную тряпьем и похожую на женщину лишь тем, что тряпье это напоминало женскую одежду, а не мужскую.

– Что ж, – нарушил молчание всадник, которому надоело, что его периодически окатывают немигающей мутью сваренные всмятку белки, – почтенная дама помогает привратникам наводить порядок? Пришла подмести полы, пока бравые защитники Камарга улеглись прикорнуть на часок-другой?

Они дошли до поворота и свернули в небольшое помещение.

– Садись, – проговорили белые бельма, указывая на скамью у стены и не реагируя на насмешку. Освещаемая всполохами жидкого пламени в очаге привратницкая не могла похвастаться другой мебелью, кроме наскоро сколоченного сиденья. Всадник отметил это обстоятельство с удивлением, но все-таки сел. Скамья жалобно хрустнула.

Привратница в несколько приемов повернулась к приезжему спиной, с явственным скрипом согнула и без того согбенную спину и принялась возиться с углями.

– Не худо бы ей обернуться… и обернуться прекрасной девой, – пробормотал всадник, прислоняясь спиной к стене и удобно вытягивая ноги. Так и не дождавшись ни продолжения «беседы», ни двойного «оборачивания», он плотнее укутался в плащ и закрыл глаза. Его поза выражала готовность перетерпеть неприятную рутину.

– Тебе надо ответить на вопросы, путник, – нарушила молчание молочноглазая старуха, не поворачивая зернистого лица и не видя, что приезжий вздрогнул, как будто его резко разбудили. – Тебе надо проявить уважение городу.

– Так задавай же свои вопросы, добрая женщина, – немного раздраженно предложил всадник, – если только уважение не заключается в том, чтоб истомить меня тут, как пирог в печи.

– По какому делу ты приехал сюда?

– Путешествую и собираю… разное.

– Ты не грабитель?

– О нет, нет. Забираю лишь причитающееся.

– Ты не убийца?

– Нет. Но пришлось и убить одного-другого.

– Ты знаешь, кто охраняет Камарг?

– Всем известно об Алой Тысяче. Доводилось слышать и о личной охране Высокого тарна, о его прославленных лучниках. Правда, ничего мне не говорили о пожилой даме со скрипучей поясницей, да и приехал я не к охранникам, сколь бы разнообразны они ни были.

– Знаешь ли ты, что за всю историю Камарг ни разу не был взят?

– Да неужто? – усмехнулся посетитель. – А медзунамский уроженец, номад Бетурубис Быстрый со своим хитроумным заклинателем камня по имени Сарти? Или прекрасноликий Гер Даэза, явившийся из Ламарры и сжегший Кемерги чуть не дотла? Впрочем, ты, наверное, не знаешь об этом: тому уж тысяча с лишним лет. Не станем вспоминать и об Эзларо по прозванию «Колесница судьбы» (Джаггернаут) – он мог бы захватить город, если б не получил того, что хотел…

– Меня зовут Бабу`шка, – непоследовательно ответила на это молочноглазая старуха так, будто это что-то объясняло.

– Бабу`шка? – переспросил всадник. – С длинным «у»? Хм… Благодарю за шутку, Гвидо, – непонятно добавил он.

– Бабушка знает о Камарге все, – с горькой обидой проговорило мамалыжное лицо. Старуха повернулась к собеседнику и, тяжко опустившись на пол около очага, стала окончательно похожа на груду старых лохмотьев. – Тебе известна история города. Это часть уважения. Зачем ты здесь?

– Осмотреться, – отвечал всадник лаконично. – Кажется, мы уже выяснили?

– Ты бывал в Камарге раньше?

– Приходилось… бывать.

– Когда?

– Давно. Тебя тогда еще здесь не было, а ворота не скрипели.

– Делал ли ты зло в свой прошлый приезд?

– Я не чинил зла Камаргу. К сожалению, не могу сказать, что Камарг ответил мне взаимностью.

– Так ты здесь для мести?

Человек в черном задумался.

– Нет, – отвечал он спустя какое-то время, – я здесь по делам, а месть – это развлечение, да еще и сомнительного характера.

На сей раз замолчала старуха. Довольно долго в каморке слышалось лишь ее сдавленное, с присвистом, сопение и треск углей в очаге. Прибывший же не только не издавал звуков, но, кажется, даже не двигался.

– Ты откровенен со мной, доктор Делламорте, – заявила наконец обладательница странного имени и вперила в гостя опаловые глаза, которые по законам офтальмологии и здравого смысла не могли видеть ни самого пришельца, ни его занятий и имен. – Это тоже часть уважения.

– Доктор? Делламорте? – переспросил тот с некоторым подозрением. – Откуда ты взяла эти странные прозвания?

– Ты едешь с Берега Смерти и несешь смерть. Да и одежда на тебе цвета смерти, – охотно пояснила Бабушка. Она облокотилась о колено, подперла длинный подбородок желтым кулаком и обкатывала несуществующим взглядом глазных яблок контуры гостя – настолько, насколько их позволял проследить плащ, сливавшийся с темнотой углов привратницкой.

– А-аа, – протянул всадник, – все ясно. Камаргиты заменили боеспособную стражу на отставную ясновидящую, – он разочарованно вздохнул. – Печально. Никогда не знаешь, какую личину в следующий раз обернет к тебе упадок некогда великого города.

Старуха расплылась в довольной улыбке: похоже, пришелец ей нравился.

– Я стою целого гарнизона, – сказала она. – А ты интересный гость, и я покажу тебе, как с самого дня Избавления охраняет великий Камарг ясновидящая Бабушка.

– Пойдем, – легко согласился «доктор Делламорте» и, не поинтересовавшись «днем Избавления», проследовал за Хароном в юбке. Вопреки ожиданиям, они двинулись не обратно в коридор, а куда-то в темный угол привратницкой, где обнаружился еще один ход.

Пройдя очередным сплетением коридоров, компаньоны остановились на развилке. Вправо тянулся проход, вырезанный как будто в горном хрустале с вкраплением драгоценных золотоносных жил, пульсирующих светом. (Разного рода прозрачные материалы, похоже, пользовались большой популярностью у камаргских строителей, использовавших всевозможные слюды и стекла в промышленных количествах.) Бабушка медлила.

– Ты ждешь от меня выбора пути? – неприятно улыбнулся всадник.

Старуха стояла пнем и молчала.

– Я не пойду в стеклянный коридор, – скучающе заявил гость. – Он очень красив, но ему подобает располагаться в холмах эфестов. А следовательно, эта ловушка из детских сказок… ведет во внешний круг города и отведена для крестьян и купцов, которым не дозволено осквернять видом своих сельских физиономий парадные ворота Камарга. И твои… м-м-м… светлые очи.

Бабушка никак не показала, что эти слова могут сдвинуть ее с места.

– Вперед, почтенная привратница, – с намеком на нетерпение пояснил гость то, что не желала понять не вполне ясно видящая. – Чем скорее мы покончим с формальностями, тем спокойнее будет твоя ночь.

И они пошли вперед по очередному темному коридору, в конце которого высокого, черного и острого всадника и покосившуюся пыльную старуху, словно выметенную из-под дивана, ожидала очередная комната.

– Посидим, ночной ворон, отдохнем теперь и здесь, – проговорила Бабушка каким-то новым тоном, вошла в проем, лишенный двери, и, угрожающе скрипнув суставами, снова опустилась на пол.

– Во имя Иоганна Хризостома[26], – воскликнул Делламорте без восклицательного знака, однако проследовал внутрь и, повинуясь приглашению, расположился на высоком табурете. Другой мебели почему-то не было в заводе и тут, разве что табурет (который тоже злобно заскрипел, стоило пришедшему опуститься на него) являл собою следующую ступень эволюции мебели после страшной скамьи в привратницкой. Бабушка тем временем, будто не довольствуясь своей слепотой, обвязала глаза тряпкой.

– Так лучше видно, – пояснила она и принялась вдохновенно молчать.

Молчал и Делламорте. Испытания, связанные с необходимостью миновать стены, чтобы оказаться внутри Камарга, он принимал стоически и теперь, уперев в поперечную перекладину табурета затянутую в ботфорт ногу, поудобнее устроился и принялся рассеянно поправлять матово блестевшие в свете очередного хилого очага заклепки на левой манжете. Он ждал.

– Вижу, ты сидишь, – начала Бабушка.

– Случается со мною и такое, – благодушно отозвался «доктор» с бесконечным терпением, не иссякающим у подобных людей, когда они решают почему-нибудь смириться и склонить гордую голову перед ходом минут.

– Ты одет по-другому, – продолжила старуха.

– Подобно всем приличным людям, я имею привычку иногда переодеваться, – заметил всадник, кажется, приготовившийся как следует развлечься во время сеанса ясновидения.

– На тебе одеяние цвета ночи, как сейчас… – продолжила Бабушка, которой ничуть не мешали комментарии «беседуемого». – Но такого я никогда не видела. Это не наш сюртук… не вижу застежек… блестящие отвороты на груди, сзади длинные хвосты. Как стриж. Сидишь в глубоком кресле. Ты совсем молодой.

– Хм. – Делламорте скрестил руки, пристальнее вглядываясь в старуху, и отметил не без одобрения: – Интересно. Ты далеко смотришь.

– На тебе белая сорочка, всадник, белая, как лед, и под воротником кусок материи странной формы – как будто из ткани сделали бабочку. И вот ты тянешь эту бабочку за крылышко, и она… уже не бабочка. Она спускается тебе на грудь двумя концами, а ты вынимаешь из кармана большой орех из зеленого стекла…

– Это изумруд! – неожиданно для себя вступился за камень всадник.

– …открываешь его и достаешь маленький шарик цвета старой травы. Ты тихо говоришь «Vincerò», но в голове у тебя нет слов, а только клубится разноцветной пыльцой музыка. Я не вижу сквозь нее.

– Вот и хорошо, – подвел черту приезжий, поднялся и снял со старухи повязку. – Видишь, я мирный человек. Одеваюсь в белое, не ношу доспехов, играю травяными шариками. Пойдем? Иначе мой конь устанет ждать и для развлечения вылущит твои коленки.

Последняя фраза проняла привратницу: она ухватилась за ногу Делламорте, оперлась на предложенную им руку и поднялась с пола (доктор с удовлетворением отметил, что, вставая, адская старуха содрогнулась). Однако на этом их маршрут, похоже, не заканчивался: ясновидящая завела пришельца еще в несколько помещений, где постепенно менялись и предметы меблировки, и убранство. Пришел черед сесть на стул, потом на деревянное кресло; его сменило кресло с мягким сиденьем, а затем появилась парчовая обивка и тонкая резьба (вся эта мебель, впрочем, шаталась и ныла при исполнении своей непосредственной функции). В последней комнате, где терпение Делламорте все же исчерпалось, «беседе» предстояло продолжиться на настоящем, хоть и стеклянном троне, но всадник заупрямился и к трону не пошел.

– Довольно, – заявил он, сводя брови. – Мне надоели фантазии, сны и попытки уличить меня в противокамаргских деяниях: кажется, мы прошли уже половину крепостной стены. Я чист перед городом, как младенец, как этот ваш Высокий тарн, да ведет его за руку… кто-нибудь – кому он там сейчас поклоняется.

– Убил, – ответила старуха медленно. – Убил старика, взял две книги, потом другого, в поле, пришел к нам. Женщин считаю… одна… другая…

Делламорте протянул закованную в перчатку руку и аккуратно взял старуху за горло.

– Вероятно, благовоспитанные люди так не поступают, – заметил он, – но если мы сейчас же не пойдем назад, насчитаешь на одну больше.

Старуха замахала руками и показала – пойдем, мол. Всё. Всадник отпустил ее и повернулся, чтобы идти.

– Hexenmeister![27] – прошипела в спину доктору Бабушка, с неожиданной стремительностью догнала его, схватила за запястье и протащила несколько шагов. Они, как добрые знакомые, встали рядом на краю обширного круглого зала, странный белый пол которого покрывала солома. – Знаешь, что это?

Делламорте медленно наклонился, всматриваясь… в лед. Да, зал был колодцем, если, конечно, можно назвать колодцем полый цилиндр диаметром с библиотеку Камарга. Всадник поднял голову и увидел далеко вверху потолок, выложенный красным кирпичом. Они действительно находились под башней Библиотеки.

– Это лед, – констатировал он с удивлением. – Я и не думал, что мы зашли так глубоко.

– Знаешь, что во льду? – спросила старуха, понизив голос до шипения.

Всадник вгляделся и увидел. Как крестьяне всего мира хранили продукты на лето: вырывали яму, закидывали снегом и укладывали слоями продукты, снег и солому, чтобы сохранить в них холод и содержимое все теплое время года, так под титанической трубой библиотеки Камарга хранились мертвые тела. Слой мертвецов, солома, слой льда, слой мертвых, солома, лед, мертвые, солома, лед… Всадник с отвращением взглянул в ужасные глаза.

– Отсюда нет выхода, – хрипло проворковала Бабушка. – Ты показал уважение городу, но наполнил все меры зла, которые мог, – и скамью могильщика, и табурет сапожника, и стул землепашца, и кресло купца, и кресло царедворца, наполнил бы и трон тарна – все они под тобой стонали и жаловались; а все-таки зло в тебе не кончалось и продолжало истекать, как ночь, и переливаться за пределы. Камарг рассмотрел тебя и нашел опасным. Более опасным, чем они, – старуха топнула ногой в лед, и из глубины колодца донесся скрежет и стон, – да, более опасным, чем все они вместе! Потому что они приходили сюда ради собственной выгоды, а ты… Ты пришел уничтожить Камарг.

Воцарилось молчание. Наконец черный гость развернулся к Бабушке и сказал ровно:

– Это правда. Я пришел уничтожить Камарг.

Тогда привратница наглядно показала, что имела в виду, заявляя, будто стоит гарнизона. Замелькали руки, взметнулось тряпье, зашептали губы, блеснула выхваченная откуда-то медная спица с позеленевшим наконечником, нацелилась на приезжего, а под ногами Делламорте с надрывом треснула земля: ледник приготовился принять жертву. Бабушка двигалась молниеносно, а противник как будто не торопился сопротивляться ей, и потому-то, когда спица полетела ему в сердце, он, защищаясь, лишь выставил левую ладонь.

Спица насквозь проткнула руку черного доктора. Бабушка отошла на шаг и склонила слепую голову набок, принюхиваясь, – яд этой спицы был смертелен, и она ждала, когда всадник завалится назад, в толщу ледяного кладбища.

Вопреки ожиданиям с приехавшим ничего не произошло.

– Так это ты, – протянула ясновидящая, как будто истинная правда происходившего открылась ей только сейчас.

– Да, – так же ровно и безмятежно подтвердил всадник. – Это я.

Легким движением он выхватил спицу из руки. Следом за ней из ладони протянулась, сопровождаемая низкой звонкой нотой, тонкая нервущаяся нитка крови, светящаяся тяжелым багрянцем. Делламорте дважды – да так быстро, что проследить за его движениями не было никакой возможности, – накинул эту нить на Бабушку и, сковав ее, одной рукой притянул кровавое лассо к себе, а другой толкнул старуху в темную трещину. Падая, та лишь бессильно царапнула ботфорт врага да махнула спицей туда-сюда – а потом как будто с облегчением рухнула вниз.

Ночной пришелец проследил полет привратницы навстречу льду и задумчиво прокомментировал:

– Все-таки не зря говорят, что узы крови – самые крепкие, – с этим он чуть отошел от предательского края расщелины-протуберанца, потер проколотую руку, отломил ото льда осколок размером с кусок сахара[28], упрятал его в возникшую из нагрудного кармана коробочку черного лака и пробормотал: «Холодное к холодному».

Обратный путь всадник проделал весьма быстро – и, видимо, отвечая его неспокойным мыслям, всюду, где он проходил, еле тлевший огонь в очагах разгорался, выплескиваясь из колыбелей, и принимался реветь, пожирая зачарованную мебель.

Вернувшись к входу, пришелец деловито перевел все рычаги в положение «мир», отвязал жеребца и, взлетев на него, проехал сквозь второй впускной щит Камарга. Теперь он оказался во внешнем кольце, где ночью жизнь замирала (впрочем, здесь и днем было особенно нечего делать: внешнее кольцо использовалось в основном для транспорта, а также для низкопошибной торговли и развлечений), а парадные ворота Камарга, сработанные лучшими мастерами гор и города, оказались впереди. Достигнув въезда во внутренний город, всадник окинул ворота одобрительным взглядом: они были высоки, широки и украшены расписными гербами всех династий Камарга, начиная от домедзунамского Телу и заканчивая теперешним Высоким тарном, чье изображение на фарфоровой пластине венчало стрельчатую арку. Тщательно осмотрев это последнее препятствие, Делламорте спешился и, положив руку на ворота, постоял несколько секунд, опустив голову и слушая, как бьется сердце цитадели. Лицо его в эту минуту было отрешенно-смиренным, как у буддийского монаха, знающего, что теперь – последний момент, когда можно еще избежать схватки, и решающего, ввязываться в нее или нет. Определившись, он легонько толкнул ворота.

– Vincerò, – обратился он к ним по имени.

Легкая дрожь пробежала по воротам, и они отворились. Теперь Камарг был открыт разрушителю. Всадник снова потер левую ладонь, взял жеребца под уздцы и вошел в город.

– Дел у нас здесь немного, – сказал он спутнику обыденным тоном: ему показалось, будто тот хочет, чтоб с ним поговорили, – разрушим тут все и поедем дальше. Но сначала овес лошади и что у них вместо кофе – хозяину: битвы с пожилыми женщинами слишком утомительны.

3. Продвижение: Piano, piano, terra, terra[29]

Хоть всадник, прозванный доктором Делламорте, и приехал в Камарг ночью, город не спал: здесь, в центре, в равной пропорции смешивались люди, еще не ложившиеся спать, с теми, кто уже проснулся и готовился к новому рабочему дню. Суматохи добавляли и представители других рас: эфесты зачастую не отдыхают по два-три дня, если такое у них настроение (тому способствует их могучая конституция), а гипты не спят, а ждут (когда им не надо думать или работать, они просто не думают и не работают, без труда достигая того состояния, для которого людям требуются духовные наставники и многоумные книги). При этом в Камарге, как заметил читатель, были сильно озабочены вопросами безопасности – метрополия практически постоянно находилась в состоянии войны то с одними, то с другими[30], – и поэтому в дополнение к страже на стенах и ночным патрулям внутри города действовал еще и запрет на употребление крепких напитков после захода солнца. Лишь у нескольких заведений была лицензия на увеселение граждан в ночное время. Одной из таких таверн был «Сангандский ветеран», принадлежавший человеку по имени Эзра. Эзра действительно когда-то давно – лет тридцать назад – служил в сангандском гарнизоне[31], и хотя служба его прошла бессобытийно, впечатление от несения вахты на главной башне осталось с ним на всю жизнь. «Море, море, море, – частенько говорил он очередному внимательно слушающему посетителю. – Везде океан, со всех сторон, куда ни повернешься. Океан, глубина и птицы. И вот стоишь ты на башне, и солнце светит тебе в глаза, и думаешь: плыву, что ли? Куда ж мне плыть?» Но редко кому удавалось почувствовать сполна всю глубину Эзриного переживания, и потому рассказ его обыкновенно сходил сам собою на нет, а о высоте и океаническом расположении Санганда посетителю напоминал лишь второй уровень, на котором находилась таверна и к которому вела своя дорога[32], да вид из окон на небольшой пруд с откормленными карпами.

С вышеописанных событий минуло около часа. Всадник, прозванный доктором Делламорте, не стал устраиваться на ночлег, а сидел в темном углу «Сангандского ветерана» и пил неизвестный напиток, составленный хозяином под его руководством: Эзра решил, что человеку в одежде цвета тьмы будет угождать изо всех сил – за приезжим чувствовалась непререкаемая власть, которую трактирщик за два с лишним десятка лет работы научился узнавать безошибочно. Гость тем временем мирно баюкал в кубке невероятную смесь и оглядывал посетителей, являвших собою смесь не менее гремучую. Кого только не было здесь! В основном в помещении толклись люди – коренастые медзунамцы, потомки пустынных кочевников, высокие светлоголовые ламарриане[33] (некоторые из них происходили от редких смешанных браков с эфестами), наголо бритые просоленные маритимцы и белокожие камаргиты с полуголодными, полунадменными взглядами – но встречались и эфесты (один из них был из леса Гриз, он только водил по сторонам недоуменным взором) и даже один молоденький, совсем каменный гипт. Да, многие жители материка неизбежно проходили через «Ветерана» по пути от ворот в город, но никто не знал, что им есть что отмечать в таверне: о ледяном колодце рассказать было некому. Впрочем, посетители, достигавшие краснокирпичного Камарга, праздновали именно этот факт – завтра будет работа, новая жизнь и тоска по родине, а сегодня можно отметить прибытие в Морепрестольный град.

– Что ж, так и лежит? – допытывался, поскрипывая, молодой гипт у завсегдатая харчевни – человека неопределенного возраста с сероватым лицом.

– Куда ж он денется, – отвечал ветеран «Ветерана», ища что-то на дне своего кубка, явно не первого за ночь.

– Но ведь прошло довольно много лет, – настаивал гипт, елозя на табурете и грозя опрокинуться. Его нетерпение нисколько не смущало угрюмого камаргита.

– Вот тебя как зовут? – спросил он у гипта.

– Меня зовут Ниегуаллат[э]мар, – ответил тот охотно. – На вашем наречии это означает «Глубокая рубиновая жила»[34], но по-камаргски можно называть меня просто: Танкредо.

– Ну вот и давай, жила: наливай да пей, – сказал камаргит хмуро, предварительно оглянувшись, – а я тебе говорю: лежит он себе, и слава Онэргапу нашему, красному заступнику.

– Как такое возможно? – удивлялся Танкредо, для поддержания товарищеского духа опрокинувший в пищевой рот[35] кубок местной наливки, прозрачной, как талая вода. – Весь материк, и под материком, и в горах – везде знают, что он малое дитя. Еще мой отец говорил мне об этом. А ведь это было больше ста лет назад[36].

– Кх-хкх, – влажно крякнул камаргит, качая головой. – Колыбель, говоришь?

– Да, – веско ответил гипт, – именно колыбель.

– По-твоему, рубиновая твоя башка, железная колыбель плавать умеет?

Гипт ненадолго надулся, отвел назад жесткое треугольное ухо, но вскоре встряхнулся вновь и сказал с занудной методичностью:

– Борани, возникший в рукаве той же глубокой породы, что и старший брат моего отца, – то есть мать серебра пела им в одну ноту, – построил железный корабль Орранту. А ты помнишь, чем знаменит Оррант: тем, что победил жителей Санганда и подчинил его себе, и еще тем, что пришел в Камарг и открыл Библиотеку.

Камаргит отставил кубок и набычился. Вокруг замолчали и прислушались. Танкредо, почувствовав неожиданное внимание к себе, осекся, но продолжил:

– Железо плавает, когда имеет форму корыта, а колыбель – это… корыто.

Вокруг снова расслабились и принялись голосить и горлопанить.

– Дурак ты, жила, – огрызнулся мрачный пропойца. – Это у вас, каменноголовых, в голове корыто, а у нормальных людей колыбель – это корзина. А в корзине что? Дыры. А дыры что? Пропускают воду. А вода что? Накапливается и просачивается. А еще потомок Борани-Строителя.

Подумав, Гипт уточнил:

– Я не его потомок. Борани-Строитель возник…

– Да ла-а-адно, не кручинься, рудокоп, – смилостивился насупленный камаргит, не готовый выслушивать скорректированную версию генеалогии собеседника, – все ты верно говоришь, а я тебя просто за ногу тяну! Колыбель-то у Высокого Тэ железная, да только железо ее сплавлено с душой моря, и вода из уважения не проходит внутрь. Так что тарн – да придержит Праптах его чело! – будет вечно править Камаргом. На все воля Трех!

– Подозреваю, именно вентиляция и прочие требования санитарии, столь необходимые для поддержания здоровья отдельно взятого младенца, и диктуют необходимость изготовления легких плетеных колыбелей, – негромко сообщил голос из угла, и шум в «Ветеране» стих. В таверне, да и в Камарге в целом не принято было говорить длинными предложениями с использованием сложных слов. А голос продолжил: – Но в случае с «Высоким Тэ» ситуация сложнее. На всем материке нет достаточно огромной водоплавающей няни, способной перепеленать правителя Камарга, – тут в углу неискренне вздохнули и закончили кощунственную элоквенцию, – так что неудивительно, что колыбель вынуждена болтаться на волнах: по крайней мере младенец периодически омывается морем.

Воцарившаяся за столь неуважительной тирадой тишина была наполнена поначалу ужасом, а потом лихорадочными размышлениями о том, что делать – бежать к страже, кидаться на смутьяна толпой или сделать вид, что ничего особенного сказано не было… а потом все-таки потихоньку бежать к страже. Напряженное молчание прервал Танкредо: он находился в городе недолго и не понимал, в каком ключе можно обсуждать правителя Камарга, а в каком нет.

– Откуда ты знаешь? – спросил он с любопытством.

– Я Hexenmeister, – ответил человек в одежде цвета смерти (вокруг него с готовностью образовалось пустое пространство). – Мне положено знать, как связаны вещи.

Приезжий поднялся и подбросил в воздух монету. Необъяснимым образом выписав в воздухе между посетителями четыре идеальные петли, она аккуратно упала в руку трактирщику. Вслед за гексенмейстером поднялся и рассудительный хмурый камаргит, пивший с молодым гиптом.

– Стой, – сказал он с той тяжеловесной серьезностью, которую сообщает человеку алкоголь. – Говори, что еще знаешь, если не боишься говорить правду.

– Правду? – переспросил человек с улыбкой. Только тут все почему-то заметили, что из-за спины у него выглядывает красивая рукоятка меча, украшенная алым камнем. – Правду говорить… легко и приятно, но и бояться неправды все равно что ходить по улице только днем. Поэтому скажу: не думаю, что в плетеной колыбели из сплава железа «с душой моря» до сих пор лежит Высокий тарн.

– Поклеп и клевета, – пробормотал трактирщик Эзра, протирая кружки. – Если ты лжешь, быть тебе скормлену Красному Онэргапу!

Всадник поднял голову и посмотрел на потолок, а публика замерла. Ничего не последовало. Приезжий улыбнулся, а трактирщик съежился и сглотнул.

– А если не лгу, то я съем Красного Онэргапа, договорились? – спросил чужак, решивший, видимо, не терять времени и от оскорбления царственных особ перейти прямиком к открытому богохульству. Трактирщик в ужасе молчал, а гексенмейстер продолжил: – Принимай ставки, добрый Эзра. Поставившие на меня в случае моей победы… м-ммм… войдут в царство небесное. Поставившие на него, – он указал вбок, где на стене висело настоятельно рекомендованное для всех помещений изображение Онэргапа с разверстым огнедышащим ртом, – не войдут.

Трактир молчал: это казалось наиболее разумным, и только один эфест в углу скроил пугающую улыбку (выглядело это неприятно: за столетия, прошедшие со времени Орранта, эфесты так и не научились нормально улыбаться). Всадник отправился к выходу, он уже опускал капюшон.

– Как тебя зовут, Hexenmeister? – закричал вдогонку человеку с мечом маленький гипт, соскочив с табурета. Тот оглянулся.

– Полчаса назад меня назвали тут доктором Делламорте, – ответил он. – Пускай же так и зовут.

– Я ставлю на тебя, доктор Делламорте! – Танкредо топнул тяжелой каменной ногой, на столах звякнули кубки. Делламорте без лишних сантиментов кивнул.

– Я тоже ставлю на тебя, – неожиданно заявил недавний собутыльник гипта, подошел и почтительно поклонился всаднику. – Меня зовут Апеллес.

На этот раз Делламорте задержал взгляд на собеседнике чуть дольше.

– Хорошо, – сказал он и почему-то хмыкнул. – Апеллес, говоришь…

Тут произошло странное. Апеллес обхватил себя руками, и серый плащ слетел с него клочьями, открывая взорам и без того пораженных посетителей «Ветерана» крылья у него на спине. В руках недавнего пропойцы, теперь распрямившегося и расправившего неожиданно могучие плечи, зазвенел туго натянутый эфестский лук (все знали, что такие луки[37] находились на вооружении только у личной стражи тарна[38]). Однако и нарушитель спокойствия не дремал: не успели метаморфозы Апеллеса завершиться, а красноглазый меч уже споро перекочевал из-за спины «доктора» к нему в руку и уперся острием в грудь лучника; лук же так и остался опущенным.

– Я помню День Избавления, – прошептал Апеллес, не сводя с Делламорте восторженно-яростного взгляда. – Ты имеешь все основания убить меня сейчас. Но я ставлю на тебя, всадник.

Апеллес странно сказал это «всадник», вкладывая в слово смысл, понятный только ему да человеку напротив, но публике было не до сложных подтекстов. Делламорте, дослушав лучника, понимающе склонил голову, убрал меч, надел маску, опустил капюшон и, не спеша покинув трактир, растворился во тьме… а через несколько мгновений после этого в те же двери ворвалась стража. Искали таинственно исчезнувшую ясновидящую привратницу, и «Сангандский ветеран», переключившись на новый источник сплетен, поспешил с облегчением отвлечься от происшествия этой ночи.

4. Натиск: Voi sapete quel che fa[39]

В Камарг, дотоле мирный муравейник, как будто всадили раскаленный железный прут – за сутки слухи разошлись от ворот волнами догадок и ужаса. К концу ночи на стенах города разместился спешно поднятый под ружье охранный гарнизон – Алая Тысяча, старинная боевая единица, членство в которой передавалось по наследству[40]. Как и всякая наследственная аристократия, Алая Тысяча в ее нынешнем состоянии была довольно-таки расслабленным объединением, но недооценивать ее не стоит: Тысячу породила военная стихия, и первым делом в руки новорожденных сыновей «тысячники» вкладывали кривые сангандские сабли – ритуальное оружие камаргских воинов, ассоциирующееся, по историческому недоразумению, с не имевшей места победой над эфестами.

Зимнее утро следующего дня застало город на осадном положении. По стенам возле шлемовидных зубцов стояли тысячники в кольчугах с узнаваемым змеистым красным узором, а стеклянные шары на шлемах горели огнем, освещая укутанное метелью и затянутое тучами небо. Жители ненадолго поднимали головы, взглядывали на небо, на стену, на тысячников, смахивали с лиц крошки нежданного снега и молчали. Все уже поняли, что раз на стены высыпала вся военная элита, враг был не за стенами – внутри. Привратница пропустила его впервые со Дня Избавления, впервые за те сто тринадцать лет, в течение которых она не допустила внутрь ни одного опасного пришельца[41].

– Снег, – сказал один из форца другому, подставив руку под маленькие хлопья. – И он не тает, а ложится на землю тканью, слой за слоем. Разве может быть такое? Испокон веку не было снега в Камарге. Даже при Хазаркаанте не было снега. Что это значит?

Второй форца промолчал, ибо имел свое мнение, но озвучивать его не хотел. Никто не мог понять, что случилось, и любой завсегдатай «Ветерана» оказался бы в центре внимания горожан, признай он, что ночью был где-нибудь неподалеку от Питейного подъема, но все эти несчастливцы как будто не сговариваясь зашили рты! Неудивительно: стража арестовала и хозяина «Ветерана» доброго Эзру, и двух человек обслуги, и кое-кого из полуночников, по той или иной причине не убравшихся с места происшествия подобру-поздорову. Так что убравшиеся держались тихо.

Эзра не мог сказать ничего, потому что ничего не знал, а воображением был обделен – он хоть и старался под пытками придумать что-нибудь связное, получилось настолько жалко, что палачи решили, будто над ними издеваются. Эзре же было тем страшнее, что при дознании присутствовало высочайшее посольство: два министра-местоблюстителя, два прæтора и собственной персоной великий визирь Джонар сед Казил. Последний ничего не говорил, а только качал головой с ласковой укоризной, и хотя это ласковое покачивание безволосой головы с прозрачными глазами, полными разноцветных всполохов, загипнотизировало и несчастного трактирщика, и вторившую ему трактирную обслугу, сказать им было все равно нечего. Тогда, выждав для приличия сутки, очевидцев пари прилюдно казнили за измену – слуг просто подвесили над огнем вниз головой, а Эзре зашили в живот змею и лягушку.

Казнь сопровождалась зловещими явлениями. Из Высокой ложи, вознесенной на длинной гибкой ноге над западной частью площади – оттуда на казни обычно смотрел местоблюститель великого тарна, отвечавший за публичные увеселения, – в конце экзекуции раздался придушенный хрип, алые бархатные занавеси раскрылись чуть шире, чем обычно, и в просвете их показалась глухая серебряная маска. Маска подняла «лицо» к отсутствующему солнцу так, как будто не пыталась найти его на небе, а настойчиво вызывала: и вот затянутое серыми снежными тучами небо принялось волноваться, бурлить, как пенный водоворот, и наконец местами обнажилось – хмурое, но чистое. Небо увидели на площади все. А пока все смотрели на небо, из Высокой ложи выпал и разбился – будь он алебастровой вазой, мы бы сказали «вдребезги», – курирующий наместник. «Это Делламорте вызвал Онэргапа» – догадался добрый Эзра, прежде чем умереть.

Спустя минуту шока, последовавшую за тем, как о брусчатую мостовую разбился курирующий местоблюститель, опомнилась стража. Им было известно, что в ноге Высокой ложи был лишь один подъемник, и, следовательно, именно в нем должен был появиться злоумышленник, если только не планировал уйти так же, как спустил жертву. Однако когда стража влетела в вестибюль подъемника, взору ее предстали два охранника, мирно спящие на полу возле шахты, и свившийся уютными кольцами на крыше кабины металлический шнур, с помощью которого и перемещали высокое начальство. Носителя маски нигде не было.

На площади же не было доброго Эзры. Как он избавился от пут, посторонних вложений в живот, как исчез с плахи – никто не увидел. Сошлись на том, что Эзру забрал Онэргап: в конце концов, не ему ли приносилась таким образом жертва, не против его ли власти злоумышляли все враги Камарга? Казнь была сорвана, а правительство тысячерукой столицы отправилось в нокдаун.

Но чем же не угодило гексенмейстеру покровительствующее божество Камарга? Почему Онэргап был его личным врагом? Загадочный «доктор», до истории с казнью персонала «Ветерана» не совершивший никаких известных публике драматических деяний, за сутки превратился в восхитительный ужас равно для детей и взрослых метрополии. Их пугал не только цвет его одеяния – хотя смутные легенды о давно исчезнувших лихих людях в таких одеждах существовали до сих пор, – и его явление связывали не только с исчезновением привратницы (которую боялись отдельно, ибо она давала пищу множеству страшных слухов). Самым удивительным в ночном госте было простое свойство: неподвластность. Он не отвечал ни перед великим визирем, ни перед советом местоблюстителей, ни перед тарном, ни даже перед Тремя; и понять, кому он подчинялся и в чьих интересах действовал, было решительно невозможно.

К вечеру покрывало слухов накрыло Камарг, как человека, дышащего над кастрюлей с горячей картошкой. Власти не контролируют ситуацию в городе, поэтому все входы и выходы запечатали (неправда: Камарг оставался открытым). Черный человек пришел с войском из двадцати тысяч эфестов и до особого знака спрятал их в тенях (и тут не было истины: в Камарге осело под сотню тысяч разрозненных эфестов, но они не имели никакого отношения к доктору Делламорте). Верховный заклинатель убил тарна, поднимает мятеж против прæторов и лично всесильного сед Казила, а с этой целью попросил о помощи какое-то северное божество (тем временем верховный заклинатель – некто Караан Дзинда, ученый в куда большей степени, чем воин, – знал ровно то же, что и все остальные: что в периметр города проник враг; никакого же северного божества не было). Гипты распечатали Дагари, и скоро всему Камаргу суждено обрушиться в тартарары (на самом деле гиптам, за исключением Танкредо, не было практически никакого дела до происходящего). Как всегда в таких случаях, понять, откуда говорившему были известны столь интимные подробности происходящего, было невозможно, да и не требовалось – Камарг с удовольствием стреножил сам себя паническим любопытством. Непонятнее и ужаснее всего было то, как пришелец думал. Эту разницу в образе думания – в самой технике мыслительного процесса – город как будто уловил в воздухе так, как мог почувствовать печальный запах жатвы или радостный аромат цвета, и сжался в ужасе, не зная, чего ожидать.

А ожидать надо было того, что обещание, данное таинственным приезжим юному гипту и потрепанному лучнику, уже выполнялось. Пришелец с Берега смерти не собирался тратить время на длительную рекогносцировку: все, что надо было знать о Камарге, он уже узнал.

Всадник появился возле библиотеки Камарга поблизости от стены, когда опустилась ночь. Было пустынно, лишь стража патрулировала улицы – искали приезжего. (В указе, прочитанном на площади через час после сорванной казни, говорилось, что город должен сплотиться, дабы искоренить внутреннюю угрозу и помочь Тысяче в обезвреживании врага. Поэтический язык указа сравнивал его с шершнем, влетевшим в пчелиный улей: «Как трудолюбивые пчелы окружают маленькими телами убийственного шершня и заставляют его погибнуть от жара их сердец, так жители Великого Камарга должны, не щадя живота, ценою своего настоящего защитить будущее, сохранить Метрополию во имя своих детей, великого тарна и Пребесконечного океана».)

Делламорте искали, но тщетно. Власти были озабочены: правление неумирающего тарна и его местоблюстителей держалось не столько на силе, сколько на страхе, но за прошедшие сутки в Камарге появился фактор, сумевший вызвать страх еще больший. Словно понимая, что выше тарна в иерархии расположено лишь живое божество, «фактор» с пренебрежением, грозившим метрополии катастрофой, дразнил это божество так, будто хотел взять на живца. Поэтому вторая ночь Вторжения – а именно таким именем назвали чрезвычайное положение дворцовые специалисты по связям с народом – была тиха непривычной тишиной. Такую можно представить в камере заключенного, которому надо выбрать: остаться внутри наедине с затаившейся змеей или выйти наружу, где его ожидает расстрельный взвод. Но у города не было выбора. Он сидел в темноте со змеей.

Пути нашего героя, гостеприимно прикрытые тьмой, были замысловаты. Справедливости ради заметим: доктору Делламорте не везде удавалось оставаться незамеченным. На мосту Преславного Алого флота[42] Делламорте неудачно столкнулся с ночной стражей и был вынужден защищаться. А ведь созидатель был один и хоть не скрывался слишком тщательно, все-таки принимал меры предосторожности: путешествуя ночью, сливался с мягким медовым светом там, где улицы освещали укрепленные на стенах фонари, и пропадал во тьме там, куда свет не добирался. Увидеть ночного татя было почти невозможно даже с городских стен. Кровавый инцидент на мосту произошел из-за вмешательства знакомого нам юного гипта, неожиданно шагнувшего навстречу Делламорте. Всего-то парой фраз они и перекинулись, а стража тут как тут… Поэтому-то путь разрушителя и отметили трупы трех караульных; теперь они, холодные и синие, аккуратно плыли трогательным гуськом по Каме к Бархатному порту, где река впадала в океан.

В следующий момент мы видим всадника, ради своих дел расставшегося с жеребцом, возле башни Библиотеки[43]. Там, в нише кирпичной стены, он обменялся парой фраз со своим вторым здешним знакомцем – лейб-гвардейцем Апеллесом. В отличие от гипта, подкараулившего пришельца самовольно, Апеллес был остановкой запланированной. Поменяли владельцев объекты: лучник получил длинный острый предмет, подозрительно похожий на карандаш (нам плохо видно его в темноте), а всадник – небольшой прямоугольник из жесткой кожи с рисунком, разглядеть который также невозможно. Встреча была столь мимолетной, что высокий человек в черном и неприметный немолодой человек в сером не успели вызвать интереса стражи; обошлось без жертв.

Апеллес отступил в темноту, а Делламорте подошел к глухой стене башни. Библиотеку давно закрыли для публики (вопреки названию это было не место, куда трепетные близорукие девы ходили корпеть над манускриптами, а древнее культовое сооружение), а двери – две арки, в одной из которой и встретились сейчас наши полуночники, – замуровали. Необходимое письменное знание в городе продавалось в бакалейных лавках, а те, кому дозволялось пользоваться бамбуковыми дощечками, свитками и инкунабулами, входили в башню через подземный ход, куда приезжему доступа не было.

Апеллес стоял под засыпанным комьями снега козырьком оружейной лавки и смотрел на Делламорте. Вот он приблизился к стене. Вот тускло блеснули заклепки на левой манжете (он откинул с плеча плащ и, кажется, расстегивает рукав). Дальше не видно. Заклепки перестали ловить свет – всадник приложил руку к стене. Апеллесу показалось, что при этом он прислонился к ней и лбом, да только зачем ему было это делать – разве что он так устал, что не мог продолжать, не отдохнув хотя бы эту долю секунды? Но с чего бы? Апеллес понял: он был ранен, в левую руку. Тем временем вспыхнули стеклянные шары на внешней и внутренней стенах – ночи исполнилось четыре часа. Делламорте пропал. Вскоре башня начала содрогаться, и Апеллес ушел: на остаток ночи у него было срочное дело.

5. Атака: Son lo spirito che nega[44]

Пятый, южный шар на стенах только начал перенимать эстафету у четвертого[45], когда и без того плохо спавший город проснулся: как будто у небесного свода лопнула барабанная перепонка, так резко и окончательно прозвучал взрыв. Люди, эфесты, гипты, метисы и квартероны Камарга забыли, что в городе объявлен комендантский час, и повысыпали из домов, опасаясь, что вслед за этим взорвется уже над головой, куда обрушится родной потолок.

На улице оставалось прежним все, кроме линии горизонта: теперь на ней не втыкалась вершиной в беременные снегом тучи башня библиотеки – той самой Великой библиотеки, что появилась на реке Кама еще до того, как там возникло укрепленное поселение.

Между тем кладка библиотеки была скреплена не только ласточкиной слюной и яичным желтком, но и старой созидательной силой, которую могла одолеть только другая созидательная сила, более мощная, превратившаяся в силу разрушительную. Смотрите: ведь краснокирпичная башня не рухнула целиком, рассыпавшись на куски, а была косо и чисто… разрезана наискось и пополам, как ножом. И весь Камарг ощутил себя арфой, которой чьи-то железные пальцы разорвали струны; будто несчастливый враг какого-то садиста, город почувствовал, как ему аккуратно переломили позвоночный столб. И конечно, никто из застывших в столбняке людей, задравших голову и созерцавших кроваво-красный срез башни, не ожидал, что библиотека превратится в вулкан, в последнем самоубийственном порыве изрыгающий в небеса внутренности.

Вверх летели легкие бумажные памфлеты и тяжелые окованные тома, струились развязанные свитки, гремя цепями, пушечными ядрами устремлялись в ночь стиснутые драгоценными окладами инкунабулы. Стража металась, не зная, что делать, – в грохоте и хаосе, последовавшем за усекновением шеи башни, не сразу заметили разрушение главных городских ворот – те вынесло наружу, но не аккуратно, как башню, а так, будто кто-то с корнем вырвал из земли упирающееся растение. Разнесло прилегающие части стен у дороги и изрядный отрезок стен городских; в тартарары провалился лабиринт-привратницкая. Немало тысячников погибло, но те, что остались, рассредоточились и ограничили периметр города лично, выставив перед собой, внутрь города, мушкеты, стрелявшие «жалами правды» – гибкими хвостатыми дротиками с частым металлическим оперением, очень непопулярными среди населения (и прозванными совершенно непочтительно).

Народ попятился. Да, как бы ни были хороши тысячники, как бы ни скрывали их лица вывязанные из медной нити забрала, но мушкеты подрагивали у них в руках (то ли от усталости, то ли от растерянности – командир Алой когорты находился во время взрыва на посту номер один, под библиотекой, и погиб одним из первых), и, навалившись гурьбой… зажав в кулаках по кирпичу из бывшей башни… люди наверняка задавили бы тысячу, пусть и понеся несоизмеримые жертвы.

Но цели у горожан не было, не было и предводителя. Да и будь он – куда бы он повел свою безропотную паству? За стенами метрополии ждала пустота, свистящий ветер в холодных полях. Не было в этом мире другого места назначения, кроме Камарга: это сюда, в Город, надо было бежать из мира, здесь была простая работа, простая еда, простые развлечения, простые деньги. И пускай камаргиты решили укрыться от мира на корабле, в днище которого зияла брешь (от понимания этого их отделяло несколько часов), но они хотя бы знали этот корабль. Население в панике кинулось врассыпную, а тысячники дали вслед толпе залп в воздух. Жала взлетали высоко, но в любом случае достигали человека – такая уж у них была механика. Положили еще полтора десятка человек, но кто их считал?

Тем временем доктор Делламорте, приложивший умелые руки к череде описанных разрушений, встретил остаток ночи в пустынном Монастырском переулке в историческом центре – единственном месте, где в городе никто не жил. Монахи, некогда помогавшие многонациональному Камаргу отправлять культы самых разных божеств, начиная от вездесущих Трех (Онэргапа, Хараа-Джеба и Перегрин-Ристана) и заканчивая более экзотическими, вроде Медейры, богини зеркальных отражений, покинули Камарг, когда культ Онэргапа вытеснил из столицы остальные верования – произошло это после того, как Красный Онэргап избавил город от какой-то страшной угрозы. Суть ее официально не озвучивали, да и было это больше ста лет назад.

Камаргиты так и не научились толком поклоняться Онэргапу, слишком уж странные вещи делались при его молчаливом потворстве и во имя него, но между делом позабыли прочих богов и героев. Говорили, что некогда, очень давно, в Камарге была своя религия, основанная то ли на каком-то убийстве, то ли на жертвоприношении, но помнили об этом лишь гипты, а слушать их ни у кого терпения не было. После изгнания монахов селиться в Монастырском переулке на всякий случай запретили – в светлое время суток там работали доставляемые под конвоем преступники, но на ночь их уводили, и переулок вымирал.

Зато в Монастырском горели фонари. Как раз под одним из них и расположились жеребец и его всадник. Всадник чего-то ждал и посматривал в небо. Жеребец раздраженно фыркал, беспокойно рыл снег и звонко бил копытом в брусчатку – ибо какому коню понравится, когда поблизости что-то взрывается, а он не может при этом ошеломленно шарахнуться, кося диким глазом, и сбросить седока? Всадник, будто почувствовав, как неуютно компаньону, усмехнулся и потрепал его по шее. Тут как по мановению руки эффектный фонтан книг, покидавших рассеченную библиотеку, наконец выплюнул нужное сочинение: в руки терпеливому всаднику увесисто приземлился толстый том в простой обложке коричневой кожи. Доктор скупо улыбнулся обретенному сокровищу, удобно устроил его на седле и немного полистал. Дай ему волю, он бы, наверное, так и остался в этом переулке, листая том в коричневой коже, а еще лучше – забрался бы в соседний дом и расположился со всеми удобствами в кресле у очага, изучая свое сокровище. Но некому было дать ему ни волю, ни неволю, и реализоваться уютным планам было не суждено. Поэтому всадник решительно захлопнул книгу, уронил ее в пустую седельную сумку и очередным легким хлопком дал жеребцу понять, что надо идти. Жеребец смиренно ткнул хозяина носом в плечо и, не дождавшись снисхождения, печально отправился по переулку прочь, в темноту. (Автору неизвестно, как Конь без имени[46] переносил образ жизни своего хозяина – отсутствие ночлега и сна при необходимости выносится человеком, но не одобряется лошадью. Однако жеребец стоял на ногах, всегда был в строю и оставался жив.)

Пока на заднем фоне рисуемой нами картины жители Камарга удирают от «жал правды», а алые тысячники в ужасе вглядываются в бело-серое месиво, открывшееся взору в основании разрушенной библиотеки, мы находим доктора Делламорте в Священной роще. И снова всадник выглядел безмятежным и даже праздным. Стоя под заиндевевшей, словно засахаренной, пинией, разрушитель вглядывался в кусок кожи с рисунком. Теперь, когда нам помогает свет, видно: там изображена библиотечная башня, в нее бьет молния, а с расколотой вершины вверх ногами летит к земле человек.

– Ай да Апеллес, – пробормотал всадник, – какая разносторонняя личность: сам по себе придумал карту Таро[47], да еще в опережение событий. Посмотрим, не подведет ли его медзунамская кисточка.

Однако созидатель чего-то ждал, и вскоре стало ясно, что ожидание ему прискучило. Нарисованную башню он без всякого пиетета выбросил в снег. Книга уехала в седельной суме, и даже способной занять его внимание наружной дворцовой охраны не было видно – она находилась возле ограды, а ограду он уже миновал. Тогда всадник сложил за спиной руки и прогулочным шагом отправился по засыпанной снегом дорожке, удивляясь, как снегу в Камарге удается сохранять вид хрустальной крошки. Тут гексенмейстер увидел следы небольшого животного. Всмотревшись, он отметил и характерный рисунок – как будто кто-то несколько раз провел по снегу кисточкой.

– Хм, – сказал Делламорте сам себе, – зря они перестали поклоняться Священному горностаю, – и отправился по следу дальше, углубляясь в рощу, спускавшуюся к реке.

Река Кама впадала в Пребесконечный океан, делясь на два рукава (Ка и Ма) и образуя идеальную дельту, словно начерченную Пифагором, сотворив из суши треугольный полуостров, где располагалась священная роща с дворцом. Сюда вели четыре моста – два поблизости от разделения реки и по одному в местах впадения рукавов в океан, прямо на берегу. Река вытекала из горячих источников, зарождавшихся где-то в Ртутном ущелье на востоке, никогда не замерзала и славилась приливной волной – двумя приливными волнами – на Ка и на Ма. Камарг стоял на гранитной основе, в скульптурных берегах текла и Кама, и ударявший в берег прилив шел убийственной волной против течения, сметая все живое и мертвое, что по недоразумению оказывалось в воде или поблизости. Потому-то четыре моста, относящиеся к дворцу, опускали в воду (собрать такой механизм было для гиптов детской задачей) – поднимать или разводить мосты с учетом волны было бесполезно, а жить вовсе без них – неудобно.

Доктор дошел почти до самого моста Джеба, любуясь заснеженными пиниями и магнолиями: они росли на круто уходящем вниз склоне практически параллельно воде незамерзающей Ка. Как деревья держались на скале? Входило ли это чудо в список камаргских чудес? Нам неведомо, а созидателю не важно. Когда его взгляд вернулся от реки, перед ним стояла женщина, странно и безвольно опустив руки вдоль тела, изящно задрапированного пушистым белым мехом. Делламорте немного посмотрел на женщину и обошел ее. Вернувшись в исходную точку, он сказал:

– Надо понимать, ты и есть Хараа-Джеба? Это твой снег, твой мост, твоя половина острова и твой хвост. – Он указал на мех вежливым, но точным жестом.

Женщина опустила глаза и, помолчав, молвила:

– Ты слишком умен, всадник.

– Ты оставляешь следы, ведущие к твоему убежищу. Проще только поставить табличку с надписью «К Священному Горностаю».

Женщина молчала. Всадник помолчал в ответ, а потом поинтересовался:

– Мы что ж, не будем драться насмерть? Ты заманила меня к реке, здесь твоя сила, тебе помогают стены, – он кивнул на рощу, – я не ожидал тебя встретить, а лучшие защитники этого города – неожиданные женщины.

– Нет, – ответила женщина, которой явно было проще вести разговор, отвечая на вопросы. – Я не буду с тобой драться. Ты беспощаден к женщинам, и сил у тебя больше.

– Вот и слава Джузеппе и Гаэтано[48], – констатировал Делламорте и пошел назад, на дорогу.

Хараа-Джеба ожидала чего угодно, но не этого. Ни любопытства, ни опасения; он поворачивается спиной к врагу.

– Ты не хочешь знать, зачем я искала встречи с тобой? – Голос Горностая зазвенел, как звенит он у обиженных недостатком внимания женщин всегда и везде.

– Чтобы заставить не делать то, что я делаю, – ответил сам себе черный доктор уже с дороги. – Это неинтересно.

– Не заставить! – крикнула Джеба и с поистине звериной проворностью догнала Делламорте. – Просить. Пощади Камарг.

Всадник остановился.

– Это уж как получится, – сказал он, для приличия выдержав паузу. – Нет никакой гарантии, что выйдет его… не пощадить. Но с другой стороны, кого тут щадить? – почему-то решил он пояснить. – Ведь не это жалкое население, у которого осталось ровно полторы мысли на всех? Людей, откормивших на своем теле паразитов, стреляющих в собственный народ? И те и другие совершенно никчемны… разве что город я бы сохранил. В назидание будущим архитекторам – чтобы знали, как не надо строить.

Тогда священный горностай Хараа-Джеба бросилась всаднику в ноги.

– Не губи Камарг, созидатель! – взмолилась женщина в белых мехах. – У города великая история, он породил половину колоний материка, даже преславный Рэтлскар, увидев который ты поймешь, что ради одного этого острова можно сохранить его отца – Камарг.

Всадник не стал поднимать женщину с земли, а на лице его появилась странная улыбка.

– Да что ты? – спросил он, округлив глаза. – Рэтлскар, говоришь? А где это? Покажи рукой.

Джеба, приняв его вопрос за чистую монету, принялась рассказывать героическую «Историю обретения Родины» из Полотняной книги, но всадник, предсказуемо заскучав, не стал слушать, обошел ее и вернулся на дорогу.

– Я дам тебе все, что захочешь! – вскричала женщина, догоняя его и хватая за край плаща.

– Оставь это «все» себе и беги домой, – ответил созидатель, – иначе прекрасная молодая богиня последует за ужасной старой привратницей, а я обычно с неохотой убиваю женщин, и мне страшно надоели многозначительные угрозы. Мои.

– Ты ранен. – Как всегда в таких диалогах, Хараа-Джеба не слушала обращенных к ней речей, а продолжала говорить о своем. Она коснулась скулы всадника (он дернулся) и потянулась к его запястью (он аккуратно отвел руку). – Я вылечу тебя, иначе тебе не победить Онэргапа. Помогу покинуть город тайно, по реке…

Всадник вежливо отошел на полшага назад.

– Ты не слышишь, что тебе говорят, горностай, – констатировал он, надел взявшуюся ниоткуда маску и накинул капюшон. – Так и оставайся горностаем: ты не нужна ни мне, ни городу.

Делламорте пошел прочь, не глядя более на изящного белого зверька, оставшегося, сгорбившись мостиком, сидеть на дороге. И вовремя – близилось время действия.

6. Контрапункт

Лучник: осада

В ночь, когда доктор Делламорте разрушил библиотеку Камарга, Апеллес должен был выйти на внеочередное дежурство. Лейб-гвардия состояла из уже встречавшихся нам крылатых лучников, прæторов, которых всегда было четырнадцать: новый крылатый охранник появлялся под началом блистательного Джонара сед Казила только тогда, когда умирал один из прежних. Продолжительность жизни и необходимость смерти лучников ничем не определялись, и жили они куда дольше обычного горожанина. Но все-таки время, беспристрастный жнец, не преминуло несколько раз полоснуть своим серпом и по гвардейцам, и по истечении ста тринадцати лет оставался лишь один современник, свидетель и участник происшествий Дня избавления, Апеллес, в тот незапамятный день лично использовавший свой чудесный лук, чтобы уничтожить Всадника.

Прошедшего времени оказалось недостаточно, чтоб свести Апеллеса в могилу: он все не умирал, а происшествия того страшного дня беспокоили его все сильней. Апеллесу, прямодушному и лишь затем лояльному, не давало покоя осознание того, что он, честный и могучий воин, принял участие в засаде, стал пешкой в руках подлого тирана; как трус, позволил группе вооруженных солдат уничтожить одинокого противника, и победил потому лишь, что на их стороне в самом буквальном смысле был бог. Выход этому ядовитому, обжигающему противоречию Апеллес дал, сделавшись художником: явление Красного Онэргапа и ужасающая гибель Всадника открыли в лучнике дар, и ему надо было деть его куда-нибудь, вычерпать из себя. Вот он и клал его на полотно мазками, сам растирал какие-то порошки, смешивал их с маслами или яичным желтком, экспериментировал с кожей, холстом и деревом. Рисовал, писал, а потом складывал – одну картину поверх другой – и никому не показывал, ни с кем не делился, ничего не продавал. В Камарге были зодчие, скульпторы, ювелиры и даже художники, но все они работали серьезно – строили и оформляли здания, ваяли статуи, изготавливали удивительные украшения, в общем, занимались ремеслом, а у Апеллеса уже было одно серьезное ремесло – гвардия, и ему отвлекаться на художества не полагалось.

Но Апеллес не придавал значения полагающемуся, ибо искренне считал, что уже слишком стар для этих предрассудков. Травматическое происхождение его дара вовсе не означало, что изображал он все лишь в оттенках красного, как в тот день, когда все было залито кровавым огнем. Напротив, он писал все, кроме алого божества, которое лицезрел во всем уничтожительном блеске. Торговца медными лошадками (по старой традиции их покупали всем мальчикам города как оберег от неведомой мальчиковой опасности) и молодую мамашу, задумчиво вертящую в руках маленькую фигурку, луну над библиотекой, вцепившуюся за верхушку башни, как бриллиантовая корона, холодную Моржовую гавань, реку Кама и мосты. Был у него даже портрет Джонара, разбирающего лук, – редкий момент в занятой жизни незаменимого царедворца…

Апеллес, конечно, узнал всадника и даже себе мог признаться лишь тайно, что рад этой встрече, этому появлению. Но он не мог понять, откуда тот взялся спустя сто тринадцать лет живой и относительно невредимый, ничуть не изменившийся, будто время шло мимо, а он провел его где-нибудь в сторонке на берегу, глядя, как мимо бегут года, несущие в потоке всех, кроме него. Будто не сожгло его, истыканного стрелами, огнем. Потерзавшись немного, лучник вдруг понял, что не хочет находить ответы ни на какие вопросы, а хочет на сей раз стоять, держа звенящий от натуги лук, не против всадника, а рядом с ним. Апеллес сделал для него крошечную картинку с башней, а еще нарисовал тончайшей медзунамской кисточкой то, что принес сейчас с собой во дворец, потому что этой ночью его вызвали на внеочередное дежурство.

Обычно в Соборной галерее дворцовой стражи – высоком зале, где теряющийся в тенях и дымке свод поддерживали стройные колонны, похожие на причудливые деревья, а стены были украшены приглушенно пламенеющими мозаиками гиптов, – находились лишь трое дежурных гвардейцев. Сегодня Апеллес нашел там всех: не только военных, но и заклинателей во главе с кабинетным магом Карааном Дзиндой. Пржторы стояли, сложив крылья за спиной и почтительным полукольцом окружая Джонара, возвышавшегося над ними на полголовы. За ними, как и подобало по рангу, собрались фато, великие генералы, а за спинами тех Апеллес с удивлением увидел даже некоторых форца. Видимо, дело было совсем плохо, если сед Казил принял решение не только поставить под лук всю лейб-гвардию, но вообще собрать всех, до кого смог дотянуться: такого не случалось уже сто тринадцать лет, и знали об этом Апеллес и Джонар. Лицо великого визиря было мрачно, и периодически появлявшаяся на нем сухогубая улыбка лишь усиливала тревогу. В галерее было не слишком много света, и Апеллесу показалось, что из высоких холодных теней наблюдает за ним чей-то не по-доброму веселый взгляд.

– Враг внутри, – без торжественных предисловий сказал великий визирь, сложив за спиной радужные крылья с кружевным рисунком. – Он уже на сакральном Пути[49]. Он убил Привратницу, разрушил Библиотеку и обезвредил священного Горностая: возможно, уничтожил ее. Его цель – дворец и лично тарн: покончив с властью, он вызовет на бой самого Онэргапа. И если враг победит, Камарг прекратит существование – лишившийся главной святыни, наш город и так уже оскоплен. Следом за Камаргом, средоточием сознания, заполыхает, подобно стогу сена, и весь остальной бессмысленный мир. У него могут быть союзники, поэтому, хоть все мы работаем во имя общей цели – защитить наш дом, я призываю вас не доверять никому. Задавайте вопросы, пока есть немного времени.

– Кто этот человек, любезный мой Джонар? – спросил Караан Дзинда подчеркнуто фамильярно.

– Это тот же человек, мой милый Караан, убийством которого я руководил сто тринадцать лет назад, – отвечал старший министр в тон ему, – именно его уничтожение и ознаменовало Избавление. Он Всадник. Он враг всему живому в нашем мире, и я знал это еще тогда – ведь он сделал невозможное, преодолев Пребесконечный океан. Потому тарн и отдал приказ уничтожить его. Внешне он просто человек, но человеческого в нем нет ничего – он несет разрушение и гибель, как лишенный рассудка пожар. Цели его неисповедимы.

– Помогают ли ему гипты или эфесты, о визирь? – поинтересовался Актеон, один из лучников.

– Нет, прæтор Актеон, – отвечал сед Казил. – И те и другие ненавидят его и боятся.

– Эфесты боятся его, о визирь? – повторил Актеон с усмешкой.

– Эфесты боятся его, прæтор Актеон, – эхом откликнулся великий визирь.

Высокие своды наполнились молчанием. Молчали лучники, молчали фато и форца, молчал и сам высший вельможа, лишь переводил взгляд с одного воина на другого. Апеллес вдруг увидел, что в глазах Джонара затаилось отчаяние: нынче предстояло проверить на прочность День Избавления, и старый царедворец Джонар сед Казил, радужная стрекоза, настолько же отважный солдат, насколько бессовестный интриган и манипулятор, не верил в победу. Не в этот раз.

– Как остановить его, о визирь? – спросил кто-то из задних рядов.

– Как угодно, – пробормотал сед Казил, не удосужившись назвать спрашивавшего по имени. – Заклинаниями, луками, мечами, западнями, веревками, жалами… всем, что подействует.

– Да, о визирь, – проговорил Апеллес, сам удивленный тем, как спокойно звучал его голос, – но чем его можно остановить?

Визирь перевел взгляд на лучника, и даже пропаленному бойцу Апеллесу от этого взгляда стало не по себе, как будто его командир знал, что ему нельзя доверять. «Да не дважды ли ты предатель, дорогой мой, – спросил он сам себя, – надеешься одну несправедливость исправить второй, еще более глупой?» Он уж ожидал от министра отповеди, но тот ответил ему неожиданно спокойно, с усталой рассудительностью:

– Если он поймет, пред-прæтор[50] Апеллес, что вещи, которые он уничтожает, имеют право на собственную жизнь, он остановится сам. И чем яростней мы будем отстаивать это свое право, тем убедительнее будем выглядеть и, не исключено, превозможем его. Но если ты спрашиваешь, куда его надо ткнуть мечом, чтоб он умер или хотя бы потерял сознание, – это мне неведомо.

Собравшиеся снова замолчали. Когда стало понятно, что тягостное безмолвие не родит больше ничего, Джонар раскрыл широкие слюдяные крылья, щедро взмахнул ими, поднялся к высокому потолку и слился с нарастающей тьмой. Пржторы, вздохнув, принялись проверять сангандские луки, настраивая их, как музыкальные инструменты перед концертом. Фато и форца рассредоточились на дальних и ближних подступах к дворцу, занимая боевые позиции, а заклинатели, ведомые Дзиндой, сгруппировались перед выходом к колыбели тарна. Прошло немного времени, и потолок Соборной галереи раскрылся семью красиво изогнувшимися наружу лепестками. Гвардейцы выстрелили в небо, как живой фейерверк, и разлетелись в разные стороны.

Всадник: прогулки по лесу

Расставшись с горностаем, всадник провел какое-то время, сидя на снегу под деревом, раздумывая о чем-то и собираясь с силами. В густой тьме ему, привыкшему к черноте и отсутствию света, действовать было удобнее. Кроме того, хоть он и не желал в этом признаваться, он очень устал (на то, чтоб рассечь библиотеку, преодолевая титаническую волю ее основателя – и его предка! – у него ушли почти все магические силы). Так прошло два или три часа.

В небе показалась птица; она снижалась. Но нет, то была не птица – у пернатых два крыла и короткие ноги, а у этой было три пары конечностей, и две пары из них могли похвастаться длиной, положенной людям. Гвардеец осматривал священную рощу Хараа-Джеба сверху. Увидеть в белоснежном царстве черного человека, похожего на лезвие из тьмы, рассекшее сияющую серебряную парчу, было бы просто, когда б не мешали ночные тени, мазками исполосовавшие рощу, – в это время суток ее освещали факелы и горящие ледяные плоды в ветвях деревьев. Миновав платан, где вошел в тень Делламорте, и не заметив врага, птица решила проверить подступы к дворцу.

Но охраны не оказалось: ни гвардейцев, ни форца, ни фато. Обеспокоенный прæтор пустил горящую стрелу в воздух. Ведь ясно, что внеочередное дежурство объявили не зря, и сед Казил даже сообщил о пути продвижения врага – почему же никого не было на священном Пути? Просто все, кого собрал великий визирь, подсознательно пытались уйти от столкновения с всадником вдали от своего «места силы» и потому сгрудились кто дальше, а кто ближе, но все же под сенью дворца или вокруг колыбели: ведь сюда враг пришел бы неминуемо. Где же враг? Лучник медлил.

Он так и не увидел бы Делламорте, а тот так и переместился бы к дворцу беспрепятственно, если бы не помощь неожиданного союзника. Всадник не ошибся, не доверяя горностаю: оправившееся от шока пушистое божество проворно взбежало по пинии и белой молнией метнулось к горлу врага, защищенному воротником, но все же не упрятанному в доспех. Хараа-Джеба была не простым зверем, поэтому на то, чтобы отцепить от себя отчаянно визжащий клубок непорочно белого меха и стальных когтей, располосовавших ткани – и одежды, и живые, – у всадника ушло несколько долгих секунд и почти все внимание. И когда скомканная серебристая шкурка, словно испорченный меховой воротник, брошенный скорняком, отлетела на землю, было уже слишком поздно: гвардеец увидел врага. Тогда, пользуясь секундной оторопью соперника, всадник отстегнул плащ и бросил его на снег. В руке у него теперь был стилет, за спиной Торн (меч с кровавым камнем[51]), а на лице маска. Лучник медленно, словно загипнотизированный этим зрелищем, стал натягивать тетиву; Делламорте же, не теряя понапрасну времени, метнул в охранника стилет – тот неосторожно завис прямо над ним. Коротко охнув, гвардеец обрушился вниз, прямо на острие уже выхваченного из-за спины меча, и – взвился в небо струей огня, словно кровавый фейерверк.

Всадник вздохнул и подобрал трофейный лук.

– Неприятно, – проговорил он негромко, – лучшего сигнала и не придумать. Кто же знал, что эти квесторы выбывают из игры с такой помпой?

Лучник: в полете

Гибель первого лучника увидели не только гвардейцы, вылетевшие из Соборной галереи, но и другие защитники дворца. Как ни странно, диспозицию это особенно не изменило: как и опасались осажденные, всадник находился где-то под защитой деревьев, и чтобы найти его, нужно было делать пешую вылазку, так как распознать фигуру убийцы среди теней и неясных всполохов с воздуха не представлялось возможным. Потому-то прæторы, оставшиеся на охране дворца, отрядили в рощу отряд из двух десятков форца и фато. Те, рассредоточившись, методически прочесали священную рощу и наконец на некотором отдалении увидели фигуру Делламорте – огромную и темную, будто врытую в землю. Он стоял недвижно, занятый своими мыслями, и не реагировал на присутствие неприятеля.

– Кто знает, каким ведунством он занят? – сказал один из генералов. – Возможно, планирует поджечь землю под нашими ногами. Надо вызывать стрелков!

С этими словами генерал пустил сигнальную стрелу (всадник не отреагировал и на этот раз), и на подмогу им отправились четыре гвардейца, а Апеллес и еще один капитан, Актеон, повинуясь сигнальной стреле Джонара, полетели на усиление Поста номер Один – политического сердца Камарга, где уже дежурила обычная четверка охраны. Апеллес ненадолго подлетел было к прæтору Алектриону, чтобы дать какой-то совет, но Актеон уже кричал, что нет времени, что Первый пост важнее, что он видит сигнальную стрелу от Джонара, и Апеллес, ободряюще хлопнув Алектриона по спине, ринулся к океану. Они пролетели немного, когда Актеон, доселе летевший в молчании, прокричал против ветра, трепавшего не только его крылья, но, казалось, и мысли:

– Джонар ошибся! Надо было лететь к ребятам в рощу!

– Почему это? – сердито спросил Апеллес, закрывший лицо от ветра толстым клетчатым шарфом и от этого в полете звучавший глухо. Актеон подлетел поближе.

– Потому что злоумышленник не умеет летать! Он не доберется до поста! Как? Надо было устроить засаду в роще, и он бы не прошел!

– Он пройдет через дворец! – закричал Апеллес, но шарф опять заглушил его слова.

– Что? – разозлился Актеон и подлетел еще ближе. – Опустил бы ты шарф! Через дворец? С ума ты сошел! Кто пропустит его во дворце? Никто твоему созидателю не откроет люк: циклопы слушают только Джонара!

– Никакой он не «мой», – пробормотал Апеллес, ежась на холодном ветру: это невинное обозначение принадлежности почему-то расстроило его. – Но если он правда созидатель, то что ему жала? И люк он легко откроет.

– Да что ты говоришь-то? – Актеон подлетел к Апеллесу. – Кого там зароют?

– А вот кого, – совсем тихо сказал Апеллес и коротко, но точно ткнул Актеона в грудь зажатой в кулаке стрелой. – Прости, Актеон, мне сейчас компания ни к чему.

Глаза Актеона расширились. Еще какое-то время он продержался в воздухе, несомый мистической инерцией, но вскоре крылья его обвисли и он полетел вниз, в темный океан, где змеились холодные снежные завитки. Затем произошло то, что всегда происходило, когда умирал лучник, то, что произойдет, когда придет черед Апеллеса. «Может быть, сегодня?» – подумал капитан гвардейцев, отрешенно наблюдая за гибелью товарища. Затем он развернулся и, взмахивая могучими крыльями, понесся назад.

Водительствуемые Алектрионом лучники быстро преодолели расстояние, отделявшее их от передового отряда, и, увидев, куда указывали им разведчики, не приближаясь, открыли огонь по все так же не двигавшемуся Делламорте. Немного постояв, тот рухнул как подкошенный. Вот так удача! Воодушевленные успехом гвардейцы опустились на снег и присоединились к пешему отряду. Они некоторое время совещались; Делламорте не двигался.

– Полагаю, – наконец авторитетно заявил Алектрион, – что волшба ему на сей раз не помогла. Этим лукам не может противостоять ничто![52]

Сгрудившись, воины направились к телу Делламорте, чтобы поднять его на щиты и принести во дворец – воистину это был бы самый ценный трофей за все время существования столицы! Осторожно ступая по тихому хрупкому снегу и как будто сопровождаемые неодобрительными взглядами волглых черных деревьев, тысячники приблизились к месту, где лежал поверженный враг.

Но тела на снегу не оказалось – лишь распростертый на земле плащ в разрезах и подпалинах да несколько длинных веток. Алектрион моментально понял все и посмотрел на спутников.

