Нэнси-Гэй Ротстейн

Бьющееся стекло

ТРЭЙСИ, МАРКИ И СТИВЕНУ

Вы всегда со мной, в каждом биении моего сердца…

ДЖУДИ

Глава 1

«Да, пожалуй, в Лондоне мне все удалось неплохо, даже лучше, чем рассчитывал Алан Льюис», — размышляла Джуди, в то время как ее самолет оторвался от взлетно-посадочной полосы, взмыл над Ла-Маншем и взял курс на Милан. Достав из портфеля свой деловой блокнот, она еще раз просмотрела вчерашние записи и удовлетворенно кивнула: почти все намеченное было выполнено. Ей не удалось лишь связаться с Шейном. Как только самолет набрал высоту, Джуди отстегнула ремень, наброшенный поверх сшитого на заказ костюма, который она носила на протяжении двух напряженных дней переговоров, отложила в сторону блокнот и откинула кресло. Бизнес-класс, с его просторными удобными сиденьями, все еще казался ей роскошью. Небо было безоблачным и в иллюминаторе открывался вид на скалистую береговую линию Франции.

Сейчас, в самолете, она смогла наконец расслабиться впервые с того момента, как в Вашингтоне, за завтраком, ее босс сообщил, что на следующий вечер ей предстоит сесть на лайнер компании «Бритиш Эйрвэйз».

— Если мы и вправду хотим провернуть эту сделку, — пояснил Алан, поручая ей представлять компанию «Бэнкорп» при реализации Европейского проекта, — то необходимо посадить вас на завтрашний рейс, чтобы вы произвели покупку как можно быстрее. Чем быстрее, тем лучше. Зная ваши способности, не сомневаюсь: вы управитесь не больше чем за неделю.

И Джуди не только оправдала, но и превзошла его ожидания: порученная ей покупка акций была успешно совершена даже раньше намеченного срока, что случалось нечасто. Партнеры по переговорам настаивали на том, чтобы первая встреча непременно состоялась в ее отеле, и в Вашингтоне решили, что в Лондоне для этой цели лучше всего подойдет «Беркли». Просторный, снабженный кондиционерами холл гостиницы с помощью искусно сгруппированных элегантных кожаных кушеток и кресел был разбит на отдельные зоны, как нельзя лучше подходившие для ведения переговоров. Многие американские фирмы фактически использовали холл «Беркли» в качестве временного офиса, и в стенах отеля было заключено немало весьма важных сделок.

Продающая сторона не предпринимала попыток изменить оговоренную заранее стоимость предлагаемого к покупке пакета акций, но тем не менее переговоры не обошлись без обычных в таких случаях сложностей и едва ли не драматических поворотов: продавцы старались добиться преимущества, используя тактику внесения бесконечных поправок и дополнений. Последний из такого рода документов был предложен для рассмотрения уже после девяти часов вечера, тогда как подписание соглашения намечалось на девять тридцать следующего утра. Однако Джуди ожидала подобных уловок и была к ним готова.

— Как только большие боссы начнут слетаться из Франции и Германии, — сказал ей Алан в заключение, — можно считать, что сделка в кармане. Они прибудут в Лондон только затем, чтобы поставить где надо подписи и договориться насчет ланча.

Так оно и вышло: не далее как вчера последний из них, президент фирмы Дайфакс, прилетел из Парижа реактивным лайнером своей корпорации. Само подписание документов, как и предсказывал Алан, обернулось простой формальностью, прошедшей без сучка и задоринки.

— Договоренности, достигнутые сторонами в прошлый вечер, остаются неизменными, — объявил Аткинс-Браун, педантичный юрисконсульт продающей стороны, председательствовавший на заключительной встрече и наблюдавший за точным соблюдением надлежащей процедуры, проходившей в специально предназначенном для подписания деловых бумаг офисе его фирмы, оформленном в стиле эпохи Трафальгарской битвы. Открывая каждый экземпляр договора на странице, где следовало поставить подписи, он постукивал по бумагам коротко остриженными ногтями.

— Напоминаю: от имени покупателя, компании «Мид — Атлантик Бэнкорп», соглашение скрепляет подписью миссис Крюгер. Со стороны продавца сделку заключают: президент компании «Дайфакс» мсье Дю-фен, представитель Западногерманского Банка герр Фертлонгер и глава Лондонского филиала концерна «Игл Стар» мистер Саймондс. Прошу всех присутствующих достать ручки и поставить подписи в каждом экземпляре договора. Подписанные документы передавайте друг другу.

Спустя пятнадцать минут процедура была завершена, в ознаменование чего откупорили бутылку Тэйтингер и пустили по кругу шотландскую лососину и белужью икру. Однако Джуди задержалась лишь настолько, насколько того требовала вежливость: до обязательного ланча, который по традиции устраивала продающая сторона, еще оставалось время, и за это время ей предстояло кое-что сделать. Она извинилась перед присутствующими и вскоре такси доставило ее к белым мраморным ступеням «Беркли».

В своем номере Джуди переоделась в купальник, который до сих пор не доставала из чемодана за недостатком времени, поднялась в лифте на пентхауз, а затем по винтовой лестнице — в оформленную в неоклассическом стиле зону отдыха с солярием и плавательным бассейном. Массивные колонны соединялись полуарками, на постаментах красовались гипсовые копии римских статуй, чьи неподвижные взгляды были устремлены сквозь толстые оконные стекла вниз, на викторианские крыши и дымоходы Найтсбриджа.

Никого, кроме Джуди, в бассейне не было. Она с удовольствием погрузилась в бирюзовую воду, наслаждаясь и ее свежестью, и теплом падавших сквозь покатую стеклянную крышу солнечных лучей.

Длина бассейна составляла не более пяти гребков, и ей потребовалось пересечь его туда и обратно не один раз, прежде чем к ней пришло осознание того, что сделка действительно заключена и теперь все позади. Она почувствовала, как отпускает ее не ослабевавшее в последние дни напряжение, как вода смывает паутину бессонных ночей. Купание всегда действовало на нее именно так.

Приободрившись и освежившись, Джуди решила, что хотя Алан и велел ей известить его сразу же по заключении сделки независимо от времени, звонить ему немедленно все-таки не стоит. Пусть последний его факс буквально дышал энтузиазмом, но в Вашингтоне сейчас всего шесть утра. Рановато для делового звонка: лучше она позвонит попозже и не домой, а в офис.

Мимолетная мысль о том, что не худо бы позвонить Шейну, была отброшена по иной причине: парнишка имел обыкновение засыпать под звуки музыки, в наушниках включенного плэйера, и все равно не услышал бы телефона. Даже, во что ей очень хотелось верить, если он дома и спит, а не болтается невесть где. Впрочем, эту мысль она постаралась выбросить из головы, ведь в конце концов назначенный судом консультант обещал навещать мальчика, пока она будет в отлучке. А сейчас ей необходимо сосредоточиться на предстоящем приеме по поводу удачного завершения сделки. Мистер Льюис наверняка спросит ее о лорде Даффилде, встреча с которым еще только предстояла.

Поскольку официальная часть осталась позади, она сменила красный деловой костюм на более непринужденный, из верблюжьей шерсти, смягчив вдобавок свой образ с помощью кремовой блузки, открывавшей шею. Неброские, приглушенные тона казались ей как нельзя более подходящими для предстоящего ланча в компании финансовых воротил. С привычной уверенностью женщины, умеющей заботиться о своей внешности, она зачесала назад доходившие до плеч волосы, собрала их во французский узел, который закрепила черепаховым гребнем и, учитывая торжественность случая, выпустила несколько каштановых локонов, подчеркнувших изящный овал ее лица. Косметикой Джуди воспользовалась весьма умеренно: слегка подкрасила глаза, тронула губы светлой помадой да воспользовалась румянами, чтобы скрыть морщинки: следы напряжения последних дней.

За фигурную бронзовую ручку клуба мистера Саймондса на Найтсбридж она взялась точно в назначенный час. Но вход преградил облаченный в утренний костюм дворецкий.

— Позвольте узнать, чья вы гостья?

— Мистера Саймондса.

— Очень хорошо, мадам. Сюда, пожалуйста.

Дворецкий являл собой воплощенную учтивость, однако его «пожалуйста» звучало так твердо, словно он не допускал даже и мысли о каких-либо возражениях. Следуя его указаниям, Джуди по старинной, вымощенной камнем дорожке пересекла узкую полоску стриженого газона и подошла к боковой двери, на которой красовалась медная полированная табличка с надписью «Вход для дам».

— Уверен, мадам не захочет брать с собой свой саквояж, — заявил дворецкий. — Позвольте мне показать вам гардероб.

Он провел ее по просторному холлу мимо широкого портика с надписью «Для членов клуба», предложил подняться на один пролет по лестнице и остановился перед изящной дверью с изображением эдвардианской леди, держащей в руках зонтик. В дамском гардеробе Джуди повесила плащ и оставила под ним свой кейс, о чем тут же пожалела: без привычного портфеля она чувствовала себя неуютно.

Дворецкий дожидался ее за дверыо.

Позволите проводить вас к остальным? — спросил он. — Если не возражаете, мадам, то следуйте за мной.

В голосе его звучала неподдельная радость человека, исполнившего свой долг и выполнившего деликатное поручение.

— Прибыл ли уже лорд Даффилд? — поинтересовалась Джуди, когда он вел ее по коридору, на ярко-голубых стенах которого висели картины с изображением исторических морских сражений.

— Вы найдете лорда в соседней комнате, — сдержанно ответил дворецкий.

Столовая, где оказалась Джуди, выглядела внушительно. В уголке разместился бар. Высокие двери красного дерева поднимались к темным перемычкам сводчатого потолка. Полированные стулья, кожаная обивка которых была подобрана в тон ореховой стойке, окружали бар, уставленный бутылками с марочными винами. Позади стоял стол из красного дерева, за ним могли разместиться тридцать пять человек.

Если в помещении и находилось что-то яркое, бросающееся в глаза, то только серебряные кубки, призы, завоеванные в соревнованиях по крикету или по регби. Во всем остальном убранстве господствовали спокойные, сдержанные цвета. Джуди узнала главных участников переговоров и предположила, что остальные, незнакомые ей люди, являются высокопоставленными служащими принимающей компании. Она была единственной приглашенной на этот прием женщиной.

— Мистер Грейвз, — приветствовала она подошедшего к ней худощавого мужчину в очках с бифокальными линзами, одетого не по погоде в шерстяной костюм-тройку. — Рада вас видеть. Я весьма вам благодарна: перед завершением сделки вы помогли мне по-настоящему вникнуть в бухгалтерские документы.

— Благодарю вас, — откликнулся Грейвз. — Признаюсь, в моей практике это первый случай, когда представителем одного из основных клиентов выступает женщина. Более чем приятный опыт.

— Мистер Льюис желает, чтобы ваша фирма и впредь выступала в качестве аудитора нашей корпорации.

— С превеликим удовольствием. Мы сотрудничаем с «Вайделем» со времен войны. А мистер Крюгер тоже здесь, с вами?

— Мне хотелось бы получить копию вашего счета, чтобы отчитаться перед руководством по вопросу установления окончательных цен, — откликнулась она, уклонившись от ответа на вопрос личного характера, и вручила Грейвзу тисненую визитную карточку. — Будьте добры, отправьте факс на мой личный номер. Он указан в правом нижнем углу — самая нижняя строка.

— Я займусь этим лично. Не желаете ли познакомиться с кем-нибудь из наших старших партнеров?

— Благодарю вас, но думаю в этом нет необходимости. Однако не будете ли вы добры представить меня лорду Даффилду?

— Сочту за честь.

С этими словами Грейвз подвел ее к осанистому, внушительно выглядевшему джентльмену, только что взявшему виски с серебряного подноса официанта. Дородный господин носил галстук закрытой привилегированной школы и изящную золотую цепочку, соединявшую два одинаковых жилетных кармана.

Лорд Даффилд, позвольте представить вам миссис Джудит Крюгер, старшего вице-президента «Бэнкорп Интернэшнл», прибывшую из Америки, чтобы помочь нам в заключении этой сделки.

— Джудит, да… Новая протеже Алана. Очень приятно с вами познакомиться.

Прошу прощения… — Грейвз откланялся, оставив Джуди в обществе возвышавшегося над ней Даффилда. Будучи всего пяти футов четырех дюймов ростом, она была вынуждена поднять голову, чтобы встретиться с ним глазами.

— Мои источники сообщают, что вы провели переговоры жестко, но честно. Мои поздравления. Вам, а также Алану, приславшему сюда столь способного и в то же время очаровательного эмиссара.

— Благодарю вас, лорд Даффилд. Уверена, Алан не забудет о том, какую роль сыграли вы в этом деле.

— А планирует ли он распространить свои операции и на другие страны Европейского Союза? — поинтересовался лорд, жестикулируя в такт словам бокалом виски. — Вы ведь знаете, условия соглашения предоставляют ему такое право.

— Наш председатель возлагает большие надежды на потенциал новой Европы.

— Замечательно… Есть несколько интересных возможностей, которые мне хотелось бы обсудить с Аланом в его следующий приезд. Но это потом, а сейчас позвольте полюбопытствовать: как вышло, что вы стали работать на моего старого друга?

— Причина одна — случайная встреча несколько лет назад.

— Ну что ж… с его стороны было весьма умно направить вас сюда, в поддержку Брайану.

Закончив разговор, лорд Даффилд повернулся к другому, уже дожидавшемуся его человеку, а к Джуди тут же подошел Джеймс Ингрэм, худощавый, средних лет, являвшийся как бы ее связным в Лондоне.

— Мне хотелось бы познакомить вас с Дугласом Босуэллом, нашим старшим поверенным, отвечающим за европейские холдинги «Бэнкорп», — промолвил он, указывая на стоявшего рядом плотного джентльмена с лицом херувима.

— Вас пригласили на угощение, так воспользуйтесь этим, — посоветовал Босуэлл, одобрительно обводя взглядом помещение. — Здешний шеф-повар выписан из Дорчестера, винный погреб считается одним из лучших в Лондоне. Известно ли вам, что членом этого клуба состоял Гладстон?

— Джуди произвела на всех впечатление тем, что не потеряла самообладания, когда Аткинс-Брауну взбрело в голову в одиннадцатом часу попытаться навязать нам те дополнительные обязательства, — заявил Ингрэм. — Мне особенно понравилась одна ее фраза. Как это вы сказали, Джуди? Ах да, вот: «Если ваш план состоит в том, чтобы сорвать сделку, так не тяните время. Мне бы хотелось сэкономить три сотни фунтов за счет оплаты отеля».

— Вообще-то у меня не было особой нужды в отеле, — улыбнулась Джуди. — Чуть ли не все ночи напролет я проводила в офисе правления вашей фирмы.

— Что верно, то верно, — хихикнул Джеймс, — за это я могу поручиться.

— Если вы задержитесь в Лондоне, миссис Крюгер, — сказал Босуэлл, — то моя жена с удовольствием покажет вам город.

— Благодарю вас, — ответила она, — но я уезжаю довольно скоро.

— Наверное, вам не терпится вернуться к семье, — предположил Джеймс. — Кстати, Джуди, мы так и не знаем, чем занимается в Америке ваш муж. Вы никогда об этом не рассказывали.

— Если вам доведется быть в Вашингтоне, — отозвалась она, уклоняясь от ответа на вопрос, — я с радостью отблагодарю вас за теплый прием и постараюсь сделать все, чтобы мое гостеприимство не ограничилось офисом для собраний правления.

— Полагаю, вы говорите обо мне, — встрял неожиданно подошедший Дэвид Аткинс-Браун, лысеющий господин в клетчатом галстуке, — и надеюсь, только хорошее.

Взяв свой мартини в левую руку, он обменялся с конкурентами рукопожатиями и пристроился рядом с Джуди.

— Я бы так не сказал, — шутливо обронил Джеймс. — Вообще-то мы толковали о Вашингтоне…

Полагаю, Джуди, там ваша штаб-квартира, — невозмутимо продолжал Аткинс-Браун.

— Да. На Интернэшнл Сквер.

— Очень интересно… А вы с мистером Крюгером живете в самом Вашингтоне или за городом?

— Вам, как я понимаю, приходится ездить в Лондон? — ответила она вопросом на вопрос.

— Точно. Нам с женой очень нравится Девонское побережье. На путь от Паддингтона уходит полтора часа, но зато детям там раздолье. — Он отпил глоток из своего бокала.

— А у вас большие дети, Джуди? — спросил Джеймс.

— У меня один сын. Ему семнадцать.

— А какими видами спорта он увлекается? — полюбопытствовал Босуэлл.

— Он хороший пловец.

Аткинс-Браун взболтал остававшийся в похожем на стеклянный тюльпан бокале напиток, отправил в рот оливку и, допив мартини, насмешливо заметил:

— Ваше руководство поступило не по-джентльменски, поручив переговоры женщине. Это хитрый тактический ход, рассчитанный на то, чтобы полегче выторговать уступки.

— Бросьте, Дэвид, вы это не серьезно.

— Еще как серьезно, — гнул свое он. — Попробуйте-ка поспорить с такой женщиной, как вы. Уверен, ваш муж тоже во всем вам уступает.

Джуди полагала, что у нее уже выработался иммунитет к разговорам о семейной жизни, но это неуклюжее, неуместное замечание вызвало воспоминания, слишком яркие и слишком неприятные, чтобы их игнорировать. Она сухо извинилась и покинула Аткинс-Брауна под предлогом разговора с новым главным финансистом «Вайделя».

Сразу после того как мистер Саймондс поблагодарил всех участников сделки от имени прежних владельцев акций, Джуди распрощалась со старыми и новыми знакомыми, забрала из дамского гардероба свой кейс и покинула клуб через боковой выход, избежав назойливого внимания дворецкого. Времени было час тридцать.

Спустя пятнадцать минут она позвонила Алану по его личному номеру. Он взял трубку после первого же гудка.

— Дело сделано?

— Да, уже и прием прошел, — ответила она и, просмотрев свои заметки, рассказала ему обо всем, заслуживавшем, на ее взгляд, внимания, включая замечание Аткинс-Брауна насчет «тактического хода».

— Все прекрасно, лучшего и желать не приходится, — прогрохотал по новейшей волоконно-оптической линии звучный голос Алана Льюиса. — Похоже, вы добились всего, что нам требовалось, и умудрились при этом не раскрыть наши карты. А как отнесся к вам Даффилд?

— С ним не было никаких проблем. Он рассчитывает и в будущем вести дела с «Бэнкорп Интернэшнл».

— Просто превосходно! Великолепная работа, Джуди, иначе не скажешь.

— Рада, что вы довольны, мистер Льюис.

— А как самочувствие? — спросил он. — Наверное, все еще сказывается усталость после перелета?

— Да я и ощутить ее еще не успела, — возразила Джуди, хотя усталость, должно быть, сквозила в ее голосе.

— Я предчувствовал, что тут все будет зависеть от скорости. Вы справились с задачей всего за три рабочих дня и явно заслужили отпуск. Какие у вас планы на оставшуюся неделю?

— Никаких. Вообще-то я собиралась…

— Так я и думал, — оборвал ее Алан. — К счастью, они есть у меня. Я хочу, чтобы завтра утром вы отправились в Хитроу и подошли к стойке «Бритиш Эйрвэйз». Для вас заказан билет на рейс 564, отлетающий в семь пятнадцать на Милан. Оттуда до Комо доберетесь поездом. Комо — это маленькая деревушка в северной Италии, у озера. Постарайтесь сойти там с поезда быстро — по расписанию он останавливается всего на две минуты, а европейцы относятся к железнодорожным расписаниям серьезно. На ваше имя забронирован номер в первоклассном отеле, который называется «Итаро». Запишите название. Повторяю по буквам — И-Т-А-Р-О. Да, запишите заодно и телефон: 39-31-4391.

— Мистер Льюис, благодарю вас, но я не могу…

— Очень даже можете. За все платит компания. Я не хочу, чтобы мои старшие служащие возвращались из Европы вымотанными. Небольшой отдых еще никому не вредил. Вам надо развеяться, Джуди, пусть даже расходы на это будут такими же, как на бизнес. Так что в нашем офисе я жду вас только в понедельник.

— Большое спасибо за предложение, но мне правда нужно вернуться домой как можно раньше…

— Джуди, на заключение этой сделки было отведено время до конца недели. Здесь, в Вашингтоне, у вас нет никаких неотложных дел, которые могли бы помешать вам немного отдохнуть. И вообще, рассматривайте это не как отпуск, а как заботу корпорации о вашей работоспособности.

Ей вовсе не хотелось рассказывать о причинах, побуждавших ее спешить с возвращением. Принять предложение было гораздо проще, тем паче, что она все равно успеет вернуться к сыну в тот самый день, когда обещала.

— Название записали? — спросил Алан, прервав ее размышления. — Повторяю еще раз: И-Т-А-Р-О. Если возникнут проблемы, позвоните миссис Флит. Но проблем не будет, я сам обо всем договорился.

Не дав себе труда направить следующий звонок на оплачиваемую корпорацией карточку компании «Америкэн Телефон энд Телеграф», она набрала номер своей квартиры в Кристалл Сити. Соединили ее мгновенно, но телефон не отвечал. Джуди выдержала паузу в пять гудков, однако Шейн так и не снял трубку. Почему? — недоумевала она. — Где он? Не может быть, чтобы ее сын уже отправился в школу!

— Надеюсь, я не слишком вас побеспокоила, — уже через несколько минут говорила она Эткину, назначенному судом консультанту, в ведении которого находилось дело ее сына. — Понимаете, я позвонила, чтобы сказать Шейну, когда собираюсь вернуться, но его нет дома.

— Миссис Крюгер, я виделся с вашим сыном только вчера и могу заверить, что у него все в порядке.

— Пожалуйста, передайте ему, что я вернусь тогда, когда обещала. Но у меня изменился телефон. С завтрашнего дня мне надо звонить в Италию, 39-31-4391. Прошу вас, если возникнет хотя бы малейшая проблема, оповестите меня немедленно.

Самолет основательно встряхнуло, потом еще раз. И когда это наконец кончится? Небо за иллюминатором выглядело мирным и чистым. Лайнер поднялся выше облаков, и теперь они виднелись внизу, походя на крошечные островки в безбрежном голубом море.

Бесцеремонная болтовня Аткинс-Брауна не шла у нее из головы, особенно задели Джуди его последние слова. Она надеялась, что с прошлым покончено, но, возможно, усталость и нервное напряжение сделали ее более уязвимой. Как только самолет перестало трясти и полет сделался монотонно спокойным, на нее нахлынули воспоминания о совсем других переговорах, состоявшихся восемь лет назад.

…Джуди усадили на одном конце отделанного дубом помещения для совещаний правления компании, напротив человека, десять лет и три месяца бывшего ее мужем. Сейчас их разделяла враждебная безжизненная поверхность полированного стола длиной не менее тридцати футов, вдоль которого по обе стороны было расставлено около трех дюжин кресел с подлокотниками. Прямо перед ней стояло блюдо, полное оливок, причем это заурядное угощение никак не вязалось с великолепным лиможским фарфором. Рядом, на отдельном маленьком столике, находились кофейник и два термоса: недвусмысленное указание на то, что встреча может затянуться надолго, но ее намерены довести до конца не прерывая.

Ее муж был одет так, как обычно одевался, когда проводил зимой занятия: в джемпере с вырезом для обязательной рубашки с галстуком, грубом твидовом жакете и серых фланелевых брюках. В сравнении со своими куда более элегантными адвокатами он выглядел почти неказисто, хотя Джуди полагала, что их щегольские наряды приобретены на гонорары, полученные от его состоятельной семьи. Старший из четверых, мужчина с припорошенными сединой висками и уже наметившейся лысиной, был облачен в безупречный черный в полоску костюм и жестко накрахмаленную сорочку и выставлял напоказ массивные золотые часы. Он сидел рядом с Бобом, опершись локтем о стол и повернувшись к Джуди спиной, и беспрерывно что-то говорил ему заговорщическим тоном, но что именно, ей разобрать не удавалось. Неподалеку сидел мужчина помоложе, делавший записи в блокноте. Рядом с ним лежали тома Керлокса. По другую сторону от Боба расположились двое мужчин, между которыми находился калькулятор.

Джуди нерешительно подняла руки с колен, убрала со щеки выбившуюся прядку каштановых волос и непроизвольно поправила юбку своего светлого костюма, выбранного Бобом, когда они в последний раз ходили вместе по магазинам. Прикрыв колени, она придвинула тяжелый стул поближе к своему постоянному поверенному в делах, выглядевшему человеком без особых претензий. Они согласились встретиться здесь, в месте, предложенном юристами Боба, поскольку у них просто не было другого выхода. Ее адвокат и его партнер практиковали совместно уже более тридцати лет и брались за самые разные дела, однако их скромный офис в Александрии просто не вместил бы всех присутствующих.

Она провела два часа за рулем и теперь чувствовала себя утомленной. Наверное, ей следовало принять предложение Скотта отвезти ее в Филадельфию, но «вольво» позволял чувствовать себя независимой, ибо у нее оставалась возможность уехать в любой момент, как только заблагорассудится. Это поддерживало, может быть, иллюзорное ощущение того, что она сохраняет контроль над ходом событий. Вот захочет — и разом все это прекратит. Вернется из суматошного центра Филадельфии в спокойную, размеренную Александрию и даже успеет забрать Шейна из бассейна после тренировки по плаванию.

— Миссис Крюгер, я — Джон Ирвин, старший консультант фирмы «Хиггинс, Стюарт и Росс», — представился мужчина, сидевший рядом с Бобом. — По поручению вашего мужа мы уполномочены представлять его интересы. Прежде чем мы начнем, позвольте предложить вам кофе.

Джуди отказалась, молча покачав головой.

— А как вы, Том? — обратился он к ее адвокату.

— Нет, спасибо.

— Ну что ж, если кто-нибудь из вас передумает… Вот мой коллега Джош Стивенс, — указал Ирвин на молодого человека с блокнотом. — А Тэд Хэннок и Мэтью Уотсон — совладельцы бухгалтерской фирмы «Хэррис и партнеры».

Каждый из джентльменов вставал и протягивал руку, сначала Джуди, а потом ее адвокату.

— Мой клиент сообщил, что вы с ним пришли к полюбовному соглашению, — промолвил Ирвин, когда все снова расселись по своим местам. — Преимущество такой договоренности заключается в том, что вы сможете обойтись без судебного разбирательства, а значит и юридическое уточнение, и согласование деталей не должно стать слишком уж утомительной процедурой. Поставив перед собой такую задачу, мы вполне можем управиться с этим делом к ланчу. Против чего, надеюсь, никто не возражает.

Мысленно Джуди ухватилась за произнесенные адвокатом слова «полюбовное соглашение», ибо именно в таком духе рассказывала о своем разводе друзьям. Решив расстаться после стольких лет, прожитых вместе, супруги не воспылали друг к другу ненавистью. Во всяком случае их брак распадался без шумных сцен и скандалов.

Возможно, ей следовало с самого начала иметь в виду, что семейная жизнь может закончиться с такой же неожиданной легкостью, с какой и началась. В первый год обучения Джуди в Суортморе скоропостижно скончался ее отец, а мать, спустя два года, вышла замуж вторично. Она уехала на Юг, где, с новой семьей, начала совершенно новую жизнь, так что дочь почти не получала от нее известий. Джуди чувствовала себя одинокой, тем паче, что многие ее подруги повыходили замуж и теперь чуть ли не каждый день делились с ней свежими новостями о семейном счастье.

Боб появился в ее жизни лишь спустя несколько месяцев после того, как она получила извещение о том, что оказалась одной из очень немногих девушек, принятых в Юридический Центр Джорджтаунского университета. Правда, ее радость по этому поводу омрачалась сомнениями, возникшими после того, как ей довелось посоветоваться с одной женщиной, ставшей известным адвокатом.

— Имей в виду, Джуди, — говорила миссис Бельмонт, — юриспруденция — это нечто вроде мужского клуба. Профессия, в которой господствуют мужчины, и, чтобы доказать, что ты ничуть не хуже, тебе придется работать вдвое больше и вдвое результативнее любого из них. Готова ты ради карьеры отказаться от друзей, от отпусков и вообще от личной жизни?

На ее окончательное решение повлияло и то, что Боб был полностью согласен с миссис Бельмонт. Почти с самого их знакомства он имел по отношению к Джуди серьезные намерения и не мог не думать о ее будущем.

— Зачем тебе эта морока? — спрашивал он. — Неужто ты не хочешь иметь нормальную семью, жить нормальной жизнью? Профессия юриста жестока, и мне бы не хотелось видеть тебя ввязавшейся в эту бесконечную гонку.

Она вышла за Боба через неделю после окончания колледжа. Казалось, он воплощал в себе все, что она могла бы пожелать увидеть в своем спутнике жизни. Будучи сыном богатых родителей, Боб не испытывал ни малейшего интереса к семейному бизнесу, но обладал блестящим, вызывавшим ее восхищение интеллектом и несомненным талантом настоящего ученого. К тому же он полностью разделял ее стремление жить подальше от суеты больших городов. Мечту стать адвокатом Джуди оставила не сразу, но вышло так, что Бобу предложили работу в Мичиганском университете, а ей хотелось быть с ним. Она сделала свой выбор, неохотно отказавшись от получения юридического образования.

После года в «Энн Эрбор» Боб занялся преподаванием, решительно предпочтя академическую карьеру коммерции, и побудил к тому же Джуди. Правда и учительствовать ей довелось недолго: год спустя родился Шейн, и на работу попросту не осталось времени. Деревянный, построенный лет двадцать назад дом и поросший тенистыми деревьями сад на окраине Александрии требовали чуть ли не столько же внимания, сколько растущий сын. В повседневных заботах незаметно проходили годы. И так же незаметно куда-то уходила любовь. В ее отношениях с Бобом уже не было первоначальной теплоты и близости, а к тридцати годам Джуди начала ощущать некоторое беспокойство. Ей казалось, что дни убегают чуть ли не впустую, а лучшие ее качества остаются невостребованными. Брак скреплялся уже не взаимной привязанностью, а чувством ответственности. Но в конце концов в двадцать девять лет многим приходится признавать, что мечты, которые лелеялись ими в двадцать один, не осуществились и едва ли осуществятся. И если мир оказался не столь лучезарным, каким виделся ей в юности, Джуди все равно была признательна Бобу, если не за счастье, то за спокойствие и надежность семейной жизни, которые тоже оказались кажущимися.

Как-то утром, за завтраком, сразу после того как Шейн отправился погулять со школьными друзьями, Боб неожиданно заявил:

— Послушай, что-то с нашей жизнью не так. Мне это определенно не нравится, и я не хочу, чтобы все и дальше оставалось по-прежнему. А ты?

И эти слова, и возбужденный тон мужа оказались для нее полной неожиданностью. В течение последнего месяца он оказывал ей больше внимания, чем обычно, интересовался всеми ее делами, часто дарил букеты гвоздик или ирисов, не говоря уж о страстности, которую проявлял в постели.

Сейчас он беспокойно теребил в руках так и не развернутую газету, лежавшую на столике рядом с его чашкой кофе.

— Давай поговорим начистоту, Джуди, — продолжил Боб. — Помнишь, сколько раз мне пришлось просить тебя выйти за меня? Дюжину, если не больше. Тогда ты хотела изучать право. Но твоим блестящим способностям так и не нашлось применения. Едва ты взялась за преподавание, как родился Шейн.

— О чем я никогда не сожалела, так это о рождении Шейна, — отозвалась она.

— Это правда, — согласился Боб. — Жаль, что ты не можешь сказать того же насчет меня.

— Но о том, что вышла за тебя, я тоже не сожалею.

— Может быть, но ты относишься ко мне не так, как прежде. Я ощущаю это уже довольно давно. — Он встал, пододвинул к ней стул и снова сел.

— К чему ты клонишь? — спросила она, поначалу не совсем поняв, о чем, собственно, идет речь. Желудок ее скрутило тугим узлом, как случалось всякий раз, когда события выходили из-под контроля и ей казалось, что должно произойти нечто страшное. — Ты хочешь сказать, что больше меня не любишь?

— Я всегда любил тебя, Джуди. Но как, по-твоему, могу я себя чувствовать, если вижу, что ты несчастна? Понятно ведь, что наши отношения не такие, какими им следует быть.

Равномерный гул холодильника, казалось, заполнял всю комнату.

— У тебя появилась другая женщина? — спросила Джуди с замиранием сердца, и на самом деле вовсе не желая услышать ответ.

— Тебе следовало бы знать меня лучше. Просто ты пожертвовала ради нашего брака слишком многим. Думаю, ты заслуживаешь большего, и, возможно, для тебя было бы лучше, если бы мы жили врозь…

Повисла тягостная тишина, нарушаемая урчанием стиральной машины, куда Джуди, прежде чем приготовить завтрак, заложила белье.

— Я просто не знаю, что мне делать… — услышала она собственный голос.

— Ты можешь снова заняться преподаванием. Или выучиться на юриста, как и хотела. Еще не поздно осуществить мечту твоей юности. Для женщины, желающей заняться адвокатской практикой, сейчас самое подходящее время. Миссис Бельмонт не обманывала тебя, рассказывая о трудностях своей профессии, но за прошедшие годы многое изменилось. Мы живем в совсем другом мире. И тебе не придется беспокоиться о деньгах. Обещаю, что позабочусь и о тебе, и о Шейне, пока ты полностью не встанешь на ноги… Подумай, ведь у тебя вся жизнь впереди.

Джуди была ошеломлена и обижена. Случившееся казалось ей просто невероятным, однако поначалу она надеялась, что все уладится — время и любовь Боба к Шейну помогут им преодолеть кризис. В тот день разговор на этом и кончился, однако Боб возвращался к нему снова и снова, неделя за неделей, выказывая убежденность в том, что предложенный им выход был бы лучшим для них обоих. В конце концов Джуди согласилась на развод, хотя пошла на это, поддавшись нажиму со стороны Боба, а вовсе не согласившись с его доводами. В конце концов, кто знает, что такое счастье? Нечто, никак не поддающееся измерению.

Однако согласие согласием, но по мере того, как развод реально становился все ближе, она все больше сомневалась в правильности принятого решения. Возможно, Боб и не являлся для нее идеальным мужем, но во всяком случае он был хорошим человеком, на которого она могла положиться и, живя с которым, чувствовала себя защищенной. Хорошим человеком и прекрасным отцом для Шейна. Вполне вероятно, она никогда не встретит мужчину лучше него. И каково ей придется одной? Выйдя замуж молодой девушкой, Джуди привыкла постоянно ощущать спокойствие и надежность. Да, с Бобом она порой чувствовала себя одинокой, но по существу никогда не жила самостоятельной жизнью и имела о ней разве что смутное представление. Полностью посвятив прошедшие годы семье и материнству, она не чувствовала себя готовой делать карьеру и боялась даже задумываться о том, как трудно будет ей в одиночку растить мальчишку, которому уже стукнуло девять. И потом — неужто проведенные вместе десять лет, их с Бобом общие воспоминания просто напросто ничего не стоят? Неужто все это время она ошибалась и в нем, и в себе самой?

Но так или иначе договоренность была достигнута, а когда Боб обратился к адвокатам и посоветовал ей сделать то же самое, отступление стало невозможным. Стоило запустить механизм бракоразводного процесса, а дальше все шло само собой.

— Теперь что касается алиментов, — услышала Джуди голос мистера Ирвина. — Полагаю, все понимают, что мой клиент, будучи андъюкт-профессором университета Джорджа Мейсона, получает фиксированное жалованье. Мистер Уотсон, будьте добры, покажите Тому справку о доходах мистера Крюгера за последний год за вычетом налогов.

— Платежная ведомость мистера Крюгера не является предметом обсуждения, — прогрохотал мистер Скотт, запустив пятерню в седые волосы.

— Хорошо, — согласился Ирвин, — в таком случае мы можем перейти непосредственно к выделяемому вашему клиенту содержанию, размер которого, в соответствии с законами как вашего, так и нашего штатов, определяется, с одной стороны, необходимостью, вытекающей из расходов, а с другой — платежеспособностью предоставляющего указанное содержание супруга. В распоряжении мистера Хэннока и мистера Уотсона имеются погашенные чеки за шестилетний период, когда супруги имели совместный банковский счет. Там отражены суммы, которые мистер Крюгер выделял жене на ведение домашнего хозяйства. К счастью, он сохранил их вместе с выписками из кредитной карточки для составления налоговой декларации. Мистер Хэннок и мистер Уотсон подготовили эти документы для нашей встречи. Каждая отдельная стопка — это чеки и квитанции за год, причем разделенные по месяцам. Кроме того, документы рассортированы по статьям расходов. Надеюсь, мистер Хэннок, вы не преминули выделить траты на жилье, одежду, медицинское обслуживание — услуги дантиста рассматриваются отдельно — а также образование, развлечения и досуг. Для нашего удобства по результатам подготовлен краткий отчет, представленный в виде графика под литерой А. Вы можете найти его в верхней папке, уже находящейся перед вами.

Джуди открыла темно-красную папку, где как и говорил старший юрисконсульт, обнаружила график А — первый из пяти сводных финансовых документов, каждый из которых имел особый литерный и цветовой код. Все эти документы содержали множество цифр — различные траты суммировались с выделением промежуточных и окончательных, помещенных внизу каждого листа, итогов.

Если мистер Скотт всегда говорил с Джуди лишь о приблизительных суммах, то в этих бумагах учитывались даже пенни, однако в конечном результате получалось, что она тратила на жизнь гораздо меньше, чем ей казалось. И чем она тратила на самом деле. И вправду, не могла же ее одежда за последний год обойтись всего в тысячу пятьдесят долларов девяносто центов! Да одно только платье, купленное специально для вечеринки у декана, стоило триста пятьдесят долларов, о чем Боб не раз ей напоминал. Из представленных подсчетов следовало, что они потратили на развлечения десять долларов в ноябре и двенадцать — в декабре. И это при том, что как раз в рассматриваемый период они дважды ездили в Вашингтон — один раз на концерт в Карнеги Холле, а в другой, неделю спустя, на день рождения Сьюзен Симпсон, отмечавшийся в ресторане «Колумбия». Кроме того, Боб частенько вручал ей наличные, что никак не было отражено в документах.

Через разделявший их полированный дубовый стол Джуди бросила растерянный взгляд на мужа. Она надеялась, что он сам укажет на эти вопиющие несуразности, однако Боб не удосужился даже открыть свою папку.

Джуди очень хотела выглядеть на этой встрече как можно лучше, а потому использовала макияж в большей степени, чем обычно, но сейчас это не помогло. Кровь отхлынула от щек, оставив ее побледневшей и незащищенной.

— Цифры неверные, — шепнула она мистеру Скотту и почувствовала, как он положил ладонь ей на руку, удерживая от дальнейших комментариев.

— Позвольте мне все уладить, Джуди, — откликнулся адвокат, подался, опершись локтями о стол, вперед и обратился к коллегам. — Моя клиентка и я ознакомились с вашими данными. Они существенно отличаются от наших расчетов и не соответствуют расходам, производившимся в действительности.

— Полагаю, вы принесли свои цифры, — отозвался Ирвин. — Не позволите ли нам ознакомиться с ними?

— С удовольствием. — Пять копий одной страницы, которую они со Скоттом просмотрели вчера, были переданы представителям Боба, так что каждый из них получил по листу. Последним взял свой экземпляр мистер Ирвин.

Мистер Скотт, — промолвил он. — Я нахожу, что данные, которые вы предоставляете нашему клиенту, не систематизированы и не конкретизированы. Надеюсь, вы можете предоставить копии счетов, которые подтвердили бы обоснованность претензий вашей клиентки?

— В этом нет необходимости. Моя клиентка вела хозяйство в течение десяти лет и уж она-то точно знает, каковы были расходы и на нее, и на ребенка.

«Но почему Боб ведет себя так, словно он здесь и не при чем?» — гадала между тем Джуди. Он ведь прекрасно знал, что она вовсе не преувеличила свои расходы и представила совершенно точные цифры.

— Прошу прощения, — сказал Ирвин, — но вы не можете рассчитывать на то, что мой клиент согласится со столь экстравагантной суммой без документального подтверждения. При всем моем уважении к вам, Том, ваши расчеты могут быть приняты во внимание разве что как пожелания, а не как обоснованные требования.

— Почему вы не сказали мне, что могут понадобиться чеки? — спросила Джуди, понизив голос, чтобы слышать ее мог только Скотт. — Некоторые у меня сохранились. Во всяком случае, я могла бы отчитаться в большинстве своих личных трат. Да и что касается всего прочего, я, наверное…

— Это не обязательно, — уверенно заявил адвокат. — Наша цель — обеспечить вам приличное содержание, и мы располагаем всем, что для этого необходимо. Положитесь на меня. — Он повысил голос и напористо заговорил с Ирвином. — Мы ознакомили вас с размерами текущих расходов моей клиентки, исходя из которых следует рассматривать вопрос о содержании. Таковы минимальные требования: моя клиентка согласится на расторжение брака лишь при условии их удовлетворения.

— Подобная категоричность едва ли уместна, мистер Скотт… Давайте сначала поработаем с цифрами совместно. Начнем с данных Хэннока и Уотсона, сопоставим их с вашими и проверим, насколько они в действительности разнятся. Эти джентльмены способны ответить на любой вопрос, какой только может возникнуть у вас или у вашей клиентки… Почему бы нам не начать с коммунальных услуг? Эта сфера легче всего поддается контролю. Вижу, вы поместили их в графу «ведение домашнего хозяйства». В документах фирмы «Харрис и партнеры» те же данные приведены в параграфе пятом — «жилье». Переверните страничку, и вы увидите, что там суммированы счета за телефон, воду, электричество и отопление — помесячно. Как видите, ни в один месяц выплаты не достигали размеров, указанных вами от имени вашей клиентки. Присутствующий здесь мистер Хэннок может продемонстрировать вам и копии самих платежных документов. Не сочтите за труд с ними ознакомиться.

Бухгалтер достал скрепленную подборку квитанций и подал мистеру Скотту, который просмотрел бумаги, пропустив между пальцами, словно карточную колоду.

За все годы их сотрудничества Джуди доводилось видеть своего адвоката только в привычной обстановке его Александрийского офиса, за столом, заваленным ворохами документов. Он всегда выглядел уверенным в себе и полностью владеющим ситуацией, но на сей раз, похоже, дело обстояло иначе.

— Кажется, здесь у них все в порядке, — проворчал он. — Джуди, есть какие-нибудь замечания по другим пунктам?

Ей пришлось снова углубиться в содержимое темно-красной папки, причем без особой надежды на успех. Она знала, что, занимаясь банковскими делами и бухгалтерией, Боб всегда был точен, и теперь могла лишь удивляться тому, почему его цифры не соответствуют ее собственным.

— Похоже, в их перечне кое-что отсутствует, — сказала она наконец мистеру Скотту. — Два года назад мы установили водонагреватель, а здесь это не отражено. И про кондиционеры в спальнях тоже ничего не сказано.

— Моя клиентка имеет право получить объяснения по поводу того, почему в ваших документах не указаны расходы, связанные с установкой нагревателя и кондиционеров, — резко заявил адвокат, указывая на бумаги.

— Миссис Крюгер совершенно права, — ответил бухгалтер. — В прошлом действительно имели место крупные траты, но поскольку они не являлись регулярными, мы свели их вместе в графе «непредвиденные расходы». Взгляните, такая строка завершает расчеты по каждой категории трат. Полагаю, что мы ответили на вопрос вашей клиентки?

— Джуди, похоже, здесь они правы. Придраться не к чему.

— Ладно, но взгляните на графу «развлечения». Я не вижу ни слова ни про Хилтон Хэд, ни про Тэнглвуд…

Мистер Скотт снова навалился на стол локтями и, отгородив Джуди от прочих, заговорил с видом человека, вынужденного терпеливо втолковывать очевидное:

— Позвольте мне объяснить… Важно, чтобы вы поняли, о чем он сейчас говорил. Графа «непредвиденные расходы» предусмотрена у них в связи с каждой категорией трат, и там все отражено. Это касается и развлечений. Мы должны признать, что их данные вполне объективны и беспристрастны.

— Том, желает ли ваша клиентка получить еще какие-либо разъяснения по содержанию предоставленных нами документов? — спросил Ирвин.

— Нет, мы удовлетворены полученными, — ответил мистер Скотт, откидываясь в кресле. Джуди смотрела через стол на Боба, по лицу которого было невозможно догадаться о его чувствах — оно казалось совершенно бесстрастным.

— Следовательно, — подытожил Ирвин, — согласно калькуляции фирмы «Харрис и партнеры», оправданные расходы миссис Крюгер определяются в сумме одна тысяча двести долларов в месяц или четырнадцать тысяч четыреста долларов в год. Именно исходя из этой суммы и должен быть рассчитан размер содержания. На ней основывался бы, вынося решение, и любой суд нашего штата, ибо в данном случае речь не идет о том, что в судебной практике именуется супружеской виной: неверности, жестоком обращении и тому подобном. В деле отсутствуют какие-либо обстоятельства, которые могли бы побудить суд прийти к иному решению.

— Я уверен, Том: вы объяснили своей клиентке, что у нее нет никаких оснований предъявлять претензии на значительную собственность, принадлежащую родителям ее мужа. Весь период совместной жизни мистер Крюгер ни в какой форме не участвовал в семейном бизнесе, не извлекал доходов из имущества родителей и содержал жену и сына исключительно на средства, получаемые им в качестве жалованья адъюнкт-профессора университета Джорджа Мэйсона. Однако, хотя закон этого и не требует, мистер Крюгер-старший убедительно просил сына договориться с миссис Крюгер об официальном отказе от такого рода притязаний. Его можно понять: человеку, занимающему столь видное положение, не хотелось бы становиться участником судебного процесса, пусть и заведомо для него выигрышного. А поскольку все мы уверены, что миссис Крюгер никогда не пойдет на возбуждение подобной тяжбы, по моему мнению, у нее нет никаких причин отклонять просьбу родителей своего супруга. Обратите внимание, в наш проект документа, названного «полюбовным соглашением», соответствующий пункт внесен под номером десять. Загляните в голубую папку.

В голове Джуди все смешалось. Пока они обсуждали что угодно, кроме вопроса, имевшего для нее первостепенное значение — вопроса о Шейне. А мистер Скотт предупреждал ее, что по поводу опеки над сыном возможны различные решения.

— Почему они не говорят о ребенке? — спросила она своего поверенного, просматривавшего бумаги из голубой папки. — Я настаиваю на том, чтобы Шейна оставили…

— Не волнуйтесь, я об этом позабочусь. Джон, моя клиентка готова подписать отказ при условии, что ее удовлетворит соглашение по остальным пунктам.

— Хорошо. В таком случае не рассмотреть ли нам вопрос о владении домом?

— Я предлагаю сперва заняться опекой.

— Как вам угодно, Том. Нам всем известно, что предсказать с уверенностью, какое решение может принять по вопросу об опеке суд, невозможно. Закон не определяет предпочтений однозначно, и в каждом конкретном случае суд выносит вердикт, учитывая совокупность обстоятельств и исходя из интересов ребенка. Правда, малолетних детей в судебной практике принято оставлять с матерью, но ребенку наших клиентов уже девять, а значит, скоро он достигнет возраста, когда не будет считаться малолетним и подпадать под действие упомянутой доктрины. Кроме того, речь идет о мальчике, а воспитание мальчиков суды нередко предпочитают доверять отцам. Поэтому, вздумай мой клиент обратиться по вопросу об опеке в суд, он вполне мог бы рассчитывать на успех.

Джуди невольно устремила взгляд на мужа, но не смогла встретиться с ним глазами: Боб смотрел только на своего поверенного…

— Однако, — продолжал Ирвин, — он с уважением и пониманием относится к горячему стремлению миссис Крюгер не расставаться с сыном. Более того, будучи искренне любящим отцом, он не желает, чтобы его сын испытал эмоциональное потрясение, с которым неизбежно была бы связана длительная судебная борьба за право опеки. Поэтому он готов добровольно согласиться оставить мальчика с матерью, разумеется, сохранив за собой право видеться с ним каждый второй уикэнд и во время каникул.

При этих словах Джуди обмякла: столь сильным было испытанное ею облегчение.

— Итак, Джон, — промолвил мистер Скотт, — вы хотели поговорить о доме?

— Да, Том. Мой клиент много об этом думал. Возможно, ваша клиентка и не подозревает, что их дом в графстве Фэрфакс зарегистрирован на имя одного лишь мистера Крюгера и не может считаться совместной семейной собственностью. Стало быть, он вправе распоряжаться домом по собственному усмотрению. Однако он уполномочил меня передать данную недвижимость во владение его жены. Несмотря на расторжение брака, он продолжает испытывать к ней самые добрые чувства и хочет предоставить ей возможность остаться, если таково будет и ее желание, там, где они жили совместно. Кроме того, он озабочен благополучием своего сына и не желает лишать мальчика привычного жилища. Но, само собой разумеется, бремя расходов по содержанию и ремонту дома, страховых платежей, выплат по ипотеке и тому подобных трат будет возложено на миссис Крюгер. Думаю, Том, вы согласитесь, что со стороны моего клиента это весьма великодушный жест.

Мистер Скотт кивнул в знак согласия.

Джуди вновь непроизвольно посмотрела на Боба. Тот сидел понурясь и опустив глаза: возможно, сейчас ему было ничуть не лучше, чем ей.

— Таким образом, — сказал Ирвин, — мы подошли к единственному оставшемуся неразрешенным вопросу — вопросу о том, в какой форме ваша клиентка предпочитает получить причитающееся содержание.

Мистер Ирвин принялся излагать положения закона, но мысли Джуди блуждали. Давало о себе знать нервное напряжение последнего времени, к тому же она уже добилась того, о чем больше всего беспокоилась. Шейн оставался с ней! Что же до финансового обеспечения, то, по-видимому, предложенные Бобом условия не так уж дурны — недаром ее адвокат находил их справедливыми. Даже дом остался ей. Конечно, поначалу придется нелегко, но она справится. У нее все получится, и они с Шейном будут жить счастливо.

— …речь идет о том, желает она получить деньги единовременно или в виде ежемесячных выплат, — оторвали ее от размышлений слова Ирвина. — Что скажете, Том?

— По этому вопросу моя клиентка не давала мне никаких инструкций. Джуди, что мы решим?

Отвлекшись, Джуди не вполне уяснила существо вопроса, а потому пробормотала:

— Прошу прощения. Не мог бы мистер Ирвин повторить сказанное им еще раз?

— Джон, моя клиентка просит изложить вашу позицию более подробно.

— Но у меня нет определенной позиции на сей счет. Ваша клиентка вольна выбирать между разовым получением крупной суммы и регулярными платежами. Если угодно, я могу точнее охарактеризовать оба предложенных варианта. Как я понимаю, ежемесячные выплаты весьма удобны с точки зрения ведения хозяйства, однако они ставят одну из сторон в некоторую зависимость от другой. Многие женщины испытывают опасения относительно своевременности получения ежемесячных чеков. Разумеется, миссис Крюгер нет нужды беспокоиться по этому поводу, учитывая честность моего клиента, но ей следует иметь в виду, что в случае ее повторного замужества выплата месячного содержания автоматически прекратится. Другим вариантом является единовременная выплата. Ее величина определяется теми самыми обоснованными расходами, размер которых мы оговорили ранее, но вся сумма, а в вашем случае это весьма значительная сумма, выплачивается сразу. Что предоставляет вам свободу действий. Многие женщины, даже если они не собираются снова выходить замуж, находят такой вариант привлекательным, поскольку получают возможность сразу же после развода сделать собственные финансовые вложения или, во всяком случае, чувствуют себя комфортнее от осознания того, что имеют свой солидный банковский счет. Это облегчает долговременное планирование бюджета и освобождает от какой бы то ни было зависимости от бывшего мужа. Немаловажно и то, что получившие единовременную выплату ничего не теряют в случае нового замужества. С другой стороны, получив разом все причитающееся, вы полностью берете на себя ответственность за дальнейшее, и такой вариант не очень-то подходит тем, кто не чувствует в себе способности распоряжаться финансовыми средствами и опасается ошибиться, делая вложения. Так или иначе, миссис Крюгер, вам необходимо оценить свои желания и возможности и, посоветовавшись с вашим поверенным, принять окончательное решение. Само собой, я описал плюсы и минусы обоих подходов лишь вкратце, в общих чертах, поскольку уверен, со всеми деталями и тонкостями вас познакомил мистер Скотт.

— И как, по-вашему, мне следует поступить? — спросила она у адвоката.

— Джуди, — отозвался тот, — он сказал вам практически все, что сказал бы я. Каждая из возможностей имеет и положительные, и отрицательные стороны. Но сделать выбор можете только вы.

— Том, — вмешался в разговор Ирвин. — Есть у вас еще какие-нибудь вопросы, пожелания или дополнения?

— Благодарю вас, вы осветили все наилучшим образом. Я разъяснил миссис Крюгер, что в конечном счете это сугубо личное решение и зависит исключительно от ее предпочтений.

Пять пар глаз разом обратились к ней.

Джуди чувствовала себя перегруженной информацией. Вплоть до сегодняшней встречи она была всецело сосредоточена на стремлении добиться права опеки над Шейном и обо всем прочем почти не думала. Сын был для нее всем, и она не могла позволить Бобу забрать его. А муж знал, что в этом вопросе Джуди будет тверда, и не пойдет ни на какие уступки. Но о том, что ей придется выбирать форму выплаты, она узнала только сегодня. Конечно, мистер Ирвин объяснил все доходчиво: одно хорошо тем, другое этим, но ведь речь шла не о выборе обоев. И почему мистер Скотт не предупредил заранее о том, какая перед ней встанет дилемма? Да и Боб ни о чем не заикнулся — только и сказал, что насчет финансовой стороны дела ей волноваться нечего.

— Прошу прощения, но боюсь, что я не готова ответить, — произнесла Джуди. Несмотря на усилия, голос ее срывался и звучал слишком громко, выдавая волнение.

— О’кей, Джуди, вы — клиент, и последнее слово всегда за вами, — отозвался Скотт. — Но я бы не рекомендовал вам откладывать решение и назначать новую встречу. Поступив так, вы предоставите им возможность пересмотреть заново уже согласованные позиции.

— Но мне правда трудно решить прямо сейчас.

— Дело, конечно, ваше, — достав из потертой кожаной папки свой деловой блокнот и открыв там, где он был заложен алой ленточкой, Скотт принялся переворачивать страницы. — Но в таком случае я смогу встретиться с вами в своем офисе не раньше чем через две недели, в среду. До тех пор у меня будут другие дела. А выделить целый день для следующей встречи здесь мне удастся только… — он просмотрел несколько следующих листов, — только еще через три недели. Но и тогда вы услышите лишь то, что уже слышали: никто за вас это решение не примет.

Неожиданно мистер Ирвин, дожидавшийся вместе с остальными завершения этого разговора, позволил себе нарушить принятые в адвокатской среде правила, и обратился к Джуди не через ее поверенного, а напрямую:

— Миссис Крюгер, я прекрасно понимаю, что сегодняшняя встреча стоила вам немалого напряжения. Поверьте, то же самое справедливо и в отношении моего клиента. И для всех было бы действительно лучше, сумей вы с мистером Крюгером уладить оставшийся вопрос сегодня. Решение, как совершенно справедливо заметил ваш адвокат, зависит лишь от вашего личного предпочтения, от того, как вы намерены спланировать свое будущее. Никто, кроме вас, этого не знает, но я считаю своим долгом заметить, что вся необходимая информация вами уже получена, и, отложив соглашение на месяц, вы едва ли сможете получить какие-либо дополнительные сведения. Такая отсрочка попросту лишена смысла. Конечно, я не призываю вас ответить незамедлительно, сию же минуту. Подумайте, посоветуйтесь еще раз со своим поверенным, благо сегодня он целиком к вашим услугам. Но желательно определиться сегодня: ведь между вами и вашим супругом осталась неурегулированной только одна позиция. Уверен, вам, так же как и нам, хотелось бы поскорее покончить с этой процедурой. Все необходимые бумаги по оставшемуся нерешенному вопросу подготовлены нами в двух вариантах: вы сможете подписать тот, который сочтете нужным.

Она чувствовала себя одинокой и покинутой так остро, как никогда прежде, и тут, словно сквозь густую пелену, до ее слуха донесся мягкий, успокаивающий голос.

— Джуди, может, нам стоит поговорить наедине? Вдруг это тебе поможет.

Она кивнула в знак согласия.

— Мистер Ирвин, я и моя жена хотели бы обсудить сложившееся положение между собой.

— Как пожелаете, мистер Крюгер. — Старший консультант удалился, прихватив с собой троих коллег, но мистер Скотт не тронулся с места.

— Я останусь, — заявил он.

— Нет, — возразила Джуди. — Если вы не против, я предпочла бы поговорить с мужем с глазу на глаз.

Едва Скотт ушел, Боб тяжело опустился в освободившееся, стоявшее рядом с ней кресло, и слегка обнял ее за плечи. Она почувствовала его руку, и это ласковое прикосновение пробудило в ней воспоминания.

Ей отчаянно хотелось укрыться в его объятиях, найти там убежище от того, что происходило сейчас, и вернуться к тому, что было когда-то. Подобный всплеск эмоций явился для нее неожиданностью: она и помыслить не могла, что чувства нахлынут на нее с такой силой в результате сегодняшних событий, представлявших собой не более чем формальное подтверждение свершившегося факта. Долгое время Боб обнимал ее молча, а когда наконец заговорил, в голосе его звучало сочувствие.

— Джуди, мне тяжело видеть, как ты переживаешь. Успокойся, ты наверняка решишь все правильно.

— Боб, неужели тебе не кажется странным, что мы с тобой встречаемся здесь как чужие. Разве не ужасно, что посторонние люди препарируют нашу жизнь? Знаешь, даже сейчас мне трудно поверить, что все кончено.

— Я прекрасно понимаю тебя, Джуди: у меня на душе то же самое. Я ведь и дом тебе отдал, чтобы ты чувствовала себя как можно более защищенной. Адвокаты говорили, что это вовсе не обязательно. Их послушать, так вполне достаточно было предоставить тебе право проживания, но мне ли не знать, как привязаны вы с Шейном к этому месту. Джуди, я не хочу, чтобы кто-нибудь давил на тебя, но не лучше ли и вправду решить все сейчас? Сегодняшний день дался тебе нелегко, так стоит ли проходить через то же самое во второй раз?

— Не знаю, Боб. Просто не знаю, как мне поступить.

— Ну, по-моему, за эти годы ты присмотрелась к тому, как я вкладываю деньги, и у тебя, как мне кажется, созрело желание самой заняться финансовыми делами.

— Думаешь, мне стоит согласиться на единовременную выплату? — В этот момент близости она очень хотела узнать его мнение и была внутренне готова последовать его совету.

— По мне, так это единственный способ, который позволит тебе правильно оценивать ваше с Шейном финансовое положение. Но соглашайся только в том случае, если такой вариант даст тебе спокойствие и уверенность.

Сейчас его слова и по-прежнему лежавшая на плече рука придавали Джуди спокойствие. Она не отстранялась от него. Боб умолк, и ей показалось, что прошло немало времени прежде, чем он заговорил снова.

— Ну как, пригласить мне их войти? — В его голосе снова появились официальные нотки, но Джуди уже успела успокоиться и теперь чувствовала себя способной довести дело до конца. Боб прав. Лучше покончить со всем сегодня.

— Да, пригласи, — ответила она. — Я готова.

Боб попросил всех вернуться. Мистер Скотт едва успел отодвинуть кресло, чтобы сесть за стол рядом с Джуди, как она сказала:

— Я возьму всю сумму сразу.

Все дальнейшее заняло не более получаса. К четырем часам того апрельского дня постановление о разводе было оформлено, заверено и помещено в сейф юридической фирмы.

— Чудесный денек, а, Джуди? — крикнула Сьюзен Симпсон с противоположного края парковочной площадки у плавательного бассейна общественной ассоциации Холлин Хиллз, куда Джуди привезла сына на тренировку к десяти утра. Со Сьюзен Джуди подружилась в ту пору, когда Шейн еще учился ходить. Она заглушила мотор своего «вольво» и опускала окно, в то время как ехавший на заднем сиденье Шейн выскочил из машины и побежал догонять Майка, сынишку Сьюзен. Стояло теплое июньское утро, находившаяся невдалеке сосновая роща наполняла воздух ароматом хвои.

— Это точно.

— Ты не останешься?

— Рада бы, да не могу, — Джуди пришлось повысить голос, чтобы ее ответ не заглушили шумно резвившиеся ребятишки. — У меня еще есть кое-какие дела.

— Понятно… Слушай, нам с Майком все равно ехать мимо вашего дома. Хочешь, я подброшу после занятий и Шейна?

— Спасибо, но, пожалуй, не стоит.

— Наверное, тебе было неприятно увидеть в газете объявление о свадьбе Боба, — промолвила Сьюзен, подойдя поближе.

— О свадьбе Боба? — растерянно переспросила Джуди. — Что ты хочешь сказать?

— Ох, прости! Наверное, мне лучше бы промолчать.

— В какой газете было объявление? Что там говорится?

— В пятничном номере «Александрийского журнала». Ты еще не читала?

— Нет.

— Ну, там написано, что Боб снова женился и занялся каким-то бизнесом. Вроде бы чем-то, связанным с одеждой. Я понятия не имела, что ты ничего не знаешь, поэтому и ляпнула, не подумав. Мне очень жаль: как-то неловко получилось.

— Извини, — сказала Джуди, — мне и вправду пора ехать. — Она запустила двигатель, развернула машину и, спустившись по скату, направилась прямиком домой, где первым делом вытащила из мусора «Александрийский журнал» и, открыв раздел объявлений о помолвках и бракосочетаниях, увидела фотографию Боба рядом с девушкой в подвенечном платье. Статья под снимком была озаглавлена «Уокер — Крюгер». В ней говорилось следующее:

«Сьюзен Кэрол Уокер, дочь доктора и миссис Марк Уокер из графства Александрия, в среду сочеталась браком с ранее проживавшим в том же графстве Робертом Арнольдом Крюгером.

Судья Аллистер Роулэнд совершил церемонию в саду усадьбы Мэйн Лэйн, принадлежащей родителям жениха, мистеру и миссис Джек Крюгер из Филадельфии. Невесте 22 года, она закончила школу Т.С.Уильямса и университет Джорджа Мэйсона, где в настоящее время работает над магистерской диссертацией по экономике. Жениху 34 года. Выпускник университета Темпл, он получил степень доктора философии в колледже Суортмор и до последнего времени являлся адъюнкт-профессором экономики университета Джорджа Мэйсона… — Бегло просмотрев описание свадебного наряда из шифона, украшенного миниатюрными гвоздиками и белыми розами, она стала читать дальше… после медового месяца на Бермудах жених займет пост президента и исполнительного директора региональной сети розничной торговли „Одежда от Крюгера“ и место в правлении группы компаний „Крюгер Энтрпрайзес“. Молодая чета намерена поселиться в Филадельфии».

«Как Боб мог так поступить? — недоумевала Джуди. — Ведь если в их браке и было что-то постоянное, так это взаимное доверие. Доверие, которым, как стало ясно теперь, он просто-напросто манипулировал. Лживые слова, безоглядно принятые ею на веру, теперь звучали в ее ушах снова и снова, и она не могла выбросить их из головы… „Я всегда любил тебя, Джуди… Как, по-твоему, я могу себя чувствовать, если вижу, что ты несчастна… Ты пожертвовала ради нашего брака слишком многим… И тебе не придется беспокоиться о деньгах… Я позабочусь и о тебе… и о Шейне, пока ты не встанешь на ноги… Ты заслуживаешь большего…“»

А сама-то она… Как она могла быть такой наивной, такой доверчивой, такой глупой? Он водил ее за нос, обманывал, а она ни о чем не подозревала. Девушка, на которой женился Боб, наверняка была одной из его студенток. Можно побиться об заклад, что об этой интрижке знали решительно все: Александрия не так уж велика. Все, кроме нее. Он не только бросил ее, но и осквернил все то доброе и светлое, что было в их браке. Развод — это одно дело, а ложь и измена — совсем другое!

И ведь даже оговаривая условия развода, она продолжала ему верить. Мистер Ирвин особо подчеркнул, что вопрос о супружеской вине — неверности или жестоком обращении — в данном случае не стоит. Неужели Боб скрывал существование своей подружки даже от собственных адвокатов? Неужели он одурачил их точно так же, как и ее? Не потому ли семья поставила его во главе Филадельфийской, а не Александрийской торговой сети, что решила убрать подальше от сплетен, которых не избежать в провинции, где все друг друга знают? Ведь ему поручили фирму с безупречной репутацией, которой владело уже два поколения Крюгеров. Не объясняется ли настойчивость мистера Ирвина, его стремление непременно заключить соглашение в тот самый день, опасением — как бы ей не стали известны нежелательные подробности?

Согласие Боба оставить Шейна с ней теперь виделось в совершенно ином свете. Адвокат уверял, будто это сделано исключительно из уважения к ее чувствам и нежелания эмоционально травмировать ребенка, вынуждая его появляться в суде. Но, похоже, Боб просто боялся, что в ходе долгого судебного разбирательства будет установлен факт его неверности и тогда ему придется заплатить ей гораздо больше. Да, ее муж подготовил прекрасный сценарий и разыграл представление как по нотам. Ну как, как она могла оказаться такой легковерной простушкой?

После развода Джуди пришлось каждодневно сталкиваться с реалиями ее нового положения: всепоглощающим одиночеством и постоянным раздражением, приводящим к приступам беспричинного гнева. Каждый день она вынуждена была принимать решения, и ее тяготило то, что ответственность за их последствия целиком лежала на ней одной. Она знала, что в силу общественных условностей не может позволить себе открыто оплакивать утрату семьи, и крепилась, как могла, но теперь к этому добавилась еще и боль, причиненная предательством, боль, которую сочувственные речи доброжелательных подруг только усугубляли.

— А ты знаешь, что новая жена Боба в положении? — спросила Сьюзен при их следующей встрече. — Хелен повстречала их вчера в Олд Таун и уверяет: с виду она уже на восьмом месяце.

— Боб недавно зашел в университет за вещичками, и мой муж потолковал с ним, — сообщила Джина, поймав Джуди, когда та подстригала их общую живую изгородь. — Если верить твоему бывшему муженьку, так теперь его доход перевалил за шестизначную цифру.

— Надеюсь, Том Скотт не позволил им отделаться от тебя пустяковым содержанием, — сказала по этому поводу Илэйн. — Может, он и честный малый, и опытный адвокат — практикует-то ой как давно, — но, по-моему, не слишком умен.

Боб уверял, что при заключении соглашения не возникнет никаких осложнений, и Джуди, положившись на его слова, предпочла не тратиться на известного и высокооплачиваемого юриста. Хотя могла бы предположить, что скромному трудяге Скотту, бравшемуся за любое подвернувшееся дело, едва ли под силу тягаться с привлеченной Бобом командой высококлассных специалистов.

— Слушай, а у тебя все о’кей? — полюбопытствовала Адель, сама не так уж давно пережившая развод. Женщины беседовали, пока их сыновья забрасывали мячи в корзины на баскетбольной мини-площадке рядом с Риппен Роуд. — Опека — это прекрасно и дом тоже, но, надеюсь, в соглашение о ежемесячном содержании включен пункт об инфляции?

— Пункт об инфляции?

— Ну. Пункт, согласно которому алименты индексируются в соответствии с ростом Индекса Потребительских Цен. Когда доход фиксированный, как у нас с гобой, это единственный способ справиться с растущей дороговизной. Инфляция — неотъемлемый элемент нашей экономической жизни. В наше время никто не подписывает соглашений о разводе без такого пункта. Не сомневаюсь, твой адвокат просветил тебя на сей счет.

— В нашем соглашении я такого пункта не видела.

— Странно… но беда невелика. Это не смертельно, потому что в твоем распоряжении остается надежное средство, всегда позволяющее поправить дела. Теперь, когда твой Боб загребает такую кучу деньжищ, ты всегда можешь заставить своего адвоката обратиться в суд с требованием пересмотреть соглашение. Ведь меньше чем за два месяца после развода доходы Боба возросли так, что любой судья в нашем штате признает «существенным изменением материальных обстоятельств». Ты имеешь полное право добиваться увеличения размера выплат.

— Но я получила всю сумму сразу.

— Да ты что? В таком случае тебе ничего не светит: суд не примет у тебя иска. Не понимаю, почему ты так поступила. Что на тебя нашло?

Теперь Джуди невольно задумалась о том, почему Боб так легко уступил ей дом. Похоже, дело тут было вовсе не в щедрости, а в желании расположить ее к себе, заставить проникнуться доверием и бездумно согласиться на выгодные только для него условия. Возможно, он сам посоветовал адвокатам предложить ему оставить его наедине со своей женой, а все его слова, все доводы были продуманы заранее. Ему требовалось добиться ее согласия по всем пунктам, включая пункт о единовременной выплате, и он получил что хотел. Действуя по его подсказке, она поставила подпись под соглашением, лишавшим ее возможности защищать свои права в суде. Вот какова цена наивности и незнания законов!

— Прости, мне, наверное, не следовало затевать этот разговор, — сказала Адель, поняв по молчанию Джуди, что та не настроена вдаваться в объяснения. — Конечно, кто мог подумать, что Боб так резко изменит род занятий, да еще и станет грести деньги лопатой.

Всякий раз после подобных разговоров Джуди чувствовала себя полнейшей дурой: настроение портилось, и она отчаянно злилась. Оснований сомневаться в том, что подруги сопереживают ей искренне, у нее вроде бы не имелось, но она все более и более от них отдалялась. По существу у нее осталась одна привязанность, становившаяся все сильнее и сильнее. Обстоятельства развода еще больше сблизили ее с сыном: их обоих предали, и они нуждались друг в друге.

Глава 2

— А почему папа больше не забирает меня по уикэндам? — спросил Шейн, отводя глаза и уныло ковыряясь в своей каше.

Поначалу Боб четко придерживался договоренности и раз в две недели, на выходные, непременно заезжал за Шейном, однако через несколько месяцев у него все чаще стали появляться всякого рода отговорки. Мальчика это огорчало и заставляло с недоумением спрашивать:

— Я что-то сделал не так, ма? Почему папа меня больше не любит?

Поставив чашку с кофе, она взяла маленькие ручонки сына в свои ладони и заставила его взглянуть ей в глаза. — Что ты, милый, папа любит тебя так же, как и я. Но ты ведь знаешь, теперь он живет в Филадельфии и поэтому не может приезжать к тебе так часто, как бы ему хотелось.

— А Майк говорит, что он завел новый «ягуар» и новую жену. Почему ты мне не сказала?

— Разве ты не помнишь? О том, что папа женился снова, мы с тобой говорили. Ну а насчет «ягуара» я и сама не знала. И вообще думала, что вам с Майком нравятся другие машины: вы так увлеченно возились с его моделью «порше»… — Она изо всех сил старалась отвлечь малыша от горьких мыслей и перевести разговор на одну из его любимых тем. Да и что оставалось ей делать? Как объяснить десятилетнему мальчику, что отвергли ее и его тоже? Что отец предпочел его матери другую женщину? Иногда ей хотелось сказать сыну прямо: да, папа перестал с тобой видеться, но твоей вины в этом нет. Дело не в каких-то твоих словах или поступках, а в самом твоем папочке, любовь которого принадлежит теперь новому ребенку — благо тот пока не требует от него особого внимания.

Но она снова и снова уходила от ответа на мучившие Шейна и мучительные для нее вопросы, выплескивая на сына всю силу своей любви.

Однажды в пятницу, когда Боб в очередной раз обманул надежды Шейна, мечтавшего провести уикэнд с отцом, она заметила, что сын беспокойно ворочается в постели, подняла его, и как он был, в пижаме, благо стояла ласковая летняя ночь, вывела на улицу. Взяв фонарик, они отправились по дорожке к находившемуся совсем недалеко от их дома парку Пол Спринг. Из густой травы выскакивали перепуганные сверчки. Джуди пыталась разговорить мальчика, но тот не откликался на ее болтовню, и лишь поглубже засунул ручонку в ее карман. Казалось, его мысли витают где-то далеко-далеко.

Они уселись на траву, на лужайке перед стеной высоких кустов, окаймлявших русло обмелевшей речушки. Низко над поляной, крохотными искорками прочерчивая ночную тьму, летали многочисленные светлячки.

— Взгляни, их тут, должно быть, тысячи, — неожиданно нарушил молчание Шейн. — Как думаешь, мама, сколько их наберется? Вот бы сосчитать! — В этот момент он забыл о своих печалях.

С той ночи она планировала каждый уикэнд как очередное приключение для Шейна, стараясь не допустить, чтобы его снова постигло разочарование.

Вместе с ним она стала посещать плавательный бассейн ассоциации Холлин Хиллз, и всякий раз, когда Шейн стягивал свитер, обнажая худенькое, по-детски угловатое тело, он казался ей особенно хрупким и уязвимым. Что, впрочем, не мешало ему при утренних заплывах гребок за гребком опережать ее. Когда появлялись сверстники, он устремлялся к ним, и ребята устраивали шумные, веселые состязания по плаванию. После каждого посещения бассейна настроение мальчика заметно улучшалось и иметь с ним дело было гораздо легче.

Осенью они ездили в Вашингтон, в Национальный Зоопарк, где у Шейна завелся любимец — огромный гиппопотам. Мальчик радостно подпрыгивал у ограждавшей загон решетки и от души хохотал, когда из прохладного мутного водоема поднималась толстая туша и со шкуры животного соскальзывала налипшая тина.

Зимой мать и сын бывали в Смитсонианском музее — Шейн всегда устремлялся вниз по наклонным сходням и становился в очередь на космическую экспозицию. Когда он заглядывал внутрь тесной капсулы, доставившей астронавтов на Луну, глаза его расширялись от восторга: мысленно мальчик уносился в межзвездное пространство и совершал удивительные открытия.

Ежевоскресным ритуалом стали непременные походы в кино. Шейн увлекался приключениями, особенно космическими, и во время сеанса, обняв мать за шею, возбужденно комментировал все происходящее на экране, убеждая ее в том, что герой непременно победит. Как правило, исход был известен ему заранее от кого-либо из друзей.

В те часы, когда сын находился в школе, Джуди старалась чем-то себя занять: это позволяло меньше думать о прошлом и не так остро ощущать собственную бесполезность. Именно для того, чтобы заполнить свободное время, она решила поработать в качестве подменной учительницы начальных классов и оставила свои данные во всех школах в пределах получаса езды от Холлин Хиллз.

Что бы там ни говорила Адель насчет инфляции, никаких финансовых затруднений Джуди не ощущала. Полученные при разводе 150 000 долларов она, руководствуясь советами финансового консультанта, разделила на три равных части, соответствующие трем категориям рискованности и доходности вложения. На одну треть она накупила сертификатов, не слишком прибыльных, но зато безупречно надежных в силу правительственных гарантий. Другая треть была размещена во взаимных фондах, суливших высокий процент, однако при значительно большем риске. Оставшиеся 50000 Джуди вложила в недвижимость: приобрела половинный пай в предназначенном для сдачи внаём доме на две семьи, находившемся в миле от ее собственного. Такая возможность представилась благодаря доктору Норману, их семейному врачу. Во время ежегодного осмотра он обмолвился, что подыскивает партнера для покупки собственности, и предложил ей вступить в долю.