– Это конец, – сказал он, взмывая в воздух. – Скорее…

Договорить он не успел. На отдалении, там, откуда они только что пришли, с дерева спрыгнула фигура – легкая и тонкая; и если глаза не обманывали Алектриона, вооружена она была таким же луком, как у него самого. Алектрион вскинул оружие, но было поздно. Череда стрел – Делламорте выпустил их со скоростью, которая сделала бы честь самому опытному гвардейцу, – без усилий рассекла на части трех лучников, по неразумию оставшихся на земле, и большую часть пеших воинов; оставшиеся были парализованы страхом.

Однако лук Делламорте внезапно иссяк, а Алектрион по-прежнему висел в воздухе – далеко и высоко – и не собирался просто так принимать смерть. Гексенмейстер пробормотал короткое проклятие: теперь придется возвращаться, ибо если оставить позади небольшой авангард генералов Алой Тысячи он мог без опасений, то открывать спину воздухоплавающему лучнику было гибельно. Быстро перемещаясь от дерева к дереву, благо помогала роща, самим существованием черных стволов и сыплющегося с ветвей снега мешавшая Алектриону хорошо прицелиться, всадник успешно ушел от трех разрушительных стрел и вступил в самый опасный ближний бой: на него одновременно накинулись шесть выживших защитников дворца. В дело пошла тактика, которую все еще витавший в небе Алектрион назвал про себя «фонтаном смерти».

Но он ошибался – созидатель двигался как созидатель, а не как легендарный эфест, и оперировал двумя разными клинками, коротким и длинным. Похоже, ему помогал простой кожаный дублет и одеяние цвета ночи, словно отторгавшее чужое оружие, – крови на нем не было, услышать крика никому не довелось, а дыхание сохранялось ровным. Только мерно и как будто устало взлетал мерцающий Кольт, а Алектрион все боялся выстрелить, чтоб не задеть своих.

В небе к западу вспыхнул еще один факел. Как такое могло быть?! Необъяснимая гибель товарищей наполнила сердце Алектриона ужасом и тоской – никто прежде не убивал лучников, это лучники… убивали убийц! Алектрион в смятении оглядел рощу брани, заложил небольшую глиссаду над обугленной поляной и, зная лишь, что чужая кровь где-то здесь и остановить ее и ее носителя больше некому, снова выпустил сигнальную стрелу в воздух. Во дворце поймут: дело плохо.

И вдруг, не веря своим глазам, Алектрион разобрал в воздухе силуэт Апеллеса. Подмога уже спешила! Воодушевленный Алектрион спикировал на врага (тот уже расправился с противниками и теперь, выйдя из укрытия, ждал гвардейца в окружении бездыханных тел, залитый кровью), натянул лук и выпустил стрелу, затем, не дожидаясь, еще одну – и, пролетев на бреющем, снова взмыл в небо. Кажется, один из выстрелов достиг цели.

– «Мы будем сражаться в тени?» – процитировал всадник. Он отступил под дерево, аккуратно разрезал на себе дублет и сорочку, стиснув зубы, точным движением рассек собственный правый бок и осторожно извлек из-под двух нижних ребер наконечник огненной стрелы, после чего охнул и немного помолчал. Затем все-таки прокомментировал, продышавшись: – Похоже, эти ребята учли уроки Ксеркса[53].

Всадник и лучник: контрапункт

Постояв, прислонившись к дереву, магистр для верности кинул себе в лицо пригоршню снега и добавил с уверенностью чуть большей, чем ощущал:

– Второй Трубной площади не будет, мои амуры, не надейтесь[54].

Тем временем Алектрион все кружил в воздухе, далеко и высоко. Он увидел, конечно, что ранил неприятеля, и теперь, для профилактики выпустив в созидателя серию горящих стрел, выжидал. Делламорте отбил атаку круговым движением меча над головой и снова отошел под влажную тень дерева. Магистр был весьма раздосадован этой охотой и собрался уже поднять с земли лук, чтобы сразить последнего гвардейца стрелой – но лук оказался сломан. А врагу его тем временем пришли на помощь: Апеллес подлетел совсем близко. На таком расстоянии гексенмейстер, конечно, не мог узнать художника и признался себе, что переход от святилища Хараа-Джеба к дворцу выходил куда более проблематичным, чем он рассчитывал.

Алектрион приветствовал товарища с радостью:

– Гляди-ка, капитан, похоже, мы обезвредили разрушителя! Попытаемся убить его или возьмем жи… – Но он не успел договорить: что-то случилось с крыльями – как будто смертельная судорога свела их, и он камнем полетел вниз с высоты, сколь безопасной для атаки с земли, столь небезопасной для столкновения с ней. «Это Апеллес, он хлопнул меня по спине, – успел подумать Алектрион. – Апеллес – предатель. Апеллес… Всадник… День избавления!» Ужаснувшись своим выводам, Алектрион вспыхнул языком жидкого пламени и стрелой унесся в глубокие ночные небеса, направляясь следом за тремя своими товарищами к тому же неведомому центру. Он вернулся к создателю, все поняв.

Понял все и Всадник. Он убрал меч за спину и равнодушно проследил, как теряет высоту последний капитан гвардейцев, как вспыхивает красивым факелом, как неизбежно утончаются ночные тучи, расходятся обложные сизые облака, синеет полуночное небо. Затем магистр подошел к месту крушения лучника, подобрал его оружие, с облегчением выдохнул, помахал рукой Апеллесу (тот полетел прочь) и повернулся, чтобы идти ко дворцу. Потом, как будто вспомнив о чем-то, поднял с земли тельце горностая и аккуратно спрятал под дублет, поближе к ране.

Апеллес прибыл к Посту в одиночку и коротко обменялся с Джонаром новостями. Дело было плохо: всадник, которого эти двое – свидетели Дня Избавления – уже могли называть и Всадником, и Магистром, перехватывал инициативу. Однако ходу к колыбели ему по-прежнему не было: даже умей летать, он не нашел бы ее в океане – Первый пост не располагался напротив дворца.

Две «стрекозы» спустились к гигантской колыбели, как и все в городе, отмечая синеющее небо и расходящиеся тучи, и подлетели к кованому плетению. Апеллес остался чуть позади с четырьмя гвардейцами, витавшими по углам, соответствовавшим сторонам света, а Джонар направился прямо внутрь.

– Как обстоят дела во дворце, стрекоза? – раздался напряженный голос.

Почтительно сложив крылья, Великий визирь спустился к Высокому тарну, располагавшемуся посреди темного океана. Зажжем же виртуальный гиптский фонарик и оглядимся.

Мы увидим, что в колыбели кругом сидят на подушках, скрестив ноги, пятеро вычурно разодетых мужчин в палевом кружеве, вязаной парче и мягкой обуви, но никакого младенца в ней нет. Перед каждым сидящим лежат довольно странные вещи. Перед одним – громадная погремушка, перед другим – сложенная голубая ткань с монограммой в углу (судя по всему, пеленка), перед третьим – соска размером с кулак, перед четвертым – игрушечная лошадка (размером с маленького пони) и перед пятым – шитая золотом фетровая корона такого размера, что при желании ее можно использовать как пояс для беременной женщины.

Всадник сказал правду – тарна в месте силы не было. Через определенные промежутки времени хранитель соски громко испускал звуки, характерные для младенца, – чмокал, агукал и даже хныкал. Слышавший это Апеллес, зависший неподалеку, только сокрушенно качал в темноте головой; остальные лучники, напряженно вглядывавшиеся в темноту, не обращали на привычные звуки внимания.

– Один из твоих стрекоз, Джонар, видел факелы над Священной рощей, – еле слышно проговорил человек с игрушечной лошадкой. Сегодня его палец оттягивал перстень с изображением Красного Онэргапа, заботливо окружающего лепестками колыбель с младенцем: была его очередь блюсти место Высокого тарна.

Джонар, находившийся в центре круга местоблюстителей, склонился перед главой совета.

– Увы, высокий повелитель, – признал он. – Мои гвардейцы в роще отошли к отцу, и сердце мое тяжело.

– Все девять? Все, кроме пяти вот этих, – местоблюститель осторожно указал глазами за борт колыбели, – и тебя самого?

– Я не принадлежу к гвардейцам, – уточнил Джонар. – Но судя по количеству факелов, наш расчет в роще уничтожен. Думаю, что рассчитывать на троих, оставшихся на подступах к дворцу, не приходится.

Как бы в подтверждение его слов вдали – но ближе, куда ближе, чем раньше, – вспыхнули еще два факела, один за другим. Высокий совет безмолвствовал.

– Возможно, заклинатели Караана сумеют остановить его? – спросил Джонар с кривой усмешкой. (Он считал Дзинду книжным червем и никогда не уважал; тот, впрочем, отвечал великому визирю взаимностью.)

– Я хочу знать, что произошло, когда Апеллес и Актеон летели сюда, – сказал местоблюститель мрачно. – Узнав, как враг на расстоянии подействовал на Актеона, мы поймем, не эвакуировать ли Первый пост.

Джонар отошел к борту колыбели, надеясь, что его лица не видно Совету. Бежать? Они готовы бежать от Всадника, оставить Камарг! Жалкие насекомые. Охваченный яростью и не в силах возражать, визирь подозвал Апеллеса. Апеллес подлетел и вежливо опустился за бортом.

– Войди, Апеллес, – позвал человек, сидевший по правую руку от местоблюстителя. В руках у него нервно подрагивала погремушка.

Апеллес перелетел через ограду.

– Как погиб Актеон? – поинтересовался местоблюститель.

– Он… я не смотрел на него, повелитель, – ответил Апеллес и только тут вспомнил, что должен склониться. Он склонился. – Мы летели и переговаривались, как вдруг он вскрикнул, вспыхнул, и через несколько секунд его уже не было.

– Это работа созидателя? – еле слышно спросил человек с пеленкой.

– Наверное, повелитель, – ответил Апеллес, повернувшись к говорившему, – ибо чья же еще это может быть работа.

– Почему он не уничтожил тебя? – подозрительно спросил человек, нервно теребивший мягкий зубец короны с вышитым на нем синим драгоценным камнем.

Апеллес снова повернулся, чтобы находиться лицом к говорящему.

– Думаю, мне повезло, повелитель, – объяснил он, – его отвлекли ребята в роще.

– Почему он не продолжает действовать на расстоянии? – прошептал пятый, с соской.

– Могу лишь догадываться, повелитель, – ответил Апеллес, которому уже порядком надоело крутиться. – Подозреваю, гвардейцы сильно его повредили, а может, и убили. Может, стража захватила его, у них ведь есть Жала.

– Ты стоял сейчас спиной к городу, – сказал местоблюститель с лошадкой и перстнем, – а не то увидел бы, что он убил еще двоих ваших…

Вспыхнул третий факел, и воцарилось молчание. Все лучники, кроме охранявших колыбель, были мертвы. Оставалась лишь одна надежда – на заклинателей.

– Мы не можем ждать… – подвела итог лошадка. – Мы не знаем, что происходит с врагом, и должны покинуть город.

– Мы можем узнать, – неожиданно возразил Апеллес. – По крайней мере узнать, где он, чтобы вернее рассчитать пути отхода.

– Что? – Джонар сделал шаг к своему капитану. Визирь глядел на гвардейца с откровенным недоверием. – Что ты говоришь?

Апеллес ненадолго потупился:

– Я не рассказывал, господин… но я научился следить за объектами с помощью своих художеств. Они показывают передвижения человека, если правильно нарисовать место, где он находится. Я зарисовал, разбив на квадраты, рощу и дворец. Рисунки при мне.

– Покажи, покажи! – повскакивали с подушек блюстители, но главный остановил их жестом.

– Сидите, – молвил он властно. – Пускай смотрит Джонар, он лучше всех знает территорию.

Джонар подошел к Апеллесу, а тот вытряхнул из-за пазухи длинную трубку рисунка и начал аккуратно раскатывать его на полу, комментируя:

– Картина выполнена настоящей медзунамской кисточкой. Тушью. Мне удалось изобразить все очень тонко…

7. Der Hölle Rache kocht in meinem Herzen[55]

И тогда Высокий Совет увидел, как Всадник входит во дворец, открывая грандиозные двери так, будто никто и не подумал их запирать. Сталкивается в вестибюле со стражей, стреляющей в него жалами, и ловит эти жала – все до единого – в сдернутый с плеч плащ, как рой глупых птах. Кидает плащ наземь. Как медленно и даже задумчиво тянет из-за спины меч, глядя на стражников, и те пускаются бежать. Так и не достав меча, он что-то шепчет копошащимся под плащом жалам, вытряхивает их на свободу, и жала разлетаются по дворцу, гонясь за давешними хозяевами, находят их, всех до единого, и впиваются им в спины, лица и руки. Всадник проходит коридорами и минует зимний сад с горными скворцами. Здесь его ожидают заклинатели внутреннего двора во главе с Карааном Дзиндой – это последняя линия обороны, которую никто никогда не прорывал. Всадник движется вперед; заклинатели не атакуют. Чего они ждут? Всадник достигает заклинателей, но они лишь бессмысленно переглядываются и топчутся на месте. Чего они ждут?! Вдруг Джонар начинает смеяться. «Пустая минута! – говорит он хохоча. – Пустая минута!» Видимо, он сошел с ума.

Тем временем Всадник пересекает красноколонный зал с нетронутой крышкой, прикрывающей колодец, исчезает из виду вовсе, минуя дежурного циклопа, и выходит на белокаменную террасу, глядящую на океан. Она далеко выдается над мятежными водами – с этой террасы местоблюстители часто обозревали лазурные владения Камарга. Терраса эта не огорожена, ибо служит символом неограниченной власти метрополии, власти, простирающейся до горизонта и дальше. Черный доктор доходит до края ее и делает шаг вперед, в воздух, в иссиня-черное пространство океанических бурунов… и, разрывая тонкую белую бумагу, на которой нарисован план Апеллеса, вступает в колыбель, где сидят местоблюстители.

До гибели Камарга остается совсем мало времени, и все замирают – как замерзшие.

…На темный океан тихо падал снег, на дне монструозной колыбели возле прорванной картинки стоял гексенмейстер, выражение его лица под маской не читалось, ему было за что мстить Камаргу, и он уже загубил в этом городе не одну душу – а остановить его никто так и не смог. Неприятнее всего в его облике были глаза: темный взгляд как будто ощупывал каждого местоблюстителя, но в этой тьме горел острый синий огонек, и сидевшие на подушках люди чувствовали себя так, будто содержимое их голов перебирала холодная рука. Рядом с Всадником располагался державший лук на боевом взводе Апеллес, медленно, как раскручивающаяся пружина, поворачивавшийся по кругу и готовый поразить любого местоблюстителя или кого-нибудь из товарищей, витавших по периметру… как положено – спиной к происходящему. Вооружен был Джонар, но в Колыбели его оружие покоилось за спиной (лук) и в ножнах (меч).

– Он пришел, – прошептал Джонар с благоговейной радостью умалишенного, и эта фраза, пробежав эхом по устам местоблюстителей, двинулась дальше, распространяясь во все края воды и земли.

– Я пришел, – подтвердил гексенмейстер.

– Ты знаешь, Всадник, – сказал Джонар медленно, – я всегда мечтал быть заклинателем, но отец настоял, чтоб я стал воином. Он всегда хотел видеть меня великим визирем, командиром над всею военной мощью Камарга. Думаю, он бы гордился мною. Я выхватывал меч из ножен быстрее всех, кто учился со мной. Но вместе с этим я учился и науке волшбы.

Делламорте молча слушал.

– И поэтому я хотел лишь одно спросить у тебя, – продолжал Джонар, неспешно передвигая пальцы по поясу, – как ты прошел заклинателей? Почему этот болван Караан Дзинда даже не постарался остановить тебя?

– Я показал им мастерство Пустой минуты, – отвечал гексенмейстер. – Они видели меня, но за минуту до этого.

– Я так и знал, – проговорил Джонар, опуская глаза. – Я узнал это заклятие! – И не успели местоблюстители перевести глаза, как он со скоростью пикирующего сокола выхватил меч – старинный, гиптской работы – и атаковал Делламорте.

Делламорте парировал столь же быстро, и Торн с пугающей радостью вначале разрубил пополам меч великого визиря, а затем, не останавливаясь, вспорол и его самого.

– Жаль, стрекоза, – прокомментировал магистр с мрачным удовлетворением, – что ты не узнал заклятие Пустой секунды.

Джонар сед Казил, блестящий визирь и царедворец, радужная нить, связывавшая прошлое Камарга с настоящим, дворец с городом, наследие тарна с Высоким советом, Джонар, приведший Всадника сюда сто тринадцать лет назад и провожавший его в никуда в Бархатном порту, тот самый Джонар, что возглавил его расстрел, с восторгом и любопытством опустил голову, разглядывая собственные руки, придерживавшие рассеченную плоть.

Внутренности у него оказались прозрачными, блестящими и разноцветными, как обкатанные морем стекляшки. Крылья на спине визиря опустились.

– Стрекоза улетел, – сказал Джонар, улыбнулся ангелом, вспыхнул жидким пламенем и, расплескавшись горящими языками огня по дну колыбели, вознесся вверх.

Небо приготовилось проясниться окончательно.

Мы уже упоминали, что камаргитами правила военная аристократия. Не были исключением и люди, состоявшие в Высоком совете. Колыбель наполнилась звоном оружия, криками ужаса и хаосом. Липкий огонь, звон оружия, стрелы Апеллеса, поражавшие охрану, пока та перестраивалась на ходу, пытаясь уязвить бунтовщиков и не задеть членов совета, все смешалось в такую кучу, что мы не будем пытаться разложить ее на красивые выпады, блоки и passado. Мы знаем, что всадник действовал быстро и эффективно, не тратя ни времени, ни дыхания на драматизм. В Апеллесе он нашел родственную душу: великий камаргский художник и лучник заряжал и стрелял, заряжал и стрелял, при необходимости добавляя наконечником еще не выпущенной стрелы в ближнем бою.

Вскоре все было кончено. Небосвод, светлевший по мере гибели каждого следующего лучника, посинел окончательно, в колыбели оставались Апеллес и Делламорте, а вокруг них царила смерть: трупы, полыхающие очаги пламени, островки огня вокруг на воде.

Оба заговорщика были ранены, один из них – тяжело и неоднократно (Апеллес вступил в эту войну позже и был целее), и оба знали, что это только начало. У всадника все получилось – сейчас небо сделается светлым, как днем, и настанет время для главной битвы.

– Я всегда их ненавидел, – сказал художник с отвращением. – Если б ты не появился, я бы и сам когда-нибудь начал здесь стрелять. И наплевать, что первым унесся бы туда. Кого-нибудь прихватил бы.

Он указал глазами наверх.

– Мгм, – ответил Всадник, усилием мысли сбивавший огонь в океан, потому что ему не нравилось находиться в горящей колыбели второй раз.

– Он не выходит, – сказал Апеллес встревоженно.

– Ничего, выйдет, – ответил гексенмейстер, бросив безмятежный взгляд наверх.

– Он ждет меня! – догадался Апеллес.

– Не дождется, – отрезал созидатель. Он начинал уставать и от своего компаньона, и от вынужденного промедления.

– Ты должен меня убить, – осенило Апеллеса. – Тогда ты убьешь одной стрелой двух рыб: отомстишь за День избавления и вызовешь Онэргапа.

– Апеллес… – Всадник снял маску и посмотрел на художника. – Поезжай-ка ты… в дом гетер под городскую нашу стену. Иди подобру-поздорову в город, в Монастырский переулок. Там, в доме под странной вывеской «Травы живые, сухие, стеклянные и иноземные», ты найдешь жеребца, гипта по имени Ниегуаллат[э]мар и прозвищу Танкредо и доброго трактирщика Эзру. – Апеллес смотрел на созидателя с ненавистью. Тогда тот добавил уважительно: – Но если тебе очень хочется, можешь убить себя сам.

– Я помогу тебе биться с Онэргапом, – уверенно сказал Апеллес, неимоверным усилием воли запретив себе оскорбляться словам Всадника.

– Ты не можешь биться со своим небесным покровителем, – возразил Делламорте. – Стрелы не полетят вверх, или случится еще что-нибудь символическое. Ты будешь путаться у меня под ногами и погибнешь просто за компанию.

– Значит, погибну за компанию, – отрезал Апеллес, повернувшись к магистру спиной.

Тогда пришел прилив. Вода пошла вверх, а колыбель – вниз. Прилив слизывал тела убитых и норовил добраться до места, где стояли двое.

– Ты не умеешь летать, – пробормотал Апеллес. – Ты утонешь!

Всадник саркастически улыбался и молчал. Легко вспрыгнув на бортик колыбели и немного пройдя по нему, он уселся, свесив одну ногу, явно намеренный ждать столько, сколько потребуется. Апеллес тоже приготовился ждать: прилив швырнул на последний остававшийся сухим участок мягкого пола его разорванный рисунок, и он склонился над ним, разглядывая карту с самолюбивой нежностью, присущей творцам. Тогда-то Всадник и ударил его по затылку коротко и точно, впихнул автора в план, подобрал его, скатал и сунул за пазуху.

Прилив омыл колыбель и схлынул. Делламорте спрыгнул вниз.

– Ну что ж, – сказал он, – возьми же свою плату, Красный Онэргап. Или мне нужно было убить твоего последнего сына?

8. Al alba vinceró[56]

Небо стало еще светлее, затем на нем раскрыли занавес, и взору предстал тандем, похожий на пугающую сценическую декорацию: с одной стороны – невинное и безразличное зимнее солнце, с другой – убийственное божество Красный Онэргап, которого всадник так долго вызывал. Солнце имело сонный, недовольный вид и светило неохотно, как будто его разбудили среди ночи. Да так дело и обстояло – в шесть часов утра зимой солнечное присутствие на небе обычно не требуется. Красный Онэргап с тяжкой неспешностью опустил жуткое плоское лицо вниз и оглядел лежащий под ним город, океан и выжженную колыбель. Вокруг пламенеющих лепестков бессильно, как парализованные ножки актинии, болтались алые огненные руки; почти все они посерели и выглядят мертвыми. Так и не надевший маску Всадник быстро пересчитал недееспособные конечности. Четырнадцать. Тринадцать убитых лучников и Джонар сед Казил, отправившись к отцу, не воскресли. Что ж, созидателю это было только на руку.

Тогда все шары времени, укрепленные на внешней и внутренней стенах Камарга, вспыхнули и засветились болезненным воспаленным светом. Происходившие затем события были странны. Вначале Онэргап, не меняя положения, а лишь чуть загребая своими мерзкими ручками, закатился за солнце и ненадолго пропал. Но вот взгляните: он раскрыл ужасающий рот, плоский, как на эскимосской костяной резьбе, и чуть надкусил солнце, а затем, примерившись, наделся на него всей своей пылающей монетой – и проглотил. Сомкнулась тьма, лишь за спиной у всадника горело слабым куполом время Камарга, а перед ним, прямо посреди ночного неба, полыхал, как горящая в торфяном болоте яма, красный лик страшного бога. «Вот так так, – весело подумал ночной тать, – отступать некуда, позади Камарг!»

Тем временем Онэргап, подкрепившись солнцем, словно вдохнул жизнь в здоровые руки, и они потянулись вниз, распространяя волны горячего воздуха и нездоровые жаркие отблески.

Всадник по-прежнему твердо стоял на бортике колыбели, только теперь на плече у него располагался еще и неведомо как исцелившийся горностай. Нарушитель покоя извлек из воздуха маску – на сей раз черную, как обсидиан, – и надел ее. В глазницах маски светились наконечники сине-серебряных игл, которые Онэргапу так и не удалось погасить век назад.

– Вот прекрасные строчки, мой злокозненный горностай, – сказал всадник негромко, обращаясь к зверьку и чуть склонив голову. – Послушай:

Так Пирр стоял, как изверг на картине,

И, словно чуждый воле и свершенью,

Бездействовал. Но как мы часто видим

Перед грозой молчанье в небе,

Тучи недвижимы, безгласны ветры…

– И земля внизу тиха, как смерть, – ответил горностай негромко. – И вдруг… ужасным громом разодран воздух!

Руки Онэргапа сомкнулись вокруг всадника, но не могли схватить его. Трение огненных пальцев о черную фигуру убийцы издавало громоподобный треск, и Красный Онэргап в ярости закричал. Крик этот был ужасен: никто прежде не слышал, чтоб вечно голодный бог издавал звуки, но сейчас он визжал так, будто наступили на хвост коту размером со вселенную – крик был полон гнева и боли, и Камарг, с ужасом наблюдавший за сменой тьмы и света, в очередной раз за ночь вжался в землю.

– Так, помедлив, – посреди огненной бури продолжал всадник меланхолически (хотя внимательный слушатель, если б он откуда-нибудь взялся, услышал бы в этой декламации макабрическую радость), – Пирра проснувшаяся месть влечет к делам.

И никогда не падали, куя,

На броню Марса молоты Циклопов

Так яростно, как Пирров меч кровавый

Пал на Приама![57]

Договорив, всадник неуловимо-яростным круговым движением чудесного Торна отсек Онэргапу руки. Вой усилился; страшное божество принялось в агонии кататься по небу, плюясь пламенеющими кусками солнца. Некоторые из них обрушивались в безмятежную холодную воду, кипятя ее, а некоторые – на Камарг, где, подобно ядерным взрывам, без усилий разрушали дома, стены и улицы. Чуть успокоившись, Онэргап, освещавший воды Камарга мертвенной червленью, стал жарить мир адским дыханием: колыбель и многие километры вокруг нее озарились нездоровым мерцанием каленого воздуха. Но всадника в адской печи не было – слившись с горностаем, он пропал. Онэргап прильнул к боку затаившего дыхание Камарга так близко, как мог, бессмысленным взглядом всматриваясь в воды, плавя безжалостным присутствием все живое, что оставалось в них.

Тогда прямо из воды ему ответили голосом, в котором слышалось одобрение:

– Ты война, о Красный Онэргап, и ты ужасен. Но я – время: вперед продвигаясь, миры разрушаю, для их погибели здесь возрастая.

Тогда-то воды объединились в гигантскую ладонь, на одном из пальцев которой как будто блеснул каменьями древний перстень, и с ладони этой полетел навстречу Онэргапу великий черно-белый кит, орка, и белая краска переливалась по его телу жидким серебром вольно и радостно, как быстрый горностай, а в черной маске на морде светились все те же ненавистные синие огни.

Огненный шар отпрянул, попытался найти спасение в глубине сухого воздуха, но было слишком поздно: кит схватил его и принялся трясти, как мяч, без всякого пиетета, играя с ним, подбрасывая и ударяя хвостом, увлекая за собой в воду, еще раз, и еще, и еще, пока Онэргап не исторг солнце, не потерял силы и не погиб окончательно. Кит брезгливо выплюнул шкурку, выполнил в воздухе сальто, приземлился на гостеприимную водную гладь, на прощание наподдал оболочку бога хвостом, отчего та взлетела ввысь и зацепилась шкиркой за одинокое облако, и ушел на глубину.

Удивленно поморгали где-то на краях темного диска освобожденные звезды, постепенно улеглась взбудораженная вода. Уцелевшие камаргиты начали открывать ставни и выглядывать наружу. Затем, чуть раньше положенного времени, на краю океана показался краешек ошарашенного солнца: отделавшись в смертельных объятиях божества-самозванца легким испугом, оно приготовилось подняться вверх, в небо.

Однако на реках Ка и Ма были разрушены все четыре центральных моста, и город был объят пожаром. И хотя реки вышли из берегов и выбросили на площадь, где обычно проходили казни, пять невесть откуда взявшихся трупов местоблюстителей (горожане почтительно выложили их рядком, найдя и устроив рядом с каждым символы власти – лошадку, соску, пеленку, погремушку и тряпичную корону), два стихийных бедствия как будто объединились – в части районов бушевало пламя, а часть была затоплена, и как спасаться, никто не знал. Никто точно не знал и того, что произошло под дворцом – ведь сражение стихий в океане произошло без свидетелей. И все же погибающий Камарг не сомневался, что там был доктор Делламорте.

Он победил, как и обещал.

9. Apex Predator

Среди тех, кто наблюдал небесные явления над океаном, были и знакомые нам персонажи: вернувшийся в сознание героический лучник Апеллес, жизнелюбивый гипт с необычным прозвищем Танкредо, выживший и весьма активно настроенный трактирщик Эзра и, конечно, норовистый Жеребец без имени, не утруждавший себя стоянием на одном месте. Убедившись, что все правильные люди собрались в аптекарском доме по Монастырскому переулку, вороной задумчиво проведал центральную площадь, проводил недобрым взглядом ретировавшихся тысячников и, как-то по-своему понимая текущие задачи, явился к кованым воротам ограды Священной рощи. Там он принялся пастись – рыть копытом снег и извлекать из него чахлые воспоминания о растительности. Но так как жеребец к тому моменту так и не научился говорить, оставим его на посту перед воротами и вернемся в «Травы живые, сухие, стеклянные и иноземные», где по крайней мере шел какой-то разговор.

– …Ну, как животик, Эзра, не болит? – в который уж раз пытал трактирщика непоседа-гипт.

– Отстань ты от меня, ради Ристана! – взмолился несчастный трактирщик. – Ты ж каменный, а прилип, как из мяса сделан! Давай условимся: всякий раз, как тебе захочется спросить про мой «животик», сдержись, а я тебе налью стаканчик «Агварденты». – Добрый Эзра и сам не заметил, как в его речь вернулась отсылка к Перегрин-Ристану, покровителю путешественников, дорог и придорожных заведений. Но «молодой» гипт ему нравился, и на его немудреные шутки он не обижался.

– Я знать хочу, как ты спасся! – не отставал Танкредо.

– Я же тебе уже тысячу раз сказал – не зна-ю. Думаешь, человек, из которого чуть не повыдергивали ногти заодно с пальцами… думаешь, такой вот человек соображает, что с ним происходит? Думаешь, если тебе разрезать пузо и запихнуть в него серую рогатую гадюку, живее соображать станешь? Хватит, говорят! – Эзра раскипятился не на шутку, поднялся с лавки и проковылял в темный угол комнаты, где – видимо, для успокоения измочаленных нервов – принялся звенеть склянками, то ли чтобы приготовить еду и питье для компании, то ли просто, чтобы погреметь. Несмотря на перенесенные мучения, он неплохо себя чувствовал и ковылял в первую очередь от осознания серьезности своих испытаний – как будто какая-то нутряная память не позволяла организму их забыть, хотя ногти и пальцы его были на месте.

– И правда, жила, угомонись-ка, – хмуро и хрипло сказал Апеллес. Он сидел за столом у окна и что-то осторожно (правая рука его была перевязана) рисовал заветной медзунамской кисточкой на пустой странице гербария, занимавшего половину стола. – Отстань от обидо-мученика, а то быть на твоей каменистой роже желваку.

Тут Апеллес все-таки не удержался и тайком потер ноющий затылок.

– Кстати, – живо обернулся к лучнику любознательный Танкредо, – расскажи-ка и ты про Битву Стихий. Ведь ты же там был. Вернулся весь в кровище, все стрелы расстрелял.

– Я там не был, – отрезал Апеллес, рисовавший что-то белым цветом по белому листу и чрезвычайно увлеченный этой необычной задачей.

– А где жеребец? – вскинулся непоседливый гипт и, тяжело громыхая каменными ногами по выложенному деревянными кирпичами полу, ушел на исследование всего наскоро обжитого компанией дома (включая второй этаж и квадратную башенку).

Пока Танкредо отсутствовал, Эзра и Апеллес многозначительно переглянулись, наслаждаясь недолгими минутами покоя.

– Не поручусь, что он не остался там навсегда, – наконец вымолвил Эзра, озвучив общие мысли.

– Мог и остаться, – пробормотал Апеллес. – Вся эта иллюминация так и полыхала, пока они небо с водой делили. А чем в результате дело кончилось – неизвестно.

– Раз стало светло, значит, солнце вышло, – резонно заметил Эзра.

– Это да, – согласился Апеллес. – Облака разошлись впервые за два с половиной месяца. Это что-нибудь да значит.

– Но не факт, что при этом он его не погубил.

– Не факт, – согласился Апеллес, не уточняя, кто в этой фразе был первым «им», а кто – вторым. – Мог и погубить, со второго-то раза, еще как мог. На второй раз он, должно быть, еще страшнее стал. И лучники погибли. Это должно было его озлобить.

Эзра содрогнулся и опрокинул в себя какую-то пробирку с зеленым составом.

– Бр-рр, – оценил он информацию Апеллеса вкупе с содержимым пробирки. – Мда-аа. Не понимаю я ничего. Живем мы, прямо скажем, в эпоху перемен.

– А я, Эзра, понимаю, конечно, больше твоего, но тоже, знаешь ли, не все, – признался Апеллес и продолжил: – Но прежде чем идти на улицу прибирать к рукам осиротелый Камарг, удостоверюсь, что всадника в нем нет. Все-таки это он снес голову местоблюстителям.

– Знаешь, гвардеец, – помолчав, сказал Эзра, – будь он хоть четырежды созидатель, а только все равно человек. А человеку против бога дороги нет.

– Это смотря против какого бога, добрый Эзра, – возразил Апеллес и приподнял гербарий, поворачивая лист с рисунком на свету то так, то эдак. – Вот, скажем, коварная Хараа-Джеба, которую я нарисовал, или возьмем твоего Перегрин-Ристана… Второй не может ему не покровительствовать – он же всадник. А первая… Что-то мне подсказывает, что горностая он уж как-нибудь да заборет.

– Ну да… – пробормотал Эзра машинально и поставил перед Апеллесом все тот же зеленый напиток – кто привык кормить и поить людей, делает это всегда. – Это точно… Отбросит ногой на обочину и не поморщится. Знаешь, Апеллес, мы с тобой, что уж теперь кривить, жили в жестоком городе. Несправедливость здесь была, был страх, нищета и издевательства. Но как бы это сказать-то? – Он пошевелил пальцами. – Но все это понимали. Те люди, что дергали из меня ногти, знали, что это жестоко. Они могли этим упиваться, а может, считали, что выполняют долг; могли думать, что я это заслужил, или подчиняться приказу, но они все… да, все! – и местоблюстители, и тысячники, и стража – знали, что делают. Хоть посреди ночи их разбуди, понимали. А Всадник не совершает жестокости. Для него все это… как… – Эзра поискал сравнение, не видя, что Апеллес смотрит на него с изумлением – лучник не ожидал обнаружить в трактирщике оратора. – Как весенняя уборка. Он будто идет по лесной дорожке, отбрасывает с нее сухие ветки, иногда зеленые срубает, если мешают пройти. Да, его может укусить змея, из кустов может выпрыгнуть хищник, но главный-то хищник – он сам.

– Apex predator, – пробормотал Апеллес, рисуя темнейшей синей краской какой-то неясный острый силуэт на заднем плане белой картины.

– Ай? – Эзра с недоумением воззрился на лучника.

– Значит – «окончательный хищник». Такой, которого никто не ест, потому что не может.

Воцарилось молчание. Послышался гулкий стук, и собеседники напряглись. Но это всего лишь вернулся Танкредо. Он опустился на стул, для разнообразия мо`лча.

Прошло несколько секунд, и тишина вновь была прервана – на сей раз цокотом копыт по пустому переулку. Апеллес, Эзра, а затем и подтянувшийся Танкредо замерли.

Конечно, это был доктор Делламорте. Он спешился, вошел в дом, сразу прошел по коридору налево, в дотоле никем не открывавшуюся комнату, и кинул там на стол две книги, по-видимому, извлеченные из седельной сумы: полотняную, взятую в корешке в зеленоватую кожу и проклепанную медными заклепками, и увесистый том в коричневом кожаном переплете. Напряженных взглядов компании и их задержанного дыхания он, кажется, не заметил. Всадник выглядел так же, как всегда, разве что, пожалуй, несколько более удовлетворенным. Хорошо потрудившийся красноглазый меч он положил на стол, сел и приготовился заняться книгами, как будто до последнего не считая нужным обратить внимание на то, что в дверях кто-то стоит. Но присутствие было слишком явным, и потому игнорировать его вскоре стало невозможно.

– Что? – обратился он к Апеллесу, повернувшись. – Какие-то новости?

Апеллес, бывший в компании за старшего, отодвинул гипта и трактирщика назад в коридор и вошел, закрыв за собой дверь.

– Да, – сказал он. – Ты уцелел, вот самая большая новость. Значит, ты победил?

– Я не уцелел, – уточнил Делламорте, любитель фактической точности, и подвинул к Апеллесу второй стул, приглашая сесть. – Но он проиграл.

Апеллес счел за благоразумное не приглядываться к недавнему соратнику слишком открыто и просто кивнул. Затем сел.

– Что это? – спросил он, указав на две книги и почему-то избегая взгляда всадника.

– Это? – Магистр помедлил. – Это две самые важные книги библиотеки Камарга. Остальные, впрочем, я тоже прибрал к рукам, только не стану возить с собой. А эти буду.

– Ты куда-то едешь? – спросил Апеллес с осторожно пробуждающимся облегчением. – Едешь дальше? Ты закончил свои дела здесь?

– Да, – легко согласился Делламорте, – почти.

По этому «почти» Апеллес понял все. Расслабляться было рано; строго говоря, именно сейчас стоило напрячься, как никогда раньше.

– Ты… хочешь разрушить Камарг?

– Уже разрушаю, – отвечал магистр, откидываясь на спинку стула.

Апеллес видел теперь, что его левая рука лежит на столе почти безжизненно, и перчатки всадник с нее не снял. Лучник медленно поднялся, отступая назад.

– Я не позволю, – сказал он твердо. – Когда я сделался твоим союзником, я был готов развалить Высокий Совет, устранить тысячников, отменить несправедливость. Я не собирался…

– Мне нет дела до того, что ты собирался, а что нет, Апеллес, – устало прервал гвардейца Делламорте. – Ты поставил на меня, не вдаваясь в подробности, – правильный выбор. Ты написал две важные картины – молодец… войдешь в историю местной живописи. Ты впустил меня в колыбель, помог перебить лучников и местоблюстителей – герой! Будешь богом войны вместо Ареса, если хочешь. Ты был готов погибнуть там вместе со мной, над океаном, подняв лук против собственного создателя, – за что? За Камарг? Или из ненависти к нему? В любом случае призовой фонд твой, и через минуту ты узнаешь, какой приз выиграл.

Апеллес молчал, поспешно собираясь с мыслями. Он вошел в комнату без оружия и теперь как можно менее заметно стал тянуться к лежащему на столе мечу Делламорте. Всадник не шевельнулся. «У него не осталось сил, – подумал Апеллес с удивлением и странным удовлетворением. – Он даже не может помешать мне снести ему голову собственным мечом». И Апеллес взял Торн.

Вернее, Апеллес попытался взять меч под любопытным взглядом Делламорте… но не взял: меч сопротивлялся. Каким-то непостижимым образом он прикладывал ровно то же усилие, что и Апеллес, но в прямо противоположном направлении, при этом не делаясь тяжелее и не прикидываясь, что изваян вместе со столом и домом из одного каменного мегалита. И как будто этого было мало, алый камень в рукояти с жадным хлюпаньем впился в ладонь художника, за несколько секунд превратив ее в открытую рану. Лучник с проклятием отпустил чужое оружие и отступил. Созидатель вздохнул, покачал головой, извлек из кармана кусок мягкого белого бархата и одним движением привел рукоять в порядок. (Бархат остался белым: видимо, кровь алчный камень всосал сам.)

– И что теперь? – поинтересовался Делламорте. – Сбегаешь за своим чудо-луком? Или пойдешь собирать против меня народное ополчение?

– Пойду, если надо будет, – процедил Апеллес, играя желваками.

– Так иди, – разрешил магистр, поднялся и отправился к двери, ведущей куда-то внутрь дома, а Апеллес, придерживая измочаленную руку, отправился к двери наружу.

Тут случилось странное. Делламорте с очень тихим стоном выдохнул воздух и, не дойдя до двери, сложился медленно и по частям так, как будто был не человеком, а пустым костюмом, искусно сумевшим всех обмануть. Сначала он ухватился за стену, потом опустился на колени и потом уже принялся сползать на землю весь, обхватив себя руками, как будто у него была распорота грудь и он пытался удержать внутри не просто сердце и легкие, но самое жизнь. Апеллес застыл в нерешительности. Он боялся всадника, но на сделку с ним пошел, руководствуясь не страхом: союз с гексенмейстером был союзом по убеждению, не по расчету. И тем не менее сейчас, глядя на созидателя, который, кажется, балансировал на тонком канате между жизнью и смертью, Апеллес не был уверен, что хочет его спасать. Да и как бы он спас его, что он мог сделать? Он даже не видел крови разрушителя, хоть и чувствовал ее. А может, вообще следовало его убить – именно сейчас, пользуясь слабостью, закончить дело, так и не доведенное до конца сто тринадцать лет назад?

Вспомнив, что на нем висят ножны с кортиком (ритуальным, но вполне рабочим оружием, которым лучники обычно не пользовались), Апеллес обнажил клинок и подошел к гексенмейстеру, цветом лица напоминавшему давешний кусок бархата, – сознание милосердно оставило его. Лучник осторожно присел на корточки и разрезал на созидателе наглухо застегнутый дублет и одежду под ним…

Да, похоже, магистр был не жилец. Апеллес не знал, жало правды настигло его или что-то еще, но в какой-то момент его поразили в сердце, и было удивительно, что он собрался умирать только сейчас. Кроме того, быстрый осмотр показал, что в правом боку созидателя имелась ужасная обожженная рана от гвардейской стрелы, а на шее – след, как будто какой-то хищник собирался перегрызть ему артерию. И это были только основные отметки, накопленные всадником к утру. Поддавшись любопытству, Апеллес бережно освободил от перчатки безжизненную левую руку «врага», как назвал их противника сед Казил, и увидел, что рука эта в крови, а запястье пробито насквозь. Кроме всего этого были на Делламорте и другие раны, производившие впечатление старых, но толком не заживших.

– Apex Predator? – пробормотал лучник со странной смесью жалости и почтения. – Да. Но не сейчас! – И приставил кинжал к груди всадника, собираясь убить вначале его, а потом, от усталости и бессмысленности, заодно и себя.

Именно в этот момент Делламорте, в чьи планы, судя по всему, не входила кончина в безвестной комнате в заброшенном переулке полуразрушенного города, открыл глаза. Это произошло настолько неожиданно, что гвардеец отшатнулся: хотя на черном колдуне и не было богоборческой серебряной маски, в глаза его опять вернулись пылающие острия иголок, которые так и не погасило злое божество.

– Who doesn’t like a power nap?[58] – спросил Делламорте, после чего легонько отпихнул оппонента прочь кончиками пальцев – да так, что Апеллес отлетел на пару метров и комично упал на спину, правда, тут же поднявшись. Гексенмейстер же, быстро осознав, что происходит, не менее быстро исправил ситуацию: провел по себе еще не очень твердой рукой, и Апеллес увидел, как на нем исчезла кровь, а мелкие раны и вслед за ними одежда затянулись и срослись. Приведя таким образом себя в порядок, магистр без церемоний отобрал у Апеллеса кинжал и, вернувшись к столу, сел спиной к пред-прæтору и раскрыл одну из книг на предварительно заложенной странице. Всем своим видом он показывал, что не просто не боится лучника, но даже мысль такую считает смешной.

– Право же, – выждав полминуты, сказал доктор скучающим тоном, – что за театральные паузы? Казалось бы, и враг лежит поверженный, и кинжал в руке – так нет, надо порефлексировать. Спасибо, обошлось без погребальной речи в духе Перикла[59].

Лучник подавленно молчал.

– Лечь бы тебе, гексенмейстер, – прохрипел он наконец, качая головой. Ему мучительно захотелось чего-нибудь выпить. – И полежать так под присмотром Эзры неделю-другую.

– Я не люблю «лежать», – выговорил Делламорте таким голосом, как будто все-таки умер, – есть в этом что-то покойницкое. А ты, раз уж не решился меня зарезать, сгодись на что-нибудь: скажи Эзре, что я готов получить свой выигрыш. И стакан воды.

– Ответь, – не сдавался немного пришедший в себя Апеллес. – Где ты был все эти годы после Дня Избавления?

Магистр молчал.

– Почему ты уничтожаешь Камарг?

Магистр открыл Полотняную книгу и принялся читать.

– Что ты будешь делать дальше? – в отчаянии вскричал лучник. – Пожалуйста, возьми меня с собой, я помогу тебе! Как вчера!

Магистр закрыл Полотняную книгу, открыл книгу в кожаном переплете и указал Апеллесу на какие-то строки.

– Взгляни, – сказал он, не оборачиваясь. – Здесь ответы на все твои вопросы.

Апеллес подошел и посмотрел на незнакомые слова.

– Что это за книга? – спросил он.

– Это «Мистика», – ответил Делламорте так, как будто название говорило само за себя. – То самое небесное царство, в которое войдут Добрый Эзра, Танкредо и лучник Апеллес, поверившие никому не известному доктору Делламорте, когда он заявил, что уничтожит Красного Онэргапа.

Апеллес попятился, но книга, единожды поймав его взгляд, не отпускала его.

– Кстати об Онэргапе: он так разъярился в результате моих действий, что во время наших побоищ плескал огнем и смертью шире широкого. В городе почти не осталось людей. Кто сгорел, кто задохнулся от чада, а кто просто сбежал. В Камарге нет ни Алой тысячи, ни страж – дворцовой или уличной, ни эфестов, ни гиптов, ни метисов и квартеронов. Даже циклопы ушли. Жизнь в городе Камарг, в метрополии тысячи колоний, осталась сейчас только в Монастырском переулке, сохраненном от гибели молитвами обитавших здесь монахов; да, может, еще роется пара сотен людей где-нибудь на пепелищах. Вы же трое останетесь в «Мистике».

Пока Делламорте говорил, открылась дверь и на пороге объявился Танкредо. На каменном его лице ничего особенного прочесть было нельзя, но крутил головой он так растерянно, что было ясно: за время долгого разговора всадника и лучника он успел прогуляться в город и убедиться, что гексенмейстер не обманул. Камарг превратился в декорацию Камарга. Блестели под зимним солнцем богатые дома, переливались шары времени на городских стенах, сверкал снег на вывеске «Медные лошадки для мальчиков столицы», а одна лошадка, самая дорогая, даже медленно перебирала ногами на месте. Танкредо порадовался, потому что знал: таких лошадей делали только гипты в глубинах своих дворцов, и позволить себе это чудо мог только очень богатый камаргит. Что еще двигалось, помимо лошадки? Да, пожалуй, Ка и Ма спокойно несли воды в океан, а горные скворцы во дворце, спотыкаясь, заводили свои веселые песни. Но в целом всюду было пусто, и дыхание жизни затихало: уцелевшие жители покидали Камарг.

– Прошу, – сказал Делламорте и сделал приглашающий жест внутрь. – Заходи, изумруд мой яхонтовый, стоять на пороге – плохая примета. Где же добрый Эзра?

– Пошел в город, – ответил гипт и вошел.

Дверь за Танкредо закрылась. Через несколько минут из пустой комнаты вышел магистр Делламорте. В руках у него были все те же книги, а лицо выдавало такую степень усталости, что он, как будто сам не желая осознавать ее, надел маску.

– Содом, Сотин[60] и Гоморра, – бормотал гексенмейстер, поднимаясь в седло, убирая книги и одобрительно похлопывая жеребца по шее. – Содом, Гоморра и Камарг.

Он застегнул плащ, поднял голову и посмотрел на небо, где безжизненным воспоминанием о себе висел Красный Онэргап. Теперь это был Онэргап Серый – глаза и окривевший рот мертвого бога были закрыты, уцелевшие после ночной битвы руки свисали мертвыми плетьми. Труп этот в лучах веселого зимнего солнца было видно все хуже, и весь он как будто окутался облаком уныния. «Незавидная служба, – подумал доктор, – сидеть на небе и днями напролет выслушивать стенания, мольбы и клятвы. Пускай же отдохнет». Вслух он этого говорить не стал из уважения к поверженному противнику, а вместо этого, пробормотав с сожалением: «А я-то мечтал в конце всей этой заварушки выпить чего-нибудь бодрящего в “Сангандском ветеране”», – кратчайшим путем направил жеребца к городской стене. Жеребец понимающе кивал.

От разрушенных ворот кто-то отчаянно махал магистру рукой.

– Добрый Эзра, – удивился Делламорте, подъезжая, – что ты делаешь в пустом городе?

Эзра улыбался во весь рот.

– У меня здесь хозяйство, магистр, – сказал он с такой гордостью, как будто хозяйством его был теперь весь город, и протянул Делламорте кружку с чистой водой. – Вот, это тебе сейчас нужнее всего. А выигрыш ты и сам взял.

– И правда, – согласился гексенмейстер и сделал глоток. – Что ж… Останешься тут?

– Если можно, – потупился Эзра, забирая кружку, – я бы хотел. Пока ты будешь… разбираться с остальными городами.

– Хорошо, – согласился магистр и кинул ему тяжелый кожаный кошелек. – Тогда держи. На развитие бизнеса. Хотя даже и не знаю, нужны ли теперь здесь кому-нибудь деньги.

– В Ламарру третий поворот направо, а затем налево, по широкой дуге, меж двух степей и к предгорьям, – поспешно сказал Эзра, свято уверенный, что такого, чтоб деньги никому не понадобились, не бывает, а также вспомнивший, что карпов в его пруду уже черт-те сколько никто не кормил. – Через месяц доберешься, пожалуй.

– Lo so[61], – ответил Делламорте, опустил капюшон и пришпорил жеребца. Тот взял с места в карьер, как будто соскучился по дорогам.

III. Чужие города

1. Берега

Разрушение Камарга неизбежно отозвалось во всей «тысяче» его колоний, посыпавшихся в небытие, как костяшки домино. Кто-то успел убежать из столицы за недолгое время между отходом с «периметра» Алой тысячи и окончательным выплеском смертельного огня Онэргапа, в красках живописуя в местах прибытия картины гибели ненавистно-желанной метрополии. Кто-то еще во время блокады поборол страх и переправил известия во внешний мир – по полой медзунамской почтовой змее или через птиц. Как бы то ни было, наиболее быстрые разумом жители поспешили бросить насиженные места и пустились в опасный путь – кто куда.

Мы уже отмечали, что основная жизнь Ура тяготела к побережьям. При этом плавали в основном малым каботажем, и невероятная история об эффектном отбытии тринадцати кораблей в бесстрастно-лазурную пустоту Пребесконечного океана уже давно вошла в легенды. (Уплывшие не вернулись, и никто не мог сказать наверняка, погибли они или нет, а возникавшие порой слухи о том, что кто-то приплывал домой, были слишком расплывчаты и редки. Романтики, впрочем, верили в Полотняную книгу и считали загадочный Рэтлскар чем-то вроде земного рая – недостижимого, но существующего.) Империю Камарга проще всего было сравнить со стиснутым кулаком, где побелевшими от напряжения костяшками были колонии – все как одна на побережье Пребесконечного океана, не разжимающие хватки, не выпускающие любопытных и умелых пальцев в морскую даль[62].

Одной из колоний состоял Маритим – главный порт земли, окно в обжитой океан, город, который никогда не спал. Лишь однажды Маритим, занимавший самый западный мыс, уступил морское преимущество и был вынужден стерпеть это – когда «Скиф» с флотилией ушел из Бархатного порта в океан. В обычное же время торговая активность здесь была столь высока, что праздным наблюдателям в порту было не протолкнуться. А посмотреть здесь было на что: конечно, диковинные штуки и эксцентрические персонажи и оседали рано или поздно в столице, но все-таки в Горячей Глотке (так называли Маритим местные жители) можно было найти самые удивительные вещи. Поэтому добрый Эзра ошибочно предположил, будто, покинув Камарг, всадник пересечет материк и отправится во владения эфестов, в холодную Ламарру, – напротив, путь его лежал именно сюда, в теплое подбрюшье империи. Не станем винить много пережившего трактирщика в этом заблуждении: он и так успел продемонстрировать за последние дни чудеса проницательности. Лучше проследим за событиями, отстоявшими от распада Камарга на несколько суток.

Дороги пришли в движение. Жители колоний снимались с насиженных мест и принимались хаотическими метастазами рассеиваться по телу изнемогшей империи. Те, у кого была родня в эфестских землях, устремились под защиту разочарованного народа, гипты спускались в подземные ходы и тайные чертоги, для которых нет ни названия, ни карт… а все остальные, включая людей и метисов, шли куда придется: те, кто не мог восстановить свое происхождение, доведя его до выхода из славных владений эфестов или гиптов, просто почитали за лучшее сменить текущий город проживания на любой другой.

Если мы посмотрим вдоль дороги, многие мили назад начавшейся в Маритиме, и спустя еще многие сотни миль планирующей, миновав пару десятков поворотов, привести путника в Ламарру, мы увидим движущуюся на нас запряженную мулом шаткую повозку с крытым верхом. В повозке ехали двое мужчин и женщина – супружеская пара с попутчиком.

– Что твоя жена? – оглянулся мужчина помоложе назад, на несколько клочков сена, где бесшумно спала женщина. Это был очень смуглый человек с немного раскосыми глазами, этнический медзунамец.

– Спит, – хмуро ответил владелец жены, ухоженный и сытый мужчина, по-видимому, давно выбившийся в люди, но когда-то все-таки явно в них выбивавшийся.

– Как спит? – почему-то опасливо спросил первый собеседник, которого мы для простоты будем называть «медзунамцем».

– Так и спит, человеческим сном, – огрызнулся муж. – Уж будь уверен, не спутаю.

Дело было в том, что Маритим погрузился в сон. В Камаргской империи все уже знали, что объявился последний Всадник, знали, что гексенмейстер Делламорте уничтожил метрополию, и его уже ждали – надеялись не дождаться, но ждали, как ждут прихода чумы, которая не может не прийти.

И все-таки никто не понял, как он попал в город: в ворота он не входил, на стенах замечен не был… Никто, правда, не поручился бы, что он не умеет летать или передвигаться под землей – прошел слух, что гипты хоть и ненавидели его за какие-то старые обиды, но пропускали повсюду, а гиптские ходы всюду и проникали. Но почему-то никто не верил в подобное, и люди с непонятной тоской смотрели в океан – обычный источник новостей, событий и вещей. И Всадник действительно прибыл из океана. Выехал прямо из воды верхом на своем бессмертном жеребце, и волнами побежал от него в порт ужас, как бежит он перед чумой, а люди падали и не поднимались. Говорили, правда, что они не умирали, а засыпали. Кто говорил, понять было невозможно: существа, придумавшие для коммуникации связную речь, всегда ухитряются передавать информацию быстрее любой иной формы движения, и ужас перед гибелью, несомой всадником, распространялся быстрее, чем сама гибель.

2. Маритим: «Сон Уго»

Но и гибель не заставляла себя ждать.

– А ты какому слуху веришь, Лот? – спросил медзунамец, подскакивая на ухабах. Он понемногу сбросил оцепенение, вызванное преследовавшими его картинами сна, заставшего жителей Маритима в самых неподходящих местах – на стапелях верфи, за ткацким станком, с полным шпинатных рулетов противнем на плече, в примерочной с булавками в рту и даже в единственном на материке храме Звука Моря, где день и ночь играли на уникальных инструментах храмовые музыканты. (Музыканты заснули, но музыка не перестала звучать, словно издевательски утверждая свое превосходство над ними. И вот Маритим погрузился в сон, а музыка звучала над городом и преследовала беглецов.)

– Не знаю я, – признался Лот. – Я своим глазам верю, вот чему. То есть тому, что сам видел, а не что мне кто-нибудь насвистел. А видел я, что люди падали, и падучая эта приближалась ко мне, как волна, – все вперед, от моря, к воротам, прямо на меня. А я-то, Сюцай, уже двумя колесами выехал из ворот и уж не знаю, как сообразил рвануть прочь. Да и не оглядывался.

– Да-а-а… – протянул медзунамец. – Хорошо, что я так прилежно грузил твой рыжий лен, что аж в повозку залез. И хорошо, что сообразил не выпрыгнуть, когда ты «рванул прочь». – Он сокрушенно покачал головой.

– Странно, что мы уцелели, – сказал вслух Лот то, что думали оба. – Что и нас не покосило.

– В чуму тоже не всех косит, – возразил медзунамец Сюцай, но как будто без особой уверенности в подходящести такого аргумента.

– Ты еще скажи, в войну тоже не все погибают, – хмыкнул более подкованный логически Лот. – Это же сон. А сон – смерти брат. Тем более такой, как в Маритиме. Смерть всех косит. Вот я тебя и спрашиваю: что ж нас-то обошло?

– Мы успели сбежать, – привел Сюцай более весомый довод.

– Эх, – закряхтел Лот, пересаживаясь поудобнее. – Сбежать он успел. Сразу видно, что не местный, вот и судишь не головой, а пузом. А то знал бы историю о свидании в Ламарре и не болтал бы прежде времени.

Сюцай засмеялся, и глаза его превратились в две черточки. Лот посмотрел на него в удивлении – это был первый смех за многие лиги пути, и причин для веселья как будто не было.

– Свидание в Ламарре? – покатывался Сюцай. – Уж про свидания-то мне известно: для них я достаточно местный, в квартале ароматных свечей меня все девчонки знали… Считай, половину своих кровных там оставил, так что верно тебе говорю: никакой разницы в свиданиях между Ламаррой и Маритимом нет.

– Бестолочь ты! – Лот зло плюнул на дорогу. – Угораздило же оказаться в одной повозке с щелеглазым цыплаком! Да ты не пузом судишь, а сказал бы я чем… Ведь про свидание в Ламарре все дети Маритима знают.

– Ну а я вот не знаю. Расскажи, все равно до Ламарры еще долго.

Лот обреченно выдохнул, оглянулся на застонавшую во сне жену и завел рассказ, словно бы нехотя.

– Давным-давно, сколько именно лет назад, не скажу, а только было это задолго до деда моего деда, в Маритиме жил-поживал один большой человек. Очень важный. Ты ведь знаешь про наш Морской храм – то есть про храм Звука моря? – Сюцай легкомысленно кивнул, жуя соломинку. – Ну вот. Человек этот был начальником над музыкантами храма. Должность его называлась Господин муз. А ты, наверное, слышал, что музыка в храме должна звучать всегда – днем, ночью, в ураган и во время войны. Не должна, в общем, прекращаться. Так вот именно этот человек, а звали его странным именем Уго, и по отцу как-то длинно и сложно – я никогда запомнить не мог, – так вот этот-то Уго и отвечал за то, чтоб музыка звучала. Как он это делал, никто не знал толком – где-то находил детей, которые могли слышать музыку в голове, а потом учил их отдавать эту музыку другим. Учил их трогать нити на инструментах. А в храме каких только инструментов нет! Бесконечные струны, натянутые между этажами под специальным углом, листы металла, стеклянные бокалы, и это только самое простое. Ты, кочевая башка, такого и не видел никогда. И звуки под стать. Неземные звуки, вот что. А Уго еще надзирал над мастерской при храме, где всякие инструменты изготавливали, и делал он так, что ни один шпион не мог выкрасть ни записей музыки на коже, ни инструментов, ни мастеров, ни материалы, из которых делались инструменты, ни их названия, ни музыкантов. В общем, Уго все уважали и боялись, хотя и не любил никто, даже мастера музыки. И вот однажды…

Лот сделал в нарративе драматическую паузу, и повозка проухала по кочкам, укрытая молчанием, как супница крышкой.

– Однажды, – продолжил Лот, – в покои Уго вбегает музыкант, кидается это он перед Господином муз на пол и просит его выслушать. Уго хмурится, но велит говорить. А дело в том, что музыкантам нельзя выходить в город – они живут на полном довольствии, вроде как в монастыре, и законы Храма суровы. А этот музыкант нарушил закон, вышел и должен в этом признаться Уго, хотя он не просто музыкант, а первый Мастер струн. «Почему же ты говоришь мне об этом?» – спрашивает Уго. «Потому что мне грозит смерть», – ответствует Мастер струн. И рассказывает, что сбежал из Храма, чтобы купить на рынке рыбьего клея для поврежденного инструмента вроде деревянной груши с натянутыми нитями. «С каких же пор рыбий клей стал смертелен для жителя Маритима?» – спрашивает Уго недобро. Вообще-то был он неласковый, и это, считай, так, мягко пожурил. Про него говорили, что за провинность мог наказать по всей строгости – якобы превращал он музыку в ядовитых аспидов и напускал их на своих несчастных врагов, но об этом, медзунамец, пока речи нет. Ну так вот. «Я встретил на рынке Смерть, – в отчаянии говорит Мастер струн. – Это была пустота в плаще цвета… пустоты. И в капюшоне у нее ничего не было – только что-то еще темнее пустоты. Она сделала мне знак, по которому я понял: она ждет меня». Но Уго тяжело было вывести из равновесия. Вот он и отвечает спокойно: «Чего ж ты хочешь? Могу приказать казнить тебя за провинность, и все тогда сойдется». «Господин, – просит в ответ Мастер струн, – я молод и хочу жить. Обещаю, что забуду музыку, отрежу себе большой палец на правой руке и никогда, никогда не смогу больше держать»… – тут Лот немного напрягся, – мычок. Или тычок. В общем, назвал он правильным словом этот длинный прут с жилой, которым водил по деревянной груше. «Я уеду в Ламарру к эфестам, женюсь на эфестянке, и у меня будет еще много, много лет. Отпустите меня, господин!»

Сюцай почесал затылок, а затем спину.

– И чего?

– Чего, чего, – пробормотал Лот. – Ну вот, Уго смотрит на спину музыканта, потому что тот лежит лицом в землю, и молчит. Тогда Мастер струн медленно выпрямляется, оставаясь на коленях, потому что он, как это… прочитал в молчании Господина свой приговор. Но не тут-то было. Уго велел ему ждать, поднялся от удивительного инструмента с белыми и красными педальками, за которым сидел, закрыл его крышкой и… покинул храм.

Повозка проехала еще с милю. Медзунамец молчал, ожидая продолжения, а Лот задумчиво чмокал губами, слегка подгоняя уставшего мула. Наконец его спутник не выдержал:

– Не томи, чего затих?

Лот продолжил, довольный тем, что сумел заинтересовать собеседника:

– Уго было очень много лет. Никто не знал сколько. Не как тебе, длинное копыто[63], будет, когда ты состаришься и станешь дряхлый и никому не нужный, будешь у огня кости свои греть, а в несколько раз больше. Да, Сюцай, и такое случается. Никто не знает, почему на Материке являются иногда люди, которые живут долго и с возрастом почти не меняются. Вот и Уго. Ты бы никогда не сказал, что ему лет двести. Да и никто бы не сказал, потому что сверстников в Маритиме у него не было, а выглядел он лет на тридцать пять – тридцать семь. Ну, может, на сорок. Никто не знал, сколько лет Уго. Уго жил в храме всегда, он был Господином муз, и без него не было музыки. Понял ты, нет? Уго был всегда, – повторил Лот и почему-то вздохнул. – Кабы не этот проклятый сон, я б показал тебе его изображение на стене храма. Мало кто знает о нем, кроме меня, потому что портрет почти стерся – музыканты прислоняются к нему лбом перед игрой, такая примета.

Так вот идет это тогда Уго на рынок и видит там Смерть. Он, удовлетворенный (Смерть бродила по рядам с тканями и украшениями, а говорить с ней поблизости от рыбного клея он не хотел), подходит и говорит ей: «Ты Смерть, и ты сделала знак моему рабу. Что за новые причуды у тебя – заранее подавать знаки людям?» «Ты зря бранишь меня, Господин муз, – отвечает шепот из пустого капюшона. – Я не подавала ему знаков, а просто удивилась, что вижу его на рынке в Маритиме. Ведь я ожидала встретить его через неделю вечером в Ламарре». И тут Уго рассмеялся и хлопнул Смерть по плечу. Да, – с гордостью перебил течение своего рассказа Лот. – Такой он был, наш Уго, даже со Смертью разговаривал как с равным! Так вот. Тут бы истории и конец. Но нет. «Свидание в Ламарре? – переспрашивает Уго. – Красиво ты придумала, Смерть, но есть у меня другое предложение». И Смерть с интересом наклонила к нему капюшон цвета ничто; и тихо разговаривая, они пошли с базара.

Лот опять замолчал, а бойкий Сюцай почему-то не решался его торопить.

– Уго не вернулся в храм. Мастер струн, не получив разрешения бежать в Ламарру, не двинулся с места и остался в храме, но не умер. Не умер ни в тот день, ни в течение еще нескольких десятков лет, а вместо этого стал Господином муз и повелел написать на стене портрет своего предшественника. А что с Уго произошло, никто не знает. Никто никогда и нигде так и не видел его. Считается, что Смерть забрала его вместо того Мастера струн. Так мы рассказываем эту историю детям и поем им колыбельную «Сон Уго» – нашим женщинам разрешено запоминать некоторые мелодии. Вот что такое свидание в Ламарре, медзунамец Сюцай. Так что никогда не говори, что сбежал от Смерти… никогда.

Сюцай сглотнул слюну.

– Я тебя услышал, – подтвердил он и потянулся за походной флягой.

Сзади раздался стук копыт. Кто-то догонял повозку, причем, судя по нарастанию громкости, делал это со скоростью стрелы, выпущенной из лука, и сомнений в том, кто именно приближается, быть не могло. В глазах у хозяина повозки потемнело: бежать было бесполезно, сворачивать – некуда. Заворочалась и приподнялась с соломы и жена Лота, обратив взор на приближающийся вихрь.

– Темная стрела на серебряном фоне, – пробормотал Лот, бессмысленно дергая вожжи в разные стороны, как будто пытаясь заставить мула взлететь.

– Что? – пробормотал загипнотизированный Сюцай.

– Вымпел на «Скифе», – ответил Лот, но объяснить ничего не успел, ибо «темная стрела» их догнала.

Поравнявшись с повозкой и перегородив ей путь, всадник замедлился и приветственно наклонил голову, с которой во время бешеной скачки слетел капюшон. Но от этого беглецам намного легче не стало: лицо наездника пряталось под глухой маской, и теперь не оставалось уже никаких сомнений в том, что их догнал тот самый Всадник.

– Добрый день, – проговорил магистр, будто забыв, что эти три человека – единственные, кому удалось бежать от учиненного им в Маритиме мора, и день для них, если и был «добрым», то только в сравнении с безнадежно спящими согражданами.

– З-з-здравствуй, Всадник, – выдавил Лот.

– Куда держите путь, добрые люди, не в Ламарру ли?

– В нее. В Ламарру держим, – обреченно признал Лот. Жена его вжалась в бортик, пытаясь одновременно получше рассмотреть всадника и закрыться от его взгляда прижатой к груди охапкой сена.

– И ты? – Этот вопрос гексенмейстер адресовал медзунамцу.

Сюцай обреченно-утвердительно хрюкнул.

– Вы мне нужны, – продолжил Делламорте. Словно дождавшись этих слов, два животных, служившие четырем людям, остановились: мул просто перестал двигаться, а жеребец сделал то характерное движение шеей назад, которое даже без сопровождения ржанием призвано означать сатанинский лошадиный смех.

– Ты ведь Смерть? – спросил Лот, которому уже нечего было терять (кроме того, Лот, как мы видели, был любознателен). – Или ты… Уго, который стал Смертью вместо прежней Смерти? Ты ведь даже в маске похож на изображение Уго в храме. И это с тобой на свидание мы едем в Ламарру?

Женщина пронзительно закричала. Делламорте нетерпеливо повернул к ней голову, и она затихла, снова уснув. Лот привстал и, протянув к Всаднику руки, проговорил с отчаянием:

– Ты усыпил ее? Усыпи и меня, гексенмейстер, усыпи теперь, когда я нашел ответ на главную загадку Маритима.

– Сколько же вопросов ты задаешь, Лот! – воскликнул Всадник с улыбкой. Лот, не получив ни отказа, ни согласия, сошел с облучка и остановился перед жеребцом, в ступоре глядя на серебряную бляху с темной стрелой в его упряжи.

– Ты рассказал этому медзунамцу все, что знал об Уго? – спросил магистр, глядя на Лота сверху вниз, как учитель смотрит на дошколенка.

– Нет, – покачал головой Лот. – Конечно, нет. Только всего-то и я не знаю, господин.

– Охотно верю, – заметил всадник. – Сейчас я вам кое-что объясню.

И он посмотрел вверх и чуть назад. Наверх, в небо, посмотрели и беглецы. В воздухе над ними висел Серый Онэргап, по его огромному и плоскому мучнистому лицу гуляла расплывчатая улыбка идиота, а многочисленные неровно оборванные руки вяло и бесцельно шевелились, свисая с небес безжизненными колбасами. Самым же невероятным было то, что от запястья одной руки Онэргапа к седлу всадника тянулась тончайшая, ужасающе длинная нить, и когда жеребец переступал тонкими ногами или двигался, нить дергала полумертвое божество, вынужденное тащиться за своим победителем в такой унизительной рабской манере.

– Что это?.. – прошептал Лот. – Это что… Красный Онэргап? Глава Тримурти Камарга?

– Вай-вай-ва-а-а-ай!.. – громким причитанием вступил Сюцай, который никогда не был в Камарге и дотоле не видел Онэргапа – ни живого, ни мертвого, но совершенно точно знал, что такие вещи за собой таскать по небу не полагается.

Всадник чуть дернул веревку, и Онэргап, бессильно хмурясь, двинулся к нему по небу, как макабрический воздушный шарик.

– Да, – коротко и не без удовлетворения подтвердил Делламорте (похоже было, что у него хорошее настроение), – Онэргап. Он был вначале скорее мертв, чем жив, но потом насосался вашего маритимского страха и, как видим, немного пришел в себя. Ведь для богов жизнь и смерть – скорее технические подробности, чем необратимые агрегатные состояния. Вот и тут ценою всего Маритима, да и других мест, мой старый друг пробудился от небытия: купил, как настоящее чудовище, жизнь сном тысяч разумов. А я и не в обиде, – любезно продолжил магистр, – во всей Камаргской империи он котируется весьма высоко. Зачем тратить фантазию на изобретение вело… м-ммм… колеса, если можно воспользоваться нашим дискобогом, чтобы экономно нейтрализовать все колонии? Так что мало кто остался живыми и неспящими в империи, кроме купца и любителя историй Лота, фактотума Сюцая и одного трактирщика из метрополии, которого вы, скорее всего, не знаете.

– Добрый Эзра, наверное, – не задумываясь, предположил Лот, не заметив, что глаза Делламорте взглянули на него из прорезей маски очень внимательно. – Эзра из любой истории может выпутаться…

Тут до Лота дошли масштабы происшедшего, и он медленно закрыл рот.

– Что? – спросил он. – Живы только ты, да я, да вот медзунамец, да трактирщик? Больше… нигде никого?

– Отчего ж, живых и бодрствующих можно поискать, – доброжелательно уточнил всадник. (К этому моменту веревка, на которой держался Онэргап, оказалась совсем вытравленной, и контуженное божество болталось прямо над собеседниками.) – Я ведь не убийца, а лишь разрушитель. Однако империю в былом величии, боюсь, в скором будущем не восстановить. Камарг разрушен на две трети, Маритим и города побережья основательно пострадали, а обитатели их спят… и кто знает, когда проснутся. Да и дела мои еще не закончены.

На этой реплике глаза Сюцая закрылись, он опустился на солому неподалеку от жены Лота, и его ровное дыхание возвестило миру, что медзунамец свою роль в этой истории доиграл. Лот непонимающе смотрел на магистра.

– А я? – спросил он. – Я-то почему жив? Странно.

Действительно, Лоту было не страшно, а именно странно.

– Да, остался только ты на растерзание, – подтвердил Делламорте. – Держи. – С этими словами он отцепил от седла веревку, на которой болтался Онэргап, и заставил Лота взять ее. – Садись на мула и езжай в Камарг. Отдашь это большое серое лицо Эзре, раз уж ты с ним знаком, а он вернет его на место. Потом найди меня – мне нужен подкованный в краеведении человек… для поручений.

И вот Лот и сам не понимает, как выпрягает мула, как седлает его, как оказывается в седле. Менее всего он понимает, как же так вышло – вот он, Лот, торговец сукном, едет по дороге в полуразрушенный Камарг без жены, без дома, без родины и без имущества; едет, напевая колыбельную «Сон Уго», одной рукой держа поводья, а второй – веревку, на которой тащит за собой по небу бывшего Красного Онэргапа.

Проехав совсем немного, на развилке дорог он останавливается.

– Где же мне найти тебя, Всадник? – спрашивает он.

Всадник оборачивается. Лот успел с вопросом до того, как он пришпорил своего неизъяснимого коня.

– У нас ведь, кажется, назначено свидание в Ламарре? – молвит он, накидывает на голову капюшон и исчезает вдали.

3. Эгнан: Дети эфестов

На недолгое время перестанем пристально следить за магистром Делламорте и обратимся к родине эфестов, ведь любая история с путешествиями, как учит нас Гомер, должна вернуться на Итаку, пусть даже на Итаку возвращается не сам Одиссей, а автор. Вот и мы вернемся в Эгнан – столицу объединенных эфестов, цитадель власти разочарованного народа, породившую Орранта-Завоевателя, считавшуюся эфестами всех краев высшей реликвией и нерушимым алтарем Мирны, в Эгнан – город хрустальных холмов, к которому любой представитель справедливого народа мог обернуться лицом в любой момент, как стрелка компаса к северу. Мы помним Эгнан простеньким поселением на скалистых берегах могучей реки, но ведь за минувшие с тех пор века город должен был измениться?

Этого почти не произошло. Мы возвращаемся в патриархальные края, где так и не стали перенимать ничего особенно нового со времен соратника Орранта – Борани, строителя кораблей и паровых котлов. Ничего сложнее нововведений Борани как будто бы не прижилось в Эгнане – словно Оррант увел за собой всех самых пассионарных эфестов и обитатели священного города с облегчением вернулись к простому оружию, нехитрым тренировкам духа и плоти, несложным философским размышлениям и созерцанию воды. На самом деле, конечно, за минувшее время изменилось многое: среди тех же непритязательных построек, в массивах простых «длинных домов», соседствовавших с холмами, между истоптанных тысячами ног стадионов, ристалищ и до сих пор весьма популярных общественных столовых, размерами ненамного уступавших стадионам, теперь можно было найти библиотеки, «технические палаты» и даже две школы кудесничества. Однако мало что из этого находило отражение в повседневной жизни эфестов – разве что землю возделывали они теперь более умело и умно, научились эффективно лечить травмы, а также быстрее и лучше строили. В остальном же они были все так же скромны и просты; себя считали столицей, но ни изнеженности, ни искушенности, присущей иным столицам, не понимали и не принимали. Больше того, единственный из всех городов Ура, Эгнан в своей молчаливой гордыне так и оставался не окружен крепостными стенами.

Легко представить себе уязвимость подобного расположения. Особенно неуютно было редким мигрантам (а эфесты в какой-то момент открыли пределы своих владений людям и гиптам – любым переселенцам или сезонным работникам): когда жители эфестских выселок не находились на работе в городе, они были распахнуты неуютным просторам степей, лавинам, сходившим с иглистых гор, разливам рек и нападениям неподконтрольных людей, выплескивавшихся из этих гор, степей и лесов; они были беззащитны перед набегами диких зверей и причудами стихий, не ограниченных хитрыми инженерными гиптскими сооружениями. Кроме того, на «посадских» не распространялись обязательства и юрисдикция городских властей и служб. Не помогало делу и то, что эфесты были крайне надменны и пускали чужаков внутрь своего общества лишь физически, но более никак: коренные представители разочарованного народа почти не общались с приезжими, мигрантов не брали на работу к правителям, выборных органов во владениях эфестов не было, а назначений на должности приезжие не получали. Вообще, на человека или гипта (за исключением тех фамилий, что ассимилировались во времена Борани), вступившего в пределы эфестского поселения, смотрели спокойно, но без особенной любви. Поэтому тем, кто прибился к разочарованному народу, приходилось мириться с сервильным положением и селиться «за оградой», пусть виртуальной, где страшное пространство необжитого материка вселяло в неэфестов ужас. Коренное же население эта пугающая пустота мало заботила: приезжих они особенно не жаловали, хоть и не ущемляли ни в чем, а войско Эгнана, вопреки опасениям Орранта, боявшегося, что некогда столь совершенные физически его сограждане выродятся в беззащитных слабаков, по-прежнему было самым эффективным. Да, эгнанты были вооружены довольно однообразно, но двух сердец, непобедимых луков и мечей им вполне хватало, а мужество и упорство их после Санганда вошли в поговорку. В сочетании с тем, что эфестских царей в обязательном порядке обучали началам волшбы, а также благодаря таинственным защитам и ловушкам гиптов (ни защит, ни ловушек этих никто никогда не видел) желающих тягаться со Страной в могуществе не было вовсе. Потому-то Эгнан и без крепостных стен существовал спокойно. Кроме того, ни один правитель в здравом уме никогда не пошел бы войной на Родину Эфестов, потому что были у них и еще защитники – весьма неожиданные…

Читатель помнит, что жители полых холмов были наивно жестоки к слабым младенцам: они отправляли их далеко к северному устью Мирны, на верную гибель. (Практиковался такой бесчеловечный отбор долгими поколениями эфестов, и лишь спустя сотню лет после Орранта один из царей постановил прекратить его – не из каких-то сентиментальных соображений, а потому что понял, что из слабого потомства вполне могли вырасти воины лучше, чем из сильного, только и требовалось-то для этого, что отдельная подготовка да поддержание в детях постоянного чувства благодарности за подаренную им жизнь.) Сложно сказать, сколько агукающих, перекатывающих туда-сюда огромные синие глаза малышей таким образом уплыли в объятия убийственного холода – но совершенно точно были их не десятки, скорее сотни.

И погибали не все они.

Мы не можем сказать совершенно точно, что за странной силе на негостеприимном севере этого мира приглянулись эфестские дети: нет у нее ни названия, ни описания, возможно, то была просто игра странного стечения обстоятельств. Какое холодное существо воспитало первого эфестского ребенка – и как последующие дети нашли его и присоединились к нему? Как бы то ни было, начиная с какого-то момента на севере Белой земли возникла странная изолированная колония существ, которые не были, наверное, эфестами в строгом понимании этого слова, – но как еще назвать их? Существа эти были холоднее, мрачнее и выносливее обычных эфестов настолько же, насколько эфесты в этих отношениях превосходят людей. Нежизнеспособные младенцы в ледяных скалах Мирны превращались в абсолютных воинов, хотя воевать им было не с кем. И хоть было их не столь много, а женщин среди них было куда больше, чем мужчин, они довольно быстро распространились по северу этого мира, благо он практически пуст, а продвигаясь на восток, нашли и основной северный форпост людей: Ламарру.

Как и некоторые другие упомянутые города, Ламарра стояла на океаническом берегу, только на северо-востоке материка, а не на западе, как Камарг, или на северо-западе, как Маритим. Поселение это было очень старым – люди основали его задолго до Камарга – и много в чем могло похвалиться первенством. Именно Ламарру первую обнесли стенами, здесь первыми придумали закрытые доки, тут впервые вышли в открытое море и для сношения с далеким внешним миром разводили кипенно-белых лошадей, равных которым не было во всем Уре, наконец, именно риане (так называли жителей Ламарры) первыми получили гражданства и фамилии и научились разбивать ландшафтные парки. Да, город был могуществен и красив! Заложенный амфитеатром на высотах самого неприступного горного массива на всем материке, он гордился своей неприступностью и открывал лицо лишь ледяному океану, который здесь называли Родоначальным. Ламарра была повенчана с севером и жила в спокойном осознании своей защищенности от беды, ибо никто не понимал холодных угроз лучше риан.

За исключением, конечно, детей эфестов: те не просто жили с севером рядом, но были плотью от плоти стужи, льда и снега.

Потому-то в стародавние времена Ламарра покорилась вышедшим из моря детям эфестов очень быстро: печальная правда состояла в том, что горожане были готовы сколько угодно сопротивляться осаде (такое уже случилось, когда с войной пришли камаргиты), но совершенно не представляли себе, что делать с высокими нагими существами, появившимися из синей глубины. За несколько часов тысячи и тысячи Детей переправились со своих родных льдов в воду и стройными отрядами вышли из моря, и Ламарра, подняв руки, сдалась. Дети заняли дворец Даэза (уже несколько веков именно эта династия управляла городом), а затем патрулями разошлись по городу – убедиться, что никто им не сопротивляется. Так они нашли и знаменитые конюшни Ламарры, в которых стояли прекрасные белые лошади.

– Эти звери не как те звери, которых мы видели, – заметил один из Детей. Его звали Аза`лти. Они говорили на очень примитивном языке, который, однако же, был весьма похож на эфестский.

– Это так, – сказала девушка, которая пришла с ним. Ее звали Сефальт. – Они живут отдельно, а те звери заботятся о них. Возможно, это более старшие звери? Более важные.

– Нет, – отвечал Азалти, подумав. – Власти нет без просторов. Эти звери живут в маленьких просторах. А те жили в больших. Те звери как люди.

– Давай выпустим их, – предложила Сефальт.

– Давай, – согласился Азалти.

Они открыли двери конюшни и встали рядом, оглядывая Ламарру. Спустя какое-то время из дверей вышел конь и тщательно обнюхал Детей.

– Чего ты хочешь? – спросила Сефальт у коня. У Детей было принято разговаривать с северными животными, ибо они – и Дети, и животные – были редки, и надо же было разговаривать хоть с кем-нибудь. Но конь ничего не ответил, а вместо этого почему-то положил голову ей на плечо, закатил огромные глаза и вздохнул.

– Чего он хочет? – повторила Сефальт, автоматически погладив коня по голове. Азалти пожал плечами.

– Не знаю, – сказал он. – Какой он?

– Очень менее холодный[64], – подумав, сказала Сефальт. – Хороший.

Неожиданно для себя самой она вспрыгнула на коня. Конь, заржав, встал на дыбы, а Азалти отступил и фыркнул.

– Что ты? – спросила Сефальт. – Боишься?

– Нет… – сказал Азалти.

– Я не тебя спрашиваю, – сказала Сефальт, – а зверя.

Конь стоял смирно. Похоже, легкая, холодная Сефальт ему понравилась.

– Ну и как на звере? – спросил Азалти.

– Хорошо, – ответила Сефальт со странной интонацией. Она посмотрела на Азалти.

– Возьмите еще таких зверей, – велела она. – Ты и еще несколько людей вернитесь на лед и найдите всех наших. Затем приведите их сюда.

Конь, решив, что его наездница закончила, осторожной рысью пустился по центральной улице по направлению к главным воротам Ламарры, аккуратно, но уверенно подымаясь все выше и выше по склонам города. Азалти бежал следом.

– Куда ты? – спросил он.

– Вперед, – ответила Сефальт. – Ты тоже приезжай потом.

Азалти остался позади. Сефальт, без усилия держась на лошади, доехала до ворот.

– Открой, – обратилась она к привратнику. Тот, конечно, уже знавший о вторжении Детей, не понял ее и решил выступить героически: схватив пику, постарался сшибить девушку с коня. Но у него ничего не получилось: пока он совершал свои трудные приготовления, Сефальт успела встать на конской спине и подпрыгнуть, пропустив пику под собой, она приземлилась на нее, сбежала по ней на землю, как по мосту[65], и, схватив привратника тонкой рукой, подняла его высоко в воздух.

– Открой дверь, не то оторву голову, – сказала она. Привратник не понял ее, конечно, но понял, что ничего хорошего от обнаженной синей девушки ожидать не приходится. Он оглянулся в поисках поддержки, но никого не было, только где-то вдали маячили ненавистные голубые силуэты.

– Сейчас, – смиренно прохрипел он.

Сефальт вернулась на коня, и стражник открыл ворота. Девушка подъехала к границе города и бросила взгляд назад, прощаясь со странной Ламаррой, а потом вперед. Перед ней простиралась укутанная туманом бескрайняя даль материка, обрамленного горными кряжами. Вперед уходила дорога.

Тут с ней поравнялся Азалти. Он тоже был верхом.

– Я передал твои указания, – сказал он. – И я хочу пойти дальше.

Они некоторое время стояли, глядя на дорогу. Что-то странное проснулось в их душах: нигде до Ламарры они не видели дорог, но если дороги в Ламарре непременно имели логическое завершение – то упрутся в здание, то в поворот, то эта дорога не имела конца, а уходила куда-то то ли в небо, то ли в дымку бесконечного путешествия.

– Специальный путь, чтоб ходить только по нему, – сказала Сефальт озадаченно.

– Необычно, – сказал Азалти.

Они еще помолчали, потом, не сговариваясь, разом пустили коней в галоп. На сей раз им пришлось держаться крепко: лошади покрывали расстояние с такой скоростью, что свистело в ушах; складывалось ощущение, что только благодаря дороге они не отрывались от земли и не взмывали в небо.

– Очень быстро! – закричал Азалти одобрительно.

– Очень хорошие звери! – согласилась Сефальт и вновь погладила своего коня по голове.

Мы не будем рассказывать об их приключениях в подробностях. Важно лишь то, что спустя многие и многие недели Сефальт и Азалти, порядком потрепанные дорогой, но целые и даже веселые – насколько к детям эфестов можно применить эту характеристику – достигли Эгнана. Они проследовали по улицам города, никем не остановленные, и прибыли к Трону. (Эгнан был организован таким образом, что, следуя естественно разворачивающимся маршрутом по городским улицам, миновать Трон было невозможно.) Даже им сразу стало ясно, что место силы находилось именно здесь: Трон был окружен кругом высоких недвижных воинов в великолепных сияющих доспехах. Они спешились.

Правивший тогда царь по имени Иттерб сидел на возвышении и наблюдал за приближающимися людьми[66]. Вскоре он с интересом увидел, что и Азалти, и Сефальт были выше его гвардейцев, и если охрана его была белокожей, то новоприбывшие отливали синевой. В остальном же они очень походили на эфестов.

Двое царских стражников выступили вперед.

– Чего вы хотите? – спросил один из них у Детей.

– Говорить с человеком на большом сиденье, – сказала Сефальт. Она с удовлетворением отметила, что этот воин разговаривал на ее языке, хотя и со странным акцентом.

Второй стражник начал смеяться.

– На большом сиденье! – сказал он. – Да откуда вы взялись? И одежды на вас нет.

– Что это он делает? – тихо спросила Сефальт у Азалти. – Не знаю, – так же тихо ответил Азалти. – Дергается.

– Может, он болен? – опасливо сказала Сефальт.

– Может, у него безумие[67]? – эхом ответил Азалти.

Они разом подхватили стражников и отбросили их в стороны: Азалти далеко, а Сефальт чуть ближе. Произошло это в мгновение ока, и гвардейцы, сами быстрые, как инфаркт, не успели ничего сделать. Эфесты сомкнули ряды и сделали шаг вперед, приготовясь атаковать агрессоров, но окрик царя остановил их. Иттерб спустился с трона и подошел к Детям.

– Кто вы? – спросил он почти ласково.

Девушка помолчала; затем какая-то глубокая внутренняя память позволила ей ответить:

– Я Дочь. А это мой брат.

Царь оглядел их обоих, затем сказал:

– Вы обнажены. Прикройте наготу. Потом поговорим.

Он повернулся и собирался уже уйти, когда Сефальт, дотронувшись длинными и очень холодными пальцами до его плеча, спросила ровно и робко:

– Ты случайно не отец наш?

Царь обернулся, посмотрел на них долгим взглядом, и вдруг как в необъяснимой вспышке откровения понял, кто эти люди. Он откашлялся.

– Я… – начал он.

Сефальт и Азалти наблюдали за ним очень внимательно. Бросив взгляд за спину, Иттерб увидел, что круг воинов за его спиной ожидает его ответа с нехарактерным напряжением. Тогда он положил руки на плечи Детям.

– Да, – сказал он весьма уверенно, хоть на сердце у него было очень тяжело. – Я ваш отец.

С этого давнего, но памятного дня началось медленное объединение эфестов и Детей. Процесс этот растянулся на столетия и даже к моменту нашего повествования не завершился: многие Дети не захотели покинуть родные льды и так и остались там, в северных лагерях, куда теперь стекались все знания, которые эфесты не использовали сами, где в ледовой купели смерзались воедино изуверские тренировочные практики и магические умения, почерпнутые по всему материку, где изготавливалось и совершенствовалось непобедимое оружие и непробиваемые доспехи. Сюда же многие эфесты отправляли своих вполне здоровых потомков и по доброй воле, зная, что такого обучения их отпрыски не получат более нигде. Детей, так и не пожелавших расстаться со льдами, называли «холодными».

4. Ламарра: любование сакурой

Непосредственно после прибытия Сефальта и Азалти к царю Иттербу эфесты отправили с Детьми экспедицию в Ламарру и, подавив понемногу нараставшее восстание, окончательно превратили некогда человеческий город в протекторат разочарованного народа и форпост Детей (которым, как не без основания полагал Иттерб, в будущих стычках и войнах суждено было стать козырным тузом Эгнана). Здесь, впрочем, люди, эфесты и дети эфестов сосуществовали куда более органично, чем в других местах, ибо не так уж было и понятно, какая нация является главенствующей – и даже смешанные браки были далеко не редкостью.

Пожалуй, в наше время это кажется и более естественным: всадник удивился бы, обнаружив Ламарру принадлежащей людям. Только эфесты, казалось, могли найти, приручить и подчинить себе это место, в котором из хорошего были лишь красота и неприступность. Красота, потому что горы здесь не выпирали пасторально-уютными возвышениями, покрытыми лесом и альпийскими лугами, а щерились неприступно сверкающими белыми клыками, увидев которые, Ганс-Христиан Андерсен переписал бы сказку о Снежной королеве, поместив ее в Ламарру. Драматичность пейзажа усугублялась богатством контрастов: гипотетический сухопутный странник (таких находилось мало) сначала пересекал бескрайние, сухие и жаркие степи, а затем как в очередную стену утыкался в оледеневший Бриллиантовый хребет и был принужден форсировать его без гарантии успеха (последний постоялый двор оставался в степи, а следующий был уже только в посаде Ламарры). Некогда люди добирались до Ламарры под водительством всадников, но времена те прошли, и мало кто знал теперь, как собрать караван и запасти провизию, какими тропами идти в горах – и, главное, зачем делать все это.

Однако доктора Делламорте не смущали сложности, ибо в Ламарре он бывал не раз. Вот и знакомый перевал, за которым располагается небольшое нагорье, где расселились посадские, а за нагорьем – городские стены и город-амфитеатр. Ламарру так и называли – «Алмазная лестница», да только лестницу эту высекла в скалах природа, расположившая свой амфитеатр не над сценой, а над водой.

Необыкновенная картина предстала взору всадника. По обе стороны дороги, отлично видимая ему с лошадиной спины через стену, бурлила жизнь тех, кто не называл себя ламаррианами, но делал жизнь последних возможной и даже роскошной. Климат в этой части материка был гораздо мягче, и камаргская зима давно сменилась благословенной весной. На выселках использовали каждый клочок земли – вокруг Алмазной лестницы полным ходом шла пахота. Всадник придержал жеребца, наблюдая людей и как будто даже гипта, скачущего по разрыхленной земле на пружинных ходулях вслед за… каким-то непонятным существом. В прошлые приезды сюда ему не довелось наблюдать ничего подобного, и потому на сей раз он присмотрелся, а присмотревшись, отпрянул, поняв: в окрестностях Ламарры уединенное сожительство видов породило что-то вроде белого кентавра. Но только вроде: хотя местные кентавры и были гибридами людей и знаменитых белых лошадей Ламарры (тех же великолепных коней, от которых происходил и жеребец Делламоте, по любопытной причуде законов наследственности уродившийся вороным… как ночь), разумных существ из местных кентавров не вышло… Быстро понявшие это риане впрягали их в плуги и телеги и использовали в хозяйстве.

Всадник успокоил разнервничавшегося жеребца и подъехал к стене. У стены на глубоко ушедшем в землю плуге сидел человек и жевал свернутую конвертом лепешку. Не выпряженный из плуга кентавр маялся в хомуте, жуя какие-то отруби из мешка, висящего на шее.

– Добрый день, любезный хозяин, – со свойственной ему пугающей обходительностью поприветствовал агрария магистр.

Земледелец быстро проглотил кусок. Судя по всему, страх перед ездоками на лошадях, хоть они и не объявлялись в этих краях больше века, сидел у людей в крови.

– Д-добрый, добрый господин, – ответствовал крестьянин, поднимаясь, – да-с, вот и говорю я, добрый день.

Кентавр с тупым удивлением разглядывал вороного. Жеребец положил морду на верхушку стены. Он глядел на кентавра с непонятным и грустным выражением, но стоял очень тихо.

– Как это вам удалось? – спросил всадник и слегка повел плетью в сторону кентавра.

Кентавр доел отруби, снял и отбросил мешок, запустил пятерню в гриву и почесал себя за ухом. Затем оглянулся, увидел, что хозяин отошел, и улегся прямо на каменистую почву, видимо, приготовившись вздремнуть после обеда.

– Что? – не понял крестьянин. – Землю-то вспахать? Ну так вот животина помогает… – Человек криво улыбнулся, вернулся к кентавру и пнул его в бок. – Так-то нипочем эти каменюки не повыворотишь.

– Скажи, друг мой, – всадник, похоже, не огорчился, что крестьянин не понял вопроса, и зашел с другой стороны, – как вы называете этих существ?

– Этих-то? Навроде вот этого, что лежит? – переспросил крестьянин и, помявшись, сообщил: – Мулюди. А чего?

– Все-таки люди? – слегка удивился всадник. – А что, размножаются ли сами по себе ваши… мулюди?

– Не-а. – Крестьянин чуть расслабился: этот предмет он знал досконально. – Мулюди бывают только мерины. Приплода с них нет.

– Вот я и спрашиваю, добрый человек, – ласково повторил всадник, – как вам это удается?

Крестьянин замер, проследив взгляд всадника, задумчиво оглядывавшего горизонт. Мулюдей вокруг было много.

– А я что… – пробормотал земледелец, пятясь и пытаясь скрыться за кентавром, – я как все. Как все, так и я. Все так, и я так. И наоборот. Конь же тоже человек.

Утомившись раздумьями о достижениях ламаррского животноводства, всадник опустил взгляд на своего жеребца и, увидев в глазах верного товарища две одинокие слезы, немедленно вернулся на дорогу.

– Ну-ну, не стоит никого оплакивать, – пробормотал он. – Можно подумать, ты не знаешь, какое животное человек? Ну хорошо… ты не знал, а теперь знаешь. Это и называется человеческой смекалкой: не только мерзко тешить плоть, но и производить дармовую рабочую силу. – После всех недавних приключений именно эта картина потрясла всадника сильнее, чем он хотел бы. – Эти люди впрягают в хомут собственных сыновей, – сказал он вслух. – Интересно, если бы природа позволяла подобное там, как скоро мне удалось бы уничтожить человечество?

Делламорте миновал поля, ряды землянок, только-только просыпающиеся по весне огороды, мраморный карьер, нестерпимо сиявший белым (мулюди сновали по спиралевидной дороге, ведущей в его чрево, таща телеги и неся квадры мрамора в руках), и без каких-либо приключений въехал в Ламарру. На него смотрели с опаской, но, похоже, самые свежие слухи о себе он все-таки опередил.

– Il mulino, il fonte, il bosco… E vicin la fattoria![68] – бормотал себе под нос гексенмейстер, с любопытством оглядывая Алмазную лестницу.

Ламарра была прекрасна: ни одну мелочь не забыли при ее обустройстве. Женщины ее выделялись стройностью и тем благородно-задумчивым выражением лица, которое, по представлениям художников Возрождения, свойственно мадоннам. Обычно такой вид ассоциируют с беременностью, и хотя эфестянки дарили миру новых эфестов гораздо реже, чем жены человеческие, задумчиво-мечтательное выражение не сходило с их прекрасных лиц никогда.

Магистра не удивляли виды города – он прекрасно помнил его, как и Камарг. Он помнил идеальных мужей Ламарры, словно вылепленных по лекалам Леохара, поместившего в тело своего бельведерского Аполлона восемь с половиной его, Аполлоновых, голов. Еще полголовы добавила к пропорциям Леохара мечтательность создателей Ура, придумывавших коренное население своего мира немного раньше, чем история искусств узнала колесованного кругом и квадратом витрувианского человека Леонардо. Помнил магистр и не менее идеальных жен Ламарры – с оленьими глазами и бесконечными волосами, убранными жемчужными диадемами, и их немногочисленных детей, вдумчиво упражнявшихся в искусстве боя на деревянных мечах, игравших в «король-королеву» и, как все дети, мечтавших о славе Орранта.

Сейчас роскошным картинам повседневной жизни Алмазной лестницы добавляло красоты время года. Величественные эфесты, благопристойные эфестянки и их целеустремленные дети занимались своими высокими делами под сенью цветущих вишен. Сочетание белого мрамора и бледно-розового вишневого цвета, казалось, вызвало в неравнодушном к красоте всаднике живой отклик. Нимало не смущаясь тем, что они с вороным рассекают мраморно-цветочные кружева, как хирургический ланцет, взрезающий невинную белую плоть, всадник спешился на высокой площадке над очередным полукольцом колоннад и арок. Он подошел к пышно цветущей вишне, вглядываясь в лежащий внизу живописный обрыв и морскую гавань на дне амфитеатра.

– …вишневый сад продается за долги, но вы, моя дорогая, спите спокойно, – обратился магистр к какой-то неизвестной «дорогой», и жеребец подошел к хозяину ближе, словно требуя объяснений. Делламорте продолжил: – Как от проказницы чумы, запрись, Ламарра, от зимы… Зажги огни, налей бокалы… Что? – Он обернулся к жеребцу и наконец перестал говорить непонятное. – Но ты-то знаешь, что у тебя есть имя, правда?

Жеребец тихо заржал и скромно опустил голову.

– Ты ведь не забыл его?

Жеребец высек из мраморной плиты красивую и длинную синюю искру.

– Ты понимаешь, что ты жеребец-без-имени потому лишь, что твое имя должны знать только ты и я, так? – допытывался магистр. Кажется, он совершенно переключился от зимы, чумы, вишневого сада и каких-то непонятных «Воробьевых гор», которые тоже успел помянуть, пока не был прерван жеребцом, на имена – тему, почему-то показавшуюся ему важной именно здесь и сейчас.

Жеребец взволнованно фыркнул, все так же не поднимая головы. Всадник вздохнул:

– Вот и славно. Просто прекрасно. Иди, пожалуйста, вниз и никого к себе не подпускай.

Жеребец с именем тихонько ткнул магистра носом в плечо и послушно отправился искать спуск. Как будто дождавшись отхода лошади, из вишневых зарослей вышел юноша – скорее даже мальчик – и скромно, но не теряя достоинства (все-таки он был двусердым эфестом), подошел к приезжему. Тот смотрел на него без удивления.

– Славься, о всадник, – поприветствовал юноша Делламорте.

– И тебе приблизительно того же, – отвечал гексенмейстер.

– Ты, наверное, не помнишь меня? – спросил юный эфест с полным на то основанием. Мы помним: последний раз наш герой появлялся на материке сто тринадцать лет назад, да и то в Камарге, после долгой морской экспедиции, так что рианин пятнадцати лет не мог…

– Нет, – отвечал всадник. – Я никак не могу тебя помнить, хотя твое лицо и напоминает мне одного высокопоставленного эфеста. Его звали Варроном.

– Я сын Варрона, – признал юноша.

Делламорте кивнул, готовый слушать.

– Варрон мертв, – продолжил молодой человек и стал ждать ответа. Всадник помедлил (сказать ему на это было нечего), но потом все-таки заметил:

– Я сожалею, сын Варрона. Что же ты хотел сказать мне?

– Я принес твои деньги.

– Деньги? – Магистр посмотрел на юношу с недоумением. – Странно, сын Варрона: твой отец мертв, ты не знаешь меня, но приносишь «мои деньги». Мне казалось, эфесты не нуждаются в деньгах, считая их неприличными, а риане, эгнанты, сангандцы и прочие достойные жители территорий эфестов там, где не хватает доброго бартера, обходятся системой взаимозачетов, осуществляемых при посредстве старинной придумки гипта Сли’дэ`драва, прозванного Величайшим. Это ведь он изобрел таблицы, по которым ратный подвиг или любое другое свершение эфеста – будь то на поприще науки или искусства – пересчитывается в сумму заслуг, за которые… субъект учета может получить товары и услуги?

– Было так. Было так, – признал мальчик и впервые посмотрел на Делламорте не ровно, как смотрел перед этим на окружающий мрамор и вишневые заросли, а с чувством, и этим чувством был гнев.

– «Было»? Что ж изменилось, любезный сын Варрона? – спросил всадник.

– Отец сказал мне, что ты научил его деньгам, – процедил мальчик сквозь зубы.

– Вот как? Научил деньгам? – переспросил магистр озабоченно. – Это умение, надо полагать, и послужило причиной его безвременной гибели?

– Да! – вскричал мальчик. – Он рассказал, как встретился с тобой… когда ты доставил в Ламарру предателя города, скрывавшегося в далекой стране Медзунами. Отцу поручили устроить для тебя представление актеров. Правитель хотел заручиться твоей дружбой.

– Хм-ммм… – протянул гексенмейстер задумчиво. – Правитель этого хотел, верно.

– И ты тогда спросил у Варрона, как город будет рассчитываться с актерами.

– Возможно, – признал Делламорте вежливо: сын Варрона рассказывал то, что он хорошо помнил.

– И отец стал перечислять, что первая певица закажет у лучшего ткача города дорогую ткань, ее партнер наконец получит свою статую… он все не мог заработать на ноги… костюмеру достанется полтуши тельца, и он перечислял так, пока ты не прервал его. И ты показал ему кошелек и деньги.

Гексенмейстер равнодушно похлопал плетью по затянутой в перчатку левой руке.

– Ты хочешь сказать, идея так понравилась Варрону, что он принялся чеканить монету и вскорости организовал обменную систему, основанную на металлических кружочках, а не на сумме заслуг?

– Да, – ответил мальчик. – Так все и было. Деньги разошлись по Ламарре, как чума. В глазах эфестов поселилась алчность, которую они называли точностью и справедливостью, сами не признаваясь себе, что стали… грязными. Отца казнили, а деньги отменить попытались – но не смогли.

– Похоже, ход прогресса неостановим даже в Ламарре, – заявил Делламорте, снова переводя взгляд на лежащий внизу город. – Не презренный металл, так алмазы. Каменные жернова острова Яп. Серебряные ляны. А потом бумажные деньги… чеки, облигации, условные единицы, банки… карты. – Он вздохнул. – Все чудеса фидуциарных отношений. В тот день мы с Ламаррой обменялись услугами, а я получил еще и пожизненное право беспрепятственного въезда на Лестницу. Видишь, до сих пор им пользуюсь.

– Я принес тебе деньги, – повторил мальчик и протянул магистру большой кожаный кошелек. – Отец держал этот мешок в особом месте и всегда откладывал туда монеты, когда получал какую-то выгоду при сделках.

Магистр не протянул руки навстречу кошельку.

– Благодарю, сын Варрона, – сказал он. – Мне не нужны ваши монеты. Я рассказал твоему отцу о деньгах, потому что использовать универсальный эквивалент стоимости эффективнее и проще, чем сложные таблицы.

– И всё? – спросил мальчик, не зная, что делать с всадником и с кошельком. Кажется, гнев его схлынул, уступив место растерянности. Он хотел сказать, что с этих монет капает кровь, хотел даже, если повезет, покуситься – попытаться если не убить, то хотя бы напасть на Всадника. Хотел, чтобы тому стало стыдно или больно, потому что он послужил причиной гибели его отца и осквернения Ламарры, не знавшей до него ни алчности, ни стяжательства. – Всё? Эффективнее и проще?!

Он уронил кошелек на землю.

– Боюсь, что да, – признался Делламорте как бы со смущением. – Скажи мне, как тебя зовут, мальчик.

– Меня зовут Кеандр, – ответил мальчик. – Но друзья называют меня просто Кай. Почему ты только сейчас спросил это?

– Потому что хочу кое-что дать тебе теперь, когда ты рассказал про деньги своего отца. Именно в этот момент мне стало нужно услышать твое имя.

Делламорте извлек из-под плаща крошечную лаковую коробку и держал ее теперь на открытой ладони, глядя на футляр в задумчивости.

– Что это? – прошептал Кай, понявший, что видит созидательский объект.

– Это гибель, – ответил магистр, открывая футляр и показывая Каю содержимое: то был кубик сероватого зернистого льда величиной с игральную кость.

– Лед? – спросил сын Варрона, почувствовавший недоброе.

– Да, – подтвердил Делламорте. – Лед из библиотеки Камарга. Если тебе так не мила Алмазная лестница, потерявшая девственную чистоту, и если ты готов наказать свой город за готовность, с которой он эту чистоту потерял; если ты хочешь отомстить им всем за отца, оказавшегося не алчным ростовщиком, а просто смелым экспериментатором… Если это я читаю в твоем сердце – возьми лед и брось вниз. Ламарра очистится навсегда.

– Ламарра умрет? – проговорил Кеандр побелевшими губами. – Лед превратит ее в прах?

– Лед превратит ее в лед, – сказал Делламорте, мысленно закатив глаза. – Я бы сделал это пять минут назад, сын Варрона, если бы ты не отвлек меня своим удивительным рассказом. Теперь я даю тебе шанс спастись.

– Убить мой город и спастись? – Кай ненадолго задумался. В его голове не громоздились картины разрушений, замерзшие родные и друзья, вросшие в вечную белизну мраморные здания и почерневшие вишни. Казалось, ему некого или нечего было терять, и представить себе всё великолепие гибели он не мог. – Как же я могу спастись, Всадник? Я не умею летать.

Магистр молча указал на гавань, где на холодных волнах покачивался корабль. Каю показалось, что он никогда раньше не видел его.

– Это твой путь прочь из города, – сказал Делламорте и протянул лед сыну Варрона.

Кай осторожно взял футляр и подержал его на ладони так же, как за секунду до этого держал магистр. Казалось, лед завораживал его, тянул к себе, мысли делались спокойными и прохладными, а кровь отхлынула от щек.

– Не буду я, – сказал Кай как-то сонно и протянул ладонь обратно к магистру. – Не хочу. Здесь я появился на свет, и нет у меня ни других родных, ни другой родины. Так что пускай уж и я погибну.

Делламорте рассмеялся, без всякого благоговения забрал у мальчика шкатулку и подкинул вверх. Лед вылетел из футляра, два кубика медленно перевернулись в воздухе, и Кеандр, завороженно проследив полет, обернулся к окружавшим Ламаррское нагорье зубцам скал. И неспроста: с гор сходил шум – низкий, набирающий громкость… а перед шумом шла лавина. Лавины и так-то сходят очень быстро, а этой помогал убийственный созидатель.

Лед как ножом срезал с нагорья поселения «посадских» – людей и мулюдей, гиптов, эфестов, детей эфестов; вот лед взгромоздился над плоскогорьем, вот он переломил стены и прошел через них тяжелым утюгом, вот захрустели стволы вишен, вот дождем посыпался на нижние ступени Лестницы нежный весенний цвет, и вот Кай думает: «Как это красиво! Ламарра будет чистой», – и больше не думает ничего.

5. Эгнан: военный совет

Мы вновь перед Троном – только на сей раз восседает на нем не простой воин Иттерб, как добрую тысячу лет назад, а хитроумный волшебник Раки II, и военный совет носит срочный характер, а не периодический. Военные советники и разведчики Страны знали свое дело: их институт объединял чрезвычайно занятых и прекрасно информированных старых бойцов, одной из первейших функций которых было поддержание на всем материке спокойной уверенности в том, что эгнанты непобедимы. Разочарованный народ мог при желании взять хоть Камарг (случай с Уго[69] считался досадным недоразумением), и ни одна стена их не остановила бы, просто… эфесты не стремились к материковому господству.

Тем более нездоровым и пугающим было царившее здесь теперь возбуждение. Ведь не хитрые люди и не методические гипты накладывали на геополитическую картину Белой земли окончательные мазки, а именно могучие эфесты, и потому-то, когда военный совет узнал о чудовищной судьбе Камарга, царь озадачился. А новости пришли быстро – агенты Эгнана работали по всему материку, и хотя шестеро из них погибли в Камарге, еще трое то ли уснули, то ли были убиты в Маритиме, а двое пропали без вести на дорогах, один (тот самый улыбчивый эфест из трактира доброго Эзры) все-таки ухитрился донести информацию о катастрофах. Всего-то в постоялом дворе у развилки дорог на Камарг и Ламарру он и сидел, всего-то и задал пару вопросов остановившемуся выпить воды маритимскому торговцу сукном, когда тот посоветовал путникам пробираться от греха по домам, да побыстрее.

Усекновение Камарга и его колоний отозвалось в сердцах эфестов куда сильнее, чем они ожидали. Это и неудивительно, ведь если с детства враждуешь с кем-нибудь, враг становится частью тебя, и тяжело бывает свыкнуться с новостью о том, что он попал под трамвай. Пожалуй, эфесты рано или поздно смирились бы с этой потерей, так как были уверены: исчезнуть может все, кроме Эгнана, недаром они жили дольше, чем любые расы людей (к гиптам эфесты относились с уважительным недоверием, но вполне живыми их не считали).

Но потом погибла Ламарра. И хотя весть об этом могла бы донестись до берегов Мирны еще не скоро, эгнанты, проснувшись на следующее утро после превращения Алмазной Лестницы в элемент схваченного льдом горного ландшафта, покинули длинные дома и вышли на берег Мирны в полном молчании. Еще не понимая, что произошло, они уже знали: лед Ламарры стучал в их сердца, и с учетом того, что сердец у них было два, стояли на берегу они долго, едва не превратясь в ледяные столбы. Спустя два дня на своих неостановимых конях до них добрались немногие уцелевшие Дети и подтвердили: Ламарра, самый старый город материка, уничтожена, все люди и все лошади погибли, а вместо всего, что было, воцарилась Faccia (так риане испокон века называли злое «лицо» льда, глядевшее на них через пространство холодной воды).

– Кто он? – спрашивал Раки` II советников, переводя взгляд с одного благородного лица на другое. Не только тиара, прикрывавшая Иссушающее око[70], выдавала в нем царя: лицо Раки было так невыносимо прекрасно, будто царя произвела на свет не эфестянка, а ламаррский скульптор.

– Он гексенмейстер, о Раки, – отвечал первый военный советник.

– На материке всегда были заклинатели и мастера волшбы, Эктор, – резонно возражал Раки. – Ни один из них не выходил за рамки созидания, ни один не превращал созидание в разрушение, – он чуть повысил голос, – ни один из них, говорю я, Эктор, не смог бы таскать за собой на веревке самое страшное божество камаргитов, как сдувшийся пузырь, и превратить столицу дворцов – Алмазную Лестницу – в гигантский каток!

– Это так, – стушевался Эктор.

– Так скажите мне о нем что-то важное, что помогло бы нам выполнить функцию эфестов и решить, что делать.

– Сопоставляя наблюдения, о царь, можно понять, что мы имеем дело с «настоящим принцем Руни», – пришел на помощь другой эфест, Гжп, старший военный советник, у которого не хватало на руке трех пальцев – Гжп отсек их в знак верности тому самому Руни.

– Ах, «настоящий Руни»… – проговорил Раки, которому теперь стало понятно многое. – Тот, что начал карьеру в Уре с унижения Тирда – тот, что около полутысячи лет назад оскорбил моего деда и моего отца. Это было давно, Гжп, и столько живут лишь гипты. Я не так много знаю о «настоящем принце», но мне понятно теперь, что он человек. Возможно, какая-нибудь ворожба Камарга помогает ему?

– Ему не пятьсот лет, высокий отец, – вступила в разговор начальница глубокого поиска синекожая и синеокая Дочь по имени Аи`ма (Дети, как и встарь, называли царя отцом). – Ему около тридцати, сорока человеческих лет, как и тогда. Он не изменился ни на волос.

Раки молчал, закрыв глаза.

– Если он атаковал Корону один раз… он захочет уничтожить ее до конца, высокий отец, – дополнил Сын по имени Сард (он стоял, переливаясь голубым, рядом с Аимой). Сард был начальником широкого поиска[71], и именно он наблюдал в камаргском трактире столкновение Апеллеса с доктором Делламорте. – Его план неясен нам пока, но он действует эффективно и, судя по всему, один. Ламарра связана с Тирдом торговыми путями. Аима уверена, и я согласен с нею, что он пойдет на Тирд.

– Хорошо, мой сын, – сказал Раки II, – но в следующий раз пускай Аима сама говорит, что думает.

Сард поклонился в смущении.

– Что скажешь ты, Гжп? – Царь открыл глаза и посмотрел на эфеста. – Что бы сказали твои друзья-гипты о «Настоящем принце»? Ты хорошо знаешь их.

Гжп вздохнул.

– Здесь есть что-то древнее и… не вполне понятное, о повелитель, – сказал он неуверенно, и советники повернули к нему головы, прислушиваясь. – Судя по всему, гиптов и уничтожителя объединяют какие-то древние узы, очень древние – не исключено, что и сам он не знает об их существовании. Но мы знаем, что давным-давно гипты сумели проследовать за ним в его мир, и он вернул им Абху. С тех пор то ли гипты тайно пропускают его через свои ходы, то ли он попадает в них беспрепятственно… мы не знаем. Известно лишь, что он умеет ориентироваться в Дагари.

Раки молчал. В разговор вновь вступил Эктор:

– Никто в Короне никогда не понимал, кто это, как он входит и чего хочет, о царь. Боялись дальнейших разрушений. Но после его гибели в Камарге и возвращения мы знаем, кто он.

Присутствовавшие переглянулись. Гжп тяжело кивнул. Сард дополнил:

– Теперь понятно, что именно разрушение было с самого начала его главной целью. Корона готовится к пришествию гексенмейстера Делламорте. Дагари запирается, отец, и гипты затухают сотнями, предпочитая вернуться в камень.

– Хорошо, говори теперь ты, моя дочь, – приказал Раки II Аиме. – Каковы твои мысли? Почему, по-твоему, он делает то, что делает?

Аима поклонилась.

– Из Ламарры он пойдет на Тирд, высокий отец, – сказала она. Сард и Гжп кивнули. Помявшись, Аима добавила: – Его задача – посеять хаос. Он не обязательно уничтожает до конца те места, которые проходит: живые остались и в Камарге, и в Маритиме, и даже в Ламарре некоторым удалось спастись. Может быть и такое, что он не может или не хочет уничтожить всё. Его, кажется, не заботит это: главное для него – прервать биение жизни на материке в целом.

– Он пойдет на Тирд, чтобы окончательно повергнуть Корону, и не встретит там особенного сопротивления. Что ж… – Раки не любил вспоминать о старинном унижении отца, но понимал, что гипты имели право сосуществовать с разрушителем Короны на своих условиях. – Что ж, – повторил он, – я хочу привлечь Холодных Детей[72]. Если кто-то в совете хочет возразить мне, пусть говорит сейчас.

– Пожалуй, – прошел уважительный шепот по устам советников, – настало время…

– Я поведу их, с твоего разрешения, высокий отец, – сказал Сард.

Раки помолчал.

– Нет, – ответил он наконец, – поведет вас Гжп как старший; вы с Аимой можете пойти с ними как Дети, которыми и являетесь, но не более. Если вы не встретите его, возвращайтесь со всей спешкой, но, я приказываю вам, не идите в Тирд: вы не знаете его и потеряетесь в Дагари. Вам же, совет, я говорю: будьте готовы, Враг придет сюда.

Не сказав более ничего, а только бросив на Гжпа многозначительный взгляд, Раки спустился с Трона и, пройдя мимо почтительно расступившихся гвардейцев, ушел.

А теперь вспомним сон, который увидел в первой части этой книги Геннадий Садко, перед тем как идти «работать» журнал «Солдаты гламура» и его неприятного главного редактора. Снились гипнотизеру непонятные конники в холодно блещущих доспехах, мчавшиеся по льду обширного водоема так, как могут мчаться только воины со смертью на наконечниках стрел.

6. Тирд: замерзшее озеро

Лошади Детей пожирали пространство, грозным непререкаемым градом ложился стук их копыт на камни усталых дорог и склоны встревоженных холмов. Надежды перехватить Делламорте почти не было: хоть Тирд и был куда ближе к Эгнану, чем к Ламарре, враг направился ко входу на два дня раньше их, а конь его был древней рианской породы, так что рассчитывать можно было лишь на то, что Делламорте задержат какие-нибудь дела или он решит отдохнуть. Иных препятствий, кроме времени, для Детей не было – что могло остановить их теперь, когда последним оплотом цивилизации на материке оставался бесстенный Эгнан? Вперед, вперед, наперерез Врагу! Перехватить Всадника до того, как он спустится в ходы гиптов! И вот наконец Дети, разделясь, с двух сторон миновали циклопическую цитадель драгоценного народа, Тирд – главный дворец Основания – и, оставив его далеко позади, на горизонте, вылетели на равнину огромного замерзшего бессточного озера, полную студеного воздуха. Нигде доселе им не попадались встречные следы лошади, какая могла бы нести чернокнижника, и в воздухе не пахло ее скоростью. Значит, разрушитель, впереди которого, как свора голодных волков, бежала смута, еще не появлялся здесь.

Они успели. Холодные Дети увидели доктора Делламорте далеко, еще на горизонте, и сразу поняли, что одинокая черная фигура перед ними – это тот самый магистр, всадник, созидатель, уплывший в Пребесконечный океан и вернувшийся, сожженный Красным Онэргапом и уничтоживший Камарг, подложный эгнанский принц, похититель матери Золота и гиптской принцессы, единственный, получивший право пользоваться ходами Короны. Делламорте сидел верхом на своем вечном жеребце, и Тирд был от него впереди, за спинами Детей. Конечно, теперь – а Дети, не останавливаясь, надвигались стеной – и он увидел своих противников. Но в руках у него не появилось оружия, капюшон плаща был все так же откинут, и даже маска не закрывала лица. Дети видели, что он смотрит на них. И лошади полетели вперед, стелясь по льду.

Конники приближались. Делламорте все не двигался. Когда северяне приблизились к нему на расстояние человеческого взгляда, гексенмейстер неторопливо отстегнул плащ и, взмахнув рукой, отправил его вверх. Плащ взлетел, поплыл в небе и обернулся тучей, быстро затянувшей горизонт. Из тучи повалил густой снег – такой могли припомнить только самые старые из Детей. Снег слепил эфестских лошадей, залеплял прорези в шлемах и проникал внутрь, ложился на землю мягкими дюнами. Несмотря на это, Дети приближались: все-таки эта стихия была знакома им как никакая другая.

Теперь они увидели, как Враг похож на них. Они не могли сказать, чем именно, – его пропорции были человеческими, и, вне всякого сомнения, в груди магистра билось всего одно сердце. Он был иначе одет, у него было более живое лицо, и он – как все люди – умел улыбаться, что сейчас и делал.

Дети остановились, не доехав до Делламорте десяти лошадиных корпусов, и предводитель их Гжп сказал:

– Эгнан приказывает тебе остановиться.

– Гляди-ка, у меня получилось остановиться и без приказа Эгнана, – заметил противник легкомысленно. – А больше Эгнан ничего мне не приказывает?

– Ты не войдешь в Тирд, – сказал Гжп, – а останешься здесь.

Вперед выехали Сард и Аима с поднятыми забралами.

– О! – сказал гексенмейстер весело. – Мне памятно твое лицо, голубокожий эфест. Уж не у доброго ли Эзры в гостях мы виделись с тобою, в ныне порядком потрепанном Камарге?

Не ожидавший быть узнанным Сард отпрянул. Пользуясь замешательством Детей – их представления об искусстве и чести войны не позволяли им атаковать одного оппонента, да к тому же бездействующего, – Делламорте спешился.

– Хорошее место для сеанса психоанализа, – сказал он. – Зададимся вопросом: чем удивить тех, кто ничего не боится?

– Мы доставим тебя в Эгнан, – отчеканил Гжп и на всякий случай – хоть соперник был и один – положил руку на флакон мидра, висящий у него на груди. – Вернись в седло.

Конь магистра тем временем вел себя так, как будто происходящее его вообще не касалось: смотрел в сторону и жевал губами.

– Но разве так бывает? – продолжал размышлять вслух гексенмейстер, совершенно не обращая внимания на противников и скрестив руки на груди. – Нет. Все боятся чего-нибудь: надо просто открыть страху дверь.

Внезапно Гжп почувствовал, что у него холодеют руки и ползут по коже мурашки. Он облизал губы, обнажил меч и приблизился к магистру, с ужасом отмечая, что мышцы его ослабли.

– Вернись на лошадь, преступник! – закричал он. Голос его треснул.

– Вы изучали меня, – тут черный чародей, вопреки ожиданиям, медленным шагом двинулся навстречу передней шеренге детей эфестов, глядя попеременно то на Сарда, то на Аиму, – а я изучал вас. Вы интересный народ, особенно же любителю играть с травами и ядами любопытен мидр – этот ваш отвар ярости.

Дети разъехались кругом и взяли Делламорте в кольцо; но делали они это очень неуверенно, как будто внутренне содрогаясь внутри своих доспехов.

– Замолчи, или погибнешь прямо здесь! – вскричал Гжп, взмахнув мечом. – В последний раз повторяю приказ: залезай на лошадь и следуй за нами!

– Всего-то и надо было, – сказал Враг с вивисекторским удовольствием, – реконструировать ваш мидр наоборот: чтобы вместо отваги он вызывал ужас, вместо сил – слабость. А уж отравить им плащ и снегопад было делом техники[73].

Понявший, что происходит, Гжп взмахнул мечом, но на три реплики врага позднее, чем следовало бы. Делламорте был быстрее: уйдя от лезвия, он достал что-то из-за пазухи и швырнул в лицо эфесту. Рефлексы Гжпа были по-прежнему сильны, и трехпалая рука поймала в воздухе нечто темное, узкое, живое и извивающееся. Это была всего лишь змея, какой-то черный аспид. И эфесты, и холодные Дети, выросшие во льду и снегах, знали, конечно, что летом, в траве, в других краях водятся змеи. Они часто видели змей. Змеи появлялись и в Эгнане.

Но именно эта змея в снегу – не такая уж большая, не такая уж страшная – повергла Гжпа в необъяснимый ужас, как будто от разума его льдистым топором откололи всю способность контроля и рационального действия, словно в голове его, как в недавно погибшей Ламарре, сошла исступленная лавина страха и погребла под собой все остальные мысли. Гжп закричал как умалишенный; строй Детей дрогнул, а Делламорте, проговорив одними губами слово «Фобия!», присел и, положив наземь кусок льда, убившего Ламарру, опустил длинные белые пальцы на промерзшую землю и то ли встряхнул её, то ли взял какой-то губительный аккорд. Тогда ледовое озеро содрогнулось в ужасе, признав в пришедшем хозяина снегов и лавин, встрепенулось, как живое существо, и пошло гигантскими черными трещинами. В трещинах этих тоже появились змеи: аспид цвета смерти, выпущенный Делламорте, оказался не один, и вскоре вся снежная плоскость перед Детьми ожила, прошитая ими, как продольная основа ткани поперечными нитями. Черные гады струились меж коней, свивались в омерзительные клубки, и кавалерия разочарованного народа не выдержала этого ужаса. Когда рептилии оплели передние ноги лошадей, когда, продолжая страшно кричать, пал Гжп, пытавшийся стряхнуть змею и все-таки пораженный ею, строй дрогнул и сломался. Дети в панике повернули назад, теряя людей, не думая, а только крича, как их лидер перед гибелью, вознося мольбы к Мирне и Эгнану.

Особенно большая трещина во льду – широкая, как каньон, и расползающаяся слоями, как ступенями, – открылась под ногами Делламорте. Но эта была прозрачно-синей, а не черной, и пустой: змей в ней не было.

Сард, раньше прочих сумевший справиться со страхом – еще и потому, что быстрее всех выехал из-под губительного снегопада, обернулся и посмотрел на противника. Делламорте поймал этот взгляд: были в нем в равной мере ненависть и восхищение, страх и любопытство. Тогда магистр помахал ему рукой и, взяв жеребца под уздцы, спустился в толщу льда.

7. Эгнан: Exodus[74]

Прошло не так много времени, и магистр вышел в Эгнане. За спиной его лежала опустевшая Дагари, а в памяти в подробностях запечатлелись драгоценные барельефы колодца, куда он некогда спустился при помощи сознания Дмитрия Дикого… или, скорее всего, иным, неведомым нам образом и где дал зарок вернуться победителем, а не самозванцем. Теперь этот колодец вместе с портретом Talwädd был сокрыт в толще горы и для всех потерян.

Раки сидел на Троне и, напряженно подавшись вперед, вглядывался в свою страну. Тиары на его голове не было: он пытался проникнуть Иссушающим оком за горизонт. Взгляд его действительно простирался далеко и накрывал, как бескрайнее покрывало, отроги убийственных скал, изумрудный лес, прозрачную холодную реку, заболоченные луга, пустоши и дальние деревни. В Эгнане тоже была весна, но все эти картины, в обычное время столь привычные и радующие его сердца, были теперь отравлены, ибо всюду ему чудился тонкий темный силуэт магистра искусств Делламорте. Раки гнал от себя видение и ждал Детей с победой, хотя и сам знал, что ждет уже слишком долго. Вздохнув, царь опустил тиару.

По правую руку от Раки стоял Эктор.

– Великий царь, – обратился он к повелителю, – кажется, у нас уже нет оснований для беспокойства. Взгляни… Скалы безмятежны, в пещерах все тихо, и покой ходов не нарушен лишним эхом или громким звуком. Шелест закатного леса ничто не тревожит, ничто не заставляет птиц покидать насиженные гнезда и, переполошившись, слетаться в озабоченные стаи… То же и с Мирной, тысячелетней прозрачной рекой – воды ее безмутны и быстры, блестящие рыбы исполнены достоинства, а…

– Эктор, – остановил Раки советника, – ты мешаешь мне думать.

– Ну, слава Кристофу Виллибальду[75], – одобрительно и негромко произнес тут голос из-за высокой спинки трона Раки, – хоть кто-то остановил эту благолепную чушь.

То, чего боялся Раки, случилось. Он согнулся, развернул голову и увидел гексенмейстера Делламорте, одетого по обыкновению в цвет смерти и вооруженного для разнообразия крученной из металлических полос плетью со свинцовыми наконечниками, которую мог заполучить лишь в Ламарре, городе коней и кентавров, скормленном им тысячелетнему льду. Раки поднялся и взмахнул рукой, приказав советнику убираться.

– Ты все же здесь! – вскричал царь яростно. – Как только достает тебе стыда мародерствовать и являться к новым жертвам с тем, что награбил у прочих!

Делламорте пожал плечами.

– Кажется, ты заразился от своего впередсмотрящего глупостью, – философски заметил он. – Я не мародерствую и не убиваю без причин, а если и беру что-то, всегда сначала убеждаюсь, что предмет не нужен прежнему владельцу.

– Как ты смеешь! – вновь закричал Раки.

– Замолчи, – тихо сказал гексенмейстер и указал заостренным концом плети на одно из сердец горного короля. – Замолчи, Раки, ты ведешь себя как слуга. Зачем надсаживаться? Ты оставил Эгнан без защиты, и я пришел.

Эти два слова были тяжелы, они прокатились, как валуны, по скалам, с трудом втиснулись между смущенными деревьями и с гулким плеском погрузились на песчаное дно священной реки. «Я пришел», – сказал Делламорте. Раки вздохнул и опустил руки. Вся правда открылась ему: что Дети побеждены, что Тирд лежит безжизненный и что Эгнану судьба быть разрушенным.

– Чего ты хочешь? – все-таки спросил царь.

– Собирай свой народ и уходи, – отвечал магистр. – Я дам тебе на сборы полдня, чтобы никто не мог сказать, что Делламорте живодер. Эгнан же перестанет существовать.

– Но почему? – спросил Раки негромко и как будто с искренним интересом наклонил красивую голову. – Что же ты – безумец? Зачем ты разрушаешь города, которые стояли здесь, когда не было никого из нас, даже тебя? Ты разрушил великолепную столицу дворцов Ламарру, несравненный Маритим оставил на разграбление или запустение… Теперь ты пришел за Эгнаном. Зачем?

Делламорте вздохнул, и на миг в лице его появилось что-то, что Раки с поспешным оптимизмом интерпретировал как усталость.

– Раки, – задумчиво попросил он, – ответь, ты ждал меня?

– Да, – сказал двусердый царь, – я знал, что ты придешь.

Внезапно всадник вонзил взгляд прямо в глаза Раки, и тому показалось, что из печи взяли два угля и вложили ему в глазницы.

– Почему? – спросил магистр вкрадчиво. – Почему ты знал, что я приду? Почему Маритим, но главное – почему Камарг знал, что я приду?

– Страшная слава о твоих зверствах, – слабо возразил Раки, присаживаясь на угол серебряного трона, – бежит впереди тебя…

– Пусть так, – согласился Всадник, – но ведь до Камарга не было других городов.

Раки молчал.

– Не повторяй чужих ошибок, горный царь, – почти примирительно сказал Делламорте. – В вашей стране достаточно вершин и полых холмов, тебе и твоему народу есть куда уйти. Я сохраняю вам жизнь.

– Объясни, – упрямо повторил Раки. – Объясни, почему я должен оставить Эгнан.

– Нет, – коротко сказал Делламорте. – Если хочешь, могу тебя просто убить, потому что ты мне надоел.

Тогда Раки встал с трона, поднял тиару и направил Иссушающее око в лицо доктора Делламорте. Многое увидел он там: мальчика и девушку в монастырском приюте, странную музыку в необъяснимого вида зданиях, злых диких людей, похожих на медзунамцев, плавающие в воде белые цветы, солдат на холодной площади и тысячи других картин, смешавшиеся в одну большую, непрекращающуюся войну, в лишенное надежды противостояние с бессловесным, безликим злом; и все это было окутано кровавым туманом страдания, а потом померкло, как будто непобедимый взгляд царя проскрежетал, как нож по фарфоровой тарелке, по глухой стене. Всадник пошатнулся, чуть не потеряв равновесие, после чего повернулся к Раки, и на лице его была написана злость. Ничего не говоря, он с силой хлестнул Раки ламаррской плетью для кентавров, свалив оторопевшего повелителя эфестов с лестницы одним ударом, преодолел возникшую между ними дистанцию одним прыжком и воткнул острый наконечник в правое сердце царя. Изо рта Раки II полилась кровь. Гексенмейстер чуть наклонился над ним.

– Что, интересные пейзажи открылись тебе в моем прошлом? – спросил он глухо. – Не знал, что ты обладаешь такой силой, но теперь – и будь я проклят, если позволю кому-нибудь хоть раз применить ее. Не зря у вас, хрустальных эфестов, две жизни – слишком уж вы самоуверенные создания. Возможно, царя лишить жизни сложнее, чем какую-нибудь эфестскую домохозяйку, но, может быть, заняться этим, Раки?

Он склонился еще ниже над эфестом.

– Может быть, мне заняться этим? – повторил он. – А потом можно убить весь твой народ.

Тогда сраженный царь увидел, что внутри лица Делламорте находится серебряная маска бесконечной войны и перед ней горит свеча.

– Чего ты хочешь? – просипел царь.

– Уходи, – сказал магистр тяжело. – Уходи. Забирай своих людей, хрусталь, арфы и кружево, ваше волшебное пиво – всю эту пасторальную чушь. Эгнан исчезнет, как и остальные города, а если вы останетесь здесь, погибнете.

– Куда же мы можем уйти? – спросил Раки слабо.

– На запад, – велел Делламорте.

– Но там ничего нет, – возразил Раки. – Еще во времена Орранта эфесты снаряжали туда походы. Эти земли пусты, безжизненны. Там нет даже зверей.

– Вот и плывите на лодках, как тогда. Что же до зверей – разведете новых, – отвечал всадник.

Тогда Раки повиновался. Непобедимый Эгнан стал единственным городом, жители которого ушли по своей воле.

8. Эгнан – Рэтлскар транзит: Una gran’festa

Ни одну вещь нельзя ни создать, ни разрушить так, чтобы не осталось каких-то крошек, заусенцев и лишних деталей. Ты наступаешь мстительной ногой на кусок песчаника, виновного лишь в том, что это хрупкий и недолговечный материал, взявшийся сохранить для бесконечного будущего память о бесконечном прошлом, а он, погибнув как целый, солидный кусок, рассыпается песчинками – не имеющими смысла, лишенными связи друг с другом и оставляющими лишь впечатление неаккуратности. Вот и магистр искусств, успешно снесший на материке почти все гнезда сознательной жизни – загадочную страну кочевников Медзунами[76], величественный слепой Тирд, коварную Камаргскую империю и суровую цивилизацию эфестов, мог бы по пальцам одной руки пересчитать то, что осталось после учиненной им «зачистки территории». Делламорте был человеком методическим: масштабные деструктивные мероприятия, проведенные им в Уре, казалось бы, выглядели достаточными для любого. Однако чего-то не хватало ему – присутствие некоторых душ как будто кричало ему вослед, окропляло небеса кровавой росой и не позволяло умыть руки окончательно.

В первую очередь нужно было разобраться с жеребцом, к которому магистр спустился с главной вершины Эгнана спустя день, великодушно выделенный на эвакуацию столицы эфестов. Точно неизвестно, как именно всадник разделался с городом, но говорят, что, спустясь в Тирд и пройдя заброшенными частями Дагари, он еще до визита к царю Раки II с помощью того самого пожирателя камней, что был вставлен в рукоять его меча отравил хрустальные жилы, которыми пронизана гористая земля эфестов. Что-то охнуло в глубине земли, что-то загрохотало со стоном, а затем Эгнан с душераздирающим хрустом просел: длинные дома, ристалища и общественные столовые переломились пополам, как сухие сучья, Трон же вообще ушел в тьму земли, как будто и не было его никогда; и никаких полых и тем более хрустальных холмов в верховьях Мирны более не осталось – только много красивых осколков и глыб. Сама же река попыталась было выйти из берегов, но, как любая эффективная вода, обнаружила в земле массу лакун и устремилась туда, устроив на поверхности несколько веселых водоворотов, в которых и погибли те эфесты, которые не поверили мрачному обещанию Врага и не ушли из города. Делламорте же, только что не отряхнув руки в манере, свойственной людям, успешно покончившим с тяжелой и неприятной работой, насвистывая что-то легкомысленное, вернулся к жеребцу.

– Fin ch’han dal vino, calda la testa, una gran festa fa preparar[77], – заявил ему Делламорте, и жеребец в ответ согласно закивал, тихо и музыкально заржав. Магистр рассмеялся: – Из тебя получился бы неплохой Лепорелло, – продолжил он оперную метафору, до конца внятную, похоже, ему одному. – Да что там – уже получился, правда?

Жеребец не мог отвечать, но казалось, что он нервничал: всегда понимая, чего хотел от него хозяин, он отнюдь не всегда понимал хозяина (сложно винить в этом лошадь, какой бы умной она ни была.) Всадник поднялся в седло и, следуя против течения равнодушной реки, так и не заметившей, что на ее берегах более не живут обожествлявшие ее некогда существа, довольно скоро повторил часть пути, который проплыла экспедиция Орранта, и достиг истока Мирны. На приличном расстоянии от берега, покачиваясь на теплых синих волнах, располагался корабль, который мы мельком увидели в узкой гавани Ламарры (прежде чем гавань со скрежетом, подобным зубовному, сомкнула берега и раздавила самое себя, чтобы погибнуть подо льдом, корабль покинул ее навсегда). Немного посмотрев на изящное парусное судно, каких не знали здешние берега, магистр спешился и закинул поводья на спину жеребцу.

– Бедный Джонар тогда спросил меня, как назвать корабль, помнишь? – Жеребец в ответ гордо стукнул копытом о прибрежную гальку. – И ты был настолько полон сил в те времена и так рвался вперед, что взошел на палубу и точно так же, как сейчас, принялся бить в нее копытом.

Жеребец радостно взметнулся на дыбы, сотрясая передними ногами морозный воздух и оглашая окрестность победным ржанием. Делламорте же, которому в покое и отсутствии непосредственных угроз были свойственны резкие перепады настроения, слегка помрачнел. И куда только подевался шампанский Моцарт? То ли он что-то вспомнил, то ли не мог разделить откровенную радость коня при виде этого корабля. Но вспомнив это «что-то», он немедленно взял себя в руки.

– Так вот, ты помнишь, что корабль был назван в честь тебя и именно поэтому нашел землю, – продолжил магистр, окончательно перестав соотноситься с реакциями жеребца. – Теперь «Скиф» довезет тебя туда. Тебе придется подождать… недолго. У меня остались дела, и мы друг для друга теперь опасны.

Жеребец успокоился и стоял теперь опечаленный и неподвижный. Он знал, что возражать бессмысленно, и ронять свое достоинство не собирался – недаром его именем назвали самый известный корабль в истории! Магистр же, двухсекундным молчанием выразив уважение к моменту расставания, сделал неуловимое движение рукой, и вот корабль двинулся к берегу, а жеребец – к кораблю.

– Ну, дорогой доктор, – сказал Делламорте вполголоса, – теперь вам придется доделывать дела пешим созидательским порядком. Это несложно, но утомительно.

С этими словами Магистр неискренне вздохнул, повернулся спиной к океану и еще раз – как он надеялся, последний – вернулся на материк.

IV. Время не любит нас и ни о чем не спрашивает

1. У разбитого Эгнана

По одному ему внятной причине Делламорте оставил бродить по Уру все население Эгнана, после того как в самом прямом смысле обездолил его. Объяснения этому не было, и на что магистр при этом рассчитывал – непонятно: что сбросившие морок дети эфестов забудут унижение или что унижение забудет наполовину убитый Раки II, опозоренный не столько в глазах подданных, сколько в своих собственных?

А дальше происходило вот что: когда оглушенное войско Детей отошло от наваждения и подсчитало потери, выяснилось, что погиб лишь предводитель отряда Гжп: вернувшиеся на место несостоявшейся битвы Дети обнаружили его посиневший труп, украшенный двумя дырочками на горле. Рядом жалкой веревкой валялся мертвый аспид, оказавшийся безобидным серым полозом, только другого цвета – того, что принес на материк Всадник. Остальные воины, оставшиеся лежать на льду озера, были в глубоком кататоническом ступоре, но сердца их бились.

Принявший на себя командование Сард приказал разобраться в причине гибели предводителя. Сняв с погибшего панцирь, Дети обнаружили, что грудная клетка предводителя вздулась – видимо, оба его сердца разорвались от ужаса. Тогда, прежде чем погрести его, отряд окружил тело торжественным кругом и, прижав шлемы в груди, замер в молчании, так, что некоторое время абсолютный слух образцовых эфестов не улавливал ничего, кроме стука пульса в висках товарищей. Так молча оплакав безупречного воина, Дети почетным конвоем довезли тело его к Тирду и положили повыше, чтобы хищные птицы могли похоронить его как положено. На материке теперь станет много птиц и животных – ведь природа не терпит пустоты. Затем, остановившись у входа во дворец гиптов, Сард обратился к товарищам:

– Мы уничтожим его. И если для этого надо спуститься в живот сиротеющей земли, мы пойдем и туда. Эфестам уже приходилось спускаться в глубины гиптских шахт.

Сказав это, он поморщился: нижнегиптский язык, язык земли, для эфестов тяжек и смертелен, и во время немногочисленных стычек с эфестами гипты часто этим пользовались. Аима подъехала к Сарду и сказала взволнованно:

– Брат мой, разве не помнишь ты наказ высокого отца? Нам запрещено спускаться в Тирд. Кроме того, ведь ты видел, как Враг спустился в толщу льда. Он не пропал, не взмыл в небо, а преспокойно свел коня по ступенькам, как будто спускался к себе в подвал. Не исключено, что он знал: то, что мы принимаем за Тирд, – ложная цель, сконструированная гиптами специально, чтоб отвлечь внимание врагов от настоящего входа.

Сард отмахнулся, скривившись.

– Глупости, Аима, – сказал он нетерпеливо. – Отец не знал, с чем мы столкнемся. А этот человек – кудесник и обманщик, хоть и смелый; и не пристало нам верить его миражам. Мы должны скорее остановить его, пока еще от привычной нам жизни осталось хоть что-то.

– Сколько тебе лет, Сард? – спросила Аима, чуть склонив голову.

Сард обратил к ней взгляд серебряно-голубых глаз.

– Тридцать пять, как ты знаешь, – ответил он, не желая показывать смущения. – Зачем ты решила напомнить мне об этом?

– Мне пятьдесят, как знаешь и ты, – ответила Аима. – Мы молоды. Гжпу было шесть раз по столько, сколько тебе. Столько же и высокому отцу – даже по меркам эфестов он очень стар, хоть по нему и не скажешь этого. Ты думаешь, он глупее тебя, что поставил над нами Гжпа начальником; думаешь, ты прозорливее великого царя, что осмеливаешься ослушаться его наказа? Отец сказал: «Если не встретите Врага, возвращайтесь со всей спешкой, но, я приказываю вам, не идите в Тирд».

Сард упрямо качнул головой.

– Так было, – согласился он. – Но мы встретили его! Мы знаем, что он ворожбой проник в ходы гиптов! И я не последую за ним его путем, где, скорее всего, ждет ловушка, а найду его в Тирде. Ворота Тирда открыты: рудокопы оставили его, и мы войдем свободно.

Аима вздохнула.

– Дай мне сроку полдня, – попросила она. – Я хорошо разбираюсь в ходах гиптов, как ты знаешь, и умею читать их паутины.

Сард раздраженно пожал плечами.

– Да будет так, – согласился он. – Но спустя полдня мы вступим в ворота Тирда. У Врага и так слишком большое преимущество…

Но Аима уже не слышала его, а удалялась со всей скоростью, на которую способен был ее скакун. Сард, поглядев ей вслед, приказал воинам отдохнуть, а затем, соорудив простой гномон, и сам улегся на землю и принялся созерцать небеса, размышляя о предстоящей битве. Так миновали часы. Вскоре, надумавшись вдоволь о войне и неизбежной справедливой победе, Сард сориентировался по тени и понял, что пришло время. Он оглядел горизонт, но признаков приближения Аимы не увидел. Тогда он вздохнул (но и то больше про себя), поднялся, построил отряд боевым порядком и торжественно ввел воинов в широко отверстые, подозрительно пустые ворота Тирда.