Однако, когда после развода прошло года полтора, Джуди начала ощущать, что ей необходимо более внимательно относиться к планированию своего бюджета — на нем начала сказываться инфляция. Размер ее доходов оставался прежним, но их покупательная способность падала, что не позволяло поддерживать привычный уклад жизни. Поначалу ей удавалось выправить положение за счет почасовой работы учительницы, но вскоре оказалось, что без этого приработка им попросту не прожить, поскольку она твердо решила не трогать основной капитал.

Преподавание, которым она поначалу занялась, чтобы отвлечься и как-то заполнить время, теперь стало для нее жизненной необходимостью. Если раньше Джуди попросту ждала по утрам, не позвонят ли ей из какой-нибудь школы, где возникла необходимость подмены, то теперь она сама ежедневно обзванивала все дирекции, в которых оставила свои данные. Ей приходилось назойливо напрашиваться на работу, причем круг ее поисков расширился, включив в себя и довольно отдаленные школы. К шести тридцати утра она была уже полностью одета и готова выехать немедленно, как только где-либо возникнет надобность в ее услугах. Но несмотря на все усилия, ей никогда не удавалось найти работу больше чем на три дня в неделю.

Главным содержанием ее жизни стала экономия.

Первым делом жесткий бюджет сказался на покупке одежды. Она уже не помышляла о том, чтобы следить за модой, и свела расходы на гардероб к позволявшему выглядеть прилично минимуму, но скоро возникли проблемы с Шейном. Мальчик быстро вырастал из старых вещей, а на фирменные обновы, в каких щеголяли его друзья, денег не было. Приходилось посещать магазины «Для бережливых» и приобретать подержанные шмотки, какие еще недавно Джуди не задумываясь отправляла в корзину для благотворительных пожертвований.

— Почему мы вообще ходим в такие места? — недоуменно спросил Шейн, когда она пыталась убедить его, что ему как нельзя лучше подойдет зеленый свитер с высоким, прилегающим к шее воротом. — Мне не нравится это барахло! Чего ради я должен носить старье?

Каждую из таких покупок Джуди приходилось ожесточенно отстирывать, но это ничего не меняло: бросовые, доставшиеся от других людей вещи, вплелись теперь в ткань их существования.

С самого приезда в Александрию она привыкла покупать хлеб в фирменной булочной, где все продавщицы аккуратно убирали волосы под сеточку и щеголяли в одинаковых клетчатых фартуках, и теперь продолжала ходить туда же, но уже не вставала в очередь за свежей выпечкой, а брала с отдельной металлической полки вчерашнюю.

— Мам, — окликнул ее Шейн как-то утром, когда она уже собиралась уходить на работу. — Не забудь сегодня купить шоколадного печенья к чаю.

В пять тридцать, когда Джуди добралась наконец до кондитерской «Изобилие», шоколадного печенья в корзине уже не было. Она взяла номерок на обслуживание и остановилась у прилавка со свежей продукцией.

Номер пятьдесят девять, — выкрикнула коренастая продавщица, одновременно укладывая в коробочку и перевязывая бечевкой покупку предыдущего покупателя. — Чей номер пятьдесят девять? — Она повернулась на каблуках, окинула наметанным взглядом обычную в такой час очередь и, когда Джуди протянула свою карточку с номером, сказала:

— Дорогая, вам незачем дожидаться в очереди. Вчерашний хлеб там, где и всегда. Вы что, не увидели? — Продавщица тут же отвернулась от Джуди и, не теряя времени, объявила: — Номер шестьдесят! Готова обслужить номер шестьдесят!

Эта полная женщина, обслуживавшая Джуди двенадцать лет, решила, что та больше не принадлежит к почтенной уже категории «бережливых покупательниц», ничуть не стесненных в средствах, но гордящихся своим умением экономить. К тем леди, которые покупают вчерашнюю выпечку но, конечно же, лишь когда она не успела зачерстветь. Она причислила ее к безработным и беднякам, у которых и на черствый-то хлеб не всегда есть деньги.

В помещении стоял сладкий аромат сдобы, но Джуди от него мутило.

Каждую неделю на сто долларов можно было купить все меньше и меньше. От дорогих продуктов пришлось полностью отказаться: сначала филей сменило жесткое, волокнистое мясо, потом говядина вовсе исчезла со стола, уступив место более дешевой курятине. Скоро Джуди перестала покупать целых цыплят, а недорогие крылышки или окорочка старалась растянуть надолго, подавая в булочках для гамбургеров. Но со временем и это стало непозволительной роскошью, и на их столе появились субпродукты, которых прежде Шейн даже не пробовал.

Однажды за ужином, когда она попыталась замаскировать неприглядные с виду куриные желудки густым соусом, мальчик с подозрением спросил: — Что это такое, мам? Противный вкус.

— Ты как-то сказал, что тебе стали надоедать гамбургеры, вот я и подумала — почему бы не не попробовать что-нибудь новенькое.

— Хм… И я должен это съесть?

— Конечно, нет, — пролепетала Джуди, сгорая от стыда. — Не нравится, так и не надо. — Она быстро убрала тарелку и, словно невзначай, спросила: — Как насчет макарон с сыром? — Макароны с сыром предназначались на завтра, но мать была готова на все, лишь бы сын не почувствовал, как ею овладевает страх.

Экономить приходилось буквально на всем, от стирального порошка до консервов и напитков. Покупая за полцены деформированные банки, Джуди с тоской вспоминала о временах, когда, не беспокоясь о стоимости, складывала в тележку товары в фирменных упаковках. Свежие фрукты и овощи превратились в недоступное лакомство. Раньше, особенно зимой, она часто покупала Шейну яйца с крупными, яркими желтками: обычно мальчик просил дать ему яичко с «солнышком». Нынче Джуди могла позволить себе покупку яиц только раз в две недели, да и то приобретала самые мелкие или битые, продававшиеся полудюжинами по сниженной цене. Обеды стали сводиться к жирным супам и макаронам. Но несмотря на все усилия, наступил момент, когда стало ясно: больше экономить не на чем.

Джуди рассчитывала траты с точностью до пенни и, делая покупки на неделю, всякий раз замирала в ужасе у расчетного узла, глядя, как выплевывает ленту с чеками безжалостный кассовый аппарат. В ее кошельке лежала лишь необходимая сумма, ни центом больше, и случись ей ошибиться при подсчетах, денег бы не хватило, и ей пришлось бы урезать и без того скудный рацион.

К третьей годовщине развода Джуди не осталось ничего другого, кроме как затронуть накопления. Она начала обналичивать депозитные сертификаты, прекрасно сознавая, что тем самым уменьшает свои доходы на следующие месяцы.

Хорошо еще, что их построенный двадцать лет назад деревянный дом пока не требовал серьезного ремонта, хотя стонал да поскрипывал, реагируя на перемены погоды. Средства, которые она могла выделить на его содержание, полностью, без остатка уходили на оплату счетов за коммунальные услуги. Весьма кстати пришлось то, что Шейн взял на себя стрижку газонов, уборку снега и тому подобные дела: право заниматься работой по дому казалось ему признаком взросления. Но в феврале того года резко взлетели вверх налоги на недвижимость. Причем безо всякого предупреждения: просто-напросто компьютер выплюнул карточку со счетом, превышавшим предшествовавший на двадцать процентов, что для Джуди явилось форменной катастрофой. В присланном вместе со счетом циркуляре чиновники объясняли, что увеличение налогов связано с ростом муниципальных расходов, вызванных инфляцией. Но самым сокрушительным ударом оказалось письмо, присланное Кредитным Союзом ее мужа. В нем сообщалось, что поскольку владельцы дома больше не работают в университете, их размещенная в Союзе закладная на указанное строение подлежит оплате в срок до 15 мая. Тогда как Боб уверял ее, что рассчитываться по кредиту за дом она сможет в течение двадцати двух лет. В результате она встала перед дилеммой: или раздобыть денег, или потерять дом. Такая возможность никогда даже не приходила ей в голову, и у нее не было ни малейшего представления, где достать деньги.

Джуди обратилась с просьбой о кредите в банк, где имела счет и держала депозитные сертификаты, и через две недели получила отказ — вежливый, сочувственный, но отказ.

— Миссис Крюгер, — сказал ей господин Деворно, — мне действительно очень жаль, но нашему отделу закладных пришлось отклонить ваше заявление. Там подсчитали, что доходов от всех ваших вложений не хватит на ежемесячные выплаты по погашению кредита. Не сомневаюсь, вы нас поймете: банк не может выдавать ссуды без гарантии возврата. Но если у вас отыщется дополнительный, не указанный в заявлении источник дохода, мы будем рады произвести перерасчет. Как вы думаете, указанные вами цифры могут быть увеличены? — Он выдержал паузу и завершил их телефонный разговор словами: — Мы были бы рады одобрить эту закладную, сумей вы доказать, что имеете регулярные денежные поступления в необходимом размере.

Остальные банки дали на ее обращение ответы, аналогичные по существу, но куда менее тактичные по форме. Типичный образец подобной отписки представлял собой текст из двух абзацев, причем в пункте втором непременно указывалось, что двадцать пять долларов, взысканные за рассмотрение ее вопроса, возврату не подлежат.

Не найдя никакого другого выхода, она обратилась в местную ипотечную компанию, где выказали полнейшее равнодушие к ее неспособности погасить задолженность: что их интересовало, так это само место ее проживания в Холлин Хиллз. Поначалу «Вирджинская Финансовая Корпорация» дала ей закладную под девять процентов, что, в сравнении с условиями Кредитного Союза, составляло увеличение на два процента, или пятьсот долларов.

Джуди приняла их условия: и обозначенные в бланках, и подразумевавшиеся, но не нашедшие отражения в документах. Было ясно, что они вовсе не рассчитывают на то, что она окажется в состоянии выплачивать ежемесячные взносы, а намерены, словно хищники, дожидаться первого проявления слабости. В случае задержки с погашением задолженности они имели право вынудить ее продать дом или, хуже того, лишить ее права выкупа заложенного имущества и получить тем самым прибыль гораздо большую, чем могли бы принести им исправно вносимые ежемесячные платежи.

Прекрасно понимая, что соглашение кабальное, что она может лишиться дома из-за простой просрочки платежа, Джуди подписала бумаги. И теперь ей было необходимо раздобыть где-то дополнительных пятьсот долларов в год.

Весной и зимой того, третьего года, она часто лежала ночами, не смыкая глаз и прислушиваясь к звукам, издаваемым домом: скрипу дерева, бульканью воды в трубах или шуму сливного бачка, раздававшемуся, когда Шейн пользовался туалетом. Неужели он опять слишком резко дернул за ручку и сорвал ее? В прошлом месяце починка обошлась в двадцать долларов, ровно в пятую часть запланированных расходов на дом. В тот сезон ей уже пришлось выложить триста долларов за ремонт электронасоса для отопительной системы, но выбора не было — не могли же они обойтись без тепла.

Все расходы так или иначе оборачивались для нее отсутствием выбора. Отсутствием альтернативы. Отсутствием какой-либо возможности избавиться от отвратительной бедности. Конверты, которые ей приходилось вскрывать, не содержали ничего, кроме просроченных счетов.

Звуки, прежде доставлявшие ей удовольствие, теперь вызывали совершенно иные чувства. Если в почтовый ящик падало письмо, то наверняка не приглашение, а очередное напоминание о задолженности. Настойчивый звонок в дверь извещал о приходе не гостей, а почтальона с заказным уведомлением о необходимости уплаты взносов. Трель телефона предвещала не болтовню с подругой, а нелицеприятный разговор с представителем кого-либо из кредиторов, предупреждающим о том, какие санкции будут применены к ней в случае неуплаты.

Решительно каждый звук напоминал о неотложных тратах. Дело могло кончиться обращением агентства по взысканию задолженностей в администрацию школы, при которой она была зарегистрирована, с решением суда о наложении ареста на средства должника, находящиеся в распоряжении третьих лиц, то есть на ее заработок, выплачивавшийся через бухгалтерию школы. После чего фарисействующее школьное начальство наверняка вычеркнет ее из своих списков и лишит еще одного источника поступлений.

Сам престижный район, где она жила, сделался молчаливым врагом, угнетавшим ее, пожалуй, не меньше, чем назойливые заимодавцы. Быть бедной нелегко и среди бедняков, но вдвойне тяжко и унизительно, когда все твои соседи богаты. Холлин Хиллз предназначался для удачливых, о чем она получала постоянные напоминания от Шейна.

— Джимми собирается на Рождество в Майами. Дэйв едет на каникулы в Аризону, — то и дело сообщал он. — А еще Дэйву подарили новый велик, с девятью скоростями. Классная штуковина, не то, что мое старье. А отец Майка только что купил «понтиак-файерберд». Они меня прокатили. Ну и машина — запросто делает восемьдесят миль. Нам на нашей старушке столько нипочем не выжать… Знаешь, а Джо всегда имеет карманные деньги и покупает, что ему вздумается. Его мама никогда не спрашивает: «А тебе это на самом деле нужно?» Ребята всю дорогу торчат в «Макдоналдсе». Я бы тоже не прочь бывать там с ними, хотя бы иногда.

Шейн особенно огорчился, когда ей пришлось выйти из ассоциации Холлин Хиллз и он не смог больше посещать бассейн. — Все ребята спрашивают, почему я не хожу на плавание, — без конца ворчал он. — Не понимаю, как ты могла так со мной поступить?

Становясь взрослее, Шейн острее переживал происходящее, хотя многие его обвинения оставались невысказанными. Джуди чувствовала, что сын на нее в обиде. А в мае на нее обрушилась новая беда.

— У нас неприятности, — сообщил, позвонив поздно вечером, доктор Норман. — Мне только что позвонили из полиции. Они задержали жильца из 2-Б за преднамеренное повреждение имущества и вандализм. Вам стоит подъехать на место, я уже там.

Двадцать минут спустя Джуди увидела, во что превратилась недвижимость, обошедшаяся ей в пятьдесят тысяч долларов. В доме царил полный разгром. Туалет, ванна, раковины — все было разбито вдребезги. Осколки стекла усыпали расколотый кафель. Злоумышленник привел в негодность все кухонные агрегаты: дверь холодильника оказалась сорвана, корпус микроволновой печи испещрили глубокие неровные трещины. Повсюду болтались вырванные из розеток провода. У четырех окон выломали даже рамы, у пятого уцелевшая створка болталась на одной петле. На стенах общей прихожей красовались бесформенные, похожие на огромные кляксы из тестов Роршака, мазки, сделанные красной краской. Ковер в спальне, старательно прожженный окурками, пропитался запахом спиртного — пустые бутылки валялись и в ванной, и в гостиной, и в кухонной раковине. Джуди стошнило. Она побежала в ванную, а вернувшись в гостиную застала пам Нормана, сокрушенно, словно не веря своим глазам, качавшего головой.

— Это каким надо быть мерзавцем, чтобы такое устроить? — негодовал он.

Джуди молчала; когда наконец собралась с силами и заговорила, голос ее звучал обреченно:

— Все бесполезно. Никакого толку.

Явившийся на следующий день представитель страховой компании подтвердил правоту ее слов, заявив, что весьма сочувствует, однако не может признать произошедшее страховым случаем. В полисе были предусмотрены все возможные природные катаклизмы — пожары, наводнения, торнадо, — но отнюдь не дикие выходки перебравших подростков.

Стоимость ремонта, по подсчетам доктора Нормана, составляла восемь тысяч долларов, и Джуди, разумеется, не могла внести свою половину. Ее партнер согласился оплатить все работы сам, с тем, чтобы она уступила ему причитающуюся ренту за следующие двенадцать месяцев. Таким образом получалось, что обошедшаяся в пятьдесят тысяч недвижимость целый год не будет приносить ей ни цента. Что низводило ее доходы до уровня, признаваемого в официальной статистике чертой бедности.

Больше всего ее тревожило, как сможет она на протяжении этого года содержать Шейна. Придется урезать его еще в чем-то, а он так сильно переживал из-за истории с плавательным бассейном! Не повлияет ли это на его чувства к ней? Джуди нуждалась в помощи, но понятия не имела, к кому за ней обратиться. К матери? Но с того времени, как та во второй раз вышла замуж, все их общение сводилось к поздравлениям с днем рождения да обмену открытками по праздникам. Даже узнав о разводе, мать не удосужилась ни приехать, ни хотя бы на словах предложить поддержку. А к внуку она и вовсе никогда не выказывала ни малейшего интереса.

В конце концов Джуди пришла к выводу, что несмотря на горькую обиду ей придется встретиться с Бобом.

— Привет, Боб, — с деланной бодростью произнесла она, когда секретарша соединила ее с бывшим мужем. — Как поживаешь?

— Спасибо, прекрасно, — так же бодро ответил он. — А ты? Что, есть проблемы с Шейном?

— Нет, учитывая обстоятельства, можно сказать, что с ним все хорошо.

— Мне бы хотелось видеться с ним почаще, да все никак не выходит.

— Я звоню, чтобы узнать, когда мы могли бы с тобой встретиться?

— Зачем? У тебя ко мне какое-то дело?

— Да, но, думаю, это не телефонный разговор.

— Глупости, я как раз предпочел бы обсудить все по телефону. Чего именно ты от меня хочешь? — Теперь его голос звучал настороженно.

— Нет, лучше все-таки поговорим при встрече.

— Да в чем дело, Джуди? — спросил он с уже почти нескрываемым раздражением.

Его упорное нежелание встречаться вызвало очередную вспышку гнева, с которым, как казалось Джуди, она сумела совладать, приняв решение набрать номер. Ее так и подмывало бросить трубку, но понимание того, что разговор или состоится сейчас, или не состоится вовсе, пересилило досаду и злость. Скрепя сердце, она принялась рассказывать о своих финансовых затруднениях и их воздействии на Шейна.

— Зачем ты все это говоришь, Джуди? — бесцеремонно оборвал ее Боб. — Денег по соглашению ты получила более чем достаточно, а если не сумела с толком ими распорядиться, так это уж не моя забота.

— Послушай, Боб, мне самой очень не хотелось просить тебя о помощи. Я пошла на это только из-за крайней нужды.

— По отношению к тебе у меня нет никаких юридических обязательств. Ты подписала полюбовное соглашение, и оно не подлежит пересмотру.

— А как насчет Шейна?

— Джуди, я не собираюсь обсуждать эту тему и прошу больше ни с чем подобным ко мне не обращаться. Ты меня поняла?

В трубке послышались гудки.

То, как обошелся с ней Боб, и его полное безразличие к сыну, ошеломили ее. Однако она злилась не только на бывшего мужа, но и на себя за то, что позвонила и позволила ему снова себя унизить.

Неделю спустя Джуди поднялась на четвертый этаж административного здания, где находились офисы Департамента Социального Обеспечения. Совсем недавно ей и в кошмарном сне не могло привидеться, что отчаянная нужда загонит ее в этот невзрачный коридор с потертым линолеумом на полу и грязновато-зелеными стенами. Но, располагая годовым доходом меньше десяти тысяч долларов, она имела право на получение продовольственных талонов, точно так же, как после шестидесяти пяти получит право на социальную пенсию. Во всяком случае так ей это представлялось.

— Куда обратиться за продовольственными талонами? — спросила Джуди чернокожего служащего с клипбордом.

— Для выдачи талонов особого места не предусмотрено. Очередь одна — тут и пособия по безработице, и детские субсидии, и компенсации… — Она физически чувствовала на себе его насмешливый взгляд. — А вы, леди, небось, думали, будто здесь специализированный магазин?

В тот день ей пришлось ждать в общей очереди с теми, кто обращался за всеми видами пособий — с отверженными и изгоями общества, — а потом еще и отвечать на въедливые вопросы клерка, явно задавшегося целью выведать всю ее подноготную. Но к этому времени она уже успела подавить в себе и гнев, и досаду: все эти чувства вытеснило другое, куда более сильное. Желание выжить.

А в июне Джуди оказалась в другой очереди, двигавшейся ничуть не быстрее. Накануне, отработав день, подменяя преподавателя в Вашингтоне, она, вместе с толпой служащих, спешивших покинуть город на уикэнд, вернулась домой после семи и, не желая заставлять Шейна ждать, решила отложить обычные покупки на завтра. О чем ей пришлось пожалеть: резкое потепление, возвещавшее о наступлении лета, всколыхнуло любителей проводить выходные за городом, и в субботнее утро магазин был битком набит покупателями, складывавшими в тележки садовые инструменты, дезинфицирующие средства и препараты, отпугивающие комаров.

Тележек не хватало, все десять кассовых аппаратов непрерывно позвякивали. Лишь спустя сорок пять минут Джуди начала выкладывать на движущуюся ленту у расчетного узла свои покупки — порошковое молоко, куриные крылышки, макароны, колбасу и невзрачные персики. Левой рукой она достала книжку продовольственных талонов.

— Вы хотите расплатиться этим? — буркнула молоденькая кассирша, разглядывая талоны.

Джуди, залившись краской, молча кивнула.

— Простите, но я их взять не могу. В моей кассе с них не будет сдачи. — Девушка сдвинула покупки Джуди в сторону, а потом добавила: — Попробуйте встать вон к той кассе. Она недавно открылась, там должны быть талоны мелкого достоинства.

Использование продовольственных талонов было связано со множеством унизительных ограничений, одно из которых заключалось в том, что сдачу с талонов могли давать только талонами и ни в коем случае не настоящими деньгами. Как ей объяснили, это правило было введено для того, чтобы лица, получающие дотацию, тратили ее именно на питание, а не на приобретение спиртных напитков. Принимая социальную помощь, Джуди тем самым соглашалась и со всеми связанными с ней обидными, но в принципе объяснимыми, логически оправданными условиями.

Джуди поспешила за другой тележкой и торопливо (пока сортировщица не успела отправить неоплаченные продукты обратно на полки, после чего их пришлось бы битый час заново собирать по всему огромному супермаркету), сложила туда свои покупки. Затем, отчаянно жалея о потерянном времени, которое могла бы провести с Шейном, она стала в еще одну длиннющую очередь.

Было уже одиннадцать часов. Очередь, в которой она заняла место, протянулась чуть ли не через весь магазин, от мясного прилавка в дальнем конце, мимо стеллажа со стиральными порошками до расчетного узла. Прошло минут двадцать, прежде чем пристроившаяся в хвосте Джуди поравнялась с полками, где стояли супы быстрого приготовления. И тут она услышала знакомый голос:

— Джуди, сто лет тебя не видела! Куда ты запропастилась?

Расстроенная потерей времени, погруженная в невеселые раздумья, Джуди только сейчас заметила катившую по направлению к ней свою тележку Сьюзен Симпсон. Отворачиваться, делая вид будто она ищет что-то на полках, а этот прием нередко помогал ей избегать нежелательных встреч и разговоров с любившими совать нос в чужие дела бывшими подругами, было уже поздно.

— Ты не против, если я проскочу перед тобой? — тараторила Сьюзен. — Майк с Аланом дожидаются в машине, а мне нужно прикупить кое-что на уикэнд. Ты, как я вижу, тоже… — Она окинула взглядом содержимое тележки Джуди и, не договорив, ловко пристроилась перед ней. Этот маневр позволил ей избежать спора с другими покупателями, неизбежно случившегося бы, попробуй Сьюзен влезть в очередь позади подруги. — Шейн с тобой?

Джуди покачала головой, отчаянно пытаясь сообразить, как скрыть от знакомой, что она расплачивается талонами. Как назло, ничего не приходило в голову. Выйти из очереди, когда до кассы осталось не так уж далеко, было бы откровенной глупостью, даже найдись у нее благовидный предлог. Чтобы снова добраться до этого места, потребуется еще час, а дома ее дожидается Шейн. Она попала в ловушку и единственную надежду возлагала на то, что муж и сын ждут Сьюзен в машине, а значит, та едва ли надолго задержится в магазине. Если повезет, то отойдет от кассы прежде, чем Джуди достанет свои проклятые талоны.

— Жаль, — продолжала между тем Сьюзен, — Майк-то со мной, так что мальчишкам выдался бы отличный случай поболтать. — Очередь продвинулась вперед на дюйм. — Майк только вчера говорил, как скучают по Шейну все ребята из спортивного клуба. У него были прекрасные результаты в баттерфляе, верно?

Сьюзен тарахтела без умолку, словно решила болтовней расплатиться за предоставленную возможность влезть без очереди. Разговор расстраивал Джуди, и чем дальше, тем больше. Сьюзен не только рассказывала, но и задавала неудобные вопросы, на которые приходилось давать хотя бы уклончивые ответы. Что было не так-то просто и не позволяло Джуди сосредоточиться на поисках выхода из затруднительного положения. Очередь, между тем, неумолимо продвигалась.

Наконец, тридцать минут спустя, Джуди начала выкладывать отобранный товар из тележки. Сьюзен уже расплатилась за свои покупки, как заметила Джуди, двумя новенькими, хрустящими двадцатками.

Теперь она укладывала купленное, но все еще оставалась в пределах слышимости.

Джуди медлила. Свои покупки она вынимала с рассчитанной неторопливостью, подолгу осматривая каждый продукт под каким-либо предлогом, — проверила, не вышел ли у молока срок годности, свежа ли колбаса, не мало ли взято макарон и не подгнили ли персики. Кассирша подсчитала общий итог мгновенно:

— С вас пятнадцать долларов девяносто центов, мэм.

— Спасибо… — Джуди застыла, не осмеливаясь достать талоны, пока не ушла Сьюзен. — Будьте добры, пересчитайте еще раз. Мне кажется, вы забыли взять с меня за макароны.

На просмотр кассовой ленты девушке потребовалось всего несколько секунд. — Вот, — пробормотала она себе под нос, — здесь тридцать семь центов… — и, уже обращаясь к Джуди, заявила: — Нет, все правильно. С вас пятнадцать девяносто.

Сьюзен возилась с пластиковым пакетом, куда хотела положить яблоки. Целлофановые бока слиплись, и она яростно пыталась разлепить их, растирая между большим и указательным пальцами.

— А про молоко вы не забыли? — спросила Джуди кассиршу. — Я совершенно уверена, что-то вы упустили.

— Нет, мэм. Как раз молоко посчитала первым.

Джуди достала кошелек и со вздохом принялась рассматривать его содержимое.

— Извините, что я тороплю вас, мэм, — промолвила кассирша. — Но сегодня суббота, столько народу… Нельзя ли побыстрее?

Сьюзен закончила укладывать покупки, помахала на прощание рукой и направилась к выходу.

Почувствовав себя в безопасности, Джуди облегченно вздохнула и весьма любезно ответила:

— Прошу прощения, мисс. Вот, пожалуйста, — она протянула две книжечки, десятидолларовую и пятидолларовую. По правилам отрывать купоны полагалось служащему магазина, а покупатель был обязан предъявлять вместе с ними удостоверение личности.

— Что это вы мне даете?

— Продовольственные талоны. У меня больше ничего нет, — тихонько ответила Джуди.

— Не знаю, что с ними делать, — пробормотала девушка. — Я новенькая, только недавно начала работать с наличными. — Эй, Джин! — крикнула она, повысив голос, чтобы перекрыть шум девяти кассовых аппаратов. — Джин, эта леди говорит, что у нее только продовольственные талоны. Как мне быть?

— Знаю, знаю, — еще громче закричала в ответ Джин. — Она подходила ко мне: это я ее к тебе и послала. У меня не было сдачи в талонах. Проверь свою кассу, может, у тебя найдется?

Сьюзен уже подошла к автоматически распахнувшейся, готовой выпустить ее двери, но неожиданно задержалась на пороге, потом сделала несколько шагов назад, к только что оставленному прилавку и застыла там как вкопанная.

Джуди увидела, что Сьюзен смотрит на нее. Ей казалось, что на нее глазеет весь супермаркет. Прервать громкий диалог кассирш не имелось ни малейшей возможности. Лицо ее залилось краской, руки вспотели.

— Да я не знаю, какие они с виду, эти талоны.

— Смешные такие, похожи на деньги, но поменьше настоящих. Десятки красные, пятерки коричневые, а которые по доллару, те зеленые. Взгляни, есть у тебя такие?

— Нет, ничего похожего, — донеслось в ответ.

— Сирин, как у тебя насчет талонов? — крикнула на весь магазин кассирша постарше, — тут у четвертой кассы стоит женщина, которая может расплатиться только этими фантиками.

Джуди показалось, что она услышала, как со щелчком выдвинулся денежный ящик очередной кассы.

— У меня пусто, — послышалось спустя мгновение.

— Эй, а в пятой кассе! Продовольственных талонов не найдется?

Казалось, этой перекличке не будет конца. Четыре кассы прекратили работу, в очередях слышался ропот, но на этом злоключения Джуди не закончились. Она увидела, как кассирша по имени Джина поднялась с места и направилась к микрофону.

— Внимание, — голос из динамика прогрохотал по всему супермаркету. — Если у кого-то из кассиров есть продуктовые талоны долларового достоинства, прошу принести их к стойке номер четыре. Здесь покупательнице не можем отсчитать сдачу.

Теперь Джуди получила такую рекламу, что точно оказалась в центре внимания. Все глаза обратились к ней, в том числе и глаза Сьюзен. Посматривали на нее с отстраненным любопытством, а стоявшие в очереди неподалеку даже подались назад, чтобы, избави Бог, не оказаться замаранными соприкосновением с бедностью.

Сердце Джуди колотилось так, что ей казалось, будто этот стук даже громче, чем слова кассирши. Так, словно готово было вот-вот выскочить из груди. Все лица, включая и лицо Сьюзен, слились для нее в одно, все звуки — в общий невнятный гул.

В этот миг у нее было только одно желание — убежать отсюда, скрыться от этого кошмара, в который превратилась вся ее жизнь. Оставив покупки на прилавке, нетвердо переставляя ноги, она направилась к выходу и не остановилась, даже услышав растерянный голос новенькой кассирши:

— Мэм, так нужны вам в конце концов эти продукты или нет? — Протянутых ей талонов на сумму четыре доллара и десять центов Джуди попросту не заметила.

Но выйти за дверь было легче, чем забыть о пережитом позоре. Что ей действительно было нужно, так это самоуважение, а его не купишь на продовольственные талоны.

В ту ночь она не прислушивалась к звучанию дома, а терзалась одной-единственной мыслью: как защитить себя и Шейна? На сей раз у нее просто не было права на неверное решение, не было права снова загнать себя в тупик. Следовало поторопиться, пока еще есть энергия и здоровье, ведь ей уже тридцать три. Даже если она встретит кого-нибудь и устроит свою личную жизнь, это отнюдь не панацея. Джуди хорошо усвоила, что замужество вовсе не гарантирует уверенности в завтрашнем дне. Рассчитывать можно только на себя.

У нее имелся сертификат учительницы начальной школы, но о постоянной работе не приходилось и мечтать. Школьные власти не только не нанимали новых преподавателей, но и сокращали существующий штат. Подменная работа с почасовой оплатой не сулила никаких перспектив — так можно всю жизнь трудиться за гроши. Значит, надо переучиваться, получать новую профессию. Но какую? Какая специальность избавит ее от унизительного страха перед неоплаченными счетами и поможет вернуть самоуважение? Какая работа обеспечит доход, позволяющий побаловать Шейна, может быть, даже потакать его капризам, а не отказывать в самых пустяковых просьбах и постоянно видеть на лице мальчика обиду?

Ей нужны серьезные знания, такие, чтобы не приходилось выслушивать то здесь, то там фразу, приучившую не одно поколение женщин к молчаливой зависимости: «Позвольте, я вам растолкую…» Знания, которые позволят ей обрести уверенность в правильности собственных суждений, а если без совета все же не обойтись, то дадут возможность проанализировать этот совет и оценить по достоинству. Она хотела, чтобы ошибки, проистекающие от некомпетентности, — такие, как подписание злосчастного соглашения о разводе, — не повторялись никогда в ее жизни. И еще хотела научиться руководствоваться во всем разумом, а не сердечными порывами. Возможно, когда-нибудь она еще сможет полюбить, но сделает все, чтобы не попасть в зависимость от мужчины. С легковерием и наивностью покончено навсегда!

Но какую бы карьеру она ни избрала, ее придется начинать с нуля.

И тут она вспомнила встречу с миссис Бельмонт, случившуюся во время ее учебы на последнем курсе в Суортмор. Эта сцена предстала перед ее мысленным взором отчетливо, словно все произошло вчера. Ей снова двадцать один, и она одна из очень немногих девушек, которым посчастливилось оказаться принятыми на юридический факультет Джорджтаунского университета. Окрыленная собственным успехом, Джуди сама напросилась на разговор с этой леди, одной из первых женщин в штате, ставшей известным юристом и достигшей положения партнера в престижной фирме.

Сумерки уже изгнали из углового, с огромными, во всю стену, окнами, офиса остатки естественного освещения, когда погруженная в деловые бумаги миссис Бельмонт жестом пригласила Джуди сесть. Гладко причесанная худощавая матрона с жемчужными бусами на шее работала при ярком свете сразу двух металлических настольных ламп.

— Чем могу служить? — Джуди показалось, что резкий голос миссис Бельмонт отразился эхом от лежавших на столе папок. Прямой вопрос требовал от девушки столь же прямого ответа.

— Этой осенью я собираюсь приступить к занятиям в Джорджтауне, в Юридическом Центре… — начала она.

— Очень хорошо, — промолвила женщина за столом, оторвавшись от своих папок и полностью сосредоточившись на посетительнице. — Но насколько вы этого хотите?

Решив, что миссис Бельмонт не совсем поняла ее, Джуди уточнила:

— Меня туда уже приняли.

— Понятно, но я спросила вас не о том. Меня интересует, насколько сильно ваше желание стать юристом.

— Ну, конечно же, я этого хочу…

— Само собой — хотите, но чем вы готовы ради этого пожертвовать?

— Вы хотите спросить, насколько серьезно настроена я работать в следующие три года, чтобы стать хорошим юристом?

— Нет, вовсе нет. Раз вы сумели подготовиться и уже приняты, то наверняка намерены отнестись к ней серьезно. Это понятно. Я говорю о том, что начнется после окончания учебы. Сдача квалификационных экзаменов — это только начало. — Она помолчала и снова повторила уже звучавший вопрос: — Итак, чем вы готовы пожертвовать, чтобы стать юристом?

Видимо, чтобы их разговор приобрел более доверительный характер, миссис Бельмонт пересела в одно из кресел, предназначенных для клиентов, и взглянула Джуди прямо в глаза.

— Готовы ли вы отказаться от роскоши иметь близких друзей? Друзья, знаете ли, требуют к себе постоянного внимания. На них уходит уйма времени, а время необходимо для постоянного профессионального совершенствования… Готовы ли вы всегда подчинять личные планы интересам дела? Отказаться от планируемых отпусков, от дней рождения, от возможности отмечать в кругу семьи День Благодарения или Рождество?

— Но вы живете не так!

— Не так? Вы, Джуди, ослеплены моей известностью в юридических кругах, этим офисом и тому подобным. Но это все внешнее: вы ведь не можете видеть, от чего мне пришлось отказаться. На этом пути я не раз становилась перед нелегким выбором. У меня нет детей. А хоть бы и были! Какая из меня мать? Что бы я могла дать малышам? Домой добираюсь за полночь, вконец выбившись из сил. У меня не остается времени ни на что личное.

— Но ведь вы замужем! — возразила Джуди, читавшая об адвокатской семье Бельмонтов.

— Да, но мой муж занят ничуть не меньше меня. Даже больше. Мы — коллеги: он понимает и разделяет мою приверженность работе. Не будь этого, не было бы и нашего брака. Но я отдаю себе отчет в том, что моей заслуги здесь нет — просто он редкостное исключение. В подавляющем большинстве мужчины желают, чтобы жены уделяли им внимание. А от женщины юридическая практика требует полной самоотдачи. Поймите, Джуди, в юриспруденции господствуют мужчины. Эта профессия — нечто вроде закрытого мужского клуба, и чтобы попасть туда, чтобы преодолеть предрассудки и предубеждения, вам придется работать вдвое упорнее и результативнее любого из них.

Время было довольно позднее. Уборщики, а уборка проводилась в девять вечера, уже успели заглянуть в офис.

Миссис Бельмонт выдержала паузу и, как подобает опытному адвокату, каким она заслуженно слыла, подвела итог сказанному ранее:

— Итак, юриспруденция для женщины — это не просто работа, а особый образ жизни. Я пожертвовала для этого очень многим. Готовы ли вы сделать то же самое?

Тогда Джуди решила, что жизнь, полная жертвенного самоограничения, не для нее, и выбрала преподавание как профессию, вполне совместимую с полноценной, счастливой семейной жизнью.

Бессонная ночь, проведенная в воспоминаниях и размышлениях, не прошла даром: когда в спальню стал проникать утренний свет, Джуди приняла твердое, окончательное решение. То самое, которое не решилась принять тринадцать лет назад. То самое, которое даст ей и доход, и уверенность в себе — и знания, без которых невозможно ни то, ни другое. Она сумеет защитить и себя, и сына без помощи Боба. Она не допустит, чтобы развод порушил их жизнь.

— Да, — промолвила Джуди, словно спустя годы, отвечая на давний вопрос миссис Бельмонт. — Я действительно хочу стать юристом. И ради этого готова на любые жертвы.

Глава 3

Однако позвонив по телефону в Юридический Центр Джорджтауна, Джуди услышала не совсем то, на что рассчитывала.

— Когда, говорите, вас приняли? Тринадцать лет назад? Да, вообще-то у нас сохраняются документы за этот период, но вам, наверное, следует обратиться в архив. Я соединю.

Вместо женского голоса в трубке зазвучал мужской:

— Дэвис слушает.

— Меня приняли на обучение тринадцать лет назад. Не будете ли любезны сказать, что мне следует сделать, чтобы приступить к занятиям?

— Подайте заявление, как шесть тысяч девятьсот других претендентов.

— Но меня ведь уже зачислили!

— Вы полагаете, мы резервируем места пожизненно? Вы хоть понимаете, как давно это было? Можно сказать, что по вашему делу истекла исковая давность, — архивный работник хмыкнул, видимо довольный своим юридическим остроумием. — Вам, наверное, невдомек, какую конкуренцию нужно выдержать, чтобы попасть в Джорджтаун сейчас? — Не дожидаясь ответа на свои сугубо риторические вопросы, он продолжил: — Речь идет о возможности обучения в одной из пяти наиболее авторитетных юридических школ страны. Позвольте проинформировать вас, что в прошлом году при шести тысячах девятистах поданных заявлениях мы приняли только пятьсот человек. Одного из тринадцати! — с нажимом добавил клерк, чувствовавший себя уверенно на твердой почве статистики. — Двести пятьдесят обращений были отклонены сразу. На первой странице заявления о приеме должны быть указаны ваши результаты по тестам «Джи Пи Эй» и «ЛСАТ». Без 3,4 балла «Джи Пи Эй» и 600 баллов «ЛСАТ» вы зря потратитесь на пересылку документов.

— А предоставляете ли вы льготы по жизненным обстоятельствам?

— Безусловно. Пункт второй бланка заявления так и озаглавлен «Особые обстоятельства». Вы можете отметить все, что, по вашему мнению, следует знать приемной комиссии. Но имейте в виду: этот раздел принимается во внимание только, если вы соответствуете объективным критериям, отраженным в первом приложении. В противном случае никто не удосужится даже перевернуть страницу, чтобы вникнуть в ваши проблемы. Но не могли же вы серьезно рассчитывать попасть к нам лишь на основании того, что были приняты в незапамятные времена.

— А нельзя ли назначить персональное интервью для разъяснения особенностей моей ситуации? — невозмутимо поинтересовалась она.

— Вы имеете право на информационное интервью. Но оно предназначено для того, чтобы вы получали информацию, а не давали ее.

— Тот факт, что я уже была принята к вам, имеет какое-нибудь значение?

— Он может быть воспринят только как исторический курьез.

— А если я разведена и имею на иждивении ребенка?

— Такие сведения подпадают под графу «Особые обстоятельства». Но, боюсь, я не слишком доходчиво разъяснил вам условия. Если ваш «Джи Пи Эй» составляет 3,0 а «ЛСАТ» всего 500, то получи вы «Медаль Чести» из рук самого Рональда Рейгана и проработай пять лет с матерью Терезой, это все равно вам не поможет. Вы к нам не поступите. Подобные факторы имеют значение, только если вы выдержали первый раунд… Ну что, нужен вам бланк заявления? — спросил он, выдержав паузу, словно оценивая, насколько сумел деморализовать ее своим рассказом.

— Разумеется, — Джуди не помышляла об отказе и ответила твердо, хотя за уверенным тоном таилось беспокойство. Возвращение в Джорджтаун обещало обернуться нелегким делом. А она-то надеялась, что будет принята автоматически, стоит только подать заявление.

Одновременно перед ней встала и другая проблема — следует ли говорить Шейну о своем намерении поступить в Джорджтаун и связанными с этим сложностями, вроде пересдачи «ЛСАТ»? Или не следует обременять мальчика еще и своими заботами. Она всячески пыталась скрыть от него сложность их финансового положения и не хотела, чтобы на нем отразились ее переживания и тревоги, связанные с поступлением. За последний год Шейн ни разу даже не упомянул об отце, словно отказав ему в праве на существование, тем самым перестал быть брошенным. Однако обида оставалась внутри и сказывалась на его поведении. Мальчик стал раздражительным, с ним трудно было общаться. Ведомости с оценками, которые присылали из школы Джуди на подпись, указывали на ухудшение успеваемости. «В конце концов, — решила она, — у Шейна достаточно своих забот. Лучше рассказать ему о Джорджтауне, когда все будет в порядке».

Джуди обращалась и в другие юридические учебные заведения, однако на самом деле стремилась именно в Джорджтаун. Поступить туда было так сложно именно потому, что высокий престиж заведения гарантировал выпускникам хорошее трудоустройство. Хорошо закончив учебу, она могла бы рассчитывать на работу в одной из ведущих фирм страны и занять положение, которое позволило бы быстро восполнить потерянные тринадцать лет.

Днем она по-прежнему работала подменной учительницей, а по ночам, когда Шейн спал, готовилась к сдаче «ЛСАТ». За прошедшие годы тест изменился — стал компьютеризированным и основной акцент теперь делался на скорость ответов: чтобы уложиться вовремя, требовалось отвечать автоматически, не задумываясь. К тому же пришлось осваивать новый раздел — математический.

Четыре месяца спустя она сидела в одном из четырех лекционных залов Джорджтауна, выделенных для проведения теста и битком набитых абитуриентами, которые были моложе ее почти на целое поколение. Юноша, сидевший рядом с ней, положил перед собой секундомер. Девушка на соседнем месте извлекла из красного пенала и выложила по правую руку от себя пять заточенных карандашей. В двух рядах впереди молодой человек перевел стрелки на своих часах, чтобы они указывали точно то же время, что и часы на стене аудитории. Джуди предстояло состязаться не просто с одаренностью и знаниями, а с самой молодостью, которой всегда сопутствуют живость мышления и быстрота реакции. От осознания этого ее бросило в дрожь: взгляд заметался по аудитории, перескакивая с одного соперника на другого. Юноша проверил свой секундомер. Девушка взяла карандаш в правую руку, придерживая левой уголок лежавшего перед ней экзаменационного буклета.

Усилием воли Джуди выбросила всех этих людей из головы, сказав себе, что на ее стороне усердие, решимость и целеустремленность. Это должно уравнять их шансы.

— Начали, — объявил с кафедры ответственный за проведение теста. — Время пошло.

Узнав, что со следующей осени мать будет учиться на юриста, Шейн отнюдь не пришел в восторг. Сообщение было выслушано после обеда, когда он очищал тарелки от остатков макарон, а Джуди упорно соскребала со стен кастрюльки прилипший тертый сыр. В свои почти тринадцать лет Шейн уступал матери ростом лишь на полголовы. Его песочные волосы были пострижены лесенкой, как и у большинства сверстников.

— Шейн, у меня хорошая новость, — сказала она и, выдержав паузу, добавила, — к тому же не одна.

— Ты хочешь сказать, что есть и плохая, — отозвался он в обычной насмешливой манере, — и намерена спросить, какую из них я предпочту услышать первой?

— А вот и нет. Сегодня все новости хорошие. Хочешь послушать?

— А как же?

Джуди отправила так и не вычищенную кастрюлю в раковину, уселась и жестом предложила сыну последовать ее примеру. Что он и сделал, опершись ладонями о столешницу и откинувшись назад так, что стул балансировал на двух ножках.

— Первое и главное — осенью я, как и ты, пойду в школу. Меня приняли в Джорджтаун в Вашингтоне. Я поступила туда давно, еще до твоего рождения, а теперь вот решила возобновить учебу. И еще — мы переезжаем на совершенно новое место — в Кристалл Сити. Оттуда до места учебы всего пятнадцать минут на метро, и мне не придется каждый день тратить на дорогу по два часа. Мы сможем больше времени проводить вместе.

Джуди всматривалась в лицо сына, стараясь угадать, как будут восприняты ее слова. Вроде бы она преподнесла новость как следует, но признаков радости мальчик не выказывал.

— Там высоченные дома, сплошь стеклянные, — торопливо продолжила она, — и в каждом имеется бассейн. Парков — ты ведь любишь парки — полно, они тянутся до самого Потомака. Есть свой супермаркет, и не чета здешнему. Настоящий маленький город, построенный с нуля. Там все будут новенькие, как и мы с тобой.

— И, по-твоему, это хорошая новость? — задумчиво спросил он, переваривая информацию.

— По-моему, да. Через три года я стану адвокатом. Джорджтаун — одна из самых престижных юридических школ в стране, и, если дело у меня заладится, у нас все изменится к лучшему. Мы сможем жить, как прежде.

— А что плохого в том, как мы живем сейчас? Мне вовсе неохота никуда отсюда переезжать. Здесь мой дом, здесь все мои друзья. Ты не имеешь права так со мной поступать!

Джуди потянулась к сыну, желая успокоить его. Мальчик отдернулся, но она предпочла сделать вид, будто этого не заметила. До сих пор она, несмотря на вынужденную экономию, усердно скрывала от него плачевность их финансового положения. Возможно, как думалось ей сейчас, слишком усердно. Изменить прошлое было не в ее силах, но теперь пришло время взглянуть в глаза действительности.

— Шейн, мы больше не можем позволить себе содержать этот дом. Ты ведь знаешь, с ним сплошные расходы: то отопление забарахлит, то трубы засорятся, и за все надо платить. Даже не поступи я учиться, нам пришлось бы отсюда съехать: такие траты не по нашему карману.

— Этот дом подарил мне отец, — упрямо проворчал Шейн. — Отдал бесплатно. Он хотел, чтобы дом достался мне, — так и сказал. — Мальчик припомнил слова отца, словно они были произнесены на прошлой неделе.

— Может быть, сам дом и достался нам бесплатно, но, чтобы сохранить его, надо платить за содержание и ремонт. Добавь к этому налоги, страховку, выплаты по закладной — расходы немалые, и они постоянно растут.

— Ты все равно могла бы сохранить дом, если бы хотела. Если бы он хоть что-то для тебя значил. Но тебе охота перебраться поближе к твоему факультету.

— Послушай, Шейн, — Джуди решила попробовать объяснить ему ситуацию так, чтобы было понятнее. — Ты наверное заметил, что мы экономим на еде. И одежду покупаем только в сэконд-хэнде. И учительствовать мне пришлось, чтобы…

— Ты работаешь, потому что тебе так нравится, — оборвал ее Шейн.

— Нет, это неправда, — мягко возразила Джуди. — Нам очень нужны деньги, Шейн. Последние несколько лет были нелегкими для нас обоих, и тебе, и мне пришлось от многого отказаться. Ты оставил бассейн…

— Я не хочу, чтобы ты училась, — выпалил он, глядя куда-то в пространство. — Хочу, чтобы у меня была настоящая мама, как у Джимми и Дэвида. Мама, которая обо мне заботится.

— Шейн, у меня нет выбора. Я должна работать, чтобы мы могли прокормиться.

— Ничего подобного! Ты работаешь, чтобы пореже бывать со мной.

— Что за вздор! Ты ведь сам знаешь, что это неправда.

— Ничего я такого не знаю. Знаю только, что ты плохая мама! Тебе на меня наплевать! Я тебя ненавижу!

Она проигнорировала это восклицание и попыталась урезонить мальчика.

— Шейн, меня не будет дома только в то время, когда ты все равно в школе. К концу твоих занятий закончатся и мои. Мы сможем проводить вместе больше времени, чем когда я работала учительницей. А всего через три коротких года — ты и не заметишь, как они пролетят — я стану адвокатом. Это единственный способ обеспечить наше будущее.

— Ты имеешь в виду свое будущее. Почему бы тебе не сказать правду. Ты собираешься бросить меня, как отец. Он тоже обещал, что у нас с ним все останется по-прежнему, а что вышло? Я уже три года его в глаза не видел. — Он отвернулся, вернулся к раковине и принялся оттирать давно уже чистую тарелку.

— Что ты, Шейн, я никогда тебя не брошу. У нас с тобой точно ничего не изменится, а если изменится, то только к лучшему. Того, как обошелся с тобой… с нами обоими твой отец, я изменить не в силах, но сама никогда не совершу ничего подобного. Ты — все, что у меня есть, я только ради тебя и живу. И учиться решила ради того, чтобы наша с тобой жизнь стала лучше.

— Неправда! Ты обманываешь меня, точь-в-точь, как отец!

Джуди до слез, до боли хотелось утешить сына. Теперь она понимала, что недооценила глубину раны, нанесенной мальчику Бобом. Если он и молчал в течение целого года, то вовсе не потому, что забыл отца. Шейн просто скрывал свои переживания, загнав их вглубь, но время не залечило обиду, и теперь она давала о себе знать, не позволяя сыну воспринять ее логику и поверить в ее искренность.

Подойдя к Шейну, обняв его и попытавшись повернуть к себе лицом, Джуди почувствовала, как напряглось его тело. Мальчик резко вывернулся из ее объятий и нарочно — было очевидно, что это сделано нарочно — уронил на пол тарелку из веджвудского фарфора. Семейная реликвия разбилась вдребезги, а он повернулся к ней и вызывающе прокричал:

— Ты все равно меня бросишь! Ну и бросай сейчас, нечего тянуть!

С этими словами Шейн вылетел из кухни. Джуди услышала, как хлопнула наружная дверь, а потом все стихло.

«Он вернется, — убеждала себя она, собирая с пола осколки. — Ему просто нужно время остыть и поразмыслить. Вот успокоится, и все поймет».

Во вторую пятницу июля Джуди занималась поисками квартиры в Кристалл Сити и вернулась домой около семи. Шейна не было. И о том, что он вообще заглядывал домой, свидетельствовал лишь почему-то валявшийся в прихожей синий нейлоновый рюкзачок. Газон не был подстрижен, а ведь Шейн гордился тем, что ему доверяли такую ответственную работу, и старательно выполнял ее перед каждым уикэндом. Сейчас неровный зеленый бордюр придавал дому запущенный вид.

Подавив беспокойство, Джуди занялась мелкими домашними делами — отнесла рюкзачок Шейна в его комнату, приготовила гамбургеры и салат. Затем она включила телевизор, радуясь тому, что в этом пустом доме можно хоть на что-то отвлечься.

В восемь тридцать ей пришлось включить освещение над крыльцом — быстро темнело. Сын по-прежнему не появлялся. Он зарабатывал карманные деньги, помогая садовнику, но, судя по рюкзаку, заглянул после работы домой и ушел снова. Только вот куда? Ясно, что не на работу — час-то уже слишком поздний.

Осмотрев рюкзачок, она нашла в кармане потрепанную тетрадку Шейна, где неустоявшимся подростковым почерком были записаны адреса и телефоны его приятелей и садовника, у которого Шейн работал. Джуди прекрасно понимала, что смертельно обидит сына, если воспользуется этой сугубо личной информацией, а потому выждала еще полчаса и лишь тогда начала обзванивать всех по списку.

Жена мистера Армака позвала к телефону своего мужа, сообщившего, что Шейн у него был, и ушел в четыре тридцать, как и всегда по пятницам.

— Что-нибудь случилось? — полюбопытствовал садовник. — В понедельник-то мне его ждать?

— Конечно, — заверила Джуди.

Ее звонки Джимми, Дэйву и Симпсону лишь усугубили тревогу. Все отвечали: Шейн в тот вечер ни к кому из них не заходил, и где он может быть, никто не имел представления.

Джимми добавил, что не видел Шейна уже три недели, с начала каникул.

Что-то случилось! Что-то — ужасное! В десять часов вечера Джуди вышла из дома, долго вглядывалась во тьму и прислушивалась, надеясь, что вот-вот в тишине раздадутся его быстрые, легкие шаги, а вернувшись, поспешила наверх, в спальню, где снова принялась рыться в рюкзачке. Там нашелся бумажник Шейна, а в нем ученический билет. Значит, мальчик пропал, не имея при себе единственного удостоверения личности.

А вдруг его сбила машина? Несмотря на бесконечные предостережения, он все время бегал по проезжей части. Вдруг он без сознания, и никто не может даже узнать его имени? Никто не может связаться с ней!

Джуди принялась обзванивать больницы — начала с Александрийского госпиталя, потом позвонила в Джевверсон, в Фэрфакс и даже в Национальную Ортопедическую клинику в Арлингтоне. — Нет, мэм, — отвечали ей повсюду. — Мальчика с такими приметами сегодня «скорая» не привозила. — Когда она звонила уже по третьему кругу, служительница одного из справочных отделений спокойно, словно речь шла о чем-то само собой разумеющемся, посоветовала обратиться в полицию.

Со звонком в полицию Джуди тянула до двух часов ночи, а когда решилась наконец набрать номер, ее оборвали на полуслове: — Ничем не можем вам помочь. Это дежурная часть. Обратитесь в отдел розыска.

С нужным отделом ее соединили через два коммутатора, и всякий раз с предварительными расспросами. Почему они вели себя с ней таким образом? Неужели до исчезновения ребенка никому нет дела? Прежде чем удалось поговорить с нужным служащим, она едва не впала в панику от отчаяния.

Правда, когда звонок приняли, патрульной машине потребовалось всего несколько минут, чтобы оказаться у дверей ее дома. Полицейский офицер представился сотрудником розыскного отдела и принялся задавать неизбежные рутинные вопросы.

— Вы в разводе? Пожалуйста, сообщите имя, адрес и номер телефона его отца. Так, хорошо… Будьте добры, адреса и телефоны друзей. Есть у вас фотография сына, желательно недавняя? Опишите его как можно подробнее. — Въедливые вопросы усугубляли ее страхи. — Можете ли вы назвать какие-нибудь особые приметы — родинки, шрамы? Были ли у вашего ребенка проблемы с полицией? Согласны ли вы внести его имя в компьютерный файл ФБР, где хранятся сведения обо всех детях, пропавших в Соединенных Штатах?

Она дала письменное согласие на досмотр комнаты Шейна. По словам полицейского, это могло дать ключ к розыску, но Джуди несколько удивилась, увидев, как офицер выпотрошил тумбочку Шейна, выдавил из тюбика бирюзовую зубную пасту, открыл незаконченную пачку тетрациклина и расковырял каждую гранулу, присматриваясь к красным и черным крупинкам.

— Он не наркоман! — неожиданно для себя услышала Джуди свой голос. Она пыталась защитить отсутствующего сына.

— Вот номер сотрудника, который займется вашим делом и будет держать с вами связь, — сказал на прощание полицейский, закрыл свой черный блокнот и вручил ей карточку.

Ту ночь Джуди провела у телефона, даже не сняв уличной одежды. У нее просто не было сил переодеться. Но первый звонок раздался только через пятьдесят три часа. Звонил мистер Армак, интересовавшийся, придет ли сегодня Шейн. — Нет, — ответила она и, ничего не объяснив, повесила трубку. Оказывается, уже настал понедельник.

По телефону, оставленному полицейским, Джуди позвонила в девять утра, потом в час дня, и оба раза услышала один и тот же краткий ответ: — Никаких новостей нет. — Когда она набрала номер в третий раз, служащий на том конце провода узнал ее голос и сказал: — А вам известно, что детективу Мелону приходится каждый месяц вести пару сотен дел сбежавших из дому подростков? Как только ему будет что сообщить, он сам с вами свяжется.

Но связался с ней вовсе не Мелон. В восемь вечера позвонил человек, голос которого не был ей знаком.

— Миссис Крюгер? С вами говорит доктор Боулинг, консультант районного Альтернативного Дома. Полиция графства Фэрфакс доставила к нам мальчика, утверждающего, что он ваш сын. Две ночи он ночевал на скамейках в парке Старого Города, что в Александрии, а когда похолодало, стал искать кров. Александрийская полиция доставила его в Фэрфакс, в приемник для бездомных детей. Там его опросили, а потом препроводили к нам. Нашему сотруднику мальчик заявил, что его дом продан и ему негде жить… — голос Боулинга звучал невыразительно, словно он зачитывал сведения с листа.

— С ним все в порядке? — перебила его Джуди.

— Да, насколько это возможно после двух ночей на улице, — холодно ответил Боулинг и снова заговорил с официальным безразличием. — Он выразил желание вернуться домой с вами. Наш Альтернативный Дом представляет собой приют на восемь коек, его содержит Департамент социального обеспечения. Мы находимся на Тайсон Корнер. Прошу вас подъехать, когда вам будет удобно. Но имейте в виду, — продолжил он, когда Джуди уже готова была бежать к машине, — бегство из дома — дело серьезное. Полиция может поставить вашего ребенка на учет как малолетнего правонарушителя.

Но все, что ее по-настоящему волновало, Джуди услышала до этого юридического постскриптума. Шейн был жив и хотел вернуться домой! Остальное не имело значения.

Меньше чем за двадцать минут она доехала до угла Гэллоуз Роуд и 28-й улицы, где, неподалеку от сверкающего торгового центра, обнаружила неказистый, обшитый белыми досками двухэтажный дом.

Шейн сидел на матрасе в комнате, где стояли четыре койки, но никого, кроме него, не было. Грязный, со спутанными волосами и припухшими, ввалившимися от недостатка сна глазами, он почти не обратил внимания на ее появление, но когда Джуди подошла к нему и молча погладила по голове, судорожно обхватил мать руками и зарыдал. Очень долго они не разжимали объятий.

Как и в другую июльскую ночь, почти три года назад, она взяла его руку в свою, но повела не на луг со светлячками, а вниз по лестнице, на крыльцо и прочь из этого дома.

О случившемся ни он, ни она не говорили, но с тех пор в их отношениях произошли некоторые изменения. Чувство вины заставляло Джуди беспрерывно пересыпать свою речь извинениями, они срывались с ее языка сами собой. Любой разговор — сообщение, когда ждать ее домой, наставление, как приготовить обед из полуфабрикатов, просьба заменить батарейки пожарного детектора, выключить освещение на крыльце или сделать потише рок-музыку — начинался или заканчивался словом «прости».

Джуди объясняла это себе не тем, что озабочена отчужденностью сына, а слишком сильной любовью к нему.

Она изо всех сил старалась вовлечь его в их новую жизнь. Ему была предоставлена возможность выбрать не только высотный дом в Кристалл Сити, где они снимут жилье, но даже цвет обоев в квартире. Джуди отвела Шейна в Юридический Центр, показала аудитории, где будут проходить ее занятия, представила секретаршам в деканате и в его присутствии получила заверения, что если он позвонит, ее немедленно найдут.

Все ее усилия имели своей целью убедить Шейна в том, что он дорог ей, как и прежде, а поступление на учебу и переезд в Кристалл Сити ничего не изменили в их отношениях. Сын мог полагаться на нее во всем.

Последние дни их пребывания в Холлин Хиллз Джуди постаралась наполнить радостными событиями: веселыми пикниками у Потомака, прогулками на рассвете, воскресным катанием под парусами. Все это словно возвращало их к былым безмятежным временам и заставляло поверить, что они вовсе не прошли безвозвратно.

Об июльском происшествии речь не заходила никогда. Джуди закрыла для себя этот вопрос, решив считать случившееся нелепой случайностью, которая никогда больше не повторится.

Глава 4

Барбекю, устроенное с целью знакомства поступивших на первый курс новичков, состоялось в погожий августовский, солнечный, но не знойный день. Джуди, направлявшаяся по лужайке перед Хили Билдинг на встречу с теми, с кем ей предстояло учиться следующие три года, сочла это доброй приметой.

Найдя среди разложенных на пластиковом столике значков свой, она заметила там не только имя и фамилию, но и слова «секция С» — название потока из 125 человек, в составе которого она будет пребывать в течение первого года. Нацепив значок, Джуди оглядела собравшихся, отметив, что среди них немало девушек. Атмосфера царила непринужденная, чем-то напоминавшая прекрасно организованную службой знакомств вечеринку для одиноких. Никто не оделся официально, все были в джинсах или шортах, в кроссовках и ярких топиках.

Но несмотря на дух праздника, Джуди держалась в стороне и, в отличие от большинства прочих, не решалась сама заводить разговоры. Но более раскованные молодые сокурсники подходили и обращались к ней без раздумий. Все разговоры вертелись вокруг одного и того же:

— Меня зачислили в прошлом месяце. А когда ты получила извещение?

— А ты училась где-нибудь раньше?

— Нелегко, наверное, было выбрать, куда поступать. А почему ты остановилась на Джорджтауне?

— Сколько раз тебе пришлось писать «ЛСАТ»?

Беседуя с однокурсниками, Джуди поглядывала на их баджи, стараясь запомнить имена. Все, обращавшиеся к ней, тоже были из секции С. В большинстве своем они задерживались возле нее лишь на минутку-другую — перемолвятся парой слов и перейдут к новым собеседникам.

Угостилась Джуди отменно. Длинные, расставленные на лугу столы ломились от хотдогов, гамбургеров, шинкованной капусты и картофельного салата, не говоря уже о прекрасном барбекю, приготовленном по-техасски, в открытой жаровне на угольях.

На следующий день начались занятия, и с этого момента голова Джуди была забита юридическими казусами, прецедентами, постановлениями, комментариями. Каждый из профессоров дал понять, что усвоить его курс как следует можно, разве что просматривая по сотне страниц в день. Что бы ни читал лектор — имущественное право или законодательство об административных правонарушениях — он считал необходимым упомянуть, что именно его проблематика скорее всего будет основной в «Юридическом обозрении» этого года.

Как-то в полдень, в конце первой недели, Джуди решила поискать подходящее местечко, чтобы съесть прихваченный из дома завтрак на открытом воздухе. Распахнув тяжелую дверь главного входа Юридического Центра, она остановилась на пороге, блаженно щурясь и впитывая всем телом солнечное тепло, а потом спустилась по гранитным ступенькам в укромный дворик по соседству с цокольным этажом учебного корпуса.

Там не было никого, кроме одной-единственной девушки, лицо которой примелькалось Джуди в аудиториях.

— Я не помешаю?

— Что ты, конечно нет.

Джуди уселась на ступени рядом с молодой женщиной и, открыв коричневый пакет, достала оттуда сэндвич с колбасой и кока-колу. Положив завтрак на заменившую ей стол ступеньку повыше, она представилась.

— Я Джуди Крюгер. Мы с тобой из одной секции.

— А я Дженифер… Ой, а я про тебя знаю. Ты единственная из нас, у кого есть ребенок.

Стараясь не выказывать удивления тем, по какому признаку ее выделили среди прочих, Джуди спросила:

— Как тебе барбекю на прошлой неделе? Понравилось?

— Понравилось, не понравилось — не в этом дело. Главное, пикник послужил своей цели.

— Я что-то не приметила там никого из других секций.

— А зачем тебе это нужно? Кто станет тратить время впустую, на болтовню с посторонними? Нет смысла. — Она сделала паузу и заговорила с Джуди назидательно: — Надеюсь, ты не думаешь, будто в воскресенье было что-то вроде церковного пикника? Нет, это состоялся предварительный смотр перед началом состязания, которое теперь уже началось. Кто в твоей группе? — закончила она неожиданным вопросом.

— В какой еще группе? Нас вроде не распределяли по группам.

— Нет, это не официально. Факультет тут не при чем. Просто студенты сами собираются вместе и делят между собой работу. Тебе должны были предложить… Я вот скучковалась с Артуром, Джин, Лайонелом и Джоанной.

— Мне никто ничего не предлагал.

— Хм… наверное ты не очень вписываешься в компанию. Да, плохо дело. Мы только и вытягиваем за счет взаимовыручки. Никто не может даже проштудировать всю ту тягомотину, которую каждый день вываливают на нас преподаватели, не говоря уж о том, чтобы это переварить. Профессора в курсе, они сами так учились. Другого способа просто нет. — Девица энергично хрустнула яблоком сорта «макинтош» и заключила: — Ты, конечно, можешь попробовать зубрить все подряд, но, ручаюсь, выдохнешься еще до Рождества.

Джуди потянулась за кокой и опрокинула ее. У подножия ступенек образовалась темная лужица.

Чувствуя себя так, словно она теряла почву под ногами, Джуди поспешила переменить тему.

— Слушай, все профессора без конца говорят о «Юридическом обозрении». Похоже, здесь этому придают немалое значение.

— «Обозрение»? Выкинь из головы. Уж это-то тебя не касается.

— И все-таки. Как туда попадают?

— Ну, если тебе так хочется знать, есть два способа. Один — оказаться по результатам оценок в верхних четырех процентах, на что нормальному человеку рассчитывать невозможно. Второй — сдать на отлично письменный экзамен. Это особый, конкурсный экзамен, который проводят сразу после годовых испытаний, перед объявлением окончательных результатов. Некоторые попадают в «Обозрение» по его итогам… Но советую плюнуть и забыть. «Обозрение» не для таких, как ты.

— Ладно, но почему оно всех так заботит? — не унималась Джуди.

— Послушай, — в голосе девушки Джуди уловила досаду, — конкурс для того и проводится, чтобы составить списки попавших в «Обозрение» на следующий год. «Джорджтаунский юридический журнал» самый престижный, хотя каждый из остальных трех проделывает тот же трюк… Только не подумай, будто все здесь такие начитанные умники. В «Обозрение» хотят попасть по той простой причине, что опубликованное там резюме попадается на глаза менеджерам по персоналу фирм, приглашающих студентов на летнюю практику. Рекуртёрам компаний неоткуда взять сведения о кандидатах на работу, кроме как из этого листка бумаги. Если ты угодила в список и твое резюме попало в «Джорджтаунский журнал», — тебе цены нет. Считай, что работа в солидной фирме и хорошие деньги у тебя в кармане. «Юридическое обозрение» — ключ к карьере. — Потянув пальцами за язычок, она открыла стаканчик с йогуртом и принялась пластиковой ложечкой вычерпывать содержимое. Но, по-видимому, Джуди выглядела настолько растерянной, что Дженифер продолжила:

— Ты что, так и не поняла? Первый курс решающий, по его итогам определяется наше будущее. Все разделяются на категории — те, кто в первой трети по успеваемости и упомянуты в «Обозрении», остальные из первой трети, в «Обозрение» не попавшие, но числящиеся в списке декана, ну и все прочие. То есть те, которым ничего не светит. Эти ребята могли бы и не рваться сюда, а с таким же успехом закончить заштатный университет где-нибудь в Вайоминге.

— Спасибо за разъяснение.

— Не за что, ты все равно мне не конкурентка… Послушай, я бросила мужа. Оставила его на Западе, за месяц до начала семестра. Теперь я ни за кого не отвечаю, ни на что не отвлекаюсь. Мне нечего делать, кроме как заниматься учебой. Поэтому я попаду и в первую треть, и в «Юридическое обозрение».

С этими словами Дженифер поднялась и швырнула огрызок яблока, стаканчик из-под йогурта и пакет, в котором принесла завтрак, в ближайшую урну.

Джуди сидела неподвижно, словно сросшись с гранитными ступенями. На ладонях выступил пот. Ее знобило, и она натянула тонкий кардиган.

— Зачем ты это надела, сегодня же настоящая жара? — обронила Дженифер, кажется, совершенно не заметившая устрашающего воздействия своих слов. — Пошли, а то опоздаем на лекцию. Сегодня тема — «Имущественные контракты».

Джуди невольно вспомнила о своем имуществе, которое, чтобы переехать в Кристалл Сити, ей пришлось заложить в «Вирджинской Финансовой Корпорации». Вспомнилось ей и предупреждение оформлявшего закладную менеджера: — Миссис Крюгер, вы передали нам все принадлежащее вам имущество в качестве залога за персональную ссуду. Разумеется, мы возлагаем большие надежды на ваши финансовые перспективы, но я хочу, чтобы вы имели правильное представление о нашей политике на случай неблагоприятного развития событий. Если вы не сможете выплатить долг в течение трех лет, то автоматически лишитесь всего заложенного имущества. А поскольку, помимо этого имущества, вы не располагаете никакой иной собственностью, то не сможете рассчитывать на получение дополнительных кредитов.

Джуди заставила себя подняться на ноги и вернулась в стеклянную громаду учебного корпуса.

После этого разговора она взялась за учебу с удвоенной энергией, не позволяя себе отвлекаться ни на что постороннее. Даже перекусывая, она придерживала локтем туго сброшюрованный учебник, отмечала нужные абзацы и делала карандашом пометки на полях. Когда похолодало, она ходила в аудитории в сапогах и носила плащ с собой, чтобы не тратить время на переодевание — личные шкафчики студентов находились в цокольном этаже. Джуди не оставалась после занятий в библиотеке, чтобы побольше бывать с Шейном, а поэтому все учебные материалы каждый вечер забирала домой. Время для чтения выкраивалось где угодно: в метро, по дороге из дома и домой, ей не мешала ни тряска, ни толкотня и даже, пересаживаясь с линии на линию, она на бегу заглядывала в конспект.

Погруженная в свои заботы, Джуди даже не замечала, едет ли с ней еще кто-нибудь в кабине лифта — перед глазами мелькали только светящиеся кнопки на панели, а вынужденные остановки на этажах воспринимала как досадные задержки, мешающие осуществлению ее сверхплотного графика.

Влетая в квартиру, она бросала ключи на кухонную стойку, скидывала плащ, ставила замороженный обед в микроволновую печь и снова бралась за чтение, отрываясь от этого занятия лишь для того, чтобы рассеянно обнять вошедшего Шейна. Полностью поглощенная учебой, Джуди даже забывала спросить сына, как прошел день.

Теперь они садились за стол не в какой-то определенный час, а когда она чувствовала, что ей уже ничего больше не лезет в голову и пора хоть ненадолго прерваться. Шейн всегда ждал этих перерывов, когда его мать, хоть ненадолго, снова становилась не студенткой, а мамой.

— Как сегодня дела? — задавала она обычно запоздалый вопрос.

— Нормально.

— А в бассейне?

— Никаких проблем.

Ответы всегда бывали столь же краткими и поверхностными, как и вопросы, но Джуди и не пыталась заглянуть поглубже. У нее не хватало времени вникать в мальчишеские проблемы.

— А как с ребятами — ладишь?

— Полный порядок.

Она никогда не предлагала привести друзей домой. Квартирка была маленькой, а занятия требовали тишины.

Торопливо проглотив еду, Джуди возвращалась к зубрежке, оставляя Шейна за кухонным столом в одиночестве. Порой она просила прощения за то, что ему приходится мыть посуду, и слышала в ответ стереотипное, хотя, может быть, не слишком искреннее: — Все о’кей, ма.

А возможно, и не слышала. Когда звучала последняя фраза, Джуди уже находилась в своей комнате, за закрытой дверью.

Шейн засыпал, стихал шум в соседней квартире 5Б, а она продолжала корпеть над заданиями. Уикэнды приберегались для суммирования материала за неделю, систематизации полученных знаний и наверстывания упущенного — возвращения к тем разделам пройденного, которые не удалось проработать вовремя до часу ночи — установленного ею для себя крайнего срока.

Так пролетел сентябрь, а в октябре ее стала одолевать усталость, вызванная нехваткой сна и перенапряжением. В ее голове юридические постулаты мешались с неуверенностью в себе и страхом перед постоянной нехваткой времени. Она судорожно следила за циферблатом часов, ужасаясь тому, как быстро движется стрелка и как мало она успевает сделать.

К полуночи воскресного дня Джуди чувствовала себя совершенно вымотанной, а понедельник приносил с собой новые труды. Подобно Сизифу, обреченному вечно закатывать камень на гору лишь для того, чтобы он снова скатился вниз, она видела, как учебные задания множатся без конца, не давая ей и намека на передышку. А ведь кроме учебы у нее был Шейн: квартира, кормежка, счета, покупки — все это висело на ней.

Как объяснила в августе Дженифер, на барбекю однокурсники сразу записали ее в проигравшие, а потому не хотели иметь с ней дела. Возможно, они и не ошиблись — ведь у нее и вправду ничего не выходит.

Сам облик и местонахождение «Юридического Центра» — огромного, черно-белого строения, одиноко высившегося на вершине ступенчатой пирамиды, — усугубляли ощущение отчужденности. Окрестности его выглядели неприветливо. Фасад, выходивший на бульвар Вашингтона, смотрел на обширный, раскинувшийся перед тремя заброшенными многоквартирными домами, пустырь. Взрытая бульдозерами, не заасфальтированная территория превратилась во временную зону стихийной парковки, где за каждым автомобилем мог прятаться уличный грабитель.

Кроме этих опустевших строений, в стороне от дороги виднелись остовы полуразрушенных, но так и не снесенных до конца зданий.

На углу возле бокового, находившегося на уровне земли входа, которым, как и большинство студентов, предпочитала пользоваться Джуди, находился обшарпанный благотворительный магазинчик Армии Спасения под потертой, неприглядной вывеской. Примыкавший к нему вплотную реабилитационный центр для алкоголиков в борьбе за клиентуру конкурировал с близлежащим винным магазинам, принадлежавшим, по слухам, двум отставным полисменам.

Прогуливаться по этой местности было небезопасно. Вокруг здания витало ощущение напряженности, добавлявшееся к напряженности самого учебного процесса. По мере приближения итоговых экзаменов тревога Джуди усиливалась — она чувствовала себя брошенной на необитаемом острове.

Учебный год заканчивался в мае, и грядущие испытания внушали ей страх. Правда перед Рождеством, на экзамене за первый семестр, она получила неплохой балл по теме «гражданские тяжбы», но сочла это простой случайностью, тем, что попавшиеся ей вопросы в основном совпали с заданиями, основательно проработанными ею дома. Такое везение не могло повториться, но Джуди все равно с головой ушла в подготовку.

Ближе к марту она заметила, что вся ее одежда стала слишком свободной: брюки свисали, юбки болтались на талии. Весы показали, что она похудела на двенадцать фунтов. Постоянное изнеможение привело к тому, что окружающее воспринималось отстранение, словно какой-то сон. А вдобавок ко всему на спине и под правой грудью появилась болезненная сыпь.

— Опоясывающий лишай, — поставил диагноз доктор Арфус. — Видите, здесь и здесь… он ткнул пальцем, — воспаление. И, похоже, слева начинается то же самое. Вы не бережете себя, Джуди, — заключил врач, закончив осмотр и откинувшись на приземистом стуле. — Истощение, плохое питание, стресс… Вы уже не подросток, и не можете обращаться со своим организмом, как в юности. Боюсь, сыпь сойдет только месяца через три, да и то, если вы будете выполнять все рекомендации. А они просты — нормальный сон, хорошее питание и поменьше переживаний.