Внутри дворца гиптов – а он был велик, как гора, и пронизан пустыми темными переходами – царила гулкая тишина. Сард сориентировался по сторонам света и двинулся вперед. Прямо перед ним вниз уходила широкая дорога, по сторонам которой некогда горели светильники. Сард уже собирался пустить коня в галоп, как вдруг движение воздуха впереди заставило его насторожиться. Темнота сгустилась плотным облаком вокруг отряда, и Дети, насторожившись, обнажили оружие.

Внезапно темноту раздвинул клич столь хорошо знакомого Сарду, но как будто на сей раз приближающегося из чрева земли голоса:

– Скорее, скорее, скорее, брат мой! Скорее! Он шел не на Тирд!!

Молнией пронеслась мимо него Аима, едва не опережая звук своих собственных слов, и на лице у нее был написан ужас – но не бессмысленный, как от морока тогда на льду проклятого озера, а осознанный, как будто она торопилась предотвратить что-то, в неизбежности чего была уже уверена. И вновь отчаянный клич испускает Аима: «Скорее, братья мои, скорее! HephÆsti, a Røk, a Røk!!» – и, минуя ворота крепости гиптов, пропадает в белом свете открытого мира. Все Дети следуют за ней, молчаливым клином разбивают расстояния на «до» и «после»; в едином ритме гру`ди великолепных лошадей, мерно вздымающиеся, несмотря на то что несутся исступленным карьером, расталкивают медленные секунды, приближают правду. Вот уже далеко впереди Аима, за нею распластался в полете скакун Сарда – если б их видел сейчас сторонний наблюдатель, то непременно сравнил бы их с Азалти и Сефальт – и за ними следует отряд, растягивается по руке дороги белой судорогой.

Но даже и так они прибывают слишком поздно, обнаружив на месте Эгнана только развалины.

– Что ты увидела там? – спросил Сард мертвым голосом.

– Я спустилась в каньон в озере по следам Врага, – ответила Аима. – Недолго поискав, я обнаружила одну из паутин гиптов и прочла ее, ведь ты знаешь, что сын Сли’дэдрава обучил меня их письменности. В паутине я без труда нашла обозначение озера. Оказалось, что это озеро – верхняя печать Тирда, а значит, моя догадка подтвердилась: фальшивый дворец основания, в который ты собирался войти, был всего лишь отвлекающей конструкцией, искусной имитацией настоящего Тирда, и если бы вы ушли чуть дальше, то потерялись бы в Дагари. Но не это ужаснуло меня, а то, что я увидела в паутине дальше. Я нашла там «точку за лесом» – тот дворец, давно уж запечатанный, из которого в Эгнан пришел Борани-корабел, и от него прямой путь в глубину земли. Конечным пунктом на этом пути было место, названное в паутине… «хрустальным деревом».

– Эгнан, – пробормотал Сард.

– Эгнан, – отозвалась эхом Аима.

– Он шел не на Тирд, – пробормотал Сард, который чувствовал себя так, будто в голове у него засела кирка и он не мог ее вытащить.

– Он шел не на Тирд, – ответила Аима. – Гипты не представляли для него никакой угрозы. Похоже, гипты подчиняются ему! Он прекрасно знал, где находится сердце Короны, и просто… не стал с ним ничего делать, а обошел детей и разрушил нашу столицу, пока мы колебались и думали, как быть дальше.

– Что ж, – проговорил Сард как во сне, – что ж… Мы восстановим Эгнан, и материк начнется заново.

И дети эфестов, положив руки на середину груди, где хранились фляги с мидром, поклялись сделать так, глядя с возвышения, как священная река прокладывает новые рукава по развалинам их города. Затем, не теряя времени, они взяли след – ибо лошади из конюшен Ламарры очень хорошо чувствуют своих родственников – и поскакали вслед магистру.

2. Лотов удел. Tornami a vagheggiar[78]

И в следующий момент, отстояние которого от предыдущего определить с точностью до дня вряд ли удастся, мы видим следующее. Группа Детей во главе с Сардом достигает Камарга (с Аимой они расстались на севере, где девушка перешла на лед и, подняв за собой целую гвардию холодных Детей, отправилась по следу магистерской лошади). Теперь мы видим одинокого, посеревшего от страха и усталости человека, спешащего в повозке, запряженной не менее усталым мулом, прочь от таверны, скорее прочь из города с полуразрушенными стенами и редкими полубезумными жителями. Он уже почти достиг границ Камарга, как вдруг через некоторое время мы видим приближающееся к нему снаружи облако пыли, как будто навстречу ему движется полонезом целый выводок смерчей. Вместе с уставшим человеком, выехавшим из Камарга (куда теперь – неизвестно: он собирался в Ламарру, но безнадежно опоздал) мы можем приглядеться и поймем: клубы пыли получаются из дороги и остатков ее стен, когда по ней развернутым строем мчатся дети эфестов. Человек пытается повернуть мула, чтоб скрыться среди опустевших домов, пока город бесполезной грудой покинутого мусора еще заполняет пространство сзади. Он понимает, конечно, всю бесполезность своих усилий, и мул его, похоже, тоже понимает: повинуясь непререкаемой логике своего туповатого племени, он встает колом и делается недвижим, как… жена Лота. Тогда седок соскакивает и, путаясь в ногах, кафтане и дороге, бежит назад – ибо свернуть ему некуда: стены сломаны там, где скачет яростная конница, а впереди него только дорога между оставшихся стен, и спасения, конечно, нет.

Да и думать ли о спасении? Материк опустел. Лот не мог знать всего, но шестым купеческим чувством, своей меркантилистской селезенкой понимал: в Ламарру он опоздал, а Всадник – не опоздал, нет, и именно поэтому его, Лота, догоняет этот ужасный летучий отряд эфестов, и нет никакого спасения от них.

Окружив повозку (конь Сарда просто перепрыгнул ее вместе с мулом), Дети встали как вкопанные, взвели луки и прицелились.

– Стой, человек, – приказал Сард. Человек повиновался… и тут Лот увидел Всадника. Только Всадник был пешим и неторопливо шел ему навстречу откуда-то из бывшего центра Камарга, от пенька срубленной Библиотеки, со странной легкомысленностью помахивая какой-то веткой. Эфесты замедлились, а потом затормозились вовсе – они уже догнали Лота, и теперь с обеих сторон суконщика возвышалось по огромному серо-голубому коню, их груди вздымались, и от них исходил легкий морозный дух, слегка напоминающий запах арбуза. Грудь Лота тоже вздымалась, но ни морозный дух, ни запах арбуза от него не исходили. Делламорте остановился на некотором отдалении и смотрел на Детей с улыбкой.

Не спуская глаз с Врага, Сард медленно склонился с лошадиной спины к Лоту (тот по наивности на долю секунды решил, что его – щепку – забыли, и он тихонько сдуется с этой дороги, предоставив настоящим противникам мощно выяснять отношения), захватил его горло стальным локтем и поднял в воздух. Хрипящий суконщик увидел: любезная улыбка Делламорте не исчезла, разве что переросла в саркастическую.

– О, – сказал всадник, с интересом оглядывая дергающегося Лота, – вы решили шантажировать меня моим торговым другом? Не уверен, что переживу, если вы с ним что-нибудь сделаете.

Пока луки были нацелены на магистра, один из эфестов приблизился к Сарду и приставил короткий меч к пупку смешно болтающегося Лота.

– Скажи, купец, – обратился он к жертве, – скажи, что ты знаешь об этом гексенмейстере. Ты ведь неспроста остался в живых. Почему он не убил тебя?

– Кх-х-х! – ответил болтающийся Лот. – Кх!

Предводитель опустил маритимца на землю, достал лук и наложил стрелу на тетиву. Короткий меч второго эфеста теперь располагался ровно поперек горла Лота.

– Так что ты хотел сказать, торговец?

Делламорте с живым интересом наблюдал происходящее.

– Ничего я не знаю, кроме того, что он разрушил все города, в которых я бывал, и еще те, до которых даже не доехал! – закричал Лот, коснувшись ногами земли.

– Что можно сделать, чтобы справиться с ним? – уточнил вопрос Сард.

– Засунуть свой короткий меч себе в… – предложил Лот. Он не смог бы объяснить в эту секунду, как и в течение всех этих ужасных дней, что именно в происходящем действовало на него как дурман, но правда заключалась в том, что ему… нравилось это безумие, нравился слом прежнего, нравилась полная неясность будущего. Ему было интересно тащить на веревочке ужасающий труп чужого бога, смотреть на сияющий под неуместно девственным снегом разрушенный Камарг, греться у очага в пустом трактире «Сангандский ветеран» и, понизив голос, сплетничать с добрым Эзрой. Вот уж кто сполна мог удовлетворить Лотов мифологический голод! Да, Лот не сказал эфестам главного: от Эзры он узнал о Всаднике много нового, а в том числе и главное – что он уязвим (в два раза уязвимее любого эфеста и, наверное, раза в три уязвимее любого Ребенка) и очень устал. Несмотря на все это, Лот, конечно, не ожидал от себя, что окажется таким гордецом. Что, находясь между армией эгнантов, готовых взыскать с магистра за гибель всего, что было равно дорого и им, и Лоту, и убийцей-Делламорте, он вдруг пошлет к эфестовой матери целое войско ледяных Детей – а не одного пешего Всадника.

Дети эфестов, не ожидавшие такой непосредственности, переглянулись, а Делламорте, сделав скучающую мину (он был без маски – видимо, специально, чтобы немного поконтрастировать с закованными в сплошной доспех Детьми), с искренним удовольствием заявил:

– Мне недоставало вас, молодые люди. Вижу, вы все такие же задорные ребята, что и в прошлый раз. Как будем развлекаться сегодня?

Не опуская взведенного лука, Сард заговорил:

– Ты понимаешь, что эфесты будут мстить? – не позволяя себя сбить, спросил он. – Даже если тебе удастся сыграть с нами вторую из твоих штук и уйти.

– Да где уж мне догадаться, – пробормотал всадник, сокрушенно опуская голову, – что эфесты мстительны, как слоны, мнительны, как гимназистки, и целеустремленны, как лосось, идущий на нерест?

– Ты понимаешь, что мы не можем вернуться в Эгнан? – продолжил предводитель с угрозой, будто не зная, как реагировать на столь сложные насмешки.

– Вполне, – ответил магистр, начиная раздражаться. – В конце концов, один мой знакомый, – он вытянул указательный палец и, согнув руку в локте, показал им на себя, – приложил к этому некоторые усилия.

– Ты догадываешься, что для своего народа мы теперь прокляты? Мы, не защитившие свою Родину, мы, опозорившие высокого отца, царя Раки Второго? Мы, изгнанники изгнанников? – продолжал эфест, и лишь дрожание воздуха вокруг него свидетельствовало о степени его исступления.

– Himmeldonnerwetter noch mal![79] – лихо выговорил магистр непонятную фразу, ничуть не наскучивая собственным весельем. – Я знал далеко не все из того, что ты сказал, но, Хараа-Джеба сгрызи мои внутренности, это крайне неприятное положение!

– Сейчас ты умрешь, – сообщил тогда Сард. Эфесты снова взвели луки.

За минуту до того упражнявшийся в несложном остроумии и искусстве дразнить гусей, магистр подобрался и вернулся к характерному для него молчанию, как будто превратился в выполняющую программу машину. Он взмахнул веткой, из нее вылетел узкий и длинный кожаный язык, обхватил Лота за пояс, и через несколько мгновений бедный Лот, успешно избежав копыт и мечей разъяренных эфестов, обнаружил себя стоящим за магистром. Сломанный строй эфестов рванул к всаднику и его добыче с понятной целью разобрать обоих на медзунамское блюдо «тысяча кусочков», но магистр протянул вперед руку, развернув ее ладонью к Детям, и они опять – не в первый раз – остановились.

– Хорошо, хорошо, – покорно-примирительно сказал Делламорте. – Пострелять вы всегда успеете, а я бы вот на вашем месте посмотрел, что в телеге у вас за спиной.

Не спуская глаз с противника, Сард сдернул кусок дерюги, которым была накрыта телега.

– Тут какой-то зверек, – доложил один из эфестов, – и серая подушка.

– Не только, – сказал вкрадчиво Всадник. – Есть там и еще кое-кто. Не хочешь ли разбудить своего брата, Хараа-Джеба?

Тут Сард почувствовал неладное и сам натянул тетиву – но на долю секунды позже, чем следовало. И здесь место похвалить маритимского купца еще раз. Лот не был человеком воинственной отваги, он никогда прежде не рисковал своим животом, всю жизнь проведя между мануфактурой и суконной лавкой, а вечерами слушая рассказы стариков и копаясь в книжках. Лот не получил ничего хорошего от разрушения мира и потерял единственное живое существо, которое было ему дорого, – безответную, но верную жену. Лот провел последние дни в бегах, страхе, нервном напряжении и лишениях, и никакая награда не ожидала его за это, только тоска и неопределенность. И все-таки, исполняя приказ, он хозяйственно погрузил в телегу останки великой триады божеств Камарга и покорно повез их прочь из города. Перегрин-Ристан, уставшее и безликое божество вод и ветров, покровитель путников и странников, знал, что должен будет откликнуться на зов сестры, когда придет время. (Вообще-то Делламорте планировал использовать его при навигации по Пребесконечному океану, чтобы сделать «Скифа» быстроходнее, но сейчас выбор между быстроходностью и быстрой смертью оказался очевидным.) И вот Перегрин-Ристан вырвался из телеги расширяющейся трубой тугого торнадо и завис, ожидая указаний и свивая воедино дорожную пыль, частицы снега, серое тело Онэргапа и все, что попалось ему на пути – в том числе лошадей и детей эфестов.

Строй сломался. В стороны летят спущенные в последний момент волшебные стрелы луков победы, а эгнанские голубые лошади, эти чемпионы невозмутимости, храпят, фыркают, отчаянно ржут и поднимаются на дыбы, сбрасывая непривычных к неповиновению всадников. У самих же всадников, беспорядочно вращающихся в буйстве ветреной стихии, будто поднялась температура тела, будто взбесилась сложнейшая кровеносная система – две системы, и вскипевшая голубая кровь бросилась в головы.

– Ты помнишь, предводитель, – обратился Всадник к Детям, – как выглядела наша встреча в прошлый раз? Вы бежали, а я стоял. Сейчас все будет наоборот: вы будете стоять, а я убегу. Ты свободен, Перегрин-Ристан!

Эфесты, лошади, телега и все прочие вещи, которые вобрало в себя благодарное торнадо, грудой обрушились наземь, и пока они собирались воедино, гексенмейстер провел ладонью перед лицом, оказался в маске, а затем медленно поднял голову к небу, как будто со специальной театральной неспешностью. Сард, погребенный под кучей соратников, наблюдал за его метаморфозами с ужасом и недоверием: вот же он, Враг, на расстоянии вытянутой руки, а достать опять нельзя.

Всадник тем временем медленно развел руки в стороны ладонями к небу (в одной из них по-прежнему была ветка), как если бы у него должны были вырасти крылья, но его волшебный плащ вел себя лишь как предмет одежды, и никакими крыльями магистр не прирос. Зато небо, к которому Делламорте, обычно чуждый вычурных жестов, обратился в такой странной манере, как будто признало в нем своего, и через несколько долгих секунд ни гексенмейстера, ни его знакомого купца на дороге уже не было. Оба сошлись в огромный узкий зрачок неожиданной крестообразной формы, перед эфестами ядерно вспыхнуло светом и тьмой, и это было все. Только мела по земле кудрявая поземка, а использованная гексенмейстером ветка валялась на земле.

Сард с трудом поднялся и, пройдя несколько шагов, поднял ветку. Это была ива, и в руках предводителя она рассыпалась серой ледяной крошкой, как будто одновременно заледенела и обуглилась. Созидатель использовал ее до конца.

– Значит, до следующего раза, – сказал Сард и улыбнулся окровавленным ртом. К счастью, на голове у него был шлем, и этого совершенно человеческого действия его братья не увидели.

3. Ковчег

И он собрал их в доме. Корабль, названный в честь коня и управляемый мастером на все руки Танкредо, прошел из Ламарры, где взял на борт гордого мальчика Кеандра, того самого Кая, сына Варрона, а Эзра, Лот и Делламорте взошли на борт в Камарге. С одинаковой легкостью корабль путешествовал и вдоль берега, и по безымянным рекам, прошел бы он, казалось, и полями, когда б возникла необходимость. В какой-то момент они вплыли в туман, прошли в нем, как в облаке, в полном молчании – то ли час, то ли день, и сошли на летнюю поляну, оставив позади позднюю зиму и раннюю весну. Вокруг все зеленело, кто-то вдумчиво чирикал и свиристел, лес перешептывался сам с собой, и ничто не напоминало ни о городах за стенами, ни о дорогах, ни о том, что цивилизации материка были разрушены. Лот понял, что они в лесу Гриз – священном месте всего материка.

Магистр и купец вышли на поляну и увидели дом, как будто росший на невысокой траве – почти идеальный двухэтажный кубик с длинной пристройкой, увенчанный красной черепичной крышей с двумя трубами – над кухней и над гостиной. Из труб вился симпатичный светлый дымок. За домом виднелся сад, он тянулся до конца поляны и был ограничен стеной из больших тутовых деревьев. В саду что-то колосилось и разноцветно полыхало – тоже по-летнему, но так, как не бывает в лесу, а как умеют делать люди, берущие из природы то, что может послужить им окружающей жилища полезной средой.

Лот не верил своим глазам. Во-первых, он никогда не бывал в лесу, тем более – в лесу Гриз, а во-вторых, дом, сад, поляна, лето и лес настолько же отстояли от его маритимской рутины, не говоря о событиях последних дней, насколько Лот сейчас отстоял от погибшей цивилизации материка. Делламорте смотрел на дом просто как на объект, которого нужно достичь, но Лот встал перед крыльцом, как мул, – вмертвую.

– Что это за место? Почему мы здесь?

– Могу вернуть тебя эфестам, если хочешь, – заметил Делламорте, поднялся по ступеням, вошел в дом и открыл перед Лотом дверь.

Посреди цветущего солнечного дня Лоту стало страшно – страшнее, чем накануне, когда за ним стояли отборные войска, готовые сыграть его головой в конное поло.

– Что там? – прошептал купец, с содроганием вслушиваясь в темноту.

– Там? – Делламорте помедлил, но потом выглянул наружу, к Лоту. – Здесь кое-какие люди… покой и безопасность. Ты знаком с Эзрой, но он тут не один. Зайди, пожалуйста.

И Лот подчинился. Внутри он обнаружил просторный обжитой дом – не дворец, но и не хижину. Что-то среднее между богатой фермой и небогатой усадьбой, способной похвалиться добротной старой мебелью, ценными драпировками и отличной посудой. Магистра не было видно – судя по всему, он по своему обыкновению углубился куда-то, где его ждали книги, оружие и таинственные артефакты. Поэтому Лот пошел на кухню и ничуть не удивился, обнаружив там стряпавшего обед Эзру. Но и Эзра не смог ничего прояснить о происходящем – он не помнил, как погрузился на корабль в укрытой снегом гавани в устье реки Ка, как плыл, как оказался в этом доме и куда же, Ристан побери, подевался потом парусник с надписью «Скиф» на борту? Лот пошел дальше и нашел в одной из комнат подростка-эфеста, складывавшего что-то из белых кубиков. Тот буркнул, что зовут его Кай и что он счастлив тем, что вокруг нет цветущих вишен.

Делламорте обнаружился в самом дальнем помещении, оказавшемся библиотекой. Он сидел в кресле возле стола, заваленного книгами и манускриптами, и разглядывал какую-то карту. Лот, которому уже нечего было бояться – даже того, что нарушает уединение малопредсказуемого Всадника – вошел и прикрыл за собой дверь. Под направленным на него взглядом магистра он прошел к письменному столу и сел.

– Это ведь и есть Неприступные горы? – спросил Лот.

– Что? – искренне удивился Всадник. – Горы? Где ты видишь горы, купец?

Лот хитро улыбнулся и продолжил:

– А этот дом – Свинцовый дворец, да?

– А-аа, – понял Всадник и тоже улыбнулся, правда, по своему обыкновению так, что впечатлительный Лот пошел острыми мурашками. – Вот ты о чем. – Магистр вздохнул, но все-таки ответил: – Ты прирожденный летописец, Лот, я в тебе не ошибся. Ты прав, Свинцового дворца не существует. – Делламорте развернул карту к Лоту. – Как нет на материке и Неприступных гор.

– Значит, – удовлетворенно уточнил Лот, – это и есть штаб-квартира Всадников. Твоя штаб-квартира. Место, где ты жил, когда не выполнял заказы.

Делламорте посмотрел сквозь Лота неприятно пустым взглядом, прежде чем ответить:

– Ты ошибаешься, купец. Это не мой дом – этот дом я специально придумал для вас.

– Почему? – спросил Лот. Где же тогда жил Всадник? Может, он лжет и Свинцовый дворец существует в каком-то другом месте? Как он мог «придумать» для них дом? И почему?

– Потому что я никогда бы не завел себе такого дома, – пояснил Всадник, – и потому что никакого «дома» в Уре у меня не может быть, даже свинцового. Я живу… на границе, а не за нею.

Лот опустил голову.

– Понятно, – сказал он, хотя ничего не понял. – А мы?

– А вы будете здесь, – ответил Делламорте. – Скоро все объясню.

Он снова взялся за карту, но упрямый купец не уходил.

– Ты так и не нашел Уго, Всадник? – спросил он, опустив взгляд на руки магистра.

Проследив взгляд Лота, магистр опустил пергамент на стол и тоже посмотрел на свои руки, на всякий случай.

– Я не искал его, – ответил он. – Его здесь нет. Его вообще нет и не было: история о свидании в Ламарре – легенда. Уго никогда не существовало.

Лот перевел взгляд и посмотрел в окно, на солнце и зелень. Ему почему-то стало так больно, как будто его резали. Именно сейчас – после всех этих дней ужаса и бегства.

– Ты очень жестокий, гексенмейстер, – сказал купец, не понимая, зачем он это говорит и как. – Отрезать… отсекать то, что болит… по живому, может, проще. Но то, что остается, все равно будет болеть.

Делламорте рассмеялся, встал и, обойдя стол, подошел к купцу.

– Тебе просто нет цены, купец Лот, – сказал он серьезно. – Ну вот что бы я делал, не сообщи ты мне эту мудрость? Не иначе как искал бы легендарного Уго до скончания времен.

Лот благоразумно промолчал – уж слишком близко стоял от него всадник.

– Иди, – продолжил тот. – Посмотри получше, найдешь в доме жену, медзунамца по имени Сюцай, старого пьяницу по прозванию Апеллес и молодого гипта с уникальным именем Танкредо. Познакомьтесь, а потом узнаете, зачем собрались здесь.

Лот медленно поднялся, глядя на Делламорте.

– Моя жена… жива? – спросил он.

– Я ведь уже сказал, – слегка нахмурился гексенмейстер, но Лот не испугался.

– Ты знал, что моя жена жива, и не сказал мне?

Делламорте подошел к двери, открыл ее и указал наружу.

– Не заставляй меня жалеть о твоем спасении, маритимский купец, – проговорил он, дожидаясь, пока Лот оставит библиотеку. Суконщик подошел к дверям.

– Ты еще более жесток, чем я думал, Всадник, – тихо сказал купец, проходя в дверь. – Мне тебя не понять.

Лот ушел, а Делламорте пожал плечами и пробормотал сам с собой:

– Вот и спасай их после этого. Гибель цивилизации его не смутила, а это… – Он ненадолго вернулся к столу, свернув, забрал карту и еще пару книг. – И ведь он еще из лучших, – закончил магистр непонятную мысль и отправился к обитателям ковчега.

…Мужчины расположились в центральном помещении. Жена Лота, одним женщинам свойственным двадцать шестым чувством поняв, что ей лучше не принимать на свой счет призыв Всадника к общему сбору, заменила Эзру на кухне. В конце концов, в доме находилось семеро мужчин, и хотя никому ничего не было известно о том, нуждается ли в еде доктор Делламорте, остальных шестерых надо было накормить.

– …в этом доме вы в безопасности, – говорил магистр, а шестеро пленников вслушивались с болезненным вниманием.

– …вы ограничены в передвижениях пределами поляны, на которой стоит дом, – пояснил Делламорте, и болезненное внимание сменилось напряженным молчанием.

– …дело не в том, что я не отдаю вас на растерзание изгнанникам Эгнана и их детям – они бы не обидели сына Варрона, но из остальных не преминули бы приготовить рагу по-эгнански за один факт «дружбы» со мной. Дело в том, что вы нужны мне в этом доме, а не где-нибудь еще, – напряженное молчание уступило место обреченности.

Если они ему настолько нужны, никуда не денешься. Им предстояло оставаться в ковчеге и писать историю своих городов. Лот знал все о Маритиме, камаргиты о Камарге – Эзра о городе, Апеллес о дворце, Танкредо владел секретами Короны гиптов, Кай помнил каждый камень и лепесток цветущей вишни в Ламарре, а Сюцай в самых цветастых подробностях мог рассказать историю Медзунами. Им предстояло записывать все – каждый день и в мельчайших деталях – и ждать магистра, у которого оставались дела. Магистр закончит дела и придет за ними. Они молчали.

В распоряжении этих шестерых был ковчег, сад, поляна (но не лес – ни дюйма ничьей ноги не могло выдвинуться в лес). У них была библиотека (Апеллес ни секунды не сомневался в ее происхождении), бумага и чернила, никогда не кончатся еда, дрова, краски и холсты, и жизнь обитателей будет тянуться столько, сколько понадобится, чтобы написать свои истории и дождаться Всадника. Он обязательно придет – не потому что ему так нужны обитатели дома (в этом они не сомневались), а потому что ему нужны их истории. Когда? Он не знает. Как только закончит остальные дела. Сразу придет. И заберет их с собой? И заберет их, да. Куда? Ну конечно, на небо.

– Я помог тебе, – нарушил общее оцепенение Апеллес (подобно Эзре и Танкредо, он не мог объяснить, как оказался здесь, – последнее, что он помнил, был палец Делламорте, указывающий на какую-то строчку в книге).

– Хм, – ответил Всадник, достигший дверей «кают-компании». – И я чем-то тебе обязан?

– Да, – подтвердил Апеллес. – Ответами.

– Попробуй, – сказал Делламорте и сложил руки на груди.

– Почему ты пощадил эфестов и их детей? – спросил Апеллес под аккомпанемент звенящей тишины.

– Из эстетических соображений, – заявил гексенмейстер, и с определенным трудом понял его лишь Апеллес. Остальные не знали, что такое «эстетические соображения».

– Какие еще у тебя дела? – спросил Апеллес. – Ты ведь расправился с материком.

– Используй воображение, художник, – пробормотал магистр вместо прощания, застегнул на плече плащ, в складках которого исчезла свернутая карта, и ушел. Кай смотрел в окно, надеясь увидеть, куда он пойдет, но магистр, покинув дом, на поляну не вышел.

«Нечему удивляться, – подумал Кай, подобно друзьям по несчастью совершенно не помнивший, как оказался на борту «Скифа», и на него вдруг впервые за долгие годы снизошло умиротворение. – Удивительно, что он вообще был. Может, его и не было вовсе? Может, ничего не было?» В отличие от гексенмейстера Делламорте, мы не можем ответить сыну Варрона на этот вопрос.

4. Уроборос, v. 2.0

Земли, где происходит дело, нет на картах – там нет многого, о чем не следует знать людям. Форма мира не такова, как принято считать, многие реки протекают не там, где думают путешественники, а континенты не везде выдаются в океаны так, как в атласе. Хорошо известно, что белых пятен на карте не осталось – но подобно многим другим истинам и эта ложна. Современному человеку не имеет смысла тяжко задумываться – к чему, если вокруг хватает вопросов, требующих немедленного вмешательства? Оставим эти дела другим. И все же… ах, как печалит незнание, как иссушает и утомляет неожидание! Ведь человек жив голодом будущего и тем отличается от прочей Animalia. Но и прошлое тоже живет и порою обгоняет своего владельца.

Представьте себе серую равнину, утыканную оголенными силуэтами влажных темных деревьев. По ней течет быстрая холодная река, неся воды с такой головокружительной скоростью, будто она, как испуганная барышня, подобрала юбки и стремглав убегает от преследователя. Повинуясь побегу реки, вместе с нею мчится и лодка, на дне которой лежит, по-фараонски крест-накрест сложив руки на груди, человек, глядящий вверх. Над ним бесконечной выцветшей подушкой простирается кисельное серое небо, местами расщедрившееся на венозно-кровавую красноту. Человек знает, что его преследуют, знает, кто и почему, и знает, что эти «кто» догонят его, но еще не решил, готов к этому или нет. Он сделал кое-что, чего, с их точки зрения, делать не следовало, но не раскаивается. Назовем эту местность просто материком, а человека – магистром.

Магистр поднимается и, не обращая внимания на лихорадочное раскачивание лодки, встает на корме лицом против течения, вглядывается в даль, пытаясь увидеть или надеясь не увидеть преследователей. Их нет – преследуют его лишь шум влажного ветра, плеск свинцовой воды и запах бесцветных сырых полей. Строго запретив себе расслабляться (но что-то незаметное внутри выдыхает с облегчением), он оборачивается и видит, что одиночество его нарушено самым бесцеремонным образом – на носу лодки сидит старик, которого легко было бы узнать в толпе – из бескомпромиссно лысого черепа его торчат мощные рога. На коленях у старика лежит витая палка черного дерева, и ее цвет настораживает беглеца: прежде на этом материке не существовало столь окончательно черного цвета. Магистр устраивается на грубой деревянной планке, служащей лодке сиденьем, молча оглядывая старика. Не его он ожидал увидеть.

Старик откашливается. Он произносит слова скрипуче и веско, так, что, кажется, можно услышать деревянный стук, с которым они падают на дно.

– Ты BINΣENT PATΛANT? – называет он имя магистра.

Магистр неприятно улыбается.

– Нет, это не я, – говорит он вежливо, – ты ошибся лодкой. «RATLANT» плывет в следующей.

Сказав это, всадник замолкает. Молчит и старик. Спустя время магистр негромко спрашивает:

– Может, и ты представишься?

– Нет нужды, – благодушно отвечает старик. Беглец мрачнеет.

Рогатый гость его встает и оглядывает окрестности, затем расстроенно качает головой, перехватывает палку и без предупреждения бьет ею по воде. Против ожидания палка со звонким треском ударяется о лед. Старик легко спускается на воду и идет вперед, а магистр следует за ним, потому что знает, что не может сделать ничего иного. Он бросает последний взгляд на лодку, вмерзшую в лед и, словно прощаясь, приподнявшую борт.

– Я вернусь, – говорит Делламорте с угрозой, не в последней степени обещая это себе. Старик молчит, лишь переставляет ноги. У него странная походка – кажется, это не он идет вперед, а материк перемещается вокруг него. Магистр догоняет его, не прикладывая особенных усилий, и так, бок о бок, они доходят до обрыва, которого здесь раньше как будто не было. Рогач простирает руку вперед.

– Это Камарг, – говорит он ровно.

– Был Камарг, – в тон ему, но не без веселья, говорит магистр.

Заглянем же за край обрыва. Под стариком и магистром открывается пропасть – окажись они чуть выше, не исключено, что их головы укрыли бы облака. Место, где стоят эти двое, – будто некое возвышение над нормальным уровнем мира. С возвышения спутникам виден город, и если б его показали и нам с вами, мы сразу сказали бы, что город этот мертв. На таком расстоянии обычно невозможно увидеть ничего, позволяющего отличить город-призрак от города, пульсирующего жизнью, однако кое-что заставляет услышать в воздухе котловины окончательное затишье гибели. Во-первых, молчание всего, что обычно живет и издает звуки, – помимо людей не слышно птиц, насекомых, зверей, водопадов и трав. Во-вторых, за искореженными воротами в центре города возвышается круглая башня красного кирпича, и она перерезана – наискось и пополам. Старик указывает на нее.

– Это великая библиотека Камарга, – констатирует он все так же без интонации.

– М-ммм… Неужели меня сняли с судна, чтобы устроить экскурсию? – интересуется магистр. – Позволю себе еще раз уточнить – это была библиотека Камарга. Камарг погиб вместе со всеми своими медными лошадками, красным кирпичом и опускающимися мостами, со своим дворцом и проклятыми книгами. Way to go, if you ask me[80].

– Не делай вид, что не причастен к этому, – говорит старик. Магистр теряет терпение.

– Я не делаю никакого вида, уважаемый бык или кто вы там, – вежливо возражает он. – Но если вы не против, нельзя ли теперь перейти к содержательной части? Меня ждут дела.

Старик молчит, а затем продолжает все тем же скрипучим тяжким голосом:

– Зачем ты разрушил Камарг?

– Censeo Camargh esse delendam[81], – цедит магистр. Он говорит это на другом языке.

– Объясни, – требует старик. – Зачем ты убиваешь города и опустошаешь страны? Камарг, Маритим, Медзунами, Тирд и Эгнан?

– Вы делали то, что нельзя, – существовали, – равнодушно объясняет магистр, разглядывая горизонт. – Не надо разыгрывать оскорбленную невинность. Вы прекрасно знаете: то, что составляло эти «города», – здесь магистр ставит голосом кавычки, – им не принадлежало. Жаль, что ты нашел меня до того, как я пришел в Рэтлскар.

– Так ли ты уверен? – спрашивает старик. Он уселся на край обрыва и болтает ногами, а палку держит на коленях.

Теперь молчит Делламорте. Он смотрит в рогатый затылок, как будто не веря, что такой диалог можно вести всерьез.

– Послушай, – наконец говорит он, – плотность моего графика не позволяет мне вести дискуссии об истинности сознания, истинности истины, осознании истины и сознании сознания. Если ты закончил, я пойду.

Он поворачивается и уходит, размышляя о том, как странно получилось – он оставлял позади то, что осталось от Камарга, но Камарг оказался перед ним. В следующий момент он понимает, что не должен был уходить, ибо загадочный старик проделал с ним тот же фокус еще раз.

Магистр оступается. Нога его скользит по камню. Он понимает, что ему не за что зацепиться. Он срывается и падает с обрыва, и погибшая земля Ура летит навстречу ему. Не в силах видеть это, он закрывает глаза и слышит, как старик говорит у него за спиной, сопровождая каждое слово мерным ударом черной палки:

Feel,

Depend,

Doubt[82].

5. Past Perfect – прошедшее завершенное

Наконец-то мы приступаем к рассказу о том, что привело к появлению на полотне этой книги ее первого героя – московского журналиста Дмитрия Дикого. Хотя дело, конечно, не в Мите, а пока лишь в том, что, очнувшись после падения с неведомой скалы, нависавшей над останками великого тысячерукого Камарга, Винсент Ратленд обнаружил себя во времени, которое видел некогда, еще до всех войн, в своих опиумных снах. Он не знал, почему на сей раз оказался именно в Париже, но дело было не в географической логике: оплаченные жизнями и смертями путешествия в Ур и обратно не были похожи на путешествия иголки с ниткой, всякий раз попадающей в одну и ту же дырку на пуговице.

Стоя на лестнице под облачным гамаком Grande Arche de la Fraternité[83] в парижском районе Дефанс и оглядывая огромную арку-куб, воздвигнутую в честь победы гуманизма, а не оружия, Винсент Ратленд понял пока лишь одно – он снова в привычном мире и он жив. Наш герой не был в Европе так долго, что не сразу пришел в себя и не успел привычно закрыться от чужих мыслей; так что избыточная разноцветная информация немедленно опутала его мозг, как сеть пленит стремительный косяк рыб. Чуть придя в себя, оглушенный путешественник понял главное: Европа, одурманенная опиумом смерти, все-таки поднялась с одра, morte mortem calcavit[84]. Района Дефанс не существовало до войны (когда он, павший в Риме под предательскими пулями «Медовой кошки», попал на Берег смерти); и вот он лихорадочно осознает: дело происходит во Франции, на дворе май 1995 года, благословенный месяц! – а вокруг – ультрасовременный деловой район Парижа. Да, Вторая война все же случилась, но благополучно закончилась с нужным результатом – ровно пятьдесят лет назад.

– Phew[85], – сказал Ратленд еле слышно. Что ж, главное получилось. Оглянувшись, он увидел, что на площади перед аркой бурлит какой-то митинг. Он подошел ближе.

– Словари! Раритетные немецкие агитационные материалы! – выкрикивала веселая длинноволосая девушка в берете с помпоном, а вокруг с энтузиазмом демонстрировали против очередной войны – то ли в Боснии, то ли в Хорватии.

Ратленд машинально полез в карман за портмоне и, лишь купив у девушки разговорник для немецких оккупационных войск в России, напечатанный в 1939 году в Кенигсберге, понял, что не знает, откуда у него франки. Видимо, он действовал еще настолько автоматически, что очумевшая реальность от греха подальше вкладывала ему в руки необходимое, временно не оглядываясь на последствия.

В брошюрке не оказалось ни одной русской буквы, зато имелись как любопытные конструкции, вроде «Pri-nos-sнte wуdu!» и «Sni-máj sháp-ku, kog-dá go-vo-rísсh s ne-méz-kim ofi-zzé-rom», так и довольно неожиданные: «Mo-já zhe-ná lúbit Die Zauberflöte[86]. Mуj sin khó-tchet stat khudó-zhni-kom». Поколебавшись, Ратленд все-таки спросил девушку, откуда она взяла свой странный товар. Та, не удивившись вопросу странного господина, как будто явившегося сюда прямиком со съемок фильма о последних предвоенных годах, с готовностью подтвердила: словари не понадобились, а продает она репринты, потому что уцелело совсем мало экземпляров. Винсент сказал неопределенно-необязательное «ну, конечно, конечно…» и отошел, толком еще не решив, куда идти. Понял, что нужно немного подумать, и сел неподалеку на скамейку.

Через минуту девушка с брошюрами уже сидела рядом.

– Простите, мсье, – сказала она, запихивая с десяток нераспроданных книжек в полосатую сумку, – вы ведь купили разговорник, чтобы получше вжиться в роль, да? Вы снимаетесь в фильме про войну, конечно же; вот и франки у вас довоенные.

Не привыкший платить за товары валютой, устаревшей больше чем на полвека, Ратленд машинально полез во внутренний карман пальто за сигаретами – и только тут понял, что вернулся назад в той же одежде, в какой был убит на Испанских ступенях.

– Да, – подтвердил он со всей уверенностью, на какую был способен, достал коробку Sobranie, предложил девушке, поджег ее и свою сигарету и сказал себе, что ради одного этого благословенного дыма можно радоваться внеочередному возвращению. – Снимаюсь, точно. Видите, в меня даже стреляли.

Девушка явно видела, потому что она аккуратно потрогала левую полу его пальто и посмотрела на окрасившиеся красным пальцы.

– Ничего себе, – сказала она неуверенно, – какую натуральную кровь научились делать… – Она улыбнулась немного смущенно: – Если вам там вдруг понадобятся люди для массовки, вот мой телефон. – Она быстро написала несколько цифр на задней обложке его брошюры. – Или лучше вы дайте свой.

– У меня нет телефона, – честно признался магистр искусств, радуясь такому совпадению правды и неправдоподобия. – Но я вам позвоню сам… из студии. Вот именно.

Он поднялся. Почему-то было ясно, что надо взойти по ступеням и пройти через арку.

– Вам точно не нужна помощь? – крикнула девушка уже в спину странному актеру в черном пальто, испачканном кровью (брошюру с телефоном он оставил на скамейке). Но актер не ответил, а, полуобернувшись, быстро сделал какой-то прощальный жест – так, будто махать кому-то с лестницы, расставаясь, было ему физически больно, – и затерялся в толпе.

6. Париж: Франсуаза Камиль

Мы не станем в душераздирающих подробностях рассказывать, как Винсент Ратленд врастал в новую действительность конца ХХ века. Во-первых, книга наша не о том, как заработать миллион, а затем другой и третий. Во-вторых, значительную часть состояния нашего героя охраняли мало кому известные, но от того не менее рачительные швейцарские банкиры, придерживавшиеся весьма консервативных правил инвестирования, и за годы его отсутствия часть эта выросла до размеров, по любым меркам внушительных. Потому-то магистру не составило особого труда обновить гардероб у хороших портных (для этого, правда, упрямый Ратленд отправился в Лондон на Savile Row: Парижа ему было мало), восстановить контакты с наследниками своих деловых партнеров и вновь обосноваться в Европе так, как будто он никогда ее и не покидал. Раз уж его выбросило в Париж, он принял решение временно остаться там и в деловом районе Дефанс появлялся, как мы знаем, еще не раз – в частности, для душевных бесед с акулой-горгоной пищевой промышленности Дельфиной Монферран. Ко времени знакомства (назовем это так) с Дельфиной Ратленд уже давно перестал быть Ратлендом, за его спиной стояло несколько мощных компаний, и некогда свободный искусствовед переквалифицировался в туманно-могущественного специалиста по консалтингу, на которого работало немало людей. У него появились банк и PR-агентство, в Лондоне открылся головной офис транснациональной компании Niсa, кое-где в европейских странах – ее филиалы, а с российским отделением этой компании, носившим название Gnosis, мы познакомились в самом начале этой трилогии.

Нельзя сказать, чтобы наш герой был публичной фигурой – скорее, стал фигурой умолчания. Его называли либо Заказчиком, либо, заговорщицки понизив голос, Магистром; о смысле же прозвания «Делламорте» мы помним по упоминанию этой фамилии Дельфиной Монферран. Сам бывший всадник не задумывался об этих совпадениях.

Во время одной из первых прогулок магистра по Ситэ (он зашел в Сен-Шапель полюбоваться на свет тамошних витражей и подумать о Надежде Холодовой, о Гвидо Ланцоле, об Агнес Корнуолл и о Машеньке Ордынцевой) к нему явился Страттари. Магистр стоял на набережной Часов перед мрачным замком Консьержери и что-то высматривал в водах октябрьской Сены.

– Признаться, не люблю я эту страну, – произнес знакомый голос из-за левого плеча магистра, и в колеблемой течением воде отразился алый средневековый тюрбан-шаперон. У левого виска тюрбан был заколот скромным аграфом с пером, а в аграфе затаился одинокий изумруд в форме грецкого ореха.

Магистр медленно обернулся и оглядел демона, помимо шелкового тюрбана украсившего себя невероятным гибридом парчовой мантии и собольей шубы. Этот дикий наряд, как и все, что носил Страттари, удивительно ему шел. Демон с каким-то недоуменным недоверием взирал на Сену.

– Да и Белую страну[87], если говорить вполне откровенно, я недолюбливаю, – продолжил он свою крамольную мысль. – Всех их мы когда-то завоевывали, всем приносили язык, привычку мыться в горячих термах, культуру, мрамор, смысл существования… dolce far niente[88], наконец! И что они сделали с этим?

– Что? – поинтересовался магистр, не знавший пока, рад он видеть демона или нет.

– Развалили империю, – вынес Страттари лаконичный и мрачный приговор.

– Увы, распад – удел любой империи, – уклончиво и немного удивленно ответил магистр. Он тоже вернулся к осмотру речных вод и через какое-то время продолжил: – А я знаю, Страттари, к чему стремятся все ваши кардинальские шляпы и алые тюрбаны. Я наконец-то понял и поэтому все-таки рад вас видеть.

Страттари безмолвствовал.

– Вы мечтаете о шапке и мантии венецианского дожа. Это единственная одежда, которую вы не можете надеть. Потому что дожи были вашими патронами, и лишь Чезаре, отнявший вас у них, положил конец этой зависимости… и начало новой.

Страттари молчал.

– Я ведь готов отпустить вас, Страттари, – сказал магистр и стянул перчатку с левой руки. На среднем пальце у него обнаружился старинный перстень с головой льва, тускло взиравшего на мир ядовито-медовыми полупрозрачными глазами.

Страттари с неудовольствием посмотрел на перстень.

– Эта вещь принадлежала Чезаре, – пробормотал он. – На этом перстне есть шип.

– Да, – признал магистр, – это тот самый перстень. Только я не собираюсь колоть вас им в палец – это было бы черной неблагодарностью. Да и бесполезно.

– Пока опять рано, – ответил дух вод неспешно, – срок моей службы не вышел.

– Когда же он выйдет? – полюбопытствовал Ратленд.

– Не знаю, – отвечал Страттари. – Я не тороплюсь, как и вы.

Как бы в подтверждение этого демон отстегнул с шаперона изумрудный аграф и вручил магистру, а магистр снял с пальца перстень и вручил демону. Оба при этом выглядели так, словно в рутинном порядке обменялись визитными карточками.

– Знаете, Страттари, – проговорил магистр, направляясь к ближайшему мосту, – последнее, что я услышал там, было странное проклятие.

– Странное? – повторил Страттари. – Проклятию следует быть в первую очередь страшным.

– Вот именно. А это было странным. – Пока трость магистра легко постукивала по мостовой, Страттари, искоса наблюдавший за своим спутником, отметил с привычной печалью, что тот стал старше: пускай он и не прибавил к своему довоенному возрасту сполна те три четверти века, что прошли с Испанских ступеней, но все-таки это был уже не тот человек, что поил шоколадом мадемуазель Мари Ордынцеву в римском кафе «Трастевере».

– Вы расскажете мне о нем? – спросил демон.

– Рассказывать особо нечего, – заметил магистр и уточнил: – Мне было велено «чувствовать, зависеть и сомневаться».

– Вот как? – удивился Страттари. – Это действительно странно.

– Почему? – спросил магистр и посмотрел на демона.

– Потому что… – протянул Страттари с кривой улыбкой, – надо хорошо знать вас, чтоб так умело проклясть, и искренне желать вам зла.

В молчании они пересекли Сену по мосту Менял.

– Возможно, вы понимаете что-то, чего не понимаю я, – сказал наконец магистр с выражением, из которого ясно следовало, что он в это не верит. Они остановились и глядели теперь на театр Шатле. – Я всегда чувствовал, зависел и сомневался, ведь я человек, а не природное явление. Мне неясен смысл этого проклятия.

Страттари молча смотрел на своего патрона. Тот наконец оторвал взгляд от фасада театра и, кивнув демону на прощание, отправился дальше. Тогда пастырь вод снял тюрбан и, дав ему размотаться в широкую алую полосу, подставил голый череп ветру, а руку разжал – и багровая ткань широким мазком унеслась к реке и дальше, дальше, куда-то, где слилась с городским горизонтом и оседлала закат.

– Зато смысл ясен мне, – тихо сказал демон в спину своему удалившемуся хозяину. – Можно чувствовать одно, зависеть от другого и сомневаться в третьем, как поступают все, но что, если все три эти переживания объединятся, как языческий хоровод, вокруг одного дела, – дела, которому ты подчинил свою жизнь и душу?

Труды Делламорте в Уре не увенчались победой – война произошла. Но несмотря ни на что, она не… и он почему-то не мог сказать себе ничего, кроме того, что те немецкие разговорники не понадобились. Он представлял дедово имение Девлетово и крестьян, поначалу пошедших в распыл после октября семнадцатого, а потом – вполне способных услышать вот это «Prinossite wodu!», и знал: это и его приключения в заснеженном Камарге помогли сломать хребет зимнему наступлению сорок первого года под Москвой. Все было не зря. Там он сделал больше, чем мог сделать здесь. Интересно, если бы он не упал с той скалы, если бы шлейф душ погибших городов не материализовался в проклятом рогатом старике, удалось бы ему добраться до Рэтлскара? Может, он бы успел до бомбы? По некотором размышлении магистр понял: его дело в Уре не закончено. Нельзя обманываться тем, что закончилась та война; война не заканчивалась никогда. И если он успел уничтожить творение предков, ему еще оставалось уничтожить собственное творение – сердце Ура, Рэтлскар.

Тогда он попытался войти и не смог. Наконец-то он понял смысл проклятия.

С памятной покупки разговорника в районе Дефанс прошел год. Девушку звали Франсуаза, и она все время искала работу. Она, конечно, мечтала о кино, журналистике, о карьере в модельном бизнесе или просто о богемной жизни среди талантливой молодежи, устраивающей инсталляции, фотографирующей или играющей музыку. Но некоторым людям везет, а некоторым – нет. Франсуазе не везло: она уже полтора года перебивалась случайными заработками, жила по знакомым, к маю 1996-го поняла, что не смогла покорить Праздник, Который всегда с Тобой, и засобиралась домой, в бельгийский городок Дендермонде: написала своему дружку Дэвиду прощальную записку, проверила билет на поезд и пошла к двери.

В этот момент, конечно же, зазвонил телефон. Франсуаза ни на секунду не сомневалась, что это Дэвид, поэтому к телефону подходить не стала: в чистом поле души ее привольным лагерем встала печаль, порядком повытоптав нехитрые цветы и травы Франсуазиной свободы, и хоть бойфренд был не виноват, разговаривать с ним ей не хотелось. Она напишет ему из дома, он все поймет.

Франсуаза вышла на лестницу и приготовилась захлопнуть дверь, оставив ключ внутри, чтобы не возникало искуса вернуться, когда включился автоответчик и незнакомый голос сказал:

– Мадемуазель Франсуаза Камиль? Вас беспокоят из компании Isis. Мы рассмотрели ваше резюме и хотели бы пригласить вас на интервью.

Франсуаза подбежала к телефону и схватила трубку.

– Да! Я слушаю! – почти крикнула мадемуазель Камиль в динамик. – Но резюме? Я не посылала никакого резюме!

– Совершенно верно, – сказали на том конце голосом, которому подобало бы не звонить кандидатам и приглашать их на собеседование, а петь, скажем, про vingt ans d’amour[89]. – Ваше резюме нам… передали.

Голос сказал еще пару слов, но Франсуазу уже не надо было ни в чем убеждать: она лишь кивала и лихорадочно записывала адрес.

7. Первый креп комом

Явление мадемуазель Камиль в компанию Isis почти ничем не походило на явление Дмитрия Дикого в компанию Gnosis.

Подобно «Гнозису», «Исида» располагалась в историческом центре города, только был это не пряничный дом в Крапивенском переулке, а сохранившийся с XVII века дом номер 11 на улице Сен-Северен, неподалеку от одноименного собора на левом берегу Сены, в Латинском квартале, – напротив того же острова Ситэ, по которому любил гулять наш герой. Франсуазу никто не интриговал, не путал и не пугал. Любезная девушка-секретарь (англичанка, очень аккуратно говорившая по-французски и лишь иногда искренне забывавшая про liaison[90]) внесла ее в базу данных, а затем не менее любезный юноша-менеджер проводил к генеральному директору. Генеральный оказался экстравагантного вида человеком в наряде Карла Лагерфельда – не от Карла Лагерфельда, а в таком камзоле и штанах, которые любитель темных очков и кружевных манжет немедленно надел бы сам, если бы додумался. Гендиректор держался высокомерно и откровенно изучал Франсуазу, ругавшую себя за то, что нацепила серый английский костюм в полоску, а не обычные для нее разгвоздяйские шмотки с намеком на парижскую богемность. Помариновав ее минут пятнадцать расплывчатыми расспросами о прошлом, настоящем и будущем и явно не одобрив бесполезности ее прозябания в Париже, генеральный с явным неудовольствием признал, что так и быть, готов препроводить ее к «Заказчику», и уж тот-то решит, подходит она компании «Исида» или нет.

Франсуазу провели длинным коридором и доставили прямиком в просторный кабинет, где полным ходом шло совещание. Она скромно села в уголке возле журнального столика, в котором даже при своем минимальном знании Востока опознала что-то старинное и китайское, и принялась нервно листать проспекты, оказавшиеся каталогами разных закрытых выставок. Одновременно с этим она пыталась вполуха слушать совещавшихся – как знать, не примутся ли ее экзаменовать на содержание встречи? – но из-за нараставшей нервозности сконцентрироваться на деле не получалось: в основном она пыталась понять, почему ее не попросили подождать конца собрания. А потом узнала человека, сидевшего во главе стола. Хм. Даже сейчас Франсуаза не отказалась бы от слов о том, что он где-то «снимается», только одет он был уже не так странно, как в первый раз, а вообще не странно… но что-то в нем ее беспокоило, чесалось внутри ощущением опасности, от которого хотелось побыстрее убежать из этого старого дома, да и из Парижа, в общем, тоже.

Все было неправильно; Франсуаза Камиль, безработная бельгийка, никому не могла понадобиться в такой корпорации без опыта работы: они занимаются консалтингом, а она может консультировать только о том, как пытаться пристроиться в Париже, не имея денег и образования, и не преуспеть. Генеральный директор – какой-то Мефистофель (разве что без волос), а этот заказчик – мистификатор и наверняка владелец дюжины подпольных бизнесов; никого не обманет его костюм с Сэвиль-Роу и галстук из Сиены. Он и не пытается никого обманывать, достаточно увидеть его глаза и чумовую стрижку («как будто он какой-то скрипач или дирижер», – подумала Франсуаза), но ей-то ясно: он такой же консультант, какой она… учитель начальных классов. Чего нельзя было сказать о его партнерах: те занимались тем, чем занимались, а в данный момент – двигали на дальневосточные рынки новый антидиабетический препарат, основанный на натуральных компонентах. Где здесь было место для Франсуазы Камиль?.. Спроси ее сейчас, и она вообще не вспомнила бы, чем Дальний Восток отличается от Ближнего, а из лекарств назвала бы лишь аспирин, зубную нить и пластырь.

За испуганными мыслями Франсуаза и не заметила, как выпила чай, а совещание закончилось. Она даже пропустила отход участников и очнулась, только когда Заказчик подошел и встал рядом с ее креслом, пристально оглядывая ее, как будто пытаясь определить, не требуется ли тут срочная медицинская помощь. Франсуаза вскочила и растерянно улыбнулась.

– Здравствуйте! – воскликнула она, глядя на своего давнего знакомого и не обманываясь тем, что смотрел он на нее ровным взглядом, не выдававшим намерения немедленно использовать ее в какой-нибудь авантюре. – Вы меня вспомнили? Позвонили все-таки? И как только телефон вспомнили, вы ведь тогда забыли разговорник…

– Садитесь, пожалуйста, – сказал Заказчик, вернулся в свое рабочее кресло, а ей указал на кресло напротив себя, и ноги Франсуазы, доведя ее до пункта назначения, послушно подогнулись. – Давайте немного поговорим, вы не против?

Мадемуазель Камиль помотала головой. В китайской чашке опять появился чай.

– Вам ведь нужна работа? – спросил человек из Дефанса. (Франсуазе почему-то не хотелось спрашивать, как его зовут.)

– Д-да… – неуверенно ответила она. Врать ему было явно бесполезно.

– У нас есть работа для вас, – продолжил Заказчик. В отличие от иного консультанта из пробирки он явно не считал, что выражаться извилистыми обиняками – важный коммуникативный навык, и говорил с пугающей прямотой.

– Д-да? – переспросила Франсуаза, мысленно выругав себя для бодрости, что за последние две минуты произнесла одно лишь это слово. Точку вот сменила на вопрос, молодец.

Заказчик улыбнулся. Куда только подевалось то болезненно-человеческое, что так поразило ее в нем год назад на лавочке в Дефансе? Мы должны пояснить, наверное, – Франсуаза Камиль не была из числах тех, кто приносит домой бездомных котят или кидается обрабатывать одеколоном ссадины на нищих и бездомных (хотя иногда она и корила себя за это). И в той ситуации она спросила, не нужна ли ему помощь, потому что почувствовала: именно этому странному человеку, будто вывалившемуся прямиком из 1930-х, именно в тот момент могла понадобиться именно ее помощь. Теперь же он явно ни в чьей помощи не нуждался, но, видимо, не забыл того раза и… предлагал помощь ей? Все это было странно. Она взяла себя в руки.

– Я не многое умею, мсье… Заказчик, – призналась Франсуаза, решив действовать самым простым образом – говорить правду. – И потом, я почему-то боюсь вас, вашего генерального директора и всего вашего бизнеса.

Заказчик посмотрел на потолок, как будто пытаясь понять, устраивает его такая реакция или нет.

– Ничего страшного, – вынес он вердикт, чуть помолчав. – Все это понятно. Просто вы видите то, чего не видит большинство других людей, и вы уже очень многое увидели. Вы ведь обладаете прирожденными способностями.

– Я? – ошарашенно переспросила Франсуаза. – Прирожденными способностями? В чем же?

– В умении видеть людей, – пояснил ее собеседник, глядя на противоположную стену, где висело несколько небольших акварелей и пара рисунков в лаконичных рамах: натюрморт, собачья голова, массивный дом, горы, флюгер-ведьма и река, – вы видите людей лучше всех. За исключением нас с генеральным директором, конечно. Поэтому вам необходимо у нас работать.

– Ха, – не поверила Франсуаза, – вы это серьезно? Вы уверены, что не спутали одни мои качества с какими-нибудь другими моими качествами?..

– Вполне уверен, – ободрительно кивнул Заказчик, – в нашем деле лучше ничего не путать… Я ведь запомнил ваш телефон, правда?

– Что же я должна делать? – спросила Франсуаза. Она как будто попала в водоворот и понимала, что ни мозговых, ни физических ее усилий не хватит, чтобы вырваться из его хватки. Хотя хватки как будто и не было, она вполне свободно могла встать и уйти – и не будет тогда ни опасности, ни неясности. Ни Парижа.

А разве не этого она хотела? Приключений, столичной жизни, карьеры?.. Не пора ли расстаться с подростковым бунтарством в двадцать семь лет, не тащить его с собой, как старого плюшевого медведя, во взрослую жизнь, только чтобы с каждым шагом все больше обращать внимания на то, какая у этого медведя глупая и засаленная морда? Да и потом, наверняка в большей упорядоченной жизни все не так просто, и там найдутся вещи поинтереснее плюшевых медведей. «Да, пора!» – решила она.

– Пора! – подтвердил Заказчик.

– Что? – Франсуаза подскочила.

– Руководить нашей кадровой службой, – просто ответил Заказчик.

Франсуаза засмеялась, правда, смех вышел немножко треснувший и нервный.

– Руководить Human Resources вашей «Исиды»? У меня даже нет образования!

– Не беда, – пожал плечами Заказчик, – тому, что нам требуется, обучиться не столь сложно. Впрочем, если хотите, параллельно пристроим вас на какой-нибудь факультет в Сорбонне а mi-temps[91]: компания заинтересована в том, чтоб сотрудники пеклись о ее делах, а не о своей заниженной самооценке.

Франсуаза внутренне содрогнулась, но не от слов этих, довольно жестоких, а от того, как потенциальный наниматель на нее смотрел: было в этом что-то странное… Взгляд, направленный прямо на нее, ей в глаза, как будто понемногу вытягивал из нее вначале остатки дерзости и уличной агрессии, затем саму способность возражать, а потом и вовсе физические силы – способность прямо сидеть, говорить, реагировать… Она становится безразличнее, спокойнее, она перестает сопротивляться… мама всегда давала ей на завтрак только одно яйцо, а ей хотелось два, всегда два, всегда хотелось два!

Она закричала, дернулась и закрыла лицо руками.

– Что вы делаете? – прошептала она, чувствуя себя так, словно из нее выпили пару литров крови. – Что… что вы со мной сделали?

Заказчик поднялся и, обойдя Франсуазу Камиль по экономной кривой, отправился к окну. Франсуаза отняла руки от лица и посмотрела ему в спину. Господи! Она бы дала голову на отсечение – он как будто… помолодел. Это ни в чем не выразилось явно – та же прямая спина, те же почти совсем побелевшие волосы, та же бесшумность передвижения, и все-таки перемена была несомненна.

– Я же говорю, что вы natural, – повторил Заказчик, не поворачиваясь. Видимо, в ответ на то, что увидела в его спине Франсуаза, он спиной увидел что-то в ней. – Так что соглашайтесь, и я оставлю вам то, что еще не взял. А взамен того, что взял, дам очень многое. Интересную работу, кучу денег, путешествия и даже счастье. Это правда.

– Я согласна, – сказала Франсуаза, помолчав. Видимо, она и правда была натуралом: поверила ему по своей воле, а не потому, что ей стало страшно. – Скажите, что надо делать.

Заказчик развернулся от окна. Внешне в нем ничего не изменилось, но на лице было легкое умиление.

– О, сегодня у нас, кажется, день повторений, – сказал он. – Так вот, предлагаю вам возглавить HR нашей компании. Это не означает, что вы будете безвылазно сидеть в офисе и толковать каким-нибудь идиотам на семинарах книжки Дейла Карнеги или их бесчисленные производные. Вы будете делать то, что вам интересно. Придумывать восхитительные проекты, воплощать их… стоять на холодной улице в Москве и раздавать людям безвкусные флаеры. Главное – ловите мне таких, как вы. Они еще остались. А в деталях разберетесь сами.

– Я согласна, – повторила Франсуаза. – Я буду на вас работать. Давайте контракт.

И на этом мы ставим точку в предыстории магистра, который вновь появится в нашем повествовании только в Москве-2020. Прощайте, магистр Делламорте, прощайте, мистер Винсент Ратленд, прощайте же – и помните о нас!

V. Рэтскар, Рэтлскар

1. Военное поселение, 507 год от основания

На рыночной площади шла торговля. Повернувшись к соседке, рыботорговец Белибах открывал свои кулинарные секреты – признавался, что предпочитает варить селедочные головы с серым перцем и большим количеством соли, а вот геларовый лист[92] не кладет: уж больно дух у него крепкий.

– …но если багон[93] варить, дело другое, – вкусно причмокнул Белибах. – Багончик-то нечастый гость у меня на столе. Его вообще лучше не варить, а коптить: обложить геларовым листом и на медленном огне подкапчивать. А вот еще…

Монолог торговца прервал пронзительный вой трубы. Шум на площади замолк, а пустоту в центре заполнили ярко наряженные люди в одеждах с прожогами и разрезами. Один из них держал развернутый на растяжках пергамент, еще двое, за спиной оратора, – штандарты с серебряным знаменем, на котором была нарисована темная стрела, древний символ «Скифа», флагманского корабля первых переселенцев. Значит, известие было важным: повседневные поводы «Темной стрелы» не удостаивались. Постепенно все поумолкли, и в непривычной для рынка тишине речь глашатая разнеслась далеко, достигнув стен военного поселения:

– Верные подданные гавани Рэтлскар! – Герольд откашлялся. Особенно хорошо ему удавалась буква «р», и он собирался использовать свой талант во всю мощь, хоть в тексте было не так уж много этого грозного звука. – В тяжелый час сорок пятого дня второго месяца догар[94], пятьсот седьмого оборота[95] от дня Поселения Жук спеленал шестьдесят тр-ретьего военачальника Убежища. Неосмыслимою волею Жука военачальник лорд Кэтбнх Тр-ретий повиснет на Дереве Миллиона Звезд и Предвечной Звезды бок о бок с шестьюдесятью двумя доблестными предшественниками в ожидании окончательного Собор-ра. – Герольд замолк, а потом торжественно продолжил: – Силою истекающего меча и разгоняющего щита шестьдесят четвертым военачальником будет провозглашен лорд Ор-р-р-р-рбх, возлюбленный брат лорда Кэтанха.

Затихшая площадь молчала. Герольд, на имени «Орах» выпучивший глаза так, что наблюдатели изготовились их ловить, взял у воина флягу, промочил горло и продолжил более буднично:

– По каковому поводу сегодня после часа вечерней бдительности объявляется празднество и всеобщее гулянье.

Документ был свернут и торжественно водружен на носилки, глашатай же, кивнув спутникам, энергичным шагом покинул площадь.

Рядом с Белибахом торговала померанцами Гита. Качающими движениями она перемешала молочно-оранжевые плоды в высокой травяной корзине.

– Теперь, значит, все продам, весь сбор. – Гита помолчала и продолжила, не глядя на соседа: – Погиблый военачальник любили угрей с померанцами, а братец их… Надо будет спросить у соседа моего, Зелима. Он хотя и стоит на воротах дворца с карабином[96] в зеленом чехле, но всегда словечко шепнуть успевает.

Белибах помотал головой:

– Что это он – жил, жил, а тут, значит, «Жук спеленал», кого другого не мог спеленать? Он же и нестарый был, да и крепкий, ладонью бендар[97] крошил. – Белибах задумался. – Хотя оно и сподручней, что спеленал. Давно пора ему было за агатами[98]. Виданное ли дело – у соседки моей Бунарехи сыночка забрали единственного, в гвардию, а Бунареха-то эта полуслепая, и нет у ней никого, она и говорит, оставьте сына-то, некому мне дрова колоть, а они говорят, молчи, дура старая, ишь, говорят, а сын и говорит, да кто ж моей матушке-то будет помогать дрова колоть, а они ему и говорят – слышь, говорят, сильно ты разрыбился, давай до свидания, говорят, пока мы тебе самому бошку-то не покололи. Так и взяли. Хорошо еще не убили. А с ними там, известное дело, неизвестно, что творят, – будто раствор геларового листа с мджигом[99] дают, вот, говорят, мозгов-то у них и не остается. Кто во дворец попал, уж не выйдет оттуда, а только выкатится прямо в Горькие воды[100]. – Белибах, не без труда закрыв рот, бессмысленно переложил рыбу, а затем снова повернулся к соседке: – А Орах-то этот что?

– Покойные военачальник были такие, ага, – подтвердила Гита, согласно тряханув померанцы. – Вон соседка моя, девка гимнастического[101] возраста, только пошла учиться – тринадцать лет ей… Так явился среди бела дня, при карабинерах, родителей пинками – на отопительные работы[102], а девчонку так и испортил. Даже с собой не увел. Велел потом снова в гимнастию идти как ни в чем не бывало. Она ходила-ходила, а потом кто-то об этом слух пустил… Ну, ее побили разика три, да одежонку-то порвали, передничек, так сказать, со смыслом. Так она ничего не сказала, не стала плакать, а пошла и со скалы Газалакис бросилась в волны, прямиком угрям на съедение. Угри-то не только плавают, они и по траве… – Гита достала померанец, потерла о фартук и откусила кусок вместе со шкурой. Затем продолжила: – Где ж мне знать, простой торговке? Говорят, младшенький смирный. Старшего пытался образумить. Сам молодой еще, на Стаб[103] не ходил, женщину в свое крыло не водил. Красивый, я его видела как-то. Волосы вьются полукольцами, глаза как вода под скалой…

Белибах неодобрительно помотал головой.

– Да. Да и у меня вот… – подтвердил он и замолк, оборвав себя. – Хотя я каждый раз рассказываю… – Он сбросил оцепенение. – Посмотрим, что этот Орах – военачальник то бишь. Ой! Да ведь у бывшего-то сын остался. Его-то куда, интересно?

Торговец рыбой повернулся и увидел прямо перед собой, по другую сторону прилавка, высокую фигуру в переливающемся сером плаще с опущенным капюшоном. Белибах негромко вспомнил всемогущих Жуков: то был змеиный наездник. Наездник заговорил с неприятным присвистом:

– Я бы на твоем месте, Белибах, не раскрывал особо рта. – Аккуратным движением наездник как будто слизнул с прилавка самую красивую рыбину и продолжил: – Кэтанх, Орах… Жить-то тебе, Белибах. При любом, Белибах, военачальнике. Ты, Белибах, поменьше о военачальниках думай, и побольше, Белибах, о душе.

Не сходя с места, наездник словно перелился внутри своего плаща, развернувшись спиной к торговцу; раздался хруст, шипение, и из капюшона на землю вылетела голова рыбины и фонтан чистых косточек, а фигура в переливающемся плаще не спеша покинула рынок.

Белибах стоял как окаменевший: наездник целых пять раз назвал его по имени и не иначе наложил заклятье. Изо рта Гиты потекла струйка померанцевого сока. В ужасе попытавшись прикрыться корзиной, она задела ее дном нож соседа по прилавку. Нож упал, из корзины посыпались плоды, солнечными мячиками поскакали по инкрустированной стеклянными полусферами мостовой. Гита беззвучно отерла рот хвостом русой косы.

– О, Лебедь Черная, красноклювая, шея длинная, ноги желтые…[104] Жить-то нам, Белибах, надо… – забормотала торговка и побрела подбирать плоды, но руки у нее тряслись. Белибах стоял на месте, тоже мелко дрожа, и одними губами повторял: «Пронесло, Жуче, пронесло».

2. Замок на острове: Ineggiamo, Il Signor non e morto[105]

Утро началось с обычного детского пения, доносящегося с городских стен. Невидимые дети выводили с высоты: «Рэтлскар, Рэтлска-аа-аар! Лучший остров в воде! Стены крепки, далеко несется стрела акведука… Со мной Рэтлскар мой везде!» И словно дождавшись окончания никогда не менявшейся песни, на город упал рассвет. Рассвет пришел одновременно и в город, и в замок, где нянюшка-Коза, покрепче прижав к груди полугодовалого младенца, качала его с таким усердием, будто не хотела, чтобы ребенок слышал заоблачное пение детей. А приговаривала она так:

– Юный лордшип[106] остался без папеньки, у них будут другие папеньки, лучше прежних. Прежние были дикие, грубые, а нынешние – мягкие да образованные… И маменька вот плачут, плачут… – Нянюшка недолго подумала и завершила: – А поплачут, да и перестанут.

Коза покачала головой, и на макушке кивнули в такт два витых рога головного убора.

– Юный лордшип порастут-порастут и станут военачальниками, – продолжила она. – Скоро, скоренько…

Положив ребенка в люльку, стоявшую на гибкой ноге посреди искусственного озерца, Коза захлопнула ставни, почти заглушив звук детского пения. Мелодию подхватил голос снаружи: из коридора донесся громкий звук шагов, дверь в детскую открылась, и, допевая последнюю строчку, в комнату вошел лорд Орах. Он бесцеремонно вытащил ребенка из люльки и принялся его разглядывать; тот же в ответ таращился в лицо будущего военачальника, готовясь зареветь.

– Ну что, малыш? – бодро адресовался Орах к младенцу. – Не особо-то тебя взволновало известие о смерти моего бедного братца? – Проговорив эти странные слова, Орах продолжил: – А вот маменька твоя, говорят, вначале все плакала как оглашенная, а теперь спит. Спит уж более двенадцати часов и на звуки извне не отзывается. И пускай себе спит, как по мне.

Орах помедлил, будто ожидая, что ребенок ответит ему, но никакой реакции не последовало; тогда он вернул дитя няне, подошел к окну и, приоткрыв ставень, с интересом воззрился наружу.

– Ничего не изменилось от смерти Кэтанха, – заявил он. – Мир лишь делает вид, что позволяет нам управлять им, а сам живет по своим законам. Говорят, в городе появились Наездники. Днем. Почему? Только их нам не хватало.

Нянюшка мелко покивала рогами и, словно не приходя в сознание, выпалила:

– Говорят, военачальника Кэтанха кто-то убил, ваше лордство. Как будто из стены вылетела арбалетная стрела и вонзилась ему прямо… в правый глаз!