Предсказание Дженифер начинало сбываться. Джуди выдыхалась, и просто понятия не имела, как ей дотянуть до мая. Силы иссякли, и в любой момент она могла сломаться.

Несколько дней спустя ее остановил в холле выглядевший возбужденным декан.

— Вы Джуди Крюгер? — спросил он.

— Да, сэр.

— В деканат поступил запрос от невролога, относительно заполнения медицинского сертификата перед итоговыми экзаменами. Звонок был адресован мне, а звонивший представился как ваш врач. Доктор Арфус — он ведь ваш врач? — Декан говорил так, будто вел перекрестный допрос, что и не удивительно, ибо он специализировался по процедуре ведения судебного процесса.

— Да, сэр, — взволнованно повторила Джуди, расстроенная тем, что звонок был сделан без ее ведома.

— Должен вас предупредить, миссис Крюгер, что в Джорджтаунском «Юридическом Центре» никакие отговорки, связанные с состоянием здоровья, во внимание не принимаются. Оценки выставляются исключительно по результатам испытаний. Если вы чувствуете себя недостаточно хорошо, чтобы учиться, вам следует уйти. Добавлю, что пропуск занятий в течение более чем десяти дней является основанием для отчисления.

Как и предупреждал доктор Арфус, слева, между позвоночным столбом и грудью, тоже выступила сыпь. Красные прыщики вздувались и лопались, превращаясь в открытые гнойники, которые болели и отчаянно чесались, не позволяя ни спать, ни толком сосредоточиться на учебе.

Дома она занималась обнаженной по пояс, прилепив к спине и животу пропитанные каламином ватные тампоны. Кусочки ваты нередко присыхали к ранкам, и отдирать их было сущим мучением. Чтобы не пропускать занятия, Джуди накладывала пропитанные каламином марлевые повязки, которые прикрепляла лейкопластырем. Повода отчислить ее у декана не нашлось.

Состояние здоровья Джуди ухудшалось, но зато решимость неуклонно крепла: она просто не могла позволить себе растрачивать остатки сил на сомнения. Если ей суждено стать хозяйкой своей жизни, она должна преуспеть. Другого выхода просто не было.

Наступил май. В той самой аудитории, где она сдавала «ЛСАТ», Джуди дожидалась начала годовых испытаний. Она похудела на пятнадцать фунтов; покрытое повязками тело саднило, но под рукой имелись пять отточенных карандашей, секундомер, вторая стрелка которого была синхронизирована с часами лекционного зала, а в памяти теснились положения законов, юридические постулаты и судебные прецеденты.

В пятницу третьей недели мая, в четыре тридцать она закончила ответ по теме «собственность», последней из шести экзаменационных тем, и отправилась на метро в Кристалл Сити — больше у нее ни на что не было сил. Ей даже не пришло в голову обратиться в офис «Юридического Обозрения» за материалами для конкурсной работы. Как бы ни важна была для нее возможность попасть в «Обозрение», еще одного испытания она бы просто не выдержала.

В тот вечер, впервые с самого сентября, Джуди с удовольствием, не спеша, поужинала в обществе сына. Шейн давно привык слышать от матери бесконечные фразы вроде того, что «у нас решающий период» или «нужен еще один рывок», что напоминало ему о тренировках по плаванию, но явно не внушало доверия. Обычно он отвечал «да, мама, конечно», но при этом бормотал под нос что-то определенно неодобрительное.

Но на сей раз, когда он встал, чтобы убрать шоколадный пудинг, Джуди неожиданно спросила:

— Чем бы ты хотел заняться летом?

— Ну… — растерянно отозвался он… — я думал, мне придется работать…

— Не будешь ты работать. И я тоже, — решительно заявила она, и на лице сына появилась недоверчивая, но счастливая улыбка. — Давай решай, как бы тебе хотелось провести лето. Придумай что-нибудь повеселее, подходящее для нас обоих.

— Ты что, серьезно?

— Еще как… Итак, мистер Крюгер, каковы наши пожелания? — Ее отношения с сыном нуждались в укреплении так же, как ее тело — в отдыхе.

— Тогда на природу, — решительно заявил Шейн. — С тех пор, как мы уехали из Холлин Хиллз, меня все время тянуло отдохнуть на природе.

— Так тому и быть, отправимся в поход.

— Но мы никогда не отдыхали таким образом.

— Тем более давно пора.

К вопросу о летнем отдыхе Джуди подошла с той же основательностью, с какой штудировала учебники или готовилась к экзаменам. Скоро весь стол на кухне был завален красочными туристическими буклетами.

В конце июня Джуди предложила Шейну выбор:

— Смотри, вот места, которые кажутся мне подходящими… Вариант первый — Национальный заповедник «Бэк Бэй». Это что-то вроде лесного массива возле нашего старого дома, но гораздо лучше. Его преимущество в том, что там совсем рядом еще и Фолс Кэйп, природный парк с отличными пляжами. А недостаток, — тут она закатила глаза в притворном ужасе, — недостаток в тоннах москитов и водяных змей длиной до двух футов. Они ядовитые! Ты готов?

— Нет проблем, ма! — лицо Шейна просияло. Похоже, упоминание о длине змей привело его в восторг. Давай двинем туда.

— Погоди минуточку, есть еще другой вариант. Пешие походы и рыбная ловля в Национальном парке Джорджа Вашингтона. Красноперка, радужная форель и окунь… — Видя на лице сына неподдельную радость, Джуди впервые с прошлого августа почувствовала, как отпускает ее тревога.

— А нельзя нам побывать и там, и там? — взмолился он. — Ну пожалуйста, ма!

— Так и думала, что тебе этого захочется, — рассмеялась она. — Я и сама не прочь.

Джуди взяла напрокат спальные мешки, палатку, рюкзаки и Коулмановскую портативную плитку армейского образца. Их «вольво» оказался битком забитым походной одеждой и снаряжением.

На выходные, сразу после того как у Шейна закончились занятия, они выехали по направлению к Форест Энд и к полудню добрались до селения Горная Роща, отправного пункта путешествия к озеру Мумоу. Запасшись на Хитчинг Пост провизией — яичным порошком, сушеными овощами, арахисовым маслом, джемом, тушенкой и макаронами, а также древесным углем — путешественники взяли напрокат рыболовные снасти и договорились о найме маленькой лодчонки. До озера оставалась всего миля, которую проехали на машине. Шейн выбрал место для палатки и поставил ее у самой воды.

Правда, ясными ночами, когда ярко светили звезды, они предпочитали спать на открытом воздухе. В палатку забились, когда начал накрапывать дождь. Забились и провели всю ночь, прижавшись друг к другу и поеживаясь под капельками, просачивавшимися сквозь парусину и падавшими то на руки, то на лица.

Ни минуты не проходило без дела. Руководствуясь указаниями лесных рейнджеров, они бродили пешеходными тропами, проложенными для новичков, и исследовали окрестности. Перед выходом на маршрут Джуди укладывала в рюкзаки арахисовое масло и сэндвичи с джемом, что давало возможность с аппетитом перекусить где-нибудь под мохнатыми соснами, глядя, как вместе с проплывающими облаками над лесом прокатываются волны света, придавая кронам деревьев различные оттенки — от лимонного до изумрудно-зеленого.

Когда решали порыбачить, Шейн, гордившийся своим умением грести, ловко проводил лодку по каменистым отмелям. Их улов — окуньки, а порой красноперка или форель — поджаривался в качестве основного блюда вечерней трапезы. Обязательным ритуалом стало позднее купание — прогревшаяся за день вода казалась мягкой и ласковой, словно бархат. Джуди чувствовала, как медленно, но верно к ней возвращаются растраченные силы.

Три недели спустя, в шесть тридцать утра они снялись с лагеря, вновь загрузили машину и отправились к следующему месту назначения. Шейн в нахлобученной рыжеватой шапочке сосредоточенно рассматривал карту, помогая матери сориентироваться в лабиринте горных дорог.

— Мы с тобой славная команда! — воскликнула Джуди, когда тридцать девятая трасса штата действительно пересеклась с федеральной дорогой номер восемьдесят один. — Ты настоящий проводник!

— Похоже, у нас и впрямь получается неплохо, ма, — признал похвалу Шейн, оторвавшись от карты, и по его губам скользнула улыбка.

Спустя пять с половиной часов после выезда из Парка имени Вашингтона они приблизились к Национальному заповеднику «Бэк Бэй». Их прибытие на место было запланировано Шейном на полдень, с тем, чтобы хватило времени до ночи перенести провизию, снаряжение и два галлона воды по узким лесным тропинкам к новой стоянке в находившемся в ведении штата природном парке Фолс Кэйп.

— Я хочу увидеть все, — заявил Шейн, выбираясь из машины, в то время как Джуди позволила себе наконец расслабиться после долгой езды. — Особенно ядовитых змей, тех, которые по два фута, — добавил он уже из-за опущенного окна, заставив ее пожалеть о собственных опрометчивых словах. — Как думаешь, сегодня они нам попадутся?

— Не уверена.

— Какая жалость.

— Ну, змеи — это только вопрос времени, — заверила она сына, тоже выбравшись из автомобиля.

— А как считаешь, за три часа мы много увидим всякой всячины?

Понимая, что его нетерпение и торопливость связаны с тем ненормальным ритмом, в котором они жили на протяжении прошедшего года, Джуди поспешила указать, что сейчас они вовсе не ограничены временем и могут пробыть здесь, сколько им заблагорассудится.

Поставив палатку в Фолс Кэйп, они нередко наведывались оттуда в заповедник, где, бывало, подолгу сидели на корточках за ограждением, любуясь птицами. Они видели длинноногих снежно-белых цапель, бродивших по мелководью и забредавших так глубоко, что при малейшем волнении вода касалась перьев на их животах, а пройдя по тропе длиной в милю к океанскому побережью, наблюдали, как добывают пищу птицы покрупнее. Шейн восхищался, глядя на баклана, устремляющегося под воду и выныривающего с зажатой в остроконечном клюве рыбиной, или пеликана, погружающегося в прохладные глубины, чтобы появиться наружу с полным подклювным мешком добычи.

Они взбирались на двадцатифутовые дюны — Джуди первой, а Шейн за ней, стараясь ступать по следам ее кроссовок. Впрочем, порой он съезжал вниз по песчаному склону, а потом стремительно, чтобы песок под ногами не успел осыпаться, взлетал наверх.

По мере того как между ними восстанавливались прежние отношения, Джуди старалась наверстать упущенное за год и разузнать побольше о нынешней жизни сына, который оттаял, снова проникся к ней доверием и уже не старался отмахнуться или отмолчаться. Но порой казалось, что великолепие и спокойствие природы заставляют его острее переживать недавние обиды и неудачи.

Так, он огорчался из-за того, что прошлой зимой не отличился в баскетболе и не смог надеть сине-золотую форму школьной команды.

— Но ты попал в команду по плаванию, — возразила Джуди.

— А, — протянул Шейн, — в Джефферсоне это ничего не значит. На плавание записывали всех желающих.

Когда речь зашла об ухудшившихся оценках, Шейн фыркнул:

— Да как, по-твоему, там можно хорошо учиться? Это же не школа, а проходной двор!

— Шейн, — начала было она, вознамерившись прочесть нотацию, но осеклась. Прежде чем заниматься нравоучениями, следовало получше понять предмет разговора.

— Проходной двор, так оно и есть, — повторил Шейн. — Хоть кого спроси. Они говорят: «программа открытой школы», но ты ведь наверняка не знаешь, что это значит. Различные занятия проходят одновременно в одном большущем классе. Наша математичка притащила несколько шкафчиков, чтобы отгородиться от шума. Сказала нам, что иначе не слышит собственных мыслей. Не знаю, как она, а я точно не слышу большую часть того, что нам талдычат на уроках. Слишком много шума.

На вопрос о новых товарищах Шейн ответил: Джефферсон сильно отличается от моей прежней школы, и ребята здесь другие.

— Ну, поначалу в новой школе всегда непривычно.

— Не в том дело, — отмел он ее успокаивающий тон и с заговорщическим видом пояснил: — Тут уйма банд.

— Банд?

— Конечно. Свои шайки у черных, у испанцев, у азиатов. В коридорах всё время драки. Коридоры у нас длиннющие.

— А что делает школьное начальство?

— Ничего. Что оно может?

— Ну а как же ты?

— Нормально. У меня тоже есть друзья, — ответил он, закрывая тему.

Да, похоже, обстановка в этом заведении сильно отличалась от того, к чему привык Шейн в Холлин Хиллз. Ей не следовало отправлять его в местную школу, не зайдя туда и не взглянув на все своими глазами.

— Единственное, что мне нравится в Джефферсоне, — разоткровенничался Шейн через некоторое время, — так это клёвый центр отдыха. Там и столы для пула есть, а видеоигр — так просто целая прорва.

— Видеоигр?

— Ну. Это часть программы продленного дня. Я обычно торчу там допоздна, пока не отходит последний автобус. Первый-то отправляется в два сорок, но какой мне смысл на него садиться? Тебя все равно нет дома, а что мне там одному делать? Ровесников нет, по соседству одни старики да разведенные… — Ой, мама, прости, — смутившись, осекся он.

— Не может быть, чтобы в таком огромном доме не было мальчиков твоего возраста.

— А вот проверь сама. Только в одной квартире есть ребята, да и то такие, что с ними мало кому охота водиться.

Каникулы уже подходили к концу, когда Шейн с обреченным видом сказал:

— Вовек бы туда не возвращаться.

— Куда? В нашу квартиру?

— Нет. Вообще туда.

— В Кристалл Сити?

— Я бы назвал это место Цемент Сити. Цементные башни. Цементные парки. Искусственная вода. Никаких деревьев, никакой травы, никаких птиц. Даже сверчков.

— Ну, Шейн, деревья все-таки есть, — справедливости ради возразила Джуди. — Немного, но есть.

— А вот и нет. Это не настоящие деревья, они воткнуты в цемент. Их даже ветер не колышет.

— И птицы есть, — упорствовала она.

— Да кто может услышать их щебет сквозь рев самолетов? Уж во всяком случае не я. Самолеты в Национальном аэропорту летают беспрерывно.

Эти сбивчивые разговоры позволили Джуди увидеть мир таким, каким он предстал перед ее сыном в последний год, понять его проблемы, на которые у нее с прошлого августа совершенно не находилось времени, и постичь его до сих пор остававшуюся затаенной обиду.

В последний день каникул они съездили в Вирджиния Бич, где посетили музей Спасения Жизни со множеством моделей кораблей, великолепных раковин и других экспонатов, связанных с морем. Когда день стал клониться к вечеру, они зашли в ресторан с видом на Атлантический океан и, сидя за столиком, долго любовались желтыми и оранжевыми парусами скользивших вдоль берега яхт.

— Мам… — хрипловато промолвил Шейн. — Хорошо бы мы делали это почаще. — Он помолчал, а потом уточнил: — Почаще бы отдыхали вместе.

На следующий день они уложили вещи и оставшиеся припасы в машину. Занятия Джуди начинались в последний четверг августа. Уставший от многомильных пеших переходов Шейн сонно раскинулся на заднем сиденье, продолжая при этом сжимать в руках дорожные карты. Он поймал по радио рок-музыку, грохотавшую сейчас в машине. Эта какофония не мешала спокойному течению мыслей Джуди, поклявшейся себе никогда и ничему не позволять встать между ней и сыном. У него серьезные проблемы. Иные, чем у нее, но вполне сопоставимые по сложности. Теперь она всегда будет в курсе его дел. Но с каждой милей, приближавшей ее к Вашингтону, к «Юридическому Центру», на смену спокойствию приходила тревога. Боязнь того, что пусть эти решения и были приняты совершенно искренне, жизнь может внести в них существенные коррективы.

Глава 5

За шесть недель отсутствия в почтовом ящике собралось немало корреспонденции. Когда Джуди открыла его, оттуда вывалился целый ворох писем. Шейн подобрал их и подал матери, внимание которой привлекли пять довольно похожих с виду серо-голубых конвертов. Не откладывая, она вскрыла первый из них.

«Уважаемая миссис Крюгер!

По поручению редакции „Юридического журнала“ Джорджтауна предлагаю Вам сотрудничество с нашим изданием. Превосходные результаты, продемонстрированные Вами в течение первого года обучения в Юридическом Центре, не оставляют сомнения в Вашей подготовленности к участию в работе одного из авторитетнейших научных журналов страны.

Опыт, приобретенный Вами в процессе сотрудничества, не останется незамеченным работодателями и Вашими коллегами, что безусловно откроет перед вами перспективы…»

Не дочитав довольно длинное письмо до конца, она вскрыла следующий конверт и пробежала шапку, представлявшую собой аналогичное приглашение из «Международного делового обозрения Политики и Права». В двух остальных содержались точно такие же — из «Американского обозрения Уголовного права» и сборника «Юридические аспекты проблем налогообложения». Таким образом, ни одно из юридических изданий Джорджтауна не обошло ее вниманием. Джуди просто не понимала, как такое могло случиться, ведь она даже не участвовала в письменном конкурсе. Скорее всего произошла какая-то ошибка…

Отправителем пятого конверта значилась канцелярия «Юридического Центра» Джорджтаунского университета. Его Джуди вскрыла осторожно и внутрь заглянула с опасением.

Там находилась компьютерная распечатка, озаглавленная: «Студент № 58703. Официальная копия».

Взгляд ее пробежал по оценкам, не задерживаясь на том, к какому предмету какая из них относится: А,Б+,А,А-, Б+,А, А. Общий показатель успеваемости И’. Звездочка означала сноску, в которой давалось пояснение: «Оценка производилась по двенадцатибалльной системе. Полученный результат означает принадлежность к 7 % добившихся лучших показателей и включенных в Список Декана».

Медленно, все еще боясь поверить своим глазам, Джуди перечитала текст, а когда поймала на себе внимательный, вопросительный взгляд сына, выдохнула: — Я… Мы справились, Шейн. Мы победили!

Я всегда в тебя верил, мама! — воскликнул он, и уже припустив вприпрыжку по ступеням к лифту, обернулся и спросил: — А скоро мы вернемся в Холлин Хиллз?

— Вообще-то, — сказала Дженифер, вместе с которой Джуди записалась на спецкурс по корпоративным залоговым обязательствам и поручительствам, — девять из десяти студентов, приглашенных пройти летнюю практику, получают потом постоянную работу в той же фирме. — Всеведущая факультетская провидица изливала на собеседницу свои статистические познания, пока они спускались по лестнице на цокольный этаж. — Именно поэтому крупные юридические компании посылают сюда лучшие команды рекуртёров. Да, дела обстоят так: произведи впечатление, и ты на коне! Это хороший старт. — Внизу Дженифер неспешно направилась к студенческому фойе, а Джуди, не замедлив шага, продолжила путь к отделу трудоустройства студентов. Но правде сказать, ей не терпелось избавиться от компании однокурсницы. — Эй, Джуди, — крикнула Дженифер напоследок, перекрыв гомон высыпавших на перерыв студентов. — Но ты, хоть и попала в «Обозрение», особо не обольщайся. Какой солидной компании нужна разведенная одинокая сотрудница с ребенком на руках? Они предпочтут молоденькую, и ничем не связанную. Предполагается, что на летней практике студент будет пахать по шестнадцать часов в день без выходных. От тебя такого потребовать нельзя, а стало быть, ты им не подходишь. Ну, пока. Увидимся на лекции.

Факультетская Кассандра сумела поколебать зародившиеся в сердце Джуди надежды, но, решив: «будь, что будет», она все равно оставила свои резюме во всех представленных в отделе трудоустройства ящиках для заявок Вашингтонских юридических компаний, а также фирм национального масштаба, имеющих представительства в округе Колумбия. Соблазнительные предложения компаний из Сан-Франциско, Лос-Анджелеса и Чикаго, искушавших оплаченными авиабилетами и тому подобными приманками, пришлось оставить без внимания — ей не хотелось снова срывать Шейна с места.

Разумеется, она не преминула упомянуть про «Юридическое обозрение» и, как, впрочем, поступали все, приложила официально заверенную ведомость с годовыми оценками. Следовало предположить, что хотя специалисты по персоналу, просиживавшие ночи напролет над ворохами резюме, полученных от студентов всех ведущих юридических школ страны, могут иметь свое мнение по поводу тех или иных позиций, одна будет принята во внимание в любом случае — соискательница закончила курс с результатами, входящими в высшие семь процентов.

Правда, столь же однозначно они должны были воспринять и сведения, указанные Джуди в графе «Семейное положение»: «Разведена, имею на иждивении одного ребенка мужского пола четырнадцати лет. Была замужем за Робетом Крюгером, ныне проживающим в Филадельфии».

Джуди заполнила стандартный бланк, указав все необходимые сведения без уверток, исходя из того, что действительность такова, какова она есть, и пытаться обмануть других — значит обманывать себя.

Первый список студентов, отобранных фирмами для проведения собеседования, появился на доске объявлений службы трудоустройства на второй неделе сентября.

В понедельник, перед начинавшейся в девять утра лекцией, Джуди спустилась к отделу трудоустройства взглянуть, не пригласила ли ее хотя бы одна компания, и, к немалому удивлению, обнаружила свое имя в списках всех вашингтонских фирм, включая самую престижную — «Тафт, Адамс и Роджерс».

Впрочем, как оказалось, ее имя в списках высматривала не только она сама.

— Рано радуешься, — фыркнула ее немезида, плюхнувшись рядом с Джуди на вращающийся металлический стул. — Из пятерых, побывавших на собеседовании, позвонят из компании только одному, да и из тех, кому позвонят, работу получит только каждый третий. Такова статистика службы трудоустройства. Причем это средние цифры, не учитывающие того, что сейчас мы переживаем спад, и крупные фирмы сокращают набор. Вот и получается, что твои шансы устроиться в «Тафт, Адамс и Роджерс» никак не больше, чем один к десяти. Как говорится: «Много званых, но мало избранных».

Закончив на этой приятной ноте, Дженифер повернулась на стуле и завела разговор с девушкой, сидевшей от нее по правую руку.

Первичные собеседования с представителями фирм проводились вне кампуса, в различных помещениях «Хайатт Ридженси», и хотя по форме все напоминали тест Роршака, каждое было выдержано в особом стиле, присущем данной компании. Но один вопрос: — Почему вы заинтересовались именно нашей фирмой? — был неизменным. Джуди предвидела это, заранее выяснила, что могла, обо всех конторах, с представителями которых встречалась, и постаралась дать каждому удовлетворительный ответ.

А спустя пять дней она получила письмо с приглашением в следующую среду к полудню прибыть для прохождения дополнительного собеседования на Коннектикут-Авеню, в офис компании «Тафт, Адамс и Роджерс».

К назначенному часу Джуди подошла к великолепному зданию, напоминавшему океанский лайнер со сверкающими иллюминаторами окон, находившемуся в самом престижном квартале Вашингтона, с парадным входом с Фаррагут Сквер.

Джуди вошла с Коннектикут-Авеню и, войдя в кабину скоростного лифта, нажала кнопку четвертого, нижнего из занимаемых в здании компанией, этажа. Через несколько секунд дверь распахнулась, и она вышла в просторный холл с паркетом из мореного дуба, где между дверьми лифтов красовались выдержанные в античном стиле керамические вазы с цветами. Найти вход в юридическую фирму было совсем несложно — он был обозначен ни больше ни меньше как ионическим портиком с рельефными золочеными буквами «Т. А. Р.» — заглавными буквами названия фирмы. Все говорило о респектабельности, надежности и процветании. За массивными, открывавшимися вовнутрь дверьми, находилась элегантно убранная приемная. Букет не до конца распустившихся роз, стоявший слева от секретарши, мог служить наглядным пособием для изучения живописи Сезанна.

— Я — Джуди Крюгер. Мне назначено на двенадцать часов, — сказала она сидевшей за столом женщине и по приглушавшему стук каблучков восточному ковру отошла в зону ожидания, где присела на нежно-голубой диванчик лицом к лицу с двумя другими кандидатами. Оба были мужчинами, оба гораздо моложе ее, но всех троих соискателей роднило некое неуловимое сходство.

— Миссис Крюгер, я — Гарт Бернс. Рад встретиться с вами снова.

Джуди поднялась навстречу одному из представителей фирмы, которого помнила по предварительному собеседованию, и он одарил ее крепким рукопожатием.

— Прошу вас, пойдемте со мной. Вы встретитесь с некоторыми нашими коллегами из отдела корпоративного права, в котором, насколько я помню, вы хотели специализироваться, — пояснил юрист, ведя ее по короткому коридору в помещение, более всего походившее на небольшой зал для приемов. — Скоро кто-нибудь из них прибудет сюда. Подождите немного. И угощайтесь — шведский стол в вашем распоряжении.

Бернс ушел. Джуди заглянула под крышку, закрывавшую серебряное блюдо, и обнаружила там целого лосося с гарниром. Помимо этого, на столе имелись две разновидности салата в хрустальных салатницах, а из напитков пиво, белое и красное вино, а также Пьеррье — к последнему предлагались ломтики лимона на серебряном блюдечке. Не соблазнившись деликатесами, Джуди села в кресло, стоявшее спиной к окну и лицом к двери: ей вовсе не хотелось, чтобы ее застали врасплох, да еще и с набитым ртом.

Дальнейшее превратилось в какой-то нескончаемый танец. Один за другим сотрудники фирмы являлись за ней в этот холл, провожали для беседы в один из кабинетов и отводили обратно. Интервал между каждой встречей составлял четверть часа. Каждый из сотрудников представлялся и пожимал ей руку — крепость и продолжительность рукопожатия была у всех одинаковой. Джуди старалась не забыть имена общавшихся с ней юристов: Дон Мак Гивен, Ричард Бонд, Глен Эндрюс, Ян Матерсон, Горд Сивенсон и Дэйв Кастелло.

Создавалось впечатление, будто каждого из интервьюиров интересовало в сущности одно и то же, хотя каждый следующий старался получить информацию, задавая вопросы более косвенного характера, чем его предшественник. И каждый следующий выглядел старше предшественника, и по возрасту, и по занимаемому положению.

К четырем часам Джуди снова оказалась все в том же холле. Она судорожно припоминала проведенные встречи, стараясь сообразить: все ли делала правильно. Не допустила ли где промашку, сумела ли произвести должное впечатление? Их туманные вопросы сбивали с толку. И хотелось бы знать, сколько еще кандидатов дожидаются решения своей судьбы в таких же комнатах?

В шестом часу ее эскортировали наверх по внутренней винтовой лестнице и доставили в угловой офис, две стены которого представляли собой сплошные окна.

— Брайан Мак Дуг, партнер, — представился его хозяин, протягивая руку для привычного рукопожатия. Он, первый за сегодняшний день, не назвал область права, в которой специализируется, жестом предложив ей место за небольшим круглым столом. Джуди сразу заметила на нем свое резюме. Мак Дуг сел напротив. За его спиной тянулись книжные полки, занятые выглядевшими несколько странно из-за своего единообразия томами, представлявшими собой, как можно было судить по золотому тиснению на корешках, сгруппированные по годам отчеты о гражданских процессах, обычные и снабженные комментариями. Ну что ж, во всяком случае Джуди стал ясен круг его профессиональных интересов.

— С кем вы сегодня встречались? — поинтересовался Мак Дуг с любезной улыбкой.

Джуди назвала имя последнего из беседовавших с ней сотрудников.

— Это мне известно, — он улыбнулся еще шире. — Но я хотел бы знать, с кем еще из моих коллег вам довелось познакомиться.

Так вот, оказывается, почему каждый из тех юристов непременно представлялся. Ей сообщили уйму имен, никак не связанных одно с другим, имен, которые на первый взгляд вовсе не требовалось запоминать. И теперь выяснилось, что это представляло собой завершающее испытание, своего рода проверку памяти и тест на внимательность.

Джуди начала перечислять всех, с кем разговаривала: она забыла лишь одно имя, имя человека, провожавшего ее назад в комнату ожидания после второго собеседования. — Дон Мак Гивен показал мне свою медаль, — говорила Джуди, пытаясь одновременно вспомнить ускользнувшее имя. — Не так-то часто удается встретить юриста, который был чемпионом штата по плаванию. Я сказала это и Яну Мартенсу, когда мы возвращались после разговора с Доном.

Пожалуй, выказанное ею уважение к спортивным достижениям одного из сотрудников фирмы едва ли могло быть воспринято как попытка потянуть время, чтобы вспомнить, как звали другого. Во всяком случае, ей удалось не попасть впросак, и она, несколько расслабившись, позволила себе задать встречный вопрос:

— Должно быть, вам сегодня пришлось беседовать со многими из нас?

— Вообще-то вы первая из «вас», с кем я сегодня беседую, — откликнулся специалист по гражданским тяжбам, мигом поставив ее на место и напомнив о необходимости быть настороже. Он взял ее резюме и, рассеянно перелистывая, продолжил: — Должен сказать, что ваши результаты производят впечатление. Профессиональная карьера моей матери тоже началась довольно поздно, однако ей удалось добиться немалого успеха. Сейчас она координатор службы сестринского ухода госпиталя в Провиденс.

Теперь Джуди держалась начеку и не обманулась простой и доверительной манерой разговора. Куда важнее слов был внимательный, оценивающий взгляд Дуга.

— Она очень любит свою работу, — продолжил он, — клиника забирает у нее даже больше времени, чем отнимала учеба в школе медицинских сестер. А вы сами знаете, какой самоотдачи требует серьезное профессиональное образование?

— Я не нахожу учебную нагрузку непосильной, — ответила Джуди, ловко обойдя расставленную ловушку. На сей раз ему не удалось усыпить ее бдительность.

— Ей приходилось нелегко, но она справлялась, — в словах Дугласа звучала гордость за мать. — До сих пор удивляюсь, как ей удавалось управляться дома, как хватало сил заботиться и обо мне, и об отце.

Было это выражением искреннего восхищения, очередным испытанием для нее или тем и другим одновременно, Джуди не бралась и гадать. Ее задача заключалась в том, чтобы угадать другое — какой ее отклик больше устроит нанимателя.

— Мне повезло в том отношении, что сын делает все сам, — промолвила она и тут же, на тот случай, если все, сказанное им о матери, говорилось не только ради проверки, с улыбкой добавила: — Мне кажется, на матерях, воспитывающих сыновей, в наше время лежит особая ответственность. Современные женщины ждут от мужчины большей помощи по дому, чем это было раньше. Уверена, со временем какая-нибудь женщина скажет мне спасибо за то, как я воспитала своего мальчика. Вы не находите?

Вместо того, чтобы ответить прямо, Мак Дуг заговорил еще более доверительным тоном:

— Знаете, я ведь младший, а в семье нас пятеро. Когда мать пошла работать на полный день, мне было одиннадцать. Помню, я очень ею гордился, и в школе, перед друзьями, хвастался, но дома мне ее не хватало. Наверное, так бывает со всеми подростками.

Последняя фраза, хоть и не была вопросом, настоятельно требовала ответа. Причем ответа немедленного и недвусмысленного — иной не был бы принят. Специалист по гражданским тяжбам затронул наиболее болезненную для нее тему, по всей видимости потому, что этот пункт вызывал у фирмы некоторые сомнения. Что поставит она на первое место — сына или карьеру? Или, если перевести этот вопрос в плоскость заполнения журнала рабочего времени, сколько часов в сутки готова она посвятить фирме.

Джуди чувствовала на себе испытующий взгляд и понимала, что сейчас проходит еще и испытание на слабость. Стоит только замяться, отвести глаза и можно считать, что с ней покончено. Молчание безусловно будет сочтено ответом и истолковано не в ее пользу. Пять лет назад, в Филадельфии, схожую тактику использовали против нее юристы другой, тоже весьма авторитетной фирмы. У них тоже все выглядело безобидно. Но к сегодняшней встрече она подготовилась гораздо лучше.

— Я так не считаю, мистер Мак Дуг, и мой сын тоже. Он говорит, что я предоставила ему возможность распоряжаться собственной жизнью. «Взрослеть побыстрее» — так он это называет. И, как мне кажется, это ничуть не менее важно, чем сидеть с ним круглые сутки. Я согласна с психологами, а они утверждают, что для воспитания важно не столько количество проведенного с ребенком времени, сколько его качество.

Дуг не стал дожидаться стука в дверь — обычного сигнала, обозначавшего до сих пор конец собеседования, — а неслышно (звук полностью глушил толстый ковер) отодвинул свой стул и коротко промолвил: — Благодарю вас, Джуди.

Очередной сотрудник, поджидавший за дверью, снова отвел ее в тот же неизменный холл, где все оставалось по-прежнему. Разве что лосось уже не выглядел таким аппетитным.

Спустя полчаса она уже не могла усидеть в кресле и принялась мерить комнату нервными шагами. Этот перерыв — самый длинный из всех — вызывал у нее наибольшее беспокойство. Джуди ничуть не сомневалась, что как раз сейчас представители компании обсуждают ее кандидатуру. Устроят ли они ей еще одно собеседование? Или просто откажутся от ее услуг. В солидных юридических компаниях не принято тратить время впустую, тем паче драгоценное время партнеров. Удалось ли ей убедить мистера Мак Дуга в том, в чем сама она отнюдь не была уверена? А если и удалось, то сможет ли она совместить требующие самоотдачи обязанности адвоката с такими же обязанностями матери? Сможет ли дать Шейну все необходимое и в материальном, и в духовном плане?

Явились за ней только около семи. На сей раз пришлось подняться на три этажа, причем не по одной лестнице, а по нескольким, находившимся в разных концах коридоров, прежде чем сопровождающий открыл дверь большого углового офиса.

— Мистер Хьюз, позвольте представить вам Джуди Крюгер. Джуди, мистер Хьюз — наш управляющий партнер.

Из-за инкрустированного письменного стола поднялся немолодой — лет шестидесяти, — но хорошо сложенный мужчина с умными глазами, высоким, подчеркнутым залысинами лбом и посеребренными сединой висками.

Его кабинет был оформлен в сугубо мужском вкусе. На стенах преобладали глянцевые, черно-белые фотографии людей в военной форме, на столе, вместо обычного письменного прибора, красовалась модель корабля, а на боковом столике — три поблескивающих черных фигурки слонов, идущих в атаку с поднятыми хоботами. Темный ковер и однотонные портьеры с золотыми кистями способствовали тому, что развернутый на стене рядом с заключенными в рамки дипломами, лицензионными свидетельствами и другими документами звездно-полосатый флаг сразу приковывал к себе взгляд.

Мистер Хьюз жестом предложил присесть на черный кожаный диван, а сам занял место лицом к лицу с ней, в кресле из того же комплекта. Окна за его спиной, выходившие на верхний этаж соседнего здания, ловили последние оранжевые отблески заката.

— Вы получали стипендию во время обучения в Суортморе и закончили учебу с отличием, — промолвил он. — Затем год преподавали в Александрии, в школе, принадлежащей штату Вирджиния. Вышли замуж за Роберта Крюгера. Развелись с ним десять лет спустя. С вами остался один ребенок мужского пола, сейчас ему четырнадцать лет.

В отличие от всех прочих, кто проводил с ней собеседование, на его столе не было ни ее резюме, ни каких-либо бумаг с пометками. Однако он говорил так, словно сам написал ее биографию. А потом, безо всякой паузы, заговорил о том, что она туда не включила.

— Брак расторгнут без суда, на условиях полюбовного соглашения. Единовременная выплата. Индексация в связи с инфляцией не предусмотрена. Делом занимались Хиггинс, Стюарт и Росс из Филадельфии, действовавшие по поручению холдинговой компании Крюгера «Энтерпрайз инкоропорейтед», зарегистрированной на Национальной Бирже корпорации «Готовая одежда Крюгеров». После развода Роберт Крюгер вступил во второй брак. От второй жены Сьюзен, в девичестве Уокер, имеет двоих сыновей, трех лет и шести месяцев. Джуди Крюгер, после развода и до поступления в Джорджтаун, работала в качестве подменной учительницы в шести школах Вирджинии и округа Колумбия. За этот период, по сообщению кредитного бюро, ее обращения за ссудами были отклонены шестью банками в силу того, что Джуди Крюгер имеет неудовлетворительный кредитный рейтинг. С момента развода и по сей день она содержит себя и своего сына исключительно на собственные средства… Как полагаете, факты изложены мною верно?

— Да, мистер Хьюз, — ответила Джуди, стараясь, чтобы в ее голосе звучало лишь восхищение профессионала профессионально проделанной работой, но ни в коей мере не удивление. Она старалась держаться так, словно речь шла вовсе не о ней. В конце концов они просто тщательно подготовились к встрече. Даже тщательнее ее.

— Есть ли еще какие-либо относящиеся к делу факты, о которых мне следовало бы знать?

— Нет, мистер Хьюз.

— Я того же мнения… Должен заметить, что для такой фирмы, как наша, вы не совсем обычная кандидатура. — Он вперил в нее взгляд, но заговорил так, словно ее и не было. — Но мы догадываемся, как будет работать женщина, закончившая курс, войдя в верхние семь процентов и приглашенная в «Юридическое обозрение». Тем паче, что мотивация у нее более чем серьезная… Как сам черт, вот как, — заключил он, словно завершая выступление на совещании партнеров.

Он снова повернулся за письменным столом на своем вращающемся кресле, встал так, что портреты людей в форме виднелись прямо за его спиной, и промолвил:

— Профессиональные требования, предъявляемые к претендентам на место, нуждаются в периодических поправках, точно так же, как и хорошие законы… Ничуть не сомневаюсь, миссис Крюгер, вы будете работать прекрасно. С нетерпением жду того момента, когда вы присоединитесь к моей команде. В вашем лице мы получим превосходное пополнение.

— Благодарю вас, мистер Хьюз, — поднявшись с дивана, Джуди пожала его протянутую руку и собралась было уходить, но он задержал ее.

— Джуди, хочу сказать, что у вас есть преимущество, о котором вы, наверное, не догадываетесь. Как только вы приступите к работе, ваш возраст станет безусловным плюсом. Не слишком юные сотрудники внушают клиентам больше доверия. Мне ли этого не знать, ведь я начал юридическую карьеру в тридцать лет. Мне удалось поступить на юридический факультет университета округа Колумбия, уже повоевав в Корее, благодаря закону о предоставлении учебных мест бывшим солдатам.

Хьюз сам сопроводил ее к лифту и дождался, когда кабина поднимется на этаж. Секретарша из приемной уже ушла, в фойе работали уборщики. Мимо быстрым шагом прошли Гарт Бернс и Ян Матесон — оба без пиджаков, с закатанными рукавами и сбившимися на сторону галстуками. Для юридического персонала рабочий день продолжался, но клиенты так поздно не заходили, и от сотрудников уже не требовали строгой элегантности. Каждый приветствовал старшего партнера: — Добрый вечер, мистер Хьюз, — а ей никто даже не кивнул, словно они и не беседовали сегодня.

С этого дня учебный год летел для Джуди едва заметно. Осознание того, что финансовое благополучие вполне достижимо, повлияло на нее парадоксальным образом, позволив относиться к учебе как к работе. А с этим она могла справиться без труда. Уже во время экзаменационной недели ей позвонила миссис Браун, секретарша мистера Хьюза, и передала просьбу старшего управляющего партнера — в связи с отпуском одного из сотрудников приступить к работе с 19 мая, на следующий день после последнего экзамена, а не неделей позже, как было оговорено заранее.

— Разумеется, — с готовностью откликнулась Джуди, скрыв разочарование от того, что придется отказаться от мысли провести неделю на природе с Шейном. Об отказе не могло быть и речи, ведь впечатление о новом сотруднике складывается по его начальным шагам.

В первый же день работы в компании «Тафт, Адамс и Роджерс» Джуди отвели кабинет размером восемь на десять футов, с отделанным шпоном под натуральную древесину письменным столом и маленьким, в том же стиле столиком для бумаг, над которым красовалась не слишком впечатляющая акварель. Ее стул стоял спиной к единственному окну, так что видом из него могли любоваться только клиенты, для которых имелось два стула с высокими спинками.

Правда, работать с клиентами Джуди пока не доводилось, да в кабинете своем она почти не бывала. Как правило, весь рабочий день, начиная с восьми утра, она проводила на шестом этаже, в помещении библиотеки.

Как-то раз, ближе к концу второй недели своей работы, Джуди, шарившая по стеллажам в поисках материалов по одному делу, пятилась до тех пор, пока, незаметно для себя, не очутилась в маленьком закутке для просмотра документов. Неожиданно она услышала мужской голос:

— Поговаривают, будто одна практикантка забрела сюда в пятницу после пяти вечера и с тех пор ее никто не видел. Но лично я в это не верю.

Обернувшись, Джуди увидела работавшего там незнакомого сотрудника, который, впрочем, тут же представился:

— Терри Гиббс. Специалист по гражданским тяжбам, прежде всего по делам, связанным с нанесением ущерба здоровью в силу преступной халатности медицинского персонала. А также, — тут он лукаво улыбнулся, — крупнейший специалист по отысканию нужных бумаг в здешнем хаосе. Похоже, вы испытываете затруднения.

Действительно, ее почти двухнедельного знакомства с архивом и библиотекой оказалось явно недостаточно, чтобы быстро находить нужные разделы.

— Дайте мне запрос, тот голубой листок, который вы получили от координатора заданий. — Терри поднялся из-за стола и оказалось, что росту в нем никак не меньше шести футов. Коротко стриженый, с резкими чертами лица, он привлек ее внимание умными, живыми глазами. Стараясь не уронить три толстенных переплетенных подборки выдержек из различных дел, она подала ему бумажку.

— Хм… Ценные бумаги. Для Джима Бауэрса, — прочитал он вслух. — Ладно, начать, пожалуй, стоит с «Американского Юридического»… хуже не будет, тем паче, что вся подшивка рядом, вот на этой полке. Потом, после Отчетов Верховного Суда, стоит заглянуть в «Вестник Северо-Запада». Обычно библиотекарша засовывает его вон туда, — Терри показал полку, добраться до которой она могла, только встав на лестницу. — Еще вам наверняка потребуются «Отчеты штата Вирджиния», кстати, вот они, на самом виду. Кажется, наша библиотекарша сама оттуда и не запихнула подшивки куда подальше из чувства лояльности по отношению к штату. Ну и наконец, чтобы пересмотреть и дополнить все найденное новейшими прецедентами, загляните в сборник Шеппарда — вон туда. — Он указал на самую нижнюю, находившуюся чуть ли не на уровне пола полку. — Из этих бумаг вы сможете выудить все необходимое для заказанной вам справки. А будут еще затруднения, обращайтесь ко мне. Я люблю трудные задачи и всегда рад помочь.

Компания «Тафт, Адамс и Роджерс» отнюдь не ограничивалась тем, что, установив для практикантов шестидневную рабочую неделю, использовала их на всю катушку. Руководство считало весьма важным сближение сотрудников на основе постоянного общения, и этому посвящалось не меньше двух вечеров в неделю. Программа включала и прогулку на теплоходе, и посещение Центра Кеннеди, и совместный обед для практикантов и их наставников в клубе «Метрополитен», и посещение игры «Балтиморских Скворцов» на Национальном стадионе. Помимо этого, Джуди побывала на состоявшемся во вторник вечером в Эллипсе матче по бейсболу между любительскими командами юридических фирм и на вечеринках в Адамс-Морган: одной — с бургерами и пивом в Олд Эббит Гриль и другой — с черными бобами, цыплятами по-мексикански и испанским коктейлем «У Омегас».

Проигнорировать эти мероприятия Джуди не могла, а привлечь к участию в них Шейна ей не удалось. Спортивный координатор с ходу отверг предложение включить пятнадцатилетнего паренька в бейсбольную команду на том основании, что «сын юриста еще не юрист». Ей даже не разрешили сводить его на игру «Скворцов», несмотря на то, что один билет пропадал.

Джуди начинала понимать, что эта целенаправленная политика представляла собой нечто большее, чем попытка компании познакомить и сдружить новичков. Цель заключалась в том, чтобы связать их воедино как можно более прочными узами, показать им, что фирма может не только предоставить им средства к существованию, но и удовлетворить наилучшим образом все иные потребности, включая потребность в дружбе и развлечениях. Компания превращалась в суррогатную семью, может быть, более заботливую, чем многие настоящие семьи, но зато требующую от своих членов верности и самопожертвования.

Новичок, как правило, откликался на проявленную заботу благодарностью и энтузиазмом, а служебное рвение неизменно оборачивалось ростом прибылей. Участие в совместных развлечениях формально являлось делом добровольным, но по существу обязательным, ибо отсутствующих на них брали на заметку как лишенных духа коллективизма и, следовательно, не способных войти в сплоченную команду.

Разумеется, Джуди не могла позволить себе выступить против сложившейся системы. Она нуждалась в работе, а следовательно, должна была произвести самое благоприятное впечатление и заслужить лучшие отзывы.

Когда ей пришлось выйти на работу на неделю раньше запланированного и из-за этого отказаться от поездки с Шейном на природу, она обещала сыну, что, как только освоится на новом месте, все вечера будет проводить с ним. Ради этого он устроился на лето подсобником в торговый комплекс, находившийся в тускло освещенных подземных переходах под Кристалл Сити, благо от входа в их дом до магазина было всего десять минут ходьбы. Его рабочий день длился с семи утра до трех часов дня, а остававшееся до прихода матери время мальчик мог проводить во внутриквартальном спортивном комплексе, где имелся плавательный бассейн олимпийского стандарта. Задумано все было отменно, но осуществить задуманное не удавалось: Джуди редко возвращалась домой до заката.

А вот с Терри она встречалась на работе очень и очень часто. Как правило, он работал за столом рядом со стеллажом, где размещались постоянно требовавшиеся ей «Вирджинские отчеты».

— Как дела с запросом? — спросил он как-то в полдень, когда стоявшая снаружи жара делала почти непереносимой духоту в не оборудованной кондиционером библиотеке.

— Каким запросом?

— Неужто так плохо?

— Не в этом дело. Просто они у меня все путаются. Выполняешь один — приносят другой. Конвейер, да и только.

— Я о том меморандуме Бауэрса. Чем дело кончилось?

— Понятия не имею. Отдала бумаги, и больше ничего не слышала.

— Вот и радуйся, — познакомившись, Терри и Джуди быстро перешли на «ты». — Будь что не так, тебя живо вызвали бы на ковер к партнеру, так что ликуй. Над чем корпишь сейчас?

— Да так, подгоняю одно дело. Должно быть готово к трем.

— О, так у тебя еще уйма времени. Давай-ка перекусим. — Он накинул висевший на спинке стула пиджак и, уже направляясь к стеклянной двери, затянул узел галстука. Джуди не двинулась, и он с полпути обернулся к ней.

— Чего ты ждешь? В твоем распоряжении сорок пять минут, а снаружи такая красотища! Быть может, для тебя это единственный шанс увидеть сегодня солнце. Домой-то наверняка придешь уже в сумерках. А я с голоду умираю… Пошли, «леди Джи», мы теряем время.

Терри придержал стеклянную дверь, и Джуди вышла с ним из библиотеки. Спустившись на лифте вниз и купив сэндвичи в стоявшем в холле автомате, они, держа в руках белые пакеты с ярко-зелеными логотипами, вышли на освещенную солнцем северную сторону Первой улицы. Терри провел ее наискосок, к Фаррагут Сквер, зеленому пятну размером с целый квартал, и они устроились в тени большого кедра, на одной из немногих свободных скамеек. Напротив находились станция метро и боковой вход в Дом Армии и Военно-Морского Флота. Щебетанье птиц порой заглушалось визгом тормозов огибавших площадь машин.

— Я из Нью-Йорка. А ты откуда? — спросил он, доставая из пакета тунца.

— Я всегда жила здесь, неподалеку… — уклончиво ответила Джуди, не желая выкладывать всю свою подноготную. — А что тебя привело в Вашингтон?

— Юридический факультет. Я решил здесь зацепиться. Когда тебе двадцать восемь и ты только что из Джорджтауна, Вашингтон — место завлекательное.

— А когда тебе будет двадцать девять? — со смехом полюбопытствовала она.

— Будет то же самое, — Терри рассмеялся так заразительно, что прислушались даже сидевшие на бетонных тротуарах голуби. — Я собираюсь остаться здесь на несколько лет, а там видно будет. Юридические аспекты ошибок, допускаемых в медицинской практике, — весьма перспективная область. Число обращений к адвокатам растет, и это обеспечит мою карьеру.

Его откровенность и непосредственность обезоруживали. Молодой задор удачно сочетался в нем с напористым характером, необходимым для ходатая по гражданским делам. — Ну ладно я… А тебя-то что побудило так поздно начать изучать право? А, леди Джи?

— Я осенний цветок, — отшутилась Джуди.

— Это хорошо, — серьезно кивнул Терри. — Поздние цветы — самые стойкие. — Он отломил кусок хлебной мякоти от своего сэндвича и кинул в стайку голубей. Расспросы на этом закончились.

Зато их встречи продолжались: и в июле, и в августе Джуди и Терри частенько выходили вместе перекусить, никогда особо не удаляясь от своего офиса на пересечении Коннектикут-Авеню и Первой улицы. Терри предпочитал есть на свежем воздухе и, соблазняя на это ее, шутливо утверждал, что выполняет таким образом долг перед фирмой, поскольку заботится о цветущем виде одной из сотрудниц. Но при этом он выказывал вовсе нешуточные знания и немалую заинтересованность во всем, касавшемся профессии — подробно разбирал прецеденты, рассуждал о тактике, которую считал пригодной для того или иного дела, и репетировал вопросы, предназначавшиеся для свидетелей, на ней, а то и на голубях, прогуливавшихся по бетонным дорожкам сквера.

Об учебе в Джорджтауне Терри сохранил самые теплые воспоминания и частенько рассказывал Джуди, как, выбегая в восемь пятьдесят пять утра из своей квартиры на Мериленд-Авеню, вскакивал на стоявший у подножия лестницы велосипед, доезжал до учебного корпуса, взбегал с велосипедом по ступеням главной лестницы, прикреплял его цепью к решетке у входа и всегда успевал в аудиторию на девятичасовую лекцию раньше профессора.

Джуди он называл «замечательной собеседницей, как никто умеющей слушать». Таковой она и являлась, главным образом потому, что это давало возможность поменьше распространяться о себе.

В августе, в пятницу ее последней рабочей недели перед возвращением к занятиям, Терри подошел к ней около пяти вечера и уговорил сделать перерыв и зайти выпить чего-нибудь в находившийся через улицу бар с символическим названием «Адвокат».

— Леди Джи, нам непременно надо как-то отметить этот день.

Они уселись на высокие крутящиеся стулья за кожаной стойкой, потягивая из запотевших бокалов холодные напитки. Терри снабдил ее множеством полезных советов по части выбора факультативных предметов на третьем курсе и поинтересовался, что она думает о перспективах того дела о врачебной ошибке, которое он вел совместно с Фрэнком Стивенсом.

Спустя четверть часа, которые пролетели мигом, Терри кивнул бармену.

— Ну, мне пора, — заявил он. — Меня ждет девушка, на углу Коннектикут и Кэй. Это ж надо придумать — встречаться каждый вечер на одном и том же углу! Я всегда говорю ей, что это малость отдает идиосинкразией, а она в ответ, что мной движет чувство вины. Ей, видишь ли, хочется убедиться, что я ухожу из офиса в подобающее время. Странно она рассуждает. Я ей указывал, что такое если и срабатывает, то только пока мы живем в Вашингтоне.

— А вообще, — неожиданно сменил он тему, — не вздумай зарыться с головой в то задание, которое координатор впихнул тебе напоследок. Не то будешь торчать здесь и в четверг, когда в Джорджтауне начнутся занятия… — Подавшись вперед, Терри быстро поцеловал ее и добавил: — Мне будет недоставать тебя, леди Джи, это точно.

Он вышел за дверь, впустив в прохладное помещение волну жаркого, влажного воздуха, отчего, как казалось, кубики льда в бокале стали растворяться быстрее.

Спустя две недели после начала последнего учебного года Джуди получила письмо из канцелярии фирмы «Тафт, Адамс и Роджерс» с предложением постоянной работы. Тут же, незамедлительно, она отправила два: одно — в компанию, где сообщала о своем согласии, а другое — в «Вирджинскую Финансовую Корпорацию», где извещала помощника менеджера о намерении начать с первого июня регулярные выплаты по закладной с тем, чтобы по погашении задолженности вернуть себе свою собственность.

— Вот так! Мы это сделали! У нас получилось! — торжествующе сказала она Шейну, опуская оба конверта в почтовый ящик на Кристалл Плаза. Достигнутое было для нее чем-то гораздо большим, нежели просто возможность рассчитаться с долгами.

Сдача зачетов, необходимых для завершения курса и получения свидетельства, доставила ей ненамного больше хлопот, чем ведение домашнего хозяйства. Суетно, но не очень трудно, что-то вроде уборки после новогодней вечеринки.

Как-то в пятницу — дело было уже в марте — спустившись в холл, она приметила одинокую, державшуюся в стороне от прочих фигуру. Молодой мужчина небрежно привалился к кремовой колонне неподалеку от входных дверей, но внимательный взгляд никак не соответствовал позе. И устремлен этот взгляд был на стеклянную перегородку библиотеки, откуда она только что вышла.

— Ну, и каково это, быть старшей из «молодых специалистов» Джорджтауна? — знакомый голос заставил ее замереть на месте.

— Терри, какими судьбами? Как тебя сюда занесло? — со стопкой учебников в руках она направилась к нему.

— Так ведь я живу рядом. Забыла?

— А где твой пресловутый велосипед? В вестибюле?

— Нет, я от него отказался. Как-то несолидно для юриста, практикующего уже второй год, — откликнулся Терри. Точно так же, как несолидно каждый вечер встречаться с девушкой на углу Коннектикут и Кэй. С ней я тоже расстался, месяца три назад. Неловко, когда за тобой следят: когда вышел, куда пошел… Ты не находишь? И тем более если всего час назад ты сумел создать прецедент, ловко провернув в Федеральном Апелляционном суде дело: «Джеймс Торрис против доктора Альфреда Мердока». Вот что, — он решительно забрал ее книги себе подмышку. Пойдем-ка, обмоем это событие и расскажу тебе все поподробнее…

С тех пор и до самой середины мая, когда завершался семестр, Терри частенько, обычно в конце рабочей недели, встречал Джуди в фойе после занятий, и они отправлялись в бар «Дублинец», где под звуки ирландских баллад оживленно толковали о повседневных Делах друг друга. Потом Терри провожал ее до Юнион Стэйшин, и оттуда она на метро уезжала в Кристалл Сити.

— Ты чего опять так поздно? — словно невзначай спросил ее Шейн в одну из таких пятниц, уже в мае. Было семь вечера, и он, чего обычно не делал, успел поесть без нее. На кухонной стойке красовались недоеденный подгорелый бургер, пустая консервная банка и стаканчик с подтаявшими остатками мороженого.

— Я случайно встретила после занятий одного знакомого, и мы зашли попить кофе.

— А мне-то какое дело?

— Прости, Шейн. Конечно, лучше бы предупредить тебя заранее, но мы не договаривались о встрече, и я не знала, что он появится. Это мой коллега, сотрудник фирмы, где я буду работать.

— Можешь не рассказывать, подробности меня не интересуют. Слышал уже. Ну ладно, я пошел.

Глава 6

На третьей неделе мая Джуди уже снова заняла тот самый офис на четвертом этаже здания, где располагалась компания «Тафт, Адамс и Роджерс», который был предоставлен ей во время практики. Только теперь вместо непрезентабельной акварели на стене висел ее юридический диплом, а на письменном столе красовалась фотография — она и Шейн среди песчаных дюн заповедника Фолс Кэйп.

Нагрузка осталась такой же, как и летом, но характер работы претерпел заметные изменения. Теперь ей почти не приходилось покидать свою комнату: в восемь утра она зарывалась в ворох бумаг, и их шелест сопровождал ее до конца дня. Она тщательно проверяла точность сведений о корпоративных клиентах, выверяя адресные данные владельцев и акционеров и внося необходимые исправления в соответствующие бланки. Она прорабатывала годовые сводки и высылала уведомления о проведении ежегодного собрания, как предписывалось соответствующими нормативными актами. Ей случалось готовить и проекты решений таких собраний, хотя сама она на них не присутствовала. В редких случаях ей поручали готовить документы для регистрации компании в качестве юридического лица, что включало разработку предложений по пунктам соглашения между учредителями, устава и прочих модельных документов, вступавших в силу после одобрения. Иногда, по распоряжению Хьюза, она вносила в протоколы собственное имя в качестве исполняющего обязанности члена совета директоров, что, разумеется, являлось пустой формальностью и осуществлялось в тех случаях, когда корпоративный клиент еще не определился с кандидатурой на то или иное место до первого заседания Правления. В ее кабинете никаких заседаний не проводилось. Предназначенные для этого стулья пылились у стенки.

— Вы помните компанию «Вэлью Лизинг», филиал транснациональной фирмы «Мид-Атлантик Бэнкорп», которую должны были зарегистрировать в июне? —  Джуди стояла перед письменным столом Фреда Хьюза, развернувшегося в это время на вращающемся кресле и смотревшего не на нее, а на резные фигурки слонов. — Ту самую, с которой у нас было столько проблем. Они все никак не могли согласовать список высшего менеджмента: нам пришлось составить шесть альтернативных протоколов с разными именами.

— Да. Я помню.

— Еще бы, мы все помним. Хотя этот досадный эпизод лучше бы забыть… — Хьюз оставил-таки в покое своих слонов и повернулся лицом к ней. — Так вот, пять минут назад мне позвонил Алан Льюис, председатель правления «Бэнкорп». Он, видишь ли, до сих пор не согласился ни с одной кандидатурой пятого члена совета директоров и продолжает искать подходящего человека со стороны, но тянуть с организационным собранием больше не желает. Раз в три года он совершает турне по европейским и азиатским холдингам и желает, чтобы новая фирма начала работать до его отъезда. Первое собрание совета директоров назначено им на 29 октября, то есть через две недели. Это будет вторник. Если я не ошибаюсь, вы ведь включены в список регистрирующих директоров по штату Делавэр?

— Совершенно верно.

— В таком случае вам следует присутствовать на собрании. Оно состоится в совещательном кабинете литер А в девять. Разошлите извещения всем действующим директорам, и себе в том числе… Вы, кстати, можете и вести протокол. Все равно вам бы пришлось потом с ним работать. И, Джуди,  — добавил он, уже отпуская ее, — предполагается, что вы не станете распространяться на сей счет.

Шесть дверей, ведущих в главный совещательный кабинет, закрыли в 9.05: Джуди задержали из-за высказанного в последнюю минуту пожелания главного финансового менеджера поближе познакомиться с проектом устава. Сейчас, перед тем как войти, она смотрела сквозь тонкую кромку прозрачного стекла, окаймлявшую матовые панели, на четверых мужчин, собравшихся вокруг антикварного двухсекционного комода, на котором красовался кофейный сервиз.

В этой компании выделялся импозантный господин, ростом гораздо выше шести футов, с объемистым животом, скрыть который не мог и великолепно сшитый костюм. По фотографии, имевшейся в ежегодном отчете «Мид-Атлантик Бэнкорп», с которым Джуди не преминула ознакомиться при подготовке сегодняшнего собрания, она мигом узнала мистера Алана Льюиса, чья внешность производила столь же сильное впечатление, как и сеть филиалов в Европе, Азии и Северной Америке. Все они контролировались головной компанией, находившейся в Вашингтоне, а саму эту компанию как держатель крупнейшего пакета в 11,2 % акций контролировал лично он.

Одни из стоявших рядом людей, худощавый джентльмен с исключительно прямой осанкой и внимательным взглядом глубоко посаженных глаз, носивший костюм того же покроя, но из не столь дорогой ткани, как у Льюиса, был примерно его ровесником. Второго — румяного, упитанного здоровяка помоложе — отличали вьющиеся волосы. Третий выделялся угловатостью, резкими чертами лица и усами.

Льюис отреагировал на появление Джуди тем, что тут же двинулся к столу из красного дерева, вокруг которого было расставлено сорок восемь стульев, и занял место во главе, в просторном солидном кожаном кресле. Позади кресла стоял бронзовый, в натуральную величину, бюст одного из основателей «Тафт, Адамс и Роджерс», тут же пропавший из виду за могучей спиной председателя. Остальные трое рассредоточились по обе стороны. Джуди присела, соблюдая почтительную — в три кресла — дистанцию.

Все расселись, были поданы чашки с кофе, председатель сложил руки на инкрустированной завитушками столешнице, и Джуди отметила время: 9.07 утра.

— Всем нам известно, для чего мы здесь собрались, — заговорил он мощным голосом, который в большой и почти пустой комнате не могли приглушить ни ковры, ни драпировки на стенах. — Для того чтобы определить направления работы новой лизинговой компании. Я полагаю, что сейчас исключительно благоприятный момент для начала лизингового бизнеса. Экономика начинает наконец выправляться, а наличие у нас свободных ресурсов позволяет использовать сложившееся неплохое положение, чтобы извлечь дополнительную прибыль. Брайан может засвидетельствовать, что «Мид-Атлантик Бэнкорп» завершила год с существенным пополнением фондов, что позволяет финансировать лизинговую деятельность до тех пор, пока она не обеспечит получение собственной кредитной линии. Нам представляется редкостная возможность начать лизинговую игру практически с нуля. Руководство остановилось на мелкомасштабном лизинге, предусматривающем разовые операции на сумму не свыше двадцати пяти тысяч долларов. При условии правильного руководства это сводит риск к минимуму. Присутствующий здесь Тед знаком с практической стороной лизингового бизнеса. Я увел его от нашего единственного потенциального конкурента, но только после того как он основательно вошел в курс дела. Роджер имеет большой опыт работы с банками, он специалист по кредитованию. Ну а Брайан, главный финансовый менеджер, обеспечит координацию деятельности «Вэлью Лизинг» с остальными моими компаниями и внедрит те средства управления, о которых мы сегодня договоримся. Джуди Крюгер как регистрирующий юрист временно исполняет обязанности пятого члена Совета директоров. — Он откинулся в кресле, давая понять, что его выступление закончено, и промолвил:

— Предлагаю обсудить практические шаги. Жду ваших предложений.

— Если позволите, мистер Льюис, — сказал Тед, — я познакомлю вас с практикой, которой мы следовали в «Эконо-Лиз».

Мистер Льюис промолчал. Брайан бесцельно черкал что-то в своем блокноте, но при этом внимательно смотрел на говорящего.

— Итак, — продолжал Тед, — основной объем составляли операции с лизингом не слишком дорогостоящего оборудования. При этом клиент получал его под поручительство фирмы, которой выдавал долгосрочное обязательство. Именно за счет этого и образуется основная прибыль в мелкомасштабном секторе лизингового рынка. Вы не согласны, Роджер?

— Насколько я слышал от всех, с кем контактировал, для такого рода бизнеса это норма. Я поддерживаю позицию мистера Белла. — Блокнот Роджера в темно-красном кожаном переплете так и лежал перед ним нераскрытым.

— Вы согласны с тем, что именно такой уровень обязательств является подходящим для «Вэлью Лизинг»?

Мистер Льюис имел в виду, следует ли нам принять подобную практику за основу… Совершенно определенно: да, — промолвил Тед и выразительно постучал желтой шариковой ручкой по столу. В притихшей комнате этот звук отозвался эхом.

— Мистеру Льюису известно, что имеет в виду мистер Льюис, — проворчал Брайан, по-прежнему чертивший на полях блокнота какие-то загогулины. — Его позиция не нуждается в чьей-либо интерпретации… — Алан? — обратился он к человеку, сидевшему во главе стола.

Все стихло, так что Джуди слышала жужжание кондиционера, тихое гудение ламп дневного света и бульканье воды в электрической кофеварке. Она никак не ожидала, что следующий вопрос босса будет обращен к ней.

— Джуди, а что посоветуете вы как специалист по корпоративному праву? — спросил Льюис и, облокотившись о стол, подался вперед.

Брайан смотрел холодно и мрачновато. Роджер повернулся к ней с приятной улыбкой, а Тед закинул один локоть за спинку стула, но при этом продолжал слегка постукивать ручкой по закругленному краю стола.

— Прошу прощения, — промолвила она, — но я не могу согласиться со сказанным. Как исполняющий обязанности директора и ваш юрисконсульт я не могу не указать, что условием полноценной работы является как минимум регистрация в соответствии с Единым коммерческим кодексом. Если компания с финансовой репутацией «Бэнкорп» ограничивает разовые операции суммой в двадцать пять тысяч долларов, это несомненно свидетельствует о заинтересованности администрации в том, чтобы минимизировать потенциальные потери и гарантировать выплату долга. Без регистрации компания не будет иметь юридического права на возврат выданного в лизинг имущества в бесспорном порядке. Если клиент прекратит выплаты, «Вэлью Лизинг» может потерять свои вложения…

Теперь Тэд постукивал своей ручкой громче и определенно с раздражением.

— При всем моем уважении, миссис Крюгер, — промолвил он, — вы не уловили суть дела. Мелкомасштабное предоставление поручительств — это вовсе не предоставление имущества. Телефонизация офиса или установка там факса обойдется в двадцать центов на доллар, а то и меньше.

— Боюсь, миссис Крюгер, что мне придется согласиться с Тедом, — сказал Роджер Макферсон, эксперт по кредитам, видимо, исполнявший ту же роль по отношению к Теду Беллу, что Гильденстерн к Розенкранцу. — Мелкомасштабные займы — это кредитное решение, а не вопрос об обеспечении гарантии возврата имущества. В конце концов мы же не ведем речь о предоставлении в аренду самолетов или трелевочных тракторов. — Он издал смешок, явно восхищаясь собственным остроумием.

— Невозможность возврата имущества не грозит существенными потерями, — снова вступил в разговор Тед. — А что грозит, так это перспектива превратиться в бездействующую компанию. — Он выдержал паузу и затем продолжил: — Это новая игра для нас, но в нее уже наверняка нацелилось вступить множество компаний. Должен признать, у них нет нашего умения разить прямо в цель, но зато нет и миссис Крюгер с ее пристрастием к циркулярам-формулярам… Кого-кого, а продавцов я знаю хорошо, веду с ними дела уже добрых пятнадцать лет. Ни один торговец офисным оборудованием не станет тратить время на заполнение регистрационных бланков — вздумаем ему их подсунуть, так он плюнет и уйдет к конкурентам. Таким, которые не станут цепляться к нему с формальностями, столь любезными сердцу миссис Крюгер.

— Я понимаю, мистер Белл, вы говорите о принятой практике ведения подобных дел, — откликнулась Джуди, — но распространенность каких-либо действий едва ли может служить оправданием их неблагоразумия. — При этих словах Роджер дернулся. — При отсутствии регистрации никакая третья сторона не будет рассматривать «Вэлью Лизинг» как владельца имущества. Клиент сможет взять под залог оборудования ссуду и даже продать его. А мне казалось, что «Мид — Атлантик Бэнкорп» ищет новый способ получения прибыли, а не списания со счета налогов.

— Вы просто хотите обеспечить свою фирму работенкой по оформлению всех этих бесчисленных бумаг, — вмешался Тед, но Джуди даже не сочла нужным отвечать на это обвинение и спокойно продолжила: — Улучшение экономического климата отнюдь не означает, что следует бросаться ловить рыбку в мутной воде, пренебрегая четкими стандартами. Боюсь, как бы предложенная сегодня форма деятельности не привела вас к очередному спаду. И я бы не стала недооценивать роль регистрации как сдерживающего фактора. Для банков, поставщиков и кредитных бюро компьютерная проверка этого пункта — самое обычное дело. Это один из способов оценки кредитоспособности потенциального клиента. Многие сильно подумают, прежде чем согласятся угодить в списки лиц с сомнительной платежеспособностью. Это клеймо, от которого нелегко отделаться. — Джуди мгновенно вспомнила финансовую информацию, собранную мистером Хьюзом, и унижение, пережитое ею при попытке получить ссуду. Решив, что по этому вопросу сказано достаточно и муссировать его дальше нет надобности, она перешла к следующему пункту. — Компания «Вэлью Лизинг» намерена заниматься сдачей в аренду офисного оборудования, предназначенного для ведения малого бизнеса. Если лишить мелкого бизнесмена компьютера, факса, телефона и светокопировального устройства, он попросту не сможет работать. А значит одно лишь опасение того, что в случае просрочки платежей вся оргтехника будет изъята в пользу лизинговой компании, заставит его изыскать средства для своевременных расчетов.

Тед побагровел. На лице его выступил пот, так что ему даже пришлось достать из нагрудного кармана треугольный носовой платок и промокнуть лоб и верхнюю губу.

— Ваша затея с регистрацией это… это совершенно лишнее, — произнес он, явно замешкавшись в поисках подходящих аргументов. — Вы ведь и без этого можете взыскать задолженность с кого угодно. Через суд!

— Мистер Белл, — невозмутимо возразила Джуди, — затевать тяжбу при сумме иска всего в несколько тысяч долларов бессмысленно, процесс не окупится. Любой хороший адвокат знает, что такие дела лучше не доводить до суда.

Роджер поджал губы, но от выступления в поддержку коллеги на сей раз воздержался.

— Джентльмены, — напористо продолжила она, — вы только представьте себе, во что превратится бизнес, если компании придется всякий раз отстаивать свои имущественные права в суде. Нет, если «Вэлью Лизинг» намерена надолго закрепиться в этой сфере, регистрация является минимально необходимым условием. — Она припомнила тщательно отшлифованный ежегодный отчет «Бэнкорп», который перечитала сегодня утром, и вернулась к основному своему доводу, лишь несколько сместив акцент. — И наконец, принимая решения, мы должны подумать о том, как оно будет воспринято акционерами. Думаю, они ориентированы на то, чтобы новая дочерняя компания приносила прибыль, и в случае убыточности сочтут деятельность администрации неудовлетворительной.

Главный финансовый менеджер «Мид — Атлантик Бэнкорп» отложил ручку, перестав наконец выводить каракули в своем блокноте, и сказал:

— Господин председатель, могу ли я внести предложение о непременной регистрации всех лизинговых операций компании в соответствии с Единым коммерческим кодексом?

Джуди занесла предложение в протокол.

— Итак, кто за? — Льюис обозрел комнату, сумев избежать обеспокоенного взгляда Теда. — Джуди, не окажете ли вы нам любезность, приняв участие в голосовании?

— Разумеется, мистер Льюис.

На вопрос: «кто за?» Брайан Делл кивнул, Джуди подняла руку. — Двое, — констатировал Льюис. — Кто против? — Поднялись руки Теда Белла и Роджера Макферсона. — Тоже двое… Хм… предложение принято.

Как председатель он взял ответственность за выход из тупикового положения на себя.

Мистер Льюис откатил кресло назад, давая понять, что собрание закончено, и тут же направился к стоявшему в дальнем углу комнаты телефону. Роджер с Брайаном подошли к кофейнику, а Тед остался за столом: он долго и нудно складывал бумаги, выравнивая края страниц. Джуди тоже осталась на месте. Поглощенная протоколом — следовало все проверить и вставить упущенные подробности — она даже не заметила, как Тед оказался рядом, и подняла глаза, лишь услышав его слова:

— Миссис Крюгер… — Он скатал свой носовой платок в шарик и протер им сначала одну влажную ладонь, потом другую. — Миссис Кюгер, думаю, вы страшно довольны собой. А между тем вы только что прикончили этот бизнес еще в колыбели.

Джуди молча собрала материалы и вышла из комнаты. У нее не было ни малейшего желания вступать в дискуссию, но, как назло, в холле не удавалось вызвать ни один лифт. С раздражением глядя на алюминиевые двери, она уже начала подумывать: не быстрее ли будет спуститься по лестнице, когда услышала позади грузную поступь.

— Можно вас на минуточку, Джуди? — спросил ее мистер Льюис и тут же, заведя в ближайшую свободную совещательную комнату, закрыл за собой дверь, подчеркивая тем самым доверительный характер предстоящей беседы. Хотя они находились в помещении фирмы, где работала она, а не Льюис, похоже, он чувствовал себя здесь совершенно свободно. Во всяком случае его ничуть не смутило то, что этот кабинет, на овальном вишневом столе которого уже были разложены документы, предназначался для проведения другого собрания, назначенного, как свидетельствовало вывешенное на двери объявление, на 9.30. Правда, садиться за стол он не стал.

— Благодарю вас за то, что вы сегодня сделали, Джуди, — промолвил председатель правления «Бэнкорп». — Не думайте, будто я не заметил, что там происходило. С вашего позволения… мне хотелось бы, чтобы вы остались у нас в качестве директора, во всяком случае, пока новая компания не встанет на ноги… Фред Хьюз тоже работал на меня и мои компании целых двадцать два года. Да и теперь он лично курирует все дела «Бэнкорпа», которые ведет ваша юридическая фирма. Я намереваюсь прямо сейчас спуститься в кабинет Фреда и попросить его оставить за вами всю юридическую сторону деятельности «Вэлью Лизинг», по меньшей мере до тех пор, пока не будет утрясен этот вопрос с регистрацией. И смотрите, не дайте Теду и Роджеру вас заклевать.

— Если ты выкладываешь все это после того, как тебя специально просили «не распространяться», я бы как следует подумал, не лучше ли попросить тебя болтать побольше, — промолвил Терри, услышав от Джуди дословный отчет об утреннем собрании. В общих чертах он узнал об этом раньше, за ланчем, и настоял на вечерней встрече, чтобы отпраздновать ее успех, а заодно обсудить подробности. К вечеру того же дня она уже получила полный комплект документов «Вэлью Лизинг» вместе с запиской Льюиса, предписывающей ей отчитываться исключительно перед Брайаном Деллом.

Они сидели за прозрачным овальным столиком для коктейлей ресторана под открытым небом на крыше отеля «Вашингтон», откуда на многие мили вокруг был виден вечерний, расцвеченный уличными огнями город. Ломтики сыра на блюдечке уже засохли, бокалы были пусты, да и красного вина в графине осталось только на донышке.

Шутливый укор Терри заставил Джуди улыбнуться. Она чувствовала себя счастливой, такой счастливой, какой не была уже давно. Собрание прошло замечательно, ее отметили, и ей было очень приятно делиться своей радостью с этим симпатичным и понимающим молодым человеком.

Он откинулся на бирюзовом плетеном кресле, взглянул на нее оценивающим взглядом и протянул:

— Да, ты леди с головой… и не только. Умница и красавица.

Джуди почувствовала, как заливается краской. Кем-кем, а красавицей она себя не считала даже во время своего пылкого романа с Бобом. Умная — это куда ни шло, может быть, даже интеллектуальная, но чтобы красавица?!

Терри сделал знак официанту и, отодвинув столик, — металлические ножки заскрипели по полу патио — помог ей подняться.

— Я провожу тебя домой, в Кристалл Сити, — сказал он, когда они шли к лифтам по коридору. — Но сначала мне хотелось бы заглянуть к себе на Мэриленд. Завтра, после обеденного перерыва, мне надо изложить свою позицию по одному делу судье Грейсселю. Я захватил домой фотокопии аналогичных дел, чтобы еще раз просмотреть их в выходные, и был бы очень рад узнать твое мнение — на какие прецеденты лучше всего ссылаться в поддержку моего ходатайства. Ты не против?

Направляясь к метро, Джуди отметила, что деловое транспортное движение поредело и на улице стали появляться бездомные. Все были одеты не по сезону, во множество — один поверх другого — драных свитеров и курток, из дырявых перчаток торчали пальцы, а наиболее предпочитаемым одеянием явно являлись длинные, до лодыжек, потертые армейские шинели из грубого сукна. Женщин можно было отличить от мужчин разве что по бесформенным юбкам. Все свои жалкие пожитки эти люди несли с собой в прозрачных пластиковых пакетах. И всех их роднило отрешенное, отсутствующее выражение лиц. Казалось, они и брели-то безо всякой цели, возможно, лишь для того, чтобы согреться. Обездоленные не поднимали глаз, не смотрели по сторонам, а прилично одетые прохожие старались их не замечать.

Неожиданно Джуди осознала, что и сама она, весь тот период, когда ей пришлось бороться за место в жизни, непроизвольно игнорировала существование этих несчастных. Слава Богу, ей не пришлось испытать подобного! На миг она ощутила прилив страха такой силы, что ее пробрала дрожь.

— Давай возьмем такси, — предложил Терри, неверно истолковав зябкое подергивание ее плеч. — Становится прохладно.

— Не стоит. Доберемся и на метро.

— Чепуха, — отмахнулся Терри, с демонстративной галантностью подзывая машину. — Я вставлю это в счет моему клиенту как непредвиденный расход на консультацию с крупным специалистом. Каковым — с сегодняшнего дня — являешься ты, леди Джи.

Такси остановилось у номера 600, на углу Мэриленд и Си-стрит.

— Здесь, — Терри указал на узкий дом, отличавшийся от других зеленой штукатуркой поверх кирпичной кладки. — Вообще-то я дал себе слово сменить район как только закончу учебу, но привязался к этому месту. Я вообще привязчивый… После тебя, Джуди, — он расплатился с водителем, получил квитанцию и вышел из машины.

Этот район с его красивыми домами — каждый отличался от другого отделкой фасада, изящными эркерами и миниатюрными, ухоженными лужайками показался ей просто очаровательным. Она поднялась следом за Терри на крыльцо, одолела два лестничных марша и остановилась перед дверью. Терри открыл замок и включил свет.

Ее взору предстала уютная гостиная начала века, главным украшением которой служил камин с кованой решеткой, выполненной в том же стиле, что и крыльцо. Рядом с камином находилась металлическая корзинка с поленьями, а на каминной полке расположились оловянные кружки и книги. Бежевый коврик покрывал старинный паркет.

— Располагайся, чувствуй себя как дома, — он указал на стоявшую напротив камина кушетку, над которой висела длинношеяя хромированная лампа. На миндалевидном пластиковом журнальном столике стопками лежали номера «Санди Вашингтон Пост». Правый угол комнаты оформляли оттоманка и приземистое кресло, обитое шоколадного цвета плюшем.

— Одну секундочку, — он исчез за вращающейся дверью. Прозвучали его удаляющиеся шаги, потом какой-то стук: не иначе как выдвинулся ящик.

— Куда я это запихал? — прозвучали слова Терри, подтверждая ее догадку. — Ага, нашел!

Спустя момент он появился с пачкой скрепленных скоросшивателем бумаг и плюхнулся рядом с ней на кушетку, небрежно закинув руки за спинку.

— Тебе нравятся настоящие камины?

— Хм. Я люблю запах горящих поленьев.

— Вот и прекрасно. Сейчас мы с гобой откроем отопительный сезон в Вашингтоне.

Скомкав взятую со столика газету, он опустился на корточки перед камином, засунул туда растопку, положил на бумагу несколько щепочек, а сверху соорудил нечто вроде домика из трех поленьев. Затем Терри взял оставшиеся газеты, скатал их трубкой, поджег дальний край и сунул под поленья. Джуди завороженно смотрела, как вспыхнула растопка, а потом начали заниматься поленца. Комнату наполнил сладковатый дымок.

— Ну, как я справился? — спросил он, явно довольный результатами своих действий.

— Потрясающе! — Джуди уже давно бросила просматривать документы и, удобно устроившись на кушетке, наблюдала, восхищаясь и самим этим ритуалом, и тем мальчишеским энтузиазмом, с которым он был исполнен.

Терри выключил лампу, и теперь комнату освещали лишь оранжевые языки пламени. От камина потянуло теплом, окружившим Джуди, как кокон. То была крошечная, уютная Вселенная для двоих.

— Джуди? — она услышала, что ее имя прозвучало как вопрос. Бравада исчезла из его голоса, так же как и сомнение, которое она приметила в его глазах в тот день, когда он впервые встретил ее в холле Юридического Центра. — Джуди? — Повторил он хрипловато и неуверенно.

Она ощутила его близость. Он приподнял ее лицо и с нежностью любовался им. Он целовал ее шею, ее глаза, ее губы. По очереди. Медленно. Страстно. И она ответила с той же, новой для себя страстью. Ее руки притянули к себе его тело, ставшее столь же нужным, как и его тепло. Как избавление от одиночества.

Затрещало и вспыхнуло полено. Высоко взметнулись искры. Вспышка эта длилась очень долго. Целую жизнь.

Глава 7

Роман с Терри изменил ритм жизни Джуди. Возбуждающее ощущение того, что ты снова желанна, пересиливало даже чувство ответственности за Шейна и за дела на работе. Она полюбила субботние вечера в японском ресторане Джапан Инн, где поднимавшийся над лениво побулькивавшим сакияки ароматный пар располагал к неге и отдохновению, или встречи за зелеными лакированными столиками «Ту Ва Бьен», под свисающими растениями, где запаренные официанты едва успевали принимать и разносить заказы. По пятницам, поработав допоздна, они отправлялись к Клайду, и она сидела, прижавшись к Терри, на красном кожаном сиденье, любуясь разноцветными бликами на полированной поверхности старинного музыкального автомата. Но вот чем ей вовсе не хотелось любоваться, так это стройными фигурками трех молоденьких девушек за дубовой стойкой бара. Она старалась не слышать их манящего смеха. Ее тревожило, что она старше Терри. Что такое возраст? Хронологическая последовательность воспоминаний, а их у нее накопилось слишком много.

Шейну она объясняла свои поздние возвращения или «важным деловым ужином», или «большой загруженностью в офисе». И то, и другое принималось на веру, без лишних расспросов.

Но нагрузка на работе действительно возрастала. К началу третьего финансового квартала стало очевидным, что мистер Льюис вновь проявил способность к коммерческому предвидению: общее оживление экономики вызвало рост спроса на лизинговые услуги. Лизинг стал самым быстроразвивающимся сектором финансового рынка, и вовремя созданная дочерняя компания «Бэнкорпа» сумела захватить лидирующие позиции в Мэриленде, Вирджинии и округе Колумбия. Брайан расширил полномочия Джуди, данные ей первоначально Льюисом, и теперь она осуществляла контроль над всем потоком юридически значимой документации. Одного этого хватило бы, чтобы работать дни напролет и без выходных.

С ростом доходов «Вэлью Лизинг» рос и авторитет Джуди. В соответствии с поговоркой: «Успех порождает успех» она, будучи успешно работавшим сотрудником, способствовала привлечению к своей юридической фирме других, не менее выгодных клиентов.

В следующие четыре месяца число совершенно неотложных дел беспрерывно возрастало, и на редкие звонки Шейна в офис приходилось давать стереотипные ответы: «Мне сейчас некогда. Перезвони попозже». А еще чаще она узнавала о его звонках только из записок секретаря.

Так или иначе, она снова оказалась ограниченной во времени и — это получалось как-то само собой — в жертву приносились прежде всего домашние заботы. Мелкий ремонт бытовых приборов, наведение порядка в шкафу и кладовке, смазка машины — все это откладывалось на неопределенное время, иногда не на один месяц. Ну а поскольку ее жалованье вполне позволяло оплачивать все текущие счета и вносить внушительные ежемесячные взносы по закладной, до сверки расходов и доходов просто не доходили руки.

А когда наконец дошли, то выяснилось, что среди банковских извещений о снятии наличности в банкомате за период с января по март отмечены три случая, которых она просто не могла припомнить. Суммы были не особенно крупные — сорок, шестьдесят и восемьдесят долларов — вполне в пределах обычных потребностей в наличности для мелких покупок, и тревожило не это, а сам факт утраты контроля за расходами. Раньше, когда приходилось экономить на всем, она точно знала, на что ушел каждый пенни. Конечно, загруженность работой могла объяснить подобную забывчивость, но не оправдать. За состоянием банковского счета необходимо следить независимо от занятости, а не то деньги начнут утекать сквозь пальцы.

Однако одно осталось незыблемым — как и раньше, каждые два дня Джуди устраивала большую стирку. Сам этот обычай повелся от прежнего безденежья: пока Шейн спал, она собирала его одежду и клала поутру на место уже выстиранной, высушенной и выглаженной. Происходило это из-за того, что в последнее время своего пребывания в Холлин Хиллз ее сын и имел-то всего одну перемену одежды, но гордость заставляла Джуди стараться, чтобы он всегда выглядел опрятным. Правда, Шейн всегда появлялся в школе в одном и том же, но Джуди нашла этому правдоподобное объяснение: «Если мальчишке его возраста что-то понравится, так он будет носить это не снимая, пока до дыр не заносит». В последнее время нужда в такой частой стирке отпала, но Джуди все равно каждые два дня собирала вещи Шейна и спускалась на цокольный этаж их дома на Кристалл Плаза, где были установлены стиральные машины.

И вот, однажды в январе, она обнаружила на дне корзины пакетик с листами тонкой папиросной бумаги.

Когда она зашла в спальню Шейна, чтобы спросить его об этом, тот делал домашнее задание.

— Я тут нашла кое-что в корзине с твоими вещами, — сказала она. — Мне кажется, это твое…

— А, это… — рассеянно откликнулся Шейн, беря у нее пакетик и откидывая волосы со лба, в последние месяцы он изрядно оброс. — Спасибо, мама, но тебе не стоило беспокоиться. Это чепуха. — Пакетик отправился в его стол.

Но Джуди не ушла, а продолжала стоять, ожидая объяснений.

— Ну мам… — замялся он. — Вообще-то я сам собирался сказать тебе, что начал курить, но не знал, как ты к этому отнесешься. И вредно, и расходы лишние…

Джуди присела рядом с сыном и прочла ему наставление о вреде курения, на которое тот откликнулся словами:

— Во всяком случае в одном ты можешь быть мной довольна. Я у тебя экономный. Сам сворачиваю самокрутки.

В 8.45, на следующее утро после третьего заседания совета директоров «Вэлью Лизинг», в офисе Джуди зазвонил телефон.

— С вами говорит миссис Флиг, секретарь мистера Льюиса, — промолвила звонившая. — Он хотел бы знать, не сможете ли вы отобедать с ним в следующий четверг, в 12.15, в Прайм Рид?

— А какие вопросы он желает обсудить?

— На сей счет я не получала никаких указаний… Могу я передать мистеру Льюису, что вы с ним встретитесь?

Ровно в 12.15 назначенного дня Джуди подошла к дверям ресторана и на миг остановилась при входе: после ослепительного мартовского полудня казалось, что в зале со стенами цвета слоновой кости и кабинетами в нишах царит полумрак.

— Миссис Крюгер? Мистер Льюис ждет вас, — промолвил высокий, облаченный в смокинг метрдотель. — Сюда, пожалуйста.

Через центральный зал, мимо бара он провел ее под невысокий портик, в особое помещение, предназначенное для обедов в камерной обстановке.

За большим, рассчитанным на четверых овальным столом, спиной к зеркальной стене и лицом ко входу, сидел мистер Льюис. Он заметил Джуди как только она вошла, а по ее приближении любезно поднялся из-за стола и сказал:

— Благодарю вас, Джуди, за то, что вы приняли мое приглашение.

И он, и она прекрасно понимали, что отказ был попросту невозможен.

— Вам случалось бывать здесь?

— Нет, мистер Льюис.

Он открыл меню в толстой кожаной обложке.

— А вот я хожу сюда уже много лет. Позвольте мне порекомендовать вам фирменные блюда. У них всегда отменные устрицы… А если вы любите соус из омаров, то здесь они лучшие в столице. В качестве закусок могу порекомендовать вам ростбиф или великолепных крабов. А накладывают здесь столько, — тут он рассмеялся, — что какой выбор ни сделай, останется еще на три обеда… Карл, я возьму устриц, среднего размера… — Он дал указания официанту и направил его принять заказ у гостьи.

Джуди выбрала цыпленка — самое дешевое основное блюдо, какое отыскалось в меню, а салатов или закусок не стала брать вовсе. Она не чувствовала себя раскованно ни в обществе мистера Льюиса, ни вообще в этом заведении.

— Знаете, Джуди, — говорил он тем временем. Мысль, вы ее высказали на прошлом заседании… ну, насчет отсроченных поручительств. Она мне понравилась. Пожалуй, раньше я об этом даже и не задумывался… Наверное, потому, что когда учился в Уартоне — двадцать пять лет назад! — такого зверя, как лизинг, еще и на свете не было. Во всяком случае в той форме, в какой этим занимаемся мы… — офисное оборудование и все прочее…

Устриц подали на ложе из крошеного льда с двумя приправами — винегретом и красным соусом, и выглядели они более мясистыми, чем те, которые Джуди случалось видеть на Рыбном рынке в Старом городе.

— Скажите, Джуди, вы уже думали о том, как мы можем структурировать такую отсрочку?

— Да, мистер Льюис. У меня есть кое-какие предварительные соображения, но они, конечно, потребуют уточнения и обсуждения с Брайаном…

Пока он наслаждался своим салатом, закуской и основным блюдом, она пыталась изложить возможные варианты осуществления ее предложения. Цыпленок остался нетронутым, соус Морни остыл и загустел в желтую кашицу.

Официант унес их тарелки, а потом серебряной щеточкой с монограммой устранил мелкие крошки с льняной скатерти.

— Джуди, — неожиданно сменил тему Льюис, — меня беспокоит то, что Брайан слишком глубоко увяз в делах «Вэлью Лизинг». На нем лежит ответственность и за другие филиалы «Бэнкорпа». Он не может заниматься повседневным присмотром за дочерней компанией, но и без такого присмотра не обойтись. Тэд великолепный толкач, но предан он только себе и своим амбициям. За ним и его ребятами глаз да глаз нужен. Так же, как и за Роджером — по кредитам специалист прекрасный, но особого доверия не заслуживает. Мне нужен человек из моей команды, заинтересованный в успехе корпорации, а не только в личном. И, как мне кажется, вы для этого подходите. Джуди, я хочу предложить вам стать главным администратором «Вэлью Лизинг». Отчитываться будете как и сейчас, перед Брайаном. А жалование мы вам положим вдвое больше того, что получают у «Тафт и Адамс» сотрудники с вашим стажем.

Думаю, вы должны понимать, что работа в нашей организации имеет массу преимуществ. И не самое малое из них — участие в прибылях. — Он доверительно рассмеялся. — За каждый из последних пяти лет «Бэнкорп» выдавала более двадцати процентов дивидендов на акцию, — смех его умолк тут же, как отзвучало упоминание о достижениях корпорации. — Верные мне люди, взять того же Брайана, сколотили себе приличное состояние на опционах. Занимаясь юридической практикой, вы и за всю жизнь не достигнете ничего подобного.

Все сказанное им сейчас представляло собой чистейшую правду. Столь невероятную, что в это трудно было поверить. Ей, закончившей учебу всего год назад, предоставляется такой шанс!

Откинувшись назад, Льюис смотрел на нее, явно оценивая реакцию. Он умолк впервые с того момента, как кончил есть. Она пыталась выглядеть не слишком ошеломленной и обрадованной.

— Конечно, — продолжил он, — вы получите возможность набрать свой собственный персонал. При нынешнем объеме работы вам потребуется не менее двух помощников, может быть, не дипломированных юристов, но сведущих в праве. Видите ли, Джуди, предлагаемая мною должность вводит вас в семью «Бэнкорп» на очень высоком уровне. Как было сказано в «Уолл Стрит Джорнэл» за прошлый месяц, «„Бэнкорп“ — динамично развивающаяся корпорация, только начавшая раскручивать свой международный потенциал…» И не беспокойтесь насчет Хьюза, о Фреде я позабочусь. В крайнем случае мне придется проиграть ему пару партий в гольф.

Мистер Льюис умолк, сцепил руки на безупречно чистой скатерти, и стал ждать.

Джуди поняла, что от нее ожидают решимости, по, видимо, поняла это не сразу, потому что Льюис сказал:

— Такая возможность предоставляется только раз в жизни, — и для убедительности постучал костяшками пальцев по столешнице.

Внешне Джуди отреагировала на это подспудное запугивание не больше, чем на посулы золотых гор. Она проигнорировала его, как несколько месяцев назад проигнорировала наскок Тэда, усомнившегося в ее принципиальности.

— Мистер Льюис, благодарю за то, что вы обо мне вспомнили. Работать на вас — большая честь. Позволите ли вы мне подумать несколько дней?

Карл налил кофе из серебряного кофейника. Такого аромата — восхитительного и дразнящего — Джуди не могла припомнить.

— Джуди, да это предложение, какого любой юрист может прождать всю жизнь, да так и не дождаться!

Стоял необычно теплый для марта день, и она сидела рядом с Терри на бетонной балюстраде, окружавшей фонтан в парке Лафайет. Струи фонтана веером разлетались на легком ветерке, холодя ей спину. Сидя лицом к одной из широких аллей парка, она видела шахматистов-любителей, уже расположившихся за стационарными каменными игровыми столами. Они передвигали фигуры по расстеленным на гранитной поверхности расчерченным выцветшими квадратами виниловым коврикам, служившим им шахматными досками. За одним столом малый с конским хвостом и клочковатой бородой, носивший перепачканную зеленую куртку и пурпурный берет, играл против детины с мускулистыми татуированными руками. Рядом с ними вели сражение двое пожилых людей. Края тонкого коврика все время загибались, хоть там и находился полный набор дешевых пластмассовых фигур.

Большую часть ночи Джуди провела без сна в своей квартире на Кристалл Плаза, обдумывая предложение Льюиса. Одно только жалованье, не говоря уж о возможности участия в прибылях, представляло собой нечто исключительное. Но здесь присутствовал и элемент риска. Согласившись на эту работу, она лишится стабильного и надежного положения практикующего юриста. Сделается просто служащей, хотя высокооплачиваемой и высокопоставленной. Само положение вынудит ее ввязаться в политику высшего административного эшелона, и только покровительство Льюиса обеспечит ей преимущество перед теми же Тэдом и Роджером. А ему ничего не стоит лишить ее этого покровительства или просто уволить по прихоти. Он являлся не только президентом компании, но и ее владельцем. Шаткое положение, при котором можно потерять все. Такое совершенно невозможно в юридической фирме с консервативными традициями, где ей посчастливилось найти работу. Если она останется в «Тафт, Адамс и Роджерс», то, несмотря на неудовольствие Льюиса, ей едва ли грозит больше, чем лишение места консультанта «Вэлью Лизинг», которое в связи с ростом этого вида бизнеса, наработанным ею опытом и приобретенной базой клиентов будет не так уж трудно заменить.

Достичь нынешнего профессионального статуса и благосостояния стоило для нее геркулесовых усилий, она боялась поставить все под угрозу. Стабильность значила для нее очень много, а перспектива солидного роста дохода была лишь деталью, хоть и весьма привлекательной.

Она закончила сэндвич, выбросила пакет из-под ланча в красную кирпичную урну.

— Как, по-твоему, я должна поступить? — спросила она Терри, с которым делилась своими сомнениями и надеждами на протяжении всего обеденного перерыва. Джуди сама выбрала для встречи это место: и от офиса подальше, и его руки не отвлекут ее от размышлений.

— Хватай этот шанс! Молния не ударяет дважды в одно место!

— Ты бы на моем месте поступил так?

— Всякий поступил бы так, случись ему оказаться на твоем месте. Хватай удачу, леди Джи! Хватай!

Джуди сбросила босоножки, подставила ноги солнцу и заметила, как он оценил ее движение.

— Эта ваша новая работа, госпожа старший вице-президент, означает лишь одно: отныне, чтобы перекусить с вами в обеденный перерыв, мне придется управляться с делами на десять минут раньше.

И она решила рискнуть. Деньги и быстрая карьера перевесили стабильность.

По возвращении в офис Джуди позвонила миссис Флит и попросила соединить ее с председателем Правления «Бэнкорп».

— По какому вопросу вы хотели бы обратиться к мистеру Льюису?

— Я хотела бы ответить на его предложение.

На второй неделе марта Джуди вступила в должность старшего вице-президента «Вэлью Лизинг». Дочерняя компания занимала целый этаж в здании «Итернэшнл Сквер Ист», а ее родительница располагалась на трех этажах непосредственно над ней. В соответствии с консолидирующей политикой «Бэнкорпа».

Флаги разных стран указывали на международный характер здания: их яркие полотнища празднично реяли над мраморным фасадом центрального вестибюля. Всюду зеленели растения, журчали каскадные фонтаны. Из просторного внутреннего двора можно было попасть в любой из четырех корпусов комплекса по широкому коридору, образованному кирпичной наружной и стеклянной внутренней стеной. Пройдя мимо впечатляюще вымуштрованных охранников и рядов одинаковых стеклянных дверей, Джуди на одном из четырех скоростных лифтов попадала в свой офис.

Собственный ее кабинет, расположенный напротив рабочей зоны, где стояли столы торговых агентов, бухгалтеров и уже нанятых ей двух помощников, был оформлен для Джуди в ее любимых цветах. Растения, прекрасные портьеры и драпировки на стенах, все это имело целью смягчить стандартную, сугубо деловую обстановку места, где ей предстояло напряженно работать. Двухместная, с подушками терракотового цвета софа и абрикосового цвета кашпо с распустившими листья веером растениями образовывали маленький уголок напротив ряда стульев одинаковой обивки для посетителей и большого письменного стола из поблекшей березы.

Сидя за ним на стуле с высокой спинкой, она смотрела сквозь окно, выходившее в атриум. Облака и солнечные блики пробегали над крышей из стекла и стали, с окружавших двор балконов свисали лианы, а в самом центре, словно удерживаемый в воздухе какой-то неведомой силой, медленно, порой отбрасывая световые блики, вращался золоченый глобус. И когда, оторвавшись от лежавших на столе дел, Джуди засматривалась на таинственную игру света, ей казалось, будто она нежданно и странно воспарила над вселенной.

Глава 8

— …Извини, но сегодня я не смогу встретиться с тобой в обеденный перерыв: по уши занят апелляциями и тому подобным… Сама знаешь, как это бывает. Позвоню в конце дня, когда выдастся свободная минутка, и мы придумаем что-нибудь на вечер. О’кей? — Терри повесил трубку, даже не дождавшись ее ответа.

Джуди проработала в «Вэлью Лизинг» всего три недели, но уже освоилась, и дела начинали идти заданным порядком. Сью и Донна, нанятые ею помощницы, хорошо справлялись со своими обязанностями и спасали ее от большей части рутинной работы. Разбираясь с морем текущей документации, они готовили для нее выборки и сводки, которые она анализировала, принимая решения по наиболее важным вопросам. Теперь у нее по существу был только один клиент — фирма, где она служила, — и потому рабочий день казался не таким дерганым, как у «Тафт, Адамс и Роджерс». К тому же ни Тэд, ни Роджер пока не оспаривали ее полномочий.

Однако имела место одна неприятная и тревожащая деталь: из ее кошелька с нарастающей частотой стали пропадать деньги. Пять долларов в один день, двенадцать в другой… Разные суммы, но с того момента, как она это заметила, пропажи составили 123 доллара. Обсуждать эти исчезновения с кем-либо на работе она не могла — со стороны высшего администратора, да еще только что вступившего в должность, это было бы просто глупостью. И, уж конечно, она не могла обвинить кого бы то ни было без серьезных улик. В общей рабочей зоне, куда выходила дверь ее кабинета, постоянно находилось сто двенадцать служащих. Попасть к ней мог в принципе каждый, но у нее не имелось оснований подозревать кого-то конкретно. Она нередко покидала кабинет: наблюдала за работой, собирала отчеты, посещала собрания. Конечно, чтобы прекратить утечку наличности, достаточно было начать всякий раз запирать за собой дверь, но это произвело бы неблагоприятное впечатление. Никто из других руководителей до конца рабочего дня своих кабинетов не запирал — такое просто не было принято. Единственное, что она могла сделать, чтобы сократить потери, это иметь при себе лишь тот минимум наличности, который необходим на метро, ланч и какие-то непредвиденные случаи.

Сейчас она надеялась, что имеющихся у нее денег хватит для осуществления идеи, которая созрела уже после звонка Терри. Поскольку Сью с Донной недавно отправились в Окружной Суд и могли представить ей новые документы никак не раньше чем через час, а большую часть организационных вопросов она решила с утра, у нее выкраивалось свободное время. Во всяком случае не было ни малейшей надобности торчать в перерыв за столом, а перекусить внизу, в буфете, ей не улыбалось — больно уж славный стоял денек.

Так почему бы не устроить Терри сюрприз? Она заскочит на Коннектикут, захватит по пути сэндвичи и содовую воду и позвонит ему из фойе. Он наверняка будет рад возможности перекусить, не теряя времени.

Приняв решение, Джуди, не мешкая, вышла из кабинета, спустилась на лифте вниз, проверив заодно, в целости ли наличность, кивнув стоявшему у стеклянной двери охраннику, вышла в атриум, прошла по посыпанной щебнем дорожке на улицу и, чтобы провести с Терри побольше времени, взяла такси.

Правда о последнем она почти сразу же пожалела: улицы в полдень были забиты транспортом, и пешеходы передвигались быстрее. Джуди беспрерывно выглядывала из окна, сравнивая движение на тротуарах со скоростью собственного перемещения, как будто ее нетерпение могло заставить машину ехать быстрее.

И вот уже у самого пересечения Коннектикут с Кей она увидела Терри, выходившего из здания своей фирмы в компании модно одетой молодой девушки. Парочка перешла дорогу и направилась к Харди.

— Приехали, мадам, — сказала шофер. — Ближайшее место, где я могу вас высадить.

— Дальше, пожалуйста. И быстрее! Прошу вас, быстрее!

— Куда?

— Куда угодно! Подальше отсюда! Просто поезжайте!

Водитель доставил ее к охраняемому комплексу «Интернэшнл Сквер», причем ей показалось, что обратный путь занял считанные секунды. Ошеломленная Джуди продолжала неподвижно сидеть на месте, пока водитель, перегнувшись массивным торсом через край переднего сиденья, не распахнул заднюю дверь.

— То место, откуда мы поехали…

Она вышла и отрешенно побрела по посыпанной щебнем дорожке к зданию.

— А как насчет платы? — донесся с обочины позади нее голос, раздраженный и достаточно громкий, чтобы привлечь внимание потока служащих комплекса. Она вернулась, достав, не глядя, из кошелька несколько купюр, вручила их водителю через окно и слилась с направлявшимися в «Интернэшнл Сквер». Не отвечая на кивки охранников и даже не замечая коллег, с которыми регулярно ездила в лифте, она поднялась на свой этаж, прошла через рабочую зону, закрыла за собой дверь кабинета и переключила телефон в режим прямой связи.

Как же она была глупа! Наивна и глупа! Все это время она обольщалась. Жила фантазией! Пустой фантазией!

А ведь Терри младше ее на семь лет. Семь лет! Об их разнице в возрасте он никогда даже не заикался, но наверняка помнил все время, как помнила и она сама. Непреложная истина заключалась в том, что возраст всегда стоял между ними.

И в конце концов, как долго она могла надеяться удержать его — привлекательного, остроумного молодого человека и при этом преуспевающего, успешно делающего карьеру юриста? Она ведь замечала, как смотрят на него женщины и «У Клайда», и повсюду, куда они ходили. Еще месяц? Три месяца? Самое большее год? Быть может, в другом городе их связь продлилась бы дольше. Но Вашингтон не просто город, а столица страны. Столица, полная умных, ярких и легко доступных женщин. Причем женщин без проблем.

Что бы ни значил Шейн для Джуди, но в глазах Терри, хоть тот ни разу об этом не обмолвился, наверняка представлял собой досадную помеху. Она ведь во многом ограничивала их отношения, и всё ради Шейна. Ни разу не осталась у Терри на всю ночь, уходила от него не позже полуночи. И ни разу не пригласила Терри к себе, даже на обед. Только бы не расстроить сына.

— Быть может, — с горечью размышляла Джуди, — сейчас он говорит о ней с той красоткой, точно так же, как говорил с ней о покинутой им девушке, той, которая постоянно ждала его на перекрестке. Говорит что-нибудь вроде: «Состоять в связи с разведенной женщиной, имеющей семнадцатилетнего сына, как-то несолидно для сотрудника „Тафт, Адамс и Роджерс“».

И Терри никогда не обещал ей постоянства и ни слова не говорил о любви. Он только занимался с нею любовью как человек, не связанный никакими обязательствами.

С самого начало это была не более чем интрижка. Яркая, захватывающая, но все же интрижка. Конечно, она никогда не называла их отношения этим словом, даже для себя, но важен не ярлык, а суть.

Спрашивать Терри напрямую не имело смысла. Скорее всего он просто солжет, а может, и того хуже: скажет правду и предложит прекратить их отношения. Прямо сегодня. Прежде чем она найдет в себе силы справиться с этим.

Всю вторую половину дня Джуди сидела за столом, бессмысленно перебирая бумаги и дожидаясь звонка. Терри позвонил в 6.50.

— Только-только покончил с книгой апелляций. Буквально сейчас, — голос его звучал устало.

— Ну и как самочувствие? — сдержанно спросила она.

— Хуже некуда. Заполучил изжогу, и все ради дела «Роз против доктора Шэффера».

— А как ты успел со всем справиться? — голос Джуди звучал безжизненно.

— Мне пришла в голову гениальная идея. Ты ведь знаешь Ивонну, моего нового секретаря? Так вот, я решил, что если приглашу ее на ланч, то она не только пойдет, но и вернется вместе со мной, а уж я постараюсь сократить перерыв до минимума. Мы с ней вышли, а через двадцать минут уже вернулись в офис и вдвоем продолжили работу. Но хватит об этом, все в порядке, и ладно… А как твой ланч? — запоздало спросил Терри.

— Я тоже заработала изжогу, — ответила она.

— Я всегда говорил, что у нас с тобой много общего, — откликнулся он повеселевшим голосом.

Несмотря на прояснившийся вопрос с Терри, Джуди в ту ночь спала беспокойно. Ее терзала мысль о Терри и молодой девушке — не этой, так другой. Рано или поздно он бросит ее ради женщины помоложе. Это неизбежно. Так что сегодня она просто получила отсрочку.

— Миссис Крюгер, я детектив Биллингс из Отдела Правонарушений Несовершеннолетних полиции Арлингтона. Мы пытаемся связаться с вами с прошлого вечера, — прозвучало из гулкой пещеры телефонной трубки.

Джуди тут же принялась шарить среди записок на розоватых листках бумаги: сообщений о звонках на ее имя, принесенных и сложенных на письменный стол к 8.45. К началу ее рабочего дня. А, вот…

«8.00, детектив Биллингс. СРОЧНО. Сын. 358-43-30». И два точно таких же сообщения, помеченных 8.15 и 8.30. Джуди прижала трубку к уху.

— Шейн Крюгер ваш сын?

— Да, — голос ее напрягся. — С ним что-нибудь случилось?

— Вчера вечером, в 7.50, ваш сын был задержан у станции метро Мэриотт, в Кристалл Сити за кражу кошелька у женщины.

— Что? — Джуди не поверила своим ушам.

— Мы звонили вам и на работу, и домой, по номерам, которые дал ваш сын… — наступила пауза, видимо полицейский сверялся с записями… — Вот, в 8.15, 8.45, 9.05 и 9.30 в прошлый вечер. Ответа не было. В силу отсутствия родителей или опекуна для передачи на поруки и с санкции председательствующего офицера суда ваш сын был направлен в Центр Предварительного Заключения для несовершеннолетних в Фэраксе. Сейчас он там.

Она вернулась от Терри около полуночи. Дверь в его спальню была закрыта, свет не горел. Ну почему она не зашла, не взглянула на него, как делала обычно!? А сегодня утром она проспала. Правда, всего на десять минут, но, когда встала, Шейна уже не было. Школьный автобус прибывал к месту сбора в 7.45. Джуди была уверена, что он убежал за несколько секунд до ее пробуждения, и до сего момента понятия не имела о том, что сын не ночевал дома. Как такое могло случиться?

— Но ведь он просто выхватил кошелек… — пролепетала она, пытаясь защитить и сына, и себя.

— Миссис Крюгер, — наставительно произнес полицейский, — в нашем штате не существует юридического понятия «выхватывание кошелька», это действие относится к преступлениям против личности. По законам Вирджинии присвоение суммы более пяти долларов считается грабежом, то есть тяжким преступлением. И карается соответственно.

— Где, вы сказали, он сейчас находится? Я могу приехать и повидать его? — спросила она, мысленно пытаясь понять и оценить обстановку.

— Он в Центре Предварительного Заключения для несовершеннолетних в Фэрфаксе. Адрес — 10650 Пэйдж Драйв, Фэрфакс… — Полисмен диктовал адрес и разъяснял, как туда добраться, так быстро, что Джуди едва успевала записывать, и в заключение сказал: — Думаю, из центра Вашингтона туда можно доехать минут за сорок пять.

— Большое спасибо, детектив Биллингс. Спасибо, что позвонили. Я немедленно выезжаю.

Выезжать действительно требовалось немедленно, но Джуди приехала на работу на метро, а не на машине. К счастью, выйдя из кабинета, она приметила отходившую от стола Сью, которая еще не успела уехать в суд.

— Мне надо будет взять служебную «тойоту», — сказала она, перехватив помощницу и стараясь, чтобы ее голос звучал ровно. — Вы сможете отвезти картотеки на метро?

— Конечно, — согласилась Сью, достала из наплечной сумки ключи от машины и вручила ей.

— Спасибо, — Джуди метнулась к лифту и, пока дожидалась его, услышала обрывок разговора из только что покинутой рабочей зоны.

— Что у нее стряслось? — спросила помощница у дежурной секретарши.

— Точно не скажу, но ей трижды звонил какой-то полицейский. Велел передать, что это срочно и насчет сына.

Покинув здание, Джуди заставила себя выбросить все из головы и целиком сосредоточиться на вождении. Путь ее лежал за пределы столицы, мимо Национального аэропорта, и в черте города приходилось стоять чуть ли не на каждом перекрестке. Создавалось впечатление, что против нее сговорились все светофоры. Впрочем, не они одни: к заговору примкнули дорожные рабочие и не признающие никаких правил водители.

Лишь выехав на автостраду № 495, она вернулась к своим мыслям, крутившимся в голове, как колеса ее «тойоты»: «Что такое накатило на Шейна? Как он мог украсть кошелек? Нет, конечно же, не мог, тут какая-то ошибка. Но она юрист, она все уладит, только бы поскорей добраться до места!»

Выбранный ею маршрут привел ее в малознакомую часть Северной Вирджинии, и хотя насчет того, как доехать, она получила точные указания, найти Центр Предварительного Заключения оказалось не так-то просто. Пропетляв между фермерскими угодьями, она свернула с Литтл Ривер Тернпайк на Джудишиэл Драйв и лишь тогда увидела указатель с надписью «Окружной Центр Предварительного Заключения несовершеннолетних». Повернув направо, Джуди остановила машину на почти пустой парковочной площадке и некоторое время сидела, не выходя наружу. Ей требовалось время подготовиться к тому, что ее ожидало. Неказистое с виду приземистое здание из красного кирпича с узкими, как щели, да вдобавок еще и затемненными окнами находилось в пустынной, изолированной зоне штата, в окружении многих акров бросовых, неплодородных земель.

Наконец, предчувствуя недоброе, она заставила себя выбраться из «тойоты», по извилистой бетонной дорожке добралась до входа и, открыв массивную дверь, оказалась лицом к лицу с одетым в форму охранником, восседавшим за высокой, по грудь, стойкой менее чем в двух шагах от входа. Его глаза тут же обратились к ней.

— Я — миссис Джуди Крюгер. Детектив Биллингс звонил мне по телефону. Он сказал, что мой сын здесь, у вас.

— Да, Шейн Крюгер… Нам сообщили, что вы приедете, миссис Крюгер. Вы можете встретиться с сыном в комнате свиданий.

— Спасибо, но я предпочла бы увидеть его там, где он сейчас содержится.

— По-моему, лучше бы привести вашего сына к вам.

— А я настаиваю, чтобы меня отвели к нему, — упорствовала Джуди.

— Ладно. Вообще-то у нас это не принято, но раз уж вы так настаиваете, то устроить можно. Присядьте, пожалуйста, должен буду вызвать суперинтенданта Доуза. Ключи у него, так что и отвести вас сможет только он. Но предупреждаю, зрелище будет не самое приятное.

Джуди прошла в соседнее, указанное охранником помещение, с бетонными стенами, покрытыми облупившейся оранжевой краской, но садиться не стала, как бы отказываясь признавать себя пребывающей в этом месте.

— Миссис Крюгер, я суперинтендант Доуз, — представился появившийся несколько минут спустя рослый детина. — Следуйте за мной, пожалуйста. — Выбирая один из висевших на прикрепленной к брючному ремню цепочке ключей, он мимоходом пояснил: — Это приемная зона. И войти, и выйти можно только через нее. — Полицейский отпер дверь, и когда они прошли, запер с обратной стороны. Такая же процедура повторилась дважды на коротком пути по узкому коридору, и всякий раз с другим ключом. Третья дверь вывела их во внутренний застекленный коридор, составлявший периметр квадратного внутреннего двора. — Это спортплощадка, — указал полицейский, — ребята играют здесь в волейбол и бейсбол… — Хотя время никак нельзя было назвать ранним, двор оставался совершенно пустым. Но зато трава на этой территории, равно как и покрытие баскетбольной площадки, имели безупречный вид — никаких выбоин и колдобин. Сверху Двор перекрывался проволочной сеткой, назначение которой не вызывало сомнений.

— У нас современное учреждение, — промолвил сопровождающий, заметив ее взгляд, — никаких решеток. Наблюдение осуществляется путем периодических проверок, без электронного слежения. Здесь, по левую руку находятся… мы называем это «жилыми блоками». Одиннадцать одноместных спален на каждую, зона общения, ну и, разумеется, пространство для перемещения наблюдателя. Мы полагаем, что это дает возможность консультантам находить лучший контакт с воспитанниками, чем стандартный дизайн. — И, явно желая предупредить вопрос относительно двух тонких бирюзовых матрацев, лежавших на полу каждого «одноместного» помещения, буркнул: — Мы временно переполнены.

Сквозь плексигласовые окна помещений, мимо которых они проходили, Джуди видела мальчиков-подростков. Ни в их облике, ни в занятиях не было ничего необычного. Некоторые завершали утреннюю уборку, сдвигая тяжелую мебель и пылесося под ней, другие просто сидели на стульях или лежали, раскинувшись на койках. Черные, белые, несколько латиноамериканцев. Иные тощие, угловатые, иные спортивного сложения, с сильными руками. Срез жизни. Двое или трое тупо уставились в пространство. Несколько других смеялись неизвестно чему. Один был бритоголовым, но все прочие вполне нормального вида. Самыми обыкновенными. Такими, как ее сын.

— Что за ребята здесь содержатся? — спросила она, пытаясь понять, почему ее сына определили в это место.

— Мы — учреждение среднего режима охраны. Обвинения разные: нарушение правил условного освобождения, вооруженный грабеж, преступления на сексуальной почве, распространение наркотиков.

— И все содержатся вместе? В одних и тех же жилых блоках?

— Да. Мы не разделяем ребят по тяжести совершенного преступления. Только по возрасту и криминальному прошлому.

И ее сын заперт с этими людьми! Она должна вызволить его отсюда!

Надзиратель остановился перед третьим блоком.

— Мы найдем вашего Шейна здесь.

Выбрав из связки очередной ключ, он провел ее на территорию общей зоны, и едва ступив за дверь, тут же, правой рукой, засунул связку в карман брюк. Рука там и осталась, мощный кулак вырисовывался под тканью. Оказавшись среди подростков, надзиратель уже не позволял себе вынимать руку с ключами. Почему-то это обстоятельство заставило Джуди еще острее осознать, в какое положение попал ее сын. Что же она проглядела?

— Хэлло, мэм, — приветствовал ее какой-то чернокожий юнец. — Никак кого-то ищете?

Джуди напряглась и непроизвольно придвинулась к сопровождающему. Слишком много подростков оказались насильственно собранными на этом тесном пятачке, и теперь, оказавшись внутри, она всей кожей чувствовала неразличимые сквозь плексиглас, но тяжело висевшие в воздухе гнев и раздражение юных заключенных. И ее появление, похоже, усилило все эти чувства, словно подростки негодовали из-за того, что она явилась не за одним из них.

Казалось, вот-вот должен произойти взрыв, даже несмотря на появление трех невесть откуда взявшихся охранников в штатском.

— Кто вам нужен, мисс?

— Могу помочь, мисс, — подскочил к ней еще один паренек.

— Спасибо, у меня все в порядке, — ответила она на их притворную услужливость.

— Так как, говорите, звать вашего мальца? — не унимался первый. Несовершеннолетние заключенные сдвигались вокруг нее все теснее, но охранники вклинились между ними, прикрывая ее, как щитом, и направляя вперед.

— О’кей, Джо, — сказал один из них. — Довольно. Леди и без тебя знает, кто ей нужен.

Джуди приметила, как напряглась в кармане сжимавшая ключи рука Доуза. Сомкнувшиеся вокруг охранники направили ее к закрытой двери. Молниеносным движением надзиратель вставил ключ в замочную скважину — и последний барьер между ней и сыном был устранен.

Шейн сидел на пористой бетонной плите, служившей топчаном в камере шириной не более четырех футов с непропорционально высоким потолком. Его фигура вырисовывалась на фоне шероховатой желтой стены, взгляд был отсутствующим, словно он смотрел сквозь нее. Длинные волосы, неухоженные и сальные, свисали на уровне подбородка. Одежду, как и у всех прочих, составляли джинсы и джинсовая куртка особого, тюремного образца — без карманов.

Когда Джуди вступила в камеру, из-за тесноты оказалась рядом с блестящим алюминиевым унитазом. Она не ожидала этого. Она не могла бы сказать, чего ожидала, но уж, конечно, не этого! Ее сын в тюремной робе! Заключенный! Заперт вместе с насильниками, грабителями, торговцами наркотиками, словно он один из них! Все ее существо восставало против даже одной этой мысли. Ее прошибло холодным потом, к горлу подступала волна тошноты. Боль пульсировала в висках и обручем стянула голову.

— Суперинтендант Доуз! — позвала она.

Надзиратель толковал в общей зоне с кем-то из задержанных.

— Суперинтендант, — снова позвала Джуди, и на сей раз он услышал.

— Прошу вас… — вымолвила она, изо всех сил стараясь не дать ему заметить ее прерывистого дыхания и дрожащего голоса. — Не могли бы мы с Шейном поговорить в комнате для свиданий. Охранник у входа предлагал.

— Разумеется, миссис Крюгер. Идем с нами, Шейн.

Он быстро повел их из камеры, причем ее сын должен был все время идти впереди полицейского. И снова, по мере того как она проделывала обратный путь по огибавшему периметр коридору с прозрачными стенами, повторялся ритуал отпирания и запирания дверей.

Наконец, отперев дверь в приемную зону, Доуз отвел их в одну из комнат, предназначавшихся для свиданий.

— Вы можете пробыть здесь пятнадцать минут, — предупредил он.

— Спасибо, — поблагодарила Джуди надзирателя, когда тот уже закрывал дверь.

Снаружи надзиратель опустил бумажную шторку, давая тем самым понять, что оставляет их наедине. Это было чистой формальностью: за всеми их действиями можно было легко проследить сквозь большое четырехугольное окно, выходившее в сторону административного корпуса.

В комнате царил холод. Всю ее обстановку составляли стол и два стула. Джуди села на один, Шейн на другой.

— Я хочу знать, что случилось… — начала она.

— Ничего, — отрезал Шейн, отбрасывая с глаз длинные, упавшие на лицо волосы.

— Но что-то случилось. Ты здесь.

— Ничего не случилось.

— Шейн, детектив Биллингс сказал, что тебя задержали за кражу кошелька.

— Не брал я никаких кошельков. Это ошибка. Эти дураки копы сцапали не того.

— Похоже, это ты меня принимаешь за дурочку, Шейн. Полиция никого не задерживает, если нет уверенности. Твердой уверенности… А ты ведешь себя со мной нечестно… Раз уж я собралась вызволить тебя отсюда, тебе придется рассказать мне всю правду. Ну, что случилось вчера вечером?

— Что-что… Было темно. Я выходил из метро возле Мэриотт. Какой-то парень, должно быть, выхватил у женщины кошелек, да и смылся. Остальное — выдумки! — он уставился на нее с вызовом. — Ты что, не веришь собственному сыну?

Джуди сдержала закипавший гнев. Прежде всего ей нужно было забрать Шейна отсюда в такое место, где они смогут по-настоящему поговорить как мать с сыном. Подальше от этой обезличенной, враждебной среды. Никакой ошибки допущено не было — теперь она в этом не сомневалась. Но что бы ни натворил ее сын, он не такой, как здешние обитатели, и ему среди них не место. Его нужно забрать, пока он не превратился в одного из них. Пока она не потеряла его навеки!

— Шейн, я люблю тебя. Я хочу помочь тебе. Мы попали в беду, мы оба! И я не могу вытащить тебя отсюда, пока ты не расскажешь всю правду. Пожалуйста, расскажи мне, что случилось.

Шейн вжался в свой жесткий стул. Некоторое время он в нерешительности теребил джинсы, сжимал и разжимал кулаки, а потом буркнул:

— Ну ладно, я это сделал. Взял кошелек. Что, теперь довольна. — Слезы подступили к его глазам, но он не заплакал.

— Но почему, Шейн?

— Почему-почему… деньги были нужны. На видеоигры, бильярд и все такое…

— Какой еще бильярд? Что за вздор? — выпалила она и тут же пожалела о своей несдержанности.

— Ты не считала, что это вздор, когда запихнула меня на продленку в Джеферсоне, чтобы торчать допоздна в своей дурацкой юридической школе. На каникулах я тебе рассказывал, что там нету других занятий, кроме видеоигр и бильярда, но тогда это тебя устраивало. А теперь, на тебе, «вздор».

— Послушай, — она снова попыталась говорить спокойно. — Если все эти игры так для тебя важны, то почему ты не попросил денег у меня? Но сейчас не это главное. Главное — больше не кради. Никогда! Ничего! Ни по какой причине! Понял? — Под этим наставлением таилось облегчение от того, что причина потребности в деньгах не была более серьезной. — И еще: если впредь что-нибудь покажется тебе нужным и важным, пожалуйста, поговори со мной. Поговори, даже если тебе будет казаться, что я тебя не пойму. По крайней мере, дай мне шанс… Ну а сейчас дай подумать, как тебя отсюда вызволить.

Джуди встала, чтобы поискать надзирателя, и не успела позвать его, как он появился. Не иначе как занимался своим прямым делом: надзирал через стеклянную панель.

— Миссис Крюгер, вы желаете забрать Шейна с собой сегодня?

— Да, спасибо.

— Вы должны будете подписать обязательство.

— Конечно. Все, что потребуется.

— Джон, выдай Шейну его одежду.

Шейна увели переодеваться, а Джуди снова вышла в приемную, откуда попала в это заведение. Казалось, с того момента прошла целая жизнь.

Суперинтендант занял свое место за письменным столом.

— Ваш сын был задержан за грабеж, в связи с чем помещен в настоящий Центр Предварительного Заключения, — произнес он с официальной напыщенностью. — Властью штата Вирджиния я уполномочен освободить его на поруки, под вашу ответственность. Вы отвечаете за то, чтобы ваш сын предстал перед судьей Окружного Суда по делам несовершеннолетних округа Фэрфакс, 4400 Чейн Бридж Роуд, в девять утра двенадцатого апреля. Вы поняли? — он сделал паузу, как бы давая ей возможность осмыслить услышанное. — В первый раз он явится на ознакомительное слушание, где будет оглашено обвинение и назначена дата судебного заседания. Вы в тот день сможете получить необходимые консультации. Вы поняли?

— Да. Я поняла.

— Тогда распишитесь. Вот здесь.

Она поставила подпись и написала адрес на поручительстве, а потом, стремясь ускорить формальности, быстро подписала бланк выдачи личных вещей Шейна.

За окном приемной светило солнце, и это действовало ободряюще. Скоро они будут далеко отсюда.

Полицейский достал из левого ящика белый конверт и высыпал его содержимое на стол, предъявляя Джуди. Часы, перстень с печаткой, шариковая ручка, мелочь, кошелек… Когда расстегнутый кошелек упал на стол, из отделения для бумажных купюр выпал окурок самокрутки. Полицейский подобрал окурок и расколупал ногтем. На стол высыпались сухие, зеленовато-коричневые крошки, немного похожие на семена петрушки. И от этого крошева исходил едкий, чуть сладковатый запах.

— Вам известно, что это такое, миссис Крюгер? Марихуана, завернутая в папиросную бумагу. Хорошо еще не РСР, а то находятся оболтусы, которые балдеют от собачьего транквилизатора. — Последнюю фразу он пробормотал под нос, скорее для себя, чем для Джуди. Привычными движениями полицейский обшарил остальные отделения бумажника и положил его на стол, к остальным вещам.

Джуди почувствовала, что он вперил в нее взгляд и не отводит его.

— Это было изъято у вашего сына при задержании. Согласно Уголовному Кодексу штата Вирджиния хранение марихуаны противозаконно, — голос его снова звучал официально. — Мне предоставлены полномочия предъявлять несовершеннолетним обвинения в менее тяжких преступлениях, граничащих с правонарушениями. Я изымаю данное вещество, и буду обязан внести соответствующую запись в дело вашего сына, которое ляжет на стол судьи по делам несовершеннолетних для вынесения вердикта. Но… — тут его тон смягчился, — вам повезло, миссис Крюгер. — В случае с вашим сыном я, в пределах предоставленных полномочий, не стану ходатайствовать о присоединении этого дела к обвинению в грабеже. Но вам советую позаботиться о том, чтобы ваш сын держался подальше от наркотиков.

— Спасибо, суперинтендант Доуз. Большое спасибо. Я непременно приведу Шейна в здание суда двенадцатого апреля. — Она взяла часы сына, перстень и бумажник со стола и положила в свою сумку.

— Нам нужно поговорить, Шейн, — сказала Джуди, когда ее сын, оказавшись дома, направился прямиком в ванную. Домой они ехали молча. Джуди была занята мыслями о предстоящем разговоре, нелегком, но неизбежном.

— Ну чего еще? — заворчал Шейн. — Никак не можешь оставить меня в покое. Я уже наслушался поучений, на один день хватит. — Однако он остановился и плюхнулся на кушетку.

Джуди взяла стул и села напротив.

— Вот твои вещи, которые передали мне в Центре Предварительного Заключения. Я за них расписалась. — Она выложила каждый предмет по отдельности на стоящий перед ним стеклянный столик. Одна монетка закрутилась, встав на ребро, потом упала. — Я вернула бы тебе и марихуану, но ее изъяли.

Она старалась заглянуть ему в глаза, но он отводил их, уставясь в закрытые опущенные жалюзи.

— Я не въезжаю, ты это о чем…

— Шейн, — произнесла Джуди с нажимом. — Суперинтендант Доуз нашел это в твоем бумажнике на моих глазах.

— Да не мое это! Ей-богу, не мое! Наверное копы подсунули, чтобы пришить дельце… Да, точно! Копы все и состряпали. У них ведь была уйма времени.

— Шейн, марихуана в такой же папиросной бумаге, какую я нашла в бельевой корзине. Такой, насчет которой ты мне три месяца назад сказал, что используешь для самокруток… — теперь она уже не могла сдерживать напряжение в голосе.

— Ладно, — угрюмо буркнул он. — Ну балуюсь я травкой… иногда. Подумаешь, в школе все подкуривают. А тебе что за дело?

— Ты спрашиваешь, что мне за дело!?

Теперь он поднял глаза и уставился на нее с вызовом:

— Ну да. На самом-то деле тебе на меня плевать. Всегда все было до балды, так чего ж ты взъерепенилась из-за того, что я подсел на травку?

— Шейн, но мне, честное слово, небезразлично все, что касается тебя. Все, что я делаю, делается ради тебя.

— Ага, завела свою песню… Ты это без конца талдычишь, да только это вранье. И всегда было одно вранье. Все, что ты делаешь, делается ради одного человека — ради тебя! Ты эгоистка, ты больше ни о ком и не думаешь. Ты меня не любишь! И вообще никого не любишь, кроме себя самой!

— Шейн, — в отчаянии воскликнула она, — у нас ведь общая жизнь! Я переживаю за тебя больше, чем за себя. Моя учеба, моя работа — все это для нас обоих!

— Твоя учеба! Твоя работа! Ты делала это ради меня! Думаешь, я куплюсь на такое дерьмовое вранье? Ради себя ты ломалась, вот ради кого. Нароешь проблем, потом с них кайф ловишь. Ну вот, добавь теперь к ним еще и меня. Думаешь, я не знаю про твоего дружка? Как бы не так! Ты вечно говорила, будто тебя дома не видать из-за работы, но я-то знаю, что это за работенка. Вот и вчера вечером тебя не было дома. Наверняка с ним развлекалась, разве нет? Окажись ты на месте, когда копы звонили, я бы не провел ночь в каталажке.

— Но я ведь и правда люблю тебя, ты мой сын! — только и нашлась, что сказать она.

— Думаешь, что ты самая умная, — разошелся между тем Шейн. — А откуда, по-твоему, я брал деньжата на марихуану? С твоей кредитной карточки. Узнать шифр было плевым делом, ты ведь не могла придумать ничего похитрее, чем дата моего рождения. Я это выяснил со второй попытки. А наличные — ты думала, их тягал кто-то из твоего офиса? Ну-ну…

Его признания ранили ее, как стилет, но она постаралась скрыть свое потрясение. Ее долг заключался в том, чтобы помочь ему, а для этого следовало проявить терпение и выяснить как можно больше.

— Шейн, ты принимаешь что-нибудь, кроме марихуаны? — теперь, когда он разговорился, она должна была услышать все. Все, вплоть до самых ужасных подробностей. И не допустить, чтобы его ожесточенность помешала ей в этом. — Шейн, — с нажимом повторила Джуди, — марихуана — единственный наркотик, который ты принимаешь?

Он не ответил. Его тирада оборвалась так резко, как и началась. Он запустил пальцы в волосы, а когда они упали ему на глаза, забросил непослушные пряди за уши и уставился, как раньше, на опущенные жалюзи.

— И часто ты куришь марихуану? Один или только с друзьями?

— Ага, вот ты и добралась до моих друзей, — вскинулся он. — Заинтересовалась! А раньше они тебе были до лампочки. Ты никогда не разрешала приводить их домой, чтобы не мешали твоей драгоценной учебе. А теперь вдруг заинтересовалась: с кем это я тусуюсь.

— Послушай, Шейн, мы ведь с тобой на одной стороне… — Джуди устала. Посещение каталажки, гнев и отчаяние брали свое. Она постаралась свести разговор к самому настоятельному. — И у нас серьезная проблема. Тебе предъявлено серьезное обвинение. Ограбление, это, знаешь ли, не пустяк. К счастью, суперинтендант Доуз сказал, что не станет предъявлять тебе еще и обвинение в незаконном хранении наркотиков, однако сведения об этом занесены в дело, а оно будет лежать перед судьей при вынесении приговора… Шейн, ты меня слушаешь? — прервалась она, чувствуя раздражение от очевидного равнодушия сына ко всем ее рассуждениям… — Во-первых, нам потребуется адвокат. Я попрошу Алвина Миддлтона, он специализируется на защите несовершеннолетних в уголовных делах… Да что с тобой?

— Делай, что хочешь. Мне плевать, — вызывающе заявил он, прервав молчание, и с показной небрежностью, вразвалочку, вышел из комнаты.

Она осталась одна, наедине со своей болью и страхом.

А может быть, обвинения Шейна справедливы? Может быть, она слишком увлеклась своей карьерой? Ей следовало побольше бывать с сыном, а то ведь с тех пор, как в ее жизни появился Терри, они толком и не виделись. Надо было рассказать ему про Терри с самого начала. Почему она оставалась в стороне от жизни сына, почему даже не подумала познакомиться с друзьями, которых он завел после переезда в Кристалл Сити? И почему не приметила никаких признаков того, что Шейн употребляет наркотики? А ведь они были налицо — вопиющие признаки! Деньги, похищенные из кошелька, деньги, снятые с кредитной карточки, папиросная бумага… Должно быть, он хотел, чтобы она заметила неладное, и помогла ему. Но она не замечала ни этих признаков, ни его. Потому, что была слишком занята. Слишком занята, и слишком сосредоточена на себе.

Что же она за мать, если позволила такому случиться? Суперинтендант проявил по отношению к ней учтивость, может быть, даже излишнюю. Он делал вид, будто пребывание в подобном заведении — обычное дело для мальчиков из приличных семей. Но могла ли она предотвратить это?

Все эти беспорядочные мысли теснились в ее голове в последующие дни. Она встретилась с Алвином и договорилась, чтобы тот представлял интересы Шейна. Сомнения и беспокойство вмешивались в работу, не давая сосредоточиться. Теперь, когда она ненароком отрывала взгляд от стола и видела в центре атриума вращающийся золоченый шар, ей казалось, будто центробежная сила вращения сбрасывает ее с орбиты, и в этом чудилась какая-то укоризна. Она обвиняла себя чуть ли не теми же самыми словами, какие слышала от сына. Она терзала себя вопросами, и был лишь один вопрос, который ей не пришло в голову задать: любит ли она Шейна. Но во всем творившемся кошмаре то было единственное, в чем она не сомневалась.

Глава 9

В 11.45 Джуди вышла из «Интернэшнл Сквер». Ей предстоял ланч с Председателем Правления «Бэнкорп», первый с того дня, как он сделал ей предложение стать служащей его компании. Вчера, извещая Джуди о приглашении, миссис Флит не уточнила, какие вопросы желает обсудить мистер Льюис, и по дороге Джуди обдумывала возможную тематику беседы. Несмотря на всю свою тревогу за Шейна, она не выпускала из-под контроля дела «Вэлью Лизинг» и знала, что сможет ответить на любой возможный вопрос.

Сейчас, спустя двадцать три дня после задержания Шейна, она делила все свое время между сыном и офисом, ограничив общение с Терри встречами в обеденный перерыв. Он, казалось, относился к этому с пониманием, с большим пониманием, чем она могла ожидать. Джуди просто сказала ему, что в ближайшие несколько недель будет проводить вечера с сыном, объяснив это своим чувством вины за то, что уделяет сыну мало внимания. Довериться Терри полностью она не могла: ей было стыдно.

В «Прайм Риб» ей не пришлось ждать, пока глаза приспособятся к освещению: темный декор ресторана казался продолжением улицы, над которой низко нависли тучи. Алана Льюиса она увидела почти от входа. Он сидел на том же месте, за тем же столом, что и в прошлый раз. И — что вовсе не походило на его обычную флегматичность — казался возбужденным. Он крошил пальцами французскую булку и разбрасывал крошки по тарелке. Подошедшего официанта он отослал прочь досадливым взмахом руки.

— Вы миссис Крюгер? Мистер Льюис ждет вас… Разрешите помочь вам, — промолвил подошедший метрдотель и, сняв с плеч Джуди легкий плащ, повел ее к столику Льюиса.

Завидев ее, тот снова обрел привычный безмятежный вид.

— Джуди, как приятно вас видеть. Что желаете выпить?

— Спасибо. Перье.

— Карл, перье для леди, а мне — как обычно.

Передавая листок с заказом на напитки помощнику, Карл осведомился: — Предпочтете сделать основной заказ сейчас или попозже, мистер Льюис?

— Пожалуй, сейчас.

Карл вложил ей в руки раскрытое меню.

— Джуди… — сразу же обратился к ней мистер Льюис.

Она выбрала ростбиф. Средней прожаренности.

— Пусть их будет два, Карл, — сказал Льюис. — С устрицами и пальмовым салатом.

Подали напитки.

— Знаете, Джуди, — сказал Льюис, — я ото всех слышу о вас только наилучшие отзывы, и вижу, что вы и вправду тот самый человек, который был нужен для «Вэлью Лизинг». Прекрасные результаты, с первого дня! Предложенная вами система отсрочек уже позволила нам сэкономить кучу денег. И вы ухитрились внедрить ее, не взъерошив ничьих перьев. Что, уверен, было делом нелегким — я ведь этих ребят знаю… Так что, Джуди, за ваше будущее в «Бэнкорп»! — он поднял мартини, провозглашая тост, отпил глоток и придвинул свое черное, на колесиках, кресло поближе к ней. — Вы должны быть довольны тем, как идут дела.

— Я довольна, мистер Льюис. — Она принялась мелкими глотками пить минеральную воду, гадая, что бы все это значило. Говорит любезно и благодушно, но смотрит на нее как-то слишком уж пристально.

— Ну что ж, я рад. Мое доверие к вам вы уже более чем оправдали. Джуди, мне нет надобности расточать вам комплименты, раз вы уже у меня служите, но хочу, чтобы вы знали: я восхищен вашей работой. Понимаете, я смотрю на вещи не так, как большинство боссов моего поколения. По мне, женщина на руководящей должности, это то, что надо: пока еще нетронутый ресурс… В корпорации «Бэнкорп» вас ждет блестящее будущее, Джуди, какое бы направление деятельности вы ни предпочли — хоть «Вэлью Лизинг», хоть любую другую из наших дочерних фирм.

Карл поставил перед мистером Льюисом поднос с устрицами. Тот проглотил их быстро, без того смакования, которое Джуди отметила в прошлый раз. Похоже было, что он воспринял их как помеху, нечто отвлекающее от текущих дел. Опустошенные раковины были тут же убраны и заменены двумя одинаковыми тарелками с великолепными ростбифами. Они появились нежданно, как ниоткуда, но еще менее ожидаемый оборот принял дальнейший разговор.

— Надеюсь, из-за нынешней погоды не придется отменить матч «Скворцов». Знаете, у меня ведь сезонный абонемент. Прекрасные места, самые лучшие — я о них для себя договаривался. Я не один год так поступаю. Лучших билетов вы не достанете ни за что на свете… А ваш сын любит «Скворцов»?

— Да, — напряженно ответила Джуди, силясь взять в толк, что бы все это могло значить.

— Конечно, кто же их не любит. Что ж, в любое время, когда захотите взять сына на матч, просто позвоните миссис Флит. — Он сделал три больших глотка, вытер рот, скомкал салфетку и положил столовый прибор. Отодвинув основное блюдо в сторону, Льюис расправил хрустящую скатерть на том месте, где оно только что стояло, сцепил руки в центре отпечатавшегося на скатерти круга и доверительно наклонился к ней.

Джуди отставила свою тарелку.

— Вы знаете, уже много лет я присматриваю за одной небольшой посреднической компанией в Англии. Компанией с устойчивыми прибылями и девяностолетней историей. Этого ничем не заменишь… Так вот, существуют два ключевых фактора, делающих привлекательным для нас ее приобретение. Первое — это отсутствие владельца контрольного пакета акций, — он разомкнул руки и провел большим и указательным пальцами по скатерти, словно скрепляя свою мысль подписью. И все это время Льюис внимательно смотрел на нее, изучая реакцию на свои слова… — Компанией управляет консорциум из французских, немецких и английских акционеров. Ни один из них не располагает достаточно крупным пакетом, чтобы распоряжаться единолично. Внедрив там менеджмент «Бэнкорп», мы, даже не затевая реорганизации, смогли бы уже за первый год увеличить прибыль на двадцать процентов. К тому же есть Общий Рынок — Европейское Экономическое Сообщество… — Он начертил на скатерти еще один воображаемый знак. — Нынешние директора не видят потенциала реструктуризации этой, базирующейся сейчас в Лондоне, компании в общеевропейскую, расширения ее деятельности на все Европейское Экономическое Сообщество. У каждого из них собственный крупный бизнес в своей стране, и все они настолько близоруки, что и не думают о международных возможностях компании, которой совместно управляют.

Вот уже двенадцать лет, бывая в Англии, я всякий раз встречаюсь с лордом Даффилдом. Он — председатель одного из крупнейших тамошних клиринговых банков. Невесть сколько времени я без толку пытался подбить его рекомендовать мое предложение партнерам, и вдруг, десять дней назад, ни с того ни с сего он звонит, спрашивает: по-прежнему ли я настроен серьезно, и говорит, что может рекомендовать акционерам цену в триста пятьдесят пенсов за акцию. Всего получается около восемнадцати миллионов американских долларов. В настоящее время эту сделку готовят наши британские адвокаты. Я усвоил, что когда работаешь с британцами, лучше решать организационные вопросы у них. Они чувствуют большую уверенность, когда имеют дело с одним из нас, янки… Вот, собственно, откуда взялась бумага, которая должна была появиться сегодня утром на вашем столе. Во всяком случае я велел миссис Флит включить вас в список тех, кому должен быть разослан этот факс.

Он откинулся в кожаном кресле — доверительная часть обеда кончилась, перейдя в сугубо деловую.

— Джуди, у нас проблема. Уже более двадцати лет всеми моими крупными приобретениями занимается Брайан, но сейчас он по горло занят слиянием «Консолидэйтед Ригал». У него возникли затруднения, которые необходимо урегулировать. Я не могу выдернуть его оттуда, не поставив сделку под угрозу… Да и в любом случае: надо же когда-то растить ему преемника. Я посылаю вместо него вас: завершить переговоры и подписать соглашение. Если мы действительно хотим провернуть эту сделку, то необходимо посадить вас на завтрашний рейс «Бритиш Эйрвэйз», чтобы вы произвели покупку как можно быстрее — чем быстрее, тем лучше.

Меня заботит то, что предполагаемая цена может возрасти, когда интерес к сделке станет известен. Я не собираюсь предоставлять Даффилду шанс сыграть в свою игру. Ни один из его школьных приятелей из Итона не предложит триста семьдесят пенсов и не заключит сделку вместо нас! — Чем больше говорил Льюис о бизнесе, тем менее утонченным становился его язык, и тем более оживленным тон. Жилы на лбу набухли от возбуждения. — Я рассчитываю, что вы провернете сделку прежде, чем об этом пронюхают и туда сбежится целая свора. Необходимо, чтоб там присутствовал кто-то из моих людей. Если поступит еще одно предложение, я должен узнать немедленно, чтобы отреагировать и не дать увести жирный кус у меня из-под носа.

Теперь последние уточнения относительно цены… — голос его окончательно утратил намек на теплоту и звучал ровно и гулко. — Я хочу, чтобы все ограничилось рамками закупочной цены, безо всяких там сверхдоплат. Обычно в последнюю минуту продавец начинает говорить о выходных пособиях, пенсионном фонде и прочей дребедени… Не попадитесь на эту удочку. Так, по мелочам, с нас могут вытянуть миллионы. Сказать точнее, это может повысить цену на десять процентов, так что выгодность сделки станет проблематичной.

И — вам лучше узнать это прямо сейчас — переговоры вы будете вести самостоятельно. От лондонских поверенных помощи не ждите. В своем европейском крючкотворстве они сильны, но бизнес — другое дело.

Подошедших официантов, намеревавшихся убрать тарелки, Льюис отпугнул строгим взглядом. Джуди не решалась вставить и слова…

— И вот еще: не позволяйте всяким там Майлзам поставить все под угрозу из-за волокиты: им дай волю, так любое дело утопят в бумагах. Потребуются дополнения, уточнения условий — сделайте сами, но постарайтесь не усложнять. Я знаю эту компанию. Первоклассная, отличная компания. И я знаю этих людей. Я не хочу отпугнуть всяческими ненужными сложностями, вроде бесконечных путаных пунктов соглашения и бесчисленных договорных гарантий.

У вас будет прямая связь со мной — и в офисе, и дома. Не стесняйтесь звонить. Брайан трезвонит хоть за полночь, если есть нужда. Я хочу быть в курсе дела.

Вы поймете, что сделка в кармане, как только из Франции и Германии начнут слетаться большие боссы. Они прилетят только для того, чтобы поставить подписи, да договориться насчет ланча. — Он взглянул ей прямо в глаза и решительно добавил:

— Джуди, для корпорации необходимо, чтобы вы бросили все и отправились представлять наши интересы в Лондон. Зная ваши способности, не сомневаюсь: вы управитесь не больше чем за неделю.

Последовала пауза, явно рассчитанная на то, чтобы услышать выражение благодарности. Ей предлагалось, и немедленно, существенно повысить уровень влияния и ответственности, а в перспективе — возможность стать преемницей Брайана.

На ладонях Джуди выступил ледяной пот:

— Мистер Льюис, — промолвила она, — я высоко ценю оказанное вами доверие, но, боюсь, есть некоторые обстоятельства, делающие мой отлет завтра невозможным.

— Значит, вам придется преодолеть эти обстоятельства.

— Мистер Льюис, у меня сложилась ситуация…

— Джуди! У вас ситуация, у меня ситуация! У каждого из нас своя ситуация! — его голос стал жестким. — Все мы должны отстраняться от своих «ситуаций», подчинить личные интересы благу компании. Так принято в деловом мире. Вы не можете не знать, что власти и положению сопутствует ответственность. Нам приходится не только наслаждаться успехом, но и платить за это. — Взгляд его сделался суровым. — Я прошу вас сделать то, что диктуется высшими интересами корпорации… Эта сделка требует материнского отношения, Джуди.

Она оценила сталь во взгляде Льюиса, и поняла, что ей предъявлен ультиматум.

— Джуди, думаю нет нужды напоминать элементарные вещи: услуги, подобные той, о которой я вас прошу, будут оказывать все старшие служащие компании, что они обычно и делают, причем с охотой. Того же, Джуди, я ожидаю и от вас. Боюсь, что отрицательного ответа я принять не смогу.

Она чувствовала себя загнанной в угол, уже чуяла запах крови, и то была ее кровь. Отчаянно заметались мысли. Мистер Льюис был прав: предполагалось, что лицо, занимающее пост старшего вице-президента, как и всякий, желающий сохранить высокое положение, будет подчинять личные интересы интересам корпорации.

Ей надо будет переговорить с Роном. Судья Аркин на предварительном слушании назначил его куратором по их делу. Судя по тому, как отзывался о нем Шейн, отношения у них установились нормальные. А на нее Рон произвел впечатление человека компетентного, искренне сочувствующего Шейну и желающего ему помочь. Она попросит его проследить за Шейном по вечерам.

К тому же весенние каникулы закончились. Шейн приступил к занятиям, а значит, меньше времени будет предоставлен самому себе.

Как только она узнает номер телефона своей лондонской гостиницы, тут же сообщит его и Рону, и служащей Арлингтонской полиции, курирующей школу Шейна, чтобы они звонили ей при малейшем намеке на проблему.

Одна неделя. Алан Льюис сказал, что на все про все уйдет не больше недели. Она вернется в Вашингтон задолго до 29 мая, когда состоится суд. Алвин уверял, что Шейн как ранее не судимый получит приговор с отсрочкой исполнения.

Неделя не такой уж долгий срок, а ее сын будет под присмотром профессионалов. Что может случиться за одну неделю?

— Мне бы хотелось считать этот вопрос решенным, — сказал ее босс.

— Да, мистер Льюис, он решен, — ответила Джуди. — Завтра я вылетаю. — Что бы ни творилось у нее внутри, внешне она выглядела совершенно спокойной.

— Дамы и господа, — объявил бортпроводник, — скоро мы приземлимся в аэропорту Линейт. Прошу пристегнуть ремни, вернуть кресла в вертикальное положение и убрать откидные столики. От имени капитана Эндрюса и всего экипажа позвольте поблагодарить вас за то, что вы выбрали «Бритиш Эйрвэйз», и выразить надежду и впредь видеть вас нашими пассажирами.

Пролетев над высоким кряжем, самолет пошел на снижение, и Джуди с трудом сглотнула. Под крылом висели прозрачные облака, сквозь которые вырисовывались очертания холмистой страны.

«Почему она здесь? — кольнула мысль Джуди. — Почему вот-вот приземлится в Милане, вместо того, чтобы лететь в Вашингтон, к Шейну. Ей следовало отправиться домой немедленно, сразу после подписания соглашения. Ведь так она и хотела поступить, спешила покончить с покупкой акций раньше, чем намечалось по графику, чтобы поскорее увидеть сына.

И почему Шейн не ответил на ее звонок в 7.30? Где он мог быть? Но Рон говорил, что встречался с Шейном накануне, и у него все было в порядке. Случись что неладное, Рон бы обязательно позвонил. Наверное, Шейн проспал или, наоборот, ушел в школу пораньше. И вообще, не стоит дергаться из-за всяких пустяков. Ей надо успокоиться. Возможно, Алан был прав, настояв, чтобы она взяла несколько выходных».

Колеса твердо стукнулись о посадочную полосу. Самолет приземлился.

ДИДИ

Глава 10

Единственное такси, которое Джуди удалось поймать на вокзале в Комо, свернув, остановилось перед трехэтажной, окрашенной в персиковый цвет виллой. Перед ней выстроились в идеальный ряд магнолии: их листья сверкали в лучах полуденного солнца так, словно каждый был отполирован вручную. Сквозь вращающиеся стеклянные двери и овальные окна Джуди увидела не только интерьер, но и — за точно такой же дверью на противоположной стороне узкого фойе — темную синь озера и поднимающиеся над ним покрытые густой зеленью пологие холмы. С лепного потолка между двумя снежно-белыми мраморными колоннами свисала вычурная хрустальная люстра в форме тюльпана. Заинтригованная этим зрелищем, Джуди вышла из «фиата» и вошла в здание.

Консьерж был занят с очередной гостьей.

— Нет, я и слышать не хочу о номерах, которые не выходят прямо на озеро! Это совершенно неприемлемо! Будь со мной муж, вам бы и в голову не пришло предложить мне что-нибудь в этом роде. Я хочу видеть менеджера!

Эти слова принадлежали черноволосой женщине с округлыми формами, простоватыми чертами лица и не отличавшимся богатством оттенков голосом. Одета она было в экстравагантное модное и дорогое платье из ярко-красного крепа, ее шею обвивало тяжелое золотое ожерелье. Раздраженные жесты ее правой руки сопровождались позвякиванием золотого браслета о мраморную стойку. Позади нее выстроились колонной дамская сумка и три внушительных чемодана, принадлежавшие к одному дорожному гарнитуру. Рельефный золотой листок, вытисненный на каждом предмете багажа, превосходил блеском золоченые ключики, красовавшиеся на лацканах стоявшего напротив человека в униформе. С дорожным набором от Лу Ваттона соседствовал небрежно брошенный на стойку глянцевый пакет от Валентино со скрепленными лентой ручками. Длинные красные ногти постукивали по полированной поверхности.

— Прошу прощения, мадам, менеджер отеля отсутствует… — ответ прозвучал сдержанно и спокойно: видимо, человек за стойкой привык к подобным требованиям, и лишь легкий румянец на щеках выдавал некоторую досаду. — У меня есть план отеля: если синьоре будет угодно выбрать другой номер, я могу показать.

— Хорошо.

Он извлек большой план гостиницы и, поскольку почти вся стойка уже была занята, разложил его поверх пакета. Женщина принялась изучать расположение апартаментов со вдумчивостью полководца, рассматривающего карту страны, которую он намерен завоевать.