Высказавшись, Коза закатила глаза и застыла в странной кататонии, как будто готовая упасть в обморок. Орах постоял, глядя на женщину в козьем колпаке, а потом издал мрачный отрывистый смешок:

– Да уж, из арбалета – в правый глаз… для самоубийства это было бы чересчур изобретательно! – Военачальник наклонился над замерзшей няней и прошептал ей в ухо: – А ведь все уверены, что его убил я. Охочий до власти младший брат убивает старшего, которому власть уже приелась, но отдавать ее он не собирается. Пикантности сюжету придает то, что братья – близнецы. – Орах вздохнул. – Что ж, может, и убил. История все расставит по своим местам. Когда-нибудь.

Пожав плечами, военачальник бросил критический взгляд на одноногую люльку, куда няня успела опустить младенца, и вышел.

Продолжим путешествие по дворцу. Вот по узкому каменному коридору едет толстенький пони, а нем сидит верхом женщина, прядущая бесконечную белую пряжу. Нить так и вьется за ней, а она бормочет себе под нос:

– Вейся, шерсть козлиная, вейся, шерсть ослиная, вейся шелк из васильков, вейся атлас из волос моих… – Женщина наклонилась, чтобы поместиться под аркой, и въехала в кухню, обращаясь к шеф-капралу: – Все ли готово к поминальному пиру, Бересклет? Заплел ли ты лапшу в большой хлеб?[107]

– Да, ваше превосходное сиятельство, госпожа военачальница Ицена! – отвечал шеф тоном профессионального идиота. – Совсем почти заплел! Станем готовить мясные дрова![108] – Бересклет расплылся в улыбке. – Рад я, как есть, видеть вас в добром здравии и, так сказать, на коне! И при прочих достоинствах. – Без перехода повар нырнул в какое-то отверстие и отвесил там кому-то тумака. Через секунду его голова снова показалась в кухне: – Какие будут распоряжения у вашей женской милости?

Леди Ицена – вдова военачальника Кэтанха, судьбу которого в ужасе обсуждало все поселение, – рассеянно подернула нить, зацепившуюся за щербинку в пороге, и та с готовностью порвалась. Ицена, как будто только и ожидавшая этого сигнала, чтоб драматически свалиться с пони, поднялась, не позволив никому помочь себе, и ответила, едва сдерживая скорбь:

– Полагаюсь на тебя, Бересклет. Пусть перепробуют все кушанья. Пусть ни один хлеб и ни одна виноградина не окажутся на Нашем столе неоткушенными. Пусть раскалят зубцы всех ножей и лезвия всех ложек. Пусть подают нам голые девушки. – Ицена рассеянно отправила в рот пригоршню зерна из плошки и продолжила указания: – А фына моего Фаэтона пуфть напоят фнотфорным молоком и запрут до фамой ночи.

– Госпожа Ицена, ваша военачальницкая милость, – растерялся Бересклет, – про сына мне никак знать не требуется. Я по кухне хлопочу, по столу да по блюдам. А по его маленькой светлости будущему командиру – это, при всей почтительности и с благозаверением, лучше пожилой женщине приказ указать, что в обличье козы. – Тут шеф-капрал совсем смутился: – А девушки… так заведено, чтоб поминальный пир был в молчании и без увеселений…

Ицена налилась иссиня-красным цветом, как зрелая слива.

– Камень! Дерево! Земля! – закричала она с яростью, немного комичной, как всегда бывает у людей апоплексического склада. – Да чтоб забрали тебя Жуки! А ну-ка не перечить мне и не спорить со мною же!

Высказавшись, военачальница развернулась в вихре рассеченного лилового траурного полотна и вышла. За ней из свода арки упала стальная решетка, отрезавшая от дворца кухню, где во владениях Бересклета остался флегматичный пони. Не обращая внимания, что обдирает редкое полотно о выступы камней узкого коридора, Ицена широким шагом проследовала по коридору и, в священном гневе своем не замечая, как прошла западную анфиладу и баптистерий (или его здешний аналог), пересекла атриум и, спустившись по винтовой лестнице, вошла в низенькую дверцу со звездчатой решеткой. Там она опустилась на приземистую скамейку и адресовалась к сидевшему над тяжелой книгой маленькому человеку в комичном остроконечном колпаке, расшитом звездами.

– Галиат. Единственный нормальный человек на этом безумном острове и уж точно – в этом проклятом дворце. Скажи, где мой муж?

Придворный преобразователь Галиат повернулся к военачальнице, демонстрируя половину лица, закрытую улыбающейся серебряной маской. Голос его звучал спокойно:

– Лорд Кэтанх мертв. Есть еще лорд Орах, что станет военачальником, а через какое-то время вашим мужем. Он пока, сколь мне известно, жив и занимается приготовлениями к поминальным церемониям. Что до Кэтанха, – продолжил Галиат ровно, не глядя на Ицену, – то можно спросить о нем у кого-нибудь из змеиных наездников, которые с одинаковой легкостью попирают сочные земли живых и пепельные долины покойных.

Военачальница собрала расплетенные косы и уложила их в спираль на голове, скрутив ее так туго, что глаза ее как будто растянулись к вискам, отчего она почему-то стала миловиднее.

– Ложиться в постель с двойником покойника, – заговорила она снова. – Все думают, что нет никакой разницы. Ведь Кэтанх был так плох, а Орах так хорош. Кэтанх изменял мне со всем Рэтлскаром, а Ораху нет до меня дела. И если он избавился от плохого брата, он избавится и от моего сына, ведь тот вырастет и вспомнит отца… Я боюсь наездников, Галиат. Скажи, сможем ли мы еще жить в нашей твердыне? Или пришли последние дни?

Галиат вздохнул и закрыл книгу.

– Прелесть истории в том, что она не повторяется, а наоборот – ищет для повторяющихся людей новые отдушины. Лорд Орах убьет Фаэтона? Но убил ли Орах Кэтанха? И станет ли он пятнать свое имя чудовищным подозрением в филициде? Лишь через пятнадцать лет Фаэтон обретет власть в замке. За это время изменится многое.

Однако аргументы Галиата не нашли отклика в душе военачальницы.

– Скажи… – она подошла к Галиату и заглянула в его книгу, – могу ли я издать указ до коронации? Есть ли у меня какие-нибудь права в этой земле?

– Законы, сведенные в книге окончательного Собора[109], – преобразователь деликатно откашлялся и прикрыл пальцами место, которое читал, – недвусмысленно гласят: законодателем может быть лишь военачальник… получивший власть над Рэтлскаром в соответствии с принципом примогенитуры.

Леди Ицена кивнула, но лицо ее оставалось так же не потревожено движением мысли, как и после упоминания филицида, поэтому преобразователь деликатно поспешил уточнить:

– …То есть власти, переданной от отца к сыну. При условии же недостаточного возраста регентшей будет его мать.

Ицена задумалась. Галиат выдержал паузу и озвучил вывод:

– Лорд Орах не будет иметь законодательной власти. Он сможет только влиять на вас и таким образом править. Но на документах будет стоять ваша печать и ваша подпись.

– Хороший Орах будет влиять на меня, вдову плохого Кэтанха и мать никакого Фаэтона, – торжествующе улыбнулась Ицена. – А я… я! Буду придумывать законы Рэтлскару! – Она на секунду сникла – внезапно перспектива эта показалась ей скорее обузой, чем долгожданным даром, но вскоре взбодрилась: – Пускай отныне ни один чужеземец из внешнего мира, из-за Воды, с края горизонта, не проникнет в нашу землю. Я, мой мертвый муж, мой живой жених, мой сын и будущий военачальник, змеиные наездники, шеф-капрал, шут, придворный оракул Галиат и люди рынка будут ждать, пока участь Рэтлскара решится сама. – Ицена понизила голос. – А чужеводцев мы выдворим.

– Я оформлю указ, – кивнул Галиат (про себя он отметил, что под такого рода указ подошла бы практически любая формулировка, позволяющая ицениной ксенофобской сущности отдать город во власть ее страхам). – Только змеиные наездники, как вам должно быть известно, леди Ицена, не являются подданными Замка-на-острове[110]. Если б не они, не быть бы Рэтлскару основанным.

– Ты дашь мне прочесть об этом, Галиат, – сказала Ицена, подавив зевок. – А сейчас мне пора.

Военачальница вышла, покачивая веретеном. Галиат вздохнул и принялся за дело. Вот что написал серебряными чернилами придворный преобразователь:

«Властию, данной военачальнице-регентше, действующей во праве и безмолвном одобрении усопшего ея супруга лорда Кэтанха и во имя и славу юного силонаследника будущего военачальника лорда Фаэтона, не достигшего ко утверждению сего закона возраста правления, настоящим доводим повеление до всех подданных Поселения Рэтлскар, включая жителей Замка-на-острове и Присоединившихся территорий: что с девятнадцатой волны и пятнадцатого, – тут Галиат замешкался, потом аккуратно стер серебряные чернила и вывел вместо этого, – шестнадцатого камня[111] вечера текущего сорок пятого дня месяца догар пятьсот седьмого оборота Поселения запрещается въезжать, прилетать и иными способами проникать в Замок-на-острове кому-либо из дальнего мира, а именно: из-за таинственной Воды; из-за края Горизонта; из Муравьиной Страны; из Железного Леса, а равно и из прочих внешних земель. Жителям Присоединившихся территорий для сообщений с Замком ежедневно вечером будет открываться пищевой ход.

Подпись: леди Ицена, от имени и в интересах усопшего лорда Кэтанха и юного лорда Фаэтона».

Галиат достал большую печать и аккуратно приложил ее под подписью. Буквы на печати разобрать было нельзя: они принадлежали не тому языку, на котором написан был документ.

3. Карантин: Spargi d’amaro pianto[112]

По бесконечному акведуку, тянувшемуся над волнами от острова за горизонт, неторопливым шагом двигался утомленный вороной жеребец. На спине жеребца сидел человек, укутанный в обширный плащ, голову его закрывал глубокий капюшон, а лицо было закрыто. Он подъехал к воротам в стене, окружавшей остров, в тот момент, когда стражники закручивали опускающие решетку лебедки и сводили створки ворот. На крепостной стене глашатай дочитывал указ леди Ицены.

Всадник проехал в ворота под падающей решеткой за полсекунды до закрытия; возможно, он ничего не знал о местных единицах измерения времени (как и абсолютное большинство жителей Рэтлскара). Подскочившего стражника он отодвинул рукоятью плети и, продолжая движение, указал ею же на вертикальный желоб, в который упал последний из шестнадцати камней, считавших время до вступления указа в силу. Щелкнули еще четыре камня, и на остров опустилась официальная ночь. Приезжий скрылся в привычной тьме.

Всадник в серебряной маске и плаще уехал недалеко в глубь военного поселения Рэтлскар. Копыта жеребца простучали по странным, мощенным стеклом мостовым всего пары улиц, когда перед верховым выросли два человека в доспехах и скрестили алебарды, преградив путь.

– Предъявите свидетельство о телесном здравии, скрепленное печатью имперского[113] дома, – неприветливо потребовал первый.

Всадник не изменил посадки и не поднял капюшона. Помедлив секунду – как будто решая, вступать в разговор или продолжить путь, – он все-таки ответил:

– На моем теле нет и не может быть печатей какого-либо дома, а других свидетельств о телесном здравии при себе не ношу.

Ночные стражи были настроены на неторопливый разговор. Второй поднял забрало и с неожиданной доброжелательностью пояснил:

– В Замок-на-острове запрещено въезжать без одобрения комиссии по карантину против змеиной болезни, кое одобрение выражается в соответствующем сертификате, называемом свидетельством о телесном здравии. – Он взглянул на напарника и уточнил: – Если вы не желаете пройти карантин, вы можете покинуть Рэтлскар.

– Да, – подтвердил первый. – А город закрыт. Поэтому, если вы не желаете проходить карантин, э-э-э… вы можете остаться под стражей, пока не пройдете его. Если пройдете.

Всадник молчал, не вмешиваясь в становившийся интересным диалог стражников. Второй утвердительно кивнул, подтверждая слова первого:

– Мы будем вынуждены поместить вас в секцию необследованных, – вежливо пояснил он. – Простите, таковы правила замка.

Доктор Делламорте (ибо это был, без сомнения, он) равнодушно повел плечом; от этого движения пола плаща приоткрылась, дав воинам Карантина возможность увидеть рукоять меча у него за спиной. Взгляд его глаз в прорезях маски обвел закрытое забрало шлема первого стражника и открытое круглое лицо второго. Голос прозвучал утомленно:

– Зачем же меня пропустили ваши коллеги в воротах, добрые господа? А теперь какой-то унизительный карантин. Так ведь кто-нибудь может схватить какую-нибудь другую болезнь. Например, рези, – уточнил он. – В желудке или в горле.

– Видите ли, господин… – замялся второй стражник, – в правилах не сказано, что людей нельзя пропускать в ворота. В ворота можно. А вот дальше, к людям, уже нежелательно – вдруг у приехавшего змеиная болезнь? От нее умирает много людей. Слава Жуку, в замке никто не пострадал. – Он философски покачал головой и посмотрел на первого стражника. – Мы-то не виноваты.

– Да. Мы такие же пленники правил, как и вы, господин. – Первый посмотрел на второго. – У меня есть чувство, что все это уже однажды было.

– Да, было, и не раз… и, как нарочно, все одинаково кончается всегда. – Второй печально кивнул и вперил взгляд в носки металлических сапог.

– Мне кажется порой, что замок Рэтлскар – театр, а мы всего лишь в нем актеры… – Первый смотрел теперь в сторону.

– …уныло тянущие лямку роли, за которой не видно замысла творца, ни искры гения, ни даже… – подхватил второй.

– …спокойствия родного ремесла, – закончил первый.

Глаза человека в маске ненадолго оживились, и он даже изобразил затянутыми в перчатки руками короткий аплодисмент.

– Браво, – отозвался он холодно. – Я удивлен, что вы вооружены алебардами, а не лопатами или что в этих краях используют вместо них… ах, да, – вспомнил он, – вы же не зарываете мертвых в землю. Если умершего похоронить в земле, он породит змей.

Делламорте вздохнул, подъехал поближе и оглядел стражей.

– Беда в том, что мне все тут надо разузнать, – пояснил он доверительно. – Я бы, конечно, предпочел делать это без сопровождающих с алебардами… М-ммм…

Задумавшись на секунду, всадник ненадолго отвернулся, а развернувшись назад, уже держал меч с украшенной алым камнем рукоятью. Свесившись с лошади, он выбил алебарду из рук первого стражника справа, возвратившись в седло, поднял лошадь на дыбы и ударом рукояти меча отбросил к стене второго стражника – слева. Подождав, пока они придут в себя, приезжий остановил их жестом, прежде чем они принялись собирать оружие, и без тени насмешки убрал меч, подведя итог:

– Я покоряюсь закону, но не силе замка Рэтлскар.

Первый стражник поднялся, мрачно потирая ушибленные бока:

– Спасибо, это очень благородно с вашей стороны. Уверен, в школе вы не оставались без завтрака. Не лезть же в драку с ним? – обратился он к коллеге. – Ведь это будет глупо.

– Не лезть, конечно, – вздохнул второй. – Это может быть опасно.

– Прошу вас следовать за мною к Трибуналу, – глухо подхватил первый.

– Мы так называем комиссию по Карантину, – пояснил второй и указал путь в неприветливый переулок, где горел зеленый фонарь. – Пожалуйста…

Приезжий невозмутимо опустил капюшон на голову и проследовал за стражниками.

Существуют повторяющиеся сны. Видеть сны – обычный человеческий дар, но и большая наука. Обычно в ней преуспевают женщины, и если они видят во сне, скажем, сырое мясо – это к болезни в семье, а зубы – к смерти.

Главный герой нашей книги не умел спать, хотя ему периодически и хотелось этого. Свое неумение он переносил с трудом и прибегал для исправления ситуации то к опиатам, то к кофе, а то и к яду. Известно, что он видел в своих опиумных сновидениях именно Рэтлскар. Теперь же видение Карлуша, памятное читателю по португальской части книги, повторилось для всадника наяву.

…Он находился в едва освещенной круглой зале с потолком столь низким, что будь его каблук чуть выше, свод лег бы на его голову, как мир на плечи Атласа. Вдоль стены тянулись вереницей старые сундуки, распространявшие резкий и страшный запах, а в центре стоял большой закопченный кольцеобразный стол с чадящими бурыми свечами – выморочная пародия на Круглый стол Артура и Мерлина. За столом восседали кривые фигуры в серых балахонах, лица прятались в масках с гигантскими носами, из ноздрей торчала трава. Члены трибунала с опасливым любопытством смотрели на высокого человека в глухой серебряной маске и темном одеянии, в кожаном дублете, высоких ботфортах и в перчатках. Он располагался в центре площадки внутри стола на высоком табурете и был окружен комиссией инквизиторов. Теперь на человеке не было плаща, как не было и оружия в перевязи, а каменный жернов, на котором стоял табурет, периодически дергался, обращая испытуемого лицом к инквизитору, задающему вопрос. В помещении царила тишина, смрадный воздух не двигался, люди говорили громче, чем требуется, но их голоса все равно звучали как через матрас.

– Как ваше имя? С какой целью вы приехали в Рэтлскар и откуда? – прогундосил председатель коллегии, Верховный инквизитор.

– Меня зовут Dottor della Morte, – безмятежно отвечал человек в серебряной маске. – Полюбоваться красивейшим городом в мире, порисовать и посмотреть на закаты я приехал с… Берегов.

Верховный повернулся к соседу, и тот судорожно заскреб по пергаменту пером. Вступил инквизитор, сидевший сзади пленника:

– Акведук доходит до острова Сухих песков, Доктор, дальше – Пребесконечный океан, а Берега лишь за ним. Как вы перебрались через Океан? И зачем?

Сделав пол-оборота, табурет дернулся в сторону вопрошавшего. Задержанный поправил высокую манжету левого рукава, туго скрепленную чернеными заклепками.

– Верно, дорогой Инквизитор, все верно. – Его слова прозвучали неожиданно грустно. – Были и акведуки, и пески, и всегда остается пребесконечный океан. – Визитер надолго замолчал, не обращая внимания на растущее напряжение. – Как перебрался – не знаю и сам. Как-то… волной времени прибило меня к вашему акведуку, а дальше уж верхом.

Верховный сбросил оцепенение, дернулся и стукнул сухой ладошкой (он-то явно не крошил ею бендар) по столу.

– Да отвечайте же по существу! – Голос его дрожал. Он взглянул на маску приезжего, стушевался, взглянул на соседей в поисках поддержки, но они молчали, уставившись в бумаги. Инквизитор продолжил неуверенно: – Это очень далеко… – Тут он собрал всю свою решительность и сказал так властно, как только мог: – Мы должны вас осмотреть. Снимите маску!

Стул арестованного вдруг перестал обращаться вокруг своей оси. Слушатели подались вперед в напряженном ожидании. Арестованный неторопливо поднялся и направился к Верховному инквизитору.

– Не спешите, ваше преподобие, – сказал он дружелюбно. – Тело человека – храм, и не стоит взламывать его двери, предварительно не постучавшись. Лучше расскажите, что происходит в славном Рэтлскаре, когда Трибунал выявляет у человека признаки змеиной болезни.

Отпрянувшие было инквизиторы принялись переговариваться. Посыпались негромкие возмущенные реплики: «Да как он смеет?», «Кто он такой, чтобы задавать вопросы?», «Посадить его в ящик, да и все». Когда до членов трибунала дошло, что пленный не обращает на них внимания и стоит, терпеливо ожидая ответа, перед председателем коллегии, шум затих.

Тогда Верховный инквизитор заговорил – негромко, подрагивающим голосом:

– Э-э-э… Доктор… Делламорте, Трибунал не допускает диалога, пока обследуемого не признают телесно здравым. Однако вам я отвечу. – Человек в клювастой маске указал на сундуки. – При обнаружении болезни людей запирают вот в эти сундуки.

– О Боже, – сказал Делламорте в неподдельном ужасе и поправился: – То есть «о Жуче»! Что ж, в славном поселении не ценят человеческую жизнь? Или… – продолжил он очень осторожно, словно говоря о чем-то немыслимом, – …быть может, вы не умеете лечить змеиную болезнь? – Его как будто осенило: – Поэтому и маски с травой? Ведь так?

– Доктор, мы… – Верховный беспомощно оглянулся на коллег, внимательно созерцавших трещины стола и потеки на свечах, и решился: – Мы не умеем лечить змеиную болезнь и поэтому ходим в масках. По крайней мере комиссия гарантирует, что зараза не проникнет в город.

Инквизиторы как по команде подняли головы и в унисон пропели низким речитативом:

– No heathen plague will ever mar the olden face of Wrattlescar[114].

– Что же до человечности… – продолжил инквизитор, – так заболевшие уже и не люди. Хотите посмотреть?

– Обязан, – пробормотал Делламорте, и, предчувствуя недоброе, но послушный исследовательскому долгу, покинул пределы кольцеобразного стола.

Они подошли к сундуку, источавшему тяжелый запах сырого мяса.

– Не знаю, почему я показываю это вам, видит Жук, – выговорил инквизитор.

Верховный отпер сундук. Под обычной его выпуклой крышкой обнаружилась тяжелая решетка, а под ней – зеленоватый человек с закрытыми глазами. Почувствовав вторжение, он поднял веки, обнаружив вместо глазных яблок две змеиные пасти с острыми зубами и раздвоенным языком. Под одеждой его что-то шевелилось и переливалось.

– Ну как? – спросил инквизитор печально и добавил: – Обычно уже на этой стадии мы их сжигаем. Раньше мы держали их дольше, в подземелье… верили, что такое можно вылечить. Однако ж в один прекрасный день там не стало никого. – Глаза инквизитора остекленели, он словно впал в транс. – Я был там. Все «больные» стали сползаться вместе, сплетаться. О Жуки, как они шипели и стрекотали! Я не стал ждать и сжег это все к угрям. А потом мы закрыли подземелье.

Делламорте с бесстрастностью, которой не чувствовал, захлопнул крышку.

– Надо ли понимать, что болезнь как-то связана со змеиными наездниками? – На этот раз он поправил заклепки на правой манжете. – Если дело обстоит так, то заболевание неконтагиозно… то есть незаразно. Снимите маски и проветрите помещение.

– Нет-нет! – замахал руками инквизитор, отступая. – Наездники – древние друзья замка. Они не могут! – Внезапно его тон стал просящим: – Пожалуйста, покажите лицо.

– Друзья? – Делламорте наклонился к уху инквизитора и продолжил шепотом: – Да еще древние? – Он принялся отстегивать маску. – Что же вы будете делать, если увидите в моих глазах то же, что в сундуке? Думаете, цикорий с резедой вам помогут? А может, закидаете меня укропом и геларовым листом?

– Я, доктор, так давно занимаюсь этим, – вздохнул инквизитор, – что привык доверять интуиции. Никогда не появлялось у нас никого похожего на вас. Вы ведь не из приграничных территорий, – он понизил голос, – и не с Берегов, да. Может, вообще не с материка. – Инквизитор проверил, хорошо ли сидит на нем маска с травами, и завершил буднично: – А если что, так мы вас сожжем. Сами-то мы специальным миром мазаны.

– Мазаны? – порадовался приезжий доктор. – Вот и славно.

Он снял маску, по-прежнему стоя спиной ко всем инквизиторам, кроме главного. Взглянув на него, Верховный закрыл глаза рукой и сдавленно застонал:

– Такого не может быть… – Он отступил, опустил руку и неожиданно слабо взвизгнул: – Жги!..

Но никто не успел никого сжечь: через секунду морок рассеялся, и вместо открывшегося в первый раз страшного змеиного обличья инквизитор увидел гладкое худое лицо с острыми чертами. Правда, в сложении этих черт при всем желании нельзя было увидеть никакого благорасположения.

– Морок? – пробормотал инквизитор. – Зачем морок?.. – Обессиленный, он вернулся на место и медленно произнес: – Да. Он чист. Чист. Отпустим же его.

Однако приезжий медлил возле сундука с неприятным содержимым.

– Я прочитаю вам стихотворение, написанное тысячу лет назад, – заявил он и перешел к декламации, огласив заголовок:

– Mala aria

Люблю сей Божий гнев! Люблю сие незримо

Во всем разлитое, таинственное Зло —

В цветах, в источнике прозрачном, как стекло,

И в радужных лучах, и в самом небе Рима!

Всё та ж высокая, безоблачная твердь,

Всё так же грудь твоя легко и сладко дышит,

Всё тот же теплый ветр верхи дерев колышет,

Всё тот же запах роз… и это всё есть Смерть!..

Как ведать, может быть, и есть в природе звуки,

Благоухания, цветы и голоса —

Предвестники для нас последнего часа`

И усладители последней нашей муки, —

И ими-то Судеб посланник роковой,

Когда сынов Земли из жизни вызывает,

Как тканью легкою, свой образ прикрывает…

Да утаит от них приход ужасный своиx!..[115]

– Никого не сжигать, – без паузы потребовал удивительный чтец у коллегии, – я их вылечу. А теперь пускай мне вернут одежду, включая оружие.

После этого доктор наконец ушел, а инквизиторы, помявшись, принялись играть в карты.

4. Коронация: Oh nube che lieve[116]

Стены обширного зала с высокими потолками и узкими стрельчатыми окнами были украшены ветхими красно-белыми шпалерами с изображениями битв, повсюду горели затейливые шандельеры с десятками свеч. У дальней стены в нише располагалось очень старое буковое кресло, принадлежавшее первому военачальнику Поселения, и сейчас оно пустовало, как и кресло поменьше по правую сторону от него – обычно в нем сидели военачальницы, в последнее время – леди Ицена. В центре зала стояли Галиат и Орах. Галиат объяснял будущему правителю, что в соответствии с древним укладом Поселения тому предстоит пройти церемонию смиренного принятия Долга.

Принимая должность, новый хозяин замка должен ходить по городу, разговаривать с представителями всех гильдий, людьми разных полов и возрастов, дабы понять, чем живут его подданные. По окончании дня и при общем стечении народа военачальник сообщит миру, что понял свой долг по управлению людьми и смиренно принимает его. Кэтанх, убиенный военачальник, не проходил церемонию, потому что должность добровольно передал ему перед смертью отец близнецов, лорд Эдар, сам выбравший из двух братьев одного во избежание наследственных тяжб. Сделал он это, закрыв глаза и полностью положившись на волю Жука, опустившего его руку на голову Кэтанха.

Назавтра на рассвете (ибо именно на рассвете начинается жизнь тех, кто поддерживает существование Замка-на-острове) Орах отправился в город в сопровождении Ицены и свиты. Помимо Галиата с ним шли Стоне – преданный слуга семьи, несколько фрейлин, верховный судья, шут Грихли и стража с вынутыми из зеленых чехлов медными карабинами. Галиат оглянулся на дворец, и ему показалось, что из окна тронного зала на процессию кто-то смотрит. Он побыстрее отвернулся от замка.

Орах, придавший поступи царственность, сжимал в руке плетенный из полос ткани повод, сложным узлом привязанный к поясу на талии Ицены. Ицена следовала на некотором отдалении, по-прежнему прикрытая редкой лиловой вуалью вдовы, ее заплетенные в рыхлые косы волосы спускались спереди до колен. Она оглядела город, в котором не бывала ни разу, и смело пошла вперед, звонко впечатывая подбитые самшитовыми звездами подошвы в стеклянные полукружья мостовой.

– Развесели нас, шутовской колпак, – велела Ицена шуту.

Грихли с обманчивой профессиональной неловкостью сделал кульбит, вызвал визг придворных и заставил верховного судью подпрыгнуть от неожиданности.

– Эх, милорд, веселись, веселись, миледи! За проливом завелись старые соседи! Как на острове дрова, а за морями печка! Уж на лысой голове подрастает гречка! – пискляво заголосил он и покатился дальше, звеня бубенцами.

– Тупоумный, пугающий идиот, – низким мрачным голосом отозвался Стоне.

Пальцы Ицены нервно сплетали и расплетали волосы.

– Скажи, Галиат, – лихорадочно схватила она за руку мудреца, – ведь он же не имеет права взять меня себе, пока Кэтанх не предан воде? Ведь нет?

– Не имеет, – вежливо разуверил военачальницу Галиат, – он вообще не имеет права взять вас насильно. Истолковать ваш союз иначе чем полюбовный невозможно. История Замка практически не знает случаев, чтобы женщина обвинила мужчину в насилии: если вы вместе, значит, вы этого захотели, а если порознь – значит, вы недостойны мужа.

Ицена, насупившись, молчала. Старый слуга Стоне недовольно оглянулся на звенящего Грихли и еще раз мрачно обозвал его, на этот раз червяком, отчего тот зашелся истерическим иканием. Один Орах весело смеялся, глядя на старания шута. Он дернул повод Ицены, и ей пришлось подойти.

– Не бойся меня, сестричка, – сказал Орах, глядя на Ицену добрыми глазами. – Я не убийца. Мы ведь похожи с Кэтанхом, правда? Глядя на меня, не видишь ли ты его? Он изменял, мог ударить… Теперь-то все будет по-другому. Твой сын будет моим сыном. Военачальник умер. Но у него был брат. У него есть брат. Поцелуй же меня.

Не глядя на Ораха, Ицена пыталась отвязать повод от пояса.

– Коронуйся сначала, Орах, – прошипела она злобно, – а там и целоваться будем. Мне что плохой, что хороший – одна печаль. Ни одному, ни другому не верила и верить не буду: одна кровь, одна гниль. Дурака своего в бубенцах целуй или вот девок… В Скаре хватает.

Терпение летописца иссякло. Галиат повернулся к процессии.

– Лорд Орах, леди Ицена… и все прочие, – заговорил он ровно и вздохнул; незакрытая половина его лица приобрела то же выражение, что и маска. – Шествие происходит во время упокоения по смерти военачальника. Не сообщим ли мы ей более подобающий дух? – Он посмотрел на шута и слугу. Шут подобрался, а Стоне довольно ухнул.

Орах нахмурился, пнул шута, и тот безвозвратно укатился в ближайший проулок. Подравняв Иценин повод, наследник трона подошел к Галиату.

– Ты прав, мудрец, – признал он. – Шутки в сторону, Рэтлскар ждет нас.

Кажется, смирилась с происходящим и Ицена.

– Благодарю тебя, мудрец, – обратилась она к Галиату. – Я и вправду ничего не могу уже сделать для лагеря, кроме как закрыть его. В Рэтлскаре будет новая власть.

Не отвечая, Галиат быстро двигался вперед, а процессия едва поспевала за ним. Они свернули в темный переулок, а оттуда – неожиданно на какую-то площадь, пересекли ее и оказались у дома с надписью: «Дихор. Кузнечных дел мастир».

– Надлежит лорду Ораху и двум от процессии пройти внутрь дома, – провозгласил преобразователь. Орах, Ицена и верховный судья вступили в кузницу.

Вот какая сцена разыгралась там:

Сцена: кузнец

Дихор выходит из закутка: О, благородные господа пришли! Значит, здравствуйте! Что желаете? Меч для рубли? Хороших стрел и колчан для женщины… то есть дамы?

Галиат:Друг мой, перед тобою будущий военачальник замка Рэтлскар и твой командир лорд Орах. Выслушай его. Ораху: Говорите же.

Орах, ласково, Дихору: Ответь на вопросы, и я куплю у тебя что-нибудь. Вот, скажем… Каково тебе было при прежнем военачальнике? Не мигая, смотрит на Дихора.

Дихор соображает, что` ему будет за ответы. Поняв, что в случае долгого молчания точно будет нехорошее, решает отвечать честно: Ну. Э. Плохо было. Я сам-то его не видел, но друга моего избили до полусмерти, потому что дорогу перешел, когда не полагалось. Приходили ко мне от него. Брали оружие просто так. Со стен снимут и уйдут. И лучшее оружие-то, не просто Жук знает что. По правде, не было у меня причин его любить. Вы других порасспросите, они расскажут. И с девочками тоже чего было… Галиат жестом останавливает его.

Ицена отрывает от рукава полосу, сморкается в ткань. Раскачиваясь, завывает: Плохо, ой, плохо…

Орах: Спасибо, кузнец. Да, брат мой был трудным правителем нашему Поселению… Но Жуки скатали его в шар. Все будет по-другому теперь. Чего ты хочешь для людей от меня?

Дихор, задумчиво: Я-то? Да порядка. Этой… стабильности. Чтоб известно было, что завтра не будет налога нового. И чтоб цены не росли, и женщин уважали. А еще хорошо бы такой суд, чтоб каждый мог прийти и сказать, кто его обидел, и тот человек тоже чтобы пришел, и пускай их тогда рассудят. Задумчиво поводит здоровенной головой и жует мясистыми губами. Мечтательно: Пожалуй, все, да вот еще говорят, там, снаружи, какие-то есть тайные оружия. Интересно бы на них посмотреть. Но это уж дело… политическое, да?

Орах, терпеливо: Хорошо. Ты хорошо сказал, Дихор. Мы должны взглянуть на книги нашего закона и подумать. Не будет от меня ни новых налогов, ни неуважаемых женщин. Так уж я устроен. Людей не граблю, женщин почитаю. Туго наматывает повод, держащий Ицену, на кулак. Теперь скажи… Готов ты идти за войной, если позовут? А? Что скажешь, Дихор?

Дихор, явно не понимая, о чем речь. А? В смысле, если война? А откуда ей взяться, войне? Мы же в крепости? Чувствует, что его собеседники помрачнели. Ну… то есть, конечно, пойду. Если позовут, пойду. Вздыхает. Надо же защищать замок. Как в пословице, ха-ха. Любишь теплую постель – люби и крышу стелить.

Орах кладет руку на плечо Дихора: Почему же крепость, как думаешь? Крепости строили, чтоб защищаться от войны. Так-то. Жестом подзывает Стоне. Свисающими из-под мышки на тесемке ножницами срезает с одежды слуги большой ясный сапфир и вручает Дихору. Держи. Дай мне оружие, которое считаешь стоящим камня. У нас впереди город.

Дихор раскрывает глаза. Гей, хе-сатеп, Жученьки мои! Этого хватит, пожалуй, на годик безбедного житья! Долгого вам начальствования, господин лорд Орах! Снимает со стены устрашающего вида топор. Это не просто топор, а от деда остался. Я его не на продажу вывесил, но вас прошу принять, значит, от меня с поклоном и нижайшей благодарностью. Чувствует, что недостаточно сказал про топор. В топоре этом специальной твердоты сталь, и острия он необычайного – в камень входит, как столовый нож в батон, чтоб мне провалиться. Затупить невозможно. С умилением смотрит на Ораха, оглядывающего топор.

Орах, чуть отступив, со свистом рассекает топором повод, держащий Ицену; из пояса капает кровь. Спасибо, кузнец. Я давно хотел получить этот топор – о нем написано в Надписях Скалы[117]. Все мое оружие отныне будет от тебя. Трудись страстно. Все выходят.

Галиат, отметив про себя, что визит прошел с меньшим количеством жертв, чем мог бы, констатировал:

– Что ж, хорошо. Но это только первый визитер, – «Из положенных семи, – прибавил он про себя, – и неизвестно, хватит ли вашего военачальницкого терпения на оставшихся». Сказав это, он двинулся вперед широким быстрым шагом; хоть и понимая, что по этикету не имеет права отдаляться от своих неуклюжих спутников, мудрец ничего не мог поделать со своими ногами. Тогда Ицена, которую непрошеный муж столь странным способом освободил от уз супружеского подчинения, рванулась вперед и поравнялась с мудрецом.

– Где гнездятся змеиные наездники? – спросила она, запыхавшись. – Чего ждать от них?

– Это не совсем понятно, – отвечал Галиат, удивленный таким любопытством доселе невежественной военачальницы, – ибо отношения наездников и Замка… сложны, а природа их туманна. В Полотняной книге, называемой также книгою Основания – а ей не менее четырехсот пятидесяти лет, ибо она создана была давным-давно смиренным товариществом писцов Поселения в двух экземплярах, из которых ныне остался лишь один, а из писцов… – тут Галиат замешкался, поняв, что слишком отступил от изначального вопроса, и свернул в очередной проулок, чтоб скрыть смущение. – Так вот, в книге этой записано, что началось все с того, как к берегу (то есть к тому месту, где ныне находятся приграничные территории) пристал флот из многих сотен кораблей, следовавший за неясной целью[118]. Люди, приведшие корабли, происходили из далекого города, от которого у них оставались лишь некоторые реликвии и название: «Гамарт», но среди них самих не оставалось никого, кто помнил бы этот город, ибо за время плавания сменились поколения. Они знали лишь, что составляют армию и что их задача – овладеть краем земли. На берегу их встретили странные существа. Они называли себя змеиными наездниками и имели отталкивающий вид, а предводителя у них не было. Они не дали нашим предкам идти дальше, и об этом столкновении известно лишь, что почти сразу после высадки первый военачальник, чьего имени нет в архивах, выдержал с наездниками чудовищную битву, и помогли ему Жуки; но ни военачальник, ни наездники не победили, и им пришлось договориться. В летописи (а это самая старая ее часть, и ее принято переводить полустихами) написано так, я процитирую вам мой любимый отрывок:

Волею духа единые, люди, не чая победы,

Стоя над бездною, дружно врага поражали,

Разом вздымались и падали звонкие сабли,

Воздух холодный клубился кровавым туманом;

Рядом с пришедшими громкий трещал и боролся

Жук Изначальный, составивший сильное имя[119],

Местности этой пустынной защитник и прæтор[120];

С ним же, упершись стопой, возвышался колоссом

Военачальник и лекарь, – могучеобразный,

Дланью прилежною меч направляя усталый,

Змей отражал, набегающих злыми рядами,

Змей отражал неустанно обратноподобных[121],

Змей отражал на пороге без сна и печали;

Змеи Жука источили жестокой войною,

Жук Изначальный закончился! Лег на проходе,

Враг продолжал исступление, силы умножив, —

Так же умножил усилья водитель приплывших,

Кровь запекалась, открытые раны латая;

Не было видно конца, и безбрежное небо,

Стоном надувшись, легло на багряные горы,

Тьмой опускалось на мертвое мясо усопших.

Военачальник стоял, будто вкопанный в землю,

Здесь убежденный погибнуть, не мыслил отхода,

Меч зарывал неустанно в поганые шкуры,

Змей отражал многосильные злые потоки,

Змей отражал безнадежные долгие сонмы,

Змей отражал своеручно упругие свивы,

Змей отражал неотступные толстые туши,

Змей отражал у границы зеленой печатью;

Змей отразил у границы зеленой печатью[122];

Змей отразил! И развеялось пестрое небо.

Змеевладетель спустился на скользкую землю,

Речь обратил к предводителю тысячи весел.

В речи этой было сказано, что при всем уважении загадочный «змеевладетель» не мог пустить приплывших дальше – а пройти дальше сами подопечные военачальника не смогли бы, как стало ясно из бесконечной битвы со змеиными наездниками. Поэтому колонисты условились считать это место краем земли и начали строить здесь замок. Спустя где-то пятьдесят лет, а может быть, и меньше – из-за склонности людей тех лет к поэтизации происходившего точно сказать сложно, – военачальник исчез, а все прочие остались.

Галиат выдохнул и опасливо покосился на Ицену: не заснула ли на ходу? Но Ицена смотрела на него глазами большими, влажными и воодушевленными, и мудрец даже испугался, что она его сейчас поцелует. Вместо этого, впрочем, Ицена спросила зачарованно:

– Почему же мы оказались на острове? И если они договорились и наездники заботятся о нас… почему мы так боимся ездящих на змеях по ночам? И почему мы поклоняемся Жуку?

Галиат хмыкнул.

– Потому что Жук умер, а военачальник – нет, – сказал он лаконично. – Что же до остального, то, леди Ицена, это было больше полутысячи оборотов назад. Никто уже не расскажет, о чем именно договорились первый военачальник и наездники. И узнать это за давностью дел невозможно, а то, что я рассказываю, – легенда, не больше, и вопросов тут куда больше, чем ответов. – Как бы в признательность за внимание военачальницы он прикоснулся губами к ее локтю. Подошедший Орах услышал последние слова и сказал беспечно:

– Не горюй, ведун! В замке новый правитель, ему интересны наши земля и стекло, стены и воды, и все устроится. Любой страх преодолеют поселяне Рэтлскара, когда ведет их добрый военачальник. Если чего-то я не знаю, ты расскажешь. Вот и все.

Высказавшись, Орах надел золотую маску. Галиат посмотрел на него с плохо скрытым сочувствием.

– Несомненно, – сказал он по-прежнему вежливо (лишь самый пристрастный слушатель расслышал бы в его тоне скепсис, но таких в Рэтлскаре не было), останавливаясь у очередной лавки, – нас ожидает славное будущее. Следующий – Клемян, молочник!

5. Кэтанх умер, да здравствует Орах

Настал день коронации. Всю ночь плотники сооружали на главной площади возвышение в виде восьмерки. В «талии» ее росло дерево, очень старое и уставшее, из кроны которого торчал мачтовый флагшток, несущий вымпел все с той же церемониальной «Темной стрелой». В верхнем круге возвышения располагались военачальница Ицена и мудрец Галиат, в ногах которого валялся шут Грихли, а сзади маячили остальные придворные. В нижнем круге, в бесформенном углублении, наполненном водой, помещалась нянюшка-коза, державшая над головой ребенка Ицены и Кэтанха. Наконец со стен донеслись выстрелы баллист, земля вздрогнула, и с дерева упали желтые листья. Стало видно, что к стволу и ветвям привязан Орах, а из рядов жителей поселения, собравшихся на площади, выступили вперед арбалетчики, изготовившиеся выпустить стрелы в будущего военачальника.

Галиат поднес к губам трубу и заговорил:

– …И по истечении пятого дня мятежники, взбунтовавшиеся на новой земле, вновь окружили военачальника, привязанного к древу Основания, потребовав от него построить новые корабли и отправиться назад, однако он не сдавался и молчал.

Арбалетчики выстрелили. Стрелы воткнулись в землю у корней дерева, совсем не далеко от ног лорда Ораха.

– …И одна стрела пронзила плечо военачальника, а вторая – бедро, – продолжил Галиат. – Но он молчал и не говорил ничего.

Галиат исполнил сложный жест, и путы, удерживавшие Ораха, аккуратно развязались, а испытуемый невредимым соскользнул на землю и выпрямился в ожидании.

– …И на шестой день с ночным приливом Жук источил оковы военачальника, и он высвободился, но не бежал под покровом тьмы, а, превозмогая боль, двинулся к лагерю повстанцев, – читал Галиат дальше, а народ стоял в молчании.

Лорд Орах поднялся на возвышение и прошел полную восьмерку, после чего приблизился к трону, стоявшему в верхней точке подиума.

– …И хоть в лагере горели факелы и костры, кипел жир в горшках с едой и сушилась одежда на веревках, там не было людей, – продолжал Галиат.

Орах торжественно опустился на трон.

– …И военачальник вошел в центральный шатер и сел перед костром, и сидел так, пока утро не затопило светом эту часть страны. – Галиат говорил все торжественнее. – Вместе с приливом пришли ладьи, и военачальник вернулся на Остров. Он победил Врага.

Проговорив положенное, Галиат еле заметно скривился и замолчал. Площадь окуталась тишиной. Постепенно в безмолвие тонкой серебряной нитью вплелось деликатное звучание духового инструмента. К нему прибавились новые звуки, и через некоторое время торжественно-гипнотизирующий ритм овладел всей толпой. Галиат закончил монотонно и величественно:

– Лорд Орах – новый военачальник.

Неизвестно, куда смотрели люди на подиуме, но мы с вами, если посмотрим с восьмерки на площадь, обнаружим доктора Делламорте, спокойно наблюдающего церемонию из второго ряда толпы. Особенно внимательно он рассматривал военачальника, военачальницу и младенца. Когда Орах приблизился к трону, лицо Ицены пошло красными пятнами, а когда свежеиспеченный военачальник сел в кресло, Ицена принялась улыбаться, но почему-то только одной частью лица. Галиат взмахнул рукой, и в толпу полетели конфетти.

– В честь военачальника! – возгласил придворный мудрец. – Кто поймает оранжевую бумажку с белой точкой, получит жареного кабана!

Люди заметались, горстями захватывая сыплющиеся конфетти.

– Вечером вино, фейерверки и еще больше подарков! – торжественно продолжал Галиат. – Лорд Кэтанх мертв – так пускай здравствует лорд Орах! Всё во имя военачальника!

Музыка умолкла. Люди выстроились рядами и нестройным хором отозвались:

– Всё во имя военачальника!

Метания никак не затронули недвижимого всадника, даже конфетти на него как будто не падало. Приезжий перевел взгляд на Ицену и прошептал сам себе:

– Инсульт. У нее совсем мало времени – иначе мальчику грозит не только упасть в ледяную купель, но и остаться без матери.

Не глядя, всадник выхватил из воздуха оранжевое конфетти с белой точкой и вручил его ближайшему мальчишке, и тут случилось неожиданное. За спиной у Ицены появился змеиный наездник и возложил руки ей на плечи. Глаза военачальницы закатились, изо рта потекла слюна. В полной людской тишине, под аккомпанемент все затихающей музыки наездник посмотрел сначала на Галиата, потом перевел взгляд на Ораха, на ребенка, на няню, а под конец вперился взглядом в Делламорте.

– Почему нас не пригласили на праздник, Галиат? – гнусаво проговорил наездник.

Галиат отшатнулся, придворные застыли, со звоном упал наземь чей-то арбалет.

– Я… не предполагал, что это может быть интересно наездникам, господин, – ответил Галиат с искренним ужасом.

Наездник перевел взгляд на окаменевшего Ораха.

– Не предполагал, – повторил он. – А ведь ты хранитель традиций замка, Галиат.

Наездник медленно перетек в нижнюю часть восьмерки, где стояла в озерце няня, перекладывавшая младенца с руки на руку, и снова нашел взглядом Делламорте. Орах вскочил было с трона, но сел назад, поставив ногу на свернувшегося клубком Грихли.

– Это мое упущение, наездник. Мы не думали, что вам нужно приглашение в вашу вотчину, ведь для вас ворота Рэтлскара всегда… – тут и Орах нашел взглядом высокого человека в одежде цвета ночи, но затем его взгляд метнулся к ребенку в ледяной купели.

Что до Делламорте, то он внимательно изучал наездника, медленно, но неуклонно приближаясь к подиуму. По мере его приближения дно озерца, в котором сидела няня-коза, как будто поднималось, вода мелела, и через минуту-другую няня уже смогла прижать ребенка к груди. От прямых действий приезжий, впрочем, воздерживался.

– Ты знаешь, почему не пригласил меня, – сказал наездник со странной печалью, отобрал ребенка у няни и укрыл рукавом. Одна лишь Ицена коротко вскрикнула: люди на площади стояли, будто загипнотизированные текучими перемещениями наездника.

– Что говорят об этом книги? – закончил страшный вор. – Обратись к гостю, Орах.

Порыв ветра поднял полы наездничьей хламиды, и стало видно, что под нею пустота. Одежды медленно оплыли на землю, как воск на горящей свече, обернулись небольшой туманной змеей, но вместе с ее исчезновением исчез и сын Ицены. В следующий момент на пораженной ужасом площади находились все участники коронации, кроме приезжего доктора Делламорте.

6. Ведь это наши горы

Мы упоминали мощенный стеклянными полусферами город-замок на острове во второй, исторической части книги. Юный Винсент Ратленд видел его в своих нездоровых снах и считал тогда плодом отравленного дурманом воображения. Лишь с течением времени, собрав сведения об Управляющей реальности и научившись ее использовать, он нашел остров в океане, основал на нем город и отдал тарну.

Поэтому он кое-что знал и об этом острове, и о материке, где познакомился с удивительным жуком и со змеиными наездниками. Но он не знал, во что превратился город-остров за те пятьсот с лишним «оборотов», что его здесь не было[123]. А город теперь превратился в то, что он видел во сне, и гром над островом грохотал: «Рэтлскар!» Был в этом звуке стрекот погремушки на хвосте рептилии и скрежет по коже ножа, оставляющего рваные, незаживающие шрамы. Были в нем перезвон шутовского бубенца, плач младенца и стук травяных подошв. На острове царил один сезон – фол, и падали желтые листья, а потом появлялись новые, сразу желтые и иногда красные – кровавыми ранами в желтизне.

Нормальные люди не ходили по городу после наступления темноты – никто не устанавливал комендантского часа, но ночь несла с собой смерть, и это было привычно: так было всегда, значит, иначе быть не могло. И грохота упомянутых подошв (которые стучали, потому что траву, из которых их делали, намертво склеивали птичьей слюной мастера из смиренного товарищества подошвенников, а секрет добычи слюны хранили в строгой тайне, как и положено было держать все секреты компаний Рэтлскара) по ночам не было слышно. Где-нибудь еще, где-нибудь в других островах Пребесконечного океана или вовсе на мифических Берегах, наверное, было иначе, но города-замка это не касалось: был у него свой распорядок, а что там, скажем, за островом Сухих песков, – не важно. Из-за акведука могли прийти только дурные поветрия, а уж с ними город умел справляться – стенами, скалами и Карантином. Но вот только что над замком стояла темнота, как кожа упругая, пружинящая, выталкивающая из себя человека, – и вдруг в городе наступало утро, с музыкой, с пением невидимых детей, встречающих рассвет.

Рассвет над островом – впечатляющее зрелище: он открывается прямо в зените, как глаз, сначала медленно, медленно, а потом – раз! И все бывает залито светом, тени ложатся повсюду резкие, сочные, и не жарко, а как надо. Привычно. Фол, благословенный сезон. И пока камень света летит на Рэтлскар, вступают дети: звук льется со стен и накрывает город, как утренний озноб, напоминает всем, где они живут, заставляет благодарить Жука, что за ночь не скатал город в шар, не смыл в Горькие воды.

Что это были за дети? Чьи? Никто не знал. Все знали лишь, что и пение, и свет одновременно приходят в город.

Рэтлскар, Рэтлска-аа-аар!

Лучший остров в воде!

Стены крепки, далёко

Несется стрела акведука.

Со мной Рэтлскар мой везде.

И так же решительно день заканчивался: с одной стороны горизонта на свет надвигалась крышка тьмы, будто закрывавшая небесный полукруг сбоку. Это происходило очень быстро, и наступала темнота.

Кроме темноты, еще из черных вещей на острове была гора. Она напоминала полый сталагмит и ночами росла, а в полостях ее пика все увеличивались своды. Никто никогда не подходил к ней – все знали: на гору опускаются, прибывая в Рэтлскар, змеиные наездники. Вот и возвышался Стаб (так звалась гора, насыщавшаяся ночной тишиной города) – пустой, ничей, пугающий, окруженный единственным на острове нетронутым лесом. Возвышался он в молчаливом и уединенном спокойствии, пока не появился в Замке-на-острове доктор Делламорте: после того как наездник украл с коронации маленького Фаэтона, в ночи над Рэтлскаром неверным светом загорелся странный огонек, видный в щелях, заменявших Стабу окна.

На этот огонь и поехал той темной и грозовой ночью новый военачальник Орах, не испугавшийся того, что несет с собой тьма. Пожелаем ему удачи.

Орах знал дорогу, да и вообще весь Рэтлскар знал как свои пять пальцев. Стаб был пуст. Орах перевел дыхание и огляделся. В прошлый раз братья двигались на ощупь, при неверном свете звезд, а какой может быть свет через тучи да щели… Он смутно запомнил бесконечные своды, лакуны и неровную поверхность под коваными подошвами. А сейчас свет – желтый, мягкий и рассеянный – исходил из самих стен. Когда Орах прошел первую лакуну, свет перетек за ним в следующую, а в той – прекратился. Орах остановился – не встречался он раньше с мыслящим светом. «Скорее всего пришельца здесь нет», – подумал военачальник. Рэтлскар всегда гордился своими странностями, но всему же есть пределы, и было известно, что людей, не ушедших под кров, тьма пожирала. Так и теперь: она свершила правосудие, и таинственный доктор, избежавший цепких лап Карантина, стал ее добычей. Орах спустится с горы и найдет его.

Новый военачальник был молодым и сильным мужчиной. Крепко сбитый, высокий, с густыми усами цвета желтой травы и пятью положенными по чину косами, с сильными руками и крепкими ногами, совсем недавно сменивший, как велел закон, верхние клыки на стальные. Двадцать шесть лет исполнилось ему до того, как поднялись на гору они с братом-близнецом, а вернулся он один. Теперь он принял город, жену, ребенка, и отступать ему было некуда.

Вслед за светом Орах переходил из лакуны в лакуну, преследуемый тьмой, и понимал, что забрался на Стаб зря. Никогда не снимающий дурацкой клювастой маски с травой в ноздрях начальник карантина доложил: пришелец «очень странный», добра от него ждать не приходится. Болезни из-за Акведука на нем не обнаружились, да и обнаружить он бы не дал, так как показал трибуналу (читай – начальнику) лишь лицо, да и то – не очень и поймешь, показал или нет. Рук и тех увидеть не дал. И если змеиный лик, привидевшийся начальнику, был мороком, то кто поручится, что человеческое его лицо таким мороком не было?

Военачальник в изнеможении сел на камни. Пришли последние времена. Рэтлскар опустится в Горькие воды. Не ему, Ораху, спасти остров. Ему бы спасти Фаэтона… но как? Что он мог сделать, кроме как считать камни и приливы, слушать детское пение на рассвете и ждать? Орах закрыл глаза, и в надетом на него железе не осталось ничего человеческого: со скрежетом опускаются на забрале металлические веки, и на разум оползает сон…

– Спокойной ночи, Орах.

Военачальник попытался вскочить, но панцирь не слушался, а железные веки не открывались. Внутри шлема было темно – ловушка! – и молчание вокруг. Нет, не молчание – тишина; Орах умеет отличать одно от другого. Оглушает это отсутствие звука снаружи, только дыхание шипит в щелях шлема. Пока жив, надо скорее подняться. И вот Орах, недавно висевший на Древе коронации и переживший свидание с посланником змеиных наездников, неуклюже встает: жалобно скрипят кожаные сгибы наколенников, но не подводит богатырская рука, помогает каменная стена.

– Где ты?

Тишина.

– Открой мне глаза!

Кто-то усмехается, но не понять где. Да что его рассмешило?! Орах развернулся.

– Что ж, если ты не нападаешь…

И опять слышна усмешка. Похоже, таинственный доктор не только имел власть над броней Ораха, но и перемещался беззвучно и мгновенно, не теряя дыхания, не тратя на перемещения времени – злой дух, не иначе. Орах вытянул руки: левую вперед, защитить сердце, а второй принялся шарить по сторонам, загребая воздух и сзади, и по сторонам. Наконец сзади нащупал стену и принялся двигаться к ней – надо прикрыть спину.

Сзади больше не усмехались, а руку военачальника твердо отвели в сторону: то, оказывается, была не стена, а кожаный нагрудник проклятого доктора. Орах снова повернулся лицом в ту сторону, где мысленно поместил врага. Теперь он знал: Делламорте – враг! Игры с противником – проявление злых намерений. Только сильный враг сначала будет щекотать свою жертву, и лишь потом убьет. Только сильный враг будет вести себя так с высшей властью в чужой стране. Недаром наездник послал Ораха к этому темному доктору: Делламорте – левая рука тьмы. Да только ли левая?..

– Да закатай тебя Жу…

Военачальник не успел договорить: кто-то легко подцепил металлическое веко его шлема и нетерпеливо дернул вверх: оказывается, механизм просто заело. Взор пленника, выпущенный наконец из душного загона тьмы, с разгона ударился в фигуру пришельца, качающего головой как будто неодобрительно, и сразу вслед за этим Ораха подхватило с земли и швырнуло в угол, словно никчемную рыночную сетку. Когда Орах пришел в себя от грохота покореженных доспехов, он увидел не только полутьму каменной полости, но и проклятого Делламорте, сидевшего в кресле, непонятно откуда взявшемся в пустом Стабе. Кресло было под стать Стабу – с высокой острой спинкой в форме лезвия, темное и бескомпромиссное, а сам доктор и вовсе, казалось, поглощал свет. Только тускло отблескивала серебром матовая маска на его лице, да возле пояса разок поймали свет насечки на рукояти кинжала. Оба молчали. Чужак, похоже, был готов молчать, пока не обратится в камень. Военачальник собрался и встал. Снова заскрипели кожаные сочленения лат, когда он склонился перед приезжим в приветствии.

– Доброй ночи, доктор.

Доктор упреждающе поднял руку, как будто должен был сообщить что-то очень важное.

– Я не играю со своими жертвами, – сказал он весьма холодно, так, словно что-то из происшедшего задело его больше, чем он сам желал признаться. – Более того, сама концепция «жертвенности» мне неприятна и чужда.

Орах молчал, не зная, что на это ответить. Подумав, он прибегнул к заученной формуле военной учтивости, которую, правда, доселе ему использовать не приводилось:

– Военачальник поселения Рэтлскар свидетельствует почтение… доктору Делламорте и сожалеет, что им привелось встретиться не как друзьям, но как врагам…

Тут он замялся. Дальше тому, к кому он обращался, почему-то полагалось сказать: «Пускай Ваэт рассудит!» (эту часть Орах никогда не понимал: кто такой Ваэт и почему он должен что-то рассуживать?), но было бы странно ожидать от визитера продолжения, да и вообще прозвучало это смешно – какой из него враг черному человеку в черном кресле? Однако напротив пробормотали на непонятном языке, но вполне отчетливо:

– Væt lexetlum![124] – и, усмехнувшись, одобрительно покачали головой. Никаких действий за этим, впрочем, не последовало, и Орах понял: ни статус, ни формулы ему тут не помогут, надо терпеть. Может, человек в серебряной маске был из тех краев земли, где не принято стоять перед правителями, а может быть, еще что… Как бы то ни было, Орах не хотел больше летать по Стабу и унизительно стукаться изнутри о собственные доспехи.

– Я пришел… – начал он осторожно, но был остановлен нетерпеливым взмахом руки.

– Мне известно, зачем ты пришел, – заявил Делламорте, – все мы, включая гибрид человека с угрем, присутствовали на твоей увлекательной коронации.

Орах поднял забрало – оно мешало ему смотреть на Темного доктора изо всех сил. На секунду ему захотелось снять вообще всю тяжелую сбрую, стать голым, теплым, безгрешным и неопасным младенцем.

– Тогда ты знаешь, – сказал он одновременно смело и жалобно, – о том, как сложно мне и моей семье.

– Знаю. Но что же, Равный Древу военачальник полагает, что скромный бродячий лекарь поможет разрешить его семейные сложности? – Доктор укоризненно поцокал языком и продолжал: – Вряд ли, мне нет дела ни до них, ни до семьи военачальника, ни до самого военачальника, ни до его Древа и тем более до равенства.

Так неожиданно щедро обозначив свою невмешательскую позицию, Делламорте закинул одну длинную ногу в высоком ботфорте на другую не менее длинную ногу, обутую точно так же, и устроился поудобнее. Из всего происходящего почему-то именно одинаковые ботфорты поразили военачальника больше всего: обеспеченные люди ценили в одежде асимметрию; даже в заморских землях, по слухам (и откуда только берутся эти слухи?..), в моду вошла пришедшая из Рэтлскара искусственная хромота, достигаемая разностью в высоте каблуков… Может быть, Темный доктор не относился к обеспеченным людям, потому и путешествовал, охотясь за гонорарами? Орах так незаметно, как мог, оглядел «собеседника». Но нет: хоть на том и одежда, и снаряжение – все было не такое, дело было не в деньгах – одеянием доктор, пожалуй, не уступал самому Ораху. И все-таки попытать счастья стоило.

– Я заплачу тебе, – предложил военачальник с хитрым напором. – Отдам все, что у меня есть. Камни, металлы. Плоды.

Реакции не было.

– Отдам наших мертвых и живых, – продолжал Орах неожиданно для себя.

Но Делламорте молчал, излучая скуку.

– Корону, – пробормотал Орах сквозь зубы.

Кажется, теперь доктор заинтересовался: локоть его левой руки нашел подлокотник, рука подперла голову, а правая уперлась в бедро в опасной близости от кинжала.

– Даже корону? – удивился он.

Орах подумал долю секунды, и вдруг в течение этой доли на него опустилось невесть откуда взявшееся осознание бесконечной, тектонической усталости, видимо, копившейся поколениями военачальников до него… «Как же мне надоел этот Рэтлскар, – подумал он печально как будто не свои мысли, – здесь совсем нет ни воздуха, ни простора, и все какое-то выморочное». Вслух же он воскликнул катартическое:

– Да!

– Ah.

Издав этот странно-окончательный звук, всадник погрузился в задумчивость. Через какое-то время рука, подпиравшая голову, опустилась на подлокотник, и вторая рука последовала ее примеру. Человек в маске откинулся на спинку кресла и вздохнул:

– Полагаешь, настали «последние дни», Орах? Спешишь переложить свои… организационные «сложности» на спасителя Рэтлскара, явившегося ниоткуда низачем нипочему, совершенно так, как записано в Sar? Это. Большая. Ошибка. – Глаза под маской закрылись. Всадник продолжал медленно, будто засыпая: – Спасай сам своего сына, военачальник… и свой город тоже, и свою жену, и своих глуповатых людей. А меня оставь в покое, не то причиню тебе зло.

Но Ораха было не сбить: он узнал Темного человека на вороном жеребце. В Кодексе было записано: острову надо ждать избавителя. Будет на нем одежда цвета ночи; таких тканей нигде не делали, явится он на вороном жеребце, лицо будет закрыто серебряной маской, и лучше никому не заглядывать под нее…[125]

– Хватит.

Это Делламорте с досадой положил конец мысленным рассуждениям Ораха. Орах вздрогнул.

– Я хотел бы пригласить тебя в свой дворец. Здесь не место такому великому преобразователю, как ты, – рискнул он.

– Преобразователю? Ах да… – Видимо, доктор перевел что-то на свой язык. – Но в твоем мире всё крайне преобразовательно: в поясе кровь, в мостовых чешуя, и гора растет сама по себе. Быть здесь «великим преобразователем» даже странно.

Но рассуждения пришельца были Ораху непонятны, как и его сарказм. Поэтому он пошел ва-банк:

– Я ведь кое-что знаю о тебе, пришелец. Или ты думаешь, что свежеиспеченный военачальник совсем простачок?

Черный доктор поднялся из кресла, прошел в опасной близости от Ораха и остановился возле щели в камне, глядя наружу.

– Кое-что означает ничто, военачальник. Кое-ничто. Что бы ты ни знал обо мне, это не поможет ни тебе, ни городу.

– Ошибаешься, пришелец. – На фоне неба военачальник разглядел Делламорте получше. Плаща с капюшоном на нем не было, и видно было, что у него темные, довольно короткие волосы, едва достающие до плеч (по неведомой моде кос он не заплетал). Эх, не врал Кодекс, не врал. – Я знаю не только то, что насвистел сквозь бумажный нос начальник Трибунала: слухи о тебе бежали быстрее твоего коня, летели на крыльях.

Делламорте равнодушно пожал плечами:

– Слухи? Откуда бы слухам обо мне появиться здесь, мой гостеприимный Орах? Рэтлскар отрезан от Материка не только Пребесконечным океаном, но и теми странными метаморфозами, которые претерпевает время, пытаясь его преодолеть – пусть с неким жаром в кости, но безуспешно.

– Все так, – настаивал упрямый Орах, – и все-таки, даже если не говорить о старых легендах, которым уже сотни лет, и гости добирались до нас из мира за Пребесконечным океаном – кто как. В основном-то это были безумные крестьяне, и потому всего интересней путешественник, что явился ближе к заре Рэтлскара – четыреста или около того лет назад. Другие такие посольства нам неизвестны, зато этому учат в школе… История наша бедна событиями, как ты понимаешь и сам. Меня еще не было тогда, – почему-то прибавил он, чтоб снять любые сомнения в своей причастности к происшедшему. – Тот человек… был благородного рождения, судя по его речи и манерам, а еще у него был в услужении каменный урод, похожий на прямоходящую лягушку; Галиат как-то называет их, но я забыл это слово. С собой у морехода был удивительный гибкий переливающийся доспех.

Темный доктор помрачнел. Увидеть это на его лице было нельзя, но Орах как будто почувствовал, что его собеседник, напрягшись, ожидает развития, и продолжал:

– Тот человек рассказывал, что отправился с материка, ибо стал свидетелем и участником битвы, предрекшей ему конец света. Он происходил из города под названием Гамарт, оттуда же, откуда пришли первые сотни кораблей…

– Камарг, – машинально поправил Делламорте.

– Камарг, – послушно согласился военачальник и продолжал торжественно: – Он рассказал о воинстве Ордена, состоявшего из многих тысяч всадников, закутанных в тьму; о том, как войско это, ведомое черным князем с серебряным лицом, встало у стен дотоле неприступного Гама… Камарта и держало осаду тысячу ночей, а затем вошло в обессиленный город; и о том, как отвратить их необоримое наступление удалось лишь благодаря вмешательству солнечного бога, чей облик был прекрасен, как цветок зари.

Что-то произошло в каверне: стало совсем темно. Орах замолчал. Было совершенно тихо: не было слышно ни шороха листьев, ни цоканья одиноких капель, ни шмыганья заблудившейся мыши, ни даже шелеста привычных волн.

– Значит, многие тысячи всадников состояли в Ордене, и тысячу ночей стояли они под стенами Камарга, и бог-защитник был прекрасен, как цветок зари? – спросил у него голос над самым ухом. Голос был очень спокоен и как будто даже весел, но слуху Ораха в этом спокойствии и веселье открылась внезапно трещина, наполненная кипящим гневом, и он отпрянул.

– Д-да, – ответил он.

– Ха-ха. Что ж, продолжай, – велел голос с недобрым любопытством. Ораху не очень хотелось заканчивать: почему-то ему показалось, что по окончании его истории его могут убить, но выбора уже не было.

– Гость рассказал, что руководил обороной сам, ибо его визири оставили его и даже рекомендовали ему сдаться. Но это уже не столь важно. Важен тот царь с серебряным лицом…

– Рекомендовали сдаться? Интересно. А как звали этого «гостя»? – прервал голос.

– Вся эта история в Полотняной книге носит название посольства Тарна, – отвечал Орах, – ибо так называл себя этот путник, а его каменного слугу звали длинным и непонятным именем, которое я не помню.

– Если я воспроизведу это имя, – поинтересовался голос, – ты сумеешь узнать его?

– Не уверен, – пробормотал смущенный Орах.

– И все-таки давай попробуем, прежде чем разговаривать о луноликих царях, – с обманчивым дружелюбием предложил темный гость. – Ниегуалла…

– …тэмар! Тэмар! – закричал Орах, так обрадовавшись, как будто всей его семье гарантировали безопасность и беспечное житье до конца дней. – Точно так: Ниегуаллатэмар. И было у него еще какое-то короткое имя…

– Значит, Танкредо и тарн, – пробормотал Делламорте, отходя от Ораха. – What an unlikely company[126].

В пещере забрезжил свет, и военачальник Рэтлскара ненадолго потерял сознание, а всадник принялся за работу. Орах наскучил доктору – ему захотелось провести какое-то время tête-а-tête со своими мыслями и… прогуляться по ночному городу. Поэтому, избавив военачальника от железной одежды, он подтолкнул его в свое неприветливое кресло и заботливо закрепил в нем: не с помощью «преобразований», а по-доброму (вернее, по-недоброму), вручную, мохнатой, колючей и жесткой веревкой из города Локамбия, где ему пришлось как-то двух человек вылечить, а одного на голову укоротить. Орах за всеми этими приготовлениями пришел в себя и, прохрипев что-то, счел за лучшее замолчать и предаться размышлениям о том, чего ему предстояло ждать теперь: второй раз за несколько дней он оказывался привязанным, но теперь уже не в ритуальных целях и не посреди благоговейного моря подданных, а в темноте, наедине с безумцем, к которому он сам и пришел за помощью… Эх.

Увидев, что связанный очнулся, Делламорте обошел кресло, обозревая плоды своих трудов, легко поддел носком ботфорта нагрудник Ораха, подвинув панцирь поближе к наколенникам, налокотникам и остальному металлу, снятому с правителя, отошел к стене и прислонился к ней, разглядывая своего пленника и удобно скрестив руки на груди.

– Зачем?.. – прошелестел Орах сухой гортанью, сделав, видимо, из приготовлений Делламорте какие-то драматические выводы. – Я же сам предложил тебе все, включая корону! Неужели тебе так уж важна тайна этого Ордена и всех твоих всадников?! Я ведь рассказал тебе об этом для того лишь, чтоб показать: и я знаю о тебе кое-что…

– Всё, что рассказывают люди, проплывшие полземли, – назидательно сказал Делламорте, – нужно делить на тысячу или две. Так что, мой дорогой военачальник, хоть ты и знаешь обо мне больше, чем можно ожидать, ты все же не знаешь ничего. Но твоя история вдохновила меня, и мне захотелось прогуляться, осмотреть заброшенные рыбачьи ходы в скалах Мастго. Буду к утру – это совсем скоро, а ты пока повиси и подумай.

Делламорте поднялся и куда-то исчез, но, как оказалось, ненадолго: он быстро вернулся в маске и плаще и заботливо перевернул военачальника вместе с креслом вниз головой, словно был тот укреплен в воздухе на каком-то невидимом подвесе: теперь Орах как будто молился, да только уж в очень неудобной позе. Доктор же нарисовал вокруг поверженного правителя куском белого камня линию, сомкнувшуюся в безупречное кольцо, подумал, стер небольшой участок с вершок шириной и поставил за кругом стакан с водой. Затем он ушел.

7. И снова змеиные наездники

В дальнем конце пустынной темной улицы на укутанном золотой листвой дереве бесшумно покачивался шарообразный фонарь, светивший изжелта-фиолетовым светом. В середине мостовой рывком сдвинулась крышка люка в форме восьмерки, сделанная, как и вся мостовая, из мутноватых стеклянных полусфер. Откуда-то снизу появился гексенмейстер Делламорте, оглянулся и поднялся на поверхность. Одежда магистра подозрительно мокро отсвечивала в свете фонаря. Он проговорил что-то неприветливое на неизвестном языке и собирался было уже потратить некоторые усилия на то, чтобы высушиться, но почему-то передумал.

И тут приезжий доктор во второй раз после рассветного пения детей столкнулся в Рэтлскаре с музыкой – эта напоминала переливы своевольной флейты. Мелодия не имела сюжета и последовательности и звучала словно ради процесса, замысловато изгибаясь в минор сбивчивыми дискомфортными пассажами. Определить источник мелодии было непросто, но судя по всему, он перемещался где-то за домами. Помимо музыки слух мог различить и второй звук, менее приятный, – как будто по мостовой волоком тащили что-то тяжелое. Донесся низкий продолжительный лязг, и стало ясно, что это голос, произносивший слова на незнакомом языке.

Делламорте прислушивался к мелодии и звукам, бездумно поглаживая спустившуюся ему в ладонь ветку дерева. Листья отреагировали на поглаживание неожиданно: сначала опали листья, но потом на ветке почему-то пробились зеленые почки и розовые бутоны соцветий. Магистр с изумлением взглянул на ветку, нарушившую единственный данный Рэтлскару Жуками сезон, проверил что-то на поясе и отошел в тень, обратив внимание в сторону лязга, голоса и флейты. Низкие тягучие звуки доносились теперь со всех сторон. Какие бы существа ни издавали весь этот шум, было ясно: они о чем-то условливались. К прежним присоединился еще голос, потом еще один, и вскоре всадник оказался в невидимом кольце. Тогда он надел маску и попытался разглядеть источник звуков. Музыка достигла промежуточной кульминации и там, на гребне неопределенности, зависла.

Из темноты переулков появились наездники. Огромные тела их змей, уродливо толстые в середине и сужавшиеся к хвосту, были увенчаны плоскими слепыми головками, сами же наездники сидели прямо на горбах, свесив полы хламид набок. Змеи поводили рылами, издавая звуки, похожие на мелодию флейт. Наконец стало понятно: это жесткая чешуя змей выдирала полосы из мостовых, имитирующих ту же самую чешую. Стало ясно, и куда пропадали люди, имевшие неосторожность остаться без крова до наступления ночи. Непонятно оставалось одно – что собирался делать с этим всем доктор Делламорте. Он тем временем дотянулся правой рукой до ножен за спиной и извлек из них прямой меч с алым камнем в рукояти.

– Надо было вынуть эту затычку и не спешить вылезать на поверхность, – тихо прокомментировал всадник сам себе, имея в виду, видимо, оставшиеся за кадром приключения в скалах Мастго, куда он отправился, взяв в плен военачальника.

Один из наездников спешился и, подойдя к поднявшей шею змее – пародии на лебедя, поднес одну руку к ее пасти, а другой стукнул по голове. Змея выплюнула ему в ладонь что-то яркое и светящееся, и наездник поднес ладонь к лицу, а когда свет пропал, заговорил низким маслянистым голосом:

– По лагерю Рэтлскар запрещено ходить ночью. Разве ты не знаешь?

– Старые друзья! – обрадовался приезжий. – Нет, не то чтобы я знал об этом из первых уст. Но поздно: я прошел по лагерю Рэтлскар ночью и, кажется, пока никого не убил.

Наездник кивнул, но его голос теперь почему-то донесся сзади:

– На острове никого не убивают по ночам. Именно потому, что…

Тут продолжил другой наездник:

– …по лагерю Рэтлскар запрещено ходить ночью. Ты пойдешь с нами. Мы напитаем тобой подземное железо.

– Вот еще, – продолжил Делламорте так же ровно и даже более скучным тоном, чем прежде. – Никуда я с вами не пойду: день смирения в моем календаре значился позавчера и был отведен под посещение местного Трибунала. Питайте свое железо печенью и гречневой кашей.

К этому времени концы плаща Делламорте – они уже некоторое время растягивались в стороны – достигли земли и теперь хищно подергивались, напоминая кожистые крылья с крючками на выступающих концах. Более того, теперь, когда отступать было некуда, он решил все-таки не жалеть магию и высушить одежду – провел рукой по лбу и произнес две сердитые фразы.

С наездниками тем временем произошла еще более резкая и пугающая метаморфоза: они обняли руками змей, да с такой силой, что будто срослись с ними, полы же их одеяний при этом порывисто задрались вверх, образовав по два мясистых серо-розовых перепончатых крыла. Обнаружилось, что под хламидами ничего нет, и получились несуразные и гадкие существа – гигантские толстые серокрылые змеи. Существа поднялись в воздух, напряженно дрожа хвостами.

– Требуется подчиниться змеиным наездникам, – назидательно провозгласил последний из говоривших, и земля вздрогнула, когда крылатые существа принялись пикировать на гексенмейстера.

Однако атакуемый, не двигаясь с места, поднял меч и несколькими экономными движениями снес головы двум летающим врагам, лестными словами вспомнив лучников Камарга, атаковавших в полете куда более эффективно. Затем, с шелковистым свистом разрезав воздух, он ломаным зигзагом поднялся вверх и вбок и уселся на змею верхом.

– Значит, вот какая тут у вас сказочка, – с мрачным весельем прокомментировал доктор. – Похоже, если я перебью вас, на острове не останется ничего интересного. Жаль!

– Всех не перебьеш-шь, – прошипела змея, на которой сидел Делламорте, – ос-ссновные-то всё-оо наблюдают.

Всадник отвесил змее увесистый подзатыльник, а затем, быстро оторвав от плаща широкую серебряную полосу, взнуздал рептилию, едва увернувшись от змеиных зубов, хотя один ядовитый клык все же успел прочертить царапину на его приоткрывшемся правом запястье. В отместку снеся голову чудищу, пролетавшему справа, магистр сообщил:

– Донаблюдаются до того, что в Рэтлскаре не останется змеиных наездников. А мне не до них – меня ждут.

– Кто ш-шшдет? – спросила любопытная змея.

Не оставляя попыток смахнуть седока со спины хвостом, змея пролетела впритирку к крыше, чтобы ударить об нее всадника, но он вовремя перекинул ногу вбок, удержавшись лишь при помощи своих удивительных крыльев. Раздосадованный, Делламорте наклонился к безухой треугольной голове.

– Сбросить хочешь? – уточнил он. – Не советую устраивать тут мне гадючье родео. Знаешь, что бывает со змеями, завязанными в узел и кусающими себя за хвост? – Он пару раз пребольно хлестнул змею мечом плашмя и перехватил меч левой рукой.

Однако было уже поздно: от наездников, тем временем сформировавших на земле некое подобие пентакля, стали подниматься волны теплого дрожащего воздуха, несшего непреодолимую усталость. Змея Делламорте бессильно опустилась на землю и сложила крылья.

– Это смертельная слабость, – пояснила она и прикрыла глаза.

Музыка прекратилась, наездники замерли, и слышно было лишь тяжкое сопение змей. Похоже, вместе с ядом «смертельная слабость» проникла и в кровь Делламорте, потому что он не сделал попытки исчезнуть, а снял маску и, продолжая как мог внимательно наблюдать за происходящим, поднес запястье к губам, пытаясь избавиться от яда. Быстро жонглируя левой рукой, он спрятал меч за спину, выхватил кинжал, висевший на поясе и, накалив его без всякого огня, поднес лезвие к запястью, прижигая отравленный разрез. Не успел доктор закончить с самолечением, как в чешуе стеклянных полусфер раскрылся гигантский полыхающий глаз с вертикальным зрачком, глядящий прямо на него, и в зрачке этом, он готов был бы поклясться, ему увиделась улыбка. Но воздух уже наполнился детским пением, еще негромким, и наездники, услышав его, принялись прыгать прямо в зрачок, бесследно исчезая внутри вместе с ездовыми змеями. После того как в глазе скрылся последний всадник, он еще некоторое время для верности поразглядывал чужака, а затем со стуком захлопнулся. На месте глаза обнаружился старинный сундук, украшенный позеленевшими металлическими цветами. Магистр, не без облегчения проследивший за исчезновением противника, сжал и разжал пальцы на правой руке – они потеряли гибкость. Затем он приблизился к сундуку и рассмотрел цветы.

– Камелии? – в некотором замешательстве прокомментировал он. – Как же это все…

Не договорив, всадник натянул перчатку и принялся исследовать крышку. Вскоре одна камелия провернулась, и ему удалось открыть сундук. Внутри оказалось совершенно темно – как будто содержимым этого ящика Пандоры была тьма. Тут у магистра наконец подогнулись ноги, и он сложился, почти упав на землю.

– Нет-нет, – сказал доктор сам себе, – не стану запускать туда руки. Вдруг после всех этих гадов там внутри дополнительное… ведро скорпионов.

Однако на утреннем ветру темнота внутри сундука постепенно рассеялась, как мука из горсти, а на дне обнаружилась ветхая карта. Всадник достал ее и положил вместо нее свернутую бумагу, извлеченную из потайного кармана.

– В одном месте убавится, в другом прибавится, – по привычке разговаривая сам с собой, прокомментировал он, – может, этот мир и не знает о законе сохранении энергии, и все же… – Он развернул карту. – Ah. Как проплыть к Америке. Я жду вас, дорогие… нет, даже бесценные друзья.

Доктор захлопнул крышку и оперся на нее локтями, подперев голову. Затем с трудом поднялся, резко, но негромко свистнул. Вскоре из темноты бесшумно вышел вороной – такой же уставший и мрачный, как всегда. Делламорте утешающе потрепал его по шее.

– Ничего, ничего, мой далеко не старый друг, – сказал он. – Знаю, ты не любишь все это порхание, шипение… Размахивание. Поедем же, нас ждут.

Делламорте поднялся в седло, набросил на голову капюшон и снова как будто зарос маской.

8. Вопросы наследования

В воздухе за Стабом снова звучало детское пение. Когда последние ноты смолкли и заключительное «всегда-а-а-аа!» оборвалось, на остров упал свет. В лакуну на вершине горы он попадал скупо, но туда, куда попал, – вошел как нож. На пути его оказались и глаза Ораха, по-прежнему упиравшегося лбом в землю. Военачальника давило сверху тяжеленное кресло, а линия, ограничивавшая пространство вокруг, выглядела полузатертой и потускневшей, причем затертости шли снаружи: Орах не двигался.

Раздался быстрый и резкий звук, какой бывает, когда мимо проносится большая хищная птица, и снова воцарилась тишина. Через мгновение свет перед Орахом закрыло что-то темное. То был магистр искусств.

– И на исходе волн я умер и был перенесен на вершину Жучьего Холма, – монотонно бормотал Орах, – Жук разъял мое тело и поднял мое сердце в небо, чтобы посмотреть, будет ли оно сиять. Когда же сердце не засияло, он сшил меня нацело и прогнал пустым гулять в туманах за краем воды, а ставшее железным сердце опустил на ноге в море… там оно гулко потонуло и стало единым с другими сердцами, на которых бьется Рэтлскар.

Делламорте аккуратно развернул кресло – сначала набок, потом, проследив отток крови от лица Ораха и чуть выждав, возвратил в вертикальное положение. Затем он ушел и некоторое время отсутствовал. Вернувшись уже без плаща, сел на высокий табурет.

– Уж и не знаю, твое ли сердце такое железное или есть здесь иной смысл, – задумчиво проговорил он, – но с морем, да и со всем остальным, у вас непорядок. Что не отменяет основного вопроса.

Магистр взял с пола нетронутый стакан, выплеснул из него воду на камни, достал из очередного потайного кармана крошечный пузырек, подошел к Ораху и, разжав ему рот, вытряс на язык несколько капель. Затем аккуратно развязал веревку, удерживавшую военачальника в кресле, и вернулся на свой табурет.

– А может, и отменяет, если слишком много крови прилило в твою голову, – закончил он.

Орах помолчал, усмехнулся и принялся разминать руки.

– Вот так времена, – сказал он сонно, – военачальника взяли в плен, а он не боролся. Его связали, а он не сопротивлялся. Его перевернули вверх ногами и оставили… надолго, и тогда он не сделал ничего. Что же это? Впрочем, каков Рэтлскар, таков и военачальник. – Он покряхтел, а затем вдруг громко вскрикнул: – Унижение! Которое время сейчас?!

– Ну-ну. Давай-ка без лишнего самоуничижения, – недовольно отреагировал доктор. – Ты сопротивлялся как мог, просто у нас не было времени оформить это более драматично. А время тебе прекрасно известно: уверенное утро. Хочешь ли ты чего-нибудь, прежде чем мы продолжим разговор? Или ты ничего не хочешь? Тогда я отпущу тебя.

– Я хочу понять, какова роль Галиата во всем этом, – задумчиво проговорил Орах.

– Твоего летописца и придворного… преобразователя? – удивился Делламорте. Голова его кружилась после утренних приключений, и ему было непривычно тяжело концентрироваться. – Неожиданный вопрос… Но если только у него нет книги, где записано всё, особой его роли в событиях я не наблюдал – разве что он умнее прочих.

– Он осведомлен обо всем, что происходит на острове, – пояснил Орах и слабо пошевелил затекшими ногами, – а ведь Галиат довольно молод… – Оба помолчали, затем Орах беспокойно продолжил: – Скажи наконец, что нужно тебе от моего города? Откуда ты взялся? Разве ты не видишь, что и без тебя у нас довольно плеши?

– Двигаться легко, – непонятно отреагировал Делламорте, – останавливаться сложно. Для работы нужен по крайней мере стол. – Он протянул руку в сторону и положил свиток, извлеченный из кармана, на что-то деревянное. Затем, без связи с предыдущим, поинтересовался: – Почему в вашем языке так популярен звук «х»?

Сказав это, всадник вздохнул и покачнулся на табурете, после чего счел за лучшее опуститься на твердую землю, прислонившись к холодному камню спиной. Уперев пальцы в землю и с неудовольствием отметив немеющее правое запястье, Делламорте посмотрел на гостя-пленника.

– Послушай, Орах, – сказал он нетерпеливо, – давай-ка будем заканчивать: у меня много дел, и пришло время резюмировать. Итак, ты прошел коронацию, на которую явился гораздо более загадочный, чем умница-Галиат, змеиный наездник. Он украл вашего с Иценой сына…

– Это не мой сын!.. – закричал военачальник.

– Твой, твой, – нетерпеливо прервал его всадник. – В прошлый наш разговор я уже назвал его твоим сыном, но ты был слишком увлечен и не возразил мне… Кроме того, я видел, как ты смотрел на него на коронации. Ты не пришел бы сюда за помощью, если бы не верил, что в моих силах дать ее.

Орах хлопнул ладонями по бедрам.

– Гей, хе-сатеп! – воскликнул он обиженно. – Я пришел к тебе за советом, а ты связал меня и опрокинул! Так не поступают мудрецы, так не поступают герои; так поступают лишь… злецы! Я пришел к тебе с распростертым сердцем, с выпуклым позвоночником. А ты? Я даже не знаю в точности, кто ты и почему наездник смотрел на тебя!

– Прости, Орах, – коротко рассмеялся всадник. – Ты прав, я «злец», ни мудрецом, ни героем никогда не был и уж не сделаюсь. А чтобы твое сердце осталось распростертым, а позвоночник выпуклым, чтобы младенец вернулся к матери, а я мог наконец начать делать то, зачем пришел, нужно, чтобы ты ответил мне. Если Фаэтон – твой сын, а не сын твоего брата, где же тогда твой брат? И, главное, почему?

Орах хмыкнул, закрыл глаза и долго что-то бормотал, затем, видимо, решился:

– Хорошо же. Да, это мой сын. Что до брата… никакого Кэтанха и не было. Вернее, он был, но давно-давно. Еще когда мы были детьми. А потом он умер, и я решил, что стану обоими близнецами. Многие во дворце знали, конечно, но ты знаешь, как легко приучить людей верить в то, чего нет, если ты облечен властью. И так, хотя поначалу все было игрой, она затянулась не на один год, и я наконец решил, что смогу ею воспользоваться. Решил, что правитель Кэтанх станет жестоким, чтобы народ пожелал ему беспогибельного погребения под черным дном – а я-настоящий стану править после него так, что сердца будут сиять на меня вдвое сильнее. Ибо Рэтлскар уже сотни лет скован устоями, которым нет объяснения. Город привык слушать в прошлое и не ждать добра от военачальников. Я хотел разбудить его.

– Зачем? – спросил Делламорте скептически. – Что, мало тебе смиренных товариществ, рыбохотства, мохнарей и древнего искусства мечевания, преподаваемого во внутреннем дворе замка, или тем более патрулей по ночам или заброшенных подземных ходов, что ты решил «разбудить» еще какое-нибудь лихо себе на голову?

Орах подавленно молчал.

– Благодарю тебя за правду, военачальник, – продолжил черный доктор. – Но ты загнал себя в жестокую ловушку. Я-то думал, в двойниковости правителей кроется какой-то смысл – что были в вашем прошлом какие-нибудь братья-Диоскуры[127], неразлучные на земле и на Олимпе… А оказывается, ты просто задумал сыграть на контрасте. Что же ты планировал сделать затем?

«Систематически недооцениваю волю этого мира к продолжению существования, способность придумывать историю и проживать ее с уверенностью и чувством, – думал Делламорте с досадой. – Сейчас выяснится, чего доброго, что он и сам собрался построить корабли, погрузить на них все население и отправиться на поиски обетованной земли».

– Отправиться вперед, – тут Орах, как бы в иллюстрацию своих слов, выбросил вперед одно плечо, – ибо мало кто понимает, что происходит в Рэтлскаре. Никто не задает вопросов, все лишь продолжают покорно и тупо исполнять отведенные им роли. Потому-то мне и нужна была осознанная преданность – чтоб люди шли за мною без сомнений и сожалений, как за первым военачальником. Я намеревался оставить Рэтлскар и отправиться на берег – всем, всем без исключения. Вылазки бывали и раньше, но все они оканчивались ничем, поэтому я и решил, что уведу весь свой народ. Мы не смогли бы переплыть океан, не смогли бы и уйти под землю. Нам оставался только один путь… И хорошо, что ты пришел вести нас по этому пути: я доверяю предводительству всадников больше, чем себе, хоть и не знаю, кто они.

Делламорте прикрыл глаза и слегка ополз по стене, как будто засыпая. Нахмурив чело, Орах смотрел на собеседника, тот же слушал рассказ, не меняя позы, и лишь ближе к концу все же открыл глаза.

– Все это тайное знание, военачальник, – отозвался он утомленно. – Что было с всадниками… что стало с всадниками и кто остался из всадников… кто такие всадники. Если ты уверен, что я носитель ордена, и если ты хочешь, чтобы я принял участие в происходящем, если хочешь понять, что к чему в твоем мире, – обращайся. Всадники выполняют задачи. И берут плату.

– Пусть так, – сказал Орах упрямо, – я заплачу по справедливости… Я хочу победить змеиных наездников. Хочу понять, на чем стоит Рэтлскар и почему он возник здесь. Хочу, чтобы на моем правлении его история закончилась, ибо это место не для людей. Называй цену.

Делламорте наклонил голову, выслушивая заказ в глубокой задумчивости и как будто в печали.

– Что ж, лорд Орах, военачальник, равный Древу. Сказанное застыло в камне. – Он поднял голову, указывая рукой на стену, где «заказ» Ораха высек из камня буквы. – Впервые за историю ордена желание поручителя совпадет с платой, требуемой всадником: награда, которую я возьму, – конец истории Рэтлскара. Подтверди же это.

Орах взглянул в глаза магистра искусств и увидел в них блеск далекого, непонятного ему интеллекта. Только тут он осознал, что они с Делламорте могут понимать конец истории Рэтлскара по-разному. Но отступать уже было поздно.

– Я подтверждаю это, – сказал Орах через силу.

– We have terms[128], – ответил доктор Делламорте.

Буквы в камне вспыхнули глубоким красным светом.

9. Добрый Доктор Делламорте

– Не чувствует.

– А здесь?

– И здесь не чувствует.

– А так?

– …

– Что – «…»?

– Ахм…

– Что это значит?

– Чувствует.

В странных нарядах щеголяли богатые дамы Рэтлскара. Платья были пышные, но с прожогами и разрезами, выполненными специальными мастерами из смиренного товарищества портнейших. Сейчас военачальница леди Ицена лежала лицом вниз на жестком деревянном ложе, спрятанном под один только покров в виде сети-кольчуги, как у самых первых лейтенантов. Не то чтобы на дереве да на кольчуге должна была возлежать военачальница, нет… просто доктор Делламорте явился в замок, будто то была его собственная резиденция, проехал коридорами верхом, не пригибаясь (своды как будто из страха приподнимались над ним!), оставил жеребца возле дверей хворавшей Ицены и… спасибо, что не вышиб дверь ударом ноги. Чего только не ожидали от него после событий последних дней! Но доктор сказал просто: «Лежать на жестком», – и Ицена незамедлительно и плавно опустилась на полку деревянной кровати, а перин не стало.

Сорочка Ицены тоже была изукрашенной. Голубой наряд с искусно обшитыми красно-коричневым следами огня и сине-зелеными ранами разрывов ничего не открывал. Военачальница была дамой пышной, и при желании что-нибудь можно было и открыть, но искусство портнейших состояло именно в этом: они делали костюм, а не неприличие. Вообще же Ицена и Делламорте составили прекрасную пару «врач-пациент»: военачальницу нимало не смущала плоть, проглядывавшая в разрезах и прожогах, а Делламорте было бы только интересней, если бы и сама болящая, а не только ее ночное платье, состояла из прожогов и разрезов.

– Ишемический инсульт, – пробормотал врач про себя, и мы его поняли, но не поняла военачальница: подобных сочетаний звуков в ее языке не было.

– Как ты сказал? – слабо переспросила она.

– Каша во рту – афазия, правый зрачок расширен, ригидность мышц шеи и ног… Что? – Делламорте вспомнил, что перед ним есть и живой человек.

– Что ты говоришь, Всадник?

– Я говорю: перевернись на спину, леди Ицена, и подложи подушку.

Все это было немедленно выполнено. Ицену приподняли в воздух, аккуратно развернули и опустили на место. Сверху сандвич из кровати, тонкого матраса и Ицены прикрылся легким одеялом.

– Разрезы и прожоги, – пробормотала Ицена слабо. – Мне полагаются разрезы, прожоги и кольчужное кружево.

Делламорте посмотрел в нездоровое синеватое лицо с умилением:

– Если ты настаиваешь, таким можно будет сделать твой саван.

Ицена закрыла глаза и молчала довольно долго. Затем ее губы зашевелились:

– Ты ведь никакой не доктор, да? Всадники знали только одно лекарство от всех болезней – быстрые острые предметы.

Недоктор поднялся, подошел к бойнице, обозрел площадь, где буквально прошедшей ночью соревновался со змеиными наездниками с применением быстрых острых предметов, отметил растущее посередине площади дерево и прокомментировал не оборачиваясь:

– Всему свое время, военачальница. Если бы понадобилось сделать тебе коррекцию порока сердца, мы говорили бы и о применении острой стали.

Рот военачальницы приоткрылся. Как бы медленно ни работал ее больной мозг, до нее дошло: Делламорте ее понимает, а она его – нет. Но Ицену это не взволновало: магистр, его слова, одежда, оружие, руки, голос, врачебные приемы – все это не принадлежало к ее миру, было слишком сложно и непонятно… и потому странным образом расслабляло. Военачальница для разнообразия почувствовала себя маленьким ребенком, которому не приходится слишком сильно задумываться о том, что у него будет на ужин. А вещей, принадлежащих ее миру, привычных, было по-прежнему достаточно – от детских голосов над городом до убийственного молчания ночью, от пропахших померанцевой цедрой хлебцев в форме восьмерчатого щита до сонного причмокивания ребенка… Незаметно для нее самой потекли слезы. Доктор, как будто услышав их неслышное движение, с досадой отвернулся от бойницы, словно прерванный в середине чрезвычайно увлекательного размышления.

– Ну-ну, – вымолвил он тоном, в котором сочувствия было, пожалуй, не больше, чем в пузырьке с эликсиром, которым он совсем недавно напоил Ицену, – полноте.

Ицена уже подвывала.

– Я вижу его, – сказал Делламорте мечтательно. Мечтательный тон прекрасно сочетался с его любимой «наблюдательной» позой и ничего не выражающим взглядом, ощупывающим лицо военачальницы. – О да. Твой сын играет железными кубиками, сидя на зеленом ковре, и около него нет ни одного наездника.

Ицена замолчала. Магистр тихо вздохнул, посмотрел на свою правую ладонь, дождался, пока на ней соткется из воздуха серебряная маска, и через секунду над Иценой уже наклонился не терпеливый доктор, а Всадник – даже рукоятка меча поглядывала из-за его плеча, как будто говоря: «Поехали, мы здесь уже не нужны». Доктор поставил на одноногий столик у ложа Ицены еще один пузырек:

– Выздоравливай, военачальница. Жители поселения Рэтлскар, знать и простолюдины равно должны быть счастливы, когда твой муж отдаст мне плату. Времени мало.

10. На гребне волны

Наступил очередной вечер. Придворный мудрец Галиат поджидал «его» за стенами, на пятачке берега, в причудливой машине с рычагами. Он курил тонкую дымящуюся палочку (выглядело это так, будто он держал во рту благовоние) и задумчиво бормотал что-то о том, что «он» скорее всего поедет другой дорогой и что «такие, как он», вообще перемещаются отдельными дорогами. Тем не менее мудрецу оставалось лишь ждать, и Галиат, усмехаясь бесцельности своего предприятия, все-таки не двигался.

Тут на дороге, идущей от дворца к убогой, десятилетия назад разрушившейся пристани, появился доктор Делламорте. Как только вороной миновал ворота, стерегущие «пищевой ход», за ним поспешно упала решетка, вгрызшаяся в землю полукруглыми серпами. Всадник в плаще с низко опущенным капюшоном приблизился к машине Галиата и миновал его. Возле воды жеребец остановился, а всадник продолжал сидеть, как сидел, с опущенной головой. Мудрец выбрался из своего транспортного средства и подошел к фигуре на лошади.

– Доктор? – окликнул он всадника. – Это Галиат. Хранитель церемоний.

Капюшон немного повернулся в его сторону.

– Приветствую тебя, Галиат, умнейший из островитян, – ответил Делламорте глухо. – Ты поджидаешь волну?

– Нет, – отрицательно покачал головой мудрец. – Обитатели Рэтлскара не пересекают канал – там змеиная болезнь и непонятно что. – Он хмыкнул. – А ты ждешь волну?

Всадник будто нехотя спешился и отпустил жеребца щипать траву на обочине.

– «Непонятно что» – по ту сторону акведука, – отозвался он. – А за проливом, как это ни неприятно, – континент. От континента приходит волна, приносит вести и редкие специи для двора военачальника… свежий воздух, наконец. Я жду ее, да. Жду волну.

Галиат взглянул на Делламорте, впервые осознав, что тот явился из-за акведука.

– Э-э… да, это правда… – замешкавшись, согласился он. – Ведь ты пришел с той стороны, первый на моей памяти. Что там? Ты и правда Всадник, один из Ордена?

– Это далеко не самая интересная загадка из тех, что нам надо решить, – отвечал магистр странным отсутствующим тоном. – Для тебя на той стороне акведука нет ничего, а для меня – ничего интересного. Поэтому отвечу: никакого Ордена нет и никогда не было: это всего лишь слух, очень давно пущенный мною. А то, что я Всадник, видно из того, что я езжу верхом. – Помолчав, он продолжил упрямо, как будто пытаясь заполнить лакуны в картине мира:

– Змеиная болезнь связана с наездниками. Расскажи мне о них, что знаешь. – Он откинул капюшон и посмотрел на Галиата сквозь прорези маски.

– Ордена нет? – переспросил Галиат, как будто запаздывавший в диалоге на реплику. – Как нет? Может, его никогда и не было?

– Наездники, Галиат, – напомнил Делламорте.

Галиат вздохнул и признался:

– Я не просто их видел. Я был одним из них.

Заявление мудреца заинтересовало доктора.

– Расскажи, как ты «был им», – попросил он. – Полагая, что в наездниках нет ничего человеческого, я лишил парочку… десятков из них жизни… – или что там движет ими – без особого сожаления.

– Я и сам не все понимаю, – признался Галиат. – Я всегда безвыездно жил в Рэтлскаре и был хранителем его традиций, но при этом значительную часть своей жизни провел в роли их советника. – Летописец рассмеялся. – В какой-то момент я вовсе перестал различать настоящее и вымышленное. Поселение не ждет ничего хорошего, и поэтому я рад видеть члена Ордена, да еще уцелевшего после столкновения с наездниками! Но всадник уезжает? Значит, с ним уходит моя последняя надежда понять!

– Роль советника? – задумчиво переспросил гексенмейстер. Что-то в его головоломке не складывалось воедино. – Не переживай, мудрец: всадник никуда не денется, пока не найдет лекарства от «почему»… Наездники, похоже, – некий коллективный разум, или коллективный неразум, что-то вроде вирусной инфекции. И вряд ли этой совокупности нужны твои услуги для нарушения пакта, заключенного после битвы с последним Жуком и первым военачальником. – Он небрежно кивнул через пролив на туманный берег континента. – Они бы с легкостью сожрали поселение и всех его жителей; косточек бы не оставили. В отличие, скажем, от вомбатов, ведущих ночной образ жизни, наездники деятельны и днем – мы выводим это из казуса на коронации. Боюсь, Галиат, ты либо продукт межвидовой селекции, либо… результат какой-то ошибки. Так вспомни же что-нибудь еще.

Делламорте опустился на камень. Галиат понимал все, что он говорит, включая «вирусную инфекцию» и «вомбатов».

– Что за дымящаяся тростинка была у тебя в руке, Галиат? – спросил магистр.

Галиат извлек из-под одежды пучок палочек и протянул доктору.

– Вот. Это надо поджигать и втягивать дым, – сообщил он и задумался. – Ты прав, никакое «начальство» наездников никогда не появлялось на нашем острове. Понять, кто забрал Фаэтона и куда его дел, невозможно.

– Тогда расскажи мне об этом железе. – Делламорте взял одну тростинку, кивком поблагодарив Галиата. – Ахх… Прекрасно, – признал он, повертев палочку в пальцах: – Один-ноль в пользу Рэтлскара.

– Под поселением находится что-то охраняющее людей, – сказал Галиат. – Какое-то железо, мешающее наездникам овладеть островом… Но ни в одной книге ничего вразумительного о нем не написано. Вопреки официальным хроникам, Лагерь был создан вовсе не при помощи змеиных наездников, а ведь на этой посылке держится весь уклад Рэтлскара, включая жукопротивные патрули по ночам. Город возник, потому что там, – Галиат указал через пролив, – люди сумели разбить змеиных наездников – почти всех. Но вернуться на землю предков они не могли: корабли были сожжены. Единственный человек, который мог бы построить новые, кто мог бы показать им путь назад… первый военачальник – привязал их к острову законом.

Галиат вздохнул. Делламорте по-прежнему разглядывал тростинку, не поджигая ее и не используя по назначению.

– «Привязал»? Видимо, именно тем железным канатом, что тянется до самого дна Пребесконечного океана, он это и сделал, – усмехнулся он.

– Первый военачальник был великим преобразователем, мастер Делламорте, – сказал Галиат серьезно, – как ты.

– Не сомневаюсь, – пробормотал Делламорте, которого здесь уже второй раз назвали великим преобразователем, и это начинало ему надоедать. Он поднялся и устремил взгляд на пролив.

– Что ты ищешь там? – спросил мудрец напряженно.

– Дорогу скарабея, – ответил магистр и повернулся к собеседнику.

Доктор осмотрел Галиата и поджег курительную тростинку, легко подув на нее.

– Хорошо, – сказал он. – Сейчас отправимся, о несчастный Галиат, только дождемся волны. – Он покачал головой и продолжил: – Многое в вашем мире для меня скучно, потому что я никогда не любил такие истории. Но многое непонятно. Например, откуда в мире, возникшем, как предполагалось еще совсем недавно, из закоулков моего собственного сознания, появилась столь долгая, многовековая история. Всадники. Орден. – Он коснулся рукой левой стороны груди. – Но это кончится. Будет счастливый мир. Так поставлена задача.

Галиат искоса посмотрел на гексенмейстера.

– Из уголков твоего сознания? Счастливый мир? Я не понимаю. Может, объяснишь?

Тут вода у берега забурлила и набухла, как бывает, когда из глубины всплывает большое тело. Из-под поверхности прямо у заброшенной пристани поднялась платформа. Галиат вернулся в машину, дернул за рычаги и, звонко хрустя железом, переместился на паром. Следом за ним и жеребец, выглядевший так, будто напрочь лишился жизненных сил, воспрянув, бесстрашно подошел к Делламорте – тот же взлетел в седло и перебрался на всплывшего железного монстра. Оказавшись на платформе, магистр, закурив наконец курительную тростинку, продолжил задумчиво:

– Галиат, представь себе замок, поколениями принадлежавший одной и той же… семье, – последнее слово почему-то далось чернокнижнику тяжело, и он проговорил его практически по слогам. – Основная часть цитадели была заложена родоначальниками: они планировали из этой твердыни управлять всеми сопредельными землями, и вложили в нее много души и сил. Потомки, уже не столь вдохновленные задачей управления, только меняли кое-где мебель да перевешивали шпалеры; возможно, разбивали там-сям газон, и даже до того, чтоб пристроить к замку крыло, руки дошли лишь у одного из них. Неудивительно, что последнему из рода – а он, предположим, захотел провести в этом сооружении электричество, – тяжело установить, что именно построил его отец, что – дед, а что – прапредок, от которого в этой истории осталось лишь имя.

– Все равно, – с уверенностью возразил Галиат, хранитель традиций (из всего перечисленного он не понял только «электричества», но и это его не смутило), – все равно камни будут разговаривать с ним и подчиняться его рукам, отвечать его замыслу.

Делламорте кивнул и выдохнул дым. Платформа некоторое время помедлила в видимости берега, и из нее вылетел ужасающего вида раздвижной телескопический хобот – покореженный, продавленный и траченный ржавчиной; на берег посыпались кривые ящики, какие-то корзины, сетки и свертки. Затем, выплюнув напоследок одинокий бумажный жгут, перевязанный бечевкой, хобот втянулся назад, и платформа, скрипнув, двинулась к далекому противоположному берегу.

– Так может показаться. Но в один прекрасный день наш наследник, приведя свой замысел в то дальнее крыло, оказывается перед запертой дверью без ключа и пароля – перед дверью, охраняемой цербером, которого невозможно ни приручить, ни одолеть.

– Случается и такое в старых домах, – охотно согласился Галиат, – ведь неизвестно, что за секрет скрывается за дверью. Не исключено, что его раскрытие чревато гибелью.

Делламорте посмотрел на книгочея с уважением:

– Разумное умозаключение. Однако на какие размышления может навести то, что в другой удивительный день мы обнаруживаем, что цербер уже не бросается на чужака с рыком, разбрызгивая яд и смерть, а, глядя с хитрым прищуром, лает лишь для видимости?

– Возможно… – Галиат задумался. – Возможно, секрет более не опасен?

Всадник покачал головой с тяжелым сомнением. Волны с удвоенной силой свинцово набрасывались на раскачивающуюся платформу, словно пытаясь остановить приближение магистра к заветному берегу, но привычный к качке жеребец стоял как вкопанный, и машина Галиата не двигалась, лишь поскрипывая замысловатыми шарнирами и сохраняя равновесие. Было холодно.

– Не думаю. Скажи, Галиат, знаешь ли ты о посольстве Тарна?

– Конечно, этому учат всех жителей военного поселения – из благородных семейств, конечно… Нечасто у нас происходят столь необычные события. – Галиат засмеялся. – Мы ведь позабытая провинция!

Делламорте кивнул.

– Ваша история близится к концу, летописец, и потому расскажу тебе, пожалуй, вот что… для протокола. Я единственный всадник. Это я все те всадники, о которых рассказано в ваших истлевших историях, и снова я все те «многие тысячи всадников, укутанных в тьму», о которых солгал приплывший тарн. Не было никаких тысяч, был я один, и он единственный знал об этом. Это я водил караваны, исполнял заказы и уничтожал правителей. Мир этот – дом, созданный моими предками, и это мой отец придумал остров, с которого отошла наша Волна. Я приходил сюда в поисках знания, но в какой-то печальный момент решил, что слишком много ядовитого плюща наросло на строении, перестал понимать суть вещей. И тогда решил уничтожить и суть, и вещи, пока они не произвел на свет нечто неконтролируемое. Это случилось, когда в стране тарна, прозванного Жестоким, меня убил… не до конца – его огненный бог. Ваш мир начал сопротивляться мне на равных. Нельзя дальше путешествовать в дурном сне. Нужно проснуться.

Галиат смотрел на Делламорте открыв рот.

– Единственный всадник? Убил не до конца? Но ведь истории о всадниках были уже в тех хрониках, что привезли в Рэтлскар, они старше даже, чем Замок-на-острове!

Платформа чуть успокоилась и теперь меланхолически рассекала волны, как будто с интересом прислушиваясь к разговору философа и практика.

– Чем можно удивить человека с таким лицом, как у тебя? – возразил доктор. – Полунаездника, живущего в мощенном стеклом городе, по ночам язвимого чешуей эфемерных крылатых змеелюдей? Знакомого с Трибуналом, его сундуками и их содержимым? Обитающего в месте, где нет ни весны, ни лета, ни зимы, и все… балансирует на грани фола? С железной пуповиной к морскому дну и подрастающей каждую ночь полой горой? Тебя удивляет встреча с человеком, который знает этот мир от начала? – Он довольно весело усмехнулся.

Галиат послушно выслушал перечисление.

– Но… да. Удивляет. – Он сделал неопределенный жест. – Ведь ты описал то, что существует в нашей реальности: поющие дети, Стаб, стекло, померанцы, военачальники… Но ведь всадники-то – легенда. И вот я узнаю, что был всего один Всадник, и это ты! А наш мир – плод сознания… твоего и твоей семьи… И наездники тоже?

– Это мне неизвестно, – отозвался Делламорте после паузы, и Галиату показалось, что он расслышал в его тоне, обычно чуть насмешливом, отголосок смятения. – Надеюсь, нет. Иначе я заслужил бы еще один орден. Контрольный.

VI. Четвертый берег

1. Первые находки

– What Power art thou,

Who from below

Hast made me rise,

Unwillingly and slow,

From beds of everlasting snow?

See’st thou not how stiff

And wondrous old,

Far, far unfit to bear the bitter cold

I can scarcely move, or draw my breath!

Let me freeze again…

Let me freeze again to death[129].

Такие слова произнес магистр, завидев приближающийся берег – зеркальное отражение зубастых скал Мастго. Узкая полоса пристани, усыпанная красноватой галькой, походила на язык дракона, змеящийся в зубастой пасти чудовища, – с этой стороны материк напоминал плод воображения средневекового картографа, который вознамерился испугать путешественника, решившегося доплыть до невозможно дальних краев. Однако невозмутимый жеребец лихо перемахнул на берег, и Галиат, дождавшись удара платформы о землю, так же бесстрастно направил агрегат в узкое ущелье, уходившее в глубь континента. Они продвигались в молчании – всадник впереди, мудрец за ним. Через некоторое время жеребец стал выказывать признаки волнения, принялся храпеть и попытался остановиться. Всадник заставил его пройти еще несколько шагов, но потом решил прислушаться и, спешившись, отпустил коня погулять, а сам в раздумье оглядел окрестности.

– Что случилось? – спросил Галиат, обеспокоенно дергая очередной рычаг.

– Мне известна дорога, Галиат, – ответил Делламорте, не двигаясь. – Я был здесь, довольно давно. В этом самом распадке. Здесь еще… стояла умело сработанная баррикада. – Он прошел немного вперед, осматривая ему одному заметные следы на камнях.

Галиат снова дернул ручку, решив, что на этом известия оканчиваются, и машина с хрюкающим хрустом устремилась вперед, но Делламорте не двинулся. Тогда мудрец со вздохом снова остановил агрегат, отчего из него со звоном вывалилась какая-то деталь, и уже собрался спросить, в чем дело, как вдруг осознал услышанное.

– Как?.. – осторожно переспросил летописец. – Был довольно давно? По делам?

Делламорте вышел из задумчивости и повернулся к спутнику лицом.

– М-мм?.. Вот именно. Здесь погиб последний и преславный Жук, – признался он, – прямо на этом завале. Ему я обязан своей малоценной жизнью. Дважды.

Галиат вылез из машины и подошел к всаднику.

– Жук? Тот самый Жук? – с благоговением переспросил он. – Во имя Которого всё? Он погиб… спасая тебя? – На лице мудреца отразился ужас. – О Жу… о… – Мудрец замолк и стоял молча, вслушиваясь в медленный и торжественный рев ветра, оборачивавшегося вокруг кургана толстой воздушной змеей.

– Описывать битвы довольно сложно, Галиат, – отреагировал всадник с прежней задумчивостью. – Кто кого когда спасал, не упомнить. Но Жук умер, а я нет. И дальше мне туда, – он указал вверх, в горы. – Теперь возвращайся.

Но Галиат, как будто не слыша его, опустился на колени и положил руки на землю. Он вспомнил фразу, которую сказал Ицене в ответ на вопрос, почему жители Замка-на-острове поклоняются Жуку, а не военачальнику: «Потому что Жук умер, а военачальник – нет». Так вот значит как.

– Земля здесь теплая, – тихо сказал он. – Интересно, каковы были эти Жуки? Не им ли мы обязаны… – Он погрузил руки в землю и, перебивая сам себя, воскликнул: – Здесь что-то есть! Твердое, теплое… почти горячее!

Торопливо разрыв рыхлую землю, мудрец откопал большое яйцо и благоговейно протянул его всаднику.

– Что это, доктор? – спросил Галиат.

Делламорте аккуратно сбил с находки землю и, приглядевшись, нехотя улыбнулся:

– Похоже, это будущий Жук. С прописной буквы. И правда, он был слишком хорош, чтобы не быть. – Тихонько постучав пальцем по скорлупе, созидатель вернул шар спутнику и отряхнул руки. – Забери его в город, Галиат. Я уже близок к цели.

Галиат снял плащ и бережно, как фарфорового ребенка, укутал будущего Жука.

– Значит, время Змеиных наездников подошло к концу! – торжествующе провозгласил он. – Пожалуйста, дай знать, когда победишь – пойдем сажать Жука вместе с тобой.

Мудрец сел в машину и, прощально подняв руку, другой дернул за рычаг. Хрустящий сочленениями агрегат неохотно пришел в движение – и вот силуэт конструкции, несущей Галиата, неспешно уменьшается, сливаясь с темными абрисами холмов и кустов, а затем остается только дергающаяся точка, направляющаяся к проливу. Прямо перед летописцем падало в середину вод солнце.

2. Змеиная равнина

Вскочив в седло повеселевшего жеребца, магистр двинулся дальше. Сократив кружной путь через скальные проходы, он проехал одному ему ведомой тропой через темный перевал и оказался на равнине. Пейзаж становился все более странным: равнину прорезали живые трещины, змеясь пробегавшие по земле, чтобы бесследно исчезнуть в траве. Всадник осмотрелся и увидел, что на полпути к горизонту возвышается среди высохшего вереска белая колонна, увенчанная небольшой платформой. Наверху, словно изображая ласточку, стоял на одной ноге совершенно нагой человек, лишь чресла его прикрывала ветхая повязка. Человек был лыс, а взгляд стремился вперед, туда, куда направлялся наш всадник. В довершение картины из верха колонны, как из факела, периодически вылетал столб огня, окутывая человека полностью, только отставленная нога продолжала торчать из пламени. Магистр подъехал и спешился.

– Что еще за пародия на китайскую культурную революцию[130]? – пробормотал он сам себе, а затем обратился к человеку: – Здравствуй, столпник.

– Здравствуй, имеющий десять лиц, хозяин загадочного поиска, отправляющийся за бесконечное море, наносящий тьму, восстающий из мертвых, ты, которого назвали Железным Сердцем, Дан Эх Кодор, перед которым бежали народы и раскрывались небеса, друг исходного Жука, – вежливо отозвался лысый человек.

– Вот так так, – слегка опешил Делламорте (в первый раз в жизни слышал он все эти прозвища). – Будь у нас чуть больше времени поболтать, поинтересовался бы, кто придумал «железное сердце». Не желаешь ли спуститься? Или ты что-то сторожишь?

– Я ожидаю свою гибель, – спокойно и радостно сообщил остолбеневший.

Всадник двинулся было дальше, но передумал.

– Что ж, и это достойное занятие, – признал он. – Но боюсь, ты можешь утомиться, ожидая в такой позе. Кто ты и как тебя зовут? Почему ожидаешь гибели и кто принесет ее?

– Я из верований, и зовут меня Лидерхард, – сообщил столпник. – Я Возникающий с последней волной. Время мое на исходе, меня захватили хозяева выжженной земли, капитаны гадов, змеиные наездники. Вскоре меня не станет, как и других. Так обновляются крови времени, – жизнерадостно заключил он.

– С волной? – переспросил Делламорте. – Понятно. Что ж, если это все, двинусь-ка дальше.

– Ветер несет тревогу, – устремил взгляд вперед Лидерхард и продолжил ровно: – Будь осторожен, победитель Онэргапа. И я был силен. Целые страны верили в меня, под моим знаменем флотилии рассекали волны, моим именем заклинали ветра. Опасайся царей Змеиной равнины. Все мы стекаемся к ним, из них расплетается дело мира, которое ты знаешь.

Дав Лидерхарду договорить исполненную намеков реплику, колонна, будто потеряв терпение, выплюнула столб пламени, разбросав вокруг вместо искр обрывки крики, а вместо света – языки тьмы. Черное пламя, в котором просияли звезды какого-то негостеприимного холодного измерения, охватило столпника, и путешественнику по равнине показалось, что к устам Лидерхарда прильнул силуэт, сотканный из космической мглы. В следующую секунду на месте всей картины осталась лишь горсть пепла. Делламорте поежился.

– Победитель Онэргапа? – повторил он. – Он издевается?.. И если под его именем флотилии рассекали волны, почему я никогда не слышал о нем?

Оглядев окрестности, магистр увидел на горизонте переломанное бурей воспоминание о роще и направился туда.

– Они все стекаются. Никаких шансов, – констатировал он и, свистом подозвав жеребца, который уныло плелся сзади, снова поднялся в седло. – Ну что, конь, – обратился он к своему безмолвному компаньону, – уточним насчет шансов?

Путь до рощи оказался короче, чем казался. Въехав в лес и миновав пару завалов и сидящих на земле пузатых желтых птиц с подозрительно скошенными глазами, гексенмейстер обнаружил в стороне от остатков тропы нового человека: он висел вверх ногами на сухом дереве. Человек был привязан к толстой ветке за лодыжку, но, пренебрегая неудобством, что-то деловито вырезал из деревянного бруска. Делламорте слегка наклонил голову вбок, разглядывая висящего.

– Тот был столпник, а этот явно Повешенный[131], – проворчал он недовольно и, вернувшись к «правильным голосу для общения», продолжил с улыбкой: – Здравствуй и ты, человек-груша! Скажи, как проехать к змеиным наездникам?

– Надеялся и я проехать к наездникам, – отвечал висящий тоном, рассчитанным на длинный безрадостный рассказ. – Долгими холодными ночами неутомимо продвигался я к их мрачной цитадели, затерянной во глубине вражеских равнин, и пал подо мною конь; я же, изусилившись, не предался унынию, как и надлежит всаднику, а продолжал путь, избегая открытых равнин и прячась в сени влажных дерев. То было давно.

Закончив свой лишенный кульминации рассказ, повешенный принялся грустно раскачиваться. Конь возмущенно заржал и даже встал на дыбы, но Делламорте успокоил его, заставив принять положение, присталое благовоспитанной лошади.

– Всадником? – уточнил он немного озадаченно. – Как же это ты был всадником, мне ведь известны они все. – Магистр помедлил. – Что ты мастеришь?

– Вырезаю маленьких деревянных людей. Потом заставлю их верить в меня и тем придам себе сил, – отвечал повешенный с философским осознанием того, что работа может не увенчаться успехом. Он сделал округлый жест: – Вот они. Ведь я Эхтани-Май, первый всадник, которого не было.

Тут магистр разглядел на сучьях целый выводок топорно сработанных фигурок, смотревших на висящего во все раскрашенные глаза.

– Ах вот как, – сказал он, спешиваясь. – Но что за Всадник без лошади? Возьми мою, и станешь настоящим Всадником. Никогда прежде не доводилось мне видеть всадников без лошади, висящих на дереве и вырезающих деревянные фигурки. – Многословие Делламорте отражало раздражение, вызванное аллегорически-бессмысленной сценографией, через которую он продирался.

– Они не оживают, – признал Эхтани-Май печально. – Но кто ты, добрый путник?

– Только преданно смотрят? – уточнил магистр. Он вздохнул, поднял голову и посмотрел вперед. Недалеко за местом встречи с Повешенным небо отчетливо заканчивалось. Тогда, потрепав жеребца по шее, гексенмейстер закинул поводья ему на спину, спешился и сказал:

– Я землемер, не столь добрый путник, сколь случайный пешеход. А тебе не пора ли «слиться со змеиными наездниками»? Отвязать тебя?

– Пешеход, смотри, – висящий указал на землю. – Солнце взошло, но ты не отбрасываешь тени. Почему?

Делламорте медленно опустил голову. Тени не было.

– Потому что мою тень не так хорошо воспитали, как меня, – размеренно объяснил он, – ей надоели вздорные беседы, и она ушла. – Он вновь посмотрел на висящего: – Если тебе больше нечего сказать, если тебе не нужна помощь и если ты не собираешься ни с кем сливаться, мне пора. День, знаешь ли, пламенеет[132].

– Я не хочу сливаться, – отозвался Эхтани-Май, подумав. – Но Змеиная равнина уже начала пожирать тебя, ибо ты не принадлежишь этому месту. Я поставлен здесь напоминанием, что всему наступает предел, последней линией, отгораживающей тебя от края известного. Они съедят вначале твою тень, а затем чувства, как съели твоих предшественников.

– Предшественников? – удивился Делламорте. Ему вдруг послышалось что-то выходящее за край космогонии даже этого странного мира, как будто на периферии сознания махнуло краем платка гигантское сомнение. – Что ж, до меня тут уже ходили караваны?

Вместо ответа повешенный согнулся, несколькими энергичными движениями обрезал путы на ногах, а потом упал, но не остался лежать на земле, а обернулся тенью. Вначале она не соответствовала позе Делламорте, но потом Эхтани-Май, что-то проскрежетав, расправил затекшие конечности и прикрепился к магистру.

– Пойдем… вперед, – прошелестела тень.

С трудом подавив желание отпрянуть, магистр сделал несколько шагов. Жеребец подошел к нему и, по своему обыкновению, ткнул в плечо носом. Гексенмейстер посмотрел на коня: тени не было и у него. Тогда доктор, не ожидавший найти поблизости висящую кверху ногами печальную лошадь, решительным жестом отослал своего самого верного союзника к берегу. Жеребец понурился, но, покачав головой пару мгновений в нерешительности, повиновался и галопом пустился прочь. Пеший всадник продолжил путь через бурелом.

– О Боже, – пробормотал он и окончательно взял себя в руки. – О Жуче! Скоро придется мне пожалеть, что родился на свет. – Тут преобразователь вышел на поляну. – Какая напрасная жертва, Первый Всадник, – обратился он к тени. – Я ведь умел не отбрасывать тени и раньше, а чувствами моими не накормишь даже синицу.

Магистр уселся на поваленный ствол, достал еще одну курительную палочку, покрутил в пальцах, поджег и вдохнул дым.

– Ну, давайте, наездники Змеиной равнины, – обратился он к воздуху с ленивой уверенностью, которой не чувствовал. – Я пришел.

3. О пользе потери сознания

Прошло время, тени сгустились, бурелом наполнился неприятным шуршанием и шелестом, а гексенмейстер глубоко ушел в свои мысли и не обращал внимания на окружающее. Тогда шелест стих, и перед магистром неторопливо соткалась из воздуха знакомая фигура: старик с витой палкой черного дерева; из его черепа по-прежнему торчали прямые рога. Неподалеку от места, где стоял старик, заканчивались и небеса, и земля, уступая место клубящейся серой пустоте, не имевшей ни текстуры, ни ограничений. Делламорте поднялся и отступил на шаг: именно этой встречи он не ждал.

– BINΣENT PATΛANT, – проговорил старец с неспешным удовлетворением. – Итак, ты все-таки явился, хоть и было тебе наказано оставить нас в покое. Прошел огнем и мором, обращая города в пепел, а их обитателей в воспоминание. Вот и хорошо. Хорошо, что ты дошел до пределов Змеиной равнины и потревожил ее правителей, поставленных охранять начало Заточения.

– Что? – спросил Делламорте и рассмеялся, не веря своим ушам: словно из фантасмагорического, уже привычного сна он, не приходя в сознание, провалился в кошмарный фарс, где главного персонажа все три действия принимали за кого-то другого. – Позади гигантский материк, бесконечный океан, – а здесь, видите ли, только начало какого-то… Заточения?

– Да, – со странной гордостью ответил рогоносец. – И ты должен простить нас.

Магистр молчал.

– Когда ты впервые занялся разрушением, мы не поняли твоих намерений: мы думали, что ты пришел закончить то, на что не хватило сил у твоих предков. Теперь мы понимаем, что ошиблись.

– Какие еще «вы»? Кто бы вы ни были, ваш хрустальный шар подернулся дымкой, – неприветливо отозвался всадник, отбросил курительную палочку и положил руку на рукоять меча. – Ваш рожденный ползать народ знает меня довольно давно. У самых старых на хребтах остались шрамы.

– Наш «народ» – это не змеиные наездники, – возразил рогатый старик, буднично постучав палкой по земле. – Нам они враги, как узнику враги часовые на стенах, а тебе, возможно, союзники. До них нам нет дела: чем скорее ты покончишь с ними, тем лучше. Зачем ты пришел?

– Мне – союзники? Что за нонсенс. Я пришел забрать чужого ребенка, взыскать старый долг и закончить дело о Фронтире, начатое очень давно. Ты хочешь мне помешать?

– Это в моих силах, – сказал старик и без дальнейших рассуждений метнул свою жуткую палку в Делламорте. Тот без усилия рассек ее пополам, когда обнаружил, что они превратились в проворных, скользких серо-черных змей. Он продолжал поражать их, но очень скоро понял, что змеи умножались, как головы лернейской гидры – с той лишь разницей, что новые появлялись и без его участия. Змеи сковывали его движения, опутывали конечности, причудливо переплетались и, образуя бесконечные живые веревки, заслоняли белый свет влажно шуршащими телами.

«Это тебе за детей эфестов», – подумал магистр, прежде чем окончательно потеряться во тьме. Видимо, он слишком долго верил в свое везение или ему действительно слишком долго везло. Видимо, мир, который он считал плодом своего воображения, был – как и его воображение – отягощен чем-то, в чем он не отдавал себе отчета, чем-то, о чем не смог или не хотел подумать. А может быть, то самое роевое сознание, что создавало «коллективный неразум» наездников, оказалось сильнее него. Система задалась целью уничтожить уничтожителя – не просто исторгнуть из себя, как в прошлый раз, а вытравить вовсе, и наконец-то собралась с силами.

…На другом конце мира, в другом мире, в другое время и в другой жизни существовала страна, ремесленники которой умели делать такие шары, поколениями вырезая узоры в одном и том же куске слоновой кости. Шары прокручивались друг в друге, их рисунок не повторялся, и цели в них не было никакой – только триумф трудолюбия и мастерства, игрушка для рук и праздного ума. Разглядывать такой бесконечный шар можно было до бесконечности: крутить его, нежить пальцы гладкостью слоновой кости, маленькой рукотворной вселенной.

Вот и этот шар переливался, черный – потому что только такой мог заключить в себя человека с черными глазами и волосами, одетого в черное. Его не было видно внутри. А может быть, его уже и не было там и он слился с переливающимися длинными телами, составлявшими шар. Нельзя сказать, что этот человек не заслужил заключения. Нельзя не признать: бывают такие заключения, которым любое существо, наделенное сознанием, предпочло бы смерть.

Многие верят, что можно победить ужас при помощи хорошо сфокусированного усилия воли. Будто бы достаточно твердо сказать кошмару: «Я не верю в тебя!» – или представить цветущий весенний луг с бегущим по нему рыжим ирландским сеттером, и порождения тьмы исчезнут. Спящий разум проснется, чудовищ унесет утренним бризом. И сколь бы ни был пригоден этот способ для обыденных кошмаров, в ситуации, где оказался наш герой, он не действовал. Винсент Ратленд сколько угодно мог полагать, что Ур – и особенно Рэтлскар – были созданы сознанием и подсознанием его семьи, а значит, «на самом деле» не существовали. Даже если это было и так – мало ли не существующих вещей, губящих людей так же легко, как мельничные жернова в труху перемалывают зерно? Никто никогда не измерял в диоптриях близорукость безответной любви, не поверял вольтметром напряжение бессильной ненависти. Но их жертв от этого не становится меньше, а ведь и в янтарном взгляде первой находят люди утешение, и в маслянистой черноте второй. Что ж говорить о целом мире, кто возьмется мерить его критериями реальности? И сознание, и подсознание созидателя были слишком сильны: изнанка его созидательного начала, его теневая сторона настолько исполнилась голодной тьмы, что грозила поглотить в этом инь-яне последний слабый лепесток белого света.

Гексенмейстер остался один, если не считать компаньонами сотни оплетавших его длинных тел, оснащенных ядовитыми зубами. Как просто упустить, отпустить сознание. Дать ему уснуть в холодном снегу, позволить отравиться ядом; не быть. Бывают кошмары, выход из которых через «не быть» представляется желанным, и это был именно такой кошмар. «Кажется, я устал, – скользнула предательским аспидом холодная черная мысль. – Во мне слишком много яда, и дело не в том, что не осталось крови. Не осталось воли».

В рукаве его не оставалось ни одного козыря. Ни убийственной музыки, ни возможности дотянуться до клинка, ни… ни одного светлого пятна, из которого можно было бы зачерпнуть силы, сознание.

«Похоже, инсургенты меня ничему не научили», – подумал гексенмейстер последнюю мысль и – перестал.

– Ты хотел видеть нас?

– Выходит, хотел.

– Что ж, вот и мы. Ты должен был погибнуть на равнине. На то и был расчет – послать тебя по неверному пути на верную смерть. Но тебя помнят, тебе верят и тебя ждут. Тень, этот прилепившийся к твоим стопам никогда не существовавший Всадник, спас тебя, как спасает символ веры.

– Ни спасать, ни ждать меня некому.

– Все, кто были с тобой, никуда не делись. Просто ты настолько привык все делать сам, что так и не научился оглядываться по сторонам. Но все созданное возвращается к своему создателю, всадник.

– Это не пугает меня.

– Почему?

– Потому что у меня есть разум, а все вы – лишь его кривое разбитое зеркало, его опиумный сон.

– Даже если так, чем это поможет тебе?

– Тем, что любой сон когда-нибудь кончается; кончится и этот.

– Смерть – тоже сон, но смерть не кончается.

– Для умершего. Но чужая смерть кончается для тех, кто продолжается. А я чужой для смерти: уже умирал, но вернулся живым.

– Из этого сна ты выйдешь мертвым.

– Выйду, это важнее всего.

– Зачем ты пришел? Чтобы заснуть с безжизненными? Ведь все уже случилось много лет назад. Территории разграничены, договоры заключены.

– Сроки договоров истекают. И теперь пора уничтожить все это: мир, дошедший до абсурда, змеиную болезнь и наездников, сундуки с кошмаром, похищенных детей, ночной террор. Зло не разграничивают по участкам, как дачный поселок. Оно стекается в одну территорию зла, образует ледяное озеро на дне ада.

– Ты пришел уничтожить то, что знаешь, а не завоевать новое. Но это не меняет дела.

– Здесь есть что еще завоевывать?

– Теперь ты уже этого не узнаешь. И да, этот мир исчерпал себя – он слишком давно паразитирует на теле, которое ему не принадлежит. Ведь и до Ордена ты бывал здесь – в других обличьях, в других телах, под другими именами. Неужели ты не помнишь их? Неужели не знаешь правду о Заточении?

– Не было никаких прошлых жизней: все это грошовый мистицизм.

– Тогда следует оставить тебя здесь… Лучше осведомленный враг, чем нечаянный друг.

– Друг? You wish[133]. Кто такие «вы»?

– Для человека, вплетенного в клубок змей и подвешенного во тьме, ты слишком уверенно торгуешься. Скоро в тебе не останется крови – будет один яд.

– Тем хуже для всех.

– Ты пришел сюда за мальчишкой? Хотел занять его место? Зачем он тебе?

– Не люблю, когда похищают детей.

– Чужих?

– Своих у меня нет.

– Or so you prefer to think[134]. Ты не умираешь. Какие еще перья у тебя под чешуей?

– Scar tissue, which is invincible.

– But inside is a mortal man doomed to die.

– You wish[135].

VII. Возмездие

1. Ваэт возвращается

Они построили корабли и отправились в путь. Они откуда-то знали, куда плыть, – как будто их кто-то позвал. Давно забывшие воду, ничего не понимавшие ни в мореплавании, ни в кораблях, ни в течениях и розе ветров, Дети эфестов, словно изогнутая ветка в руке лозохода, устремлялись туда, где находился их враг. Враг был здесь. Не в том чужом простом мире, где пытался найти и уничтожить его Раки Однажды Убитый, и не на вымершем материке, где дееспособными оставались только они – Дети эфестов. Он был в Рэтлскаре, на своем острове. Он мог быть только там. Месть направляла их, гнев надувал их паруса. Они должны были его уничтожить, и они уже были близко.

Пока магистр мерил небытие в адском заточении, корабли Детей подошли к острову. Город замер, как замирает лягушка перед змеей. Никто из жителей Рэтлскара не помнил подобных кораблей, никто не видел их с самого времени основания, а основание осталось далеко и давно, в летописях. Что значат такие большие суда? Кто эти пришельцы? Зачем им эта морская осада?

Шесть фрегатов стояли на некотором отдалении от острова веером, как будто нацелив острые носы на крепость, и люди, несколько дней назад обещавшие новому военачальнику при необходимости «пойти за войной», с ужасом гадали, не настало ли это время.

Тогда с флагмана, на борту которого вместо названия красовалась гордая эфестская единица (в отличие от памятной экспедиции Орранта, эфесты на сей раз выстроили корабли не из романтических первооткрывательских соображений, а лишь из необходимости настичь Врага), спустились две широкие лодки с низкой осадкой. К разрушенной пристани – той самой, куда иногда приходила «Волна», – пристала делегация из двух детей эфестов и двух их голубоватых лошадей. Бок о бок всадники подъехали к закрытым воротам и, постояв перед угрюмо молчащими стенами, по случаю вторжения не приросшими ни лучниками, ни какой-либо еще стражей, наконец без лишних слов подняли на копьях древний, но всем хорошо известный знак – вымпелы с «Темной стрелой», той самой, под которой был основан Рэтлскар и отброшены Змеиные наездники. Военное поселение не могло не открыть ворота этому вымпелу.

И Дети вошли в город. В безмолвии и многолюдье их лошади процокали по стеклянным полусферам, безошибочно определив направление на дворец. Делегацию без промедления препроводили к Ораху и Ицене, напряженно встретившим посланцев забытого народа: когда б не Галиат, успевший объяснить, кто такие вообще эфесты и в особенности их Дети, военачальничья чета и вовсе не знала бы, что думать.

Посланников встретили почтительно и спросили, что привело дотоле почти сухопутный народ в преславный город Рэтлскар. Первый гонец (это был уже знакомый нам Сард) помолчал, а затем сказал, не поднимая забрала, без особенного пиетета:

– Hætem Orah Hæt Sa’ard radet; trizt sæssum i’micanir, a røgdær.

Но Ораха было не испугать ни спесью гордого эфеста (да и не обладал он полнотой знаний, позволившей ему по-настоящему обеспокоиться), ни обращением, которое он узнал, так что он поднялся навстречу и отвечал кратко и веско, не опуская глаз, как и подобало защитнику города:

– Væt lexetlum!

Это утверждение, в большей степени процессуальное, произвело неожиданный эффект: гонец вздрогнул и, видимо, в знак запоздалого уважения к правителю города снял шлем, выпустив на свободу пронзительный голубой взгляд. То же сделал его спутник, оказавшийся женщиной – это была Аима. Посланники переглянулись, и на лицах их была написана горестная беспомощность. Впрочем, это наваждение быстро прошло, и хотя Детей-вестников было всего двое, а тронная зала Ораха была полна воинов, вновь вернулось ощущение, что эфестов это превосходство в силе не беспокоило вовсе, как будто они были окружены грудой кирпичей – и вели они себя так, словно это Орах явился к ним на прием, а не наоборот. Посол помолчал, словно собираясь с силами, а затем сказал с печалью:

– Væt ertan[136]. Мы знаем, что на вашем острове находится сейчас гексенмейстер Делламорте, – за исключением первой фразы, сказанной на его родном языке, эфест говорил на чистом высоком камаргском, и понимать его Ораху было довольно тяжело. – Отдай его нам.

– Вы хотите… доктора Делламорте?.. – начал Орах, но, уловив какое-то движение возле столика, за которым вел свою летопись Галиат, осекся. Эфесты вежливо ждали.

– Позволю себе вмешаться – это необходимо для летописи, – кротко вступил Галиат. – Разрешите уточнить: дети эфестов пересекли Пребесконечный океан и приплыли с оружием в поселение Рэтлскар на шести кораблях, чтобы встретиться с гексенмейстером Делламорте? – Стило Галиата зависло над книгой.

– Да, – лаконично отозвался Сард. Помолчав, он дополнил: – У нас нет секретов ни от тебя, лорд…

– …ни от тебя, леди, – закончила Аима.

– Мы принесли предупреждение, открытое всему населению, – уточнил предводитель, – покуда в Рэтлскаре еще есть оно.

– О чем вы говорите, Дети? – вскричала Ицена и вскочила с малого трона (видимо, Делламорте хорошо вылечил ее, раз она могла вскрикивать и вскакивать).

– Røk[137] уничтожает главные города Ура один за другим, а население этих городов, не заботясь их судьбой, оставляет на погибель, – ответили Дети.

– За одним исключением, вероятно? – плавно и вежливо уточнил Галиат. – За исключением, полагаю я, непобедимого Эгнана – вашей родины? Я бы хотел попросить, пожалуйста… уточнить для летописей.

– Ты не знаешь истории? – спросил Сард коротко и без осуждения. – Я расскажу тебе. Который теперь год от основания вашей колонии?

– Пятьсот седьмой, – ответил Галиат.

Сард и Аима вновь переглянулись, ибо они знали, конечно же, в каком году ушла экспедиция «Скифа», затем Сард усмехнулся.

– Любопытно, – сказал он. – Либо сезоны здесь сменяются иначе, либо время течет быстрее, еще быстрее, чем в Санганде… Но это не важно, буду считать по общему календарю. Слушай же: тот, кого вы называете магистром, а мы – Врагом, впервые появился на материке больше полутысячи лет назад. Он явился к гиптам, которыми тогда управлял потухающий Дэньярри, под видом принца эфестов Руни, и украл их священный материнский камень. Корона обессилела, и мы без усилия захватили кое-какие их княжества, но не продвигались дальше, ибо сочли это бесчестным, и договорились с гиптами об условиях дружбы. Спустя один срок[138] эфестов он вернулся, преследуя ему лишь ведомые цели, и вернул материнский камень. Дэньярри, почти потухший к тому времени, обновился. Но Враг, не удовлетворившись этой проделкой, украл его дочь и унес с собой, и она развоплотилась. Гипты преследовали его и дошли до его мира, чтоб вернуть принцессу. Ему не понравилось это вторжение; тогда, чтоб преподнести урок всем нам, Røk вернулся, войдя в Ур так же легко, как мы входим к себе домой, и убил материнский камень, а затем пропал и запер за собой ходы: так велико его могущество. Корона изнемогла. Дэньярри бежал и скрылся в Дагари. Многие гипты присоединились к нему и закрыли входы в Дагари, а тех, кто остался, через некоторое время уничтожили или пленили волхвы Камарга, приведшие в Тирд – главный дворец основания – Алую тысячу. Люди не столь щепетильны в вопросах боевой чести, и верховодство Камарга сочло бессилие гиптов хорошей возможностью пополнить опустевшие сундуки.

Галиат поспешно записывал. Сард продолжал:

– Великие артефакты каменных стражей были рассеяны по материку или унесены в Камарг, например, знаменитое колесо времени. Наши собственные инженеры и корабелы, по счастью, заполучили некоторые из них – обычными торговыми путями. И вот спустя еще время, порядка одного срока эфестов, Røk явился снова, и на сей раз присутствовал в мире долго по меркам людей, столетие или более того, плетя паутину морока: то в колониях Камарга, то в дальних поселениях эфестов он получал разные миссии до тех пор, пока не добился заказа в метрополии; именно это, мы предполагаем, и было его конечной целью. Об этом заказе мы знаем меньше вашего: нам известно лишь, что, исполняя волю камаргского тарна, он собрал флотилию из тринадцати кораблей и поплыл к краю земли, где основал колонию. Ваш город.

По зале пронесся сдавленный вдох. Сард, не смущаясь этим, рёк:

– Тарн – на него ранее по вине Врага триумвират высших духов Камарга наложил пленяющее заклятье – принял решение принести его в жертву, чтоб освободиться от заточения в чужом теле. Поэтому по возвращении с исполненной миссией Røk оказался в засаде, из которой не должен был выбраться. Огнедышащий покровитель и охранитель города, а также и величайшие воины Камарга, вооруженные луками победы – их стрелы, сплетенные из душ мертвых всегда поражают цель, – объединились и утопили его в яростном пламени. Но когда утих рев огня, стало очевидно, что Магистр бежал. Когда новости эти достигли столицы на Реке, Эгнан содрогнулся, ибо понял происхождение Врага.

Зал молчал, и даже с улицы не доносились звуки, лишь скрипел письменный прибор Галиата. Сард остановился, утомленный длинной речью. Вместо него продолжила Аима:

– Ты, о мудрец! Известна ли тебе история неудавшегося пленения Уго?

Галиат поднял голову от манускрипта.

– Нет, о посол, – ответил он. В голосе его слышалась та универсальная, почти детская радость, которую испытывает человек при столкновении с необычной историей.