— Я хочу, чтобы мне показали вот этот номер… и этот… и еще этот. — Каждое требование сопровождалось постукиванием длинных ногтей по ламинированному покрытию схемы. — Они ведь у вас самые лучшие?

— Да, мадам, — с готовностью подтвердил консьерж, и в каждой его руке появилось по связке ключей. Он подозвал носильщика, дожидавшегося у подножия одной из двух одинаковых мраморных лестниц, и распорядился: — Покажите синьоре Тэлбот номера люкс 203, 205, 207 и 208. Багаж синьоры Тэлбот может остаться здесь, пока она не сделает выбор… Серджо покажет вам номера.

Последнего он мог и не говорить. Синьора уже направилась к лифту, не дослушав его, и вместо благодарности оставив ему весь свой багаж.

— Синьора Крюгер, — обратился консьерж к Джуди, все еще глядя вслед удалявшейся гостье. — Добро пожаловать в «Итаро». Надеюсь, у вас было приятное путешествие… — Он говорил экспансивно, но и не подумал извиниться за задержку, словно она только что подошла к стойке регистрации. — Мы приготовили для вас малый люкс, номер 112, если не возражаете.

Джуди не возражала, ибо отметила про себя, что та женщина, с которой ей вовсе не хотелось оказаться в соседстве, отправилась осматривать номера 203 по 208.

В номере 205 Диди захотелось поселиться с того самого мгновения, как носильщик открыл дверь. Уютная прихожая, в дополнение к стандартным двойным дверям, обеспечивала надежную защиту от шума. Лепнина на потолке выглядела еще более изящно, чем та, которую они с Джорджем заказали для своего дома, а с номерами, показанными ей до этого, нечего было и сравнивать — там вовсе не имелось никакой лепнины. Мебель здесь была подобрана лучше, чем в других номерах: канапе в стиле ампир с обивкой из оранжевого бархата, стул с высокой спинкой, миниатюрный письменный столик и кровать с изголовьем в виде золотого листа явно принадлежали к одному гарнитуру. Голубые стены прекрасно гармонировали с антикварными предметами. И расставили мебель должным образом, так что открывался вид на озеро. Спальню от гостиной отделяли бархатные шторы, свисавшие с бронзового карниза — несколько тяжеловато, но безусловно эффектно. Это создавало ощущение интимности. Туалетный столик с дугой, обрамленной кружевом кисеи, хоть и относился к другому периоду, прекрасно сочетался с остальной обстановкой. И даже был предусмотрительно поставлен в уголок рядом с окном, чтобы на него падал естественный свет.

В стенном шкафу очень много места. Им даже хватило ума снабдить его замком и ключом. Зеркало в полный рост — еще одно дополнительное преимущество.

Диди пробежала рукой по покрывалу — осмотр других номеров до этой стадии не доходил — и удовлетворенно кивнула. Так она и предполагала — добротное ирландское полотно.

— Принесите мой багаж. Немедленно, — велела она носильщику, ненавязчиво ждавшему у двери.

Она почувствовала себя вернувшейся на родину. Во всем: от лепнины в номере отеля до постриженной пышной зелени чувствовалась Европа — подлинная, изысканная роскошь. Даже вот таких хрустящих, накрахмаленных полотняных простыней у себя дома она не могла купить ни за какие деньги. Мир этих вещей был ее миром. Она привыкла узнавать, принимать и ценить их.

Возможно, так сложилось потому, что в первый раз она попала в Европу еще совсем юной. В семнадцать лет… или даже в шестнадцать. Она путешествовала с родителями: останавливалась на месяц в одном гранд-отеле, потом на месяц в другом… Мраморная ванная, сводчатый потолок и ваза, где ежедневно менялись только что распустившиеся и тут же срезанные цветы. Шелковый белый коврик рядом с кроватью. Еда на чистом костяном фарфоре с гербом отеля, всегда подававшаяся официантом с подобающей подобострастностью. Страну пребывания можно было определить разве что по тонким различиям в построении некоторых английских фраз и легкому намеку на акцент у обслуживающего персонала.

Июль, как правило, проводили во Франции. В Париже ее отец обычно останавливался в отеле Бристоль, чтобы избежать городского шума, снимал эксклюзивный люкс, выходивший во внутренний дворик. Они делали покупки на авеню Джордж Вашингтон, заглядывая лишь в салоны Живанши, Баленсиага и Диора, а на авеню Монтень лишь к Нине Риччи и Шанель. На Ривьере они предпочитали Канны, люкс в Карлтоне с видом на набережную Круазье.

Во Флоренции, на «Вилле Медичи» с ее тремя консьержами, их ждал люкс, выходивший на тихий монастырский сад. Вдвоем с матерью они обходили ювелиров, поколениями державших лавки на Понте Веккио, где она училась отличать подлинную флорентийскую филигрань ручной работы от искусных подделок. Пока мать занималась покупкой, она из окна личного кабинета хозяина порой любовалась тем, как снуют по Арно лодки с ярко одетыми гребцами. Иногда они посещали Виа Торнауони, где продавались вещи из коллекций лучших кутюрье Милана.

В Венеции их резиденцией, разумеется, становился люкс в Палаццо Гритти, с видом на Большой Канал. Ей запомнились поездки на остров Мурано: они без устали объезжали фабрику за фабрикой в поисках самого изысканного хрусталя — поиски, которые неизменно месяц спустя завершались в экстравагантных салонах Сальватини или Паули и Компании. Транспортом служило только водное такси — на паромах всегда царила толчея, что же касается гондол, то ее родители утверждали: если проявишь беспечность и сядешь в одну из них, вся одежда пропитается запахами канала. Ее мать всегда заявляла, что месяца недостаточно, чтобы побывать во всех галереях, какие упоминаются в туристических путеводителях, и, видимо, поэтому на продолжавшиеся полдня экскурсии «Америкэн Эксперсс» ее всегда отправляли одну.

Вернувшись в гостиную, Диди взглянула на озеро, повернув бронзовую ручку, открыла балконную дверь и, выйдя на балкон, села в шезлонг. Расслабившись и ощущая всем телом упругие полоски ткани, она невольно поежилась, осознавая, что смертельно устала. Была то физическая усталость или же эмоциональная, в действительности не имело значения. Главное, что теперь она здесь. Наконец-то она сюда вернулась. После слишком долгого отсутствия.

Вдававшийся в озеро своеобразный бассейн, похоже, пользовался популярностью. Должно быть, это тот самый плавучий док, о котором ей рассказывали. Шезлонги на палубе не пустовали, на воде плавал оставленный купальщиками мяч. Диди записалась на курортную программу, но это вполне могло подождать до завтра. Или до послезавтра. Время представляло собой тот товар, который больше ее не интересовал.

По озерной глади, пыхтя, ползло допотопное деревянное суденышко: над спокойной водой разносился перестук его мотора. К основанию горы лепились миниатюрные виллы — «пряничные домики», как называла их она прежде. Оранжевые черепичные крыши и ярко окрашенные стены казались цветными мазками на фоне изумрудной зелени. По крутым склонам, петляя, поднимались автомобили: на металлических корпусах, отмечая маршрут, то и дело вспыхивало солнце. Некоторое время Диди следила за тем, как эти блестящие точки то появляются на виду, то пропадают за деревьями или в окутывавшей склоны туманной дымке. Потом глаза ее устали от блеска, и она перевела взгляд на паривших над озером дельтапланеристов. Отвага этих людей восхищала, их неторопливое скольжение по воздуху завораживало.

Поймав ветер, некоторые из них заскользили в ее сторону, и один на мгновение приблизился к балкону настолько, что Диди успела рассмотреть его внешность. Прекрасный образец средиземноморского типа. Волевое, с резкими чертами лицо. Распростертые под крыльями сильные, мускулистые руки. Стройное, худощавое тело. И сложением и обличьем совсем, как Тони.

Не отводя глаз, Диди следила за его гипнотизирующим движением, и вот уже ее мысли унеслись в полет, столь же причудливый и свободный.

Назад, в Бостон. Назад, к Тони.

Нет, если уж быть точной, то в Европе она проводила не каждое лето. Исключением явилось то лето, когда ей исполнился двадцать один год. Ей было не так-то просто убедить родителей отпустить ее в Гарвард, на летние курсы. Они так и не поняли, с чего это вдруг ее потянуло учиться. «Никто из твоих друзей туда не едет», — недоуменно твердили они. Им было отчего недоумевать — учение никогда не относилось к числу ее любимых занятий, и мать с отцом помнили, скольких трудов стоило убедить Диди посещать Брэнксом Холл, а потом Риерстон в Торонто.

Что ты там забыла? — спрашивали они. Их тревожило, как бы дочурка не оказалась в неподходящей компании. Конечно, ее отец имел деловые контакты в Бостоне, так же как в Филадельфии, Атланте, Далласе или Майами. Как в любом городе, где его дочерние компании строили торговые центры. Но настоящих друзей, людей, на которых он мог бы положиться и которых мог бы попросить ввести Диди в свой круг, в тех краях у него не было.

Но как раз это и побуждало ее стоять на своем. Ей очень хотелось оказаться там, где никто не знает ее родителей и, услышав ее фамилию, не подумает первым делом о деньгах. Она намеревалась пожить самостоятельно, выяснить, кто же она — Диди — такая на самом деле.

Как говорили, Бостон не самое плохое место, где можно провести лето. Всего в двух часах езды оттуда лежит Кейп Код — длинный песчаный полуостров в Массачусетсе, славящийся романтичными пляжами с белым песком.

Она постаралась успокоить родителей, заверив, что жить будет в университетском кампусе, а стало быть, не останется совсем уж без присмотра, и польстила их тщеславию, напоминая о высоком престиже избранного университета. Последнее действовало: она сама слышала, как отец с гордостью говорил деловым партнерам о намерении своей дочери поучиться в Гарварде. Столь незначительную деталь, как то, что речь шла всего-навсего о летней программе, он, разумеется, опускал.

Правда, родители настояли на том, чтобы проводить ее в Гарвард, что и сделали за два дня до ее официального заселения. В четверг, на последней неделе июня, они прилетели из аэропорта Мэлтон в Бостон. Время ее прибытия явилось результатом двух не связанных между собой факторов: желания ее родителей не откладывать собственный отъезд в Европу, а отплыть, как всегда, на июньском рейсе «Микеланджело», и отцовского присловья, отточенного за годы успешного ведения строительного бизнеса: «кто явится первый, тот застолбит лучшую площадку».

Диди хотела прибыть в кампус незаметно, но, невзирая на все ее протесты, отец не захотел отказываться от укоренившихся привычек и настоял на том, чтобы в аэропорту Логан их, как и во время всех прочих поездок, встретил «линкольн», который, доехав до кампуса, остановился перед самым Тэйер Холл, общежитием, где предстояло жить Диди.

По требованию ее отца пожилой водитель отнес на площадку третьего этажа три чемодана, два больших кейса и корзину для пикников. Стереосистему, заботясь о ее сохранности, Диди попросила привезти отдельно. Она знала, что со стороны шофера возражений не последует: отец никогда не скупился на чаевые. Распахнув дверь комнаты № 301, она с первого взгляда отметила более чем спартанскую обстановку. В квадратной гостиной с казенно-белыми, перепачканными и заляпанными чернилами стенами из мебели имелось лишь два гарвардских вращающихся стула, черных и весьма потертых. Ложный камин под цементной каминной полкой никак не служил украшением. Из гостиной можно было попасть в два помещения поменьше. Их разделяла перегородка, а наличие панцирных кроватей с брошенными поверх сеток тонкими матрацами позволяло идентифицировать эти места как спальни. Два деревянных письменных стола по возрасту и состоянию вполне гармонировали со стульями из гостиной — такие вещи ее мать называла «подлинниками с „Мэй-флауэр“, только без родословной». Здесь же имелся выщербленный холодильник, высотой с гостиничную стойку.

Родители воззрились на этот интерьер в угрюмом молчании. Первой нарушила его мать.

— Диди, дорогая, я решительно не понимаю, что может побудить тебя поселиться в подобном месте.

— Твоя мама не осталась бы здесь и на минуту, это уж точно, — подхватил отец, как обычно, обнаруживая полное единодушие с женой.

— Я не мама! — бросила Диди, но тут почувствовала, что допустила излишнюю резкость, и постаралась смягчить свое высказывание. — Может, здесь и не слишком уютно, мама, но ты должна признать, что во всех других отношениях Гарвард — место с серьезной репутацией.

— Дорогая, ты еще можешь передумать… — Мать, похоже, не обратила внимания ни на ту, ни на другую ее реплики. — Поедем лучше с нами в Европу. Сейчас попросим шофера отнести твои вещи обратно в машину, а когда прибудем на корабль, папа устроит для тебя билет. И мы отправимся в Париж, втроем, как обычно. Разве это не славно? Ты ведь так любишь «Бристоль».

— Диди не едет, мама. Диди остается здесь.

Она уже и сама не помнила, когда начала называть себя по имени и не в первом лице, но это стало для нее привычным, особенно когда приходилось спорить. Да и почему не говорить таким образом? «Я» звучало в их семье так часто, что не так уж плохо было обозначить того, кто высказывается, поточнее. Ее родители не привыкли к такой решительности.

— Будь по-твоему. Раз ты так хочешь… Бог свидетель… — Судя по всему, мать беспокоилась и готова была продолжить уговоры. Однако отец подвел черту под дискуссией:

— У меня уже нанята машина, чтобы отвезти нас к пристани в Нью-Йорке, — заявил он. Я вношу за нее почасовую оплату и не собираюсь зря терять деньги. Кроме того, мне хотелось бы попасть на борт пораньше, чтобы зарезервировать для твоей матери ее любимый столик, так что, Диди, если ты твердо решила остаться, — давай устраиваться.

Знаком велев шоферу занести внутрь всё еще остававшиеся на лестничной площадке чемоданы, он, словно находился на строительной площадке, принялся мерить шагами разделенные перегородкой спаленки. К его разочарованию, по площади они оказались совершенно одинаковыми — единственная разница заключалась в том, что одна была угловой, с окном, выходившим на Гарвард Ярд, тогда как другая вовсе не имела окошка. Для нее отец выбрал первую.

После этого он проверил каждую койку на прочность пружин, осмотрел матрацы и без малейшего стеснения перетащил в комнатку Диди те предметы обстановки, которые счел лучшими. Изо всех полезных вещей избежать этой участи удалось лишь холодильнику. Правда, поначалу отец вознамерился затолкать в спальню дочери и его, но справиться с увесистой, устаревшего образца машиной оказалось не так-то просто. Впрочем, когда он неожиданно оставил холодильник в покое, Диди подумала, что отец просто не хочет, чтобы у нее под рукой всегда была еда: его не очень-то радовал тот факт, что дочери приходилось носить просторные балахоны и юбки четырнадцатого размера, стараясь скрыть явно избыточную полноту. Однако спустя миг выяснилось, что на уме у него совсем другое.

— Этот ящик не стоит того, чтобы заработать грыжу, — заявил отец. — Допотопный и к тому же, — отец распахнул дверцу и заглянул внутрь, — к тому же вонючий. Слишком грязный, чтобы ты могла им пользоваться. — Он демонстративно отряхнул с ладоней воображаемую пыль. — Ладно, малышка, что могли, мы сделали. Пожалуй, нам с твоей мамой пора идти…

Диди с облегчением проследила из окна за отъездом лимузина от Тэйер Холл, радуясь тому, что общежитие еще не заселено. Ей вовсе не хотелось, чтобы будущие соседи стали свидетелями подобного зрелища, которое могло поставить под угрозу все ее планы на лето. Не то, чтобы Диди радовала перспектива провести два дня в пустом здании, но она находила это не слишком высокой платой за возможность скрыть от прочих студентов привычки и замашки своих родителей. Она прекрасно понимала, что девушке, приехавшей в кампус на «линкольне», нечего и думать о том, чтобы ее считали такой же, как все. А ей хотелось именно этого, и, возможно, то был ее единственный шанс побыть самой собой, а не дочерью денежного мешка. И вот, наконец, ее чаяния были близки к осуществлению. Родители укатили, и теперь ее заботила разве что будущая соседка по комнате. Хотелось верить, что та не станет слишком уж присматриваться к разнице в убранстве их спален.

Диди принялась распаковывать вещи: правда, на первое время она решила достать лишь то, что, по ее мнению, пригодится уже этой ночью. Не собираясь пользоваться университетскими, слишком грубыми, на ее взгляд, постельными принадлежностями, Диди привезла свои, такие же белые, но из тончайшего египетского полотна. Поверх постели она расстелила легкое пуховое одеяло персикового цвета, а свою портативную стереосистему повесила на стену. Диски — сорокапятки и альбомы — она оставила запертыми в кейсе: родители приучили ее к тому, что предосторожность никогда не бывает лишней. И доверять никогда никому нельзя.

Затем Диди поискала в спальне телефон. Такового не обнаружилось, но рядом с каминной полкой имелась телефонная розетка, и она решила, что завтра же закажет установку телефона, чтобы чувствовать себя как дома. Нельзя же обходиться вовсе безо всяких удобств — достаточно и того, что она решила не брать в Бостон свой красный «корвет» с откидным верхом, никак не соответствовавший избранному ей для себя образу обычной студентки.

Как раз когда удалось разобраться с делами, казавшимися ей первоочередными, подошло время обеда. Не желая в первый вечер обременять себя заботой о том, где поесть, Диди попросила приготовить для нее что-нибудь экономку. Вера служила в их семье, сколько Диди себя помнила, прекрасно знала все ее предпочтения и не нуждалась ни в каких особых указаниях.

Диди отнесла корзинку в спальню, расстелила розовую скатерть поверх поцарапанной, пыльной деревянной столешницы, положила рядом парную к скатерти салфетку и приступила к трапезе. Свинтив тугую крышку термоса, она наполнила фарфоровую чашку охлажденным газпачо. Затем последовали печеночный паштет и холодная грудка цыпленка амандин. Похоже, единственными звуками, раздававшимися в тот вечер в Тэйер Холле, были стук и поскребывание ее серебряного столового прибора о серебряную тарелку.

Ночью Диди то и дело просыпалась. Пустая спальня казалась похожей на пещеру. Было страшновато, но дело того стоило. Похоже, разоблачение ей не грозило.

В полдень следующего дня — дня официального заселения — дверь комнаты № 301 открылась, и на пороге появилась долговязая девушка с длинными, падавшими на глаза русыми волосами. Чемоданы в руках и рюкзачок за спиной не оставляли сомнений в том, что с ней-то по соседству Диди и предстоит провести все лето.

— Привет! Я — Сьюзен Мак Гувин из Индианополиса. Буду твоей соседкой по комнате.

— А я — Диди Айн из Торонто.

Вопросов, которых так страшилась Диди, — «О, ты случайно не из тех самых Айнов? Ну, которые всюду понатыкали торговых центров?» — отнюдь не последовало. Похоже, этой девушке фамилия ее родителей ничего не говорила. По всей видимости, Диди могла чувствовать себя спокойно. Сьюзен направилась во вторую спальню, поставила свои чемоданы на кровать и, вернувшись в общую комнату, плюхнулась на жесткий деревянный стул.

— Как тебе эта комната? — осмелилась спросить Диди.

— Чистый кошмар… А что?

— Мы могли бы привести ее в божеский вид. Давай сходим на Чарльз Стрит и подберем что-нибудь интересное.

— Шутишь? Или ты вовсе ничего не знаешь о Бостоне? На Чарльз Стрит не больно-то разгуляешься… услышав это, Диди лишний раз уверилась в правильности принятого решения. Нет, сюда она приехала явно не зря… — А ты что, кумекаешь в интерьерах? — продолжала между тем Сьюзен.

— Ну, — неопределенно отозвалась Диди. — Просто хотела подобрать то, что мне по вкусу.

— О’кей, но что именно? — спросила Сьюзен. — Что, по-твоему, сюда подойдет? Предлагай.

— Этому месту нужен цвет. Атмосфера… тема. Скажем, русский колорит с легким налетом испанского. Что-то в таком роде.

— Если ты и вправду настроилась привести эту нору в жилой вид, то я, кажется, знаю, где можно кое-что поискать. Моя подружка провела здесь прошлое лето, она и просветила. Давай-ка проверим лавчонки на Даунинг Кроссинг. Там у старьевщиков можно найти стильные и недорогие вещички — на тонкий вкус и такой же кошелек… Ты когда настроена прогуляться?

— Сегодня.

— Сегодня не могу. Слишком много дел. Нужно подготовиться, завтра ведь регистрация. Кстати, и у тебя тоже.

Сьюзен вошла в спальню, выбранную отцом для Диди, и взглянула из окна на Гарвард Ярд. Диди несколько испугалась, однако соседка, бросив взгляд на ее аккуратно сложенную одежду, застланную постель и по-хозяйски упрятанные под кровать чемоданы, только и сказала:

— Э, да ты, должно быть, явилась на порог старого Тэйера спозаранку, часов в девять утра. Не удивительно, что тебя тянет прошвырнуться… Впрочем, почему бы и нет? Распаковать вещички я успею и попозже.

Оставив дорогую спортивную сумку в ящике стола и подхватив холщовую торбу, с которой мать просила ее ни в коем случае не выходить на улицу, Диди перекинула ее через плечо и вместе со Сьюзен выпорхнула из комнаты.

К третьему магазину Сьюзен тоже увлеклась задуманным преобразованием и разъяснила:

— Чего бы мне хотелось, — сказала она, указывая на короб с лоскутом, — …так это создать нечто созвучное «революции и обществу в сравнительной перспективе» — я собираюсь прослушать такой курс. Чтобы входя в комнату, чувствовать себя в той эпохе, ну… — как будто я действительно живу в то время. По-идиотски звучит, правда?

— А по мне, так вполне разумно, — откликнулась Диди.

В результате было решено оформить комнату в русском стиле начала XX века, разумеется, с различными приемлемыми модификациями. По правде сказать, они не слишком держались за узкую специфику, и приобретаемые ими аксессуары можно было с тем же успехом связать и с любой другой восточной страной. Однако Сьюзен любовно именовала эти вещи относящимися к «царскому декадансу» и утверждала, что они создадут ей идеальную атмосферу для занятий.

Два часа спустя они поднялись по лестнице Тэйера, тяжело нагруженные покупками. Диди тащила три огромных бесформенных коричневых сумки. Из одной высовывался абажур с кисточками. Из другой — темно-красные подушки, а из третьей — толстые свечи с необычным ароматом. Из пакета Сьюзен торчали на разной высоте свернутые постеры.

Переступив порог, Диди уронила сумки на пол и, не откладывая, принялась за дело. Она передвинула стол в центр гостиной, залезла на него, не сняв кроссовок и добавив царапин на его видавшую виды столешницу, и надела рубиновый, с бахромой абажур на сиротливо свисавшую с потолка на голом шнуре лампочку.

Сьюзен наблюдала за процессом преображения, усевшись на пол.

— Какой тонкий цвет, — промолвила она, — если, конечно… — тут Диди углядела намек на улыбку, — …если считать красный цвет тонким.

Соскочив со стола, Диди раскатала красный хлопковый половичок, выуженный ею из-под кучи всякого старья, и разбросала по нему пять здоровенных подушек различных оттенков, близких к фиолетовому: цвета фуксии, клюквы, апельсина и жарко-розового. Она предложила включить в «русский» интерьер акцент другой страны, каковой и был обеспечен изображением матадора в полном облачении, дразнящего мулетой свирепого «эль торро». Место для этого постера, подобные которому красовались в каждом магазинчике, куда они заходили, Диди отвела над каминной доской. Яркий костюм тореадора гармонировал с пестротой подушек. Немаловажным аргументом в пользу именно этого плаката явилась и его цена, самая низкая на улице. Хозяйка была так рада избавиться от зависевшегося у нее щеголеватого тореро, что в придачу к нему подарила литографированное объявление об открытии галереи. — «Для таких хороших покупательниц», — сказала она с сильным акцентом. Литографию девушки поместили позади двери, а ароматические свечи, приобретенные в Ист-индском торговом ряду, спорадически рассредоточили по всей гостиной.

Диди помогла Сьюзен распаковать и разложить вещи, в результате чего спаленка той стала такой же ухоженной и аккуратной, как ее собственная. В десять вечера, покончив с делами, соседки расположились на тонком коврике. Вокруг подрагивали язычки испускавших пикантные ароматы свечей.

Диди погрузилась в свои мысли.

— О чем задумалась? — лениво окликнула ее Сьюзен.

— Да так, ни о чем. Совершенно ни о чем, — отозвалась Диди, и вправду ни о чем особо не думавшая. И думавшая обо всем сразу. Например, о том, что Сьюзен слыхом не слыхивала про ее родителей и знать не знает про их деньги. Они с ней сразу приглянулись друг дружке, и это никак не связано с престижем фамилии. Возможно, ее родители ошибались, и чтобы наладить отношения, деньги вовсе не обязательны. Диди испытывала совершенно новое для нее ощущение — неожиданный прилив уверенности в себе.

Спустя двое суток начиналась летняя программа. В воскресенье Диди и Сьюзен зарегистрировались в Мемориал Холл, получили в академическом Центре свои удостоверения и с понедельника — во всяком случае теоретически — должны были приступить с занятиям. Изучив расписание Гарварда с интересом, какого не выказывала к учебе никогда прежде, она выбрала для себя в качестве основного курса «введение в психологию» — один из тех предметов, изучение которых не требовало предварительной подготовки и которые поднаторевшие студенты в шутку именовали «болтологическими». Единственным его недостатком являлось время: он читался пять раз в неделю с 10 до 11 утра — час, который Диди при любых обстоятельствах не сочла бы удачным. Но и это не обещало стать серьезной проблемой: благодаря огромному числу записавшихся «введение в психологию» предстояло читать в большой лекционной аудитории, где не было никакой возможности заметить отсутствующих. Прогулять, если захочется, можно будет безнаказанно. Сьюзен должна была посещать лекции после обеда, с 1 до 1.30, причем всего два раза в неделю, и Диди хотелось проводить побольше времени с новой подругой. В конце концов сейчас лето. А лето предназначено для развлечений. А для развлечений компания Сьюзен очень даже подходит.

Однако как бы ни тянуло ее развлечься, Диди решила, что коль скоро уж она добралась до Гарварда, то ей не помешает прослушать заодно курсы искусства и археологии эпохи Возрождения. Страсть, воплощенная Микеланджело в образе Давида, гений Леонардо да Винчи и других живописцев Ренессанса, представленных в галерее Уфицци — все это увлекло Диди еще при первом посещении Флоренции. Отсутствие у нее формального искусствоведческого образования не смущало: какой может быть спрос с вольнослушательницы? Этот курс читался по вторникам и четвергам с 6 до 8 вечера, то есть все равно почти совпадал по времени с ужином. Студенты собирались потусоваться перед библиотекой Виденер не раньше 8.30.

Прежде она никогда не отличалась особым пристрастием к учебе и в Брэнксом Холле занималась с прохладцей. Зато ее отцу школа выразила благодарность за приобретение нового лабораторного оборудования.

Не то чтобы изучавшиеся в старших классах предметы давались ей с трудом, просто они были скучными. Такими же скучными, как и девочки, с которыми Диди пришлось жить, когда родители определили ее в пансион.

В тот вечер, словно в день рождения, они сводили ее в любимый ресторан. А потом сообщили, что собираются уехать на всю зиму. Отец и мать старели и считали, что для здоровья им необходимо сменить климат.

— Это будет совсем неплохо, — уверяла ее мать, прерывая увещевания отца. — Мы ведь расстанемся ненадолго, а летом снова будем все вместе. Отправимся в Европу, как всегда. А в пансионе тебе понравится.

Единственной альтернативой пансиону, которую родители уже рассмотрели и отвергли, было оставить Диди в Форест Хилле на попечении Веры. Но они чувствовали, что пожилой экономке не справиться с такой заботой, у нее просто не хватит сил присматривать за подросшей девочкой так, как бы им того хотелось.

— Нельзя, чтобы молоденькая девушка вроде тебя оставалась в Торонто предоставленной самой себе, —  рассуждал отец, — город уже не тот, что прежде. С каждым годом он все больше походит на Нью-Йорк грабят и насилуют на каждом шагу, не говоря уж о всяких сомнительных заведениях…

Все его доводы сводились к тому, что пусть ей это и не по нраву, другого выбора, кроме поступления в пансион, у нее нет. Ведь если она любит своих родителей (мама уверяет: очень любит), то сама должна хотеть, чтобы они держались подальше от здешней суровой, холодной зимы. Она всегда была хорошей дочерью.

— Итак, детка, что ты на это скажешь?

— Тебе виднее, что лучше для Диди, — стоически отозвалась она. — Как ты скажешь, так я и сделаю.

Ничего другого ей попросту не оставалось. Просить их не уезжать, не оставлять ее, не имело смысла: если бы они и вправду ее любили, то не обошлись бы с ней таким образом. Нашли бы какое-нибудь другое решение, как находят родители всех ее друзей. Те тоже немолоды и богаты, однако же не сплавляют детей в пансионы, а если и уезжают, то каждые несколько недель прилетают домой, чтобы побыть с ними. И у ее родителей нет никакой необходимости пропадать на целых пять месяцев. Просто им так хочется.

На самом деле мало что могло быть непривлекательней тех историй, какие ей доводилось слышать о жизни в пансионах. И, уж конечно, она предпочла бы остаться с заботливой, любившей ее Верой, а не жить невесть где с такими же брошенными девочками, как и сама. Но Диди не стала выплескивать свою боль. Они так и не узнали, как тяжело было у нее на душе. Не могла же она сказать родителям: «мне больно оттого, что я вижу: вы меня не любите». Разве родители не единственные люди на свете, на любовь которых — истинную, неэгоистичную — можно положиться? Ничего подобного Диди говорить не стала. Не желая показать им, как глубоко уязвило ее их решение, и согласившись с ним как с таковым, она проявила редкостную несговорчивость, когда речь зашла о его воплощении в жизнь, то есть о выборе конкретного пансиона.

— Чтобы я поехала в Академию Пайнхерст?! Ни за что, все знают, что там учатся одни неудачники… Нет, только не Торонто Френч. Там девочки, которые изучают французский уже девять лет, как я буду среди них выглядеть? В Трафальгар это все равно, что в никуда. Я не смогу видеться ни с кем из своих знакомых!

Когда наконец удалось достигнуть компромисса, сойдясь на расположенной в живописной местности Роуз-дэйл закрытой школе для девочек Брэнксом Холл, отец вздохнул с облегчением и сказал:

— Ну теперь, когда ты приняла решение, забудем обо всем этом. Давайте радоваться жизни.

Он подозвал Нормана — бывая в этом ресторане, отец всегда требовал, чтобы его обслуживал исключительно Норман, ибо, по его словам, ни один другой официант не умел обслужить как следует, — и заказал чау мейн — блюдо из грибов, мяса и креветок с гарниром из жареной лапши, — и цыплят с ананасами, присовокупив требование, чтобы «все было с пылу с жару, как любит моя дочурка». К этому он добавил и еще несколько блюд — например, утку по-пекински и цыплят феникс в корзинке, которые заказывал лишь по особым случаям. Таким образом, вечер был гастрономически обозначен как праздничный.

Насколько Диди могла припомнить, то был первый случай, когда ей удалось съесть все, что отец накладывал в ее тарелку. И даже больше. Аппетит ее был просто неутолимым…

Но все это осталось в прошлом. Сейчас, впервые в жизни, она распоряжалась собой сама. У нее была отличная подруга, а впереди ждало многообещающее лето.

Глава 11

На второй неделе занятий, во вторник, в 8.45 вечера, прослушав лекцию по искусству и археологии эпохи Возрождения, Диди возвращалась к себе в Тэйер. Путь ее пролегал мимо библиотеки. Июльский вечер выдался особенно душным, из числа тех, с помощью которых лето возвещает о своем приходе в город, и на ступеньках Виденер собралось даже больше студентов, чем обычно. Взглянув на эту толпу, Диди решила, что спальные корпуса, должно быть, совершенно обезлюдели.

Среди собравшихся во дворе преобладали вовсе не энтузиасты учения. Сидевших на ступеньках или траве больше интересовало общение и приятное времяпрепровождение. Здесь завязывались знакомства, и, проходя мимо, Диди беспрерывно слышала обрывки фраз:

— Тебя как зовут? — Ты откуда? — Что изучаешь?

Сегодняшняя лекция ее основательно утомила. Прошла она как обычно — два с половиной часа доктор Гролин демонстрировал в тесном полуосвещенном помещении слайды и монотонно бубнил, комментируя показанное. Дабы привлечь внимание студентов к местам, казавшимся ему особо важными, он пользовался деревянной указкой длиной в три фута — в последний раз Диди видела нечто подобное в первом классе, когда только-только начала изучать алфавит. Неприятной неожиданностью стала жара. Кондиционеры в этом учебном корпусе не работали, дверь была закрыта, чтобы свет из коридора не мешал просмотру слайдов, и в результате маленькая, с низким потолком, аудитория превратилась в настоящую душегубку. От жары Диди так разомлела, что не чувствовала даже тяги к общению.

Она вяло размышляла: пойти ей поискать в толпе Сьюзен или отправиться прямиком к спальному корпусу, когда над ее ухом прозвучал незнакомый мужской голос:

— Будь добра, подскажи, в книжную лавку мне нужно идти по этой дорожке? — длинная рука указала налево. — Или туда?

— Ну, чтобы не тянуть резину, — откликнулась Диди, уже успевшая подхватить в Гарварде это выражение, — скажу прямо, я и сама плохо знаю, что здесь к чему. Еще только начинаю ориентироваться. Но у меня есть план, так что можно свериться.

Она достала из кармашка позади регистрационного календаря план университетской территории, развернула его поверх тетради и сощурилась, всматриваясь в пометки на бумаге. Но они были слишком мелкими, во всяком случае — для ее глаз, утомленных двумя с лишним часами разглядывания слайдов. Да и на дворе уже начинало смеркаться. Диди чуть ли не уткнулась в карту носом, а потом махнула рукой:

— Нет, мне ничего не разобрать… Слушай, попробуй сам, может у тебя лучше получится. — С этими словами она вложила план в его большие, сильные руки.

Незнакомец занялся картой, предоставив Диди разглядывать его в угасавшем вечернем свете. Она сразу отметила, что у него прекрасно вылепленный нос, волевая челюсть и оливковая, обветренная кожа, обычная для человека, проводящего много времени на открытом воздухе. Вьющиеся, коротко подстриженные черные волосы. Широкие плечи, атлетическая фигура… — тело как у футболиста. На такого невольно обратишь внимание. «Интересный мужчина, определенно, очень интересный», — пришла к заключению Диди.

Неизвестно, сколько еще времени она могла бы присматриваться и оценивать, но он прервал ее размышления, сказав: — Нет, мне тут тоже ничего не разглядеть. Спасибо за то, что пыталась мне помочь, но, видно, сегодня не судьба. Ладно, найду, что надо, когда окажусь здесь в другой раз.

— Ты живешь в кампусе?

Он широко улыбнулся.

— Нет. Хотя, мне бы хотелось. Может быть, когда-нибудь… — неожиданно Диди поняла, что отличало ее собеседника от большинства других студентов. Он был постарше их, в возрасте около тридцати. — А ты?

— Конечно. Вон там, в Тэйере, — она указала на корпус общежития.

— Везучая девчонка… А что изучаешь?

— Да так, все больше хохмизм, — шутливо отозвалась Диди, как ответила бы любому молодому человеку.

— Сдается мне, это не единственный предмет, — с улыбкой заметил он, понимая ее игру.

— Вообще-то да. Я записалась на психологию. Это когда приехала, а потом еще на искусство и археологию Возрождения, правда, вольнослушательницей. Мне этот предмет нравится, по на сегодняшней лекции стояла жуткая жарища. Думаю, не меньше ста пяти градусов по Фаренгейту.

— Замечательный предмет.

— Ты тоже его слушаешь?

— Нет, — отвечал молодой человек, похоже, даже удивившись ее вопросу. — Я здесь на курсах грамотного письма и речи. На вечерних курсах.

— А по-моему, ты и так говоришь правильно, — заметила она.

— Спасибо, но я знаю, что мой английский нуждается в совершенствовании. Я родился в Португалии. Моя семья переехала в Бостон, когда мне было четырнадцать. Конечно, таких курсов полно и в других местах, но мне хотелось в Гарвард. Здесь особенная атмосфера. Эти великолепные здания… — он сделал паузу, словно предоставив строениям возможность говорить за себя… — Не такие, какие я когда-нибудь буду строить, но все равно великолепные. Вот почему я записался на эти курсы. А на будущий год собираюсь продолжить учебу. Но, — его голос зазвучал выше, указывая на скрытую в полумраке улыбку, — думаю, перед этим мне все же стоит выяснить, где находится книжная лавка. Спасибо за помощь, — с этими словами он ушел в темноту.

То, что эта встреча не была знакомством, поскольку он так и не узнал ее имени, а она — его, Диди сообразила, лишь когда рассказывала о случившемся Сьюзен. Эта оплошность огорчила ее, но, как скоро выяснилось, совершенно напрасно.

В следующий четверг они случайно встретились в районе студенческого кооператива: Диди держала в руках футболки с эмблемой Гарварда, а он — стопку учебников.

— Привет. Кажется, ты все-таки добрался до книжного магазина, — улыбнулась она.

— Это точно, добрался. И как раз вовремя: они вроде бы собирались закрываться. А как поживают искусство с археологией?

…В помещении было светло, и Диди заметила, что глаза у него карие.

— Прекрасно, очень интересный предмет.

— Должно быть, так… может, сходим, попьем кофе.

— С удовольствием, — ответила она, как наверняка ответила бы на ее месте любая другая девушка. Он был самым симпатичным парнем, когда либо приглашавшим ее в кафе.

Они направились в ресторанчик, находившийся за пределами университетского кампуса. Объяснив, что приехал в Гарвард сразу после работы, не заходя домой и не перекусив, он заказал себе обед и спросил, чего хочется ей.

Когда Диди приглашали «на кофе», она обычно расширяла это понятие до чизбургера, картофеля фри, какого-нибудь сладкого десерта и вишневой коки, а сейчас, питаясь главным образом в университетской столовой, и подавно считала подобное баловство необходимостью. Однако отметив его простецкие слаксы, рубаху с открытым воротом, грубые рабочие башмаки и дешевые часы на синтетическом ремешке, она ограничилась кофе с двойными сливками и двойным сахаром.

Он ни словом не упоминал о своей работе, предпочитая говорить об архитектуре и о прочитанных им книгах. Диди спросила, каковы его самые ранние воспоминания о Португалии. Профессор, читавший курс психологии, как раз перешел к разделу, касающемуся памяти.

— Море, — однозначно ответил он.

— Море?

— Море всегда занимало главное место в моей жизни. Мы жили на Азорских островах, на острове Сан-Мигель. В детстве, куда бы я ни направился, непременно выходил к морю. У меня не было возможности убежать от него. Море кормило нас, но и… — тут его голос зазвучал с пафосом… — являлось барьером, отделявшим нас от всего остального мира. Сан-Мигель далеко от материка, чуть ли не в центре Атлантики. — Он окунул палец в стакан с водой и с помощью капель изобразил на столике некое подобие карты… — Смотри: вот Испания и континентальная Португалия, а там, посреди океана, моя родина.

Словно стремясь сохранить как личный секрет физическое и психологическое расстояние, пролегавшее между местом его рождения и Бостоном, влага высохла, и его остров исчез с глянцевой поверхности. Прошлое ее собеседника снова укрылось от взора.

— Вот почему мои самые прочные воспоминания связаны с морем, — продолжил он. — И, наверное, поэтому же я очень люблю ходить под парусом. У меня и свое суденышко есть.

Последние слова заставили Диди задуматься, не ошиблась ли она, оценивая его по одежке. Пожалуй, ей все-таки стоило заказать чизбургер. И прочее, по полной программе. Может быть, еще не поздно?

— Я назвал свою скорлупку «Sereja do Mar», — он улыбнулся, — это значит «Русалка». Она совсем крохотная, и я ее пятый владелец. Пришлось основательно повозиться с ремонтом. Радарная установка меня и сейчас не устраивает, но под парусом «Русалка» теперь ходит великолепно.

Диди привыкла к такого рода разговорам. Все ее знакомые называли свои яхты «суденышками» и «скорлупками», все упоминали прежних владельцев и все сетовали на необходимость ремонта — так было принято в их кругу.

— Ты любишь ходить под парусом? — спросил он.

— Да, очень люблю, — ответила Диди, вспомнив прогулки на яхтах в Каннах.

— С тобой так легко общаться, — сказал он, — обычно я столько о себе не рассказываю. Мне бы хотелось встретиться с тобой снова… Знаешь, обычно я выхожу в море около пяти. До половины девятого света на воде достаточно. Что скажешь, если в следующий погожий вечер я приеду и возьму тебя с собой? Если, конечно… — тут он смутился, — ты не будешь занята своим искусством и археологией.

Диди прекрасно поняла, что этот вопрос относится не к ее расписанию, а к ее согласию встретиться с ним снова. Ему не пришлось долго дожидаться ответа.

— Буду рада, — откликнулась Диди и торопливо добавила: — В любой вечер.

Проводив ее до общежития, он неожиданно спросил:

— Можно тебя поцеловать?

Диди повернулась к нему и кокетливо ответила:

— Нет. Нет, раз тебе приходится об этом спрашивать.

С этими словами она скрылась за дверью спального корпуса.

Уже на следующий день, подходя к общежитию, Диди услышала:

— Ну как, есть настроение поплавать под парусом?

Тони поджидал ее возле Тэйера под исполинским дубом. Он был в безрукавке, джинсах, кроссовках и солнцезащитных очках.

Отказавшись от попыток судить о нем по одежде, Диди взлетела к себе на третий этаж и облачилась в костюм для морских прогулок: белые слаксы, просторную блузу, позволяющую скрыть отсутствие талии и безупречные спортивные туфли.

— Ты точно знаешь, что тебе будет удобно? — с сомнением спросил Тони, увидев ее в этом наряде.

— Точнее некуда, — весело ответила она. — Для прогулок под парусом я всегда одеваюсь так.

Ее несколько удивила его машина — ободранный «понтиак», приобретенный, как пояснил Тони, на распродаже, устроенной департаментом полиции Бостона, а еще большее удивление вызвала пресловутая «Sereja do Mar». Оказалось, что это и вправду не модная яхта, а самая настоящая скорлупка — пожалуй, самое маленькое парусное суденышко, какое Диди приходилось видеть. Гораздо меньше любой из яхт, на каких ей случалось кататься в Каннах. Но зато ни одна из этих яхт не была отделана с такой любовью и не содержалась в таком безупречном состоянии. На сверкавшем от носа до кормы свежей краской судне невозможно было углядеть ни единого пятнышка. В крошечной каюте царил идеальный порядок, нарушавшийся разве что несколькими лежавшими то здесь, то там книжками в бумажных переплетах.

В считанные минуты Тони поставил парус и запустил двигатель, чтобы отвести «Русалку» от пристани. Выйдя на середину залива, он заглушил мотор и объяснил, что под парусом предпочитает ходить именно здесь, где не так опасно, как в открытом океане, но при этом всегда можно поймать подходящий ветер. С этими словами Тони вручил румпель Диди и принялся терпеливо учить различным маневрам, включая движение против ветра.

— Знаешь, — сказал он ей, управляясь с главным парусом, — что мне здесь по-настоящему нравится, так это свежесть океанского воздуха. После работы я иду домой, быстренько переодеваюсь, и, если только у меня нет в тот вечер занятий, отправляюсь прямиком сюда. Конечно, прихватив что-нибудь перекусить. О, кстати, вспомнил… — он нырнул в люк и тут же появился снова… — я приготовил это для тебя, на тот случай, если ты проголодаешься. Сэндвичи с курицей, — он бросил ей сверток в целлофане. Как ни странно, аппетита у Диди не было (с непривычки это ощущение казалось довольно приятным), но Тони старался для нее, и ей не хотелось его огорчать. Она съела сэндвич и, к немалому своему удивлению, нашла его очень вкусным — гораздо вкуснее всего того, что Вера приносила ей из французского ресторана Поля.

Тони снова исчез внизу и появился с изрядно потрепанной и основательно пострадавшей от воды книгой.

— Я люблю читать. Особенно здесь, в море. Эта книжка, — он любовно погладил истрепанную обложку, — моя любимая. Называется «Источник». Она про одного парня, Говарда Роарка, который хотел стать архитектором. Он ни за что, как бы плохо ни шли его дела, не брался за работу, которая была ему не по сердцу. Не соглашался потакать чужим вкусам. Он никогда не шел на компромиссы ни с мужчинами, ни с женщинами. Жил в соответствии со своими принципами. Вот так и должен жить настоящий мужчина.

Он раскрыл томик на странице с загнутым уголком и выразительно, вкладывая в это душу, прочитал вслух абзац. Звучал монолог героя книги, но Диди слышала голос Тони и восхищалась его, Тони, принципиальностью, его целеустремленностью, его решимостью самостоятельно распоряжаться своим будущим.

В тот вечер она услышала от него очень много, и услышанное, так или иначе, примеряла к себе. Почему она не может отвечать за себя сама, сама распоряжаться своей жизнью, как Тони? Ей было неловко из-за своего претенциозного поведения, хотелось освободиться от прошлого, от привычной манеры держаться и разговаривать, казавшейся теперь нестерпимо жеманной. Пусть все это сгинет, уплывет прочь, смытое солеными морскими волнами.

Стремительно пролетала неделя за неделей. Диди посещала лекции, вечерами, по большей части, выходила с Тони в море, а потом до утра пересказывала Сьюзен содержание их разговоров. Она даже стала регулярно ходить на утренние занятия по психологии, в надежде, что это поможет ей лучше понять Тони, хотя в глубине души понимала, что ни Сьюзен, ни психология в таком деле не помощники. И никто не помощник, кроме самого Тони. В конце концов она убедила себя в том, что не пропускает лекций ни по истории искусства, ни по психологии потому, что ей нравится учиться. Раз учеба столько значит для Тони, значит, это дело стоящее.

Как раз в это время у нее отчетливо наметилась линия талии, причем невозможно было определить, в какой степени это было вызвано желанием поддерживать форму, а в какой — невозможностью проглотить хоть что-то из хранившегося в холодильнике. Последнее обнаружилось в середине июля. Достав, как обычно, свой полуночный йогурт, Диди установила, что он определенно несъедобен — запах такой, что с души воротит. Взятый взамен йогурта творог оказался ничуть не лучше. Быстро проведенная проверка показала, что то же самое относится и к цыплятам, и к персикам… — короче, ко всему содержимому холодильника. Вытащив из него все продукты, она обнаружила в глубине маленькую стеклянную бутылочку с какой-то жидкостью, на вид явно не предназначенной для питья.

— Сьюзен, — сказала она, — в нашем холодильнике что-то… даже не знаю что. У всех продуктов какой-то странный запах.

— Ой, — откликнулась Сьюзен, глядя куда-то в сторону, — должно быть, это мои «Шалимар». Я поставила духи в холодильник, чтобы не выдохлись. Использую-то по капельке. Так мне их надолго хватит… Ты ведь не против, правда?

Диди просто не могла сказать, что она против. Холодильник был единственным полезным предметом, который ее отец не убрал из спальни Сьюзен. Подруга между тем продолжала убеждать ее с горячностью человека, уверенного в своей правоте.

— А насчет продуктов не беспокойся, это только поначалу. Вот увидишь, скоро запах выветрится.

Но он и не подумал выветриваться. Напротив, стойкий аромат «Шалимар» проникал решительно во все, что Диди ставила в холодильник. Он перебивал все другие запахи, да так, что у Диди появилось ощущение, будто духами благоухает ее собственный желудок. Ей пришлось отказаться от пончиков, фруктов, творога, йогурта и полуфабрикатов, заменив все это не слишком аппетитными консервами. Еда утратила для нее привлекательность, и она сама не заметила, как отвыкла наедаться на ночь. «Да и стоит ли попусту тратить время на обжорство, — рассуждала Диди, — когда можно заняться куда более интересными вещами». Она выбросила холодильник из головы и думала теперь главным образом о Тони, благодаря чему ей удалось стабилизировать вес на ста восемнадцати фунтах и даже похудеть до восьмого размера, которого она не носила с семнадцати лет.

— Чудный сегодня денек, в самый раз для парусной прогулки, — сказала Диди Сьюзен в субботу, ближе к концу июля.

К вечеру духота в Гарвард Ярд стала нестерпимой: по радио без конца повторяли, что влажность достигла рекордной отметки. Плотный, тяжелый воздух затруднял дыхание. Кожа покрывалась потом, и вытирать его было совершенно бесполезным занятием.

Диди надеялась, что в заливе, где всегда дул ветерок, будет посвежее. Сегодня она надела футболку и шорты цвета хаки.

Тони завел мотор, чтобы вывести «Русалку» в залив. Воздух в гавани казался почти неподвижным: ветерок, правда, имелся, но слишком слабый, чтобы принести с собой прохладу. Когда они добрались до горловины, представлявшей собой выход из залива в открытое море, Диди сказала:

— Душно, прямо дышать нечем. По-моему, здесь жарче, чем на суше.

— Ну, ты преувеличиваешь.

— А мне кажется — ни чуточки. Давай выйдем подальше в море, там наверняка прохладнее. Чего бояться, ветер сегодня слабый, — она знала, что Тони остерегается выходить в океан, и будет возражать против этой идеи, но не оставляла попыток настоять на своем. — Ну пусть там ветерок чуточку посильнее, чем здесь, но не настолько же он силен, чтобы мы не справились с управлением.

Тони не поддавался, но Диди умела добиваться задуманного.

— Я хочу уплыть подальше от всех, — заявила она капризным тоном. — Чтобы поблизости не было никаких лодок, никаких людей, никого… Только я и ты.

Наконец Тони сдался. Он вывел парусник из залива и минут пятнадцать шел вдоль береговой линии. Диди сидела рядом с ним на палубной скамье.

— Видишь то темное здание? — Тони показал на берег. — Недостроенное, там башенный кран стоит. Это я его строю. Я прораб на этой площадке.

— Большущий домина, даже отсюда видно, какой высоченный.

— Там будет торговый центр…

Его лицо приобрело решительное выражение, и он развернул парусник в сторону океана. Диди увидела, как удаляется Бостонское побережье. Ей показалось, что она слышит голос Тони, но, возможно, то была всего лишь уловка ветра. Во всяком случае слова ускользали, но напряжение на его лице выдавало внутреннюю борьбу. Как будто он хотел что-то сказать, но колебался.

— В чем дело, Тони? — спросила Диди.

Он заговорил, хотя, как ей показалось, откровенный рассказ о себе давался ему с трудом.

— Я уже говорил тебе: когда мы приехали в эту страну, мне было четырнадцать. Дома, на Азорах, мой отец слыл искусным ремесленником. Он умел делать превосходные вещи ручной работы: миниатюрные кукольные домики, изысканные изголовья для кроватей, резные стулья. Все восхищались им, все говорили, что второго такого мастера, как сеньор Пиканко, нигде не сыщешь. Но когда мы перебрались сюда, оказалось, что здесь его навыки никому не нужны. Здесь господствовало массовое производство, и ему с трудом удалось найти место на фабрике. Переучиваться в его возрасте было поздно, он и английский-то толком не сумел выучить. Работать пришлось в деревообделочном цехе с никуда не годной вентиляцией, так что он занемог и умер, когда я перешел в выпускной класс школы. Тогда-то я и пошел работать на стройку. Правда, мать ни в какую не хотела, чтобы я бросал школу. «Твой отец бы этого не допустил, — твердила она. — Он приехал в Америку ради тебя…» Моя мама — она просто удивительный человек. Но разве я мог допустить, чтобы она, умевшая шить великолепные наряды, просиживала ночами в подвальной мастерской универмага, занимаясь подгонкой готового платья?

Он сглотнул и с усилием заставил себя продолжить:

— Школу пришлось бросить. Еще мальчонкой, помогая отцу, я получил кое-какие строительные навыки, а выучиться остальному было нетрудно. Так и вышло, что я девять лет проработал в строительной фирме «Мурр Констракшнз». Босс даже послал меня в вечернюю профессиональную школу. «Тони, — сказал он, — ты единственный из моих рабочих, кто умеет управляться с людьми…» У меня не было особой тяги к технике, но я освоил механику и научился читать чертежи. Один из моих наставников давал мне книги по теории стальных конструкций и усиленного бетона, и вот тогда-то, благодаря ему, я понял, кем хочу стать. Понял, что именно к этому готовил меня отец, когда много лет назад усаживал рядом с собой в мастерской и разрешал помогать ему в работе…

Она слушала молча, считая, что если он выговорится перед ней, это сделает их ближе.

— Диди… — порыв ветра подхватил и усилил его голос, — я хочу стать архитектором. Декан архитектурного отделения Массачусетского Технологического Института сказал, что я смогу поступить к ним, как только закончу курсы английского.

И я непременно поступлю, в будущем году или, в крайнем случае, через год. Рано или поздно я буду не просто строить здания, а проектировать их. Красивые дома, гармонирующие с окружающей средой, а не заслоняющие небо бетонные кубы, вроде того, что я тебе показывал. Я не хочу, чтобы мне указывали, что и как строить. Я надеваю каску и иду работать. Но после работы я изучаю английский и читаю книги.

Диди была благодарна ему за откровенность и отчасти радовалась тому, что ему непросто далось решение рассказать о своем прошлом, поделиться своими надеждами и мечтами. Понятно, что, раскрывая душу перед девушкой, чей жизненный опыт так сильно отличался от его собственного, он рисковал остаться непонятым, но раз боялся этого, стало быть, отношения с ней значили для него немало. Закончив свою исповедь, Тони, не дав ей вымолвить и слова, предложил снова взяться за управление.

— Надеюсь ты не будешь возражать, если я почитаю еще про Говарда Руарка? — сказал он.

Тони прочел еще один отрывок, звучно и снова с немалым воодушевлением. Закончив читать, он убрал томик.

Диди положила ладонь не на румпель, а на его руку и задержала ее там достаточно долго для того, чтобы дать Тони понять — это и есть ответ на вопрос, который он хотел, но не решался задать.

Волнение было так слабо, что океан казался бесконечной и неподвижной плоской поверхностью. «Sereja do Mar» дрейфовала так медленно, что можно было подумать, будто она стоит на якоре. Вокруг царило спокойствие, и нигде не было видно ни единой лодки. Даже чайки, и те, словно стараясь не нарушать их уединения, сидели на воде в отдалении, на расстоянии больше мили. Однако Тонн снова запустил мотор.

— Мы отошли слишком далеко, — сказал он, указывая на стоявшие на берегу здания, выглядевшие отсюда совсем маленькими. — В открытом море может случиться что угодно.

И тут, словно откликаясь на эти слова, налетел легкий бриз, в считанные мгновения превратившийся в шквальный ветер. Вода вспучилась, как будто внизу забили невидимые ключи. Небо почернело.

— Ну вот, начинается… — сказал Тони в тот самый момент, когда волна накренила «Русалку» на сорок пять градусов и Диди, не удержавшись, стукнулась о планшир. — Ты сумеешь сделать быстрый поворот? — спросил он.

— Конечно, — ответила Диди.

— Хорошо. Тогда поворачивай, но только плавно. Никаких резких движений.

Она выполнила, что было указано, не испытывая особого беспокойства: ведь Тони был здесь, и уж он-то знал, что делать.

— Это главный парус. Сумеешь с ним управиться?

— Сумею, — ответила Диди, и в этот миг издалека донесся громовой раскат и в небе полыхнул огненный зигзаг. Надвигалась буря, и она грозила застать их в открытом море. Из-за ее дурацких капризов.

— Не бойся, Диди, — промолвил Тони, должно быть, уловив ее беспокойство. — До начала шторма еще есть время. Меня учили плавать при такой погоде: на Сан-Мигель подобные шторма не редкость. После бури ты сможешь считать себя настоящей морячкой.

Звучало все успокаивающе, однако при этом Тони надел на Диди спасательный жилет и велел ей сесть на палубу. Сам он сел на борт, уперся ногами в палубу и крепко сжал румпель обеими руками.

Ветер рвал парус так, что Диди боялась, как бы веревка не вырвалась из ее рук. Это могло привести не только к потере скорости, необходимой, чтобы уйти от шторма, но и к полной потере управления. Хуже того, если парус внезапно окажется предоставленным самому себе, суденышко запросто может опрокинуться. Прямо здесь, в открытом море! Где никто не придет им на помощь!

Еще недавно она радовалась тому, что поблизости нет ни суденышка, а теперь была бы счастлива увидеть хоть одну лодчонку. И зачем только ей понадобилось уговаривать Тони выйти в океан?! Диди изо всех сил вцепилась в канат, но налетевший порыв ветра рванул полотнище с такой силой, что линь в ее руках перекрутился и на ладонях выступила кровь.

Увидев, как она сморщилась от боли, Тони забрал у нее канат. Снова ударил гром, на сей раз гораздо ближе, а потом хлынул ливень. Видимо, тучи примчались откуда-то издалека, где было отнюдь не так жарко: пролившийся из них дождь казался ледяным. Но, помимо дождя, палубу захлестывали и усилившиеся волны. Соленая морская вода щипала глаза и ободранные ладони.

— Спускайся вниз, Диди, — крикнул ей Тони.

— Нет…

Дождь и соленые брызги бурунов хлестали ему в лицо, но он не терял спокойствия и продолжал управлять парусником.

— Диди, прошу тебя, спустись… Не бойся, все будет хорошо. Погода в точности, как у нас на Азорах в ненастный день.

— Я останусь с тобой, — крикнула она в ответ.

Впереди обозначился створ гавани. Диди обернулась, чтобы сказать Тони, что они прорвались, и остолбенела: сзади их нагонял вал. Вал двадцати футов в высоту и стольких же в ширину. Поглощая на бегу волны поменьше, он словно вбирал в себя их силу. Она завороженно взирала на смертоносное порождение стихии, выраставшее над кормой, словно выбирая момент, чтобы нанести яростный, сокрушительный для крошечной скорлупки удар. Им грозила гибель.

Диди испустила пронзительный вопль. Тони оглянулся, и, мгновенно оценив опасность, стремительно развернул парусник навстречу волне, приняв ее удар на нос. Судно встряхнуло, палубу и всех на ней находившихся основательно окатило водой, но опасность миновала. Сделав плавный поворот. Тони снова взял курс на залив.

Сразу за горловиной вода была совершенно гладкой, словно поблизости и не бушевал шторм. Залив и открытый океан как будто представляли собой два особых мира, существующих порознь и не подозревающих о существовании друг друга. Здесь судну ничто не угрожало, и Тони направил «Русалку» к месту стоянки.

Однако ветер усилился и в заливе, к тому же время уже было позднее, и по сравнению с моментом отплытия температура понизилась градусов на двадцать. А поскольку вся одежда промокла до нитки, Диди вскоре совершенно продрогла.

— Мне холодно, — пожаловалась она Тони. — Я замерзаю.

— У меня внизу три больших полотенца, — откликнулся он. — Завернись в них, глядишь, и согреешься.

Сам он был занят тем, что ставил судно на якорь.

На сей раз Диди послушалась. Она спустилась в каюту, сняла и бросила в раковину мокрые, прилипавшие к телу шорты и футболку, после чего завернулась в ветхое линялое полотенце. Раньше она заглядывала в каюту разве что на несколько минут, а сейчас огляделась и нашла, что здесь довольно уютно. Диди выглянула в иллюминатор, увидела стекавшую по стеклу воду и тут же вспомнила о Тони, который на ветру, под дождем, крепил снасти.

— Ты все нашла? — донесся с палубы его голос. Затем дверь открылась, Тони соскользнул вниз по трапу, а вместе с ним в каюту ворвался поток холодного воздуха. Дрожь пробрала Диди еще пуще прежнего, но причиной тому был не только холод. Только сейчас, когда самое страшное осталось позади, она по-настоящему осознала, что была на волосок от гибели.

Тони достал второе полотенце, бережно обернул ее им, и дрожь утихла.

— Со мной все в порядке, — сказала Диди. — Ты бы лучше сам высушился.

Он отряхнул воду с рук и лица, озабоченно взглянул на нее и переспросил:

— И правда все в порядке? На самом деле?

— Да, все нормально. Совершенно нормально.

Тони извлек третье полотенце и стал вытирать голову.

— Дай-ка сюда, — заявила Диди, — я сама этим займусь. У меня лучше получится. Садись.

Повинуясь ее дурашливо-повелительному тону, Тони сел на койку, а поскольку росту в нем было никак не меньше шести футов, то теперь его голова оказалась как раз на подходящем уровне. Она принялась вытирать густые черные волосы: брызги разлетелись по крошечной каюте, попадая и на нее. И тут Тони стал методично, одну за другой, слизывать капельки с ее тела. Его руки обвились вокруг ее талии, привлекая ее все ближе и ближе. Диди не знала, что делать, ведь до сего момента она не более чем кокетничала с ним. Медленно, как разворачивают самый дорогой в жизни подарок, он одно за другим развернул полотенца. Они упали к ногам Диди, и она даже не подумала о том, чтобы их поднять.

Ей нравилось чувствовать на своем теле тепло его рук, скользивших то от талии к плечам, то вдоль спины вниз. Она не чувствовала ни малейшего страха, только желание быть с ним, как можно ближе к нему, желание почувствовать его кожу так же, как чувствовала она его мысли.

Тони прижал ее к себе. Его мокрая одежда не разделяла их, представляя собой как бы вторую кожу. Он вошел в нее, и неясность любящего смешалась с неистовством давно не находившей утоления страсти. Диди слышала, как молотил по палубе дождь, почувствовала, как качнулось суденышко, а потом ей показалось, что накатила волна, которой невозможно противостоять. Теперь она принадлежала ему, и никогда в жизни ни с кем другим ей не дано было испытать ничего подобного.

Вспоминая позднее тот день, она не могла сказать, когда именно увлечение превратилось в любовь. Но это случилось с ней именно тогда, в то лето, и не случалось никогда больше.

С той поры все время, если Тони не был занят на работе, они проводили вместе. Лодка стала их кровом, их прибежищем, где ничто, кроме них самих, не имело значения.

— Твои объятия — самое лучшее место в мире, — говорила она, лежа с ним рядом. — Для меня они и есть весь мир, единственный мир, который мне нужен.

Сьюзен не расспрашивала Диди ни о той ночи, когда она впервые не вернулась в Тэйер, ни о других подобных, не раз повторявшихся в будущем.

Тони редко заводил речь о ее семье, а когда такое случалось, ей без труда удавалось уклониться от прямых ответов.

— Интересно, как ты росла, как проходило твое детство? — сказал он как-то, ведя «Русалку» по покрытому рябью от легкого ветерка заливу.

— Ничего интересного, — отмахнулась Диди. — В моем детстве, можно сказать, не было никаких событий. Не то что в твоем.

— Почему ты никогда не говоришь о свои родителях? — полюбопытствовал он в другой раз.

— Да нечего о них говорить. Люди как люди, ничего особенного…

Он никогда не настаивал, не пытался преодолеть ее сдержанность, дожидаясь, как думалось ей, того момента, когда она сама захочет рассказать о себе побольше. Хотя, возможно, причина заключалось в ином: он чувствовал, что ее мир — это место, куда ему хода нет.

Тони познакомил ее со своей матерью. Та встретила Диди, как встречают долгожданных родственников. Стол был покрыт вышитой кружевной скатертью, которую, как пояснила мать Тони, она получила от своей матушки в качестве свадебного подарка. Угощение составляли блюда, считавшиеся праздничными на Сан-Мигеле, — сальдо верде[1], крокеты из креветок и сласти были поданы на фарфоровых тарелках, расписанных вручную. Как объяснила хозяйка, блюда выбирал сам Тони.

— Ты делаешь счастливым моего Антонио, значит, делаешь счастливой и меня. Теперь тебе надо поесть. Голодать нехорошо для здоровья.

Диди получала огромное удовольствие от таких вечеров: особенно ей нравились истории, которые эта леди горделиво рассказывала о своем сыне. О первой поездке с ним в Лиссабон, о том, как Тони спроектировал игровую площадку для начальной школы на Сан-Мигеле, о том, как сам мистер Мурр пришел к ним домой и сказал, что в строительном деле Тони ждет блестящее будущее.

Диди чувствовала, что сына и мать связывают взаимное уважение и неподдельная, искренняя любовь. И в этом наполненном любовью доме ее приняли как свою, как члена семьи, не выдвигая никаких условий и не задавая никаких вопросов.

Она не могла устоять перед притяжением радушия и тепла, а потому охотно и часто посещала всегда аккуратно прибранную двухкомнатную квартирку, расположенную над рестораном, на третьем этаже дома без лифта. Бывая здесь, она ощущала, как пробуждается в ней не слишком хорошо знакомое ей прежде чувство семьи.

В августе, после обеда в доме матери Тони, они объявили о помолвке. Должно быть, мать заранее знала о намерении сына, ибо на столе в тот вечер красовалась лучшая кружевная скатерть, серебряные кубки, которые муж привез ей из Лиссабона в подарок на годовщину свадьбы, и призматический графин, принадлежавший еще ее бабушке. Ради этого события она извлекла на свет сокровища, напоминавшие об ушедших из жизни членах семьи, близких, которые, таким образом, как будто, становились свидетелями счастья Тони. Прошлое семьи Пиканко словно встречалось со своим будущим.

Тони подарил ей филигранное кольцо, полученное им от бабушки, — ее последний подарок перед его отъездом из Сан-Мигеля в Америку.

— Мой Антонио хороший мальчик, — сказала его мать, сжимая нежные ладошки Диди в своих натруженных руках. — Он будет тебе хорошим мужем. Каким был мне его отец, мой Эдуардо. — Потом она взяла в ладони лицо Диди и заглянула ей в глаза, словно ища там ответ на свою просьбу. — И ты будешь добра с Антонио, правда? Сделай его счастливым, пожалуйста. Он хороший мальчик.

Подаренное кольцо Диди носила не на пальце, а на цепочке — как объяснила она Тони, «чтобы было поближе к сердцу». С ним она ходила на занятия, но под одеждой оно оставалось невидимым. Никто о нем не знал, хотя Диди намеревалась со временем рассказать все своим родителям.

Во вторник после занятий, провожая ее в Тэйер, Тони рассказывал о застройке центральной части города и о том, как на него давят, с тем чтобы заставить любой ценой сдать объект к 15 сентября. Мистер Мурр, его босс, уже успел сдать помещения в недостроенном здании в аренду и теперь настаивал на том, чтобы к началу месяца оно было готово к вселению арендаторов. Лишь после этого подряд считался выполненным, и он мог получить в банке остаток причитающейся на финансирование строительства суммы.

Мистер Мурр велел ему завершить работы к указанному сроку, чего бы то ни стоило. Проверки качества предписывалось свести к минимуму. Рабочих надлежало всячески поощрять к перевыполнению дневных заданий. Заставлять работать сверхурочно. Жертвовать даже безопасностью — чем угодно, только не временем. По словам Тони, Мурр, похоже, был близок к отчаянию.

— Но при всем моем добром отношении к мистеру Мурру, — пояснил он, — выполнять подобные распоряжения я не могу. Послушаться его — значит поставить под угрозу надежность здания… Но если я не послушаюсь, и он не сможет получить свои деньги, меня уволят.

— Тебе не стоит об этом беспокоиться, Тони, — заявила она.

— Это еще почему?

— Ты больше не должен выполнять приказа Мурра. В этом нет необходимости.

— Хотел бы я, чтобы было так, но…

— Послушай, Тони, — Диди остановилась и знаком предложила ему сесть на траву. — Твоя работа не нравилась тебе и до того, как началась эта история. Помнишь, мы ходили под парусом, и ты показал мне дом, который строил. Мне уже тогда стало ясно, что ты от него не в восторге. Но все можно изменить. Теперь тебе незачем этим заниматься.

— Не понимаю. Ты говоришь загадками… — в его тоне Диди почувствовала намек на раздражение.

— Тони, мой отец строит торговые центры. В Канаде и США. Повсюду. Насколько я знаю, он делает что-то в Хартфорде и здесь, в Бостоне. Не помню, в каком районе, но он точно упоминал о Бостоне еще до того, как я сюда поехала. Стройплощадка, должно быть, где-то неподалеку, может быть, ты ее и знаешь. Это будет самый современный торговый центр в городе. Так вот, ты будешь работать у отца. Будешь руководить осуществлением его американских проектов.

— Что за чушь!

— Нет, Тони, вовсе не чушь. Он вечно жалуется, что здесь у него нет человека, на которого можно положиться. Ему нужен свой представитель в США, такой, чтобы не обманул, ну и, конечно, знал толк в строительстве. Верный человек… Тебе ведь нужна свобода действий, так? Ну вот, а отец всегда говорил, что в строительстве решения нужно принимать на месте и без промедления. Как он может управлять делами в Америке, когда постоянно находится в другой стране? Никак не может, — ответила Диди на свой же вопрос, не дав Тони даже обдумать услышанное: она уже решила все за них обоих. — Ты будешь принимать решения сам, и у тебя никогда не возникнет таких проблем, как с Мурром. Никто не станет вмешиваться в твою работу, ты будешь отвечать за проект с самого первого дня. Я уверена, отец доверит тебе это еще до того, как ты получишь диплом архитектора. Это ведь естественно, разве нет? — заключила Диди.

Реакция Тони удивила ее.

— Я не могу работать на твоего отца, Диди, — сказал он. — Просто не могу, потому что это неправильно. Я должен обеспечивать материально тебя и всю мою семью, но иначе. Сам, а не с помощью твоих родителей.

— Ты меня не понял, Тони, — горячо заговорила она. — Я сказала это только потому, что мне больно видеть, как ты переживаешь. Но я знаю, что скажет мой отец, когда познакомится с тобой. Когда узнает тебя, поймет, что ты за человек… — Диди протянула руку и коснулась его лица, на миг забыв о цели своего разговора. — …Ты такой славный. Твоя верность принципам, порядочность, честность… Многое в тебе… Короче говоря, я представляю себе, что он скажет, когда сможет оценить твои способности и узнает, что ты занимаешься строительством. Такие люди, как ты, ему по нраву. Я это точно знаю, так же как и то, что он наверняка сам предложит тебе руководить его американскими филиалами от его имени… Тони, моему отцу под шестьдесят. Большую часть времени он мотается между Ванкувером, Виннепегом и Торонто, а теперь к этому добавились и поездки в Штаты. Правда… — тут, как ни старалась Диди сдерживаться, в голосе ее прозвучала неизжитая обида за годы, проведенные в Брэнксом Холле… — он и раньше частенько отдыхал во Флориде. Но не в этом дело: отец не раз говорил, что с точки зрения управления не может быть ничего лучше и надежнее семейной компании. «Кровное дело» — так он это называет. Он частенько жалел, что у него нет сына, которому можно было бы доверить ведение бизнеса в Соединенных Штатах. Так вот, ты станешь моим мужем, войдешь в нашу семью, и у него появится сын. Немножко поздновато в его-то годы, — улыбнулась она, — но лучше поздно, чем никогда. Ты будешь вести «кровное дело», Тони.

— Диди, ты опережаешь события. Он может отнестись ко всему иначе.

— Ничего я не опережаю, — горячо возразила Диди, не в силах скрыть своей гордости за него. — Тони, ты ведь прекрасно знаешь строительный бизнес. Никто не разбирается в этом деле лучше тебя. Так что не я опережаю события, а ты ошибаешься. Отец нуждается в тебе.

— Ну что за ерунда, Диди. Твой отец даже не знаком со мной, как же он может во мне нуждаться. И вообще я не собираюсь работать на твою семью. У меня и сейчас неплохая работа, а если потребуется, так найду и другую.

— Тони, милый, давай закончим этот разговор. Пойми, единственное, чего я хочу, так это чтобы ты отнесся ко всему непредвзято. Ты сам говорил, что мои родители рано или поздно захотят с тобой познакомиться. Так вот, они приедут через пару недель, рассчитывая забрать меня отсюда. Вот вам и случай познакомиться… Не сомневаюсь, они полюбят тебя так же, как и я. А отец предложит тебе работу.

Тони не откликнулся, и дальше, до спального корпуса, они шли молча. Диди понимала, что, даже затронув эту тему, не рассказала ему об истинном положении дел. О том, что ему действительно следовало бы знать. Она подавила свои опасения, удержала их внутри себя, как будто надеясь, что, не будучи облеченными в слова, они не смогут и воплотиться в жизнь.

В те ночи, когда она умиротворенно покоилась в его объятиях и сама темнота располагала к откровенности, у нее имелась возможность поделиться многим. Он мог и выслушать ее, и не увидеть при этом ее боли. Но Диди предпочла умолчать о том, как родители контролировали и направляли каждый ее шаг и какой беспомощной чувствовала она себя рядом с ними. Предпочла не рассказывать об их жизненных ценностях, которых не разделяла, их претенциозности, сделавшей невозможной настоящую дружбу, о горьком одиночестве во время их длительных отлучек и о том, как терзалась сама, считая, что все знакомые имеют с ней дело только из-за ее имени. Сьюзен стала ее первой настоящей подругой, а Тони, со дня памятного шторма, ее гаванью, ее истинным прибежищем. Быть с ним рядом — вот единственное счастье, какое она знала в жизни.

Диди не говорила ему всего этого. Больше всего она боялась, что Тони не сможет понять ее и, хуже того, осознав, насколько далеки один от другого их миры, оставит. Диди убедила себя в том, что если она будет молчать, лето продлится вечно.

— Диди, это мы. Мы здесь. Почему ты так долго не подходила к телефону? Не могла же ты забыть, что мы прибываем сегодняшним рейсом. Разве ты не получила нашу открытку из Ниццы? Мы там писали, что будем семнадцатого. Подожди, не вешай трубку. Отец хочет с тобой поговорить.

— Диди, ты меня слышишь? Я звоню прямо из порта, тут всего один телефон, и к нему огромная очередь. К счастью, я об этом помнил с прошлого раза, так что мы с мамой как сошли с борта, так и припустили прямиком к телефону. Обогнали всех и успели первыми. Но мы с дороги, чертовски устали, так что слушай меня внимательно. Мы приедем к тебе сегодня вечером. Забронируй места у Энтони, на Пирсе, 4. Завтра забираем тебя домой, так что начинай укладывать вещи. Поедем на машине.

— Погоди, папа, мне тоже нужно тебе кое-что сказать. Я тут познакомилась с одним человеком и… мне хотелось бы представить его тебе и маме.

— Хорошо, закажи столик на четверых.

— Но я думаю вам стоит познакомиться и с его матерью. Можно я приглашу ее?

— Это что, так серьезно?

— Да, очень.

— Но почему ты не написала нам ни слова, ведь знала же весь наш маршрут?

— Ну, в нашей семье никогда не было писателей.

— Ладно, скажи хоть, где ты подцепила этого малого?

— В кампусе.

— И кем он собирается стать?

— Архитектором.

— Ну что ж, приводи его. Вместе с матерью.

— Папочка, имей в виду: он очень много для меня значит. Они оба очень много значат. Пожалуйста, будь с ними поласковей.

— Ну конечно… Ладно, мне пора закругляться. Они уже выгрузили багаж, а твоя мама начинает нервничать. Не говоря уж про очередь к телефону, в ней все уже давно нервничают. Проследи, чтобы был вид на гавань. Всё, детка, встретимся у Энтони в семь. Пока.

Когда Тони под руку вел Диди по ресторану к столику ее родителей, она чувствовала себя великолепно. А как элегантно выглядела мать Тони в сшитом ею самой парчовом платье.

Мать и отец Диди уже сидели за столиком лицом к заливу, перед ними стоял оловянный поднос с напитками. Диди приметила, что мать нервно теребит жемчужное ожерелье. Отец, по их приближении, привстал.

— Как поживает моя малышка? — Диди поцеловала его и обошла столик, чтобы поцеловать мать. — А это твой молодой человек… И его милая матушка, — продолжил отец с очаровательной любезностью.

Диди представила всех в столь безупречной манере, что директор Брэнксом Холл мог бы гордиться своей выпускницей.

— Миссис Пиканко, позвольте представить вам моих родителей. Мистер и миссис Айн.

— Зовите нас просто Стэнли и Хелен.

— Благодарю вас, мистер Айн. Меня зовут Мария.

Новоприбывшие уселись на места, указанные отцом. Диди: лицом к блюду с омарами и спиной к заливу.

— Мы уже успели выпить до вашего прихода. Что выпьете вы? — Все разобрали остававшиеся на подносе коктейли. Официант собрался было отойти от столика, но мистер Айн задержал его. — Нам хотелось бы заказать ужин, — сказал он и, уже обращаясь к сидевшим за столиком, пояснил: — Мы сегодня не сможем засиживаться допоздна. Придется уйти пораньше, ведь завтра с утра в дорогу, а на путь до Канады уйдет двенадцать часов… Мария, мы никоим образом не хотим вас торопить, но нам действительно нужно выехать рано утром. Я закажу себе устриц и полуторофунтового омара. Фаршированного. Как я слышал, Хелен, здесь лучше всего готовят фаршированных. Кроме того, возьму айдахо и еще… отложите мне на десерт кусочек вашего восхитительного бостонского кремового торта. Моей жене принесите то же самое. Остальные сделают заказы сами.

Как только официант отошел настолько, что уже не мог слышать разговора за столиком, Диди решила больше не откладывать объяснение. Ей следовало уладить все именно сейчас, в этот вечер, ведь родители считали, что завтра она уедет с ними, и отец только что сказал, что они не намерены здесь засиживаться. Положив для пущей уверенности руку на руку Тони, она выпалила фразу, в произнесении которой тренировалась с полудня, с того момента, как родители позвонили ей по телефону.

— Мы с Тони собираемся пожениться.

— Диди, вот так сюрприз. Ты не говорила, что у вас это так серьезно, — промолвил ее отец.

— Я хотела сказать тебе это в присутствии Тони.

— Вы уже назначили день свадьбы? — как бы между прочим спросила ее мать.

— Пока нет. Я ждала вашего возвращения. Да и Тони думал, что сначала вам нужно с ним познакомиться.

— Это весьма разумно с его стороны, — суховато заметил отец.

— Думаю, с венчанием спешить не стоит, — сказала мать, — вам нужно время, чтобы получше узнать друг друга, а мне — чтобы как следует все организовать.

— Пожалуйста, порадуйтесь за меня, — попросила Диди.

— По такому поводу надо заказать тайтингер, — бодро заявил отец. — Мы выпьем за помолвку моей дочурки и за наше возвращение из Европы.

Подозвали официанта, подали шампанское. Пузырьки оседали на дно бокалов, выполненных в форме тюльпанов.

— Ну что ж, мне предстоит уйма дел, — с воодушевлением промолвила ее мать. — Не знаю даже, с чего начать. Но, к счастью, мы с отцом привезли тебе кое-что из Рима. Пусть это будет нашим первым подарком по случаю помолвки. — Она пошарила в своей сумочке из крокодиловой кожи, достала замшевый футляр с клеймом «Булгари» и положила перед дочерью со словами: — У Диди столько золота, что на сей раз мы решили подарить ей нечто иное. — Поскольку Диди и не подумала потянуться к футляру, мать продолжила: — Ты ведь всегда любила изделия «Булгари», а сейчас мы приобрели вещицу, которая тебе точно пригодится. Открой футляр, взгляни. Я думаю, Тони и Марии тоже будет интересно посмотреть на наш подарок. — Однако Диди так и не прикоснулась к футляру. — Ну что ж, — сказала мать, — открыть можно и потом. Это бриллиантовая заколка. Нам повезло, что мы ее нашли — она удивительно подходит к тем серьгам в два карата, которые были куплены в прошлом году. Помнишь? — И, обращаясь к Марии и Тони, добавила: — Диди у нас собирает бриллианты. Впрочем, ничего удивительного — их обожает большинство женщин.

— Обычно Диди путешествует с нами по Европе, подхватил отец. — В этом году она не поехала с нами впервые за… дайте-ка вспомнить… за пять лет. Думаю, ей было лет семнадцать, когда мы впервые взяли ее с собой. И, конечно, на этот раз мне очень недоставало дочурки, но, похоже, ничего не поделаешь — придется привыкать. Какой-то другой счастливчик будет возить ее в Европу, а, Тонн?

— А еще мы купили тебе кашемировое платье, о котором ты просила, — вставила мать. — Нашли его в Хэрродз.

— Мы отдали бы его тебе прямо сейчас, но твоей маме не удалось запихнуть его в сумочку. — Отец рассмеялся, как всегда смеялся над собственными шутками. — Ну что… Может, все-таки взглянем на камушек? Для женщин безделушки имеют значение, а, Тони?

Диди сняла с шеи цепочку с кольцом и протянула матери. — Посмотри, это подарила Тони его бабушка.

— Филигрань, — одобрительно промолвила мать. — Португальцы порой делают интересные вещи, правда? Очень миленькое колечко.

— Что ж, Тони, прекрасная идея, — хмыкнул отец. — Совершенно незачем начинать с крупных подарков. Главное застолбить территорию, а остальным можно заняться потом — я всегда так говорил. Уверен, Хелен, как раз сейчас Тони размышляет о том, какой бриллиант преподнести нашей Диди.

Диди заметила, что Тони стиснул зубы и лицо его помрачнело.

Перед родителями поставили устриц, перед остальными томатный сок. Пока ее муж разлагольствовал о драгоценностях, мать Диди быстро расправилась с устрицами и снова вступила в разговор, перейдя к следующему пункту своего поспешно намеченного перечня.

— Нам придется приготовиться. Ну, мне, конечно, поможет Стивен. Катлеры, они стали лучшими нашими друзьями. На корабле мы обедали за одним столиком. Мистер Катлер занимается производством изделий из замши. Он просил, чтобы мы с тобой, Диди, обязательно зашли в его салон на Манхэттене и выбрали, что нам понравится. Он уже подготовил весеннюю коллекцию. Впрочем, ты сама сможешь обсудить с ним все на следующей неделе. Он и его жена такие милые люди. Они приедут к нам в Честертон на уикэнд.

— Честертон? — попытался наконец вступить в разговор Тони. — Это район Торонто? Диди говорила мне, что вы живете в Торонто.

— Что? — она удивленно подняла брови. — Разве Диди не объяснила?.. Нет, Честертон это не район, а название нашего имения. Если точнее, то Северный Честертон, потому что у нас есть еще один, во Флориде. Южный.

Больше Тони ни о чем не спрашивал, да и мать Диди ни за что не позволила бы отвлечь ее от главной темы.

— Когда встретишься со Стивеном, Диди, — продолжила она, — ты сможешь обсудить с ним последние новинки сезона. Возможно, он предложит, чтобы кто-нибудь из его модельеров сделал для тебя потрясающий замшевый наряд. Наверняка предложит, и с удовольствием. Причем бесплатно — это будет его свадебным подарком… — Тут ее мать вспомнила о сидевшей напротив будущей родственнице и обратилась к ней: — Мария, а Антонио ваш единственный ребенок?

— Да, Антонио у меня один, — казалось, будто синьора Пиканко признательна за возможность сказать что-то о сыне.

— Значит, в вашей семье уже все взрослые. И чем вы теперь заполняете свое время? В каких благотворительных организациях состоите?

Платье из золотой парчи явно ввело миссис Айн в заблуждение: она решила, что оно не иначе как от Белла Бласса и его обладательница должна иметь и соответствующий внушительный банковский счет.

— Благотворительные фонды? Мне не нужна благотворительность. Я зарабатываю достаточно денег, чтобы покупать еду. — От волнения она заговорила сбивчиво, с усилившимся акцентом. — Я шью платья.

Видя растущее смущение матери Тони, Диди поспешила вмешаться:

— Мама, миссис Пиканко шьет великолепную одежду. На Сан-Мигеле она была известной мастерицей. Платье, которое на ней сегодня, она смоделировала и сшила сама. Правда ведь оно просто потрясающее?

Услышанное не только не смутило миссис Айн, но и подогрело ее интерес к разговору:

— Вы моделируете платья… Я как раз привезла из Комо отрез превосходного шелка. Вы, конечно, знаете, они там делают тончайший шелк в мире. Не считая, разумеется, китайского, но Стэнли говорит, что Китай далековато, чтобы ездить туда за материей. Вы действительно шьете чудесные вещи. Может быть, сошьете костюм мне? Вы ведь почти член семьи, и я просто обязана найти для вас дело, верно? И я настаиваю на том, чтобы заплатить вам. Пожалуй, я могла бы зайти к вам еще до нашего отъезда.

Мария Пиканко не ответила, лишь молча положила столовый прибор на стол и опустила натруженные руки на колени.

Подали очередную перемену блюд — амандин для миссис Пиканко и Тони, меч-рыбу для Диди и фаршированных омаров для Айнов. Отец Диди легко разделал своих, оторвав им клешни. Покончив с ними, он проигнорировал чашу для мытья рук, вытер пальцы о белоснежную салфетку и знаком велел официанту унести тарелку с пустыми панцирями.

По всей видимости, мистер Айн услышал более чем достаточно, и услышанное ему не понравилось. А когда ему что-то не нравилось, он делал все, чтобы переломить ход событий, взяв ситуацию под контроль. Он резко сменил и тему разговора, и тон. Притворная теплота исчезла: теперь его голос звучал сухо и по-деловому.

— Как ты собираешься содержать мою дочь? — обратился отец Диди к Тони, напряженно сидевшему напротив, вцепившись руками в столешницу.

— Я люблю Диди, и буду заботиться о ней.

— Как ты собираешься ее содержать? — мистер Айн не принял его ответа и повторил свой вопрос.

— Я смогу ее обеспечить.

— На какие средства?

— Я строитель. Работаю в компании «Мурр Констракшнз». У меня неплохой заработок.

— А как вышло, что ты занялся строительством?

— Мы приехали из Португалии, когда мне было четырнадцать. С острова Сан-Мигель, одного из Азорских островов. Потом мой отец умер, и я устроился на стройку.

— Ага, значит, ты самоучка. Ну, может, потом и закончил какие-нибудь вечерние курсы, но поначалу работал на подхвате и учился всему сам. Верно?

— Да, мистер Айн, можно сказать и так.

Голос ее отца посуровел:

— Именно так. Как и большинство португальских парней, которые работают на моих площадках.

Диди почувствовала, что ей необходимо вмешаться, объяснить отцу, что Тони особенный, совсем не такой, как все. Что он честный, целеустремленный, что он заслуживает уважения.

— Ты не прав, папа, — заявила она. — Вот хозяин о Тони самого высокого мнения, он даже оплатил его учебу. Тони прекрасный строитель. К тому же он не простой рабочий, а прораб.

Отец добавил эти сведения к уже имевшейся у него информации, а потом продолжил разговор с Тони, как будто дочери рядом и не было.

— То, что ты выбился в прорабы, просто удивительно. Я никогда не доверил бы такую ответственную должность парню, не имеющему серьезных знаний и опыта. Даже если ему предстоит руководить одними безграмотными португальцами. По ты сказал, что работаешь в «Мурр Констракшнз», а это многое объясняет. Все, кто занят в строительном бизнесе, знают Саймона Мурра — его фирма держится за счет низких расценок. Он приманивает ими заказчиков, но, чтобы поддерживать их на таком уровне, готов нанять кого угодно, хоть первых попавшихся эмигрантов прямо с корабля. С ними ему легче, они не состоят в профсоюзе, а значит не приходится соблюдать тарифное соглашение. Он платит самую низкую зарплату на всем северо-востоке, использует второсортные материалы — отсюда и дешевизна. Таков его стиль работы. Ему еле-еле удалось доказать, что его фирма соблюдает стандарты Массачусетского Строительного Кодекса. Саймону даже дважды предъявляли обвинение в несоблюдении мер безопасности… Я, знаешь ли, владелец одной из самых процветающих строительных компаний на Восточном побережье, и кое-что в этом деле смыслю. И уж во всяком случае знаю, какую зарплату может платить тебе Мурр. Сколько платит сейчас, и на что ты можешь рассчитывать в будущем… А поскольку мне известны и цены, то скажу сразу — в Бостоне на эти деньги ты можешь снять разве что однокомнатную конуру в доме без лифта. Что бы ни говорила тебе сейчас моя дочь, она вытерпит такую жизнь не дольше трех месяцев. Не дольше, чем смогла бы вытерпеть ее мать. Неужто ты воображаешь, что Диди будет таскать на третий этаж сумки с продуктами. Что она вообще будет сама ходить по магазинам?

— Но это временные трудности. Я надеюсь стать архитектором.

— Одной надежды недостаточно. Все на что-то надеются.

— Мистер Айн, я собираюсь поступать в Массачусетский Технологический в будущем году.

— Это похвально, особенно в твоем возрасте. Сколько тебе лет?

— Двадцать девять.

— Двадцать девять? И ты только сейчас понял, кем хочешь быть? А не поздновато ли тебе захотелось стать архитектором? Для этого надо учиться пять лет. На дневном отделении, то есть не получая жалования прораба. Это значит, что пять лет у тебя вовсе не будет никаких доходов. Уж не думаешь ли ты, что Диди пойдет работать? И кто, по-твоему, должен содержать вас все это время? Я?

— Нет, мистер Айн. Я понимал, что на время учебы останусь без заработка и накопил денег.

Но эти объяснения не имели никакого смысла. Мать Диди оценила подаренное дочери кольцо и нашла его стоящим, а ее отец оценил Тони — и нашел никчемным. Теперь он задался целью выставить его не только пустым мечтателем, но и пройдохой и действовал при этом напористо, с умением, отточенным на куда более сильных противниках.

— А когда, интересно, тебе так захотелось стать именно архитектором? Случайно не после знакомства с моей дочерью? — Тони молчал. — Ну вот, я тебя и раскусил. Ты решил, что, женившись на Диди Айн, приберешь к рукам «Айн Констракшнз», так? Нацелился на мои капиталы?

Вопросы отца следовали один за другим, и ему не нужны были ответы, ибо в каждом вопросе уже заключалось обвинение.

— Это неправда, папа, — пролепетала Диди. — Ты ошибаешься. Тони не такой…

— Наивная дочка богатенького папаши должна была стать легкой добычей такого пройдошистого малого, как ты, а, Тони? — продолжал Айн, между делом шикнув на дочь, чтобы она больше не встревала в разговор.

Диди была так напугана, что не решалась поднять глаза. Она не видела Тони, и лишь услышала, как заскрипел отодвинутый им стул. Потом напряженно, но сдержанно, прозвучал его голос:

— Мама, мы уходим… Пошли…

Заскрипел по половицам второй стул, затем послышался стук каблуков. Звук удаляющихся шагов. Она осмелилась наконец взглянуть вслед уходящим и увидела понуро шагавшего к выходу Тони и семенившую за ним мать.

Официант поставил перед отцом бостонский кремовый торт и тот с удовольствием вырезал себе кусок из любимого места, из самой середины. Он был доволен собой, видимо, считая, что сумел ловко вывести на чистую воду прохвоста вместе с его мамашей.

Но Диди случившееся ошеломило настолько, что на какое-то время она перестала осмысленно воспринимать окружающее и действовала по наитию. Вскочила и устремилась следом за Тони.

Его машина уже рванулась прочь от обочины. Диди замахала рукой, подзывая такси, открыла сумочку и только тогда сообразила, что у нее нет наличных, чтобы расплатиться с водителем. Одни кредитные карточки. Как это и принято у богатых людей.

Жестокие слова отца продолжали звучать в ее голове на протяжении всей долгой, бессонной ночи — последней ночи, проведенной в Тэйере. Они мучили ее и во время двенадцатичасового пути по автостраде и даже месяцы спустя, когда она до утра не могла сомкнуть глаз, вспоминая произошедшее в Бостоне.

И как только ее отец мог подумать, что Тонн интересовали в ней только деньги? Да он о них и не знал! Он ведь никогда не расспрашивал ее о семье — ни где она привыкла отдыхать, ни в какой училась школе — ни о чем подобном.

Но вдруг отец все же не ошибся. Скорее всего, Тонн сразу сообразил, что она из богатой семьи. Наивно думать, будто ей удалось это скрыть. Ее привычки, манера говорить все должно было бросаться в глаза, как физический недостаток, который все видят и о котором нет надобности упоминать особо. Что, кроме денег, могло привлечь к ней такого видного парня? Неужели он и вправду просто воспользовался ее наивностью?

Но нет, даже если Тони и догадывался о ее средствах, он все равно не был таким, каким его расписал отец. Он не чурался никакой работы и всегда гордился тем, чего достиг собственным трудом со времени приезда в Америку. И ни разу не дал ей ни малейшего повода усомниться в том, что действительно ее любит.

Если бы только у нее хватило смелости поддержать Тони в тот вечер. Ну как она могла безучастно молчать, позволяя отцу оскорблять и унижать ее возлюбленного? И почему родители не оставили ее в покое, не позволили ей самой найти свое счастье? Почему они вечно вмешивались в ее жизнь, решая за нее, что ей делать, как думать, с кем дружить.

Надо было не поддаваться им, а остаться в Бостоне, встретиться с Тони и поговорить с ним о случившемся. То была единственная возможность выяснить, как он относится к ней на самом деле и, может быть, единственная надежда спасти обретенное с ним счастье. Но она упустила эту возможность. Больше Диди никогда и ничего о Тони не слышала. Он не появился в ее жизни ни для того, чтобы развеять ее сомнения, ни для того, чтобы вернуть ее мечты.

Глава 12

Начавшийся с осени последний год пребывания Диди в Райерсоне стал для нее сезоном непрестанных развлечений. Чем реже она посещала лекции, тем чаще бывала на вечеринках, взяв за правило не пропускать ни одного мало-мальски стоящего мероприятия. Ее можно было увидеть и на танцульках, устраивавшихся в честь футбольной команды Торонто на стадионе Варсити, после которых участники, как правило, продолжали веселиться всю ночь в каком-нибудь из студенческих клубов, а по пятницам на сборищах в баре Литературного и Спортивного общества университетского колледжа, причем в полночь, когда Малая Гостиная закрывалась, вся компания перебиралась в заведение попроще — таверну «Подкова» в Батхерст и Квин. Частые попойки, для которых даже не придумывали повода вроде чьего-нибудь дня рождения, вошли у нее в привычку. Она ежедневно пила вино в Фи Лам или Дельта Эпсилон, участвовала в ночных посиделках, куда было принято являться в черной одежде и без макияжа, и частенько заглядывала в кофейни в подвальчиках Йорквилля. И уж, конечно, никогда не отказывалась от возможности в обществе случайного знакомого посмотреть кинофильм из окна автомобиля или прокатиться с ним ночью на «корвете» к Ниагарскому водопаду, чтобы полюбоваться восходом солнца.

Все это позволяло забыться, отгоняло невеселые мысли. Диди никогда не делилась воспоминаниями о прошедшем лете с теми, с кем теперь проводила время, а если ее спрашивали о Гарварде, отделывалась общими словами, какие могли бы подойти к любому летнему сезону.

И дело было даже не в том, что ее больше не интересовал Тони. Скорее, она не интересовала себя сама.

В апреле, после одной из буйных вечеринок, Диди в изрядном подпитии вернулась со своим новым спутником в общежитие на Сент-Джордж Стрит. Он предложил выпить еще, и она поднялась с ним по ветхой, с шаткими перилами лестнице в пустую комнату.

Диди помнила, как он повалил ее на кровать, помнила его грубость, тяжесть его тела, скрип изношенных пружин и неожиданный пронзительный телефонный звонок. Этот звонок и вернул ее к действительности.

Он снял трубку, и лежавшая под ним Диди просто не могла не услышать негромкий женский голос.

— Привет, это я. Что поделываешь?

— Ничего. Ровным счетом ничего.

— Надеюсь, я не слишком тебя побеспокоила. Часто уже поздний…

— Да все в порядке, — ответил он. — Не будь такой глупышкой.

С этого момента секс превратился для Диди в механическое действие, лишенное каких-либо эмоций. Ее спутник ничего для нее не значил, точно так же, как и она для него. «Что я вообще здесь делаю?» — родился у нее вопрос. Торопливо натянув красное платье, Диди сбежала вниз по лестнице в ночь, к машине, ставшей ее прибежищем. Она залезла в «корвет», захлопнула дверцы, уронила голову на руль и, впервые с того августовского вечера, когда Тони ушел из ее жизни, горько разрыдалась, оплакивая себя, свою нынешнюю жизнь и в еще большей степени ту жизнь, которая могла бы быть у нее с Тони.

К наступлению июля Диди горела желанием убежать от всего, что ее сейчас окружало, в Европу. На сей раз Айнам предстояло пробыть за границей четыре недели. Ее отец полагал необходимым вернуться домой к открытию новопостроенного торгового центра площадью 650 000 квадратных футов, поскольку на этом мероприятии ожидалось присутствие ряда видных политиков, немало способствовавших воплощению этого проекта в жизнь. Он зарезервировал свой любимый люкс на пятом этаже отеля «Карлтон», из гостиной которого с центрального балкона открывался великолепный вид на Средиземное море с курсирующими по водной глади яхтами.

Оказавшись в Каннах после того как она пропустила прошлый сезон, Диди нашла курорт обновленным. Убранство гостиницы стало еще роскошнее, чем помнилось ей по прошлым приездам. Шоколадно-сливочные мраморные плитки пола в холле, где проводилась регистрация, покрывал малиновый ковер. Со сводчатого потолка, между рядами колонн с золочеными капителями, свисали хрустальные люстры. Полуовальные зеркала, вделанные в заднюю стену под рельефным фризом, собирали и отражали свет со всего помещения. За стойкой красного дерева гостей встречали четыре консьержа.

— Безусловно, это лучший отель в Каннах, — горделиво заявил ее отец, направляя жену и дочь к находившимся в глубине холла открытым лифтам с ажурными решетками вместо дверей, которыми управляли лифтеры в белых перчатках.

Обычно Диди проводила большую часть дня на пляже отеля «Карлтон». Отделенный от здания гостиницы только бульваром, он выделялся среди остальных пляжей побережья шезлонгами и навесами в белую и желтую полоску, и был отгорожен деревянным барьером той же расцветки. Барьер предназначался для того, чтобы не пускать на принадлежащий отелю пляж посторонних.

Ее родители, как правило, уходили с пляжа около трех часов. Отец — чтобы вздремнуть в номере, а мать — чтобы пройтись по эксклюзивным салонам кутюрье, которых и на самой набережной Круазье и поблизости имелось великое множество. Диди оставалась. Чаще всего она лежала перед использовавшейся их семьей кабинкой для переодевания до тех пор, пока уходящее солнце не напоминало ей о необходимости вернуться в отель.

И каждый день, уже во второй половине, когда обслуживающий персонал пляжа начинал понемногу складывать и убирать пляжные зонтики, опустевшие шезлонги и раздвижные кабинки для переодевания, откуда-то со стороны появлялся молодой человек лет двадцати пяти. Худощавый и долговязый, всегда в одной и той же розовой трикотажной рубашке, в сандалиях, с полотенцем и легким рюкзачком, он выделялся среди прочих бродивших по общественному пляжу. Пройдя размашистым шагом вдоль побережья, этот примечательный незнакомец останавливался возле барьера, выжидал момент, когда никто из служителей не смотрит в ту сторону, и перебирался на территорию «Карлтона». А перебравшись, без зазрения совести устраивался на одном из недавно освободившихся шезлонгов, причем создавалось впечатление, будто его выбор основан на какой-то системе. Положив на него свое полотенце, молодой человек неторопливо направлялся к пляжному кафе на открытом воздухе, куда всякий раз попадал незадолго до закрытия. Оттуда он возвращался с чашкой кофе экспрессо, доставал из рюкзачка газету, прочитывал ее от первого до последнего листа, после чего растягивался на шезлонге и загорал, время от времени впадая в дрему. Правда, иногда, когда ей случалось закрыть глаза из-за яркого солнца, Диди казалось, будто она чувствует на себе его взгляд.

На пятый день, появившись на пляже обычным манером, он расположился на полотняном шезлонге ее отца — непосредственно рядом с ней.

— А ведь ты не постоялец отеля, верно? — сказала Диди, непроизвольно встав на защиту неприкосновенности семейного участка пляжа.

— Нет, я профессиональный узурпатор шезлонгов, — ответил он с обезоруживающей откровенностью.

— И к тому же разборчивый, — саркастически заметила она.

— Ты хочешь сказать, что я как-то по особенному выбираю шезлонги? Ну, можно считать и так: я никогда не беру ничего четвертого — это относится не только к шезлонгам. Четыре — несчастливое число.

— Для кого как, — пожала плечами Диди.

— Так ты не против, если я останусь на этом месте?

— Чувствуй себя свободно, — ответила она, поскольку последнее время скучала и была рада любому случаю несколько разнообразить времяпрепровождение. Впрочем, он чувствовал себя свободно и без ее разрешения: прежде чем она успела закончить фразу, уже растянулся на шезлонге, свесив на песок длинные ноги.

— А почему ты не загораешь на пляже своего отеля?

— Не могу. Я остановился в пансионате, вон там, на холме, — длинная рука указала в направлении Вен-че, — …а при нем нет пляжа. Зато там более дружелюбная обстановка. Ты не находишь? Как правило, более дружелюбная.

И вновь он обезоружил Диди своей прямотой. Его манера держаться никак не провоцировала враждебности, тем паче, что она уже наблюдала за ним четыре дня, не выдала его, и теперь чувствовала себя состоящей с ним в своего рода заговоре. Это интриговало.

— А почему ты повадился ходить именно на наш пляж?

— Ну, это яснее ясного. Пляж самый ухоженный, шезлонги самые удобные, в кафе варят лучший на побережье экспрессо, но самое главное — ближе к вечеру здешние служители не больно-то присматриваются к отдыхающим.

— Ладно, а чем ты занимаешься в свободное от «узурпации» чужих шезлонгов время? — Она воспользовалась его собственным выражением, которое ей понравилось.

— В настоящее время скитаюсь по Европе. С познавательными целями. У меня отведено по шестнадцать дней на страну. С Англией я уже покончил. Теперь изучаю Францию — восемь дней Париж, один день Марсель, семь дней Лазурный берег — Канны, Ницца, Монако. Потом отправлюсь в Швейцарию, оттуда в Германию, а там и домой.

— Ты так проводишь каждое лето?

— Нет. Я просто сделал себе подарок за то, что вытерпел последние три года учебы. Решил посмотреть мир перед тем, как по-настоящему возьмусь за дело и стану полезным членом общества.

— А с кем ты путешествуешь?

— С самим собой. «Быстрее всех путешествует тот, кто путешествует в одиночку». Знаешь, чьи слова? Тэлбота.

— А кто он такой, этот Тэлбот?

— Я, вот кто. Джордж Тэлбот, из Канады.

— Диди Айн. Я тоже из Канады.

Он подался вперед и протянул ей руку, на которую налип песок.

— Рад познакомиться. Надеюсь, я дал сносные ответы на все твои вопросы?

Но Диди еще не удовлетворила своего любопытства.

— Почти на все, — сказала она. — Только вот насчет газеты… похоже ты большой любитель газетного чтива.

— А, это… — он поднял листы, отложенные в сторону, когда завязался разговор. — Международный раздел Геральд Трибюн. Да, его я читаю всегда. Это самая большая строка расходов моего дневного бюджета, но тут уж ничего не поделаешь. Я могу урезать расходы на питание, как бы высокомерно ни поглядывали на меня официанты, но никогда не позволю себе экономить на газете.

— Почему? — Диди решительно не могла представить себе, как можно предпочесть газетную информацию еде.

— Потому что есть вещи, которых нельзя позволить себе не знать. Я должен постоянно быть в курсе всего, происходящего в нашей стране.

Поначалу Диди никак не могла сообразить, что, собственно говоря, делает этого человека таким привлекательным. У него было стройное и подвижное, без намека на лишний жир тело, худощавое, резко очерченное лицо с волевым подбородком и копна густых, волнистых волос песочного цвета. Когда Джордж оживленно встряхивал головой, волосы падали на лоб и он небрежно откидывал их назад. По отдельности все эти черты не представляли собой ничего особенного, и хотя их сочетание являлось довольно приятным, секрет обаяния Тэлбота заключался скорее не во внешности, а в уверенной манере держаться и остроумии, за которым угадывались дальновидность и рассудительность.

— А ты остановилась в этом отеле? — спросил он.

— Да, — просто ответила Диди. Времена, когда она пыталась выдавать себя невесть за кого, давно миновали. К тому же он видел ее на одном и том же месте четвертый день и едва ли мог принять за такую же охотницу за чужими шезлонгами, как он сам.

— С родными?

— Да.

— И надолго?

— На месяц.

— Ну что ж, теперь мы знаем друг о друге достаточно, так что давай не будем терять вечер попусту. Как ты относишься к мотоциклам? Я взял мотоцикл напрокат: это лучший способ увидеть всю Ривьеру. Хочешь прокатиться?

— Я бы не прочь, — отвечала Диди, — но не сейчас. Не поеду же я в купальнике. Других вещей у меня с собой нет, а взять их сейчас из номера нечего и думать. Отец терпеть не может мотоциклы, а пуще того — мотоциклистов. Называет их всех шпаной и бездельниками. Вот не будет его, тогда другое дело.

— Нет проблем. Прокатимся в другой раз. А сейчас можно просто прогуляться. Давай сходим на пирс, — предложил он, уже приподнимаясь с шезлонга.

Они прошли к самой кромке воды и, свесив ноги, уселись на краю настила из гладких досок. Легкий ветерок приятно ерошил волосы. Сквозь щели между досками можно было легко увидеть прозрачную бирюзовую воду и стайки полосатых рыбешек. Солнце играло на подернутой рябью поверхности, отбрасывая на песчаное дно мелководья волнистые узоры.

Сидя у моря, они, перескакивая с темы на тему, вели легкий, ни к чему ни обязывающий разговор: из тех, которые позволяют получше познакомиться и заинтересовать собой собеседника, не раскрывая перед ним свою душу. Беседа затянулась, и лишь когда великолепное, лучистое солнце погрузилось в море, Джордж проводил ее через набережную Круазье к отелю.

Впоследствии Диди решительно не могла вспомнить, как это вышло, но по дороге он каким-то образом напросился на встречу с ней и ее родителями на их пляже уже следующим утром.

— Ну, и чем ты собираешься заняться, Джордж?

Разговор с ее новым знакомым отец начал с того места, на котором остановился прошлым летом, расспрашивая Тони. Он не любил ходить вокруг да около, не собирался разводить церемонии и спрашивал о том, что действительно интересовало его в мужчине. На встречу с Айнами Джордж явился не через барьер, своим обычным путем, а, будучи гостем постояльцев отеля, открыто спустился на пляж по сходням. Сейчас он сидел в шезлонге рядом с ее отцом, держа на весу заказанный для него виттель. Хелен Айн в тени пляжного зонтика внимательно читала «Пари Матч». Диди, закрыв глаза и раскинув руки, лежала на спине, прислушиваясь к убаюкивающему шелесту набегавших на прибрежную гальку волн Средиземного моря и разговору двоих мужчин.

— Работать в правительстве, — прозвучал незамедлительный и прямой ответ.

— Мне нравится, когда человек точно знает, чего он хочет. Но хотеть мало: откуда у тебя уверенность в том, что тебе представится такая возможность?

— Я уже являюсь вице-президентом Лиги молодых либералов Канады, причем занял эту должность до того, как поступил в Стэнфорд. Организационный комитет последнего съезда попросил меня вернуться, чтобы заняться выдвижением делегатов, и я обеспечил прохождение всех кандидатов до единого. В молодежном парламенте меня избирали премьер-министром. Я изучал политические науки, возглавлял студенческие политические организации, и все семь лет обучения в университете состоял в политических дискуссионных клубах. Вот такие дела. Конечно, в политике ни в чем нельзя быть уверенным, но мне кажется, что для начала у меня не такие уж плохие позиции.

— Стало быть, тебя привлекает власть. Ну что ж, дело неплохое.

— Нет, не власть сама по себе. К тому же реальная власть у нас принадлежит средствам массовой информации, особенно телевидению. Журналистам и ведущим, которые воздействуют на подсознание людей, исподволь внушая им, как думать, за кого голосовать… В политике меня привлекает не столько власть, сколько возможность принести пользу обществу. Вносить свой посильный вклад… Моя докторская диссертация в Стэнфорде называлась «Организация государственного управления в новообразованных африканских странах». Я предложил модели, в соответствии с которыми следует формировать правительственные структуры в таких государствах.

— Вот как, ты к тому же идеалист. Для политика это небезопасно.

— Я — тот, кого вы могли бы назвать идеалистом, стоящим на твердой почве. Идеалистом-прагматиком, если вам нужен ярлык. Свои возможности я оцениваю трезво, но у меня определенные способности и желание, если повезет, показать это на деле. Работая на благо моей страны.

— А когда собираешься вернуться домой?

— Это моя последняя поездка, во всяком случае, на некоторое время. Конечно, было здорово получить стипендию Вудро Вильсона и поучиться в Стэнфорде. Там отличные профессора… Да и погода в Калифорнии не то, что дома, — добавил он с заразительной улыбкой. Эта ремарка, как впрочем и предыдущие, были обращены непосредственно к ее отцу. — Но я хочу вернуться в Канаду. Взяться за дело. Намерен, если можно так выразиться, репатриироваться в Оттаву.

Джордж поднялся и поставил свой напиток на отделанный шпоном низенький, высотой по колено, столик, стоявший между собеседниками: крошечный выступ с краю не позволил бутылке соскользнуть и упасть в песок.

— Ты патриот. Хочешь вернуться к своим корням. Мне это нравится.

Мистер Айн пригласил Джорджа составить ему и его семье компанию за ланчем в пляжном кафе, и тот с благодарностью принял приглашение.

— Что тебе заказать, Джордж? — спросил отец Диди, заметив, что молодой человек даже не заглянул в меню.

— Меня устроит все, что закажете вы, сэр.

— Хорошо. Тогда мы закажем печеночный паштет и морского окуня. На четверых. И чтобы было две рыбины, а не одна здоровенная… Так вкуснее, Джордж. Само собой, мое обычное вино: Эвиан и Балуа. Ну и малину.

— Стэнли, спасибо, но я обойдусь без десерта, — вмешалась его жена. — Мне только мой обычный кофе с молоком.

— Не нужно малины для миссис Айн, — сказал он, внося поправку в заказ. — Просто кофе с молоком. И подайте его после ланча. — Мистер Айн доверительно подался к Джорджу и добавил: — Моя жена, она сущий хамелеон. В какую бы страну ни попала, мигом перенимает местные обычаи по части еды. Хелен, дорогая, верно я говорю? — Он любовно потрепал ее по плечу. — Кто хочет что-нибудь еще?

Джордж не отказался ни от чего, предложенного отцом. Если он и имел привычку экономить на еде, то явно забывал о ней, когда его угощали.

В три часа родители поднялись, чтобы, как всегда, уйти с пляжа.

— Ну а вы, молодежь, — сказал отец Диди, повернувшись к Джорджу, — чем собираетесь заняться вечером?

— Еще не знаю, сэр. Вообще-то я хотел предложить Диди прокатиться на мотоцикле. Если она не против…

— Конечно, не против, Джордж. Только так и можно по-настоящему посмотреть Канны, — сказал мистер Айн, что стало для Диди полнейшей неожиданностью.

Вечер выдался чудесный, по-настоящему средиземноморский. Воздух прогрелся так, что было тепло и в девять часов. Они прокатились вдоль Круазье — одну сторону набережной обрамляла пышная зелень королевских пальм и сикамор, по другую темнело во всем своем великолепии море. И повсюду во множестве сияли огни: светились окна выстроившихся по берегам залива отелей и фонари на яхтах, бросивших якорь в гавани. Цепочки зажженных лампочек очерчивали контуры стоявшего на якоре в Новом Порту круизного теплохода: он был виден отовсюду, где они проезжали, и оттого казался молчаливым хранителем побережья. А на висевшем над городом утесе стояла тоже расцвеченная иллюминацией сторожевая башня десятого века Кануа Каструм.

Диди нравилось, как во время езды обдувает ее лицо соленый морской воздух: это бодрило, вызывая неожиданный прилив сил.

Джордж знакомил ее с местными достопримечательностями, о которых не упоминалось ни в одном путеводителе. Никогда раньше она не воспринимала Канны такими. Он показал ей выставленные возле прибрежных ресторанов огромные корзины, где громоздились груды свежей рыбы, крабов, креветок и устриц: владельцы этого товара, по большей части тучные мужчины в белых фартуках, ревниво поглядывали на конкурентов, оценивая на глазок качество их продуктов. Мотоцикл кружил по лабиринту аллей и переулков позади главного бульвара. Они завернули на рыбный рынок — сейчас он был пуст и безлюден, но, как пояснил Джордж, еще до рассвета рыбаки выложат утренний улов на разборные деревянные лотки. Подпрыгивая на ухабах булыжной мостовой, они пронеслись по аллее, вдоль которой тянулись не закрывавшиеся до утра ресторанчики и кафе, а прямо на тротуаре выступали уличные артисты: мастер пантомимы, скрипач и трио гитаристов.

Он остановил мотоцикл перед кондитерской, где заказал кремовый наполеон и засахаренную слойку. Хозяин подобрал эти лакомства с любовным вниманием и передал через прилавок белую коробочку с видом человека, едва решившегося расстаться с величайшей драгоценностью. Уже с этой покупкой они сделали еще один круг, вернулись к главной магистрали, где он оставил на цепи мотоцикл, и отправились прогуляться пешком. В траве неподалеку от пешеходной дорожки Джордж отыскал два бирюзовых металлических стула, которые тут же перенес на широкий желтый уступ, откуда открывался вид на Средиземное море. Предложив один ей и непринужденно усевшись на другой, он сказал, протягивая ей сласти:

— Voila. Pour vous, mademoiselle[2].

Она взяла кусочек торта, оставив ему шоколадный наполеон. Тонкие засахаренные пластиночки нежно таяли во рту.

— Le petit gateau est tres deliceux…[3] — неуверенно откликнулась она на тот же лад и тут же спросила: — Как мой французский?

— Нормально, — отозвался он. — Единственное, что тебе нужно, это пройти краткий курс уверенности.

Его шутливый ответ соответствовал всей легкой, беззаботной атмосфере этого вечера: завораживающему ритму моря и света, оживленному гулу проходящего транспорта, забавным историям, которые Джордж рассказывал о своих путешествиях. Его беспечная непосредственность подталкивала к ответной откровенности.

Поскольку он выказал немалый интерес к местам, где довелось побывать ей, Диди ответила на все его вопросы об отелях, где останавливалась с родителями, о ресторанах, где ей случалось обедать и тому подобных вещах. «А почему бы и нет?» — думала она, глядя, как ветерок ерошит прядь волос, упавшую ему на глаза. Возможно, не скрой она в свое время от Тони правду о положении ее родителей, дай ему возможность свыкнуться с мыслью, что они очень богаты, он бы лучше подготовился к встрече с ее отцом и все обернулось бы иначе. Скрытность сослужила ей дурную службу, сделав еще глубже обусловленную и родительскими деньгами, и несходством жизненного опыта пропасть, пролегавшую между нею и Тони. Впрочем, об этом трудно было судить наверняка. Может быть, попытка выложить все начистоту тоже не привела бы ни к чему хорошему, но в любом случае Диди твердо решила больше не вести себя подобным образом. Слишком уж дорого обошлось ей притворство.

Она не станет скрывать от Джорджа ни общественное положение своей семьи, ни свой образ жизни. Нет смысла отделять себя от собственного прошлого. Теперь ей казалось, будто это все равно что перерезать пуповину, связывающую ее с родительским чревом.

Пусть лучше он узнает побольше и о ней, и ее отце с матерью. И незачем скрывать их воззрения, их систему ценностей, их претензии на исключительность. Джорджу придется объективно оценить услышанное, попытаться самому уяснить для себя ее внутренний мир и ее социальный статус. Точно так же, как и она должна будет попытаться дать верную оценку его личности.

Было уже далеко за полночь, когда Джордж лихо подрулил на мотоцикле к парковочной площадке «Карлтона». Консьерж в белой куртке и брюках тут же сбежал вниз по ступенькам.

— Нет! Нет! — восклицал он и, не будучи уверен, что его английский понятен, для пущей убедительности водил из стороны в сторону указательным пальцем и мотал головой так яростно, словно появление мотоцикла на стоянке явилось для него личным оскорблением. — Будь вы знаменитой кинозвездой… — Диди приметила, что в глазах Джорджа вспыхнул огонек надежды на положительное решение, но консьерж непреклонно закончил… — даже тогда — нет! Может быть, мсье позволит швейцару отогнать его… машину и поставить позади отеля?

Швейцар, о котором шла речь, находился здесь же. По-английски он, видимо, не знал ни слова, но кривился и жестикулировал столь выразительно, что вполне мог считать себя полноправным участником разговора.

Джордж с готовностью отдал швейцару ключи от вызвавшего такое возмущение мотоцикла и как ни в чем не бывало поднялся следом за Диди по трем мраморным ступеням, прошел между колоннами атриума к вращающейся двери и вступил в наполненное теплым и влажным воздухом фойе. Он был одет в розовую трикотажную рубашку с короткими рукавами и плотные хлопчатобумажные брюки — совсем не так, как одевались постояльцы отелей такого класса. Но хотя все служащие от консьержей, клерков, ведущих регистрацию, и ночных портье до носильщиков и мальчишек-рассыльных провожали его презрительными взглядами, он проследовал мимо них к лифту с невозмутимым видом человека, привыкшего проводить здесь каждое лето.

Он проводил ее до самого номера, куда из снабженного кондиционером коридора вел вход, отдельный от входа в апартаменты родителей, и уже перед двойными дверьми с розовой тесьмой непринужденно сказал:

— Ну, до завтра. Встретимся там же, на пляже.

Диди ничего не возразила, и их встречи стали постоянными. Не возражала она и против того, что отец стал регулярно приглашать Джорджа отобедать с ними в Ла Резерв Болье и других райских уголках для гурманов, куда частенько наведывался. Скоро Джордж уже играл за счет ее отца в казино, и это воспринималось как нечто само собой разумеющееся.

Общество этого жизнерадостного и остроумного человека стало для Айнов одним из удовольствий, которые доставляли им Канны, а отказываться от удовольствий они не собирались.

В результате Джордж, высказывавший раньше намерение уехать из Канн через неделю, остался там до конца их пребывания. В день перед предполагаемым отъездом он неожиданно заявил на пляже Диди и ее родителям, что на Лазурном Берегу осталось еще немало мест, которые стоит посмотреть, мест, о которых он прочел в своем путеводителе и которые хотел бы показать Диди.

В тот же самый день Диди услышала, как он обсуждает с ее отцом возможные варианты своей будущей карьеры. Джордж кратко охарактеризовал все имеющиеся возможности и попросил мистера Айна помочь ему советом.

— Мне предложили работу по руководству предвыборным штабом Джо Брэдли. Возможно, вы о нем слышали. Он избирался в парламент четыре раза подряд.

— Еще бы не слышать. Не только слышал, но и вложил немалые деньги в то, чтобы он сохранил свое место. С его избирательным округом у меня связаны далеко идущие планы. Он тертый калач, и ты можешь рассчитывать, что, работая на него, поднаберешься полезного опыта.

— Это точь-в-точь совпадает с моим мнением. Он высказался в мою пользу еще в тот раз, когда я впервые выдвинул свою кандидатуру для участия в молодежном съезде. Вокруг мест делегатов разгорелась нешуточная борьба, и я никогда не забуду, что он для меня сделал. Можно сказать, что мистер Брэдли был моим неформальным наставником… Вот почему мне трудно отказаться от подобного предложения, тем более что он лично позвонил мне в Стэнфорд и попросил помочь в проведении нынешней кампании.

— Со мной Брэдли всегда вел дела по-честному. Он хороший человек. Не понимаю, почему ты не хватаешься за эту работу.

— Но если я приму его предложение, сэр, мне придется переехать в Торонто. То есть на два-три года оказаться в отдалении от Оттавы, от того центра, где делается политика. Да и родители мои живут в столице. Они уже стареют, и мне хотелось бы быть к ним поближе.

— Ну а как насчет других перспектив?

— Как раз накануне отъезда в Европу мне предложили должность помощника министра по делам малого бизнеса. Конечно, это министерство далеко не самое важное в кабинете, но зато должность весьма ответственная. Приняв ее, я сразу окажусь в центре политической жизни, смогу завести знакомства с влиятельными лицами. Говорят, это редкостная возможность. И превосходная стартовая позиция для того, чтобы в будущем баллотироваться в парламент.

— Звучит разумно. Мне нравятся люди, понимающие, как работает система. — Казалось, что на отца Диди произвели впечатление открывающиеся перед молодым человеком перспективы. Кроме того, он был польщен оказанным доверием, ведь Джордж просил его совета относительно того, что сам Айн считал самым важным в жизни мужчины. — Тебе предстоит нелегкий выбор, Джордж, но никто не может принять решение за тебя. Однако в любом случае я вижу, что ты на верном пути. Определенно на верном пути.

А позднее, уже у себя в номере, Стэнли Айн откровенно сказал жене и дочери:

— У Джорджа есть голова на плечах, он из тех парней, которые знают, откуда на хлебе берется масло. Попомните мои слова, этот малый далеко пойдет.

Спустя несколько дней, Джордж попросил — и, разумеется, получил — разрешение свозить Диди в соседнее княжество Монако. На сей раз и он, и она оделись настолько нарядно, насколько позволяла предстоящая часовая поездка на мотоцикле: в затрапезном виде их могли бы не пустить во всемирно известное казино.

Сначала они ехали по шоссе, проложенному вдоль побережья, а потом, следуя указателю, свернули на дорогу, ведущую к горному перевалу. Мотоцикл поднимался по серпантину выше и выше, и с каждым новым витком взору Диди открывался еще более великолепный вид, напоминавший ландшафты на почтовых открытках. С высоты примостившиеся вдоль берега моря рыбацкие деревушки выглядели петляющей лентой волшебных огоньков. Любуясь ими, Диди вспоминала, как в детстве, держа в руке зажженную бенгальскую свечу, завороженно смотрела на разлетающиеся серебристые искры.

За перевалом изобиловавшая резкими поворотами дорога круто пошла на спуск. Джордж уверенно вел мотоцикл по ухабистым участкам, мощенным разнокалиберным булыжником, ловко вписываясь в узкое пространство между скальной стеной и обрывавшейся неведомо куда всего в нескольких метрах от нее пропастью, от которой дорогу отделял лишь низенький, выложенный из камней бордюр.

Диди крепко обхватила его за талию и не ослабляла объятий, пока они не спустились на уступчатые террасы Монако, где дорога стала заметно шире.

На городской площади Джордж навесил на мотоцикл замок, нацепил на шею прихваченный с собой для этого галстук-бабочку, и они направились в сверкающие залы казино Монте-Карло. Убранство игровых помещений отличалось изысканной роскошью — зеркальные стены сочетались с плотным, узорчатым ковровым покрытием на полу и великолепными резными креслами с высокими спинками. Изображенные на потолке улыбчивые херувимы доброжелательно взирали на посетителей из-за огромных, сияющих хрустальных люстр.

По словам Джорджа, среди игроков было немало лиц, принадлежащих к самому высшему слою общества, что давало возможность прочим, не столь известным и влиятельным, на несколько часов почувствовать и себя сопричастными к кругу избранных. Туалеты сидевших за игровыми столами дам украшали бриллианты, изумруды и жемчуга, но при этом в казино царило настроение частной вечеринки, как будто каждый из гостей прибыл сюда, получив личное приглашение.

Осмотрев казино, они снова оседлали мотоцикл и проехались по крохотному государству. Джордж показал Диди княжеский дворец, благодаря ночной иллюминации производивший просто сказочное впечатление.

Как ни странно, на следующий день отец высказался по поводу ее возращения в отель в четыре часа утра без особой озабоченности:

— Кажется, вы с Джорджем неплохо провели время… Вот и прекрасно.

На протяжении двух последующих недель они почти каждый вечер проводили на мотоцикле, исследуя окрестности Канн.

За два дня до отъезда Диди с родителями домой Джордж обронил:

— Ты просто не можешь уехать с Лазурного Берега, не взглянув на Сен-Пол де Венч. В известном смысле это мои родные места — именно там я жил, когда приехал сюда впервые. А до меня там в разное время работали великие художники — Ренуар, Матисс, Миро… Воздух наверху удивительный, он напоен ароматом исполинских сосен. Таких больших, что их шишки едва помещаются на ладони… Впрочем, что говорить. Нам обязательно нужно туда съездить.

Выехали, как всегда, во второй половине дня, когда теплый средиземноморский воздух был подернут легкой туманной дымкой. Более часа встречный ветерок приятно обдувал Диди, в то время как мотоцикл мчался по змеившейся двухполосной автостраде А8, ведущей на Кан-сюр-Мер. У городка Сен-Поль они круто повернули налево, по направлению к Фонду Мэт.

— Хочешь, перед тем как пройтись по залам, посидим здесь? — спросил он.

— Конечно, — ответила Диди, подходя к пруду, на зеркальной глади которого можно было увидеть свое отражение, и где, как она приметила, распускались нежные кувшинки.

Присев на уступе, они обменялись мнениями относительно разбросанных под деревьями скульптур. Диди больше всего понравилось установленное на грубом каменном постаменте бронзовое литье работы Генри Мура. Джорджа восхищали «мобили» — подвижные абстрактные композиции из проволоки и листового железа, выполненные Александром Кадлером, которые, по его наблюдениям, тонко реагировали на малейшее дуновение ветерка и выглядели по-разному в зависимости от освещенности.

Они обошли экспозиционные залы, покрытые прозрачными или, как значилось на табличке при входе, «светоулавливающими» крышами, предназначенными для того, чтобы освещение в каждом помещении как нельзя лучше соответствовало выставленным в нем работам, а потом, прогуливаясь по очаровательным патио, разделявшим выставочные помещения, оживленно обсуждали на ходу увиденные полотна, мозаики, рисунки и скульптуры — творения таких мастеров, как Шагал, Матисс, Боннар, Джакометти и Миро.

— А теперь в Сен-Поль. Там будет пожарче, чем здесь, но съездить туда надо непременно, — заявил Джордж, спускаясь к своему мотоциклу по склону, на котором то здесь, то там красовались дикорастущие маки.

Мотоцикл обогнул горный отрог, объехал глубокую долину и дорогой, вившейся спиралью по могучей скале, поднялся к обнесенному стеной городку. Большая часть его строений была сложена из персикового цвета камня, и издали он походил на миниатюрную игрушечную керамическую деревушку. Они быстро одолели полмили и вскоре уже шли под руку по узкой дорожке между двумя рядами старинных стен. Сквозь средневековое каменное мощение пробивался мох. Направляясь к единственным воротам, они прошли мимо уставившей на них свое жерло пушки.

— Трофейная, — заметил Джордж. — Захвачена в 1544 году, в битве при Кересоль. Красивая, правда?.. Не бойся, она не заряжена, — шутливо добавил он, проводя Диди мимо орудия и увлекая ее в идущий под уклоном вверх перекрытый сводом тоннель — проход в чрево города.

В первой же лавчонке они купили овечьего сыру, а в следующей набрали из выставленной снаружи корзины светящихся слив и винограду, которыми лакомились, взбираясь по мощеным улочкам да разглядывая мастерские ремесленников и художников.

Вторая половина дня принесла с собой жару и туман. Косматый щенок на их глазах запрыгнул в старинную конскую поилку и принялся жадно лакать ее содержимое.

— По-моему, он нам на что-то намекает, — шутливо заметил Джордж. — Ты как, уже созрела для аперитива?

Выйдя из кольца укреплений, они пересекли по диагонали пыльную площадь и оказались на вымощенной террасе: резиновые подошвы Джорджа оставляли следы на гладкой керамической плитке.

— Reservation pour Monseur Talbot sil vous plait… Cinzano garson… Pour deux[4], — сказал он, когда их подвели к столику на краю утеса. Внизу расстилалась поросшая буйной зеленью долина: высокие дикорастущие кипарисы соседствовали с густыми оливковыми и апельсиновыми рощами. Растительность выглядела столь пышной, что казалось, будто все эти сады приходятся ровесниками древнему городу. Лепившиеся к склонам холмов по ту сторону долины крытые оранжевой римской черепицей дома придавали пейзажу особую безмятежность.

Джордж, делая заказ на двоих, уделял еде куда больше внимания, чем ландшафту, но ей гораздо больше, чем еде.

— Пока не стемнело, я хочу показать тебе кое-что еще, — сказал он. — Те сосновые леса, о которых рассказывал. Прохладные, душистые и не тронутые человеком.

Диди радовалась этому беззаботному дню, с посещением галерей и романтического старинного городка, а потому, когда Джордж спросил: — Ну как, согласна? — она просто встала из-за столика.

На сей раз они обошли пыльную площадь по периметру, миновали площадку для игры в шары, которые увлеченно катали пожилые игроки, и направились к мотоциклу.

— Готова? — поинтересовался он, отряхивая с мокасин малиновую пыль, прежде чем поставить ноги на педали. Диди села, и они понеслись вниз по склону, обогнули излучину и, быстро проскочив небольшое плато, резко свернули на тропу, шедшую направо и вверх. Мотоцикл взревел: Диди ощутила напряженную вибрацию двигателя, и это вызвало у нее прилив возбуждения. Она еще крепче обхватила руками талию Джорджа и прижалась к его спине. Почувствовав это, он крикнул, что дорога ему прекрасно знакома и бояться ей нечего.

И точно, едва успела Диди слегка успокоиться, как путь снова выровнялся. Джордж свернул налево, где дорога сильно сужалась, и сбавил скорость. Диди осмелилась наконец оглядеться. Дорога шла вдоль шеренги изящных вилл, укрывшихся за изгородями из лавра или расщепленного бамбука к большим железным воротам, над которыми, в свете каретного фонаря, красовалась выполненная большими буквами надпись «Le Mas d’Artigny» и другая, не менее внушительная — «Propiete Priee»[5]. Эти предупреждения, да отрезок каменной стены были предназначены для того, чтобы отпугивать не имеющих разрешения на доступ в эту эксклюзивную зону отдыха.

Сразу за воротами дорога превратилась в узкую, запущенную тропку, а дома по ее сторонам выглядели заброшенными и явно нуждались в ремонте. Их окружали целые заросли: среди густо разросшегося без присмотра кустарника часто попадались дикорастущие кипарисы и оливковые деревья. Джордж снова сбросил скорость, снял шлем и повесил его на руку. Мотоцикл проехал мимо обшарпанного дома под крышей из римской черепицы, в нише окна которого мирно дремала кошка. Скопления миниатюрных желтых цветков, темно-синих ирисов и подрагивавших на длинных стеблях оранжевых маков вспыхивали в рассеивающемся вечернем свете яркими цветными пятнами.

Дальше начинался настоящий нетронутый лес. Плющ овивал росший на опушке стройный дубок, украшая его кору причудливым изумрудным узором. Джордж прислонил мотоцикл к стволу, повесил шлем на руль и, взяв Диди за руку, повел под древесную сень. Увесистые шишки приятно похрустывали под ногами.

В глубине леса он пригласил Диди присесть рядом с ним под древней сосной, корни которой утопали во мху. Она села, привалившись спиной к шершавой коре. Небо мерцало последними лучами уходящего летнего дня. Буйство зелени, игра света на стволах и спутанных ветвях — все это приводило ее в восторг.

Сумерки переросли в ночь. Ветви, словно переплетенные руки, укрыли их своим покровом, сквозь который пробивались лишь тонкие нити лунного света. Порывы ветерка доносили сладкий аромат шотландской ветлы и пьянящее благоухание мирта. В анонимности темноты застрекотали сверчки.

В эту знойную напоенную ароматами луговых цветов средиземноморскую ночь она уступила мягкости мха и бессодержательности своего существования. И Джорджу.

Вниз с холмов, в Канны они помчались в преддверии рассвета, когда в Старый Порт уже доставляли свой улов рыбаки. Джордж не обманул, сосны и впрямь оказались восхитительными.

За час до того как Айнам предстояло покинуть пляж, чтобы подготовиться к трансатлантическому перелету, Джордж обратился к отцу Диди. Громко и четко, так, что могли слышать все лежавшие на шезлонгах на семейном участке, он заявил:

— Сэр, я осмелился предположить, что вам было бы небезынтересно узнать, на каком из предложений насчет работы я решил остановиться, когда вернусь домой. Поразмыслив обо всем, услышанном от вас, я почувствовал, что просто обязан помочь Джо Брэдли, ведь он столько для меня сделал. Понятно, что это отложит начало моей политической карьеры самое меньшее года на два. Но ничего, я сумею возместить упущенное. Просто мне придется поднажать и работать усерднее.

— Я восхищаюсь твоим решением, — прозвучало в ответ. — Что я всегда ценил в мужчине, так это умение быть благодарным.

Джордж отбросил назад упавший на лоб рыжеватый локон и, словно невзначай, добавил: — Так что жить я теперь буду в Торонто и, стало быть, смогу видеться с вами. Поэтому, проводив вас на самолет, я скажу не «прощайте», а «до свидания».

Когда они вернулись в отель, Стэнли Айн велел консьержу сделать необходимые распоряжения, с тем чтобы из аэропорта Джорджа отвезли назад к пляжу «Карлтона» на арендованном Айнами «мерседесе».

В фойе первого класса Диди поцеловала Джорджа, пообещавшего, что они увидятся в Торонто через пять недель.

Спустя два часа после отбытия Айнов в Северную Америку, Джордж, как он и говорил Диди, продолжил свое отложенное на двадцать семь дней путешествие в полном соответствии с намеченным планом. Он отправился в Швейцарию автобусом второго класса, билет на который заказал заранее.

С того дня как Джордж прибыл в Торонто, Диди проводила свободное время исключительно с ним. А свободными теперь оставались только вечера: закончив Райерсон, она заняла руководящую должность в службе маркетинга «Айн Констракшнз», и все ее дневное время занимала работа.

Джордж ввел ее в мир политики, совершенно незнакомую ей сферу жизни. Откликнувшись на его просьбу принять участие в предвыборных мероприятиях, она не только побывала с ним на всех митингах и собраниях, где он выступал, но даже устроила в родительском имении Северный Честертон пикник для избирателей округа Джо Брэдли. Это оказалось первым серьезным успехом Джорджа с того момента, как он вплотную занялся политикой. Диди было приятно услышать, как Джо Брэдли поблагодарил его за организацию этого мероприятия со словами: «За двадцать лет в политике мне ни разу не удалось затащить такую прорву избирателей ни на одно собрание. Ты молодчина, Джордж. Славная была идея — устроить сборище в этом сказочном поместье».

Несмотря на стремление Брэдли иметь его под рукой и на уикэндах во время поездок по округу, Джордж никогда не допускал, чтобы это помешало его присутствию на семейных обедах, куда его приглашали Айны.

Стать его женой Джордж предложил Диди в день ее рождения, когда ей исполнилось двадцать три года. И разве могла девушка пожелать лучшего жениха, чем он — умный, уверенный в себе светский молодой человек? Воплощенное очарование. А главное, как неустанно твердил ее отец, — «парень с большим будущим». К ней Джордж относился хорошо. Он помог ей снова почувствовать себя желанной. Рядом с этим воистину блестящим мужчиной она и сама сияла отраженным светом. Теперь многие искали ее компании или спрашивали у нее совета, и Диди чувствовала, что на сей раз дело не в родительских деньгах. Умение привлечь к себе умного, перспективного, харизматически привлекательного мужчину делало значительной в глазах окружающих и ее. Никогда прежде ей не случалось ощущать себя столь приметной фигурой. Оснований сомневаться в искренней привязанности Джорджа у нее не было: он проводил с ней все уикэнды, не желая расставаться даже для того, чтобы навестить родителей, живущих в Оттаве.

И хотя уверенности в том, что он ее любит, у Диди не было, она заставила себя отбросить прочь все сомнения, внушив себе, будто все это не более чем осадок той неуверенности, которая терзала ее после расставания с Тони.

Из нее должна была получиться хорошая жена для Джорджа, как раз такая, которая нужна честолюбивому начинающему политику. После этих четырех месяцев она точно знала, что для этого требуется. Она станет идеальной хозяйкой дома, и ее отшлифованные частной школой манеры помогут вместе с ним очаровывать завсегдатаев коридоров власти. Чтобы сделать его путь наверх гладким и быстрым, она воспользуется связями родителей: введет его в элитарные клубы и поможет завести знакомства среди финансовых воротил. Она даже уговорит отца профинансировать его первую кампанию по выборам в парламент. Отец неоднократно говорил ей, что молодому, никому не известному кандидату бывает трудно собрать необходимые для избирательной гонки средства, без которых такой кандидат, при всех его потенциальных достоинствах, обречен на провал. Ее жизнь тесно переплелась с жизнью Джорджа, и казалось, будто их брак был предопределен самой судьбой со дня первой встречи на пляже отеля «Карлтон».

Диди охотно приняла его предложение вместе со всеми невысказанными условиями.

На семейном обеде в гольф-клубе Роуздэйл Джордж подарил ей каплевидной формы бриллиант в полтора карата. Пожелания относительно формы и размера исходили от Стэнли и Хелен Айнов, а деньги на покупку — как признался ей впоследствии Джордж — были взяты из единственного, подлежащего залогу, актива семейства Тэлботов. Для этого пришлось обналичить пожизненную страховку Тэлбота старшего.

Подарок был преподнесен без излишней показной торжественности, как и следует дарить дорогую вещь в ознаменование заключения хорошо продуманной сделки.

Сообщение об их помолвке встретило совершенно иной отклик, нежели тот, какой имел место за подобным обедом в Бостоне чуть больше года назад. Диди отметила про себя на редкость довольный вид отца, хотя и не могла сказать с уверенностью, радуется он за нее или же за себя. Она знала, что по вкусу ему придется именно такой зять — человек, у которого есть будущее и который при этом нуждается в его руководстве.

— Джордж из тех людей, — не раз говорил он Диди с тех пор, как молодой человек решил работать на Брэдли в Торонто, — насчет которых можно не сомневаться в том, что они способны испытывать благодарность. — Подразумевалось, что Джордж оценит помощь отца по достоинству и ответит на нее должным почтением.

— Такой парень, как Джордж, всегда будет прислушиваться к добрым советам, — твердил Стэнли Айн, — на него можно будет положиться. В переводе это значило, что им можно будет управлять.

Свадебное торжество оказалось на редкость пышным, даже по меркам Айнов. Поскольку состоялось оно в марте, когда погода неустойчива, для удобства гостей решили и церемонию бракосочетания, и прием провести в одном и том же месте. Бальный зал Конфедерации отеля «Ройал Йорк» был избран как благодаря роскоши убранства, так и своей вместимости: предстояло принять около восьмисот наиболее близких знакомых Айнов, не считая избранных представителей семейства Тэлботов.

Мать Диди пригласила из Нью-Йорка дизайнера по интерьеру, которому надлежало изменить облик зала в соответствии с предстоящим торжеством. Темные панели и искусственное освещение ее не устраивали — она попросила сделать все «воздушным». Декоратор занавесил стенные панели красного дерева тончайшей французской вуалью кремового цвета и заменил стандартные бронзовые канделябры на позолоченные, выполненные столь изысканно, словно их взяли из Версаля. На смену тяжелому фарфору с гербом отеля доставили элегантный, прозрачный Лимож.

Вдобавок, для создания необходимого настроения, зал украсили растениями, причем не комнатными, а уличными: деревцами в кадках пастельных тонов, весенними цветами в кашпо и множеством орхидей. Дизайнер заказал их в таком изобилии, что отец Диди призадумался: смогут ли гости за соседними столиками видеть друг друга.

Свадебный наряд Диди — произведение французских кутюрье — был выписан из Франции через салон Кридз и представлял собой платье из французского атласа в облаке воздушного тюля, с украшенными вышивкой рукавами и коротким овальным шлейфом. Отец настоял, чтобы она спускалась по лестнице медленно:

— Если прикинуть, во что встало мне это платье, пояснил он, — так выйдет как раз по тысяче долларов за ступеньку.

В дополнение к оркестру отеля пригласили еще два, чтобы они могли играть, сменяя друг друга, и музыка звучала непрерывно.

Под аплодисменты политиков, бизнесменов и сидевших кто здесь, кто там родственников молодых, под приглушенные хлопки затянутых в белые перчатки ладоней ста пятидесяти служащих отеля мистер и миссис Джордж Тэлбот вышли в центр зала, чтобы впервые станцевать тур вальса в качестве супругов. К ним присоединились родители Диди, а также Тэлботы старшие, которые, по настоянию сына, прибыли за час до церемонии бракосочетания и удалились вскоре после обеда.

Глава 13

— Ребенок опустился. Теперь это может произойти в любое время. Как только почувствуете первые схватки, сразу звоните в мою дежурную службу, — предупредил доктор Саттон третьего января на последнем осмотре. — Повторяю: сразу, без промедления. Если начнется буря, которую предсказывают метеорологи, нам обоим потребуется время, чтобы добраться до клиники.

Диди уже давно отказалась от вождения автомобиля — живот просто не позволял ей втиснуться между сиденьем и рулем. Не желая беспокоить Джорджа, она приехала на консультацию на такси. К счастью, поймать машину удалось немедленно: ветер и наливавшееся свинцом небо и впрямь предвещали зимнюю бурю.

Около трех утра она проснулась от боли, но услышав, как снаружи завывает и ломится в оконную раму ветер, решила, что из дому не выйдет. Лучше подождать до утра.

Следующий спазм заставил ее пересмотреть это решение. Пришлось разбудить мужа. Ухитряясь между усиливающимися схватками и одеваться и набирать номер своего врача, она слышала, как Джордж принимает душ. Диди вышла в прихожую. Стула там не было, а наклоняться ей не позволял живот, поэтому она, рискуя упасть, привалилась к стене и с трудом натянула кожаные сапоги. Стоя в прихожей в ожидании Джорджа, Диди слышала, как он одевается в соседней комнате, а потом увидела, что он направился в кабинет и стал методично перекладывать в портфель бумаги с письменного стола.

Тебе не кажется, что сейчас не до этого? — спросила она.

— Эти документы должны быть при мне — а вдруг Джо позвонит из Оттавы? — откликнулся муж.

Наконец Джордж собрался, причем выглядел он так, будто намеревался сопровождать Джо Брэдли на официальный прием, а никак не жену в родильную клинику. Как только они вышли из прихожей своей квартиры в Роуздэйл, на них обрушился шквальный ветер. Казалось, будто безжалостная стихия специально подстерегала за дверью. Снег засыпал лестницу, скрыв очертания ступенек и превратив ее в скользкий пандус, спускающийся под углом в семьдесят градусов. Мокрый снег тут же облепил лицо Диди и открытые кисти рук. Нерешительно, мелкими шажками, стараясь сохранить равновесие и не поскользнуться, она двинулась вперед. Джордж поддерживал ее одной рукой, в другой он держал портфель. Чтобы добраться до машины, им потребовалось почти пятнадцать минут.

Слой снега налип на лобовое стекло «корвета», Джордж расчистил круглое окошко, позволявшее видеть дорогу, включил зажигание. Мотор заревел, колеса закрутились, скользя по насту, но наконец машина тронулась с места.

Они ехали по лабиринту безлюдных, заснеженных улиц Роуздэйла, сворачивая с одной на другую. Встречный ветер бросал снег на лобовое стекло, залепляя смотровое отверстие быстрее, чем его могли расчистить дворники. Диди почувствовала облегчение, лишь когда они спустились с холма к главной автостраде авеню-Роуд.

До самой клиники, по Юнивёсити Роуд, они ехали позади снегоуборочной машины. Трудности дороги заставили Диди на время забыть о боли, но как только она добралась до места, схватки стали вдвое мучительнее, как будто боль мстила за выказанное к ней пренебрежение.

Медсестра приемного покоя зафиксировала интервал между схватками — он составлял две минуты. Диди положили на каталку и отправили прямиком в родильное отделение.

Теперь боль была так сильна, что Диди уже не могла с ней справляться. Все происходило слишком быстро, и ей никак не удавалось взять себя в руки. Перед глазами все плыло, однако она слышала обращенный к ней женский голос:

— Так… — гипервентиляция. Дышите ровнее. И постарайтесь делать ровные вдохи… — На ее рот надели коричневый мешок. — Хорошо, — продолжил бесстрастный голос. — Диди, мы хотим помочь вам войти в дыхательный ритм, который вы изучали. Делайте точно так, как вас учили на занятиях для будущих рожениц. Переходите на пятую стадию, на последнюю.

— На последнюю? — переспросила Диди, когда ее отпустила очередная схватка.

— Да. Предыдущие вы пропустили. Придется подождать, пока их не опробует ребенок.

Оценить шутку Диди не могла: ей было слишком больно.

— Ну, Диди, давайте… — Женщина взяла ее за руку. — Вдох… выдох… вдох… выдох… Отдыхайте между схватками. Ваш муж с вами.

Джордж погладил ее руку, и Диди почувствовала, как к ней возвращается уверенность. Он снял часы — браслет звякнул о металлическую крышку медицинского столика — и на смену женскому пришел его успокаивающий голос. Вспомнив уроки, Диди сосредоточилась на дыхании, и ей стало спокойнее. Однако почти сразу же ее отвлек разговор:

— Скоро сюда прибудет доктор Саттон.

— А что, его еще нет? — этот вопрос задал Джордж.

— Он скоро будет здесь, мистер Тэлбот, — отрывисто повторила сестра.

— Почему его нет?

Сестра заколебалась, но, понимая, что на сей раз уклониться от ответа ей не удастся, неохотно пробормотала:

— Доктор Саттон звонил как раз перед самым вашим прибытием. Его машина не заводится, и он собирается взять такси. Уверена, он поспеет вовремя. Но в любом случае — на этом этаже дежурит компетентная акушерка. Вы же знаете, в нашу клинику обращаются за опытом…

Диди сбилась со счета вдохов — выдохов, и очередной приступ боли застал ее врасплох. Результатом чего снова явилась гипервентиляция. Ее рот опять закрыли коричневым мешком, руку мужа сменила рука сотрудницы клиники.

— Диди, мы не можем допустить, чтобы такое повторилось. Если это произойдет, придется вам что-нибудь дать.

— Нет. Ничего. Никаких обезболивающих, это вредно для малыша.

— Хорошо, Диди. Вы справитесь. Я помогу вам. Дышите… Раз… Два… Дышите. Расслабьтесь. У вас хорошо получается, Диди.

— Доктор Саттон только что приехал, — объявил кто-то.

— В палату ее, — распорядилась сестра. — Немедленно.

— В которую?

— Номер четыре.

— Четыре? — раздался голос Джорджа. — Ни в коем случае! В какую угодно, только не в эту.

Диди услышала перешептывание. Должно быть, шептались о родах, о ее состоянии. Она напряглась, силясь хоть что-то расслышать.

— Другой палаты нет. Подготовлена только эта.

— Не может быть. Не поверю, чтобы у вас была только одна готовая палата.

— И все-таки другой нет. Сегодня у нас недостает персонала.

— Но ей нельзя в четвертую.

Почему? — в разговор вмешался новый мужской голос. Джордж не откликнулся, и тот же голос требовательно спросил: — Это ее просьба?

Джордж молчал, не желая отвечать на вопрос настойчиво пытавшегося выяснить, в чем дело, интерна. Ему вовсе не хотелось сознаваться в своем суеверном неприятии числа четыре.

— Мы впустую теряем время, мистер Тэлбот. У вас есть выбор. Конечно, если вы будете настаивать, мы подготовим другую палату. Но на подготовку уйдет никак не меньше двадцати минут. Ребенок уже готов появиться на свет. Мы и так задержали роды, чтобы дождаться прибытия доктора Саттона. Каждая минута ожидания — это дополнительные страдания матери, что очень вредно для младенца. Так что вы решили, мистер Тэлбот?

Они разговаривали между собой как будто в ее отсутствие. Она была центром всего происходящего, но никто и не подумал поинтересоваться ее мнением.

— Готовьте другую палату, — не колеблясь ответил муж.

— Мистер Тэлбот, вы уверены, что этого желает ваша жена? У нее ведь первые роды.

— Абсолютно уверен. Ей необходимо предоставить палату с другим номером, — категорично заявил Джордж.

Каталку Диди выкатили в центр помещения, отличительными особенностями которого были яркий, слепящий свет и блестящие металлические поверхности. Она забыла о дыхательном ритме, и теперь, почти не переставая, кричала. Послышались шаги и голоса. От боли Диди вертелась и непроизвольно пыталась разорвать ремни, которыми ее пристегнули к узкому алюминиевому столу.

Вновь зазвучал уже слышанный ею сегодня голос медицинской сестры. Зазвучал холодно, спокойно и так, словно она и не прерывала своих наставлений. Диди хваталась за ее слова, как утопающий за соломинку, как за что-то единственно стабильное в этой ужасной, бесконечной ночи.

— Вдох… выдох… вдох… выдох.

Очередной приступ заставил Диди схватиться за талию этой, стоявшей рядом с ней женщины.

— Все в порядке, Диди. Хватайся за меня всякий раз, когда будет больно. И дыши, дыши… вдох… выдох… вдох… Хорошо, Диди, хорошо.

— Это совершенно естественные роды, как у крестьянок на полях, или я ошибаюсь?

— Совершенно естественные роды, — донесся спокойный ответ доктора Саттона.

Последовал еще более острый приступ. И еще ниже. Диди непроизвольно принялась тужиться.

— Пока не надо, Диди, — тут же скомандовал Саттон. — Чтобы роды прошли нормально, мы должны кое-что сделать.

— Знаю, местный наркоз, давайте… Скорее.

— Ну, не совсем так. Похоже, здесь нет препаратов для местного наркоза. Придется использовать эпидурал.

— Я не согласна. Это вредно для ребенка. Мы же договорились, никаких лекарств. Я специально посещала дыхательные занятия, чтобы обойтись без них.

Боль ввинтилась в самый низ живота. Младенец явно не намеревался дожидаться окончания спора.

— Диди, чтобы ребенок прошел, мне придется сделать маленькую внутримышечную инъекцию. У тебя очень крупный ребенок. Необходимо произвести кесарево сечение, иначе он разорвет вас, как луковую шелуху. И тут уж без обезболивающего не обойтись. Я заказал препарат для местной анастезии, но здесь его не вижу. Видимо, положили не туда, когда пришлось срочно менять палату. До этого момента вы прекрасно справлялись с естественными родами, но теперь нужно вколоть эпидурал. Другого выхода нет.