– Давно, еще задолго до появления на континенте вашего магистра Делламорте, эфесты решили овладеть Камаргом и так закончить то, что во времена оны не сделал великий наш завоеватель, знаменитый царь Эзларо по прозвищу «Колесница судьбы». Это событие записано в летописях материка как Большая война. Эфесты надвинулись непобедимой армадой, и многие и многие колонии Камарга пали перед нашим натиском: какие-то сопротивлялись и были уничтожены, какие-то мы захватили без боя. Пришло время, и наши клещи сомкнулись вокруг столицы людей. Слава верховного заклинателя Камарга – того, кто называл себя Hugo Haszarkänt[139] – была такова, что под стены города пришли тысячи и тысячи эфестов, ведомые Детьми; наши корабли расположились в портах людей, а отряды заняли все подступы к городу. Все воины холодной реки были там, даже однажды убитые, в Эгнане и Ламарре оставались лишь женщины и дети, включая наследного принца Руни, а авангард, состоявший из ста Детей, вооружился луками победы. Камарг был отрезан от подкреплений, и только стены защищали его. Тарн скрылся во дворце, дрожа от страха, а мы приготовились торжествовать. Царь Раки Первый, уверенный в победе, выехал вперед и предложил Камаргу открыть ворота. Камарг повиновался. Но когда внешние ворота растворились, мы увидели, что в них стоит человек с лютней в руках. Это был Хазаркаант, известный своим музыкальным пристрастием. Царь обратился к нему и призвал его освободить путь, если он не хочет погибнуть или быть плененным. «Тысячу раз приходящий» отвечал на это с высокомерием, не подобающим тому, кто многократно слабее врага, что время Камарга еще не пришло, и предложил эфестам уходить, сам же принялся играть на лютне. Царь Раки, раздосадованный его спесью, подал знак, и Дети спустили тетиву; Уго, пораженный стрелами, пал наземь, и лютня выпала из его рук. Гвардия двинулась вперед, но не прошло и нескольких секунд, как Хазаркаант вновь поднялся в проходе, на сей раз как будто менее четкий, и подобрал лютню. Царь вновь отдал приказ, и вновь несколько десятков стрел поразили заклинателя, и вновь он упал – но по прошествии мгновений опять поднялся в том же проеме, еще более расплывчатый, и предупредительно поднял руку (на сей раз лютня осталась лежать на земле). «Царь! – проговорил он с трудом, но очень отчетливо. – В последний раз призываю тебе, уходи от стен моего города, или несдобровать твоему роду. В этом мире сердце моей семьи, и оно стучит без сбоя. Ступай!» С этими словами он нагнулся и, взяв руками землю, встряхнул ее, как хозяйка встряхивает кусок запылившейся ткани; тогда от могучей волны, которая пробежала от стен Камарга, пали многие лошади, эфесты вылетели из сёдел, а почва покрылась черными трещинами. Но Дети оставались сидеть на конях, ибо нет лучше наездников, чем мы, и высокий отец наш царь Раки, увидев это, только засмеялся – ему показалось, что он наконец встретил достойного противника. «Освободи дорогу, чернокнижник!» – закричал он страшно, а затем приказал стрелять вновь. Уже и Дети не хотели делать этого, ибо чародейство, свидетелями которому они стали, было выше их понимания, но не повиноваться они не могли и вновь поразили Уго стрелами. Тогда раздался оглушительный взрыв, так что даже Дети вынуждены был отступить, и проход в пределы Камарга заполнился огнем и темным дымом; это же ядовитое горение заполнило трещины в земле и наполнило наши души страхом. Из огня вышел Уго Хазаркаант, объятый пламенем, как демон из древних легенд. Был он на сей раз почти прозрачным, и внутри этих полупрозрачных черт, о мудрец, внутри заклинателя царь Раки Первый увидел своего сына, которого оставил в Эгнане, наследного принца Руни! Царь Раки спешился и в ужасе протянул руки к сыну, а Уго с усилием разъял пальцами грудь и, обнажив лицо принца, выпустил в воздух его крик, и мучительный стон этот кровавой бороздой поднялся к небесам: «Latu, Latu, fer tæddmi?»[140] «Что ж, глупый царь, – зло спросил хранитель, – все еще не веришь?» Сказав это, он положил руку на горло принца. И царь Раки, увидевший, как внутри похитителя корчится и бьется его единственное дитя, вскочил на лошадь и велел воинам отступать, а те из Детей, кто поразили Уго стрелами, в мистическом ужасе бросили луки и пустились прочь. Эфесты отступили, и осада была снята.

Галиат, слушавший эту историю с широко раскрытыми глазами, недоверчиво покачал головой.

– Но ведь это могло быть наваждение, – пробормотал он.

– Могло, – отвечала на сей раз Аима, – но откуда бы волшебнику знать то, как сын обращался к царю? Вернувшись в Эгнан, царь Раки не нашел там сына. Наследник Руни вернулся из Камарга лишь спустя несколько лет – без трех пальцев, по числу трех раз, что Дети стреляли в Уго. С собою он принес письмо от Хазаркаанта, где тот в учтивых выражениях приносил извинения за то, что не отдает эфестам луки победы, так как они нужны для обороны города. Этими-то луками и вооружили затем гвардию тарна; и гибели от этих стрел неоднократно избежал Враг. Он был вторым человеков за всю историю наших кампаний, кто под стрелами этими тускнел и змеился, но не погибал, как и проклятый Уго. Мы делаем вывод из этого, что Rшk – родственник Уго, вероятно – его сын, и в нем бьется то же загадочное и гибельное «сердце семьи», что и в его предшественнике. Потому-то, услышав о том, что Враг не погиб, мы поняли: он непременно вернется. И он вернулся довольно скоро, вдесятеро сильней, чем прежде[141]. Он прошел через столицу людей, как нож через воду, пленил и подчинил себе одного из верховных духов Камарга, уничтожил огненного бога в открытом поединке, забрал его тело как трофей и оставил Камарг разрушенным и опустошенным. Далее никто не мог остановить его, и он уничтожил Маритим, Ламарру, мелкие колонии и Тирд. Корона гиптов заброшена, а главный ее памятник, зовущийся «портрет Talwädd», запечатан в скале и для всех потерян. Затем он явился в Эгнан и подчинил душу Раки Второго тому же неизъяснимому страху возмездия, который его отец столетиями раньше использовал, чтоб победить деда нашего царя.

Аима замолчала и опустил голову. Пока она молчала, Сард проговорил механическим голосом:

– Следом за Эгнаном и вся Deargh пала без сопротивления; эфесты были рассеяны. Многие ушли на север к Детям, многие рассыпались на материке. Лишь несколько поисковых партий осталось, но мы потеряли его след, хотя искали повсюду, и знаем лишь, что на долгое время он пропал из мира. И вот наконец мы нашли его.

Воцарилась тишина. Все присутствующие знали про Камарг, конечно, – и пускай жители Рэтлскара смешно называли его Гамартом, и не смогли бы никогда доплыть до него, все-таки внутри они ощущали себя, да не без некоторой гордости, форпостом великого города в этих загадочных краях. Поэтому при известии о гибели метрополии они содрогнулись. Но еще большим трепетом наполнил их рассказ об Уго и о том, как без боя сдался Эгнан: в этом покорстве ощущалась неизбежность, как будто не с ироническим магистром Делламорте имели дело собравшиеся, а с неостановимым молотом судьбы. Галиат закрыл свою летопись, и воцарившееся молчание продлилось довольно долго.

– Всадник здесь, – наконец призналась Ицена в том, что и так было ясно. – Мой супруг сделал ему заказ.

– Заказ? – переспросил предводитель.

– Он должен вернуть моего сына, – пояснила Ицена.

– Он вернет похищенного Фаэтона, и тогда попытайтесь убить его, – сказал Орах. «Если, конечно, сможете», – подумал он, но вслух говорить не стал.

Галиат поднялся с места, но промолчал.

– Мы договорились, – синхронно произнесли оба посла.

– Есть одно уточнение, – все-таки вмешался Галиат, и все головы повернулись к нему. – Уверен: гексенмейстер не собирается уничтожать Рэтлскар.

– Почему же? – спросил Орах. – Что-то в этом роде он потребовал у меня в уплату за выполнение заказа.

– В этом роде… – пробормотал Галиат. – Он мыслит не так, как мы, и по-другому говорит. Ты мог неправильно понять его, военачальник. Магистр искусств Делламорте сам основал это поселение. Это он разграничил территории с наездниками. Первый военачальник не будет уничтожать то, что некогда создал сам.

– Тем лучше для вас, – согласился посол Детей. – Что ж, мы будем ждать возвращения Врага с твоим ребенком, леди военачальница.

– Ворота моего города открыты для детей эфестов, – провозгласила Ицена.

Эфесты въехали в Рэтлскар открыто, верхом на живых лошадях удивительной голубой масти, а не тайно, внутри огромной деревянной лошади. Все-таки это были дети эфестов, а не данайцы, и входили они в Рэтлскар, а не в Трою.

2. Спасение утопающих – дело рук

Котенок был сер, с белой грудкой. Это был уже немного подрощенный котенок – повадка его выдавала родство беспородного дворового бастарда с солнечными, медовыми львами и полосатыми тиграми других, далеких краев. Но котенок ничего этого не знал, потому что был всего лишь кошкой. Ловкой, судя по всему: он только-только закончил охоту на какую-то птицу и теперь гордо нес, зажав в пасти, большое черное перо. Он шел прямо на нас, и по мере его приближения становилось видно, что маленького охотника озаряет свет – шерсть его золотилась, и он делался все больше похожим на… на медовую кошку. Медовая кошка.

«Два врага лучше, чем один, особенно когда второй враг находится снаружи тебя, а не внутри», – подумал магистр странное и очнулся.

– Он не умер, – признал один из голосов, разговаривавших с магистром во тьме.

– Нет, – согласился второй. – Такова уж природа Борджа.

– И мы не можем убить его еще больше?

– Пока не можем.

– …Убить Борджа, убить Борджа, убить Борджа! – подхватил шипящий хор.

– Что ж, пусть он уничтожит стражу, а потом мы уничтожим его.

– Мы выйдем и расквитаемся со всеми.

– Пусть делает, что делает. Борджа должен быть убит.

– Мы подождем.

– Мы подождем.

Теперь магистр находился где-то в толще земли: это было понятно даже без утомительного бурения. Остров, на котором стоял Рэтлскар, рос из очень глубокого места в океане, и гексенмейстера – или то тело, которое содержало сейчас в себе его порядком истерзанное сознание, – неведомая сила опустила в самый низ этой глубины, в потайную лакуну.

Внутри лакуны был воздух. Посередине пустой пещеры, местами почему-то обитой листами переливающегося металла и застеленной гладким зеленым ковром, сидел младенец и играл кубиками. Рядом с ним лежала бутылочка с молоком. Увидев поднимающегося с земли человека, ребенок зашелся плачем. Во-первых, принц Фаэтон был в том сложном возрасте, когда младенцы пугаются незнакомцев. Во-вторых, ребенок никогда не видел ничего черного, да еще так много. В-третьих, этот незнакомец, в отличие от людей, с которыми ранее общался маленький принц, был, по-видимому, скорее мертв, чем жив, хотя годовалый младенец и не умел рассуждать в таких категориях. В-четвертых, ребенок был голоден.

Собрав остатки сил, Делламорте приветливо пошевелил перед Фаэтоном пальцами, ибо не смог придумать ничего лучше, и огляделся. Затем доктор подошел к орущему ребенку и опустился перед ним на ковер в позу лотоса, осторожно сложив длинные ноги и на этот раз скрыв серебряной маской лицо, которое сейчас показалось бы страшным не только младенцу, но и много повидавшим членам Карантина. Как ни странно, при виде этих странных действий младенец перестал вопить, только слабо похныкивал. Посидев и примирительно посмотрев на Фаэтона, всадник неожиданно подхватил его, как смог накормил из бутылочки, для порядка легонько покрутил, чтоб успокоить, и пробормотал:

– Dies iræ. Dies illa[142].

Мы помним по давнишним приключениям магистра искусств в до– и межвоенной Европе, что в ключевые моменты своей жизни он запирался в пустые – желательно каменные – помещения и что-то там делал. Вернее было бы сказать, что он не делал ничего особенного – просто находился там, иногда с важным артефактом, иногда сам с собой.

Сейчас при нем не было артефактов, кроме разве что свеженайденного ребенка. Вот и весь набор: каменный мешок, созидатель с мечом, потерять который он не смог бы так же, как себя, да невинное дитя… хотя бы сытое. При помощи этого скромного комплекта магистр искусств Делламорте должен был выбраться наружу – иначе… иначе теперь уже было бы слишком глупо.

Тогда он улегся на полу, приняв рядом с самозабвенно агукающим Фаэтоном любимую фараонскую позу, и принялся рассуждать.

Итак, после основания Рэтлскара тарн спешно приплыл сюда, и доспех старинной гиптской работы, так и не доставшийся Делламорте в уплату за заказ, был при нем. Почему тарну пришлось бежать из Камарга – неизвестно, вероятно, он спасался от какой-то угрозы[143]. Куда интереснее, что при нем был и Танкредо. Делламорте полагал, что ближе к гибели Камарга молодой гипт прибился к его компании просто из любопытства. Но судя по тому, что спутника тарна звали так же, как Танкредо, – Ниегуаллат[э]маар – а имена у гиптов были сложны и не повторялись, это было то же самое создание. Вряд ли Танкредо сопровождал тарна, чтобы защитить эти удивительные переливающиеся латы, которые, по преданию, «не впускали внутрь оружия врага» (поэтому всадник и решил заполучить этот доспех). Гипты любили свои предметы, но единожды расставшись с ними, не пытались их вернуть. Скорее всего у Танкредо была какая-то другая задача.

Внезапно магистра осенило. Он окинул взглядом пещеру и вспомнил слова Галиата: «Под поселением находится что-то охраняющее людей, какое-то железо, мешающее наездникам овладеть островом». Вот оно, это железо, прямо перед ним: раскатанные мастерством Танкредо листы неизвестного металла, некогда бывшего зачарованной броней; металла, добытого гиптами из неведомой глубокой шахты, скрепленного неизвестным заклятием. Но если наездники доставили Фаэтона сюда, значит, железо не мешало змеиным людям, не защищало от них… От кого же оно защищало? Гексенмейстер и сам не заметил, как поднялся на ноги и принялся исследовать пластины – одну за другой. Но листы были приделаны крепко, будто вживлены в камень; пещера казалось непроницаемой капсулой. Тогда Делламорте попытался разрезать металл страшным камнем в рукояти меча – тем самым, против которого не устояли хрустальные деревья в холмах Эгнана. Но и это не произвело впечатление на то, что некогда было доспехом тарна: металл болезненно визжал, но не поддавался.

Вздохнув, всадник убрал меч за спину и сделал несколько кругов по пещере. Фаэтон наблюдал за ним с любопытством, ползая меж железных кубиков. Тогда Делламорте приложил обе ладони к металлу и прислушался. Услышав что-то, он передвинул правую руку к какому-то, по-видимому, слабому месту, дождался, пока железо под его рукой покраснеет и начнет плавиться, и все же не выдержал, упал у стены, бормоча что-то непочтительное про Муция Сцеволу[144].

Пошипев от боли, подумав еще какое-то время и пожав плечами – мол, не получится еще раз, так что ж попишешь? – магистр подошел на этот раз к самой большой пластине и, снова положив на нее ладони, сказал смиренно и спокойно на нижнегиптском (том самом языке, который он впервые услышал из уст Дэньярри, когда шел спасать погибающую принцессу и свою будущую жену; на том, который, кроме него, знал в этом мире лишь верховный заклинатель Камарга, незадачливый кабинетный ученый Караан Дзинда):

– Я не враг вам. Пропустите меня.

Прошло несколько долгих секунд, в течение которых черный доктор успел уже обругать свою затею очередной глупостью, после чего пластины со скрежетом повернулись, ощетинившись обрезами внутрь камеры. За одной всадник с облегчением увидел ход, ведущий вверх, и ему, большому знатоку Дагари, не составило труда понять: не жители Рэтлскара проложили его. Он узнал работу гиптов. Магистр поднял ребенка (не забыв и бутылочку) и собирался уже пронестись по ходу стремительным шагом, как вдруг что-то на стене привлекло его внимание. Он повернулся и увидел выбитую в камне мерцающую паутину гиптов. Странной была эта карта: во-первых, на ней была изображена лишь одна очень длинная нитка, ведущая к маленькому наскоро нацарапанному клубку; во-вторых, внизу была сделана надпись (обычно гипты обходятся без нее). Вот ее перевод:

«Самый дальний край Дагари. Я, Дэньярри, сам запечатал этот ход доступной мне силой. Дальше Заточение, и пути нет».

– Дэньярри, – пробормотал всадник, впервые за очень долгое время по-настоящему озадаченный. – Так вот какое «короткое имя» не мог вспомнить болван Орах: не Танкредо, а Дэньярри! Он не погиб тогда в потоке жидкого золота, а обновился… Юный каменный Танкредо, присоединившийся ко мне в камаргском трактире «Сангандский ветеран», и есть Дэньярри. Что же находится в этом дьявольском Заточении, что глава всех кланов драгоценного народа лично прибыл сюда запечатывать этот ход?..

Но размышлять об этом в темноте гиптских троп было неуютно, а Фаэтон опять начал хныкать. Делламорте отправился вперед.

3. Lascia ch’io pianga[145]

Нам не пришлось толком описать Рэтлскар в третьей части книги. То, что виделось подростку, путешествовавшему по изувеченному Боксерским восстанием Китаю в опиумных снах, отражало образ этого города и его дух, но отражало так, как это умеют делать сны, тем более болезненные, – криво и страшно. Но если многажды описанные вывихи жизни военного поселения оказались в поле зрения гипотетического «туриста» в застенный остров Рэтлскар, то его улицы, дома и городские ландшафты пока остались за кадром. А ведь легенды о его величии создавались не зря.

Люди, вынужденно обосновавшиеся здесь, когда первый военачальник оставил их на острове, направили всю свою изобретательность и силы на превращение поселения в город-сад. Военачальничье правление им в этом помогало – в городе были распространены общественные работы под победительными лозунгами. Рэтлскар, ограниченный по территории как любой остров, улучшался себя изнутри, чему способствовало отсутствие внятной внешней угрозы. Да, люди поселения забросили обе гавани – и ту, куда прибыли корабли эфестов, и за скалами Мастго, выходы к которой знали только члены товарищества рыбохотов. Но это было все, что они забросили, – и не без причин: в городе боялись океана – все, даже рыбаки. Зато остров любил сушу, строительство и стекло. Город рос в высоту, причем не тупыми однообразными башнями, а ажурными кружевами, зачастую выполненными из стекла, которое, как известно, было очень популярно во всех производных Камаргской империи.

На рассвете и на закате хрустальный город горел все теми же безумными красками осени, которую хранил в Рэтлскаре сезон Фол, и небо над ним никогда не пустовало – в нем носились, свиваясь в шары и спирали стаи острокрылых птиц, похожих на листья ухоженных, отманикюренных деревьев. Жители города, дисциплинированные и ночным правлением наездников, и вездесущим трибуналом, и беспределом, чинившимся последние годы лордом Кэтанхом, как любые люди, достойные своего правительства, почти не роптали, а если и боялись, то так, как боимся все мы. Только мы боимся обычных вещей – болезней, опасностей для близких, смерти, тюрьмы и сумы, а поселенцы вдобавок к этому привычно боялись ночи и непредсказуемой власти.

Эфесты разделились на две части: половина расположилась в городе, воспользовавшись гостеприимством военачальничьей четы, половина осталась на кораблях, поднявших якоря и как-то задумчиво разбредшихся в водах вокруг острова, словно обследуя скалы, стены и таинственный акведук, ведущий неизвестно куда.

Коридор, вскрытый магистром искусств с такими сложностями, не вывел его, как можно было бы ожидать, наружу. Он привел его в очередную каменную лакуну где-то в теле титанической каменной ноги того гриба, в шляпке которого располагался преславный Рэтлскар. Магистр выдохнул, уложил спящего ребенка на землю и решил заняться привычными созидательскими делами. Спустя долгое время, во время которого мы чуть выше озирали красоты замка на острове, наш глаз, не следивший за ним некоторое время, мог бы отметить значительное улучшение состояния всадника. Теперь на нем не оставалось следов крови, а на темно-серой стене, противоположной той, что закрылась за ним, когда он миновал первый коридор, появился ряд белых знаков, нанесенный твердой рукой графика. Гексенмейстер опустился на камни неподалеку от мирно спавшего принца и почему-то с сомнением разглядывал свой стилет, как будто раздумывая, можно ли использовать его для какой-то тяжелой физической задачи.

Тут раздался громоподобный удар, и кусок стены, очерченный белыми преобразовательными знаками, вылетел внутрь, и вместе с его обломками на зеленый ковер ввалился совершенно мокрый человек. Вернее…

Вернее, то был эфест. Нынешний предводитель Детей, заскучавший в быстро изученном городе – он возглавил обзорную экспедицию острова так, как эфесты умели делать это еще со времен Орранта. То есть в местных скалах и дорогах не осталось ни одной щели, в которую не проник бы взгляд тренированных следопытов. Отмахнувшись от предупреждений военачальничьей четы, эфесты даже поднялись на Стаб, но не обнаружили там ничего, кроме довольно свежих следов разрушений вблизи вершины. Тогда они предположили, что Враг перебрался на материк, но прежде чем отправиться искать его там (упрямый Галиат утаил от них историю с переправой и обнаружением яйца Жука), все-таки решили доисследовать остров. «Где-то же должны быть эти Свинцовые горы, – сказал Аиме Сард, – место, куда возвращаются всадники. Куда возвращается Всадник», – поправил он себя. Подобный головоломке Рэтлскар более всего походил и на убежище и на штаб-квартиру всадника.

Так городские и сухопутные изыскания экспедиционных сил плавно перешли в скалолазательные. Вскоре в военном поселении не осталось ни одного необследованного стеклянного моста, ни одного трактира, облицованного расписными глазурованными панелями с изображением красных и желтых листьептиц, ни одного подвала с золотыми померанцами и ни одной оружейной лавки с диковинным оружием, уже давно производимым на острове не для боев, а для украшения богатых жилищ. Тогда эфесты, осмотревшие стеклянный остров-торт сверху, переключились на его подводную часть.

Итак, преобразователь определил слабое место в камне, через которое планировал выйти сам и вытащить Фаэтона – подкаменный ход был безопаснее, чем открытые воды, сплошной толщей окружавшие остальные исследованные стены лакуны. Что до предводителя эфестов, то он попал к пещере через очередное стеклянное сооружение – дворцовый колодец, питавшийся подземными ключами, создававшими постоянную, не смешивавшуюся с морской, пробку пресной воды в верхней части стеклянной трубы. Неясно, что заставило его нырнуть именно в эту ледяную купель.

Дворцовый колодец был самым красивым на острове: по бортику его инкрустировали уже не стеклом, но каменьями, по стене искрились прозрачные голубоватые ступени, сужавшие витки книзу… Этот же колодец использовали для ритуального омовения новорожденных военачальничьих детей – во время закрытой дворцовой церемонии наследников опускали в ледяную воду в веревочной корзине. Видимо, некое чувство, противоположное инстинкту самосохранения, изначально присущее детям эфестов, заставило предводителя экспедиционного корпуса спуститься по ступеням и уйти сначала под прозрачную, а потом и под изумрудную воду. Может быть, наши читатели помнят, что все эфесты, выросшие на крутых берегах Мирны, хорошо плавали. В особенности легендарный правитель прошлого – Оррант. А еще лучше плавали их дети, способные поспорить в умении рассекать холодную воду подо льдом с тюленями и пингвинами.

И все же Сарду повезло. Если бы магистр не подготовил стену, эфесту не достало бы сил проломить камень после плавания по темному каменному коридору, лишенному света и – естественно – воздуха. Но стена была ослаблена, и эфест, в отчаянии и наугад обрушивший на нее удар короткого меча, свалился на дно пещеры. К счастью, Делламорте и тут успел – немедленно запечатал образовавшуюся дыру, успев не дать воде захлестнуть младенца. Случилось странное. Предводитель, уже дважды встречавшийся с магистром искусств Делламорте, плывший в темной и холодной подземной воде, чтобы найти его, – не узнал того, кого искал.

– О Мирна и Санганд! – вскричал эфест, увидев у противоположной стены высокого человека, черт лица которого никак не мог разглядеть. – Значит, легенды не лгали!

– О Посейдон, брат Аида, – пробормотал в ответ человек, оглядывая непрошеного гостя и чуть крепче сжимая клинок. – Вот уж кого мне здесь и сейчас совсем не надо бы.

– Ты говоришь на Старом языке[146], – благоговейно продолжал предводитель, изо всех сил вглядываясь в силуэт. – Ты находишься в подводной подземной лакуне, и твоя одежда совершенно суха… У тебя есть воздух, и ты не нуждаешься в пище!

– Не такой уж это и старый язык, – немного обиделся Делламорте, всегда любивший разнообразные наречия, – а насчет остального ты излишне оптимистичен.

Эфест молчал, жадно вглядываясь в магистра.

– Послушай… Сард. Да, Сард, – повторил гексенмейстер, – я говорю одно, а ты слышишь что-то другое. Сдается мне, ты и видишь не вполне то, что я бы ожидал увидеть, случись вдруг в этой каверне зеркало. Так вот если твое имя как будто написано у тебя на лбу горящими буквами и мне не составляет никакого труда ни узнать тебя, ни назвать, то понять, почему ты не узнаешь меня и кого ты вместо меня видишь, я не в состоянии. Не сейчас. Не здесь.

Пока всадник произносил эту небольшую речь, прекрасное лицо предводителя эфестов Сарда приняло выражение почти полного блаженства. Судя по всему, звук голоса, говорившего на «старом языке», наполнял его ум и душу давно забытым покоем. И хотя Делламорте чем дальше, тем больше злила эта ситуация, он просто не мог покуситься на эфеста, находившегося в столь явном трансе. Ведь – упоминали ли мы? – магистр был крайне любопытен, всегда, и часто в ущерб собственной безопасности. Поэтому и сейчас ему было просто необходимо понять, что происходит.

– Закончив свои труды в Камарге и Эгнане, Оррант уплыл на корабле Борани к Предвечным скалам. Он укрылся в подземной лакуне и отдыхает там до тех пор, пока мир не придет к завершающей битве. Тогда-то его помощь понадобится эфестам, – заговорил Сард с тем сонно-мечтательным выражением, с которым люди рассказывают многозначительные древние легенды. – Некоторые уверяют, что он спит, большинство же склоняется к тому, что он вечно бодрствует, готовый быть призванным на помощь детьми его страны.

– Дьявол меня раздери, – отреагировал магистр на пассаж Сарда, воспользовавшись еще каким-то новым языком.

– Это время пришло, господин наш Оррант! – провозгласил предводитель экспедиционного корпуса. – Веди нас, как шел когда-то на Санганд и Камарг!

Услышав это, Делламорте пробормотал себе под нос еще что-то, но на сей раз настолько тихо, что слов не расслышал даже автор, разве что узнал язык – тот же, при помощи которого он перед этим призывал на свою голову врага рода человеческого. Но странное бормотание не смутило гордого Сарда, относившего все непонятные вещи, произносимые привидевшимся ему Оррантом Великим, на счет Старого языка.

– Ты прав, отважный Сард, – вздохнув, вступил в игру гексенмейстер. – Пришло время выйти из-под земли. Мы уничтожим этот островок, найдем убийцу Ура, и он пожалеет, что сделал эфестов своими врагами.

Стена была вскрыта вновь. Ребенок зачарован и мог выдержать опасное путешествие назад, в сухость и покой военачальничьего дворца. Делламорте стал Оррантом.

Дальше происходило столь многое и столь быстро, что впору снимать небольшой фильм. Вот из хрустального колодца инициаций поднимаются два человека, в одном из которых мы с готовностью узнаем отважного предводителя экспедиционного корпуса по имени Сард; на груди его наглухо замотанный сверток. Сард, как и подобает человеку, только что проплывшему пять сотен футов под водой, мокр с головы до ног (он благоразумно отправился в подводную экспедицию без доспехов). Сверток же, устроенный на нем в чем-то вроде перевязи, выполненной из длинного геральдического шарфа, до этого скрывавшегося под одеждой Сарда, совершенно сух. То же можно сказать и о появившемся из колодца за два мгновения до Сарда гексенмейстере, который выполняет один из своих обычных трюков – проводит пальцами по лбу и делается сухим, едва выйдя из воды. Вот эфест вручает магистру сверток, и двое расстаются, при этом магистр отдает эфесту какие-то указания, и тот наклоняет голову, принимая их. Двое расходятся – один отправляется во дворец, во владения Нянюшки-Козы, другой в гостевое крыло замка – в расположение экспедиционного корпуса.

Дальнейшее можно сравнить с показательными выступлениями пиротехников, от души повеселившихся на разноцветном празднике ледовых скульптур где-нибудь на льду холодной северокитайской реки Сунгари. Уже вполне сухой и закованный в обычный голубоватый панцирь предводитель Сард во главе с мирно впущенным в Рэтлскар отрядом эфестов выезжает из ворот дворца, и Дети берут город. В истории подобные взятия обычно описывают разными красивыми выражениями. «Пустили на поток и разграбление», «оставили на милость победителя», «дали три дня на грабеж» и так далее. Никакого грабежа не было – как не было и милости. Эфестов не интересовали богатства Рэтлскара. Вернувшийся из тысячелетнего сна Оррант сказал, что город, укрывающий убийцу Ура, должен погибнуть, и теперь, когда они с Сардом вернули военачальнику ребенка – как было условлено его договором с всадником, – предательский город, так и не выдавший гексенмейстера, должен был погибнуть.

Фонтаном брызнуло в небо молочное, голубое, прозрачное, переливчатое стекло. Мелодично звеня, осыпались ажурные арки, хрустальные мосты и навесные переходы. Летели со стен вниз и, звонко ударяясь в стеклянные полусферы, рассыпались цветной крошкой глазурованные панели. Смешались в воздухе желтые, красные, золотые листья и птицы, а над поселением как будто поднялся, отделившись от людей, и повис тонким отчаянным облаком крик погибающего города, пахнущего померанцами, как кровью. Этому городу было некуда бежать.

Ни единого человека не тронули. Ни одна живая душа не получила ни царапины, ни синяка, – обезумевшие от ужаса люди толпились на улицах, стекались на главную площадь, где Древо основания выпустило розовые цветы и покрылось робкими зелеными почками, и жались друг к другу, обнимая своих детей. Детей – потому что в музыкальном – действительно музыкальном – грохоте разрушения, наполнившем Рэтлскар, раздался легкий топот десятков маленьких ног, и откуда-то – то ли с глиняных стен, окружавших поселение, то ли просто из улиц или стеклянных дворцов на центральную площадь выбежали мальчики. Те самые, пением которых начинался в военном поселении рассвет и заканчивался закат. «Господин Уго отпустил нас», – говорили они, и никто не спрашивал их, кто такой этот господин, почему он отпустил их именно сейчас, почему никто не понимал, что они отсутствовали и что все это значит. Крики ужаса сменились слезами счастья. А эфесты продолжали путь, ровняя поселение с землей.

Вернемся в военачальничий дворец. Пройдем – а лучше проедем, как здесь принято – многими коридорами в глубь мрачного замка, напоминающего дворец критского царя Миноса, достигнем тронного зала и уткнемся взглядом в собственно трон. Те, кто помнят начало приключений магистра Делламорте в Уре, может быть, узнают в троне тот, на который пыталась усадить всадника страшная Бабушка – привратница красного Камарга. В те далекие дни путешествий нашего героя на материке, закончившиеся для него падением со скалы и возвращением в почти современную нам Европу, он отказался сесть на это «главное кресло». Но не сейчас. И потому-то в ромбовидном тронном зале военачальников поселения Рэтлскар мы видим магистра искусств Делламорте, преудобно устроившегося в кресле на вершине широкой лестницы-подиума. На нем обычное его одеяние цвета ночи и серебряная маска. На подлокотнике – за неимением лучшего места – лежит знакомая нам книга, забранная в полотняную обложу с кожаными вставками и зелеными медными заклепками, а магистр листает ее так, как праздный посетитель листает буклет двухнедельного тура куда-нибудь «на острова».

Что ж, войдем в тронный зал и мы.

– Ты вернул Фаэтона! – вскричал Орах.

– Твое второе имя – Очевидность, военачальник? – поинтересовался Делламорте, отрывая взгляд от Полотняной книги.

– Этой ночью в городе не появлялись наездники!

Магистр ничего не ответил на это, лишь поправил заклепки на левой манжете.

– Люди, пораженные змеиной болезнью, излечились! Они разбили крышки сундуков, вышли, содрали маски с членов Трибунала и заперли их… в своих сундуках! Мне пришлось послать в Карантин карабинеров, чтоб выпустить Вадиши и его людей.

Это известие крайне позабавило магистра – он рассмеялся почти весело и сказал:

– Нет змей – нет и змеиной болезни, Орах. Возблагодарим же за это Жуков.

– Как ты сделал это, преобразователь?! – потребовал Орах.

– Тебе не понять, бывший военачальник.

Орах застыл в ужасе, но возражать до поры поостерегся.

– Скажи, как!

– Ты же сам назвал меня преобразователем.

– Так как же?

– Я представил большой альпийский луг весной…

– Что такое «альпийский»? Что такое «весной»?

– …представил цветы на зеленой траве – нарциссы, тюльпаны и прочие крокусы…

– Разве бывает зеленая трава? Что такое нарциссы, тюль…

– …представил большую, красивую и веселую собаку с длинными ушами. Трехцветную собаку породы бернский зенненхунд по имени Старый Пастух…

– Что такое собака? Что такое пастух?!..

– …и когда эта собака, вдоволь набегавшись по лугу, сделала круг и побежала ко мне, змеи и их наездники закончились.

– Как?..

– Приблизительно так, как я сказал.

– Это правда?

– Нет, конечно, Орах. Ни один преобразователь никогда не расскажет, как сделал то или это, поэтому не трать свое время. Настала пора отдать плату.

– Поэтому ты и сидишь на моем троне, всадник?!

Делламорте неторопливо повернул голову к стене – туда, где рядом с алтарем-нишей, в которой стояла драгоценная модель Древа основания с привязанным к нему первым военачальником, стена была ровной и ничем не украшенной. Под его взглядом в панели высеклись слова, аккуратно взятые в фигурные уголки, которыми в летописях Рэтлскара обозначались цитаты: «Камни, металлы. Плоды. Мертвых и живых. Корону».

– Вот, – удовлетворенно проговорил всадник. – Так ты сказал, так высечено в камне.

Орах в ужасе молчал. Даже до тронного зала доносился звон, с которым методичные эфесты рушили город.

– Я первый военачальник военного поселения Рэтлскар, и я его последний правитель. Можешь пообщаться с супругой и ребенком, пока мои друзья эфесты не вернулись, чтобы снести с лица острова и дворец.

– Но почему? Зачем? Возьми камни, металлы… возьми мертвых, живых и корону, правь этим островом! Зачем уничтожать его?!

Делламорте поднялся, спустился со ступеней, подошел к Ораху. Тот инстинктивно отступил. Магистр вздохнул и, не говоря ничего, прошел мимо. Орах недолго посмотрел ему вслед, затем опустил голову и вышел.

Гексенмейстер направлялся к выходу из дворца, когда дорогу ему заступила военачальница Ицена.

– Стой! – прошипела она, как разъяренная гусыня, и уперла пухлые руки в крепкие бока. – Стой, говорят!

– Не волнуйся так, военачальница, – произнес Делламорте мирно. – Тебе показан постельный режим.

– Орах сказал мне, что это он – Кэтанх! – выпалила Ицена и вперила в серебряную маску преобразователя такой ненавидящий взгляд, как будто это он был ответствен за богатую фантазию Ораха. Однако из всех бед, обрушившихся на Рэтлскар, именно в этой доктор Делламорте виноват не был.

– И чего же ты хочешь от меня, Ицена? – поинтересовался магистр, судя по всему, крайне удовлетворенный тем, что посреди наглядно рушащегося мира военачальницу интересовал именно этот казус.

– Как мне понять, врет он или нет?!

Магистр наклонился к уху военачальницы и сказал два или три слова, которых автор снова не расслышал. Военачальница пошла красными пятнами, всплеснула руками, запоздало попыталась схватить гексенмейстера за одежду и влепить ему пощечину, была поймана за руку, развернута, откуда пришла, и направлена в сторону внутренних покоев. Магистр же, более никем не останавливаемый, вышел из дворца и свистнул, не вполне уверенный в том, что жеребец, чью тень сожрала пугающая полудействительность Змеиной равнины, смог найти дорогу назад на остров.

Но жеребец смог. Поэтому Делламорте поднялся в седло и в очередной раз отправился к пристани.

По дороге Всадник наблюдал изменения, поразившие город. Словно мало было поселению разрушительных эфестов – стеклянные полусферы, покрывавшие улицы Рэтлскара, мутнели и превращались в обычные камни, а вдоль улиц – или того, что ими некогда было – застыли причудливые каменные изваяния змеиных наездников, впрочем, рассыпавшиеся в песок по мере того, как магистр проезжал мимо. Воды у берегов поселения прямо на глазах очищались и приобретали прозрачность.

И тогда выпал снег. Всадник ехал по улицам, а за его спиной, в почти совсем уже не существующем городе, дети играли в снежки. Возле ворот к магистру подбежал парнишка лет семи и вложил в его затянутую в перчатку руку фигурку жареного поросенка, вырезанную из бумаги. Быстро прошептав что-то о том, что надо делиться, мальчик убежал к матери, робко махнувшей магистру рукой. Всадник с секунду посмотрел на конфетти и отпустил бумажную фигурку лететь вниз по дуге – на земле она обернулась розовым поросенком с вызолоченным пятачком, с истошным визгом кинувшимся наутек. Миновав ворота, гексенмейстер достиг берега, где некогда поджидал его Галиат. Он спешился, устроился на камне и стал ждать.

Спустя некоторое время появился хорошо знакомый нам человек, половина лица которого пряталась за фигурной маской. Он толкал перед собой странную конструкцию, больше всего напоминавшую бы истощенную детскую коляску, если бы в Рэтлскаре знали, что это такое. В ней, плотно завернутое в одеяло, лежало теплое яйцо.

– Очень приятно вновь тебя видеть, – приветливо произнес Галиат. – Что же, время? Будем высаживать его?

Делламорте поднялся навстречу летописцу.

– Приятно? – переспросил он. – В смысле, что это снова я, а не какой-нибудь наездник или эфест? Пожалуй, мне тоже. – В гексенмейстере боролись сейчас два начала, но ему не хотелось уступать ни одному из них. – Тоже приятно тебя видеть. И я благодарен тебе за помощь. И за твой разум. И вообще за все.

Наполовину закрытое маской лицо Галиата неожиданно исказилось. Он сорвал маску, и всадник увидел, что на ранее закрытой половине распласталось уродливого вида мутно-хрустальное пятно с золотыми прожилками. Галиат застонал, поднес руки к лицу, и хрусталь вместе с золотом, переливаясь, липко стек с его щек и лба, оставив большой ожог, который прямо на глазах стал зарастать здоровой кожей. Галиат поднял голову.

– Это сделал ты? – хрипло проговорил мудрец. – Ты вылечил меня, доктор?

– Нет, – ответил Делламорте хмуро и, стянув перчатку с правой руки, аккуратно дотронулся пальцем до левой брови мудреца. Рана принялась затягиваться еще охотнее. – Видимо, просто пришло время.

– Но как? И почему сейчас? – Теперь ожог затянулся настолько, что Галиат и сам ощупал себя. – Что за «время»?

– Время высаживать, время пропалывать, время сеять, время жать, время кончаться времени, – чем дальше, тем более раздраженно звучали слова, и магистр поднес ладонь к маске, словно закрывая себе рот.

– Я понимаю, – сказал Галиат, как будто извиняясь. – Заканчивать историю, верно, сложнее, чем начинать ее. Но кто-то должен это делать, – мудрец указал на конструкцию. – Я принес Его.

– Да. Начнем, пожалуй, – согласился Делламорте. – Давай прямо здесь, на берегу. Пока он будет скатывать реальность, остров успеет получить счастье. Все на острове успеют его получить и не успеют им пресытиться.

Галиат покивал и стал разрывать снег, обнажая почву. Присев на корточки, он вырыл небольшую ямку, достал из тележки яйцо и, распеленав, угнездил в ней.

– Что теперь? – спросил он, поднявшись и отряхнув руки.

Делламорте снова опустился на камень.

– Теперь мы подождем, – ответил он. – Убедимся, что Он «принялся», и как только он проклюнется и начнет собирать мир, я отправлюсь доделывать дела. А пока мы можем неторопливо вдохнуть дым твоих чудесных палочек, и ты расскажешь мне о…

Однако он прервался: ибо из ворот выехали Дети. Предводительствуемые Сардом, сияющие голубыми доспехами под солнцем на снегу Дети, припав к спинам почти таких же сияющих лошадей, стелились по прибрежным камням, как убийственное дыхание смерти. Галиат незаметно передвинулся так, чтобы закрыть высаженное яйцо. Делламорте же только склонил голову набок и, достав меч, упер его в землю перед собой, не вставая с камня, и сам оперся на него.

Кони встали. Магистр смотрел на Сарда и остальных Детей с улыбкой, хотя этого и не было видно под маской.

– Наваждение спало, – наконец сообщил Сард то, с чем прибыли эфесты. – Ты Враг, а никакой не Оррант.

– Для меня уже довольно давно нет в этом новости, – признался гексенмейстер. – Но мне было приятно воспользоваться вашим заблуждением для уничтожения этого жукопротивного города.

– Сейчас ты умрешь, – сказал Сард просто, и луки победы уставились на магистра. Сард поднял руку.

– О Господи, – пробормотал всадник, торжественно встав: смотревшей на него гибели надлежало выказать уважение. – Не хочется второй раз умирать той же смертью, что в Камарге…

– Какой же смертью ты готов умереть? – спросил Сард, ибо, как мы уже видели, дети эфестов всегда давали магистру возможность высказаться.

– Никакой, – признался доктор простодушно. – Мое таинственное бессмертие вполне меня устраивает.

Сард вновь поднял руку, готовясь отдать приказ стрелять. Как бы зеркаля его жест, магистр тоже поднял руку и довольно картинным жестом приложил пальцы ко лбу.

– Здесь, – сказал он и медленно опустил веки.

– Что «здесь»? – настороженно переспросил предводитель Детей.

– Всё и все. Краснокирпичный Камарг, Библиотека, обнесенные стенами дороги, ледяная Ламарра в пенном цвете вишни, бушующий порт Маритима (да и Бархатный тоже), опутанная церемониями Медзунами, материк, акведук, город-остров Рэтлскар, Пребесконечный океан, опускающийся к сердцу земли подводный Тирд, священная Мирна и гордый хрустальный Эгнан. Все это и многое другое здесь – и более нигде.

И тут мы снова на минуту прервем диалог, еще раз грозя испытать терпение читателя. Почему, они всегда останавливались и слушали его? – спросим мы. Почему они ему отвечали? Почему они играли в эти шахматы, вместо того чтобы захлопнуть тяжелую коробку с громыхающими фигурами, и обрушить ее на голову созидателя? Потому что Дети Эфестов – несмотря на все наивное и механистическое впечатление, которое производили, не были идиотами. Они узнавали силу, когда сталкивались с ней, и в их двойной кровеносной системе, растворенная в крови, текла природная магия, которой они напитывались в ледяных низовьях Мирны, а магия умеет узнавать магию, особенно превосходящую. Предводитель спросил:

– Что это значит, гексенмейстер? – спросил Сард очень тихо.

– Не станет меня, дети мои, и не станет вас. Не станет ничего здесь.

– Тебе нельзя верить! – закричал Сард.

Магистр пожал плечами и снова сел на камень.

– Почему? Почему ты это сделал? Почему ты оставил нас в живых? – спросил предводитель эфестов почти с отчаянием.

Гексенмейстер тяжело вздохнул:

– Насколько мне известно, великий Оррант, в которого произвело меня твое плохое зрение, обещал эфестам, что сделает все, чтобы они увидели конец этого мира. Что ж, так и получилось. Это был плохой мир, Сард; вы были лучшим, что в нем появилось. Его не додумали до конца и, возможно, не додумали даже от начала. Он отравлял другой, настоящий мир, и губил его, а хуже всего оказался выморочный Рэтлскар. Ступайте, эфесты и дети их. Поднимитесь на корабли, возвращайтесь на материк, начните новую цивилизацию – в новых местах, на новых реках. Я объясню как. Пускай Раки вернется и воцарится в новых землях, но пусть только принимает тех, кто придет к нему, радушно, как некогда Иттерб принял вас, Дети.

Эфесты опустили луки.

– Другой, настоящий мир? – с горечью спросил Сард. – А как же наш… мир? Наши дома на Мирне, наши игры, наши пастбища и стадионы, древняя белокудрая Ламарра – все это было ненастоящим?

Черный доктор помолчал, затем, пожав плечами, протянул меч Сарду рукоятью вперед. Предводитель Детей принял меч и осмотрел его.

– Что же, ты более не Враг нам? – спросила Аима.

– Да, я более не Враг вам, – сказал чародей и снял маску. – Видишь, я стою безоружный перед вами, и вы вольны убить меня, если хотите: я в вашей власти, ибо мои дела здесь заканчиваются, а ваши лишь начинаются.

Сард и Аима переглянулись.

– Что ж, тогда и эфесты не враги тебе, – сказал Сард тяжело.

– We have terms[147], – ответил доктор Делламорте.

4. Обратный отсчет

Во дворе замка играл удивительный музыкальный инструмент, которым никто не управлял. Там были клавиши и струны, молоточки, подбитые замшей пинцеты, грифоны, лошади, змеи, драконы и свечи. Инструмент был похож одновременно на дерево и на фонтан. И хотя многие предметы в Рэтлскаре имитировали Древо Основания, на котором некогда был подвергнут испытанию первый военачальник, – детские колыбели, столы, резные панели в домах богатых людей – именно такой музыкальный инструмент на острове был один, никем не управлявшийся, самоиграющий. Он ткал ткань бытия – тихо и неизбежно. Ту же ткань теперь собирал, вбирал в себя, скатывал в компактный шар Жук на побережье. И хотя Жук работал быстрее, инструмент, называемый Рэтлскарским фонтаном, все-таки звучал.

Говорили, что сделал его господин Уго, но никто не знал, почему инструмент иногда начинал играть сам. Самого же господина Уго никто здесь не знал и никогда не видел.

В очередной раз Орах нашел Делламорте в библиотеке замка – прозревшие эфесты так и не разрушили военачальничий дворец. Военачальник подошел к всаднику. Тот сидел за столом, но ничего не читал: вместо этого взгляд глаз в прорезях маски были устремлен вперед, на окно, в котором наблюдателю показывали падающий снег.

– Господин, все собрались, – с фаталистическим спокойствием сказал Орах.

– Все? – перевел взгляд на Ораха Всадник. – Где, зачем и почему ты мне это говоришь?

– Конец истории Рэтлскара, – наклонил голову Орах и продолжил ровно: – Конец истории материка и нашего мира. Великое оружие окончания света в облике человека. В твоем облике. Люди хотят знать об этом. Бывшая площадь запружена, и прилегающие бывшие переулки тоже. Удобно будет там. Ведь еще есть время, но мало.

Делламорте наклонил голову и взглянул в очередную летопись.

– Справедливо, – согласился он. – Хотя мне и не доставляет никакого удовольствия разговаривать с людьми в целом и людьми Рэтлскара в частности.

Они вышли из замка и спустились к площади. Столпившийся народ замолк и расступился. Два военачальника дошли до середины площади, где толпа образовала круг.

– Воины, – откашлявшись, начал Орах, и голос его эхом разнесся над пустым местом, в течение пяти с лишним веков бывшим военным поселением Рэтлскар. – На наше время выпало тяжелое испытание, – с затруднением продолжил военачальник. – Рэтлскару больше не быть. Наш город не пал перед врагом, пережил не один мор и голод. Видит Жук, нам не было легко. Мало кто купался в роскоши. Так что… – Он помолчал, а потом неожиданно заключил: – Так что Жук послал нам с неба его. – Тут Орах указал на магистра. – Хозяина последних страниц истории, первого военачальника Рэтлскара. Не смотрите, что с виду он такой же, как вы или я, воины, – он тот, в зрачке которого сочетаются начало и завершение нашей истории. И эта история закончится теперь.

Стало очень тихо, не было слышно полагающихся в таких случаях подавленных всхлипов и криков – только шорох методически падающего снега.

– Он готов поговорить с вами, – заключил Орах и отошел в сторону.

Делламорте обвел людей взглядом.

– Военачальник все сказал, – негромко произнес он. – Все остальное вы либо чувствуете, либо знаете. Но если у кого-то есть вопросы, я отвечу.

Тягостное молчание тянулось довольно долго, а затем перед всадником появился выпихнутый из толпы мальчик, жующий яблоко.

– Что ж это, ты… – хитро прищурился мальчик, но стоявший рядом коренастый мужик отвесил ему подзатыльник, а какая-то женщина проворно отобрала у депутата яблоко и сунула в фартук. – Я хотел сказать… как это, конец? – обиженно спросил гаврош. – Убьешь ты нас всех, что ли? Дак ты ж один, а нас вона сколько. Всех-то не переможешь.

Парнишка – был это тот мальчик, что получил конфетти с точкой, а затем жареного поросенка – и тот, кто «поделился» с Делламорте поросенком бумажным, – улыбнулся, обводя взглядом лица взрослых. Но на лицах у тех свинцовой печатью лежало ожидание ответа. Делламорте посмотрел на мальчика с холодной приветливостью.

– Перемогу, малыш, – доброжелательно сообщил он. – Можешь не сомневаться.

Парень пригляделся к доктору и понял: правда – переможет. Улыбка сползла с его лица, он опустил глаза и смешался с толпой.

– Так что же это, наказание нам? – вступил молочник Клемян, глядя в сторону. – За что же? Мы что, умрем? Будет ли больно?

– Это не наказание, Клемян, – перевел взгляд на молочника Делламорте. – Это просто финал истории. Все истории должны заканчиваться… чтоб уступить место новым, – почему-то внезапно для самого себя заявил он, – вот и эта закончилась.

– Как это – закончилась?! – отчаянно закричала торговка померанцами Гита. – Небось, раньше-то не кончались! Вон померанцы-то каждый год новые! Как это, значит, года все вышли? Да не бывает так! И именно у нас, значит? В Рэтлскаре, значит? А в других странах, в других городах?

Делламорте подошел к торговке и протянул ей неизвестно откуда взявшийся персик.

– Я не собираюсь никого утешать, Гита, – сказал он с окончательностью, которая сполна компенсировала негромкость. – Если вы прислушаетесь к своим ощущениям… – он ненадолго замолк, и вместе с ним замолкла площадь, действительно «прислушавшись к своим ощущениям» (для большинства это переживание было сродни божественному откровению, потому что раньше времени на такие эзотерические занятия не находилось), —…то почувствуете: все, что можно, вы в жизни совершили. – Магистр вкрадчиво продолжал: – Ты, Гита, дождалась яблок и персиков. Ты, храбрый мальчик Цырт, – поросенка с золотым пятачком. Ты, Рэтлскар, – тут он повел руками вокруг себя, – негорьких вод, спокойных ночей, прекрасной музыки и своих детей.

Площадь наполнилась звучанием Рэтлскарского фонтана.

– Впереди отдых, – подвел итог Делламорте.

– Так что ж, и Берега… закончились? – недоверчиво спросил рыбник Белибах.

– Точно так, Белибах, – скорбно кивнул Делламорте. – Да и что тебе дались эти Берега? Честно говоря, они и начались-то чисто умозрительно. Но ведь мы все получили от этого недоразумения массу удовольствия, правда, люди Рэтлскара? – неожиданно жизнерадостно спросил он.

С побережья донеслись странные звуки. Титанические черные ножки Жука протянулись к солнцу и вытащили из него тягучую золотую нитку, затем еще одну, как будто он залез лапками в банку с ярко-желтым медом. Послышался мягкий, но гремящий стрекот.

– Время, время, – стрекотал Жук. – Ем время, ем. Всё вокруг тоже. Заканчивание всего. Кругло, жукско – последний шарик верчу.

Солнце стало чуть тусклее, а люди стали жаться друг к другу. Однако они молчали. Делламорте поднял голову к солнцу, затем снова посмотрел на людей.

– Вам грустно, поселенцы? – спросил он сочувственно. – Не стоит. Dath’quän[148] – великий день, запомните его.

«Зачем?» – подумал он, но вслух сказал непререкаемо:

– Теперь пусть вперед выйдут те, кто не хотят пропадать навсегда. Тихо и организованно, без толкучки. Всех детей вперед.

Жук, ставший тем временем размером с океанический лайнер, заглянул на площадь и, скрипнув, перестал скручивать солнце, оставив его размазанным на небе, после чего деликатно повернулся в другую сторону и принялся аккуратно сматывать в свой апокалиптический шарик все, находящееся в том направлении. Белибах с неизменной корзиной наперевес с показным равнодушием подошел к Всаднику.

– Пускай я первый пойду, – сказал он. – Пускай увидят, что бояться нечего. А что делать?

Делламорте сделал Ораху знак приглядывать за людьми, поймал в воздухе большую книгу в коричневом переплете и раскрыл ее. Внутри не было видно страниц – только густой туман, за которым угадывались очертания базальтового острова, виадука, отстроенного порта, Стаба, стен, дворца и прочих узнаваемых черт Рэтлскара. Чуть размахнувшись, магистр всадил книгу в мостовую города, и она, накрепко плененная мистической землей, разрослась и принялась шелестеть страницами. Белибах отступил на шаг, но Делламорте жестом остановил его.

– Делать нечего, – согласился он, – так что пускай. Иди сюда, в эту книгу.

Завороженные люди наблюдали за Белибахом, тот обернулся и откашлялся: никогда прежде ему не приходилось обращаться не только ко всему городу, но даже к большой группе людей, и оратор из него был небольшой.

– Ну что… Спасибо папе с мамой, что родили меня, хотя их уж и нет давно, – сказал он неловко. – Спасибо тем, кто у меня рыбу брал. Спасибо всем, кто денег одалживал. Спасибо друзьям, всем… – Он махнул рукой и улыбнулся, вспомнив что-то. – Эх, время было!..

Белибах вступил в книгу и на минуту исчез, а потом вновь появился и, высунув наружу руку, помахал, прощаясь. Затем отвернулся и пропал из виду, теперь – навсегда. Помявшись немножко, к магистру подошла Гита.

– И я пойду, – сказала она, опустив глаза. – Мы с ним рядом торговали. Может, ну, мало ли… вдруг там кому угорь нужна? С ней ведь известно как померанцы идут.

Обернувшись вполоборота, Гита махнула рукой и вступила в книгу. Видно было, что она всплеснула руками, а затем пропала.

– «Мешать соединенью двух сердец… я не намерен»[149], – пробормотал всадник и продолжил тоном, не допускающим возражений:

– Как уже было сказано, детей вперед, иначе я закрою книгу и сгинут все.

После некоторого замешательства вперед опять вытолкнули мальчика Цырта, видимо, специально созданного для таких ситуаций.

– А что делать-то? – неуверенно спросил Цырт. – В кни… кни-книгу войти? А не больно в книгу-то?

Делламорте мягко протянул руку к мальчику и взял его за ухо – вырваться не было никакой возможности.

– Нет, – ласково сказал он. – Совсем не больно, мальчик Цырт.

– Ну ладно, ладно, чего за ухо-то? Сам пойду! – взвизгнул Цырт.

Он почему-то опустился на четвереньки и забрался в книгу задом, неловко перебирая ногами, так что последней из виду пропала голова. Снаружи было видно, как он оглянулся, а потом подскочил и побежал вдаль. Его фигурка едва пропала из виду, как вдруг, против ожидания, опять появилась и стала увеличиваться. Цырт добежал до «входа», высунул голову и закричал кому-то в толпе:

– Эй! Тут куча ребят, только они говорят не по-нашему! Смуглые! И озеро, теплое! Купаться можно!

Цырт втянул голову и вновь убежал. Немедленно возле книги собралась куча детей.

– Еще раз толкнешь – стукну в ухо, – тихо прошипела девочка в первом ряду.

– А вот и не стукнешь, я младший, меня бить нельзя, – обиженно ответил ей очень маленький мальчик. – Первый пойду.

– Нет, я, – упрямо возразила девочка. – Я старше, я решаю.

С этими словами она вошла в книгу.

– Ну-ка отошел, мелюзга, – грубо оттолкнул маленького мальчика мальчик побольше и нырнул в книгу.

Маленький мальчик заплакал, а толпа на всякий случай напряглась. Внезапно из книги буквально выпал давешний грубиян. Усиленно потирая покрасневший лоб, он с небрежным видом потянул в книгу маленького мальчика.

– Там это… сестра твоя переживает, – сообщил он. – Спрашивает, брат где. Иди давай.

Оба паренька вошли в книгу, а тут и остальные дети последовали за ними. Делламорте лишь качал головой, наблюдая происходящее; выражение лица его было печально и безмятежно. Поглядывая на Жука, он поманил остальных людей, и добропорядочная очередь – включавшая в себя и членов Трибунала (без масок, но в характерных мантиях), и дворцовую челядь, и рыбохотов, и писцов, и портнейших со строительными – заторопилась. Подошла Ицена, и, злобно взглянув на Всадника, прижала к груди сына, но не нашлась как съязвить, и исчезла в книге, молча кипя.

Люди на площади убывали. Кто-то предприимчивый попытался ввести в книгу осла, навьюченного мешками с пожитками, но под взглядом всадника отказался от этой затеи и со вздохом зашел без поклажи. Очередь стала тоньше, люди шли друг за другом, уже не задумываясь над тем, что впереди, а просто потому, что все, кого они знали, ушли, и оставаться было незачем. Потихоньку смолкли голоса и нервный смех: немногие остававшиеся торопились поскорее успеть в проход.

Через некоторое время на площади остался лишь Орах. Он молчал. Жук, уже довольно давно закончивший со всем «старым миром», кроме Рэтлскара, задумчиво сматывал солнце. Город погружался в сумерки.

– А где… где Галиат? – оглянулся Орах.

– Прошу, военачальник, – указал Делламорте на книгу, не отвечая. – Капитан покидает корабль последним. Твоя жена и ребенок уже внутри.

– Что ты сделал? – с ужасом посмотрел на всадника Орах. – Неужели ты убил их?

Делламорте недолго подумал.

– Надеюсь, не вполне, – сказал он. – Прощай, Орах.

– Нельзя получить всех ответов, да? Не бывает так? – горько спросил Орах и оглядел пустой, укутанный снегом остров.

Во дворце по-прежнему горели огни, потому что челядь не потушила светильники, выходя на площадь, а неподалеку красовалось розовым цветом главное дерево города, и оттого картина, сопровождаемая звучанием музыки фонтана, выглядела более умиротворенно, чем за всю печальную историю поселения.

– Столько всего еще надо бы сделать, – задумчиво проговорил Орах и, поднимая руку в знак прощания, подытожил, – как всегда. Прощай, Всадник.

Тогда Орах вошел туда, где уже скрылся весь его народ, а доктор Делламорте, всадник и Магистр искусств, аккуратно закрыл книгу и остался на площади под снегом один. Фонтан понемногу умолк, так и не доиграв бесконечной мелодии.

Придворный мудрец Галиат сидел в основательно просевшей лодке, сжав ногами мешок с книгами. Они плыли как будто вниз по течению реки, а выше клубился серый туман, в котором проявляются очертания прежнего мира Ура.

– Неужели я забыл «Буквы загадочных наречий севера»? – бормотал Галиат себе под нос. – «Историю двадцати древних городов» я положил первым делом…

Мудрец поймал взгляд старика Энрике Валенсы и замолчал. Галиат сжал руками драгоценный мешок и вздохнул, а потом повернулся туда, откуда они уплыли. Но вместо знакомых очертаний, пусть туманных, летописец увидел:

«Великий Камарг замолчал. Замолчала белопенная Ламарра. Гордый Эгнан стоит опустевший. Тирд, Корона царств, обвалился и обветшал. Не стало биения жизни в Маритиме. Не движется воздух в колониях. Вымер Санганд. Рэтлскар перестал существовать, как будто не было его.

Лишь в одном месте колышется память – плетет слабую нить, ждет своего времени. Скоро подует ветер, подхватит паутину, понесет по воздуху – опустит здесь, там.

Возможно, земля оживет, снова наполнится голосами. Снова люди будут торговать, приезжать в города, выходить в море, убивать друг друга. Но пока в мире обосновалась тишина, и сон опустился на него шерстяной пеленой.

Кто-то движется по акведуку».

VIII. День избавления

1. Udite, udite, o rustici![150]

Кай первым услышал мягкий перестук копыт и выглянул из окна. На дальнем краю поляны мелькнула стремительная темная тень, и юный эфест из Ламарры, не сказав никому ни слова, промчался через дом, настежь распахнул дверь и выскочил на солнце. Каю хотелось пренебречь приличиями и побежать вперед, навстречу всаднику, какие бы вести ни нес он обитателям Ковчега. Он удержался. Тем более что через несколько секунд большой вороной жеребец уже стоял перед ним, тихо отфыркиваясь и роя копытом зеленую траву. Кай поднял голову.

В седле сидел Делламорте – ибо обширный плащ с глубоким капюшоном и серебряная маска вряд ли могли укрывать кого-либо, кроме него, а перед ним, твердо придерживаемый одной рукой магистра, располагался мальчик лет семи с блестящими каштановыми волосами, странными тигриными глазами и нежным персиковым румянцем во всю щеку. Вид мальчик имел очень довольный.

Кай молчал. Молчали всадник и мальчик. В открытую дверь вскоре высыпали все обитатели Ковчега – вечно заспанная жена Лота и сам Лот, приобретший за время пребывания на волшебной поляне вид евангелиста Луки с картины Франца Хальса. К ним вскоре присоединился ни на волос не изменившийся Сюцай с полотенцем на плече, подозрительно трезвый и тщательно причесанный Апеллес с кисточкой за ухом, гипт по имени Танкредо с заводной лошадкой на привязи и, конечно, добрый Эзра с керамической кринкой в руке. Вновь прибывшие присоединились к молчанию.

Делламорте снял маску. Под ней обнаружилось его обычное лицо, даже своенравный порез на левой скуле исчез бесследно, как будто магистр имел достаточно времени и сил, чтобы привести себя в самый полный из всех возможных порядков.

– Ну что ж, – вступил он, почему-то не поздоровавшись – как будто уехал совсем недавно. – Написали?

– Пишем, – ответил за всех Апеллес, всегда бывший самым скорым на реакцию.

– Что ж, пишите, – согласился всадник и развернул коня к лесу. Подумав, он продолжил: – А вообще… если хотите, можете идти. Лес больше не таит опасностей, а эфесты вас не тронут.

– Это все?! – закричал Кай разочарованно. – Бесчисленное время на этой поляне… хорошее время, и ты приезжаешь и просто отпускаешь нас?!

– Ах да. – Всадник развернул жеребца, подъехал и обратился к Лоту: – Он прав. Следует отпустить вас сложно. Так что принеси летописи.

– Ты сделал все, что хотел? – тихо спросил гексенмейстера Апеллес. – Совсем все?

– Не совсем, – признал Делламорте. – Например, так и не получил доспех Тарна. Однако… – Он уже устраивал летописи в седельной суме. – Должно же остаться что-нибудь на будущее, правда?

Должно же оставаться что-нибудь на будущее?

2. Уроборос: на лестнице

«Существуют простые вещи, которые слишком сложны для простых умом людей. Речь не о простоте созидательных идей и здравого смысла – они слишком сложны и для людей сложных. Но возьмем хотя бы… кофе. Все знают, что кофе, молотый в кофемолке и сваренный в джезве, лучше, чем кофе из эспрессо-машины. Но почему простые действия – смолоть, залить водой, довести до кипения, не дать закипеть и снять с огня (молчу о песке) – вызывают такие сложности у наших э-э… бариста, способных изобразить тебе пеной капуччино хоть Мону Лизу? Или для того чтобы получить нормальный кофе… Стоп, Митя. Ты запутался в своих бессонницах, кофе, сигаретах и в книге. Нет никаких простых вещей».

Из дневника Дмитрия Дикого

На следующее утро после этой записи – она впервые соотносится у нас по времени с реальными событиями – Митя промаялся в редакции до обеда, тщетно пытаясь продрать глаза над статьей о плаваниях Колумба (ее никто, кроме него, не мог сократить на какие-то несчастные две тысячи знаков), наконец, не выдержав, набрал в месте, где остановился, зверским шрифтом: «АДМИРАЛ ПЛЫВЕТ», выделил желтым маркером и пошел к Олечке. Подсев к ее столу в красивой приемной[151], Митя вперил в девушку воспаленный взгляд.

– Что, Дмитрий Алексеевич? – улыбнулась Олечка. По Митиному настоянию она уже довольно давно сняла с души подозрение в дурацком диабете, занялась йогой и сальсой и совершенно расцвела – до такой степени, что перешла с Митей на ты.

– Оля, знаешь что?

– Что, Митя?

– Мне нужен кофе.

– Так я сварю, Митя, что за беда? Или тебе из машины принести? – не поняла Оля.

– Оля, понимаешь, мне нужно место в Москве, где варят нормальный, – Митя сопроводил последнее слово ужасающей средневековой гримасой в стиле то ли крошки Цахеса, то ли зюскиндовского парфюмера, – кофе. В центре. Чтобы с работы бегать, чувствуя себя вправе! Чтобы людей водить, чтобы, Оля, не стыдно было и чтобы, Оля, Оля… забыл, о чем я… да, – чтобы не хотелось спать!

– Ой, – взволновалась Олечка, – ты что это, Митя? Может, попробовать спать побольше?

– Оля, место, молю!

– Ну хорошо, хорошо, – сдалась Оля и нахмурила лоб. – Я слышала об одном… Сейчас позвоню кое-кому и доложу!

Через пять минут секретарь редакции деловито простучала каблучками в Митин кабинет и положила ему на стол элегантную визитку настолько кофейного цвета, что Митя едва удержался, чтобы наркомански ее не понюхать.

– Что это? – благоговейно покрутил он в руках картонный прямоугольничек, пытаясь по номеру телефона определить место расположения заветной кофейни.

– Знаешь, где нужно пить кофе? – спросила рисковая Олечка.

– Где же? – проскрипел измученный кофеиновой ломкой Митя.

– На лестнице.

– Оля, милая, ты прямо сейчас быстро войдешь в историю – как первая женщина, зарезанная страницей верстки под влиянием кофейной абстиненции.

– Митя, это место такое, кстати говоря, не только кофейня. Называется «На лестнице». Переходишь бульвар, ныряешь во двор, – Оля указала элегантно наманикюренным пальчиком в окно, – и вуаля.

Митя прошел взглядом вдоль Пряничного домика, поводил глазами вдоль стены Петровского монастыря и пробормотал:

– Ага. Понятно. Ну а как же. Не дом Левиссона и не «Кучка», конечно, но… – Он перевел взгляд на Олечку и встал. – Оля, ты это… как это называется. Отгул завтра возьми, за ту субботу… или воскресенье? В общем, возьми, а то ты ведь сама-то не скажешь никогда.

Оля торжественно кивнула, потом, повернувшись, хлопнула в ладоши и, издав что-то похожее на «Уи-и-и!», уцокала на место. Митя же надел пиджак, подхватил со стола папку с распечатками, хлопнул по клавиатуре, закрывая окна с так и не доредактированным текстом, и пошел на лестницу.

В Москве бушевал горячий май.

На лестнице было малолюдно. Митя прошел уютные залы, где в медовом свете бра и золотом свете свечей по углам сидели окутанные благоуханными пара`ми кофеманы, отметил мальчишек с планшетами, влюбленную студенческую пару с пестрыми коктейлями, грустную женщину двадцати пяти-сорока пяти лет с пилингом, тюнингом, клубничным дайкири и погруженным в омнитэк ждущим взглядом, стайку четких бизнесменов в плотно пригнанных серо-стальных костюмах и сдвинутых набок сингапурских галстуках и – о чудо, нашел зал, где не было никого. Зальчик был оснащен небольшой сценой, по дневному времени так же пустовавшей. Митя с гордостью первооткрывателя плюхнулся на самое выгодное место – в угловое кресло, позволявшее видеть всю «территорию», – и заказал у немедленно возникшей девушки «два плюс два четыре» – кофе, выглядевший в меню самым… самым кофейным.

Разложив свои распечатки, главред углубился в текст. Он прихватил с собой не журнальную работу; с ним были последние главы книги, и он не мог думать ни о чем другом, пока не поставит последнюю точку. Не напишет последнюю фразу, которую уже придумал, только все не мог подвести к ней сюжет.

Митя сокращал, отчаянно вымарывал повторяющиеся эпитеты, свои любимые паразиты – «похоже», «видимо», «свой» и «действительно», что-то зачеркивал, гонялся за беглыми запятыми и не заметил, как в зал вошли еще какие-то люди, занявшие секцию диванчиков вблизи от сцены. Эти трое ходили тихо, разговоры вели негромкие и Мите из-за высоких спинок были практически не видны.

Беспардонно пользовавшийся обеденным перерывом для работы над собственной рукописью Дикий и не заметил, как пролетели полчаса, а когда пришел в себя и оглянулся, расставшись с Тибром и предвоенным Римом, обнаружил, что двери в зал закрыты, светильники потушены, горят лишь свечи на столах, а сцену заливает обольстительный золотой свет. Из тени вышла и поднялась на подиум молодая женщина. Митя не понял, откуда она взялась, но долго раздумывать у него не вышло, потому что появился струнный квартет, актриса кивнула скрипачу, квартет вступил, и, улыбнувшись в сторону диванчиков, где сидели невидимые гости, женщина стала петь. Митя закрыл рукопись и открыл рот. Во-первых, в свете софита выяснилось, что молодая дама была красива… вся. От медных, приглушенно поблескивающих волос до кончиков ногтей и туфелек. «Говорят, рыжеволосые – лучшие сопрано», – попытался отвлечься от ангелической дьяволицы Митя. Но не смог, и это было во-вторых: она не пела, а транслировала в мир какую-то идеальную музыку. Пела она по-итальянски, а что именно, он не знал – узнала бы музыкально подкованная Алена, но Алены рядом не было. Митя вздрогнул и включил омни на запись (пусть Алена дома опознаёт). Допев арию и дождавшись, пока мастера струн растворятся в складках занавеса, дива неподражаемым жестом поправила медную волну волос у лилейной шеи и направилась… к диванчикам. Только сейчас Митя понял, что она входила в состав троицы, все это время мирно переговаривавшейся за ближним к сцене столиком.

Митины внутренности сжались. Он допил минеральную воду и попытался вернуться к рукописи. Слух его не слушался – он против воли услышал, что троица говорит по-французски, и понял слова «Доницетти», «апрель», потом, кажется, «Гранд-Опера» и дальше уже не понимал ничего… кроме того, что безошибочно узнал один из двух мужских голосов. Митя медленно сдвинулся вместе с креслом так, чтобы оказаться поближе к стене и получить доступ к виду на обитателей диванчиков. Не помогло – он увидел только диву, которая улыбалась так, что хотелось сначала встать в полный рост, а потом прямо с этого полного роста упасть навзничь, навсегда разбив себе голову.

Но обточенный суровыми злоключениями Митя не сдавался. Он разглядел еще симпатичного кругленького очкарика, строчившего то в записной книжке, то в омнитэке, но человека, чей голос заставил его заняться всей этой шпионской деятельностью, так и не было видно в тени. Потом Митя увидел его руку. Рука была тонкая, с длинными острыми пальцами, и она бездумно складывала салфетку.

Митя поднялся, сложил рукопись и пошел к столику. Пока он шел, он уже понял, что ошибся. Обладатель узкой кисти и бархатного инквизиторского голоса был старше Мити всего лет на семь-десять. Митя увидел черные волосы («дирижер» – сказало что-то внутри его), прямую линию плеча, белую полоску манжеты с лаконичной V-образной запонкой, острый профиль. Этому человеку было лет тридцать пять – тридцать семь. Дива смотрела на него сияющими глазами – дивы это умеют, но Митя разглядел в ее взгляде и то, что уже когда-то видел в другое время и в других глазах. Очкарик первым заметил Митю и радостно заблестел на него улыбкой, как будто говорящей: «Что? Хороша, да? Восхищаться пришел? Давай-давай!»

Главный человек за столиком тоже повернул голову; он не узнал Митю.