— А ребенку это не повредит?

— Нет, на него это вовсе не повлияет. Диди, я уже вызвал анастезнолога. Он идет сюда.

— Я не позволю пичкать меня химией.

— Диди, вам нечего беспокоиться насчет эпидурала. И слушайте меня внимательно. После укола я должен буду подождать минут пять, быстрее эппдурал не подействует, а потом сделаю маленький надрез. Потерпеть вам все равно придется, будет немножко больно, но никакой химии в вашу кровь не попадет, так что воздействия на ребенка не будет. А сейчас повернитесь на бок и свернитесь клубочком, как можно плотнее. Не двигайтесь… — За этими словами последовал укол, после чего доктор сказал: — А теперь снова на спинку, и следите за часами.

Диди перевернулась на спину. Вся нижняя часть ее тела онемела. Она следила за каждым движением секундной стрелки, раз за разом обегавшей циферблат.

— Делаю надрез, — предупредил Саттон. — Ручаюсь, вы ничего не почувствуете. Так… А теперь ваша очередь. Тужьтесь. Тужьтесь хорошенько… Хорошо… Ну, еще… Еще разок так же…

В следующий миг она услышала крик младенца.

— У вас сын, — доктор положил маленькое тельце ей на грудь. — Крепкий, здоровый, крупный мальчик. Поздравляю. Вы прекрасно справились.

Палата опустела. Она лежала на столе, прижимая к себе шевелящегося розового младенца. Крошечное, уязвимое живое существо, которое ее тело уже не ограждало от опасностей и невзгод этого мира. Подошедшая сестра взяла у нее новорожденного, а две других переложили ее на каталку.

— Вам пришлось нелегко, — сказала одна из них. — Естественные роды с инъекцией эпидурала только в самом конце. Вы держались молодцом. — Когда сестры уже выходили из палаты, Диди, едва живая после всего перенесенного, с трудом расслышала, как одна из них сказала другой: — Ты можешь себе представить, чтобы роженице вкололи эпидурал так поздно?

Диди доставили в отдельную палату в послеродовом отделении, где ее уже дожидался Джордж.

— Спасибо тебе за сына, — сказал он.

— Ты его уже видел?

— Да. Он устал, у него ведь тоже выдался нелегкий денек, правда? Сейчас он спит. Что, кстати, не помешало бы и его маме. — Джордж присел на краешек кровати, поцеловал ее в лоб и направился к двери. — Спи, не буду тебе мешать.

— Может, и вздремну несколько минут, я ведь устала. Но даже если засну, Джордж, не уходи. Обещаешь? Я не хочу оставаться одна.

— Хорошо, я останусь.

— Не уйдешь? Точно?

— Точно, точно. Буду сидеть в этом кресле. Засыпай, дорогая. Ты не возражаешь, если я воспользуюсь здешним телефоном и сделаю несколько звонков? — Еще не закончив фразу, он передвинул и кресло и свой портфель поближе к телефону.

— Давай, звони. И обязательно позвони моим родителям на Палм-Бич.

— Уже позвонил.

— Обзвони всех. Я хочу, чтобы все знали.

Она услышала, как он набрал номер своего офиса и поинтересовался, какие для него оставлены сообщения. Уже в полубессознательном состоянии — усталость и принятые после родов лекарства брали свое — до слуха Диди словно издалека донеслись обрывки слов из политического жаргона: что-то насчет графика работы избирательного участка, предвыборных собраний, повестки дня Брэдли и последнее: «Я скоро приеду».

Проснувшись как от толчка, полчаса спустя она обнаружила, что палата пуста. И Джордж и его портфель исчезли. К букету цветов на тумбочке была прикреплена написанная знакомым почерком мужа записка.

«Брэдли предстоит выступление перед Комитетом Палаты. Я нужен ему немедленно. Выбора не было. Не сомневаюсь, ты бы меня отпустила. Позвоню из Оттавы.

С любовью. Джордж.

PS. Я видел нашего сына. Настоящий красавец».

Диди протянула руку, пытаясь нашарить телефон, стоявший, как отложилось в ее памяти, возле самой кровати. Им, кажется, пользовался Джордж. Аппарата на месте не оказалось. Не имея сил приподняться, она потянулась дальше и свалилась с кровати, тяжело ударившись о влажный, покрытый линолеумом пол. Ноги ее еще оставались онемевшими, о том, чтобы встать, не приходилось и думать. Ей удалось дотянуться до оранжевого, рифленого телефонного шнура, но сам аппарат по-прежнему оставался вне пределов досягаемости.

Дверь палаты была закрыта. Кричать, во всяком случае так громко, чтобы ее смогли услышать, Диди попросту не имела сил. Ей оставалось лишь плакать. Слезы непроизвольно заструились по ее лицу, и у нее не было ни сил, ни желания их стереть. Она лежала на липком, еще не высохшем после недавней уборки линолеуме, и вдыхала казавшиеся ей тошнотворными пары дезинфицирующих средств.

Когда подошел очередной обход и в палату вошли две медсестры, они обнаружили Диди в полуобморочном состоянии, словно родила она несколько мгновений назад.

— Бедняжка, — сочувственно сказала одна из них, когда они подняли Диди с пола и уложили на постель. — И ведь когда вас сюда доставили, я говорила тому молодому человеку, что вам нельзя оставаться одной, пока не прошло действие анестезии. Это просто счастье, что, упав, вы ничего не сломали.

Спустя несколько часов в палату начали поступать цветы. Каждый следующий подарок превосходил предыдущий оригинальностью. Срезанные цветы в керамическом голубом горшке с выделенными глазурью буквами «ЭТО МАЛЬЧИК». Большое комнатное растение, помещенное в кашпо в форме лодки. Шоколадная плетеная корзинка, изо всех щелей в плетении которой торчали бесчисленные голубые ирисы… И так далее, и так далее, и так далее.

На карточках, которые вручали ей сестры, значились имена друзей ее родителей, приветствовавших появление на свет первого внука Айнов.

К вечеру палата наполнилась цветочными ароматами. Цветы заняли весь стол, весь подоконник, и чтобы разместить остальные, пришлось принести еще два столика.

Джордж не позвонил.

Около восьми часов вечера Диди позвонила по внутреннему телефону и попросила дежурную сестру убрать из палаты все цветы и раздать их тем молодым мамам, кому букетов не дарили.

— Первым уберите этот. — Потянувшись к стоявшему в хрустальной вазе букету Джорджа, она сорвала с него записку, бросила в большое зеленое больничное ведро и добавила: — Отдайте его той маме на отделении, которая выглядит самой одинокой.

Элис, высокооплачиваемая профессиональная няня, нанятая намеревавшейся набраться сил после родов Диди на две недели, так и осталась у нее на неопределенный срок. Похоже, одна только эта женщина и могла успокоить Адама, когда тот заходился от крика из-за болей в животике, которые, как по часам, начинались обычно в половине двенадцатого и продолжались до рассвета. Как раз в то время, когда Джорджу требовался сон.

Когда эта болезнь наконец прошла, Диди уже привыкла полагаться на Элис во всем, что касалось Адама. Она умела избавлять его от вздутия животика, постоянно мучившего малыша, пока за ним ухаживала Диди. Она превосходно готовила детские смеси из свежих бобов, гороха, морковки и мяса, напрочь отказываясь использовать «эти магазинные банки, нашпигованные ненужными добавками». Адам с большей охотой ел кашки, приготовленные не мамой, а няней, да и вообще, как приметила Диди, на попечении Элис вел себя гораздо спокойнее.

Да и почему собственно ей было не оставить няню? Оплата ее услуг не представляла проблемы: отец выделил немалые деньги, назвав это «подарком малышу». Адама следовало приучать к взрослой пище, что должно было укрепить его здоровье, помочь быстрее расти и прибавлять в весе. Педиатр все время справлялся о его весе. Да и как могло повредить развитию Адама присутствие заботливой женщины, которая готовит ему вкусную и здоровую пищу, пеленает, купает, успокаивает, короче говоря, заботится обо всех его физических нуждах. Женщины, несравненно лучше знающей, как ухаживать за младенцами, чем она сама. Тем паче, что Диди вовсе не собиралась устраняться от воспитания сына. Она и сейчас проводила с ним немало времени, когда он не спал, всегда сама запускала висевший над колыбелькой мобиль, к которому малыш, гукая, тянул ручонки, пытаясь ухватить одну из ускользавших движущихся частей. А уж когда Адам станет постарше, она будет брать его с собой повсюду. Ей вовсе не хотелось, чтобы ее сын испытал такое же одиночество, какое пережила в детстве она. Просто пока он еще так мал, что не имеет иных потребностей, кроме еды и сна, нет ничего дурного в том, чтобы поручить заботу о нем человеку компетентному.

Спустя девять месяцев после появления в доме Элис Диди вошла в детскую в два часа ночи и обнаружила, что няня закапывает малышу в ротик какое-то вовсе не прописанное доктором лекарство. Она пришла в ужас, поняв, что успех этой женщины в обращении с ее сыном был достигнут исключительно тем, что она регулярно давала ему по ночам успокоительные капли.

Выставив няньку из дому посреди ночи, Диди полностью взяла уход за Адамом на себя, поклявшись, что больше никому не доверит своего сына.

Джордж составлял в угол недавно освободившиеся стулья, которые принесли в церковь для проведения мартовского собрания избирателей. Диди и Джо Брэдли сидели рядом на двух, которые он еще не успел забрать.

— Джордж, поди-ка сюда. Я хочу с тобой потолковать. Возьми одно из этих легендарных шоколадных пирожных, которые они всегда присылают на мои выступления, чашечку кофе, да садись поближе.

Джордж принес один из еще не составленных в пирамиду стульев.

— Что скажешь, как, по-твоему, я сегодня выступил?

— Прекрасно, сэр. Да вы и сами это знаете.

— Нет, не знаю. Нет у меня больше такой уверенности. Когда занимаешься этой политической говорильней так долго, как я, то рано или поздно поневоле начинаешь повторяться.

— Но этой речи вы раньше не произносили. Я помню все ваши выступления, так что ошибки быть не может.

— Да не о том я. Конечно, это не та самая речь. Слова другие, но идеи-то старые. Ничего нового мне уже не придумать.

— Но в этом нет ничего особенного, сэр. Все, так или иначе, используют обкатанные идеи. Обычное дело.

— Раньше я как-то не задумывался о том, что мои выступления стали не такими свежими, утратили яркость…

— Вы слишком суровы к себе.

— Знаешь, Джордж, в Оттаве поговаривают, что я малость старею.

— Только не вы, сэр.

— Ну уж моложе-то я точно не становлюсь, Джордж. Не так-то легко выдерживать этот бешеный ритм: пять дней в столице крутишься, как белка в колесе, каждую пятницу вечером торчишь в аэропорту вместе с толпой дожидающихся своего рейса, оба выходных носишься по собраниям да встречам с избирателями, а в воскресенье вечером — назад в Оттаву. И так неделя за неделей. Я ведь не раз тебе говорил, сколь бы прочное положение ни занимал политик в своем избирательном округе, он всегда остается уязвимым. И уж всяко не может позволить себе манкировать работой в округе. Избиратель такого не прощает. Вот и приходится болтаться между столицей и округом. Заруби это на носу, Джордж, политик всегда уязвим, каким бы популярным он себя не считал… И кроме того, через некоторое время вся эта гонка начинает выматывать. Даже меня.

— Понимаю.

— Я занимаюсь этим уже шестнадцать лет. Можно сказать, выработал пенсионный стаж. Пора укладывать вещички.

— Сэр, не может быть, чтобы вы говорили это всерьез!

— А чему ты так удивляешься, Джордж? Я говорил тебе то же самое, когда ты позвонил мне из Калифорнии и спросил насчет работы. Перед тем как взять тебя в дело, я сказал, что это, наверное, мой последний срок. Не сомневаюсь, ты прекрасно понимал, что даже такой старый конь, как я, не может вечно тянуть это ярмо.

— Но вам столько еще предстоит сделать. Завершить начатое…

— Брось. Даже вздумай я продолжить игру, толку бы из этого не вышло. Я слишком давно в политике и прекрасно понимаю, что если не попал в кабинет министров после двух сроков, то не попадешь никогда. Я остался в охвостье. Мое время вышло, Джордж.

— Я с вами не согласен.

— Ценю твою верность, парень, но я уже все решил. А тебя попрошу составить список перспективных претендентов. Хочу, чтобы мой округ попал в надежные руки. Взять, скажем, Марио Феллини, здешнего олдермена. Он уже двенадцать лет избирается в муниципалитет, и его муниципальный округ почти совпадает по территории с нашим федеральным. Неплохая кандидатура. Избирался четыре раза, и на каждых новых выборах набирал больше голосов, чем на предыдущих. Опять же итальянец, значит, все соотечественники будут за него горой. Сейчас итальянцы так и прут в политику, их полно в каждом избирательном бюллетене. На последних выборах это беспокоило даже меня, при всей прочности моей позиции. Прощупай его. Разузнай, не собирается ли он баллотироваться от либералов. Есть еще Питер Леллье, президент Империал Ойл. Я слышал, он там крепко держит поводья. Ну а раз он управляет такой компанией, то уже соприкоснулся с политикой, и скорее всего худшее в ней уже испытал. Он был бы сильным претендентом. Раздобыть деньжат для него не проблема, да и имя его в городе на слуху. Он числится в списке попечителей Фонда Сердечных Заболеваний, Фонда Помощи Больным Детям… Похоже, нет благотворительной акции, к которой он не был бы причастен, и вся его деятельность широко освещается в прессе. И я знаю, что он всю жизнь поддерживал либералов, так что тут беспокоиться не о чем. Но ты все-таки выясни, как к нему относятся в округе. Предприниматель, богач… — избиратели из национальных меньшинств таких не больно-то жалуют.

Ну и, конечно, Джоан Лэндон — очень перспективная фигура. Вот уже пятнадцать лет как ведет на телевидении одну и ту же семейную передачу. Для наших средств массовой информации это явление уникальное. Конечно, она испытала на себе непостоянство аудитории, но я слышал от друзей, занимающихся телевизионной рекламой, что ей удается не только поддерживать, но и наращивать рейтинг. Всем умеет потрафить, и верхам, и низам, и национальным меньшинствам. Всем нравится разнообразие тем, которые она поднимает, то, что ей удается завлечь в студию известных людей, ну и, конечно, ее теплый голос. Знаешь, такой доверительный образ лучшего друга для всех и каждого… Но для нас важно не это. Главное, заполучив ее, мы не только сохраним своего традиционного избирателя, но и преодолеем этнические барьеры. Она способна заметно расширить наш электорат. Джоан постоянно на виду и пользуется доверием. Правда, она гордится тем, что стоит вне политики. Не знаю, можно ли рассчитывать на то, что, попав в Оттаву, она станет подчиняться требованиям политической линии. К тому же ее, наверное, нелегко будет убедить в надежности политической карьеры. Заправилы средств массовой информации не слишком-то охотно принимают назад журналистов, засветившихся в политике. Не желают упреков в односторонности, необъективности и всем таком. Но все же, Джордж, тебе придется поискать к ней подход. Может быть, не сразу в лоб, а осторожненько, исподволь. При хорошем раскладе эта леди сможет грести голоса лопатой.

Может, еще кого припомнишь? Мне больше никто в голову не приходит.

Джуди приметила, что обычно спокойное лицо Джорджа багровеет. Он выглядел ошеломленным.

— В общем, — продолжал Джо, — вспомнишь, так добавляй любое имя, которое мне, по-твоему, стоит принять во внимание. И, Джордж, постарайся, чтобы все было кратко. Я имею в виду не список, а информацию о моих возможных преемниках. Мне не требуется тягомотина вроде той диссертации насчет новых африканских стран, которую ты прислал мне из Стэнфорда, когда обращался с просьбой дать тебе работу в офисе моего избирательного округа. Но все действительно важные сведения должны быть собраны. Потрудись, парень, я на тебя рассчитываю.

Джо Брэдли никогда не был выдающимся физиономистом, а потому и сейчас истолковал выражение лица Джорджа совершенно неверно.

— А за себя не беспокойся. Кто бы ни занял в будущем мое место, я непременно порекомендую тебя своему преемнику. Дам наилучшие отзывы.

Джо встал и пошел налить себе еще чашечку кофе. Диди взглянула на Джорджа и увидела, что на его висках и шее набухли вены. Впервые за три года их совместной жизни непроницаемая маска, которую он носил, дала трещину.

Уже отойдя на некоторое расстояние, Джо обернулся:

— И вот еще что. Составь на будущее список возможных занятий и для меня. К какому делу можно пристроить человека, ничего не умеющего, но во всем разбирающегося и основательно обросшего связями. Главное, не забывай о теплых местечках в Советах Директоров разных компаний, чтобы иметь хороший заработок и особо не утруждаться.

Долго дожидаться реакции мужа Диди не пришлось. Едва они вернулись в Роуздэйл и вошли в свою квартиру — она даже не успела заглянуть в детскую — Джордж сдержанно обронил:

— Мне пора делать свой ход, Диди. — Внешне он уже полностью овладел собой. — Дальше так продолжаться не может. В субботу после обеда я хочу обсудить сложившееся положение с твоим отцом. Не исключено, что мне потребуется твоя помощь. Ты ведь меня поддержишь, Диди?

Она уже поняла значение всего услышанного в этот вечер. Тогда, в Каннах, Джордж сказал им неправду. Вовсе не Брэдли просил его о помощи, а он сам выпросил у него работу в избирательном офисе, прекрасно сознавая, что матерый политик вскоре отойдет от дел. Он вошел к Брэдли в доверие, выполнял все его поручения, стал для него необходимым и старался внушить ему, что у него не может быть лучшего преемника. Но Брэдли обманул его ожидания. Он обошелся с Джорджем как с человеком, не заслуживающим ни малейшего внимания. Даже того, чтобы отклонить его кандидатуру.

Унизил его.

Но нет, она никому не позволит унижать своего мужа. Не позволит обходиться с ним так, как позволила отцу обойтись с Тони. У Брэдли этот номер не пройдет. Разве она сама не работала на него бок о бок с мужем, помогая ему все это время? Конечно же, она поддержит Джорджа.

Но к тому времени, когда Диди собралась ответить, Джордж уже снял туфли, скинул спортивную куртку и удалился в спальню. Заданный вопрос был для него чисто риторическим.

Обед в Форест Хилл, семейном гнезде Айнов, поначалу проходил, как обычно. На одном конце стола Джордж беседовал с отцом Диди, а на другом она, сидя рядом со своей матерью, то ела сама, то пыталась накормить упрямо противившегося этому сына. На этом обеде ей слюнявчик был, пожалуй, нужнее, чем годовалому сынишке. Все ее платье было заляпано клейким пюре из гороха, моркови и размятой в кашицу курятины: все это летело прямиком в маму, когда Адам отчаянно брыкался и вырывался. Он крепко сжал челюсти, не позволяя просунуть ему в рот длинную серебряную ложечку. Упрямства малышу было не занимать.

Когда взрослые за столом покончили с цыпленком по-корнуэльски и суфле, Диди решила, что пришло время сдержать данное Джорджу обещание:

— Вера, — обратилась она к давней домоправительнице, — пожалуйста, покорми Адама за Диди. Мама, а ты присмотри за ними. С ним совсем нетрудно, просто он не очень аккуратно кушает. — С этими словами, какими многие матери готовы извинить любые изъяны в поведении своих чад, она, следом за отцом и Джорджем, удалилась в библиотеку.

Ее отец по-хозяйски расположился за роскошным, доставленным контрабандой столом, конфискованным у одного из таких же, как он, богачей, лишенного прав и состояния на Кубе Под властью Кастро. Огромный, богато орнаментированный, с инкрустацией ценными породами дерева и бронзовыми фантастическими фигурами, этот предмет мебели доминировал надо всем кабинетом. Джордж устроился напротив, на узкой софе с подушками. Диди плотно закрыла ореховые двери и села рядом с мужем.

— Я решил, что вам хотелось бы это знать, сэр, — начал Джордж. — Джо Брэдли говорил со мной о своем уходе из политики.

— Давно пора, — саркастически хмыкнул мистер Айн.

Но ее муж не позволил увести себя в сторону и продолжил:

— В связи с этим он поручил мне составить список его возможных преемников. Сам Джо назвал имена олдермена Марио Феллини, президента «Империал Ойл» Питера Леллье и телеведущей Джоан Лэндон.

— А что он сказал насчет тебя, Джордж?

— Я в этот список не попал.

— Не попал? — недоверчиво переспросил мистер Айн.

— А еще, — настойчиво продолжал Джордж, — он просил составить меня другой список — мест, куда он мог бы пристроиться, отойдя от политической деятельности. Велел найти ему «тепленькое местечко» — кажется, он так выразился, да, Диди? Особенно его интересуют должности в Советах Директоров крупных компаний. Кажется, Джо собирается не отойти от дел, а просто сменить род деятельности.

— Ну а чего ты ждешь от меня, Джордж?

— Ничего. Я просто подумал, что вы хотели бы быть в курсе дела. Помнится, в Каннах вы говорили, что уже построили в его округе торговый комплекс и собираетесь возводить еще один. Как я понимаю, вам небезразлично все, касающееся тех мест, где вы имеете деловые интересы.

— Совершенно верно. Ты поступил правильно, Джордж, это дело заслуживает моего внимания.

Джордж встал, собираясь откланяться. Отец Диди продолжал сидеть за столом: на его лице появилась довольная улыбка.

— Джордж, как думаешь, смог бы ты победить в этом округе? Если, конечно, будешь выдвинут.

— На сто процентов, сэр! — Джордж говорил с отцом Диди в той же манере, что и в Каннах. — Я знаю округ как свои пять пальцев. Все избирательные участки, все предприятия, всех мало-мальски влиятельных лидеров, даже расположение автобусных остановок. Последние три года все встречи с избирателями от имени Брэдли организовывал я, и я обеспечил ему приток голосов. В округе меня хорошо знают. Я могу победить, сэр. Чего я не могу, сэр, так это справиться с человеком типа Брэдли.

— Знаю я и таких людей, и самого Брэдли. Эти сукины дети считают себя крутыми, но любого из них не так уж трудно заставить плясать под свою дудку, нужно только знать, на чем сыграть. Этот округ не собственность Джо: здесь моя родина, и здесь я веду свой бизнес. Хм, предоставь все мне… Диди, ты не против того, чтобы твой муж стал членом парламента?

Джордж устремил на нее требовательный взгляд, но в этом не было нужды. Разве то, что лучше всего для ее мужа, не лучше всего и для нее самой?

— В этом наша жизнь, папочка, — не колеблясь, ответила она. Вопрос был решен, и ее отец поднялся с места.

— Обещать ничего не обещаю, — сказал он напоследок, — но на твоем месте я не стал бы составлять для Джо Брэдли список преемников. Как-то не хочется, чтобы умный человек тратил время впустую, тогда как у него полно более важных дел. Есть только одна кандидатура, которую Джо Брэдли сочтет достойной рассмотрения.

Мистер Айн покровительственно обнял зятя, и они вдвоем вышли из кабинета. Диди слышала, как отец что-то довольно мурлыкал себе под нос, а его вид напомнил ей картинку из детской книжки, которую она показывала Адаму: лис, забравшийся в курятник.

Самая влиятельная газета Торонто поместила отчет о выдвижении в округе Спадина кандидата от Либеральной партии, которому предстояло принять участие в еще не объявленных выборах. Нехватка более сенсационной информации заставила поместить в колонку редактора то, что в других обстоятельствах осталось бы новостью местного масштаба.

СМЕНА КАРАУЛА — ТАК ЛИ ЭТО?

Прошлым вечером либералы продемонстрировали свою сплоченность. Тысяча двести приверженцев партии стройными рядами явились в Харборд Колледж, дабы отдать дань ветерану движения и выбрать нового воителя для избирательного округа Спадина, остающегося бастионом либералов с тех пор, как обходительный Джо Брэдли захватил его шестнадцать лет назад.

Вопреки ожиданиям аналитиков, предрекавших ожесточенную схватку вокруг наследия Джо, его жезл перешел в новые руки безо всякой борьбы. Партийные активисты под твердым руководством самого Брэдли назвали только одно имя. Правда, анонимный источник в Ассоциации указывает, что кандидатура молодого Джорджа Тэлбота была навязана Брэдли, не испытывающему по этому поводу ни малейшего энтузиазма.

Что не совсем обычно, хотя порой уходящие политики поступали так и раньше, Джо Брэдли, победитель четырех избирательных кампаний, сам произнес речь о новоиспеченном кандидате. Мистер Брэдли охарактеризовал мистера Тэлбота как «блестящего и перспективного политика с передовым мышлением». Он назвал выдвижение мистера Тэлбота «знаком прихода в ряды либералов нового поколения — молодых, решительных и энергичных людей, которым предстоит составить костяк партии в восьмидесятые годы».

По существу прошлым вечером в избирательном округе Спадина прошли не выборы, а коронация, или, если можно так выразиться, «рукоположение» привлекательного, любезного, уравновешенного и при этом совершенно неопытного наследника.

В связи с этим анонимный эксперт предсказывает выдвижение консерваторами и новыми демократами сильных кандидатов, с тем чтобы положить конец двадцатилетнему засилью либералов в округе. Мы тоже сомневаемся в том, что Джо Брэдли сможет так уж легко передать свое место избранному им преемнику.

А на третьей странице деловой хроники того же еженедельника появилось сообщение, привлекшее к себе куда меньше внимания. В нем говорилось о назначении Джо Брэдли специальным консультантом «Айн Констракшнз» по связям с государственными органами. Он занял места в Советах Директоров трех компаний, причем все они являлись дочерними фирмами «Айн Констракшнз», хотя названы все три были так, чтобы никоим образом не наводить на мысль о какой-либо связи со строительной империей Айнов.

Выдвижение прошло удачно, однако молодому кандидату явно недоставало поддержки в широких кругах избирателей. Горстка предложивших все же ему помощь активистов состояла в основном из пожилых людей, к которым сам Джордж относился с осторожностью, считая их приверженцами партии в целом, а не определенного лидера, а потому, как сказал он отцу Диди, неспособными составить ядро организации, нацеленной на победу.

Прошло две недели, но и со стороны молодых либералов — тех самых, о безусловной поддержке которых Джордж говорил Айну с уверенностью, — не последовало никаких заявлений о присоединении к его кампании. Джордж объяснил тестю, что это итог неблагоприятных отзывов о нем в прессе.

Не сумев найти сторонников другим способом, молодой кандидат спелся с высокооплачиваемыми политическими наймитами. Его нередко видели в центре города, на стадионах, где проходили весенние состязания по хардболлу в обществе популярных спортсменов, а Джона Эмброза, известного специалиста по предвыборным технологиям, привлек на свою сторону очень простым способом: нанес ему личный визит и при обмене рукопожатиями вручил чек от «Айн Энтерпрайзиз».

Джон, в свою очередь, добился согласия «Рудольф Консалтс» принять Джорджа под свое крыло. Считалось, что большинство виднейших либеральных политиков страны обязаны своим успехом именно этой фирме, связанной с Либеральной партией и специализирующейся на политической рекламе. Совместными усилиями эти профессионалы разработали стратегию, направленную на убеждение избирателей в том, что никто не представит в парламенте их интересы лучше, чем Тэлбот. Они организовали публикации в его поддержку, сформировали его имидж, вплоть до внешнего облика, тщательно отрежиссировали все мероприятия, на которых ему надлежало присутствовать.

Единственное, о чем Джорджу вовсе не пришлось заботиться, так это о подборе казначея для своего предвыборного штаба. Отец Диди и его деловые партнеры сделали эту, обычно важнейшую при проведении выборов должность просто ненужной.

Месторасположение избирательного штаба было выбрано консультантом Эмброзом благодаря таким достоинствам, как широкое окно и проходящие рядом оживленные транспортные потоки. Помещение подобрали достаточно просторное, чтобы вместить всех наймитов, работавших на кандидата вместо обычных в подобных обстоятельствах волонтеров. Со своего застекленного командного пункта Эмброз приглядывал за каждым аспектом деятельности своей сплоченной организации.

Диди работала с 8 утра до 6 вечера в той части офиса, где собирались немногочисленные волонтеры. Джордж говорил, что жена кандидата должна всегда быть на виду, должна подавать пример добровольцам, поощряя их к еще большему рвению и усердию. Они должны чувствовать, что их труд ценят и их мнением дорожат. В этом, говорил Джордж, ее никто не заменит.

Диди сетовала, что целыми днями не может толком позаботиться об Адаме, не занимаясь при этом почти ничем, кроме благодарственных рукопожатий, но Джордж уверял, что она выступает в роли Гостеприимной Хозяйки, которую нельзя поручить даже лучшему профессионалу.

— А выдастся затишье в работе, — сказал он, так можешь заняться сбором просьб и пожеланий, выявлением жалоб по вопросам регистрации или просмотром телефонных номеров для использования в день выборов организатором голосования.

После шести Диди вместе с Джорджем обходила дома избирателей.

Несмотря ни на что, она не хотела оставлять Адама ни под присмотром детской медсестры, ни, тем более, какой-либо няни. Опыт общения с Элис заставлял ее брать сына с собой повсюду, хотя это доставляло неудобства и ему, и ей. Ее решимость не дать ему испытать одиночество, которое познала в детстве она, оставалась неколебимой. Если избирательная кампания требовала ее присутствия в штабе в течение полного рабочего дня, то же самое требовалось и от Адама. Она заходила в помещение комитета, загруженная всем, необходимым для малыша, только что вставшего на ножки: брала с собой детский манеж, высокий стульчик, складную коляску, переносную колыбельку, не говоря уж о множестве баночек детского питания и устройстве для их подогревания. Игровая площадка Адама находилась рядом с ее письменным столом.

— У нас тут, по-твоему что, детский сад? — услышала она как-то раздраженный вопрос Джона Эмброза, обращенный к ее мужу. — Мои ребята не договаривались работать в яслях.

В результате этого разговора Джордж попросил ее подыскать для Адама не столь заметное место, и скоро игровая площадка перекочевала за перегородку у задней стенки помещения, подальше от придирчивых взглядов и организаторов выборов, и любопытствующих избирателей. Но намного легче от этого не стало: теперь она оказалась в зависимости от тех, кто работал за перегородкой: исключительно из любезности они сообщали ей, что малыш проснулся и хочет поиграть или запачкался, и его надо переодеть. Имелись и другие трудности: не так-то просто было держать посуду ребенка, как впрочем и собственную, в стороне от разбросанных рядом с раковиной кофейных чашек и столовых ножей персонала. В тесном закутке, конечно же, не имелось условий ни для мытья, ни для приготовления еды. Но хуже всего было то, что несмотря на все просьбы Диди, которая даже установила в манеже сына написанный по трафарету плакатик, стоило ей отлучиться, как, вернувшись, она частенько обнаруживала Адама со ртом, набитым чем-то подозрительно походившим на крошки от пирожных или пиццы. Всего того, чем перекусывали всухомятку сами работники и чем многие доброхоты порывались угостить малыша.

Нередко, стоило Диди собраться покормить Адама, как ее отрывал от этого занятия нетерпеливый избиратель, желавший немедленно узнать о кандидате как можно больше, причем если уж не из его собственных уст, то из уст его супруги. В таких случаях Диди брала Адама на руки и выходила с ним: иногда это помогало отделаться от посетителей побыстрее.

Перед тем как она отправлялась с Джорджем на вечерний агитационный обход, Адама забирала Вера, которая отвозила мальчика домой и укладывала спать. При всех трудностях Диди гордилась тем, что почти не расстается с сыном. Самым важным для нее было именно это — пусть он знает, что его любят. Прогноз автора редакторской колонки оказался верным. Ни консерваторы, ни новые демократы не собрались упускать возможность вырвать избирательный округ Спадина из рук либералов. По расчетам их аналитиков шансы молодого, безвестного кандидата были весьма малы.

Однако специалисты «Рудольф Консалтс» тщательно формировали положительный политический имидж Джорджа, ухитряясь даже его недостатки представить достоинствами. Они признавали, что в то время как Кингсли имеет тридцатилетий политический опыт, Тэлбот никогда не занимал выборных должностей, но утверждали, что именно такой, не закосневший в политике человек, идеалист, обладающий при этом подлинно государственным мышлением, и нужен сейчас народу. Пригодилась и диссертация о новообразованных государствах Африки: с одной стороны, сама ее тема являлась свидетельством интереса кандидата к национальным проблемам и понимания им роли своей страны в глобальном контексте, а с другой — докторская степень, полученная в Стэнфорде, прямо противопоставлялась не слишком высокой образованности Кингсли и Мак Гругена, не имевших за плечами ничего, кроме школьных аттестатов да благих намерений.

Кингсли пользовался репутацией борца за права обездоленных, и в качестве мэра он претворял в жизнь специальную программу социальной помощи, однако его обыграли на его же поле, опубликовав фотографии Тэлбота в окружении иммигрантов, которым он помог воссоединиться с родственниками в Канаде, а также организовав выступления по радио группы пожилых избирателей, в интересах которых он обратился в Оттаву с петицией о назначении им пенсий по инвалидности. Все эти акции были инициированы и претворены в жизнь под эгидой Джо Брэдли, но теперь они недвусмысленно объявлялись личной заслугой Джорджа.

Уловив в приближении десятилетия молодежных приоритетов тенденцию к смене политических поколений, нанятые Джорджем специалисты ударили по самому уязвимому месту Кингсли, по его возрасту, приклеив к нему ярлык «человек прошлого». Ему противопоставлялся «человек будущего», наделенный, как писалось в предвыборных статьях и буклетах, «энергией и динамизмом, необходимыми для того, чтобы голос округа был услышан в Оттаве».

Оценив внешние данные Джорджа как одну из его самых выигрышных позиции, они обновили его облик. На смену излюбленным спортивным курткам, свободного покроя рубашкам пастельных тонов и мокасинам пришли накрахмаленные белые сорочки, серые, в тонкую полоску костюмы и черные туфли. Эта новая внешность в сочетании с его насыщенным, звучным голосом соответствовала именно тому образу, который они старались закрепить в общественном сознании.

Достоинства кандидата преподносились избирателям в листовках и буклетах, которые разносились по почтовым ящикам или раздавались прохожим в специально отобранных местах. Речи для него писали с учетом психологии аудитории.

Консультанты добивались того, чтобы в глазах жителей округа Джордж выглядел чрезвычайно способным и ответственным молодым человеком, руководствующимся самыми высокими побуждениями. Богатство в этот образ не вписывалось, а потому родство кандидата с Айнами тщательно скрывалось. Джон Эмброз настоял на том, чтобы Стэнли Айн не только не афишировал родственную связь с Джорджем, но вообще исключил возможность как-либо связать имя молодого политика с известной всем в округе фамилией строительных магнатов. Тестя убедили не только отказаться от официального участия в избирательной кампании зятя, но даже не появляться в его предвыборном штабе.

За три недели до выборов та самая газета, что откликнулась на выдвижение Джорджа, снова опубликовала материал об избирательном округе Спадина. Согласно проведенному ею выборочному опросу рейтинг кандидата Джорджа Тэлбота был удручающе низок. Обозреватель выражал уверенность в легкой победе кандидата от консерваторов Бенсона Кингсли, утверждая, что тот обойдет соперника на восемь процентов, разумеется, допуская обычную статистическую погрешность в два процента.

Команда Тэлбота, отнюдь не обескураженная этими данными, задействовала план, разработанный несколькими месяцами раньше в офисе «Рудольф Консалтс» на авеню Сент-Клер, и приуроченный к тому сроку, который Эмброз называл «двадцать один решающий день». Началась массированная атака на главного соперника, с использованием полного арсенала средств предвыборной борьбы.

Три раза в неделю специально нанятые курьеры разносили по домам избирателей округа самые свежие агитационные материалы. Особое место среди них принадлежало аудиокассете с записью речи под названием «Джордж Тэлбот о вашем будущем». О будущем молодой кандидат говорил с проникновенной искренностью, достигнутой в результате долгих репетиций под руководством опытных наставников. Кроме того, кассета содержала выдержки из выступлений его соперников, подобранные так, чтобы показать последних далеко не с лучшей стороны. В штабе поставили задачу доставить эту запись на дом каждому жителю округа, имеющему право голоса. Кроме того, активисты штаба и сам кандидат раздавали кассеты у станций метро и заводских проходных. Широко разрекламированный в средствах массовой информации открытый бар, содержавшийся якобы на добровольные пожертвования, собранные неким Комитетом Друзей Тэлбота, а в действительности — на деньги «Айн Энтерпрайзиз», помог в самые трудные дни привлечь к работе штаба свежие силы. Молодые люди приходили в штаб и включались в агитационную деятельность в расчете на бесплатные пиццу и пиво. Объезжая все избирательные участки Торонто, Пьер Элиот Трюдо сделал краткую остановку в штабе Тэлбота и пожелал ему успеха. Этот момент был запечатлен на пленке профессиональным фотографом, которого Эмброз приставил к Джорджу, дабы фиксировать наиболее яркие моменты его непосредственного общения с избирателями. В последнем выпуске агитационных материалов Тэлбота центральное место занимал снимок Джорджа в обществе премьер-министра с подписью: «Этого человека я хочу видеть в своем правительстве».

По мере приближения дня выборов машина Эмбро-за набирала обороты, а когда он настал, заработала на всю катушку, с тем чтобы обеспечить стопроцентную явку на участки всех его сторонников и в последний момент склонить на его сторону колеблющихся. Специально нанятые люди сидели на телефонах, обзванивая людей, которые, согласно ранее проведенным опросам, могли отдать голос за Тэлбота, хотя еще не определились окончательно. С восьми утра у дверей предвыборного штаба выстроилась вереница таксомоторов — пожилым или больным избирателям, высказавшим по телефону согласие проголосовать за Джорджа, предлагали бесплатно доставить их на избирательный участок и отвезти домой. В помещении штаба дожидались специально нанятые няни: их подвозили к домам молодых мам, чтобы, пока те проголосуют, они присмотрели за их малышами. Исследование, проведенное предварительно группой Эмброза, показало, что, будучи отцом маленького ребенка, Джордж может рассчитывать на симпатии молодых родителей, ведь и его, и их объединяет общая забота о будущем детей. Агитация в день выборов рядом с избирательными участками запрещалась законом, однако организаторы кампании Джорджа ловко обошли этот запрет. У дверей участков маячили люди в хлопковых футболках с нанесенными крупными ярко-красными буквами надписями «Голосуем за Тэлбота». Не проголосовавших к шести вечера навещала парочка ветеранов предыдущих компаний, проведенных Эмбро-зом. Людей всячески обхаживали и увещевали, призывая отложить обед и все-таки посетить участок для голосования.

Пьеру Элиоту Трюдо наступивший после дня выборов вечер принес новое подтверждение его популярности. Для Джорджа, вместе с тремя другими кандидатами от либералов, дожидавшегося подведения итогов в отеле на Парк-авеню, то был вечер тревожного ожидания. По мере объявления результатов по другим округам все больше народу собиралось к Тэболту: во-первых, судьба сто все еще оставалась неопределенной, а во-вторых, среди всех приверженцев партии прошел слух о том, что у него самое лучшее угощение. Люди энергично опустошали тарелки с копченой семгой, ростбифом и индейкой и поглощали огромное количество спиртного. Предварительные данные сообщались с избирательных участков по телефону и тут же писались на огромной, установленной на подиуме доске. После подсчета половины бюллютеней Кингсли опережал мужа Диди на шестьсот голосов.

В одиннадцать пятнадцать вечера стали поступать сообщения с центральных участков, тех самых, дома которых Джордж, по настоянию Эмброза, в последнее воскресенье обходил лично вместе с Диди и даже прихватив с собой Адама. Полученные цифры он, в отличие от предыдущих, не передал помощнику у доски, а вместо того поднялся на подиум сам, причем не один, а с женой и маленьким сыном. Для этого случая он сам подобрал жене наряд — непритязательный костюм из хлопковой ткани. Он настоял, чтобы эти решающие данные сообщала присутствующим она. Пятнадцать минут спустя, после подведения итогов на самых крупных участках, она вывела мелом на доске окончательный победный результат.

Держа одной рукой Адама, Джордж взял руку Диди и поднял ее в знак торжества. По этому сигналу взвились выпущенные воздушные шары, раздались гудки и свистки, захлопали пробки множества бутылок шампанского. Оркестр грянул: «И снова здесь счастливые деньки».

Не имело значения ни то, что Джордж Тэлбот победил с таким низким результатом, какого либералы не имели в округе Спадина уже сорок лет, ни то, что число сторонников соперничающих партий значительно возросло, ни даже то, что согласно статье в общенациональной газете, озаглавленной «Постскриптум к выборам», он затратил на избирательную кампанию втрое больше любого другого кандидата в стране. Обозреватель сообщал и о беззастенчивой скупке голосов — действии, которое вскоре после этих выборов было признано противозаконным. Однако, как всегда бывает, когда спадает выборная горячка, публика вскоре попросту забыла, кто именно из соискателей депутатских мандатов провел кампанию, попирая все общепринятые нормы.

Диди очень хотелось побывать на пышной церемонии Тронной Речи, которая должна была состояться в первый день заседания новоизбранного парламента и ознаменовать собой начало деятельности ее мужа в качестве депутата. Он пообещал, что оставит для нее полагавшийся ему как члену парламента гостевой билет на кухонном столике своей холостяцкой квартирки на Бронсон-авеню.

Джордж уговорил ее не переезжать в Оттаву и оставаться хранительницей их жилища в Роуздэйл. Он объяснил, что как новоиспеченный член палаты наверняка будет занят не только дни напролет, но и по вечерам, либо работая, либо встречаясь с коллегами, чтобы обзавестись необходимыми политику связями, так что ей предстоит стать «парламентской вдовой». Да она и сама считала, что будет чувствовать себя лучше, оставшись в родном городе, где живут ее родители и друзья. Тем более, что, по словам Джорджа, она и Адам смогут видеться с ним сколь угодно часто, поскольку авиаперелеты супругов членов парламента оплачиваются за счет государства.

Свой первый визит к мужу в Оттаву Диди, разумеется, собиралась нанести вместе с Адамом. Она гордилась тем, что со дня увольнения Элис никогда не оставляла Адама, какие бы неудобства это ни сулило. А в данном случае затруднений не ожидалось: жившая в Оттаве миссис Тэлбот, мать Джорджа, сказала, что с удовольствием посидит с внуком во время церемонии.

В теплый сырой вторник Диди собралась в дорогу. Намереваясь провести ночь в Оттаве, она уложила два чемодана. В один, небольшой, предназначенный для собственных вещей, уместились малиновый костюм, широкополая шляпа к нему в тон и кружевная блузка — наряд, который она рассчитывала надеть на церемонию в Сенате, а также зеленое вечернее платье и ночное белье. Вещи Адама — детскую одежду, обувку, пеленки, простынки и дополнительные прутья для взятой напрокат детской кроватки, бурого мишку и другие любимые игрушки, не поиграв с которыми, он не мог заснуть, и двухдневный запас детского питания — потребовали чемодана побольше. Пришлось захватить и сложенные ходунки. Забросив багаж в машину и пристегнув Адама ремнем к сиденью, Диди выехала на автостраду 401 и устремилась к аэропорту. Разгрузившись у обочины, она поставила автомобиль на парковочную площадку и, прихватив Адама, направилась прямиком к Стойке Срочного Вылета терминала 2. Все это Диди удалось провернуть так быстро, что она успела на более ранний рейс, чем тот, на который у нее был заказан билет. Правда, перелет, хоть и короткий, оказался нелегким. Кондиционер в салоне не работал, и стоило Адаму оказаться в самолете, как на лбу малыша выступила испарина и его пухленькие ручонки стали липкими от пота. Диди сняла с него белые ботиночки, носочки и легкую курточку, которую надела, рассчитывая на обычную для таких полетов прохладу. Однако мальчику все равно было душно, и на протяжении всего рейса он не переставал капризничать. По прибытии в Оттаву ей пришлось сделать три ходки, чтобы, не спуская с рук плачущего Адама, перенести свой багаж с конвейера к стоянке такси. Она сама предложила Джорджу не встречать их, полагая, что он слишком занят в парламенте. Добравшись до дома, Диди попросила водителя не выключать счетчик: ей хотелось отравиться к мужу, как только Адам будет устроен. Шофер занес на лестничную площадку чемоданы и ходунки; она следовала за ним, держа на руках сонного сынишку.

Из квартиры Диди позвонила миссис Тэлбот, бабушке Адама, и сообщила, что они прилетели раньше, чем собирались. Потом она собрала кроватку, разложила матрац, застелила простынки, положила внутрь игрушки и поместила Адама за надежное решетчатое ограждение. Торопливо переодевшись в свой парадный костюм, Диди направилась на кухню за обещанным билетом. Но ни на столике, ни в каком-либо другом месте его не оказалось. Диди принялась звонить в парламентский офис Джорджа, но тот еще не успел нанять постоянного личного секретаря, а временно исполнявшая эти обязанности женщина понятия не имела ни о билете, ни о том, где сейчас находится сам Джордж. Зато она сообщила, что как раз сейчас идет распределение последних оставшихся мест.

Диди достала из чемодана голубой матросский костюмчик Адама и надела его на лежавшего в кроватке, слишком уставшего с дороги, чтобы протестовать, сына. Дожидаться миссис Тэлбот было уже некогда: потеряв время, она рисковала вовсе не попасть на церемонию. Стоило ли лететь, сломя голову, в Оттаву, чтобы ничего не увидеть. И вообще, разве не славно будет, если когда-нибудь Адам сможет сказать, что вместе с отцом присутствовал на его первой Тронной Речи. Да и Джордж наверняка обрадуется, узнав, что его сын рядом с ним.

Подхватив на руки спящего Адама, она торопливо спустилась вниз и села в дожидавшееся такси.

К тому времени, когда она добралась до здания парламента, распределение оставшихся мест уже практически закончилось, но ей все же удалось получить допуск на Северную Галерею позади какого-то опоздавшего журналиста. Прикрывая Адама от взглядов не слишком-то бдительных охранников, Диди поднялась по задней лестнице и как раз к началу церемонии скользнула на свободное место в пятом, последнем ряду. Устроившись, она тут же привела в порядок свой костюм и поправила шляпку. Ее наряд ярким цветным пятном выделялся на фоне унылых, темных одеяний политиков и чиновников. За церемонией следили установленные по углам палаты телевизионные камеры, и она надеялась попасть в кадр.

Адама Диди пристроила на коленях, чтобы он мог получше разглядеть процессию. За церемониймейстером с Черным Жезлом, облаченным в длинный, по икры, ритуальный черный камзол, следовали вооруженный сержант, спикер палаты, парламентские клерки в официальных черных мантиях и наконец члены парламента, среди которых был и Джордж. Как только шествие закончилось, генерал-губернатор Жюль Леже начал Тронную Речь, текст которой содержал утвержденный правительством план предстоящей парламентской сессии. К сожалению, сидевшая в заднем ряду третьего балкона, практически над тем местом, где выступал генерал-губернатор, Диди лишь с большим трудом могла разглядеть представителя Ее Величества. Она чувствовала себя отстраненной от всего, происходившего внизу, а тут еще до ее слуха донеслось перешептывание соседей: кто-то сообщил, что выступление продлится от сорока до пятидесяти минут. Речь только-только началась, а Диди уже трудно было сосредоточиться. После суматошного дня, в душной, спертой атмосфере галереи, монотонный бубнеж действовал усыпляюще. Она закрыла глаза, пребывая в уверенности, что никто этого не заметит.

Адам уже заснул. Прижавшись к матери, он удовлетворенно посапывал, что усугубило ее и без того сонливое состояние. Тело Диди обмякло, шляпка сползла на лицо. Если она и не спала, как ее сын, то пребывала в полудреме.

Одиннадцатичасовые новости, транслировавшиеся на всю страну от побережья до побережья, само собой содержали репортаж о церемонии Тронной Речи, завершившийся выразительным кадром: задремавшая женщина в красном костюме и широкополой шляпке со столь же безмятежно спящим на ее коленях ребенком.

— По всей видимости, — прокомментировал показанное парламентский корреспондент из Оттавы, — программа, предложенная возглавляемым Трюдо большинством, вдохновляет отнюдь не всех. Даже среди тех, кто к этому большинству близок. Все мы являемся свидетелями того, как первые же слова правительственной программы погрузили в глубокий сон жену и ребенка одного из депутатов.

В данном случае средства массовой информации проявили нехарактерную для них снисходительность и не стали уточнять, о каком именно депутате идет речь.

Глава 14

После избрания Джорджа жизнь Диди расщепилась на два разительно различающихся потока — тоскливые, одинокие уикэнды без Джорджа, когда связующим мостом между супругами служили ночные телефонные звонки и хлопотливые, плотно насыщенные дни, когда он приезжал на выходные в свой округ и начиналась сплошная круговерть свадеб, крестин, банкетов и перерезывания ленточек на всевозможных презентациях. Правда, традиция семейных обедов у Айнов сохранялась нерушимо, но при всем этом и Диди, и Адаму остро недоставало подлинной теплоты и близости со стороны мужа и отца.

Во вторник, в тот день, когда исполнился год пребыванию Джорджа в парламенте, она родила второго сына. Муж не приехал к ней из Оттавы, хотя перед тем как отправиться в клинику, она сообщила об этом в его офис. В тот день Джордж произносил в палате свою третью речь, которой, как сказал он, позвонив Диди уже после родов, сопутствовал ошеломляющий успех. Объяснив, что вырваться раньше у него не было ни малейшей возможности, Джордж пообещал, что навестит ее и новорожденного сына в пятницу вечером: вылетит в Торонто первым же рейсом, как только палата разойдется на выходные.

На сей раз Диди не стала раздавать цветы. По большей части они были присланы избирателями или знакомыми политиками, и она чувствовала, что заслуживает эти знаки внимания.

Спустя два месяца после рождения Майкла Диди сменила их старую квартиру на дом в том же районе. Не слишком рассчитывая теперь на помощь мужа, она решила, что лучше переехать до наступления зимы, и не стала дожидаться, пока парламент распустят на Рождественские каникулы. Новое жилище представляло собой особняк с пятью спальнями, центральным холлом и анфиладой комнат, как будто специально предназначенный для семьи, где будут подрастать мальчишки: многочисленные укромные уголки и уединенные закутки представляли собой великолепно организованное пространство для игр, предоставлявшее детишкам возможность прятаться так, что взрослым было бы не просто их найти. С третьего этажа по потайной лестнице можно было попасть на крышу.

— Прекрасный пример хорошо продуманной планировки двадцатых годов, — сказала Диди Адаму, когда они проводили совместное исследование нового дома.

Убранством и обстановкой особняка Диди занималась сама, почти не прибегая к помощи мужа. Столь же ограниченным было его участие и во всех остальных семейных делах. Сам он объяснял это чрезвычайной занятостью и невозможностью оторваться от работы. То ли для того, чтобы наглядно продемонстрировать приверженность политике лидера своей партии, направленной на сосуществование различных культур, то ли принимая во внимание многонациональный состав населения собственного округа, Джордж усиленно занялся изучением языков. Он брал уроки итальянского, рассчитывая на будущих выборах по выражению Эмброза «прийтись по вкусу» соответствующей части электората. Обратив внимание на то, что в центре города стали селиться иммигранты с Азорских островов, Джордж стал учиться разговорному португальскому. Каждое утро, под руководством учителя, нанятого за государственный счет, он в течение часа совершенствовал свой французский, поставив целью овладеть этим языком как родным.

— Это пригодится на тот случай, если я вдруг понадоблюсь премьер-министру, — говорил он, и Диди прекрасно понимала, что за этой фразой скрывалась его мечта о следующем этапе карьеры — портфеле в кабинете министров. Следующие выборы обещали пройти для него гораздо легче. По-видимому, консерваторы смирились с потерей округа Спадина и окончательно уступили его либералам: самых сильных кандидатов они выдвигали в других местах и туда же направляли основные средства. Компания «Айн Констракшнз» снова оказала избирательной кампании Тэлбота финансовую поддержку, однако на сей раз предвыборный фонд Джорджа пополнялся и из традиционных корпоративных источников либеральной партии. Результаты опроса института Гэллопа, опубликованные накануне выборов, показали, что в национальном масштабе консерваторы и либералы пользовались примерно равной поддержкой населения: и те, и другие набирали по 37,5 процента голосов. Но Джордж последние пять лет работал не покладая рук, всеми силами стремясь расширить круг своих сторонников. Он бегло говорил на родных языках большинства избирателей своего округа — английском, итальянском и португальском, и это не осталось незамеченным. Представители национальных меньшинств поддержали его, и их голоса помогли ему одержать убедительную победу. Между тем в общенациональном масштабе верх взяли консерваторы. «Виннепег Фри Пресс» сообщила, что хотя они и не смогли обеспечить себе квалифицированное большинство в 142 места, получив только 136, представительство либералов в парламенте уменьшилось до 114. Премьер-министр Трюдо признал поражение своей партии и после оглашения результатов выборов передал бразды правления лидеру консерваторов Джо Кларку.

На фоне общего ослабления позиций либералов победа Джорджа выглядела особенно впечатляющей. Он не только сохранил мандат, но и существенно упрочил свое положение, набрав значительно больше голосов, чем на прошлых выборах. Теперь, когда его партия находилась в оппозиции и составляла в парламенте меньшинство, внутрипартийный политический вес каждого депутата заметно возрос, что позволило Джорджу добиться давно желаемого: привлечь к себе внимание партийной верхушки. Когда Джордж явился домой на первые выходные после того как новоизбранный парламент начал работу, Диди сразу приметила, что он не в силах скрыть радостное возбуждение. Муж торопливо увлек ее в спальню, с заговорщическим видом прикрыл дверь и выпалил:

— Меня заметили! — Он выдержал паузу, а потом продолжил, сопровождая слова энергичными жестами правой руки, как делал всегда, когда выступал без бумажки. — Диди, меня пригласил на ланч весьма высокопоставленный сенатор. Из тех, которые делают погоду… Так вот, он меня сам пригласил. Мы сидели за угловым столиком в «Четырех Временах Года». Представляешь, этот столик в ресторане зарезервирован для него постоянно… — Рассказывая, Джордж возбужденно мерил шагами спальню. — Он сказал, что они давно ко мне приглядывались, следили за тем, как я выстраивал свою кампанию, как собирал голоса. И представляешь — так напрямик и заявил! — что хочет видеть меня среди тех, с кем будет реорганизовывать партию. Этот сенатор знает обо мне гораздо больше, чем я думал. На него и вправду произвело впечатление то, как я обработал свой округ. Он говорил, что выбрал бы ту же тактику, окажись на моем месте и будь у него надобность заручиться голосами иммигрантов. По его мнению, проведение правильной политики в отношении национальных меньшинств может принести партии от тридцати до пятидесяти дополнительных мест. И, — самого-то главного я и не сказал: меня определенно назначат в теневой кабинет! — Он сел на обитую ситцем двухместную софу, усадил ее рядом и взял за руки: — Ну, что ты об этом думаешь? — Диди ощущала охватившее Джорджа воодушевление: оно слышалось в его голосе, сквозило во всем его облике. Ей было приятно оттого, что он счел необходимым поделиться с ней своей удачей, но поздравить его, сказать, что она за него рада, не успела. — Это наш шанс, Диди, — продолжил Джордж. — Правительство Кларка не продержится полный срок. Новые демократы сковырнут его, как только пожелают. А Трюдо сейчас нуждается в каждом, кто сумел собрать голоса. Его люди будут присматриваться к парламентариям: сейчас удобный случай проверить, кто по-настоящему верен партии и готов на все ради ее возвращения к власти. Сенатор мне столько всего понарассказал… Когда Кларк уйдет, Трюдо вознаградит тех, чья преданность прошла испытание междуцарствием. Диди, я намерен стать одним из этих людей. — Он отпустил ее руки, встал, подошел к выходившему на лощину окну и, не оборачиваясь к ней, завершил свою мысль: — Диди, сенатор упирал на то, что я человек из хорошей семьи и у меня замечательная жена… Судя по всему, он наслышан о тебе и обо всем том, что ты делала во время обеих избирательных кампаний.

— Ну, а что ты хочешь, чтобы я сделала сейчас? — спросила Диди, поняв наконец, что весь этот доверительный тон был вызван единственно тем, что он нуждался в ее содействии. Ей следовало бы лучше знать собственного мужа.

— Я хочу, чтобы ты почаще приезжала в Оттаву.

— Зачем, Джордж?

— Чтобы быть рядом со мной. Мы станем бывать вместе на всех партийных мероприятиях, как во времена Джо Брэдли. Будем вместе работать в офисе. Тебе не помешает познакомиться поближе с женами других депутатов. И с прессой. А еще включиться в работу над социальной программой, которую собирается инициировать штаб-квартира. Расширять социальную базу, побуждать женщин приобщаться к партийной работе… Ну, что скажешь?

Диди лишилась дара речи.

— Я понимаю, что тебе не хочется расставаться с мальчиками, но не беспокойся. Мы обязательно что-нибудь придумаем, — Джордж вернулся к софе, на которой она продолжала сидеть, обнял ее за плечи и с нажимом добавил — Диди, мне необходимо, чтобы Трюдо обратил на меня внимание. И он, и те ребята, которые сейчас его окружают. Сейчас они следят за тем, как справляется с делами каждый из депутатов, и мне необходимо быть на виду. — Рука его непроизвольно двинулась, чтобы отбросить волосы со лба, хотя в этом давно не было надобности. Укладка не позволяла челке падать на лицо. Выборы закончились, но их уроки Джордж усвоил хорошо. И свою речь закончил словами, которые могли обезоружить жену как никакие другие: — Диди, только ты одна можешь мне помочь.

Услышанное польстило ей, даже восхитило ее. Уже довольно давно она чувствовала себя выброшенной из жизни Джорджа, одинокой и ненужной. Ей остро недоставало его внимания, недоставало ощущения собственной значимости. Сейчас она снова почувствовала себя нужной: пусть ради карьеры, но он действительно нуждался в ней. Плохо представляя себе, как ей удастся со всем справиться, Диди все же решила, что будет летать в Оттаву так часто, как ему потребуется. Они снова составят одну команду и будут работать в столице с той же отдачей, как и в избирательном округе Спадина. Она не подводила его раньше, не подведет и теперь. Он может положиться на нее, как всегда.

Когда палата возобновила свою работу после летних каникул, Джордж установил для Диди такой график, который требовал, чтобы она присутствовала в столице как минимум три дня в неделю. Адам в то время перешел во второй класс, Майкл посещал младшую группу детского сада, и Диди посчитала неразумным нарушать их сложившийся распорядок. Преодолев свое неприятие самой этой идеи, она все-таки решила нанять женщину, которая могла стать домработницей и няней. Джордж усмотрел в этом дополнительную возможность продемонстрировать свою приверженность интересам национальных меньшинств, и настоял на том, чтобы она наняла недавно прибывшую иммигрантку. Языковый барьер он считал препятствием несущественным: многие сотрудники его избирательного штаба, как и он сам, владели языками наиболее многочисленных этнических групп иммигрантов. Уступив его настояниям, Диди наняла Марию, покладистую и улыбчивую молодую итальянку. Девушка отличалась добродушием и прекрасно умела вести домашнее хозяйство, однако практически не говорила по-английски. Это не могло не беспокоить Диди, попросту не знавшую, что делать с постоянной неудовлетворенностью говорливого семилет-иего Адама и, в несколько меньшей степени, его младшего братишки. Адам порывался говорить с Марией, но его бесчисленные «почему» оставались без ответа, а потребность в разговоре была столь сильна, что успокоить его не могли и самые ласковые объятия. Мальчик пускался в крик, бросал свои игрушки, а потом, уразумев, что гнев бесполезен, уходил в себя, делаясь унылым и вялым.

Мария проработала у нее уже почти месяц, прежде чем Диди по-настоящему осознала, насколько тяжело воспринимает сложившуюся ситуацию ее старший сын. В конце октября она прилетела из Оттавы более ранним рейсом и оказалась дома на час раньше, чем возвращалась обычно из таких поездок. Майкл и Мария находились на кухне: девушка чистила овощи, мальчонка с довольным видом мурлыкал что-то себе под нос. Когда она спросила Марию: — Где Адам? — та проводила ее на верхний этаж. Диди позвала сына, но ответа не последовало. Хотя времени было всего полпятого, в помещении царил осенний сумрак. Диди принялась обыскивать многочисленные закутки мансарды и в конце концов нашла Адама, уткнувшегося лицом в стенку за сложенными стопкой старыми корзинами. Увидев мать, он выскочил из своего укрытия, прижался к ней и ни в какую не хотел ее отпускать. В результате ей пришлось спуститься вниз, держа его в объятиях. Она связалась по телефону с избирательным участком Джорджа, попросила помочь ей с переводом, поговорила с Марией и с сыном и лишь после этого увидела проблему во всей ее полноте. Однако был уже конец октября, в Оттаве вовсю бурлила общественная жизнь, и Диди никак не могла позволить себе роскошь оставаться в Роуздэйл и заниматься решением домашних проблем. Тем паче, что у нее никак не могло быть уверенности в том, что любая другая экономка не создаст еще большие затруднения. Предпочтя иметь дело с уже знакомыми сложностями, а не создавать новые, она оставила все, как есть, и попыталась втолковать Адаму, что неразговорчивость Марии проистекает от незнания языка, а вовсе не от нежелания общаться с ним. Правда, ее увещевания сына не убедили, тем паче, что в присутствии отца Мария вдруг обретала способность все понимать.

Для Диди все дни недели были плотно расписаны. Обычно, дождавшись возвращения Марии после предоставлявшихся той выходных, она, уже одетая для приема, вылетала дневным рейсом в Оттаву, успевала заскочить в квартиру на Бронсон-авеню и забросить гуда багаж и, встретившись с Джорджем, подключалась к его напряженному деловому графику.

Теперь Диди была загружена не только по вечерам, но и в дневные часы. С середины сентября она участвовала в официальных партийных совещаниях в качестве помощницы мужа. Как и предвидел Джордж, ее чутье и творческий подход к общению не остались незамеченными. Чего стоили хотя бы одни написанные ее каллиграфическим почерком приглашения: многие партийные функционеры сохраняли их на память о мероприятиях, организованных с участием Диди Тэлбот.

В окружении Трюдо отметили ее способности и предложили ей, вместе с организационным комитетом, состоявшим из немногих избранных депутатских жен, взять на себя хлопоты по устроению 13 декабря Рождественского приема. Изо всех поручений, которые получала Диди, это, бесспорно, являлось самым престижным. Она дотошно продумала каждую деталь предстоящего вечера, постоянно сверяясь с мнением лиц, приближенных к лидеру партии. Ей было о чем подумать, например, оставить традиционно игравший на праздничных партийных сборищах оркестр или пригласить заодно и модную группу? Это могло понравиться молодым гостям, но не будут ли задеты чувства представителей старшего поколения? Предпочесть обычные закуски, чтобы их, как всегда, разносили на серебряных подносах одетые в смокинги официанты, или заказать суши и вместо подносов использовать столики на колесиках, которые выкатят к гостям облаченные в кимоно японцы. Так, конечно, оригинальнее, но не будет ли это сочтено вульгарным новомодным излишеством, не подходящим для встречи политических деятелей? Рассадить всех по заранее отведенным местам или, оставив это только для главного стола, предоставить прочим возможность садиться где и с кем им заблагорассудится? Значение имело все, от внешнего вида пригласительных билетов до внутреннего убранства банкетного зала, и подготовка к празднику занимала все ее время. В среду, 25 ноября, за три недели до задуманного Рождественского приема размеренный уклад жизни Оттавы был нарушен нежданным известием об уходе Трюдо.

«Пьер Элиот Трюдо, являвшийся ведущим политиком Канады более десятилетия, объявил о своем отказе от лидерства, чем поверг в изумление не только рядовых соратников по партии, но и ближайших своих советников, — писала газета „Глоуб энд Мэйл“. — Он намерен обратиться к национальному исполнительному комитету либералов с просьбой созвать на этой неделе съезд для выборов нового лидера». В газетной передовице подчеркивалось, что отставка Трюдо усугубит и без того не блестящее положение либералов, поскольку в партии нет человека достаточно влиятельного и авторитетного, чтобы стать ему полноценной заменой.

«Что можно сказать о политическом здоровье партии, вынужденной перейти в оппозицию после того как она на протяжении шестнадцати лет формировала правительство, партии, имеющей в парламенте всего трех представителей от округов западнее Онтарио, не занимающей господствующего положения ни в одной из десяти провинций и не имеющей подлинных лидеров, способных ее возглавить? — риторически вопрошал обозреватель, и заключал: — Неожиданный уход Трюдо, не подготовившего себе преемника, поставил его соратников в сложное положение: едва ли кто-либо из либералов успеет в оставшееся до следующих выборов время обозначить себя в качестве политической фигуры общенационального масштаба…»

Стратеги консервативной партии сочли этот трудный для их извечных соперников момент весьма подходящим для того, чтобы впервые за шестнадцать лет провести через парламент свой бюджет: по их расчетам к этому времени либералы еще не смогут определиться с преемником Трюдо, а значит едва ли воспользуются обсуждением бюджета, чтобы предпринять попытку отправить правительство в отставку. Для них не имеет смысла настаивать на проведении всеобщих парламентских выборов до того, как съезд их собственной партии изберет наконец руководителя. Во вторник, 11 декабря, Джон Кросби, чудаковатый представитель Ньюфаундленда, ставший в консервативном правительстве министром финансов, появился в Палате Общин в лабрадорских муклуках — мягких эскимосских сапожках из тюленьей кожи. Традиция предписывала надевать новую обувь при внесении бюджета, и он действительно предложил парламенту рассмотреть и принять финансовый документ, который многие считали драконовским и призывавшим к затягиванию поясов.

Тем временем до приема оставались считанные дни, и Диди радовалась тому, что в этот период ей меньше, чем обычно, приходилось отвлекаться на официальные мероприятия. Джордж, как и другие депутаты от оппозиции, был занят в палате, где готовился к ожесточенным дебатам, какие обычно следуют за каждой существенной инициативой правительства. А она готовилась к празднику, пребывая в уверенности, что организация этого вечера принесет успех как ей, так и Джорджу. Благодаря ей он окажется на виду, о чем мечтал еще восемь месяцев назад. И, что еще важнее, получит возможность непосредственного общения с лидером. Как организатору мероприятия Диди была предоставлена честь сидеть вместе с супругом за главным столом и, распределяя места за этим столом, она не преминула разложить карточки с именами так, чтобы ее муж оказался рядом с Трюдо. Джордж всегда утверждал, что ему достаточно пяти минут, чтобы произвести благоприятное впечатление на кого угодно. Ну что ж, в этот раз на то, чтобы дать бывшему премьеру понять, какую колоссальную работу проделали он и его супруга за время пребывания партии в оппозиции и убедить его в своей личной преданности, в распоряжении Джорджа будет время, отведенное на обед из пяти блюд. Заручиться расположением Трюдо, чей авторитет в партии был по-прежнему высок, стремились все честолюбивые парламентарии. Кто как не Трюдо может порекомендовать своему преемнику включить Джорджа в следующее правительство либералов? Вне всякого сомнения, предстоящий прием обещал предоставить Джорджу исключительную возможность. Как, впрочем, обещал стать звездным часом и самой Диди. Жены подавляющего большинства депутатов съехались в Оттаву для участия в этом престижном мероприятии, и теперь им, так же, как их супругам и журналистам, ведущим разделы светской хроники, предстояло узнать, кто умеет принимать гостей лучше всех. После 13 декабря все признают за ней исключительные достоинства и будут ценить ее саму по себе, а не только как жену Джорджа Тэлбота. Специально для этого приема, на подготовку которого у нее ушло целых три месяца, Диди приобрела вечернее платье из желтого шифона с расшитым бисером лифом. Она надеялась, что элегантность ее наряда удостоится столь же высокой оценки, как и устроенное ею празднество. В назначенный день в одиннадцать утра Диди произвела полную проверку готовности помещения. Кроме того, она связалась по телефону с личными секретарями всех депутатов, сенаторов и видных функционеров либеральной партии, еще раз напомнив о сегодняшнем мероприятии, и получила заверения, что все будут вовремя. В три часа дня Диди передала эту информацию руководителю аппарата Трюдо, который подтвердил, что все идет по графику и его лидер партии должен появиться на банкете в девять часов. Голосование по вопросу об отклонении внесенного во вторник бюджета было назначено на пять-тридцать, и таким образом предполагалось, что заседание палаты закроется, как всегда, ровно в шесть. Диди едва успела закончить эти дела вовремя, чтобы позвонить домой к возвращению Адама из школы.

— А у нас тут дедушка, — с воодушевлением сообщил ей сынишка. — Можно я пойду с ним поиграю?

— Конечно, милый. — Ее отец навещал внуков всякий раз, когда бывал в городе, и мальчики всегда радовались его посещениям. — Дедушка просил передать, что желает тебе удачи, — сказал Адам перед тем как повесить трубку.

В четыре-тридцать Диди взяла такси и поехала на квартиру. В машине работало радио: комментатор предсказывал полную неудачу попытке провалить бюджет на том основании, что на заседании палаты будет присутствовать лишь горстка либералов: «Большая часть Оппозиции Ее Величества займется куда более приятным делом, а именно подготовкой к традиционному Рождественскому приему», — говорил он, и это не могло не польстить ее самолюбию. Она договорилась с Джорджем, что он приедет на Бронсон в восемь-пятнадцать, но когда в назначенный час муж так и не появился, Диди взяла такси и отправилась проследить за последними приготовлениями к приему. Они практически завершились: японские кулинары уже раскладывали суши, музыканты опробовали звукоусиливающую аппаратуру. Оставалось только дождаться прибытия гостей. Но к девяти-тридцати так никто и не появился. Официанты и музыканты нетерпеливо поглядывали на часы. Метрдотель допытывался у Диди, что делать дальше. «Еще немного — и индейка перестоит, — объяснял он, — к тому же повара и кухонные рабочие хотят поскорее закончить дела и уйти домой. Официанты, если она будет настаивать, задержатся на столько времени, сколько потребуется, но их сверхурочную работу, в соответствии с заключенным с профсоюзом тарифным соглашением, придется оплатить по повышенной ставке». Только в половине одиннадцатого Диди услышала новости. Намеченное на пять-тридцать голосование не состоялось. По единодушному согласию всех фракций заседание парламента было продлено до десяти вечера: за это время парламентские подгонялы намеревались собрать в палату для голосования максимально возможное число депутатов от своих партий. В девять-тридцать наскоро сколоченная коалиция либералов и новых демократов большинством всего в шесть голосов — 139 против 133 — опрокинула консервативное правительство Кларка. Премьер-министр встал и угрюмо обратился к парламенту, объявив, что завтра же рано поутру встретится с генерал-губернатором, доложит об отставке правительства и предложит Его Превосходительству назначить всеобщие выборы. Это прозвучавшее в десять часов двадцать минут вечера заявление фактически дало старт новой избирательной кампании. Все эти события стали известными в изложении парламентского корреспондента «Оттава Ситизен», который прибыл на место проведения Рождественского приема в надежде взять интервью у первого же влиятельного члена либеральной партии, который туда прибудет. Но гуда не прибыл ни один не только из авторитетных лидеров, но даже из парламентского охвостья. В бальном зале не состоялось никакого празднования: ни по случаю Рождества, ни по поводу блистательно организованного правительственного переворота. Ведущие руководители либеральной партии прямо из палаты отправились на ночное заседание и сумели убедить Трюдо дезавуировать заявление об отставке и возглавить либералов на ставших теперь неизбежными выборах. Члены теневого кабинета собрались за закрытыми дверями, дабы определить стратегию избирательной кампании. Рядовые депутаты — заднескамеечники оставались в совещательных комнатах, радуясь падению оказавшегося недолговечным кабинета тори и дожидаясь указаний со стороны партийного руководства. Той ночью в офисах на Хилл-авеню долго не гас свет. Многие импровизированные совещания завершились лишь на рассвете, когда первые лучи восходящего солнца призвали политиков на избирательные участки, чтобы те вновь вступили в нелегкую борьбу за власть. В десять-тридцать пять вечера Диди запихнула в себя холодную индейку и заела ее сладким пирогом, сидя на месте, предназначавшемся, как было каллиграфическим почерком выведено на специальной карточке, для «достопочтенного Пьера Элиота Трюдо». Прием так и не состоялся.

На прошедших 18 февраля выборах партия Пьера Элиота Трюдо одержала убедительную победу, а Джордж прошел в парламент уже на третий срок. Вскоре последовал телефонный звонок от Трюдо, который предложил ему занять должность государственного секретаря по международным отношениям в департаменте, занимающемся укреплением связей со странами третьего мира. Политические обозреватели не преминули отметить, что этим постом Тэлбот был обязан как собственному политическому здравомыслию, так и общественной активности своей жены. Отец Диди снова принял участие в финансировании избирательной кампании Джорджа, хотя, по словам руководителя предвыборного штаба, на сей раз нужды в этом не имелось — предвыборный фонд Тэлбота был полон. Впрочем, Джордж отнюдь не был склонен отвергать помощь Айна. Он принимал ее с благодарностью, и глава «Айн Констракшнз» пользовался всеми преимуществами, вытекающими из не оформленной даже словесно, но тем не менее нерушимо соблюдавшейся сделки, заключенной между ним и Джорджем несколько лет назад в его кабинете в присутствии Диди. Так, например, для решения какого-либо вопроса Айну не приходилось записываться на прием к соответствующему чиновнику за три недели: ему всегда обеспечивали встречу с нужным человеком в течение двадцати четырех часов, причем в удобное для него время. Никому не хотелось ссориться с родственником Джорджа Тэлбота, ставшего заметной политической фигурой. Способности и энергию Мужа Диди признавали все, а люди проницательные отмечали также его примечательное политическое чутье.

Джордж позаботился о том, чтобы его тесть стал постоянным участником встреч ведущих политиков и бизнесменов, которые регулярно освещались в специальных репортажах «Глоуб энд Мэйл». Эти люди обладали не меньшим богатством, чем Стэнли Айн, но занимали более высокое положение, и до недавних пор их круг оставался для него недоступным. Теперь отец Диди вступил в это элитарное сообщество, члены которого называли друга по именам, и в глазах многих приобрел репутацию не просто удачливого дельца, а человека «со связями». Джордж отплатил ему за поддержку в той валюте, которую Айн ценил больше всего: помог обрести респектабельность и войти в высшее общество, иными словами, получить то, к чему он стремился и что не могли дать ему одни лишь деньги.

С получением Джорджем должности в кабинете участие Диди в его общественной жизни закончилось. Он перешел важный карьерный рубеж, выражаясь его собственными словами — «политический Рубикон», а жену оставил на другой стороне. Теперь Джордж заявлял, что ей больше нет Необходимости прилетать ради него в Оттаву и жертвовать временем, которое можно провести с сыновьями, ведь все последнее время им так ее недоставало. Ему не хотелось и впредь отягощать ее частыми перелетами и присутствием на скучных официальных мероприятиях, тем паче, что у него появилась помощница, на которую были возложены все эти обязанности. «Она делает при мне то же самое, что я делал при Брэдли, — самодовольно пояснил Джордж, — только совершенно официально».