– Здравствуйте, – сказал господин Дикий и исполнил светский полупоклон. – Позвольте выразить… выразить… восхищение. Я случайно оказался среди тех, кто…

– Merci bien, – сказала дива, и Митя даже не успел понять, как склонился над гладкой белой рукой, какие бывают только у рыжих, и благоговейно приложился к ней. Но ему было все-таки не туда. Он повернулся к «дирижеру».

– Маэстро, – сказал Митя. – Или магистр? Я рад, что вы вернулись.

Человек, удостоенный звания «маэстро», смотрел на Митю без улыбки, а отвечал с неуловимым акцентом.

– Простите, мистер… – Митя изящно скользнул по столику визиткой, – …мистер Дикий. – Он действительно в первый раз видел эту фамилию. – По-видимому, вы меня с кем-то путаете. Я не имею отношения к музыке – только к музыкантам. К некоторым.

Толстячок возбужденно заговорил о какой-то шумной осенней премьере с «мадемуазель Авриль» в заглавной роли (вот почему «Апрель», с досадой подумал Митя), но Митя деликатно перебил его:

– Я выполнил последнее задание, – сказал он магистру. – Я обещал сообщить вам об этом и сообщаю. И вот еще. – Митя положил на столик папку с рукописью. – Это вам от меня. Это ваше… о вас.

«Магистр» немного помедлил и открыл папку. Пролистал, дошел до стихов. Прочел одно стихотворение, хмыкнул и закрыл папку.

– Благодарю вас, господин Дикий, – сказал он. – Я вижу, вы полны решимости во что бы то ни стало отдать мне этот манускрипт. – Он вручил Мите визитку, где помимо телефона и имейла значились только два слова – видимо, название компании: Santa Maria. – Но вы ведь захотите получить рукопись назад – она предназначена другому человеку.

Митя засмеялся и отступил от столика.

– Это вам. Даже если вы и не тот человек и даже если, уходя от компьютера, я нажал на delete и у меня не осталось копии, все-таки это ваше. Прочтите.

Адресат рукописи поднялся.

– Я прочту, – сказал он, и Митя ушел…

Почти – и ушел бы вовсе, если бы не маленький крючок глубоко в памяти, который, с отчаянием уцепившись за движение слов, за складку в не до конца развернувшемся сюжете, заставил его притормозить и, обернувшись, спросить с кривой улыбкой:

– Кто такой…

Дирижер ждал.

– Кто такой Брайан Фардарриг? – спросил Митя, выдохнув.

Дирижер поднял красивую бровь. «Вот, вот сейчас он скажет, что не знает, кто это! – с горьким смехом воскликнул Митя внутри себя, – и не видать мне ни точек, ни “и”!»

– Я не знаю, кто это, – отвечал его собеседник, помедлив, пожалуй, дольше, чем было нужно, чтоб расписаться в незнании. И добавил неискренне: – Мне жаль вас разочаровывать. Из моего знакомства с ирландским фольклором (весьма ограниченного) могу предположить лишь, что «фардарриг» – fear dearg, дословно «красный человек». Друг лепрекона, маленькое злокозненное магическое создание.

– Это я и сам выяснил, – обиженно сказал Митя. Человек в остроконечных запонках смотрел на него весьма пристально, как бы спрашивая: «Ну и чего ты тогда от меня хочешь?» Молчание становилось невыносимым, но все-таки Митя ждал, мялся и не уходил.

И случилось удивительное: ему почему-то позволили выиграть в эти гляделки. Дирижер вздохнул, сел обратно и посмотрел на рыжеволосую спутницу с комическим выражением капитуляции, как бы говоря: «И что с ним поделаешь?»

– Ну… что, сказать вам, москвичи, на прощанье? – сказал он со странно расставленными паузами, как будто размышляя. Вежливо-нездешние эти интонации Митя не спутал бы ни с чем: некогда именно таким тоном Заказчик предлагал ему «ударить по рукам».

– На самом деле, Митя, Брайана зовут Brвn Fendigaidd, дословно – «благословенный ворон». Это он исконный владелец шлема из Саттон-Ху; и это его череп, захороненный под Белым Холмом (то есть Тауэром), уже больше тысячи лет защищает Англию от вторжений.

– А у него чей же тогда череп?.. – спросил Митя завороженно и перебил сам себя: – Постойте! Еще, еще вопрос!

Дирижер молчал.

– Что вы… Что вы увидели в том ужасном клубке? – спросил Митя лихорадочно.

– Не представляю, о каком клубке вы говорите, – отвечал человек, «имевший отношение к музыкантам». – Боюсь вас разочаровать, но мне иногда приходиться бывать… в клубах. Не в клубках. Человек же не нитка.

– Вы скорее иголка, – обиженно сказал Митя. Музыкальный человек смотрел на него испытующе, словно ожидая, на что Митя способен, кроме этого простенького каламбура. Но козырей у Мити не осталось. Последний вопрос и был последним козырем, и ему надо было знать ответ на него. Потому что это – это, не что иное, как это, было вопросом жизни и смерти. Всех.

– Я увидел всех, мистер Уайльд. Агнес, Машеньку Ордынцеву, короля Карлуша, Амадею дель Соль, Страттари, Гертруду Зелле, Дельфину и Ирэн Монферран, Алену, вас, Брайана и многих других. Я увидел землю, о существовании которой не знал; землю, не имеющую конца и столь странную, что по сравнению с ней всё предыдущее показалось мне детской сказкой. Понимаете, Митя, когда знаешь, что есть новые задачи… неизбежно решаешь текущие.

– А какие новые… – начал Митя.

Дирижер предупреждающе поднял тонкую ладонь.

– Зa suffit[152], – сказал он непререкаемо (тут на лице медноволосой дивы отразилось явное облегчение). – Эта история закончилась.

Тогда Митя с удовольствием поклонился ему и ушел. И на этом мы прощаемся с героем.

Но не с Героем.

О котах и людях[153]

Однажды весенним утром, когда Алена и Петр (он уже неплохо выговаривал букву «р») еще спали, Митя встал в неожиданное время, около пяти, когда еще само солнце зевало где-то возле линии горизонта, и подошел к окну. На улице происходило странное: дороги были пусты, но заоконный пейзаж производил впечатление присутствия. «В чем дело?» – не понял Митя и открыл окно, надеясь, что прямое взаимодействие с воздухом улицы поможет ему разобраться.

Внезапно: кошки, тысячи их! Везде: на высоких этажах, вдоль тротуаров, на фонарях, в ветках – как будто ждут чего-то. Митя оглянулся. Там был Рагнарёк. Странным образом он выглядел одновременно котом и чем-то большим, простиравшимся сразу в нескольких измерениях.

– Эзымайл… – пробормотал Митя. – Значит, это все-таки был ты, с самого начала? – Он подумал быстренько нащупать лежащий неподалеку кухонный нож, но потом решил, что защищаться от собственного кота тем же, чем мажешь масло, несолидно.

– Нет, – ответил Рагнарёк. – Это не я, а все мы. Пришло время вернуться и задать Молоду несколько вопросов.

– Как это? – нахмурился Митя. – Не понимаю. Ведь эти ksks…

– И не надо понимать, – коротко посоветовал пушистый белый кот, вспрыгнул на подоконник и вышел на карниз, оттуда повернувшись к Мите. – Много ли ты понял в собственной истории? Вначале с ней разберись.

Митя хотел парировать фразой: «Не тебе судить, хвостатый», но осекся.

– Та история закончилась, – задрал он подбородок. – Может, хоть из признательности объяснишь, что происходит?

Рагнерёк фыркнул и помедлил.

– Мог бы, – заговорил он наконец, – но не буду. За признательностью лучше обращаться к собакам, а мы – ненадежные и коварные создания.

Кот подумал еще немного, будто сам не был удовлетворен своим аргументом.

– И потом, – добавил он, – я спас тебе жизнь. Уж, наверное, это можно засчитать за признательность. Прощай, Митя.

С этими словами кот гордо прыгнул вперед с одиннадцатого этажа и серебряной снежинкой слился с пламенным столбом, составленным из его горящих соплеменников. Столб поднимался к небесам и был так ярок, что Митя зажмурился, а когда открыл глаза, улица за окном уже напустила на себя обычный сонно-утренний вид, и кошек на ней не было. Митя вздохнул и пошел досыпать.

Паркея куском угля располагалась в пространстве. Тогда зажглись звезды. Их жар достигал самых затаенных углов тьмы. Молод, существовавший предвсегда, поднялся ото сна.

Тысячи и тысячи звезд взрывались на Паркее, пробуждая ее, но все-таки не оживляя до конца. Хмурясь, Молод вновь расправил щупальца тьмы и впустил холод. Тогда с нижних пластов явился Эзымайл и обернулся самой первой звездой, еще до Молода. Он взорвался, раскалывая верхние светила, как орехи. Молод с плачем собрал щупальца к углу мира и заснул.

Паркея опять началась. Она горела. Эзымайл приложил хвост ко лбу и стал вращаться вокруг нее.

– Привет, – сказала Паркея ласково.

– Привет, – сказал Эзымайл. – Погладь кота.

Приложение: Митины стихи

Кабацкая

Я родился и вырос в Москве. Здесь ржаная осень.

Тут и хлеба дадут, и по морде, – и всё без спроса;

а Василий, Ивану макушкой едва ли в пояс,

отправляет меньшому гостинец – соколий поезд.

Здесь из старого есть лишь река; как гимнастки лента

она вьется, холодная, узкая (суть memento

не пришедшего к этим далеким чертогам моря).

Две сестры по ней шлют корабли; и она не спорит.

Император разгневанный топчет родные судна;

там, где он, – тишина и фонтан, а вокруг всё людно:

от святого бассейна мосты переводят к раю;

от Нормандии Неман бульвары влекут к трамваю…

За рулем его нет комсомолки. Другие вещи

отрезают нам головы, впрочем, еще похлеще:

скажем, время бесстрастное красным октябрьским краем

отсекает тепло и светло. Мы тогда бросаем

якорь в желтых кафе, в магазинах с чужой одеждой

(здесь, конечно, сам Будда велел рифмовать с надеждой);

но не любим цветное, а любим гореть поярче.

Наш срок службы недолог. Пройти от нуля до старче

лет за двадцать возьмется любой, кто в зрачках вселенных

видит только рубли на фасадах Кремля нетленных.

Как ни странно, и здесь есть Васильевский! хоть не остров —

и не надо, пожалуйста, делать его погостом.

Что сказать о Москве? Матерятся, увы, до боли.

Черт-те что здесь зимой: на дороги насыплют соли —

и ботинкам ***, всё уныло, любовь неброска.

А вот жили б по-пушкински, было б не так и бродско.

Страттари

Из-под воды я вижу, как птицы

Свободной стрелой рассекают границы,

Движутся волны и мокрые ветры

Швыряют под киль кораблям километры

Я отчим Сан-Марко, палаццо Дукале,

Я тень под гондолой на каждом канале,

Я маска, с костюмом плывущая в паре,

Я дух изначальный, – я демон Страттари.

Минуют века, я же, скованный клятвой

Иду по затерянным…

С князьями волшбы, но их тайные знанья

Не могут уменьшить всей суммы страданья.

Шалью

Шалью, шерстя`ною шалью,

Оренбургским пуховым платком,

Бесконечною синею далью

Или снежным безумным комком

Прокачусь, упаду, расстелюсь,

Отражаясь в воде облаков,

Заведу себя в дверь и вернусь

Отсыпаться под алый альков.

Кружевами сплетая ручьи,

Камнепадом встречая кометы,

Я возьму себе косы ничьи,

Рыбам дам леденцы и конфеты.

И бобра, и гепарда уважить мне

Против шерсти велит рука,

А в утреннем синем и теплом костре

Я зажарю конька-горбунка.

Раскрутившись пращою на самом дне,

Сколотив свой убогий плот,

Я отправлюсь, увидев слезы в окне,

Разогнав нерадивый скот.

Как часам, отекающим с края стола

И идущим быстрее мгновений,

Мне сказали «хула» и сказали «хвала»,

Подарив упаковку сомнений.

Их надув, я взлетаю к шири небес,

Отворяю великий люк.

Я сказал: «Я в хорошее место слез!» —

Дорубая сидячий сук.

Милая

Бодритесь, милая; вам это удается,

Хоть вы печальны, и неровен сердца стук,

И кажется, он вам в лицо смеется,

И мысли обгоняют пальцы рук.

Старайтесь, милая, себе не признаваться,

Что ваши карты вышли все не в масть,

Ведь если так, за них не надо браться,

И проще сразу сдаться и пропасть.

Взгляните, милая, в часах песку осталось

Немного. Ваша исповедь проста.

Но вся та мишура, что вам давалась

С такою легкостью – теперь вам жжет уста.

Простите, милая, но вам платить по счету.

Никто иной вас обуздать не смог —

Но здесь вам не уступят ни на йоту…

Молитесь, милая. Пусть вас услышит Бог.

Дышать

С Божьей помощью прошла ночная стража;

Распахнули окна в тлеющее небо —

Прилетели все, мне кажется, я даже

Видел тех, кто никогда счастливым не был.

Одевались кто на свадьбу, кто на сорок,

Запрягали белопенные кареты,

Настоявши, пили горькое из корок;

На прощания топили амулеты.

Наконец собрались, выкурили наспех,

Свет гасили, продевали в руки свечи.

Кто-то бледный приглашал расстаться в масках,

Потому что, мол, глаза давали течи.

И, дождавшись, пока солнце разбросает

По волнам свои расплавленные блики,

Убедились в том, что всё. Ушли. Светает.

В волглых листьях слышал пасмурные крики.

Каркадэ

Сейчас ночь, и опять

Под ее теплым пледом

Мне пришлось разнимать

И врага, и соседа,

Хотя руки устали,

И ноги не ждут,

Мои пальцы сломались,

А волосы жгут.

Но внезапно вдали,

На высокой горе

Я увидел прекрасный

Цветок каркадэ.

Если б был я моложе

Иль просто другим,

То цветок этот тотчас же

Стал бы моим.

А пока – а пока,

Хотя ноша легка,

Я усну у костра,

Я дождусь до утра.

Вот теперь, поутру,

Когда кости срослись,

Каркадэ я сорву

И стремглав ринусь вниз.

Каркадэ будет мой!

Каркадэ станет мной!

Станет мной каркадэ!..

Арригато, сурамадэ.

Вперед

Фрегаты раздули свои паруса,

И так как уж полдень, то все чудеса

Отложены вдоль по времённой оси,

Коль хочешь ответить, сначала спроси.

На острове диком колючки в песке

Пожалуй, заполнят все небо в тоске,

И хоть будет мало, беги, не беги,

Всё в море холодном потонут шаги.

Сколочены звонко металл и доска,

Вода для фарватера стала узка,

От соли замерзли в гортани слова,

Дописана ветром вторая глава.

Свивайте сосновые мачты в клубок,

Смешайте штурвалы в единый комок,

Я здесь и Матфей, и, наверно, Лука,

Станцуй со стихией на водах, рука.

Enemies

She’s still unchanged – her every dress

Is just a thiefly change of hue,

A whim of fashion… an excess

Mistaken often for a cue —

As any creature quick of mind

And sharp of wicked, lustful sense —

She likes to trace, delights to find

Offenders, and to fell offence.

Indeed, her craft is to arouse

A rightful wrath in former friends,

To welcome them as ready spouse

And savour their disgraceful ends —

None other boasts a track of crime

More ghastly than The Lady Time.

Магистр

Жизнь для нас как-то слишком легка,

Вещи в руках горят. Слишком быстро

Застилают далекие сонные облака

Чистый лоб нестареющего магистра.

По итогам всех встреч заключения нет.

Кто-то оттачивает слог, кто-то уши;

Где-то экономка приглушит свет.

Все-таки магистр связывает души

Единой логикой мерцающей реки.

Там на город опускается ярость.

Выходят, в шеренги строятся старики,

Хрупкими руками толкают старость.

Вещи продолжают восходить по спирали.

Магистр утомлен. Но это единственный путь.

В этом воздухе многие так же устали.

Он один не хочет уснуть.

Живаго-2020

Вослед ученому соседу я, близорукий и худой, хочу печальную беседу повесть, поникнув головой. (Воспитан во сибирских рудах, я ижиц с ятями не знал; лишь в Интернета смрадных грудах я правду жизни отыскал.) Фонендоскоп осиротелый, ищи дыхание страны! Но всюду бездыханно тело, и нет признания вины: ведь говорят, везде разруха, неурожай, падеж скота; идет стремглавая непруха, и в целом жизнь, увы, не та. И в довершение напасти авторитарные ветра в угоду странной нефтевласти зачем-то дуют на Петра! Да неужели в страстном раже создать послушный палимпсест теперь должны холопы даже под попугаем сжечь насест? Сидит раскрашенная птица, молчит и смотрит на закат – она не требует напиться и не алкает ваш откат. Кому, в каком разгуле бреда такой приснился страшный сон – пускай, мол, Петр грозит соседу там, где им город заложен? Уже лужковские надбавки не горячат их праздный ум, они работают на ставке у высших и серьезных дум: как разрешить парады геям, депозитарий отменить… О, что за чудны эмпиреи; о, неожиданная прыть! Что, разве больше нету пробок? Вопрос с парковками закрыт? В плену стыдливых тихих скобок Генплан скончался и зарыт? Пока щека Москвы румяной от этих стыдных слез мокра, как можно дланью окаянной трепать грузинского Петра? Пускай он пахнет шоколадом, пусть машет страшною рукой: эпоха взорвана снарядом, и ей уже не быть такой.

Письмо в будущее

Отойдешь от наркоза с остывшей кожей,

протолкнешь через губы сухое слово.

С удивлением думаешь: где ты, Боже? —

пустота да молчанье… И всё не ново.

Подойдешь к подоконнику, дернешь штору,

солнце впустишь. Гляди-ка: на дальнем склоне

кто-то медленно движется как бы в гору

и влечет за собою усталых пони.

Вдруг почувствуешь ярость: какого черта?

Ты лежишь, остывая, а там свободу

пожирают, как дети остатки торта.

Хотя сумерки ближе, и факт захода

не укрыть и не спрятать. И звезды тоже

опускают конечности, отдыхая.

Светом книзу, однако, прожить негоже, —

и, как лампе запуганной, задирая

себе голову, в брюки встаешь. В рубашку

вденешь запонки… галстук не как попало…

Вот он, Боже, – явился, дает отмашку.

Видно, время пришло начинать сначала.

Ketzerei

Я по карнизу ползу за Кришной.

Великий Кришна крадется неслышно.

В панельном доме крадется мышью

Великий и синий божественный Кришна.

В руке у меня – плеть и камень,

В другой руке – сеть и пламя,

В третьей руке – меч с шипами,

В четвертой руке – щит,

Кришна громко шипит.

Срываются ноги вниз —

Короткий опасный карниз.

А внизу дымится лентой,

Блеклой северной лентой,

Дымчатой, вялой лентой,

Улица-река.

Не кончилась пока.

Синие быстрые ноги

Уносят, как по дороге,

Кришну дальше вдаль.

Себя мне немного жаль.

И первая сила в ход идет,

Она для меня – сладка как мед,

Я в камень вложил

Весь свой комплекс сил,

Но Кришну он не убил.

Великий бог, лжепророк босой,

Лотосоголовый мастер,

Легко, как пушинку,

Легко, как соринку,

Зажал мой камень в пасти.

Такое в его власти.

О, как сверкают глаза твои, Кришна…

Но я пока не слаб,

Я пока не ослаб.

Я пока силен.

Посмотрим, силен ли он.

Я дальше продвинусь, за пальцем палец,

За ногой нога,

Я продвинусь слегка.

И сети я кину в Кришну.

Но ветер подует – они заодно,

И сети мои упадут все равно

В пустую бездонность улицы.

Я просто курица.

Что ж… тогда я мечом постараюсь отсечь,

Срубить попытаюсь с его синих плеч

Колодец, что Кришна зовет головой,

Колодец, о Боже, он черный такой,

Без края и без конца…

И сам он без лица!

А вместо него там тысячи звезд,

И тысячи птиц,

И тысячи гнезд,

И тысяча яшмовых древ.

Да, Кришна могуч, словно лев.

Великий и синий божественный Кришна

В огромном кольце огня

С карниза мягко, легко и неслышно

Дыханьем столкнет меня.

И тогда, позвонками встречая больно

Дорогу, что я не мостил,

Пойму, что, хотя и странной любовью,

Кришна меня любил.

Shootinge

На улице темно. Стреляют, вы слышите,

Молчите, прошу вас, я слушаю, как вы дышите,

Наступает утро, стёкла разукрашивает,

Время не любит нас, ни о чём не спрашивает,

Когда-то, я помню, тени иначе двигали,

Огни перелетали, со стен и крыш прыгали,

Все переулки вели всегда на проспекты,

Уверенные в осуществлении, предлагали проекты,

На реках шелестели плывущие лодки,

Ночью шум вёсел, все ваши разные походки,

Одежда и книги, музыка и слова,

Я знаю, конечно, она была не права,

Я знаю, конечно, всю правду, все решения,

Я разрешу любое ваше затруднение, все сомнения,

Я отлично понимаю механизмы бытия и творения,

Гибели и жизни, болезней, их лечения,

Я складываю руки на груди, жду, но вы не пишете.

На улице темно, там стреляют. Вы слышите?

Пора

Вроде, впору проснуться,

Вроде впору вмешаться,

А выходит запнуться,

На круги возвращаться.

Вроде впору на гору,

Чтобы раз – и вершина,

А выходит – не впору:

Не гора, а кручина.

Вроде пахнет сиренью,

и зеленая дымка.

Обернется мигренью

Не улыбка – ужимка.

Надо делать зарядку

И не пить кофе ночью,

Обихаживать грядки

И удабривать почву.

Перестать давать маху,

Перестать давать на` чай

Научиться слать на…

И начать давать сдачи.

Что нас ждет дальше

На площади собралась толпа. Чародей намеревался показывать фокусы, и всем было интересно посмотреть, как он обращается с законами физического мира.

Вскоре протолкаться через площадь смог бы разве что агрессивно настроенный гоплит – да и тот, пожалуй, вскоре обнаружил бы, что лишился доброй части брони, не говоря о мече: цветные металлы пользуются популярностью деклассированного элемента не только в России.

Толпа зашумела. Человек, вышедший в центр площади (людской фарш не составлял для него помех), обвел собравшихся тяжелым взглядом. В глазах его, присмотревшись, горели далекие костры вежливого безумия.

– Симон, Симон, – зашептала толпа. Симон Маг простер руку. Люди затихли.

– Наблюдай, безгласный люд, явление истинной магии! – вскричал волшебник. – Ибо что есть настоящее знание, как не способность подчинять мир, изменять его по прихоти?

– Как все просто, оказывается, – пробормотал человек в толпе. Он возвышался над окружающими на добрую половину груди, нес на лице высокомерную печать отстраненности и одет был так, будто попал сюда случайно, забыв дорогу к своему дворцу.

Тем временем Симон, поговорив еще немного о таинстве знания и уперев подбородок в сжатый обеими руками посох, прикрыл глаза и начал медленно подниматься над землей. Толпа вдохнула. Гигантский человек поднял бровь.

– Впечатляет, – сказал он. В голосе его послышалось нечто вроде уважения.

От переднего ряда отделился мужичок и подбежал к зависшему колдуну.

– EGO SVM PETRVS, – проговорил он, – ET EGO TE…[154] – Симон, однако, находился в трансе (тело его улеглось в воздухе, достигнув высоты трехэтажного дома) и не слышал обращения. Гигант с интересом наблюдал, и на его голом черепе блестело солнце. Петр молитвенно сложил руки, призывая ангелов обрушить гнев на голову нечестивца, представлявшего себя орудием Господа. Толпа была увлечена: Симон Маг и так-то не просил денег, а тут зрители получали бесплатную битву волшебников!

Битвы не случилось: некоторое время полежав на воздухе, Симон обрушился вниз, словно в его падении была заинтересована не бесстрастная сила притяжения, но и дополнительно неприветливые силы. Петр огляделся. Народ безмолвствовал.

Высокий человек задумался. Петр, вместо того, чтобы, воспользовавшись победой, продолжить агитацию, ссутулился и побрел прочь; люди расступались перед ним. Гигант растолкал зевак и подошел к Симону. От трупа исходил слабый запах ванили. Исследователь, поморщившись, отщипнул кусочек от руки бывшего мага. Плоть подалась очень легко: был он весь высохший и какой-то пыльный.

– Этот человек умер пару недель назад, – пробормотал гологоловый незнакомец. – Ах, это совсем, совсем нехорошо. Что он такое сделал, что волны дошли аж досюда?

Он посмотрел вокруг – но не на людей, а куда-то сквозь пространство – не исключено, что в наше время, а может и дальше. И грянул гром, и в пустыне пошел дождь, и толпа разошлась.

Благодарности

Авторы от души благодарят за помощь и терпение людей, усилиями которых вся трилогия «Четвертый берег» смогла увидеть свет в течение одного года. Это наш драгоценный друг Сергей Чередов и все агентство Nova Littera, первая любовь – редактор Вячеслав Бакулин, а также прекрасные Евгения Ларина и Яна Плигина из редакции «Времена» издательства АСТ. Преинтереснейшие вещи на самых разных книжных, выставочных, парковых (и не только) площадках нам помог совершить удивительный Александр Горчаков – человек, превращающий невразумительное понятие «пиар» в радость, которую авторы и читатели способны подарить друг другу при личных встречах. Мы от души благодарим всю нашу певческо-итальянскую и киношную команду: Петра Налича за песню и участие в презентациях, Наталью Возианову-Иванову и Дмитрия Иванова за лучший в мире буктрейлер, гостеприимство, тонкий вкус и терпение, Джанлуиджи Майорино за итальянский язык, итальянскую душу и все их щедрые производные, Наталью Ефремову за то, что привела нас за руку к счастью.

Низкий поклон нашим верным иллюстраторам – тонкой и изысканной Татьяне Мальцевой и будоражащей душу Светлане Стретович. Огромная благодарность за сайт трилогии и восхитительную анимацию Марианне Суздалевой (http://book4bereg.narod.ru), за помощь при составлении комментариев Надежде Холодовой, за идеи и обсуждения всем перечисленным в предыдущих томах друзьям из LJ-сообщества co3ugam6 и с прочих интернетных просторов.

Авторы благодарят Марию Федотову за пристрастную внутреннюю редактуру и участие в обширной деятельности, окружавшей подготовку книги к изданию и дальнейшим рекламным мероприятиям.

Наша глубокая признательность Виктору Дубровскому за чтение, советы и фамилию «Один», семейству Богачевых за прототип Митиной квартиры на Новом Арбате, семейству Микеладзе за происхождение юной пианистки Полины и за общую поддержку.

Спасибо людям, которым посвящены эти книги, – их больше, чем может показаться на первый взгляд. Мы благодарны читателям, которые прочли первые два тома и ждут третий, и даже уже не станем перечислять их имена. Особенно глубокий поклон Мервину Пику за «Горменгаст», Нилу Гейману, Терри Пратчетту и Сюзанне Кларк за оправдание фантазии, Клайву Баркеру за Джерарда Рюкенау, Михаилу Афанасьевичу Булгакову за метлу, Tacente за naviget, художнику Джорджоне ди Кастельфранко за лицо, Джону Фаулзу за слепой соленый океан и десяткам знакомых нам людей, героически не знавших того, что мы пишем роман. Да славятся: география Северной Осетии (за топонимы, давшие имена многим вещам в Рэтлскаре), ФГБУН Институт востоковедения РАН (за историю Китая), журналы «Вокруг света» и National Geographic (за полевые исследования), клуб «Zona» (за Jizнь), компания ВР (за Брайана Додсона), Марк Цукерберг (за https://www.facebook.com/Shore4), Александр Мамут (за http://4th-shore.livejournal.com) и город Москва (за дома, людей, офисы, редакции, кафе, улицы и площади).

И конечно же, оставайтесь, пожалуйста, с нами, доктор Делламорте.

Примечания

1

Рэтлскар, Рэтлскар!

Чудный остров в воде!

Стены крепки, далеко

Несется стрела акведука.

Со мной Рэтлскар мой везде! (вольный перевод с англ.)

2

Ибо любимых убивают все (англ.) – цитата из «Баллады Редингской тюрьмы» Оскара Уайльда.

3

«И снова выходить – в слепой, соленый, темный океан». Джон Фаулз «Любовница французского лейтенанта». – Пер. И. Комаровой.

4

Важные для нашего сюжета аспекты истории семейства Борджа более подробно прослежены во второй книге трилогии – «Магистр».

5

Кокань (фр. – Cockaigne) – воображаемая средневековая страна всеобщего благоденствия и изобилия, прославленная, в частности, картиной Брейгеля «Страна Кокань» (порой переводящейся глупцами как «Страна кокаина»). Подробнее о ней см. в труде Жака Ле Гоффа «Герои и чудеса средних веков».

6

Болотистая местность Камарг (Camargue) на юге Франции по-русски пишется так же, как Камарг Ура.

7

Мы немного упрощаем здесь последовательность событий, рассказывая тот вариант истории создания Ура, который сумел восстановить Винсент Ратленд. На самом деле к моменту консолидации человеческих и эфестских племен гипты уже больше трех тысяч лет были высокоорганизованной и технически продвинутой цивилизацией.

8

Джованни Борджа, или Римский Инфант (Infans Romanus) – дитя Лукреции Борджа и неизвестного отца. Среди претендентов на отцовство называли как Педро Кальдерона, посланника Папы Римского (отца Лукреции), так и самого Александра VI или его сына – брата Лукреции Чезаре Борджа. Дитя было произведено на свет в тайне, в монастыре. Через некоторое время Лукрецию вновь выдали замуж, а в папской булле 1501 года Римский Инфант был признан сыном Чезаре от некоего внебрачного союза. Второй буллой, хранившейся в тайне долгие годы, Джованни признавался уже сыном самого папы (Лукреция не упомянута ни в одном из документов), поэтому инфанта считали сыном Чезаре (см. главу «Два Джованни» в книге «Магистр»).

9

О «Медовых кошках» можно прочесть во втором томе трилогии. Широко известна конная статуя скульптора Донателло, в 1453 году воздвигнутая кондотьеру Эразму де Нарни по прозвищу «Гаттамелата» в Падуе. Эразмо сражался за Венецианскую республику, в то время владевшую Падуей. Желающие могут посмотреть на копию этой статуи в Итальянском дворике Музея им. Пушкина в Москве.

10

Система называлась Дагари («путь» на старонижнегиптском), и ее возраст на время описываемых нами событий составлял несколько тысяч лет (к концу настоящей книги – существенно больше пяти). У людей и эфестов существует лишь приблизительная карта Дагари, а полной схемы нет и никогда не было: в разных частях Пути действовали свои гильдии проводников, ориентировавшиеся по так называемым «паутинам» – маленьким частям общей карты Дагари, начерченным в определенных местах. Общая территория, доступ к которой гипты имели благодаря Дагари, была гигантской и равнялась по площади территории Российской империи в эпоху ее расцвета – около 20 млн кв. км. Дагари была развернута вокруг трех дворцов Основания, установленных вдоль центрального меридиана Короны гиптов: Тирда, самого северного и большого (Тирд сам по себе иногда ошибочно называют Короной, но это лишь ее часть); Т[э]вар, дворца на восточной окраине леса Гриз; и Дин’ани-под-морем, подводного дворца на самой южной оконечности Дагари. Изначально Дворцы строились пятью кланами (нам известны их названия и имена глав кланов, но мы не будем утомлять читателя излишними подробностями), однако к описываемому моменту все они консолидировались под началом Дэньярри, которого читатель должен помнить по книгам «Амфитрион» и «Магистр».

11

Этот форпост был самым западным из известных выходов из Дагари и назывался Thed’wear Rydd, или «место за лесом».

12

Элементали – духи стихий: воздуха, огня, земли, воды. Как видим, Александр VI разложил мир на другие элементарные частицы.

13

Эфестский «фонтан смерти» (willæd mor) особенно эффективен против шеренги, единого фронта, а именно так гипты попытались встретить эфестов; впрочем, фонтан с успехом работает и против фаланги, и против круговой обороны.

14

Полуубитыми (или «однажды умершими») эфесты называют людей, у которых по какой-то причине – чаще всего, конечно, в бою – перестало работать одно из сердец. Такие эфесты неспособны продолжать битву и должны покинуть ряды воинов. Единственным известным исключением из этого правила был царь Нази Трехсердый (у которого на самом деле сердец было столько же, сколько и у обычного эфеста, то есть два).

15

Так называемое «голубое пятно», отвечающее за тревожную реакцию на стресс. Помимо этого мидр стимулирует специфический выброс катехоламинов, особенно норадреналина.

16

Конечно же, эфест Оррант не мог знать, что приблизительно за пятьсот тридцать лет до описываемых событий (для удобства везде здесь мы используем летосчисление Камарга) точно в такую же западню угодил верховный Заклинатель Камарга по имени Сарти. Сарти стал главным Заклинателем после того, как город – тогда еще не имевший сколько-нибудь важного названия – захватили кочевники из Медзунами. Сам потомственный кочевник и фаворит предводителя медзунамцев Битурубиса, Сарти знал, как опасны неудержимые племена, и поэтому окружил город, названный им Кемерги, стенами. Спустя сравнительно недолгое время в Кемерги прибыло посольство из Ламарры – отдельного, далекого и дотоле неизвестного поселения людей. Сарти, недоверчивый, как все варвары, убил всех членов посольства, кроме одного; а с этим оставшимся он, собрав войско из десяти тысяч человек, двинулся на Ламарру. Это был очень длинный переход, и до Ламарры, находящейся далеко на севере материка, дошли не все люди. Придя к городу, Сарти убил оставшегося ламарца – дабы тот не распространял слухов о судьбе своих товарищей – и приготовился к осаде, но довольно быстро двери города открылись, и его вместе с другими генералами пригласили внутрь, чтоб обсудить условия капитуляции. Лишь внутри Сарти узнал, что Ламарра (в которой на тот момент уже был институт гражданства, а людям давали фамилии) снабжалась всем необходимым по морю через удаленные запрятанные в скалах доки и что, конечно, никто не собирался ему сдаваться. Семья Даэза, руководившая Ламаррой, посредством несложных манипуляций с Сарти выяснила, какая судьба постигла их мирное посольство, после чего, рассвирепев, отдала Сарти и его военачальников «глубине» – на скользящих плоскодонных лодках кемергцев вывезли на «Лицо Льда» (Faccia – так назывался кусок ледника, находившийся на расстоянии ста миль от Ламарры) и там, пробурив во льду лунки, утопили. После этого Гер Даэза, сын правителя Ламарры и второй претендент на трон, собрал двадцатитысячное войско, двинулся на Кемерги, осадил, захватил и наполовину сжег, после чего заново отстроил город и, переименовав поселение в Камарг, назвал «южной столицей мореходной империи Ламарры». На этом история Камарга, конечно, не заканчивается, но мы не имеем возможности рассказать здесь ее полностью. Важно, что камаргиты до сих пор морщатся, если назвать Камарг «южной столицей».

17

Греческий (жидкий) огонь – придуманная византийцами горючая смесь, использовавшаяся в морских сражениях.

18

Священное зеркало (лат.).

19

Читатель заметил, что при указании на промежутки времени мы не пользуемся обозначениями, отличными от наших, шумерских. Если использование в тексте футов и лиг помогает нам прочувствовать, что эти системы счисления в разных культурах, то время едино для всех, хотя, как мы совсем скоро уже выясним, и идет в разных местах с разной скоростью.

20

«Никто не спит» (ит.). – первая строчка и название арии Калафа из оперы Джакомо Пуччини «Турандот».

21

Любимых убивают все,

Но не кричат о том.

Издевкой, лестью, злом, добром,

Бесстыдством и стыдом,

Трус – поцелуем похитрей,

Смельчак – простым ножом. – «Баллада Редингской тюрьмы». Оскар Уайльд. – Пер. В. Топорова.

22

В ойкумене Камарга принято было деление на четыре сезона: «сев», «цвет», «сбор» и «снег»; надо заметить, что сезон «снег» имел в Камарге чисто номинальное значение, так как климат города был очень жарким. (В Рэтлскаре, как, наверное, помнит читатель, был только один сезон: «фол», называемый иногда также «о#тун»).

23

Впускные двери Камарга были сработаны по тому же принципу, что и в большинстве гиптских поселений – это были не створки, а два гигантских поворачивающихся щита, нанизанных на подземную ось и состоявших из трех сегментов разного размера. Щиты располагались друг за другом и вращались противоходом, чтобы пробить их одновременно было невозможно. В случае осады оператор проворачивал оба щита так, чтобы напротив тарана всякий раз оказывался не пораженный доселе участок, поэтому взломать гиптские ворота было практически невозможно. На сегментах красовались разные божества: на одном Красный Онэргап, на втором Перегрин-Ристан, на третьем Хараа-Джеба. Знаменитые парадные ворота Камарга, ворота Победы, располагались за впускными щитами и отделяли внешний укрепленный круг города от внутреннего.

24

Для нас важен сейчас лишь пантеон Камарга. В него входили три основные божества: Красный Онэргап, покровитель огня (часто изображаемый в виде огненной монеты с множеством рук), Перегрин-Ристан, повелитель вод и ветров (он не имел формы, а представляли его как корабль с надутыми парусами и нарисованным на носу глазом), и Хараа-Джеба, царица снега, лесов и всходов (та, в отличие от коллег, выглядела как обычный геральдический горностай). В многочисленных легендах людей фигурировали и прочие мифические персонажи, зачастую связанные с базовой троицей сложными семейными узами; отдельного упоминания заслуживает разве что Праптах, то ли отец, то ли старший брат упомянутой триады и покровитель власти, воплощенной в тарне. Эфесты, как мы знаем, были своеобразными монотеистами и поклонялись лишь Мирне, представляемой в виде простой эфестянки с кувшином в одной руке и весами с двумя сердцами в другой. Гипты не поклонялись сколько-нибудь конкретизированным началам, полагая, что и жизнь, и окончание их существования принадлежат «Mathr» (переведем это слово как «толща» или «глубина»).

25

То есть право перемещаться по Камаргу невозбранно – аналогично, скажем, знаменитой freedom of London – свободе любого человека перемещаться по Лондону.

26

Иоанном Хризостомом звали австрийского композитора Вольфганга Теофила Моцарта.

27

То есть волшебник, дословно «повелитель колдунов». Мы уже не можем установить, как именно это звучное немецкое слово проникло в язык людей Камарга.

28

Лед, уложенный под библиотекой Камарга, был не простым, а одушевленным – был это злой лед, желавший смерти живым существам и доставленный сюда в незапамятные времена из Ламарры, с Faccia. В Камарге лишь суровая волшба удерживала его на месте, заставляя исполнять приказания хозяев.

29

«Тихо, тихо, над землей» – строчка из арии Дона Базилио «Клевета» из оперы Россини «Севильский цирюльник».

30

В последние два века Камарг в основном вел войны с независимыми человеческими поселениями, а с эфестами и гиптами – если не считать некоторых периферийных стычек, на которые стороны закрывали глаза для всеобщего блага, – хранил шаткое перемирие. Воевать с эфестами было бессмысленно: около трехсот лет назад они без особенного труда завоевали Ламарру, и если одну столицу эфестов Камарг еще мог попытаться взять приступом, то мобилизовать столько умелых воинов, чтоб атаковать одновременно два протектората непобедимых эфестов, да еще разнесенных столь далеко друг от друга, было невозможно (к тому же Раки, царь разочарованного народа, был великий чародей и умел защищаться от камаргского волшебства). Гипты же хотели только одного: чтоб их оставили в покое, и после того как выяснилось, что подземный Путь этих угрюмых работников горы опутал практически все колонии Камарга, метрополия была более чем рада предоставить им этот покой в обмен на запечатанные выходы из Дагари.

31

С тех стародавних пор, когда Оррант взял штурмом Санганд, многое изменилось: на момент нашего рассказа эта морская цитадель контролировалась объединенным контингентом эфестов и камаргитов. Обычно высокомерные и немногословные эфесты в Санганде вели себя на удивление дружелюбно, памятуя о том, с какого унижения начиналось их присутствие здесь, и всякий, кому удавалось завоевать их расположение в твердыне посреди вод, пользовался им неизменно до самой смерти.

32

Читателю не следует думать, что архитектурно Камарг повторял средневековые европейские города: в нем было много такого, что в нашем мире увидеть можно лишь изредка.

33

Завоевав Ламарру, эфесты рассудили, что места хватит всем, и не стали изгонять оттуда человеческие семьи, если только те не желали уйти сами. После того как редкие попытки восстаний были жестоко и эффективно пресечены, выяснилось, что сосуществование двух культур вполне возможно: эфесты были нелюбопытны, не слишком притязательны и не стремились навязывать завоеванному народу свое общество, а впоследствии и вообще дали людям полную свободу передвижений.

34

Гипты легко овладевали языками людей и эфестов: на это у них было, во-первых, много времени, а во-вторых, их собственный язык имел чрезвычайно сложную структуру и состоял из двух практически независимых, но в равной степени развитых наречий. Эфесты не любили говорить на языке людей и ограничивались всегда максимально короткими фразами. В принципе же за несколько столетий, прошедших с даты Ehr’quän, доминирующим языком материка стал камаргский диалект.

35

У гиптов нет системы пищеварения в обычном понимании. Действительно, звукоизвлечение у них происходит за счет работы разговорного рта – одной из немногих чисто органических частей, но пищу (мелко раздробленные минералы) они принимают через отверстие, расположенное где-то на стыке головы и шеи.

36

Память гиптов устроена весьма странно, и они способны воспринимать исторические последовательности лишь в наиболее укрупненном виде, а лучше всего – через привязку к своим собственным кланам и предкам (которые в строгом понимании не предки их, но учителя). За все время существования материка и его истории прошло всего около пяти поколений гиптов, из которых первое было доисторическим, а второе (к нему принадлежал уже упоминавшийся Дэньярри) участвовало в строительстве дворцов Основания.

37

Строго говоря, то были не совсем эфестские луки. Задолго до описываемых событий эфесты захватили в плен верховного заклинателя Камарга по имени Шорбан Старый. Шорбан был могущественным кудесником и научил эфестов оснащать луки монументальным заклятием заточения. Теперь вместо деревянных стрел они испускали туго сплетенные души побежденных в бою – души эти столь сильно стремились на свободу, что на пути своем разрушали все без разбора и усилия; правда, чем больше созданий убивали из лука, тем свободнее становилось в нем душам и тем слабее он делался. Как ни странно, до того как эти луки попали в метрополию с очередным походом эфестов, в Камарге не умели делать оружие такого типа (от экспедиции Орранта остались только раскрученные луки в виде двух кривых сабель). Однако людям в одной из редких побед над эфестами досталось только пятнадцать raszany bogan («дуга мертвых» – так называли магический лук в Камарге), и если они смогли перенять у эфестов технологию изготовления луков, то секрет заклятия, использованного Шорбаном, умер вместе с ним.

38

Личная стража тарнов состояла из гвардии (четырнадцати прæторов), пяти министров-местоблюстителей, составлявших Высокий Совет, и великого визиря, также известного как «рука войны» (второй рукой тарна была «рука расцвета», и ею был верховный заклинатель с собственной иерархией). Пржторы (они как раз и были лучниками, а Апеллес одним из них) подчинялись великому визирю и через него Высокому Совету, а каждому прæтору в свою очередь подчинялось от трех до семи великих генералов-фа`то. У тех на службе состояло до пяти «непобедимых стай», во главе каждой из которых стояли фо`рца, руководившие еще некоторым количеством «кровоначальников». Дальнейшую военную иерархию Камарга мы опустим.

39

«Вы знаете, что он делает» – строчка из «Каталожной арии» Лепорелло из оперы Моцарта «Дон Жуан».

40

Алая Тысяча складывалась из числа кровоначальников, всех форца, фато и прæторов, хотя последние, конечно, выходили на стены лишь в крайнем случае.

41

Некоторым камаргитам памятен был случай, когда старуха гостеприимно приняла приветственный отряд, прибывший из молодой и амбициозной провинции Лаго. Она впустила внутрь двух воинов, через некоторое время еще двух и продолжала так попарно впускать молодых и статных лагосцев, пока они не закончились. Каждая новая пара входила вслед за приветливо улыбавшейся старухой, ожидая встретиться с прошедшими знаменитую «беседу» товарищами, но не тут-то было… Привратница рассмотрела лагосцев, побеседовала с каждым от капитана до солдата и не допустила внутрь ни одного. На следующий день из парадных ворот, с грохотом разломившихся макабрическим веером, изверглось несколько карательных «стай», ведомых фато-алым тысячником; из Бархатного же порта к берегам провинции Лаго вышли три тяжело вооруженных флагманских корабля – «Господин наш Онэргап», «Мастер тихой заводи» (то есть тарн) и «Анчар», несшие баллисты, стрелявшие живым льдом. Совместными усилиями наземные и морские войска столицы перенесли Лаго из реальности прямиком на страницы учебника истории, а Камарг пополнился знаменитыми лагосскими столовыми алебастрами и большим количеством рабынь в возрасте от семи до семнадцати лет; все они были красивы. Мужчин, стариков, женщин, детей обоего пола и недостаточно красивых молодых лагосок камаргиты, не долго думая, извели, а ту часть земли Лаго, которую не сожрал живой лед, перепахали и засеяли горькой солью. О том, что как-то мирным днем сева (см. сноску на с. 39) в Камарг хотел войти лагосский отряд, жители узнали лишь месяц спустя, когда глашатай объявил с крыши библиотеки, что провинции Лаго больше не существует.

42

Этот мост, перекинутый через реку Ка, располагался внутри второго кольца стен Камарга и был основной торговой переправой. Путник, двигавшийся с востока Камарга на запад, вначале пересекал Ка по мосту Преславного Алого флота, а затем, пройдя несколько километров, проходил по мосту Тысячной Битвы, перекинутому через Ма.

43

Библиотека располагалась практически точно в центре Камарга.

44

«Я дух, который отрицает» – первая строчка арии Мефистофеля из оперы Арриго Бойто «Мефистофель».

45

Речь идет о внутренних шарах: пятый шар освещал священную дельту Камы, а соответствующие ему внешние шары – вход в Бархатный порт. (Десятого внешнего шара, правда, не существовало, ибо в Бархатном порту всегда и так горели разным цветом сотни светильников и факелов.) Издревле на внешней стене Камарга стояли шестнадцать ярких светильников, заключенных в хрустальные шары (светили они в основном вверх, поэтому издали путники всегда видели колонны света, поднимавшегося от Камарга), а на внутренней – восемь таких же по конструкции, но более мощных. Каждый из шестнадцати внешних светильников светил в полную силу час (в пересчете на привычные нам единицы), и еще полчаса до и после своего времени вполсилы; каждый из восьми внутренних светильников светил два часа в полную силу и вполсилы еще час до и после своего времени. Днем свет, источаемый светильниками, был зеленым (за счет медного купороса, который здесь производили в избытке), а ночью кроваво-красным (благодаря хлориду стронция, который поставляли гипты). Правда, светильники были так ярки, что обслуживали их слепцы, а селиться или вести торговлю в их близости можно было лишь под специальными защитными навесами. В камаргском не было одного понятия для всех часов: шестнадцать часов дня назывались зелеными, ночи – красными; у каждого из двухчасовых промежутков, отмеряемых на внутренних стенах, было и свое название (например, «час молочников» [suut], «час переправ» [tasym] или «прогулка собаки повелителя» [kaen]), причем первые и последние полчаса каждого называли соответственно ранним и поздним временем этого промежутка. Про жителей внутреннего кольца стен (тут, конечно, селились в основном аристократы и купцы) говорили, что они живут внутри времени, про жителей участка между стенами – «в межвременье», а про остальных говорили просто: «внешние».

46

Делламорте, одинаково нежно относившийся к своим сокровищам – мечу и жеребцу, назвал их с предосторожностями. Имени жеребца никто никогда не слышал, а меч его носил имя Торн (слово, переводящееся с английского thorn как «шип», наверное, напрасно будет ассоциироваться у читателя с организацией, описанной в книге «Магистр»).

47

Карта «Башня» относится к старшим арканам эзотерической карточной колоды Таро. Вне зависимости от варианта колоды в основе ее символизма лежит история о Божьем наказании за попытку строительства Вавилонской башни. Чаще всего изображают высокую башню, разрушаемую молнией. С верхушки ее летит вниз головой человек (или два).

48

Джузеппе Верди и Гаэтано Доницетти.

49

То есть на пути от Священной рощи Хараа-Джеба до дворца тарна.

50

То есть «капитан командиров».

51

Или bloodstone. Меч этот Делламорте получил давно – еще в бытность Всадником. Он был выкован гиптами, а в рукояти его красовался так называемый ani’drhad, или «пожиратель камней» (мы для простоты называем его bloodstone). Около трех тысяч лет назад гипты открыли одну жилу ani’drhad и принялись разрабатывать ее, восхищенные красотой камня. Через некоторое время, когда выяснилось, что «пожиратель камней» заставляет их самих распадаться на куски и истекать черной кровью, доступ к жиле был закрыт, а разработка «кровавого камня» запрещена под страхом изгнания из Дагари. Существовало лишь два изделия, в которых был использован этот загадочный минерал, – меч Делламорте и доспех высокого тарна Камарга; толком не известно, кто именно сработал эти предметы. Хотя bloodstone был вреднее всего для гиптов, ни людям, ни эфестам он особенно не нравился, так как отравлял кровь противника, лишал его воли к сопротивлению и победе и рубил всегда так близко к сердцу, как мог.

52

Алектрион не был бы так уверен, если бы знал историю о неудавшемся пленении эфестами Уго. Но он не знал ее: в обучении гвардейцев большая часть времени отводилась физической подготовке, а не изучению гуманитарных дисциплин.

53

Всадник, конечно же, цитирует краткую речь царя спартанцев Леонида.

54

См. главу «Трубная площадь» второй книги «Магистр».

55

«Священный гнев клокочет в моем сердце» – первая строчка арии Царицы Ночи из оперы Моцарта «Волшебная флейта».

56

«На рассвете я одержу победу» – строчка арии Калафа «Nessun dorma» из оперы Пуччини «Турандот».

57

Всадник, разумеется, цитирует монолог одного из Актеров из «Гамлета» в переводе М. Лозинского.

58

Кто же не любит слегка прикорнуть? (англ.)

59

Древнегреческий политик и стратег Афин (490—429 гг. до н. э.) Перикл произнес первую в истории апологию на похоронах афинских воинов, превознося достижения афинской демократии.

60

Бегство Святого семейства в Египет лучше всего освящено в апокрифах, где рассказано о городе Сотин, который беглецы проходили в течение того единственного дня, до которого младенец сократил месячный путь в Египет. «И так как они не знали там никого, у кого могли бы попросить гостеприимства, то вошли в храм, который египтяне называли Капитолием. В этом храме стояли сто семьдесят пять идолов, и они каждый день служили этим божествам кощунственной службой. И случилось, что когда блаженная Мария со Своим Младенцем вошла в храм, все идолы упали на землю, на лица свои, и оказались разрушенными и разбитыми», – указывается в Евангелии Псевдо-Матфея.

61

Я знаю (ит.).

62

Значительное количество территорий, подчиненных Камаргу, находилось внутри материка. На побережье располагались основные вассальные города.

63

Так называли кочевников.

64

В языке Детей не было слова, означающего «холодный» – правильнее было бы перевести это как «обычной температуры», поскольку сокрушительный холод окружал их всю их жизнь.

65

Детям приходилось много перемещаться по отколотым льдинам, поэтому все они хранили равновесие не хуже профессиональных эквилибристов.

66

Царь, безусловно, не сидел без дела на троне целыми днями в окружении своих воинов: просто по странному совпадению Дети прибыли как раз к окончанию военного совета.

67

Дети считали, что безумие заразно.

68

«Мельница, источник, роща… А поблизости – заводик!» (ит.) – заходные строчки арии Vi ravviso графа Родольфо из оперы «Сомнамбула» Винченцо Беллини.

69

О нем рассказано ниже.

70

Использовав некоторые волшебные ухищрения, изученные им во время пленения в Камарге, Руни, отец теперешнего царя, наделил сына третьим оком – силой далеко видеть, предвосхищать угрозы и узнавать сокрытое.

71

Эти понятия имели как буквальные, так и описательные значения. Аима не только знала о том, что происходит под землей, но и анализировала информацию, а Сард не только собирал ее, но и руководил сетью разведчиков по всему материку.

72

Эффективность действий Холодных Детей подтверждается следующим случаем. Когда камаргская колония Лисса взбунтовалась под впечатлением от страшной расправы камаргитов с соседями – провинцией Лаго, Второй Триумвират послал к стенам взбунтовавшейся колонии большое войско под началом Алой тысячи. Лиссцы успели послать за подмогой в Эгнан. Поэтому когда камаргиты во всем ленивом великолепии карательного похода подошли к городу, они увидели на ближайшем к мятежной колонии перекрестке три луча дорог, занятых всадниками на голубоватых лошадях. Конников было много, и они ничего не делали – просто стояли; их лошади даже не перебирали ногами. Всадники и сами были какими-то голубоватыми, хотя разглядеть их кожу в узких щелях шлемов было практически невозможно. Эгнан поставил Камаргу мат в ноль ходов.

– Должны ли мы проводить тебя до Камарга? – обратился к предводителю Алой тысячи эфест, располагавшийся в центре колонны, занимавшей дорогу к Лиссе.

– Нет, – ответил камаргит. Ему было трудно сказать это «нет», но отвлеченный ответ вызвал бы у не понимающих обиняков абсолютных эфестов подозрение в недостаточном уважении. Недостаток уважения к Детям Эфестов был равносилен самоубийству.

– Царь Нази Трехсердый передает Камаргу приглашение в лес Гриз. Если ты хочешь увидеть нас там, скажи сейчас, – сообщил предводитель Детей.

– Нет, – снова ответил камаргит. – Триумвират придет в лез Гриз. Камарг больше не хочет видеть Детей Эфестов.

– Ты умен. Прощай же, – закончил предводитель, и они… разъехались в стороны и рассеялись на равнине. Никаких стен вокруг дорог к Лиссе больше не было. Дети Эфестов проехали сквозь стены, превратив их в прозрачный воздух, и удалились, не оглядываясь.

Тут-то бы Алой тысяче и взять Лиссу, скажете вы? Но предводитель камаргитов действительно был умен.

73

На эту мысль магистра навели мулюди Ламарры – слишком уж заманчивой была параллель между ними и Нессом, погубившим своей отравленной кровью Геракла.

74

Исход (лат.).

75

Кристоф Виллибальд – имя австрийского композитора Глюка.

76

История падения Медзунами не описывается в этой книге.

77

«Пока льется вино, а головы горячи – приготовим веселую пирушку» (ит.) – первая строчка «Шампанской арии» Дон Жуана из одноименной оперы Моцарта.

78

Удел Лота: «Вернись ко мне скорее» (англ. и ит.) – ария Морганы из оперы Георга Фридриха Генделя «Альцина».

79

Особо изысканная форма пожелания «Черт побери» (нем.).

80

Туда ему и дорога, если хотите знать мое мнение (англ.).

81

Камарг должен быть разрушен (лат.).

82

Чувствовать, зависеть, сомневаться (англ.).

83

Третья триумфальная арка, открытая в 1989 году в современном деловом парижском районе Дефанс располагается на одной исторической оси с первыми двумя арками – Малой триумфальной на площади Каррузель и просто Триумфальной. Название «Большая арка братства», данное произведению датского архитектора Йохана Отто фон Спрекельсена, призвано символизировать триумф гуманизма в противовес привычному для сооружений такого рода триумфу оружия. Конструкция представляет собой трехмерную проекцию куба (тессеракт), а под пролетом этого стеклянного монстра, над верхней площадкой ведущих к нему ступеней, на растяжках подвешено символическое облако.

84

Смертью смерть поправ (лат.).

85

Ффух! (англ.)

86

«Волшебную флейту» – знаменитую фантастическую оперу Моцарта. Сходные с описанными здесь разговорниками до сих пор можно купить в Интернете. Справедливости ради нужно заметить, что аналогичные походные разговорники, только для других языков, имелись и у советских солдат.

87

Страттари имеет в виду не Terra Blanca (он имел доступ и туда, но не любил это афишировать); здесь он говорит всего лишь о берегах Альбиона.

88

Блаженное безделье (ит.).

89

Любовь и двадцать лет (фр.).

90

Льезон – во французском языке слитное произношение конечного немого гласного предыдущего слова с начальным гласным последующего слова, когда этот немой гласный произносится.

91

На полставки (фр.).

92

Геларовое дерево – куст с большими мягкими сочными листьями, имеющими сладковато-терпкий вкус. Гелар поселенцы привезли с собой из Камарга, но изначально этот куст завезли в Ламарру эфесты, которые использовали геларовый сок для обеззараживания ран.

93

Багон – жирная рыба, водящаяся на глубоководье неподалеку от Поселения. Правом охотиться на багона обладали только старшины смиренного товарищества рыбохотов Рэтлскара.

94

Как, наверное, помнит читатель, в Рэтлскаре был лишь один сезон – «фол». Деление этого сезона на месяцы было непринципиально, имело лишь ритуальное значение и велось только придворными функционерами.

95

То, что мы называем годом, в Рэтлскаре называли оборотом (вокруг Пребесконечного океана, как это ни парадоксально: в замке считали, что изменяющийся морской ландшафт означает, что и остров, и берег напротив него движутся в океане). Мы для удобства оставляем это название только в церемониальных контекстах.

96

Огнестрельное оружие было изобретено в Рэтлскаре независимо от метрополии.

97

Бендар – крупные куски твердого желтого сахара.

98

В числе редких драгоценностей, привезенных поселенцами, были украшения с офирскими агатами. Камни эти были глубокого синего – почти черного – цвета, поэтому и море на очень большой глубине в Рэтлскаре называли полями агатов, а про людей, захороненных в воде, говорили, что они ушли собирать агаты.

99

Мджиг (мжик) – паста из мелко растертых сушеных гусениц. В процессе пищеварения специфический метаболизм гусеницы производил мощный, вызывающий привыкание галлюциноген, поэтому субстанция эта в Рэтлскаре была запрещена.

100

То есть в воды, омывавшие остров Сухих песков и символизировавшие для жителей замка конец ойкумены.

101

Гита имеет в виду «гимназического», конечно. Начальное образование в Рэтлскаре было всеобщим и обязательным.

102

Непосредственно под Рэтлскаром в объединенных между собою кавернах располагались титанические печи, отапливавшие город посредством запутанной системы подземных труб.

103

Скала ритуального посвящения, похожая формой на клинок; см. дальше в тексте.

104

В сказках военного поселения фигурировала королевна Лебедь Черная, уносившая плохих людей на агатовые поля.

105

«Возрадуемся, Господин не умер» (ит.) – помимо прочего, слова пасхальной мессы, прославленные хором Пьетро Масканьи в опере «Сельская честь». В мессе слово «Signor», естественно, означает «Господь».

106

То есть lordship, «[ваше] лордство» (англ.). Откуда это слово появилось в Рэтлскаре, нам неведомо.

107

Хотя «хлебом» на острове назывался любой большой кусок пищи, леди Ицена имеет в виду именно огромный каравай – из-под хрустящей корочки аккуратно вынимали сладкий мякиш, а на его место укладывали сплетенные нити красной лапши.

108

Большие ломти мяса, обожженные в печи.

109

Книга окончательного Собора, несмотря на свое драматическое название (похожее на Domesday Book, «Книгу страшного суда» Вильгельма Завоевателя), также «Кодекс», по сути являлась просто сводом законов Рэтлскара и потому называлась иногда коротко – «Закон» (Sar). Предполагалось, что в конце бытия Рэтлскара судить его жителей будут по Sar.

110

Замком-на-острове называлось все поселение Рэтлскар: оно было обнесено стеною и занимало полностью весь остров (то есть было существенно больше Камарга), с небольшими лишь вкраплениями обнаженной земли там, скажем, где была переправа на берег или где с островом смыкался акведук. Дворец военачальников тоже был, по сути, частью замка.

111

Вечер в Рэтлскаре наступал, когда дальновидящий, специально занимавший наблюдательный пост на одной из самых высоких башен замка, переставал видеть дальше начала акведука со стороны острова. Начиная с этого момента отсчитывали двадцать волн до наступления ночи, и между волнами также было по двадцать камней.

112

«Обрызгай горькими слезами» (ит.). – ария Лючии из оперы Гаэтано Доницетти «Лючия ди Ламмермур».

113

То есть военачальницкого.

114

Жукопротивная чума в наш град не проползет сама (англ.).

115

Всадник зачитал коллегии стихотворение Федора Ивановича Тютчева Mala aria, написанное в том же 1830 году, в котором застигнутый эпидемией холеры в Болдине Пушкин пишет «Пир во время чумы».

116

«О облако, что летает…» (ит.) – ария Марии Стюарт из одноименной оперы Гаэтано Доницетти.

117

То есть в исторических дворцовых хрониках Поселения. Под «скалой» имелся в виду Стаб, о котором сказано ниже; считалось, что летописцы, уходившие туда, могли писать только правду.

118

Никаких «многих сотен» не было: читатель, возможно, помнит, что доктор Делламорте привел к неизвестным берегам всего тринадцать кораблей (ровно столько, сколько их покинуло Бархатный порт Камарга). История, которую рассказывает Галиат, вообще изобилует неточностями, гиперболами и откровенными выдумками – именно в этом состоит мифологическая работа сознания, – как избежать искажения реальности за полтысячи лет?

119

Т.е. прославивший себя подвигом.

120

Поскольку прибывшие были родом из Камарга, их представления о воинской иерархии, по крайней мере ранние, взялись оттуда же.

121

Т.е. змей-оборотней.

122

Происхождение «зеленой печати» объясняется далее.

123

Читатель может помнить, что Камарг погиб спустя сто с лишним лет со дня Избавления, и удивиться тому, что за то же самое время в Рэтлскаре минуло больше полутысячелетия. Это противоречие будет объяснено дальше.

124

Мирна рассудит! (эф.) Эта странная формула дошла до Ораха с самого основания Рэтлскара: она была, как ни удивительно, привезена еще из Камарга, и еще в Камарге, много сотен лет назад, ее значение было искажено относительно старого эфестского первоисточника. Давным-давно, еще до столкновения с гиптами, эфесты выработали уважительное обращение друг к другу на поле боя, которое звучало, например, так: «Hætem Dúar Hæt Уrrhant radet; trizt sæssum i’micanir, a røgdær» (это говорил нападавший), то есть: «Глава Оррант приветствует главу Дуара и сожалеет, что собрались мы не как друзья, но как враги»; отвечать же на это защищавшемуся полагалось краткое и веское: «Væt lexetlum!», то есть: «Мирна (Вода) рассудит!» (Читатель, возможно, вспомнит, что эфесты называли священную реку просто: «Вода».) Камарг перенял это приветствие, не вникая особенно в детали, и часто сокращал его только до ответной части, которую переделал в клич (хотя у эфестов, как вспомнит читатель, был куда более емкий и могущественный клич: «Эфесты, к войне!»). Так и появился на свет никогда нигде не существовавший Ваэт.

125

Как часто случается, метафорическое описание современности или по крайней мере недалекого будущего благодарные потомки истолковали апокалиптически. В книге окончательного Собора – «Кодексе» – была описана всего лишь фигура законодателя, а не эсхатического разрушителя миров. Орах, таким образом, демонстрирует пример самоисполняющегося пророчества.

126

Какая неподходящая компания (англ.).

127

Братья Диоскуры, близнецы Кастор и Поллукс (Полидевк). Неким мистическим образом один из них оказался сыном Тиндарея, законного мужа их матери – Леды, а один – Зевса, явившегося Леде в образе лебедя, отчего один вылупился из яйца смертным, а второй нет. Где-то в этой кладке оказалась также и прекрасная Елена, лицо которой заставило спустить на воду тысячу греческих кораблей и развязать Троянскую войну. За чудесным рождением, в память о котором братья всегда носили смешные конусовидные шапки, призванные напоминать о яичной скорлупе, последовало много приключений: похищение дочерей Левкиппа, участие в походе аргонавтов за золотым руном и охота на Калидонского вепря.

128

Мы договорились (англ.).

129

«Что за сила заставила меня подняться снизу – неохотно и медленно, из полей бесконечного снега? Разве не видишь ты, как я скован и ужасающе стар, как нет у меня сил выносить жестокий мороз – ни шевельнуться, ни вдохнуть? Дай мне снова замерзнуть. Дай мне замерзнуть до смерти» (англ.). «Холодная песня» из оперы Генри Пэрселла «Король Артур».

130

Во времена китайской культурной революции одним из методов воздействия на преследуемых интеллигентов было принуждение их стоять на столе в «ласточке», в колпаке по типу санбенито и с самоуничижительной табличкой на груди. В такой «ласточке» постоял в свое время даже сам отец китайских экономических реформ Дэн Сяопин.

131

Карта «Повешенный» относится к старшим арканам Таро. На ней обычно изображают повешенного на Т-образном кресте за одну ногу вниз головой юношу с согнутой в колене второй ногой и связанными за спиной руками. Обычно в «Повешенного» вкладывают смысл предательства или ученичества.

132

«День пламенеет», или «Время не ждет» – русский перевод названия романа Джека Лондона «Burning Daylight» и прозвища его главного героя, имевшего обыкновение подгонять своих ленивых товарищей фразой «Daylight is burning».

133

Мечтать не вредно (англ.).

134

Это ты так думаешь (англ.).

135

– Шрамовая ткань. Она неуязвима.

– Но под нею смертный человек. Он обречен на умирание.

– Мечтать не вредно (англ.).

136

Мы уже писали об этом обмене «приветствиями». Реплики означали вот что: «Глава Сард приветствует главу Ораха и сожалеет, что собрались мы не как друзья, но как враги»; на что Орах ответил: «Мирна рассудит!» Посол эфестов комментирует: «Мирна потеряна».

137

Враг – омоним слова «война» (эф.).

138

То есть одну жизнь.

139

Уго Хазаркаант – тысячу раз приходящий (кам.).

140

Отец, отец, зачем ты оставил меня?! (эф.)

141

Сард преувеличивает: магистр Делламорте вернулся не вдесятеро сильнее – просто он теперь был старше, мудрее и опытнее.

142

«День гнева, день скорби» (лат.) – первая строчка части католического реквиема.

143

Магистр не мог знать, что прямой причиной побега тарна стало возмущение Джонара: великий визирь был до такой степени унижен и разгневан тем, что его заставили участвовать в подлой засаде, что пригрозил уничтожить сюзерена, если тот не уберется из метрополии на все четыре стороны. Расколдованный Онэргапом после уничтожения всадника Тарн не стал спорить с сед Казилом, потому что знал, как беспрекословно подчиняется тому военная элита Камарга. Бывший младенец безуспешно попытался покуситься на жизнь визиря, а потом ретировался в наиболее безопасном направлении. После того как и в Рэтлскаре его претензии на трон не увенчались успехом, он прожил свой век – долгий, но все-таки конечный – смиренным рыбохотом, в тягостном безвестье.

144

Нам пишут, что человеку, которому требуется сноска про… скажем, Муция Сцеволу, не нужно читать эту книгу. Но вдруг кому-нибудь все-таки хочется прочесть эту книгу, а он при этом не знает о Муции Сцеволе?

145

«Оставь меня плакать» (ит.) – ария Альмиры из оперы Георга Фридриха Генделя «Ринальдо».

146

Язык эфестов со времен Орранта претерпел некоторые изменения, хотя и не слишком существенные; эту разницу можно было бы уподобить, наверное, различию между русским языком Тредиаковского и Чехова, или между английским Шекспира и Честертона.

147

Мы договорились (англ.).

148

Конец истории (гипт.).

149

Цитата из 116 сонета Шекспира в переводе С.Я. Маршака.

150

«Слушайте, слушайте, о крестьяне!» (ит.) – ария Дулькамары из оперы Гаэтано Доницетти «Любовный напиток».

151

После того как начальство издания сменилось (см. финальные главы книги «Амфитрион») и коллектив, сориентировавшись в новых приоритетах, стал более творческим, журнал «Солдаты гламура» провел ребрендинг, запланировал смену названия и корректировку концепции и переместился из жуткого здания на улице Полковая на Страстной бульвар. Митю не смущало близкое соседство Пряничного домика (тот встал на реставрацию с перспективой передачи Щусевскому Музею архитектуры), гораздо больше его радовало, что в хорошую погоду он ходил на работу из дома пешком.

152

Достаточно (фр.).

153

Начало истории Эзымайла см. в книге «Амфитрион».

154

Я Петр, и я тебя… (лат.)

Content

Дмитрий Дикий, Анна Одина
Всадник

Что произошло в первой книге «Амфитрион»

Что произошло во второй книге «Магистр»

Пролог

I. Ур: предыстория

1. Terra Blanca

2. О народах и об их столкновениях

3. Предательство и война

4. Ehr’quán. Начало истории

II. Камарг: снести голову

1. Энрике Валенса на том берегу

2. Вступление в Камарг: Nessun dorma

3. Продвижение: Piano, piano, terra, terra

4. Натиск: Voi sapete quel che fa

5. Атака: Son lo spirito che nega

6. Контрапункт

Лучник: осада

Всадник: прогулки по лесу

Лучник: в полете

Всадник и лучник: контрапункт

7. Der Hölle Rache kocht in meinem Herzen

8. Al alba vinceró

9. Apex Predator

III. Чужие города

1. Берега

2. Маритим: «Сон Уго»

3. Эгнан: Дети эфестов

4. Ламарра: любование сакурой

5. Эгнан: военный совет

6. Тирд: замерзшее озеро

7. Эгнан: Exodus

8. Эгнан – Рэтлскар транзит: Una gran’festa

IV. Время не любит нас и ни о чем не спрашивает

1. У разбитого Эгнана

2. Лотов удел. Tornami a vagheggiar

3. Ковчег

4. Уроборос, v. 2.0

5. Past Perfect – прошедшее завершенное

6. Париж: Франсуаза Камиль

7. Первый креп комом

V. Рэтскар, Рэтлскар

1. Военное поселение, 507 год от основания

2. Замок на острове: Ineggiamo, Il Signor non e morto

3. Карантин: Spargi d’amaro pianto

4. Коронация: Oh nube che lieve

Сцена: кузнец

5. Кэтанх умер, да здравствует Орах

6. Ведь это наши горы

7. И снова змеиные наездники

8. Вопросы наследования

9. Добрый Доктор Делламорте

10. На гребне волны

VI. Четвертый берег

1. Первые находки

2. Змеиная равнина

3. О пользе потери сознания

VII. Возмездие

1. Ваэт возвращается

2. Спасение утопающих – дело рук

3. Lascia ch’io pianga

4. Обратный отсчет

VIII. День избавления

1. Udite, udite, o rustici!

2. Уроборос: на лестнице

О котах и людях

Приложение: Митины стихи

Кабацкая

Страттари

Шалью

Милая

Дышать

Каркадэ

Вперед

Enemies

Магистр

Живаго-2020

Письмо в будущее

Ketzerei

Shootinge

Пора

Что нас ждет дальше

Благодарности

Примечания