Скоро Диди привыкла к тому, что по пятницам муж нередко сообщал ей по телефону о срочной вечерней встрече с каким-нибудь министром или высшим чиновником, из-за которой он, к сожалению, не сможет попасть домой до следующего утра. Ко множеству дел, постоянно удерживавших Джорджа в Оттаве, добавлялись и продолжительные поездки в страны третьего мира, главным образом — африканские.

— А почему бы мне не составить тебе компанию? — осмелилась спросить Диди за шесть недель до поездки в Кению.

— У нас слишком напряженный график, — возразил он, — мы будем каждый день переезжать из города в город.

— Я не против.

— Но подумай сама: только распаковала вещи и уже снова упаковываться. Ночные перелеты, непривычный климат. Через несколько дней это покажется тебе кошмаром.

— Чепуха.

— Хм… Но надеюсь, ты понимаешь, что мы не станем останавливаться в отелях высшего разряда. Министерство настаивает на простоте и скромности, полагая, что это будет способствовать укреплению нашего демократического имиджа.

— Не беспокойся, для меня это не проблема.

— Тогда договорились. Я скажу помощнице, что ты едешь со мной. Кения — чудесная страна, тебе будет, чем себя занять.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, я-то туда еду по делам, и должен буду отчитаться о проделанной работе. У меня не будет возможности уделять тебе много времени.

— Но какое-то время мы сможем бывать вместе?

— Само собой. В самолетах, на официальных приемах… Короче говоря, изредка.

Диди оставила эту тему и больше не предлагала сопровождать его в участившихся поездках, в которые он нередко отправлялся неожиданно, практически без предупреждения.

В следующие три года Джордж стал бывать дома еще реже. Ее муж заслуженно пользовался репутацией человека, на которого можно положиться, добросовестного и энергичного, а потому премьер-министр расширял сферу его ответственности. В частности, ему было неофициально поручено поддержание связей между правительством и партийными организациями либералов в провинции Онтарио. Прекрасный оратор, владеющий четырьмя языками и умеющий общаться с журналистами, Джордж был просто нарасхват. Его приглашали повсюду, а он, со своей стороны, никогда не отказывался лишний раз выступить на каком-либо собрании или принять участие в акции по сбору средств в партийные фонды. Любое публичное мероприятие, освещаемое в средствах массовой информации, представляло для него еще одну возможность заявить о себе. Для Диди очередной всплеск активности Джорджа означал одно: ее муж готовился к очередному карьерному скачку.

— Меня рассматривают как реального претендента на один из виднейших постов в кабинете, — подтвердил ее догадки Джордж, — должность связана с внешними сношениями, людскими ресурсами и иммиграцией.

Диди должна была радоваться за мужа, однако ее не могло не тревожить то, что новые обязанности все больше и больше отрывали его от семьи.

Осенью, после начала занятий в школе, в один из нечастых теперь дней, когда Джордж оказался дома, Диди поделилась с ним беспокойством, касавшимся поведения Адама. Джордж полулежал в постели, подложив две внушительного размера подушки под спину, а третью — под державшую перо руку. Настольная лампа, стоявшая на ночном столике, в стиле Людовика XIV, отбрасывала свет на пуховое одеяло в пикейном пододеяльнике, почти скрытое под ворохом официальных бумаг, на которых Джордж машинально выводил свою подпись. Диди понимала, что это не самая лучшая обстановка для серьезного разговора, но все же завела его, опасаясь, что другая возможность может представиться не скоро.

— Джордж, — начала она, усевшись на софу напротив него. — Две недели назад я была на родительском собрании. Помнишь, я еще позвонила в твой офис и просила передать, что собираюсь встретиться с учителями наших мальчиков? На тот случай, если у них будут к нам какие-нибудь вопросы или пожелания. Так вот, мисс Роуз, учительница Адама, сказала, что он ее беспокоит. Сама сказала, не дожидаясь, когда я спрошу ее, как у него дела. Она говорит, что он сторонится других мальчиков, не играет с ними, а на вопрос «почему» отвечает одно — «не хочу». Но, мне кажется, дело вовсе не в этом. А ты как думаешь?

Джордж промолчал, продолжая методично подписывать документы, и она продолжила:

— Я думаю, он стесняется из-за того, что у него нелады со спортом. Знаешь ведь, каковы бывают мальчишки в его возрасте. Ему хочется хоть в чем-то быть первым, а иначе опускаются руки. По-моему, Адаму просто необходимо побольше заниматься спортом. Это придаст ему уверенности в себе, и он перестанет дичиться… Джордж, как ты смотришь на то, чтобы пригласить для занятий с ним какого-нибудь молодого человека. Студента, лучше всего специализирующегося на педагогике, — он должен любить детей и знать к ним подход. Пусть он научит мальчиков играть в бейсбол, в футбол — короче говоря, всему тому, чему не могу научить их я. И ты, потому что ты слишком занят. Это очень важно, Джордж, ведь Адаму уже десять лет, и если не заняться с ним сейчас, то потом будет поздно. Говорят, для мальчишек спортивные игры чуть ли не основная форма общения, и если Адам и дальше будет избегать сверстников, то потом ему будет непросто обзавестись друзьями. Меня волнует то, что он может остаться одиноким, — заключила Диди, не решившись сказать, что первой это опасение высказала мисс Роуз. — Что ты на это скажешь?

Джордж не оторвался от своего занятия: его правая рука выводила подпись за подписью, а левая складывала подписанные документы в стопку. Обе действовали синхронно, как слаженный механизм.

— Джордж, — снова обратилась к нему Диди. — Я хочу знать твое мнение. Как ты отнесешься к тому, что в нашем доме поселится молодой человек? Мальчикам необходимо мужское влияние.

— Хм-хм…

— Джордж, это очень важно. Оторвись ты хоть на минутку от своих бумаг. По-моему, ты вообще не слушаешь, что я тебе говорю.

— Ничего подобного, я тебя слушаю, — возразил он, глядя на нее поверх очков в роговой оправе. Ложась в постель, Джордж всегда вынимал контактные линзы.

— Но ты не можешь читать, подписывать и слушать одновременно.

— Так ведь я ничего не читаю. Я вообще никогда не читаю этих бумаг. В моем штате есть опытный сотрудник, который просматривает поступающую корреспонденцию и готовит от моего имени ответы… — словно в подтверждение сказанного он приподнял стопку еще не подписанных писем и уронил их на одеяло. — От меня требуется только подпись, это простая формальность. Да я тебе об этом уже рассказывал… Дональд составлял такого рода отписки до того, как мне поручили курировать этот круг вопросов, он же будет заниматься ими и когда я перейду на другую должность… к счастью, — мечтательно добавил он, — она будет связана с международной политикой. — Мысль о возможном скором повышении вызвала улыбку, слегка тронувшую уголки его рта.

— Так что будь уверена, Диди, я слушаю тебя внимательно. Говори все, что считаешь нужным, но, по возможности, не затягивай. Я уже начинаю уставать, а сегодня вечером мне предстоит разобрать еще один полный документов портфель.

К огорчению жены, даже произнося эти слова, Джордж не переставал выводить на бланках автограф за автографом, однако она решила проявить настойчивость и продолжила:

— Если кто-нибудь будет водить вместе со мной машину, я смогу записать мальчиков, например, в секцию хоккея. Правда, сначала им придется выучиться кататься на коньках. А еще мне хотелось бы, чтобы они занялись плаванием. Понимаешь, я говорю о тех видах спорта, которые невозможно освоить без посторонней помощи. Одной мне даже развезти их повсюду, и то не успеть, а на мне ведь еще и домашние дела. Было бы совсем нелишне завести помощника, чтобы мог разгребать снег, заниматься мелким ремонтом и тому подобными делами. Мужчина в доме мог бы освободить меня от множества лишних хлопот. Места у нас достаточно, комната для него найдется. Наш дом так велик, что ты даже не заметишь, если в нем поселится еще один человек… Как по-твоему, это хорошая идея? — И по-прежнему ответом было молчание. — Так да или нет, Джордж? — спросила Диди, с трудом подавляя досаду.

Муж не откликнулся. Диди встала с софы, шагнула к кровати и увидела, что Джордж спит. Он заснул в сидячем положении, не выпуская из пальцев нацеленную на бумаги авторучку. Ей стало ясно, что любая попытка обсудить с ним этот вопрос в другое время приведет к сходному результату. Решение следовало принимать самой.

В понедельник она позвонила в Педагогический колледж и попросила секретаря декана оказать любезность и поместить на доске следующее краткое объявление: «Специализация — физкультура. Бесплатное проживание и питание в обмен на занятия с детьми и помощь по дому. 781-5932».

Билли Картер обосновался в гостевой комнате к концу недели, или, как предпочитала теперь говорить Диди, в начале подготовки к хоккейному сезону. Перед этим она провела собеседование с пятью желающими у себя дома, в присутствии непринужденно игравших Адама и Майкла. Ее интересовали не только ответы претендента на заданные вопросы, но и то, сможет ли он установить контакт с ее мальчиками.

Билл, атлетически сложенный уроженец Британской Колумбии, сразу же нашел с ними общий язык, к тому же, помимо обычного набора спортивных дисциплин, он предложил заняться с ними еще и горными лыжами. По его словам, прохладный, бодрящий климат Востока подходил для этого куда лучше, чем промозглые, сырые зимы, обычные для его родной провинции. Ему хотелось пожить в этой части страны, прежде чем принять решение, где поселиться в будущем. Рекомендации у него имелись, но только с Запада, и Диди сочла необходимым позвонить декану.

— Миссис Тэлбот, — ответил тот, мы высоко ценим то, что вы хотите принять в свой дом одного из наших иногородних студентов. Однако боюсь, что я смогу не слишком-то много рассказать вам о Билли, как, впрочем, и о других ребятах, с которыми вы встречались. Они все проходят подготовку по годичной программе, и к занятиям у нас приступили всего два месяца назад. Правда, по вашей просьбе, я поговорил с преподавателями Билли и навел о нем справки по месту прохождения практики. Отзываются о нем хорошо, как о старательном, увлеченном студенте. Понимаю, что это не совсем те сведения, которые требуются вам, но, может быть, они все же помогут принять решение. Во всяком случае, никакой другой информацией я на данный момент не располагаю.

Вскоре Диди убедилась, что Билли заслуженно пользовался репутацией старательного студента: большую часть свободного времени он проводил в своей комнате за учебниками. Согласно договоренности, ему следовало уделять Адаму и Майклу по три часа ежедневно. Эти три часа они проводили на очищенной от снега площадке перед домом, и к концу первой недели мальчики уже научились правильно держать клюшку и передавать шайбу.

— На сегодня все, ребята, — услышала как-то Диди слова Билли перед тем как мальчики вернулись домой. — Завтра начнем с того, на чем закончили.

Она от всей души порадовалась звонкому смеху сыновей и с удовольствием отметила, как раскраснелись на морозце их обычно бледные лица. В конце месяца они уже занимались в группе начинающих секции хоккея. Более трех недель подряд Билл сразу после школы водил их на ближайший каток и добился того, что они стали кататься на коньках не хуже большинства своих сверстников. Однако привив им интерес к конькам и хоккею, он не остановился на этом, а постарался увлечь их еще и лыжами. Начав с укрепляющих мускулатуру упражнений в помещении, Билл вскоре стал отрабатывать с ними умение сохранять равновесие, скатываясь с невысокого склона на заднем дворе. Все работы по дому он выполнял с охотой. Марии больше не приходилось выносить мусор, а рано поутру, еще нежась в теплой постели, Диди слышала доносившийся с улицы звук скребка. Да и само по себе присутствие мужчины в уединенном, стоявшем на краю лощины доме, действовало успокаивающе. Даже Джордж, в один из своих приездов на выходные, заметил усердие Билла и отозвался о нем с одобрением. На следующем родительском собрании Диди поинтересовалась у мисс Роуз, не отметила ли та каких-либо перемен во взаимоотношениях Адама с ровесниками.

— Интересно, что вы задали мне этот вопрос, миссис Тэлбот, — отозвалась учительница. — Недавно ту же самую тему затронула миссис Инглис, учительница Майкла. Оба мальчика здорово подтянулись в физическом развитии, неплохо освоили игровые виды спорта, но на общении это пока никак не сказалось. Когда я пытаюсь уговорить Адама принять участие в общих забавах, он сердится. У него, безусловно, появились полезные навыки, но он, похоже, не знает, как ими распорядиться.

— Но почему миссис Инглис вздумалось обсуждать это с вами?

— Да потому, что нечто подобное наблюдается и в поведении Майкла.

Услышанное не порадовало Диди, однако она надеялась, что вместе со сноровкой будет расти уверенность мальчиков в себе, и со временем все уладится.

Однако ближе к Рождеству Билл ограничил уделяемое ребятам время оговоренными тремя часами. Адам и Майкл все чаще просили Диди подвезти их на машине к месту занятий спортивной секции. Она не раз замечала, как вечерами они порывались наведаться в комнату Билла и огорчались, обнаружив, что дверь закрыта. Диди помнила, что поначалу Билл всегда держал дверь нараспашку, и даже не заметила, когда он начал запираться. Но теперь оказалось, что молодой человек даже завел маленький навесной замок и сидел взаперти все время, не относившееся к его обусловленным рабочим часам. Причем сидел главным образом не один. Билл все чаще приглашал в гости приятеля, а то и двух. Поначалу он спрашивал у Диди разрешения, но со временем перестал, поскольку такого рода визиты стали восприниматься как нечто само собой разумеющееся. Гости исчезали за закрытой дверью, куда мальчикам доступа не было. Диди часто видела Майкла, уныло слонявшегося возле комнаты Билла. Адам тоже расстраивался: он отказывался делать уроки и убегал на верхний этаж. Отправляясь за сыном, Диди обычно заставала его играющим с детской железной дорогой. Отец подарил ее Адаму на день рождения, когда тому исполнилось семь лет, и помог ему собрать ее, посвятив этому большую часть парламентских каникул. Разумеется, Диди признавала за Биллом право иметь своих друзей, но полагала, что он мог бы относиться к ее детям и повнимательнее. Формально его не в чем было упрекнуть: обязанности помощника по хозяйству и наставника мальчиков по части спорта выполнялись им безупречно. Одна беда — он занимался с Майклом и Адамом хоть и умело, но без души. Следующие неприятные новости насчет детей Диди услышала прежде, чем подошло время очередного родительского собрания. В январе, в пятницу утром, учительница позвонила ей домой и поинтересовалась, почему в последний месяц Адам так часто пропускает занятия. В ходе разговора выяснилось, что его не было в школе и сегодня. Хотя Билл отвез туда обоих братишек, старший на уроках не появился. Перепугавшись, Диди позвонила в офис Джорджа и выложила ему все услышанное.

— Пустяки, — отозвался муж. — Какой мальчишка не прогуливал уроков? Это просто весенняя лихорадка.

— Джордж, это не пустяки, — возразила она. — К тому же, хотя ты, возможно, и не заметил, сейчас не весна, а середина зимы… Может быть, это ты разрешил Адаму пропустить занятия? Сегодня или в любой другой день?

Судя по взволнованному тону, ей очень хотелось услышать утвердительный ответ, но такового не последовало.

— Ничего я не разрешал, — невозмутимо сказал муж.

— Но в таком случае у нас серьезная проблема. Что делать? Я не хотела наказывать Адама, не посоветовавшись с тобой.

— А что я?.. Ты на месте, тебе виднее, как поступить. Считай, что я заранее одобрил любое твое решение, — донесся из трубки преувеличенно бодрый голос.

— Джордж, ты один? Там с тобой никого нет?

— Конечно, один.

— А Джоан? Или еще кто-нибудь из твоих помощников. Тед? Разве они не в офисе?

— Конечно, в офисе. Они всегда здесь. Я имел в виду, что здесь нет посторонних. А что?

— Ничего, Джордж. Ничего… Прости, что побеспокоила тебя из-за такой ерунды, как судьба твоего сына.

— Передавай мальчикам привет, — промолвил в ответ Джордж, не обратив внимания на ее сарказм.

Дальнейший разговор не имел смысла: Диди попросту не могла обсуждать такие глубоко личные, не менее интимные, чем секс, вопросы по служебному телефону, когда в кабинете мужа присутствуют посторонние. К тому же ее просто бесило его равнодушие: примириться с этим было не легче, чем с тревожными новостями из школы. Не желая тратить попусту время, она повесила трубку. За неудавшимся разговором с отцом последовал разговор с Адамом. Диди напрямик спросила его о причине прогулов. Мальчик пытался отпираться, но мать стояла на своем:

— Адам, — сказала она. — Я не буду тебе наказывать, если ты объяснишь, в чем дело. Мне просто нужно знать правду.

Он молчал.

— Ну скажи, по крайней мере, чем ты в то время занимался?

— Катался на лыжах.

— Катался на лыжах? — недоверчиво переспросила она. — Это еще почему?

— Потому что мне хотелось. Я люблю кататься на лыжах.

— Я и не знала, что это нравится тебе до такой степени…

— А вот и нравится! — с вызовом заявил мальчик.

— Но почему ты не спросил разрешения?

— Можно подумать, будто ты разрешила бы мне пропустить уроки.

— Ты прав. Я бы, конечно, не разрешила… — Диди чувствовала облегчение от того, что причина прогулов оказалась вполне невинной, однако хотела разузнать как можно больше.

— И как ты добирался до лыжни?

— На автобусе.

— Это откуда?

— На метро до станции Йоркдэйл, а дальше — на автобусе.

— Куда это дальше?

— На север, в горы.

— На север, в горы?

— Ну да. В Снежную Долину. Ее еще называют Скрытой Долиной, или Долиной Подковы. Лучшее место для катания.

— Но почему бы тебе не поехать туда в выходные, когда нет уроков?

— В выходные там полно народу. К тому же я добрался бы туда из Торонто только после обеда, когда снег уже не тот.

Диди очень хотелось поверить Адаму, а потому она предпочла оставить без внимания мелкие нестыковки и принять историю в том виде, в каком услышала. В первую очередь, следовало не копаться в подробностях, а позаботиться о будущем. Сделать так, чтобы все закончилось к общему удовлетворению, устроив и ее, и сына, которого она любила и совсем не хотела огорчать.

— Хорошо, — сказала Диди. — Давай договоримся. Ты не будешь пропускать занятия три недели, а я попрошу Билла на выходные отвезти тебя в Долину. Если хочешь, можешь даже отправиться на север накануне, с ночевкой, и тогда утром ты выйдешь на снег первым. Что скажешь?

— А можно будет взять с собой Майкла? Я не хочу без него.

— Конечно, можно…

Желание Адама кататься на лыжах непременно с младшим братишкой не могло не радовать Диди, хотя несколько озадачивало. Она знала от учительницы, что Майкл не прогуливал уроков, стало быть, до сих пор Адам его не сманивал и катался в одиночку. Так или иначе, свое обещание Диди выполнила. Спустя три недели, на протяжении которых Адам не пропустил ни одного урока, трио в составе Билла и обоих мальчиков собралось отправиться на север, в Долину Подковы. Им предстояло заночевать в гостинице, с тем чтобы с утра пораньше Адам уже мог встать на лыжи. Когда все необходимое уже уложили в машину, Диди обратилась к Биллу с последними наставлениями:

— Проследите, чтобы номер в гостинице сохранился за вами и на субботу. После обеда Майклу надо будет отдохнуть. Не забывайте, ему всего только девять. В таком возрасте нельзя кататься целый день напролет.

Семейный фургон медленно двинулся по заснеженной дороге, и провожавшая его взглядом Диди увидела, как от радостного возбуждения подскакивает на сиденье Майкл. Хотя на эти выходные Джордж домой не собирался, она решила не ехать с мальчиками, полагая, что, не умея кататься на лыжах, будет только мешать. «С Биллом они проведут время гораздо лучше, ведь независимо от отношения к детям, в лыжах он толк знает», — рассудила Диди, хотя, видя ликование отъезжавших мальчишек, пожалела о своем решении.

Вернулись они в субботу, около шести. Дом уже окутали сумерки, по коридорам витал аромат любимого мальчиками ростбифа.

Диди ждала сыновей в своей спальне, собираясь сразу после ужина отправить Майкла под душ, чтобы он хорошенько прогрелся после прогулки по морозу. Но дети не пришли в ее комнату.

— Эй, куда все подевались? — крикнула Диди, выйдя на лестницу. — Майкл! Адам! Она включила в душевой воду и отправилась поискать мальчиков, но те, как сквозь землю провалились. Спустившись в кухню, Диди застала там только Марию, сказавшую, что дети туда не заглядывали. Стол в столовой был накрыт, но ужин оставался не тронутым. Не обнаружив ребят и в гостиной, она снова поднялась наверх, вернулась в душевую, чтобы выключить воду, и неожиданно наткнулась на Майкла. Тот стоял молча, уставясь на льющуюся в фарфоровую раковину воду.

— Хорошо провели время?

— Не очень, — буркнул в ответ мальчик, не поворачиваясь и не отрывая взгляда от журчащей струи.

— Жаль, а я думала, что вы сегодня повеселитесь.

Майкл промолчал. Холодный, дрожащий, он продолжал стоять к ней спиной.

Диди присела и попыталась обнять сына, но тот резко отстранился.

— В чем дело, Майкл? Что случилось?

— Ничего.

— Майкл, да что с тобой?

— Оставь меня в покое, Я хочу принять душ.

— Вот и хорошо. Я тебе помогу… — Сидя на корточках, она расстегнула пуговицы его клетчатой рубашки и потянула за рукав, однако мальчик отдернул руку и сердито крикнул:

— Уходи! Я и сам могу помыться! — Неожиданно он обернулся, и Диди увидела его печальное, осунувшееся лицо — лицо человека, которого предали.

— Хорошо, Майкл, я подожду снаружи. Позови меня, когда закончишь. — С этими словами она удалилась.

Прошло двадцать минут. Мальчик так и не позвал ее, и в конце концов, потеряв терпение, Диди распахнула дверь. Майкл сидел в ванне и скреб себя так яростно, словно хотел содрать кожу. Поверхность воды покрывала густая мыльная пена.

— Ну все, Майкл. Достаточно. Вылезай.

— А ну, приготовимся к большой обтирке, — сказала она, когда мальчик послушно вылез из ванны. С этих слов обычно начиналась игра, которую Майкл очень любил. Диди всегда насухо растирала его стройное тельце махровым полотенцем, а он при этом довольно верещал и заливался смехом. По на сен раз смехом и не пахло. Игры не получилось. Майкл выхватил полотенце из рук матери, прикрыл им наготу и тихо, но решительно заявил:

— Я сам вытрусь. Нечего меня трогать.

Пребывая в полной растерянности, Диди отправилась поискать Адама, в надежде, что старшин сын расскажет ей, чем так огорчен его братишка. Несколько раз окликнув сына по имени и не получив ответа, она подошла к его спальне. Дверь была закрыта, свет погашен. Диди вошла и увидела, что сын лежит на кровати, с головой накрывшись пуховым одеялом. Он не шелохнулся, но, если только это ей не почудилось, тихонько всхлипнул. Она наклонилась, чтобы обнять свернувшуюся под одеялом фигурку, но Адам отодвинулся в сторону. При следующей попытке он сбросил ее руку и резко перекатился, явно давая понять, что желает избежать прикосновений. Спал Адам или только притворялся, не имело значения: было ясно, что никакого рассказа ей в этот вечер от него не добиться.

Она спустилась вниз. Билл сидел за столом и ужинал, нимало не беспокоясь о том, что рядом стояли две нетронутые тарелки.

— Билл, что стряслось с Майком? Он сам не свой.

— Ничего особенного, — ответил молодой человек с набитым ртом. — Просто он сегодня устал. Переутомился.

— Боюсь, дело не только в этом. Я беспокоюсь.

— Совершенно напрасно. Он отдохнет, и утром будет чувствовать себя нормально.

У нее не было оснований обвинить Билла в чем бы то ни было. Твердо она знала только одно: о том, что случилось в этот злосчастный день, он рассказывать не станет.

Когда Джордж приехал домой на следующие выходные, Диди не стала делиться с ним своими подозрениями и даже не сказала, что уволила Билла. Объяснив уход молодого человека необходимостью сосредоточиться на подготовке к экзаменам, она сказала, что наверное, нет нужды брать на его место другого. Ей удалось преподнести всю историю так, что она не вызвала у Джорджа ни малейшего интереса. В конце концов защищать себя она выучилась именно у мужа.

Имя Билла ей довелось услышать еще один раз. Это случилось следующей зимой, февральским вечером, когда Джордж, как обычно, подписывал подготовленные Дональдом бумаги.

— Меня просили дать рекомендацию тому парню, который жил в нашем доме, — сказал он. — Малый с Запада, спортсмен. Билл… как там его? — Джордж сморщился, силясь припомнить фамилию.

— Билл Картер, — холодно подсказала Диди.

— Точно, Картер. Его хотят взять на работу в какой-то пансионат для мальчиков, на севере Британской Колумбии. Я велел Дональду подготовить хороший отзыв.

— Можно взглянуть?

— А зачем? Конечно, если хочешь… найти бы только эту бумажку. Я ее уже подмахнул, и завалил сверху другими… Ага, вот она, — Джордж выудил из-под стопки документов листок и перебросил его жене, как мальчишка, пускающий бумажный самолетик. — На, читай. А с меня на сегодня хватит. Ложусь спать. — Он смахнул оставшиеся бумаги с одеяла на ковер, положил очки на прикроватный столик и выключил лампу.

Присев с другой стороны огромной кровати, Диди просмотрела письмо от директора школы для мальчиков в Кавендише; как и полагалось при деловой переписке, оно было подколото к напечатанному на бланке министерства, подготовленному помощником и подписанному ее мужем ответу, содержавшему данную им Биллу превосходную характеристику.

С письмом в руках Диди вышла в коридор, и, проходя мимо спальни Майкла, прислушалась к его плачу — с прошлого марта мальчик частенько пускался в слезы. Потом она заглянула к Адаму и всмотрелась в его лицо: прошло одиннадцать месяцев, но старший сын так ничего ей и не рассказал.

Билл давно ушел из ее дома. У нее не было никаких доказательств того, что ее дети подверглись домогательствам. Были лишь страх, стыд и желание оградить от чего-либо подобного других. Подписанный Джорджем ответ, вместе с письмом из Кавендиша, она порвала в клочки. В мелкие клочки. Но исцелить нанесенную мальчикам душевную рану было не так просто, как уничтожить это напоминание об их обидчике.

Глава 15

На сентябрьских выборах либералы потерпели сокрушительное поражение, но, в отличие от ста семи его менее удачливых соратников, Джордж Тэлбот оказался непотопляемым. «Глоуб энд Мэйл» писала, что консерваторы, как могучий прилив, захлестнули избирательные округи близ Торонто. Либералы, некогда безраздельно господствовавшие в этой самой большой провинции, сохранили за собой лишь шесть округов, населенных главным образом недавними иммигрантами. Трюдо покинул пост лидера вторично и на сей раз окончательно, а сменивший его Джон Тернер не сумел сохранить власть за своей партией. Джордж Тэлбот вернулся в теневой кабинет.

Он наведывался в Торонто лишь каждый третий уикэнд, объясняя это жене тем, что «на каждого из нас теперь приходится больше их, а значит, чтобы уследить за ними, требуется больше времени». Нынешний период его пребывания в оппозиции отличался от предыдущего лишь тем, что теперь Джордж не просил жену приезжать к нему в Оттаву, а когда она предложила это сама, ответил, что сейчас совершенно иная политическая обстановка.

Приступать к реорганизации еще слишком рано, — пояснил Джордж. — Малруни наверняка продержится полных четыре года. У меня не так много публичных функций, а с теми, какие есть, прекрасно справится и Джоан.

Помимо всего прочего, результаты выборов оказались неприятными для Джорджа и потому, что его визитные карточки с грифом министерства и словами «Достопочтенный Джордж Тэлбот, Государственный серетарь» утратили силу, и теперь ему приходилось самому готовиться к своим зарубежным вояжам. Количество поездок на всякого рода совещания и конференции ничуть не уменьшилось, но зато понизился его официальный статус.

Перед одной из таких командировок Диди помогала мужу собираться в дорогу. Стоял теплый июньский день, за открытым окном спальни густела зелень, и настроение у нее, как обычно в это время года, было приподнятым.

— Уложить этот костюм или ты наденешь его в самолет? — спросила она.

Джордж столько раз терял в аэропортах багаж, что в конце концов стал брать чемодан с одеждой в салон. Сейчас Диди держала в руках синий в мелкую крапинку костюм, который непременно сопутствовал ему во всех организовывавшихся правительством поездках по странам Африки. Классического покроя, солидный, но не производящий впечатление роскошного, он способствовал созданию того имиджа, который Джордж считал самым выигрышным при общении с официальными лицами развивающихся государств. В его понимании умение правильно одеваться являлось непременным условием успеха.

— Нет, я его не беру.

— Как так? Это же, можно сказать, рабочая одежда для всех твоих африканских вояжей… — Иногда ей доставляло удовольствие подтрунивать над мужем.

— Так то африканских… Может быть, нам и на сей раз предстоит обсуждать проблемы третьего мира, но во всяком случае мы будем заниматься этим в цивилизованной европейской обстановке.

— А где именно?

— Во Франции.

— Франция большая.

— На юге.

— Кроме шуток, в каком городе?

— В Каннах.

— Вот это да. Мы не бывали там с того лета, как познакомились. Я бы с радостью наведалась туда снова.

— Неужели ты с радостью просидела бы пять дней подряд на непрерывных заседаниях. А, помнится, говорила, что сыта по горло всяческими конференциями, и тебя на такое сборище ничем не заманишь. Даже если выступать не придется.

В данном случае Джордж сказал чистую правду. В свое время ей действительно осточертели официальные мероприятия с их нарочитой веселостью и необходимостью завязывать дружеские отношения с людьми, знакомиться с которыми у нее не было ни малейшего желания. С «нужными людьми», на которых указывал ей муж. Она не стала бы напрашиваться ни в какую другую поездку, но Канны представляли собой особый случай. Случай, заслуживающий того, чтобы сделать исключение. Да, она поедет туда, а свое участие в мероприятиях сведет к присутствию на церемонии открытия конференции и приеме в честь делегатов.

— Знаешь, на сей раз мне и вправду хочется поехать.

— Но у тебя там почти не будет знакомых. Кроме меня, в конференции примет участие представитель нашего посольства в Париже, ну и, конечно, Джек, помощник заместителя министра по связям со странами Африки. Но как раз Джека ты всегда недолюбливала.

— Вот и хорошо. Чем меньше людей, с которыми придется любезничать, тем лучше.

— Диди, кажется, ты не понимаешь, что мое положение довольно щекотливо. Я принадлежу не к партии Малруни, а к оппозиции, но тем не менее он направил меня на конференцию в качестве официального представителя Канады. Нынешний премьер экспериментирует, предоставляя ответственные посты видным деятелям других партий. Нашим представителем в Организации Объединенных Наций назначен убежденный сторонник новых демократов. За моей работой на этой конференции будут пристально наблюдать и активисты нашей партии, и консерваторы, которые хотят понять, является ли политика Малруни, выдвигающего на видные места их соперников, оправданной и продуктивной. Если я сумею проявить себя, то мне, возможно, удастся усилить парламентские позиции многих заднескамеечников. Мне бы очень хотелось взять тебя с собой, но я не могу позволить себе ни на что отвлекаться.

— Не можешь — не отвлекайся. Могу пообещать, что я тебя отвлекать не стану. Разве что самую малость, — шутливо промолвила она и, не дав ему времени ответить, продолжила: — Не бойся, мне там будет чем заняться: Диор, Балмейн, Сен Лоран… — Диди дурашливо загибала пальцы.

— Как раз этого-то я и боюсь, — отозвался Джордж с шутливым укором, но тут же переменил тон и взглянул на нее внимательно, словно оценивая, насколько она настроена стоять на своем. — Ладно, — согласился он, — будь по-твоему. Только постарайся держаться подальше от магазинов. Я серьезно. По крайней мере, от тех, что на набережной Круазье.

— А кто еще будет из Канады?

— Из твоих знакомых никого.

— Ну должен же быть хоть кто-то, — произнесла она, прекрасно зная, как формируются официальные делегации и организуются такого рода визиты.

— Я тебе уже говорил, будут только помощник заместителя министра и политический советник посольства. Это вся наша делегация.

Диди больше не переживала по поводу своей полноты. Она вернулась в те беззаботные дни, когда ей было всего двадцать два, и мысленно уже перенеслась в Канны, туда, где познакомилась с Джорджем. В ее уме вызревали планы того, как будут они проводить дни и вечера. Она давно чувствовала, что образ жизни, который ведет Джордж, безжалостно отдаляет их друг от друга. Обязанности, разделявшие мужа и жену точно так же, как пролегавшие между ними мили, фактически сводили на нет семейные узы. Уже добрых двенадцать лет он почти все время проводил в Оттаве или в зарубежных поездках, а она, оставаясь в Торонто, вела жизнь одинокой матери, полностью поглощенной заботами о воспитании детей. В те немногие дни, которые им случалось провести вместе, оба старались не поднимать серьезных вопросов, чтобы ненароком не оборвать ту тонкую нить, которая пока еще их связывала. Но Диди мечтала об иных отношениях, и ей казалось, что, очутившись вновь под благоухающей сенью средиземноморских сосен, они смогут вернуть прошлое, восстановить те отношения, которые были у них вначале.

— Знаешь, где бы я хотела остановиться?

— Нет.

В Мае д’Артиньи. В том прекрасном отеле, мимо которого мы проезжали на мотоцикле той ночью.

— Какой ночью? — не сразу понял Джордж. В то время как Диди мысленно перенеслась во Францию, более чем на десять лет назад, он оставался в Роуздэйл, у себя дома. — Ну, если тебе так хочется… Имей в виду, оттуда до места проведения конференции самое меньшее сорок пять минут на машине. Мне придется тратить на дорогу куда больше времени, чем если бы мы остановились там же, где и другие делегаты. В отеле «Маджестик», в Каннах. Впрочем, считай, что мы договорились. Если это место так много для тебя значит, закажем номер там.

Диди не могла не обрадоваться тому, с какой легкостью согласился Джордж исполнить ее просьбу.

Отдельный оштукатуренный коттедж в Мас д’Артиньи для них открыл дородный привратник, чей возраст, казалось, соответствовал возрасту отеля. Он бодро вставил в скважину тяжеленный ключ, распахнул крепкую деревянную дверь и жестом предложил гостям войти. Худощавый служитель лет двадцати с небольшим принес их багаж. Диди вошла следом за молодым человеком с твердым намерением не отпускать ни его, ни привратника, пока не осмотрит все помещения предложенных апартаментов, поскольку не понаслышке знала об обыкновении некоторых гостиничных служителей оставлять чемоданы и исчезать прежде, чем постояльцы решат: устраивает ли их номер. Она редко соглашалась занять первое же показанное помещение, даже если собиралась провести там всего одну ночь, а здесь им с Джорджем предстояло пробыть почти неделю.

Проигнорировав гостиную, Диди направилась прямиком в спальню, но оказавшись там, мигом поняла, что не станет искать другой номер. Комната как нельзя лучше соответствовала ее вкусу. Обтягивавший стены шелк с рисунком из желтых и розовых цветов с переплетающимися стеблями великолепно гармонировал со шторами, покрывалом, оборкой на туалетном столике и обивкой стульев. На комоде у стены красовалась ваза с желтыми лилиями и розовыми розами, словно фрагмент настенного рисунка каким-то чудом стал живым и объемным. Розоватая лепнина на потолке и у дверных проемов перекликалась по тону с цветовой гаммой тканей. Над кроватью висела изящная гравюра, изображавшая птиц — игривую, раскинувшую крылья в завлекающем танце самочку и неподвижного, уверенного в себе самца. Рядом с кроватью находилась узкая стеклянная дверь, открывавшаяся в маленький садик с прудом.

Диди вернулась в гостиную, которая при ближайшем рассмотрении понравилась ей не меньше, чем спальня. Резной деревянный письменный стол и кресло стояли перед большим, выходящим в сад окном. Снаружи левую сторону окна окаймляла пышная, усыпанная цветами ветка лаванды. Диди открыла окно, и ветка, которую до этого сдерживало стекло, просунулась в комнату.

— Великолепно, — заявила она. — Мы берем этот номер.

Решение оказалось весьма удачным и своевременным, хотя бы потому, что толстый привратник, и не подумав дождаться результата ее осмотра, удалился, прихватив с собой тощего носильщика, который оставил все шесть их чемоданов посреди гостиной.

Диди плюхнулась в розовое кресло. Она ликовала. Ну разве это не чудесное место? Именно то, что ей нужно!

— Диди, почему бы тебе не отдохнуть? — оторвал ее от восторженных размышлений муж. — С учетом пересадки с самолета на самолет в Лондоне мы с тобой провели в пути десять часов. И нельзя забывать о шестичасовой разнице во времени. По-моему, тебе не стоит идти на сегодняшний прием. Я бы и сам рад его пропустить, но, к сожалению, не могу… — Джордж уже открыл чемодан с одеждой, который брал с собой в самолет, и достал оттуда серый в темную полоску костюм… — Я-то привык к долгим перелетам, по сравнению с Кенией этот можно назвать коротким… — Он исчез в одной из ванных комнат и занялся бритьем.

— Я ни чуточки не устала, — откликнулась Диди весело и громко, стараясь перекрыть шум льющейся воды. — Готова на прием хоть сейчас: с прической у меня все в порядке, несмотря на разницу в часовых поясах.

Об этом она позаботилась заранее: подождав, когда другие пассажиры бизнес-класса заснут, накрутила волосы на бигуди. Правда, спать ей пришлось чутко и осторожно, чтобы вся работа не пошла насмарку.

— Честно говоря, — откликнулся муж, — одному мне было бы малость полегче. Не пришлось бы думать о том, как доставить тебя в отель. Понимаешь, помимо приема, мне предстоит еще разговор с Джеком и советником посольства. Завтра начнутся заседания, и перед этим нам необходимо посовещаться.

— Но, Джордж, со мной все в полном порядке…

— Еще неизвестно, может быть, сегодня мне придется задержаться надолго, и, поехав со мной, ты, возможно, допоздна не попадешь в постель. А лучший способ приспособиться к смене часовых поясов, это подстроиться под местное время: лечь вечером, встать утром… Я хочу, чтобы завтра ты чувствовала себя хорошо.

Диди не стала упорствовать: она с удовольствием думала об ароматной пене в великолепной ванной номера люкс и дожидающейся ее постели в сказочной спальне.

— Будь по-твоему, Джордж.

— Вот и отлично. Я сейчас, только нырну под горячий душ… — Дверь в ванную оставалась приоткрытой, и оттуда в комнату тянуло горячим паром. — Так, а теперь насчет завтрашнего дня… — голос Джорджа отдавался от выстилавшей стены кафельной плитки. — График у меня плотный. Уйду я рано, около восьми… — Монолог оборвался, Диди даже не поняла: сказал Джордж все, что хотел или дальнейшие слова просто заглушила вода. Но тут голос зазвучал снова: — Чтобы добраться до места в час пик, мне потребуется никак не меньше сорока пяти минут… За ланчем будет произнесена задающая тон собранию речь. Потом до конца дня пойдут заседания, а вечером состоится ужин для делегатов. День открытия всегда проходит примерно так. Вернусь я поздно… — Джордж выключил душ и плеск воды стих. Просочившийся в гостиную пар начал рассеиваться. — Ну а ты? Чем думаешь заняться в мое отсутствие?

— Наверное, останусь на весь день здесь. Буду любоваться прудом и садом.

Прекрасно… — она услышала шум аэрозольного распылителя. — Знаешь, я читал в проспекте, что здесь есть четырехзвездочный ресторан. Ручаюсь, они доставят обед в наш патио. Прости, что не могу остаться и насладиться отдыхом вместе с тобой… Из Канн мне ехать долго, так что вернусь я уже ночью, но прокрадусь тихонько, чтобы тебя не будить…

Монолог завершился появлением Джорджа при полном параде, с аккуратной, закрепленной аэрозольным лаком укладкой. Вид у него был чрезвычайно элегантный и бодрый, без малейших признаков утомления после долгого путешествия.

Дожидавшийся у коттеджа «мерседес» увез на прием только одного представителя семейства Тэлбот. Едва машина скрылась из виду, Диди отправилась в роскошную ванну, а выкупавшись, улеглась в постель и моментально уснула. Спала она крепко, не проснувшись ни к позднему возвращению Джорджа, ни к его раннему уходу. Не желая, чтобы то же самое повторилось и на следующее утро, Диди поставила будильник на половину восьмого, рассудив, что если две ночи подряд ложиться пораньше, а день между ними посвятить отдыху, этого более чем достаточно, чтобы приспособиться к разнице во времени. Ей хотелось позавтракать с мужем, даже если для этого придется встать в непривычный час.

Когда она проснулась, Джорджа в постели уже не было. Диди встала, накинула халат и, подойдя босиком к стеклянной двери, поискала мужа в саду. На террасе возле пруда, на маленьком столике стояли корзинка с круассанами, термос и квадратная миска с ягодами. Диди распахнула узкую дверь и, сойдя с единственной ступеньки, ступила на упругую, шелковистую траву их уединенного сада.

На земляничном дереве — ей приходилось слышать, что они нигде не расцветают так, как на юге Франции — уже налились сочные, красные плоды. Пройдя под его ветвями, она села, а несколько минут спустя к ней присоединился Джордж, одетый в свой лучший, сшитый на заказ костюм. Она передала мужу хлеб и миску с отборной малиной, налила ему кофе, а сама взяла шоколадный круассан. Как ни старалась Диди ограничить себя в питании, справиться со страстью к еде ей так и не удалось. В качестве компромисса она взяла за обычай пробовать понемножку всего, что ей нравилось, и к этому завтраку приступила, следуя тем же ограничениям. Занявшись круассаном, она съела только коричневую, смазанную маслом хрустящую корочку, причем съела, отламывая по маленькому кусочку и намазывая каждый различными, оставленными официантом сластями — мармеладом, малиновым конфитюром, апельсиновым джемом. Смакуя различные вкусовые ощущения, Диди слушала Джорджа.

— Раз уж ты встала, позволь познакомить тебя с моей повесткой дня. Можно сказать, что сегодня ключевой день конференции. Симпозиум с четырьмя запланированными докладами. Ради этого события Мал-руни и направил меня сюда. Выступают Эванс из Великобритании, Гросский из Москвы, Бинг из Австралии и Грэм из Вашингтона. Тема: «Угроза голода и социальных катаклизмов в грядущем пятилетии. Превентивные методики». Эффектное название. Несколько перекликается с моей докторской диссертацией, а? Короче говоря, я плотно застряну там на целый день. Симпозиумы всегда затягиваются надолго, после докладов, как правило, начинаются вопросы с мест. Так что не беспокойся… Сама-то ты придумала, чем сегодня заняться?

— Пока еще нет.

— Вот, я прихватил для тебя путеводитель по Французской Ривьере и несколько проспектов. Фонд Мэт — помнишь, мы еще ездили туда на мотоцикле в то лето, когда с тобой познакомились, — находится отсюда всего в пяти минутах езды, вниз по холму. А в нескольких километрах дальше по дороге будет Сен-Поль, туда мы тоже заглядывали. Советую зайти перекусить в «Колом д’Ор» — этот ресторан повсюду славится и своей кухней, и прекрасным видом на средневековый город. У тебя есть возможность неплохо провести время. Жаль, что я не имею возможности к тебе присоединиться. Но ничего, надеюсь через пару дней мой график будет уже не таким напряженным… — он поднялся, отпил глоток кофе и добавил: — Все-таки мы напрасно выбрали это место. Остановившись в «Маджестик», как остальные, мы смогли бы больше времени проводить вместе. С удовольствием посидел бы с тобой еще, но мне пора.

— Скажи, где тебя искать на тот случай, если ты кому-либо понадобишься. Вчера звонили по телефону: спрашивали тебя, а я не знала, куда переадресовать звонок.

— Ну, расписание конференции с указанием мест проведения заседаний лежит на том столике, — он кивком указал в сторону гостиной, — хотя по правде сказать, толку от него мало. Там множество помещений, просто какой-то лабиринт, так что вряд ли меня смогут найти. Будут звонить, так ты лучше спроси, куда и в какое время мне перезвонить завтра. Вряд ли это важное дело. Тернер сказал, что на этой неделе я ему не понадоблюсь. Ну все, я побежал. Уже половина девятого… — бросил Джордж, уже сбегая по ступенькам и усаживаясь в «мерседес». Водитель вручил ему «Интернэшнл Геральд Трибьюн», и, прежде чем машина тронулась с места, ее муж уже начал переворачивать страницы.

Любуясь прелестью сада, Диди, не торопясь, доела завтрак, вместе с лакомствами вбирая в себя красоту вызревающего дня. Солнце освещало два больших необработанных камня, возвышавшихся по ту сторону пруда и отражавшихся на его поверхности. Слева торчал не тронутый эрозией угловатый, черный скальный обломок высотой в семь футов. Второй камень, буроватый выветренный валун схожего размера, но с более округлыми контурами, напомнили Диди фигуру склонившейся в молитвенной позе женщины. Оба камня представляли собой природные образования, находившиеся на этом месте задолго до того, как был разбит сад, и ей показалось, что они символизируют силу мужчины и уязвимость женщины. Ее размышления прервал громкий всплеск: в воду плюхнулась чувствовавшая себя полноправной хозяйкой пруда здоровенная лягушка. Диди не стала утруждать себя изучением путеводителя: перспектива осматривать галерею в одиночку ничуть ее не увлекала. Точно так же, как и перспектива обедать без спутника, пусть даже и в ресторане мирового класса. И вообще, она прилетела в такую даль не для того, чтобы просто полюбоваться окрестностями, а желая побыть со своим мужем. Поэтому стоит приберечь развлечения до той поры, когда их можно будет разделить с Джорджем. Может быть, уже завтра им удастся побывать в выставочном комплексе, благо, по словам Джорджа, это совсем рядом. Он ведь обещал, что скоро будет уже не так сильно занят.

Диди вышла из сада, чтобы поискать упоминавшееся Джорджем расписание конференции, и нашла его, как и было сказано, на столе в гостиной. Ее муж заглядывал в текст после душа, и глянцевые страницы еще оставались влажными. Она пробежала взглядом распорядок третьего дня, и удивилась тому, что он оказался плотно загруженным. В отличие от второго, сегодняшнего. Заседания планировались сегодня только на первую половину дня: на вторую не намечалось ничего, кроме ланча. А ведь Джордж только что сожалел о том, что будет занят до вечера и не сможет побыть с ней. Не иначе, как перепутал дни. Но не беда, времени-то всего-навсего половина одиннадцатого. Выехав сейчас, она сможет перехватить его до окончания симпозиума. Может быть, они пообедают вместе в одном из прибрежных рыбных ресторанчиков. Пожалуй, стоит позвонить ему, и предупредить о своем приезде.

Диди просмотрела брошюру, но номера контактного телефона в ней не было. Решив, что в таком случае она устроит Джорджу сюрприз, Диди позвонила в бюро обслуживания отеля и распорядилась вызвать для нее такси.

— Машина будет через пятнадцать минут, миссис Тэлбот, — ответил служитель на безупречном английском языке.

Приняв решение, Диди ощутила прилив радостного возбуждения: она снова находилась на Лазурном Берегу и, как много лет назад, собиралась на свидание с Джорджем. Ради такого случая ей захотелось надеть свой любимый наряд, новинку сезона от Анн Кляйн. Все знакомые хвалили этот ярко-розовый жакет, прекрасно сочетавшийся с черной, в обтяжку, юбкой, а она намеревалась при встрече с мужем выглядеть сногсшибательно. Расписание конференции Диди на всякий случай сунула в сумочку. Диди уже вышла на улицу, когда к коттеджу подкатил «пежо».

Дворец Конгрессов, — сказала она по-французски. Добавлять «быстрее» не было необходимости: водитель рванул с места, на полной скорости пролетел по круговому объезду у Ла Колль-сюр-Лу и, не сбавляя ходу, миновал городок Кан-сюр-Мер.

Полюбоваться из окна машины очаровательным сельским пейзажем не имелось ни малейшей возможности: все слилось в сплошное мелькание. Он не снижал скорости даже на крутых поворотах, а по автостраде А8 мчался, словно участвовал в гонках на Гран При. Сорок минут спустя такси остановилось возле небольшого здания на окраине Канн.

— Дворец Конгрессов, заявил он по-французски. — Вот он.

Неказистое строение настолько не походило на описанное Джорджем, что Диди пришла в полнейшее замешательство. Не рассчитывая больше на свой французский, она потянулась к сиденью шофера и ткнула пальцем в написанный на брошюре адрес. Водитель пожал плечами и указал на тот же дом.

— Здесь. Дворец Конгрессов. Старый. Новый там.

Диди попросила отвести ее к новому Дворцу, однако водитель отказался, сказав, насколько она его поняла, что туда «трудно проехать на автомобиле». Не мешкая, Диди протянула ему на ладони франки, из которых он выбрал причитающуюся плату, и выскочила из такси.

На безоблачном небе светило яркое солнце. Здесь было даже теплее, чем под соснами на холмах. Двинувшись вперед пешком, она ощутила бодрость и воодушевление, почувствовав себя хозяйкой своей судьбы, хотя высокие каблуки вынуждали ее замедлять шаг на мостивших набережную Круазье гранитных плитах. Перейдя улицу, Диди направилась к господствовавшему над побережьем впечатляющему современному зданию правильных геометрических очертаний, любуясь по пути живописными пейзажами, которые всегда ассоциировались у нее с Каннами. Залив, насколько мог видеть взгляд, пестрел яхтами: маленькие стояли на якоре близ берега, большие, порой оригинальных конструкций, покачивались на волнах подальше. Немало суденышек стояло в сухом доке: полуобнаженные люди соскребали наросшие на корпуса ракушки. Наполненные туристами прогулочные катера возвращались с утренней экскурсии. В гуще гуляющей толпы лавировали торговцы с лотками напитков и закусок. Прямо перед ней какой-то парнишка на скейтборде вычерчивал по мостовой извилистую траекторию.

Приближаясь к своей цели, Диди внимательно рассматривала огромный, занимавший целый квартал комплекс дворца Конгрессов. Множество стеклянных дверей не оставляло возможности самостоятельно определить местонахождение нужного ей входа, а потому Диди обратилась в информационную службу и поинтересовалась, как можно попасть в «Salon de Presse», где, согласно расписанию, должен был происходить симпозиум. Ей объяснили, что быстрее всего будет войти в оранжевую дверь перед каруселью и подняться на лифте на третий этаж. Близился полдень, и она ускорила шаг, желая найти Джорджа до окончания заседания. Что оказалось не так-то просто. Чтобы добраться до карусели, Диди пришлось обойти по периметру чуть ли не все здание, на что, по ее прикидкам, ушло не менее четверти часа. Сама карусель производила устрашающее впечатление благодаря исключительной реалистичности ярко раскрашенных, покрытых лаком фигур. В ярком солнечном свете казалось, что шкуры мчащихся по кругу коней лоснятся от пота, а оскалившиеся тигры и львы и вовсе вот-вот спрыгнут с вращающейся платформы. Изображения зверей множились, отражаясь в зеркалах. Поблизости от карусели били фонтаны, но их плеск не мог заглушить какофонию музыкального сопровождения.

Яркие цвета и громкие звуки настолько дезориентировали Диди, что ей пришлось еще раз обойти здание, прежде чем удалось заметить оранжевую дверь. Она вошла в лифт и нажала кнопку третьего этажа. Выйдя и повернув направо, Диди оказалась в лабиринте коридоров, поражавшем разнообразием цветов и обилием света. Зеленое ковровое покрытие пола и малиновый бархат стен странно сочетались с блеском переплетавшихся по потолком никелированных труб. Красные неоновые огни обозначали повороты. Все секции помещения казались идентичными, и Диди забеспокоилась, не зная, как найти ту, где проходит симпозиум по проблемам Африки. Указателей на стенах не имелось, коридоры пустовали, и обратиться за помощью было не к кому. Ей пришлось обходить зал за залом, ища на дверях табличку «Salon de Presse». Обойдя несколько помещений, она обнаружила, наконец, нужную дверь, а рядом объявление, подтверждающее, что цель достигнута — «Международная конференция по оказанию помощи молодым государствам Африки. Синхронный перевод». Снаружи никого не было. Диди подошла к двери, прислушалась и услышала приглушенный голос, а следом непродолжительные аплодисменты. Потом началось новое выступление, и Диди окончательно успокоилась. При всей сумбурности этого утра, несмотря на нежелание таксиста ехать, куда надо, и невозможность сориентироваться в огромном комплексе, ей все-таки удалось успеть до окончания заседания. Она привела в порядок костюм, приготовившись к встрече с Джорджем и его коллегами, которым он наверняка захочет ее представить.

Заглянув в круглое затемненное стекло, она поняла, что, должно быть, находится позади трибуны, за спиной докладчика, поскольку слушатели сидели к ней лицом. Аудитория состояла исключительно из мужчин в белых рубашках и темных галстуках: должно быть, председательствующий, воспользовавшись отсутствием дам, предложил джентльменам для удобства снять пиджаки. Перед каждым делегатом стоял стаканчик, пластиковая бутылочка с прохладительным напитком и табличка с отпечатанным четкими черными буквами названием представляемой им страны.

Невидимая за односторонним стеклом, Диди принялась искать надпись «Канада», что не представляло сложности, поскольку делегации были рассажены в алфавитном порядке. Но Джордж за соответствующей табличкой не сидел. Стул его пустовал, бутылочка и стаканчик оставались нетронутыми. Походило на то, что он вовсе не появлялся в зале заседаний. Снова раздались вежливые аплодисменты, а потом заскрежетали по деревянному полу отодвигаемые металлические стулья. Следовало немедленно уходить, ведь как только двери откроются и делегаты выйдут в коридор, она, единственная женщина, да еще и в неуместном среди темных костюмов ярко-розовом жакете неминуемо бросится в глаза, окажется выставленной напоказ, и ее унижение станет публичным. Однако, растерявшись, поддавшись панике, Диди неожиданно поняла, что не может найти обратную дорогу. Залитые светом люминесцентных светильников коридоры сплелись в какой-то фантастический лабиринт, чем-то напоминавший гротескную круговерть оставшейся снаружи карусели, детали которой повторялись в своих зеркальных отражениях. Не в силах отыскать сверкающую дверь лифта, она выскочила на первую попавшуюся лестницу и сбежала вниз по крутым цементным ступеням к запасному выходу, использовавшемуся исключительно обслуживающим персоналом. Снаружи в глаза ударило слепящее солнце, свет которого отражался от зеркальной глади воды. Не глядя перед собой, не обращая внимания на то, что каблуки цепляются за щели между плитами мостовой, она побежала по набережной Круазье в том направлении, откуда пришла сюда около часа назад, и сама не заметила, как, обогнув горловину залива, вышла к тянувшейся вдоль побережья за зеленым обрамлением живых изгородей цепочке изысканных приморских ресторанов со столиками, расставленными на открытом воздухе. И здесь, в самой уютной и живописной части Старого Города, Диди неожиданно застыла на месте.

Джордж сидел за столиком во внутреннем крытом дворике ресторана, прислонившись к стеклянной перегородке, и его рука покоилась на руке сидевшей рядом с ним женщины. У него не было нужды в прохладительном напитке, предлагавшемся на симпозиуме — перед ним стояло шампанское и еще какое-то вино, охлажденное в ведерке со льдом. Абрикосового цвета розы в керамической вазе, на льняной скатерти, соседствовали с блюдами тушеной в белом вине рыбы, над которыми поднимался пар. Женщину Диди узнала мгновенно. То была Джоан, та самая Джоан, которая, по словам Джорджа, «неплохо справлялась» с его сведенными к минимуму публичными обязанностями. На протяжении пяти лет работы в министерстве она являлась его официальной помощницей и не рассталась с ним, когда партия перешла в оппозицию, хотя теперь формально не состояла в его штате. Джордж и словом не обмолвился о том, что из числа своих знакомых Диди может встретить в Каннах не только Джека, но и ее. Диди стояла на тротуаре как вкопанная, как зачарованная, не в силах отвести взгляд и ничуть не заботясь о том, что ее могут увидеть. Джордж, не отрываясь, смотрел только на Джоан, и та отвечала ему столь же выразительным взглядом. Они не смотрели по сторонам. Диди обнаружила неверность мужа, оставшись при этом незамеченной. В горле ее встал комок. Выхлопные газы проезжавших мимо автомобилей и мотоциклов вызывали тошноту. По щекам заструились слезы — слезы ярости и унижения.

Она сорвалась с места, рванула вперед по набережной Сен-Пьер и лишь у Софитель Медитерани попросила швейцара поймать для нее такси. Любезность этого совершенно незнакомого человека снова заставила ее расплакаться.

Диди поднялась рано, распорядилась о меню и месте завтрака, который должен был стать повторением вчерашнего, и когда занялось утро, уже ждала мужа в саду. Джордж вышел туда сразу после душа, с видом чистоты и невинности. Проходя, он проводил рукой по зеленым ветвям, небрежно сбивая наземь нежные листочки. Так же как и накануне, она налила мужу кофе, предложила круассаны, набор джемов и полную миску малины.

— Ну как, были вчера интересные доклады?

— Нет. Обычная тягомотина, только чуточку переиначенная.

— Неужто совсем ничего нового?

— Ну разве что Гросский, помнишь, агроном из Москвы? Он сделал сообщения о инновационных методах производства.

— А больше ничего стоящего?

— Остальные доклады были банальны. Перепевы старых идей… — Он с аппетитом занялся малиной.

— Ну а потом что было?

— Ланч. А после ланча то же самое.

— Жаль. Жаль, что целый день не принес тебе ничего, кроме разочарования.

— Ну а ты как провела время?

— С тем же плачевным результатом.

— Что, так никуда и не выбралась?

— Вовсе нет. Последовала твоему совету и решила поехать в Канны, взглянуть на Дворец Конгрессов… — она изо всех сил старалась, чтобы голос не выдал ее волнения.

— Впечатляющий комплекс. Видела ты что-либо подобное? Просто шедевр современной архитектуры. А где еще побывала?

— Внутри, — ответила она по-прежнему спокойным, невыразительным тоном. — Хотела, чтобы мы сходили на ланч вместе. Решила сделать тебе сюрприз, но… — тут ее голос все же выдал волнение… — вместо этого получила сюрприз сама. Тебя там не оказалось.

— Вот как? Видишь ли, многие из нас выходили из зала между докладами. Кажется, как раз в это время Джек вызвал меня на пару слов. Жаль, что мы с тобой разминулись. Впрочем, это немудрено: здание такое, что не бывавший в нем раньше наверняка заблудится… — Джордж явно вознамерился увести разговор в сторону, но Диди не предоставила ему такой возможности.

— Потом я прошла по набережной к… ресторану «Гастон и Гастонетта»… — на сей раз он не попытался ее прервать. — Ты ведь помнишь это заведение, правда? Наверняка помнишь, мы с тобой гуда частенько захаживали. А наш столик помнишь? Тот, что Алан обычно выставлял для нас в теплые деньки, когда убирали стеклянную перегородку… Ни за что не догадаешься, кого я там увидела. Прямо на нашем месте.

Джордж сидел молча, держа в руке надкушенный круассан.

— Ну как, не догадываешься?

Внешне ее муж остался совершенно невозмутимым. Искушенный политик, прекрасно умеющий выпутываться из затруднительных положений, он всегда считал нападение лучшим способом защиты, а потому, как и ожидала Диди, перешел в атаку.

— Ну конечно, ты вообразила, что я завел интрижку. Увидела меня за деловым ланчем и решила, будто это подтверждает твои худшие подозрения. Увы… — он картинно воздел руки, — мне не в чем сознаваться. Ничего такого, о чем ты подумала, не было. Конечно, я понимаю, что могло прийти тебе в голову, когда ты проделала такой путь, не застала меня на месте, а потом еще и увидела в ресторане. Но если я и виноват перед тобой, то только в том, что не предупредил заранее обо всех моих встречах. Наверное, это моя ошибка, хотя мне просто не хотелось утомлять тебя подробностями… Дело в том, что, как ты прекрасно знаешь, когда мы перешли в оппозицию, я лишился своего штата, а как раз в нынешнем году Джоан была переведена в наше посольство в Париже. В последнюю минуту ее шеф распорядился, чтобы она сопровождала на конференцию того политического советника, про которого я тебе рассказывал. О том, что она тоже в Каннах, мне стало известно только уже здесь, на брифинге после прилета. И я решил, что должен пригласить ее на ланч.

— Неужто воспоминания о совместной работе значат для тебя столько, что ты пропустил симпозиум, единственно ради которого, как во всяком случае уверял меня, сюда и приехал? — Теперь Диди говорила напористо, уже не пытаясь скрыть обуревавшие ее чувства.

— Если хочешь знать, да. Я считал, что перед ней в долгу. Она была неоценимой помощницей, когда я работал в кабинете, и делала многое, выходившее за рамки ее прямых обязанностей. Она добровольно участвовала во всех мероприятиях в Оттаве, чтобы избавить от хлопот мою жену. Да, я хотел хоть как-то выразить ей благодарность.

— Вот оно что! Значит, ты держал ее за руку, чтобы выразить благодарность? Не давая ему времени придумать правдоподобное объяснение, она торопливо продолжила: — И давно это продолжается, Джордж? Неужели все пять лет, пока она работала в твоем штате? — Стоило Диди задать этот вопрос, как многое из прошлого прояснилось, открывшись для нее совсем другой стороной. — Так вот почему ты не хотел, чтобы я приезжала в Оттаву, когда тебя взяли в министерство! Все началось до того, как ты снова ушел в оппозицию! — Одно предположение провоцировало другое, заставляя вспоминать все новые и новые факты, что распаляло ее еще больше.

В результате она сказала куда больше, чем собиралась, обнажив перед ним всю свою обиду и боль.

— На эти обвинения я даже отвечать не стану, — тут же парировал Джордж. — Скажу только, что ты заблуждаешься. Жестоко заблуждаешься… — Жена смотрела словно бы сквозь него. Он помолчал, а потом заговорил несколько иным тоном: — Ладно, Диди. Вижу, что пока я не расскажу тебе все, ты мне не поверишь. Вообще-то мне следовало бы молчать. Дело конфиденциальное… Ты понимаешь, что вынуждаешь меня раскрыть чужой секрет?

Диди промолчала.

— Так вот, — продолжил он как ни в чем не бывало. — С тех пор как Джоан перевели сюда, она чувствует себя несчастной. Посол, ее нынешний начальник, — твердолобый консерватор. Он смотрит на все с позиции своей партии и считает то, что она так долго работала на либералов, чуть ли не преступлением. Постоянные напоминания об этом, вечные придирки — все это сделало ее жизнь невыносимой. Вот она и попросила у меня совета: подать заявление о переводе в другое место, что для государственного служащего равнозначно черной метке, или держаться. Я пытался ее успокоить.

— И что ты посоветовал? — На сей раз Диди отреагировала на его слова.

— После тушеной рыбы и шампанского, которые ты, не сомневаюсь, заметила, — сказал он, пародируя ее сарказм, — мне удалось убедить ее остаться. Я сказал, что легкой работы в правительстве не бывает. Всегда приходится жертвовать личными интересами. Нужно уметь отвлекаться от частностей и оценивать ситуацию в целом. Всякому, кто хочет сделать карьеру государственного служащего, необходимо научиться принимать не только хорошее, но и плохое… Впрочем, это справедливо не только для работы, но и для жизни вообще.

Диди знала цену его риторике и не хотела позволить ему перевести разговор в иную плоскость, однако Джордж, ощутив ее нараставшее раздражение, заговорил с еще большим напором:

— Посуди сама, будь мне что скрывать, разве повел бы я женщину в наш ресторан, за наш столик? Посреди бела дня? Разве я настолько глуп? — Заданный им вопрос являлся чисто риторическим: предполагалось, что ответ несомненен. — Кстати, сидя там с ней, я заказал столик и для нас с тобой, на сегодняшний вечер. Пойдем, или ты предпочтешь какое-нибудь другое местечко? — спросил он с таким видом, будто с досадным недоразумением было уже покончено.

— А почему ты ничего не рассказал мне вчера утром? — спросила Диди, все еще не желая признавать вопрос исчерпанным.

— Так ты бы все равно не поверила, — отозвался он с обезоруживающей простотой. — Все дело в твоей мнительности. Посмотри на себя: ты вся извелась из-за ничего не стоящего пустяка. Устроила бессмысленную сцену ревности! — Эту фразу Джордж произнес с негодованием невинной жертвы, но тут же смягчил тон: Милая моя Диди, ты всегда была такой уязвимой. Порой мне кажется, что на тебе по сей день продолжают сказываться детские обиды: переживания из-за полноты, одиночество, ущербное воспитание, лишившее тебя уверенности в себе. Все это имело место до нашей с гобой встречи. Я не несу ответственности за твое прошлое, но должен мириться с его отголосками… Прости, возможно, мне не стоило так говорить, но ты, наверное, сама знаешь, что это правда. И, кажется, в этом единственная причина, по которой ты не можешь понять, как сильно я тебя люблю.

Джордж прекрасно знал, чем пронять жену. Вопросы и обвинения прекратились сами собой. Смущенная и растерянная, она избегала его взгляда, как и слов, исполненных глубокого сочувствия.

— Знаешь, Диди, чего я с нетерпением жду? — подытожил Джордж. — Того времени, когда ты проживешь со мной столько же, сколько жила без меня. Осталось… дай-ка сосчитаю… — всего-навсего девять лет. Может быть, тогда ты позабудешь все, мучившее тебя до нашей женитьбы, и станешь наконец счастливой. Как счастлив с тобой я.

Теперь вопрос действительно был исчерпан: Джорджу удалось полностью обезоружить жену. Встав и отставив в сторону вдавившийся ножками в дерн стул, он нежно поцеловал ей в лоб и, сказав со вздохом: — Если б ты знала, как мне не хочется покидать тебя в таком настроении, — направился к дожидавшемуся его лимузину, стараясь не наступать на опавшие за ночь с ветвей рубиновые плоды земляничного дерева.

Уже сев в машину, Джордж обратился к ней с напоминанием: — Итак, сегодня вечером в «Гастоне и Гастонетте». Столик заказан на семь.

Дверца захлопнулась, и автомобиль отъехал. Диди, так и не прикоснувшаяся к завтраку, осталась за столиком в саду. Над розетками со сластями кружили осы. Одна, слишком нетерпеливая, сунулась в плошку с медом и теперь, угодив в липкую ловушку, бессильно жужжала.

Диди перевела взгляд на высившиеся за прудом камни, казавшиеся ей наглядной иллюстрацией к ее собственной семейной жизни. Своеволие мужчины и покорность женщины — так уж устроено в природе.

У нее не было другого выхода, кроме как принять объяснения мужа. Развода она не хотела. После стольких лет совместной жизни, сделав так много для его карьеры, Диди вовсе не имела желания остаться одна и начинать все сначала.

Вернувшись из-за границы, Диди стала предпринимать энергичные шаги, призванные упрочить ее положение и напомнить обществу о существовании миссис Тэлбот. Нельзя сказать, чтобы она полностью поверила оправданиям мужа, однако, поразмыслив, пришла к выводу, что в случившемся есть доля и ее вины. Мужчине, причастному к власти, легко поддаться соблазну, а женщины, составлявшие штат правительственных учреждений, не напрасно пользовались репутацией хищниц. Естественно, что Джордж, долгое время занимавший видный пост в кабинете, был для них желанной добычей. И если он изменил жене, то, вполне возможно, этому отчасти способствовало и ее собственное поведение. Работа Джорджа в Оттаве поставила ее перед необходимостью разрываться между двумя городами и двумя поколениями мужчин с фамилией Тэлбот. Бо́льшую часть энергии и внимания она посвящала мальчикам, так что муж остался в известной степени обделенным.

Признав за собой такого рода вину, Диди решила исправить содеянное и обезопасить себя на будущее. Она установила контакт с секретарями Джорджа и в избирательном округе, и в Оттаве, с тем чтобы быть в курсе поступающих на его имя приглашений и по возможности присутствовать на всех мероприятиях с его участием. Не дожидаясь просьб мужа, она стала прилетать в Оттаву по средам и дожидаться пятницы, чтобы вернуться на выходные в Торонто вместе с ним. Хорошо запомнив все сказанное Джорджем в то утро, Диди занялась и исправлением других своих недостатков, в частности, взялась за решение проблемы избыточного веса, наняв себе персонального тренера. Интенсивные занятия позволяли избавляться от лишних дюймов и фунтов. При этом Диди не прибегала ни к каким диетам, сулившим более быстрое похудание: по словам ее визажисток некоторая округлость лица позволяла разглаживать морщинки, и у нее не было намерения отказываться от этого, может быть, единственного подарка, сделанного ей природой. Полные щечки в сочетании с теперь отчетливо различимой талией выглядели совсем недурно, и Диди стала чувствовать себя гораздо увереннее. Одновременно она предприняла попытку стать более привлекательной не только внешне, но и в интеллектуальном аспекте, и вечерами по вторникам стала посещать в кампусе Святого Георгия университета Торонто лекции по теме: «Африка в двадцатом столетии». Это расширило круг тем, которых она могла касаться в разговоре с мужем, и к тому же позволяло при случае блеснуть своей осведомленностью в присутствии его коллег. Разумеется, Диди понимала, что это не устранит разрыв в образовании между нею и Джорджем, однако теперь, во всяком случае, представляла себе круг проблем, которыми он занимается. Семейный фургон доставлял теперь в дом не только Майкла и Адама, но еще и периодические издания, связанные с изучением Африки. Муж, кажется, оценил ее усилия и со своей стороны стал проявлять к ней больше внимания. Теперь на него можно было положиться. Он приезжал домой каждую пятницу и больше не звонил, сообщая, что будет вынужден задержаться и поработать в Оттаве. Точно зная, когда ждать мужа, Диди теперь могла с уверенностью строить планы на выходные. Раньше бывало, что ей с трудом удавалось уговорить Майкла и Адама перекусить по возвращении в пятницу из школы: оба мальчика нервничали, не зная, приедет или не приедет отец. Теперь, когда волноваться на сей счет не было нужды, все изменилось. Ребята, истосковавшиеся по мужскому обществу, от души радовались совместным семейным вечерам. Да и самому Джорджу, похоже, нравилось чувствовать себя настоящим главой семьи. Как-то раз, в одну из февральских пятниц, он повернулся к Адаму и неожиданно спросил:

— Сынок, как, по-твоему, не стоит ли нам в каникулы съездить на Палм-Бич, навестить дедушку и бабушку? Не как обычно, когда ездили только ты, Майкл и мама, а всей семьей?

— Конечно, папа.

— А ты, Майкл, что скажешь? — Вместо ответа мальчик соскочил со стула и бросился отцу на шею.

— Значит, договорились: я скажу на работе, что уезжаю с семьей на каникулы, и буду в полном вашем распоряжении.

Первый шаг по осуществлению этого плана был предпринят немедленно: чтобы не возникло затруднений в разгар сезона, билеты на самолет заказали заранее. Теперь Адам гораздо реже скрывался на чердаке, а за столом ребята всю неделю говорили с матерью только о предстоящей поездке. Обычно Адам откладывал сборы до последней минуты, но на сей раз еще за месяц до каникул завалил свою комнату вещами так, что в темноте там запросто можно было свернуть шею. Всякий раз, когда Диди или Мария пытались убрать хоть что-то и пропылесосить спальню, он принимался с воодушевлением растолковывать им, что будет надевать и брать с собой, отправляясь с отцом в одно место, а что — в другое.

За неделю до намеченного отъезда, когда Адам, лежа рядом с Диди на животе поверх пухового одеяла и рассеянно болтая в воздухе худенькими ногами, смотрел телевизор, раздался звонок от Джорджа:

— Должен попросить прощения, — сказал он, — но я по горло загружен работой, которую необходимо сделать до отъезда. По правде сказать, в настоящий момент я вообще не представляю, как смогу уехать. — Желая, чтобы работа в его офисе в Оттаве не прерывалась, Джордж дал секретарше отпуск на неделю раньше, чем собирался уйти сам, и теперь об этом сожалел. — Я совершил ошибку, — сетовал он. — Эта временная секретарша — сущее наказание. Ей нельзя поручить даже простейшего задания: будет возиться до скончания века. Куда уж ей справиться с моей корреспонденцией! Ким ушла в отпуск всего пять дней назад, а дело уже застопорилось Если я хочу вырваться в отпуск, мне придется остаться на эти выходные в Оттаве. Буду писать отчеты и письма без сокращений, в надежде, что она разберется и сумеет их перепечатать. Перед отъездом я должен составить уйму бумаг.

— А ты никак не можешь заняться этим дома, не оставаясь в Оттаве? Мальчики расстроятся. Ты же знаешь, с каким нетерпением они ждут каждую пятницу.

— К сожалению, нет. Руководство не одобрит, если я уйду в отпуск, не разобравшись с текущими делами.

Услышав последние слова матери, Адам сказал:

— Пусть папа не кладет трубку, я хочу с ним поговорить. — Он выскочил из спальни и сбежал вниз по лестнице.

— Папа, ну почему ты не можешь приехать? — донесся с кухни, где стоял спаренный телефон, его огорченный голос. Адам подрастал, и особенно нуждался во внимании отца.

— Мама тебе все объяснит.

— А я хочу, чтобы объяснил ты, — настаивал мальчик.

— Мне придется работать все выходные. Чтобы мы могли уехать, я должен привести в порядок дела. — Адам молчал. — Пойми, сынок, — продолжил Джордж, — это делается ради всех нас, и тебя, и меня. Ради того, чтобы мы смогли провести вместе как можно больше времени. Ради того, чтобы эти две недели принадлежали только нам и никто бы нам не помешал. Я буду в твоем полном распоряжении… Ну как, ничего, если я поработаю в выходные?

— Ладно, папа, — неохотно согласился Адам.

— Насчет отдыха во Флориде у меня грандиозные планы. Мы полетим в Орландо по моему парламентскому билету на «Эр Канада». Несколько дней целиком посвятим осмотру «Мира Диснея», а потом отправимся на машине в Дунедан, в спортивный лагерь «Блу Джейз». Поиграем в теннис, и соберем кучу автографов известных игроков… Годится?

— Еще как, папа! До встречи на следующей неделе. — Когда Адам вернулся в спальню на его голове была нахлобучена шапочка «Блу Джейз». Он не улегся снова рядом с матерью, а присел на краешек кровати и смотрел телевизор, время от времени теребя козырек.

Диди позвонила Джорджу по прямой вечерней линии в половине девятого и, не дозвонившись, перезвонила в десять. После девяти гудков ей ответил главный коммутатор Палаты Общин.

Глава 16

За два дня до их предполагаемой поездки во Флориду на город обрушилась снежная буря, которая, если верить предсказаниям метеорологов, должна была стать последней в этом сезоне. Температура держалась чуть ниже точки замерзания, благодаря чему падавший снег был тяжелым и влажным. «Липучим», как говорили весело игравшие в снежки Адам и Майкл. Но уже к вечеру снегопад сменился моросящим дождем, а к рассвету образовалась плотная изморозь.

Сквозь неглубокий сон Диди слышала, как постанывала крыша: старый дом в Роуздэйл всегда реагировал на перепады температуры звуками, привычными для его обитателей и даже действовавшими на них успокаивающе, чего нельзя было сказать о раздавшемся около полудня телефонном звонке. Диди взяла трубку в гостиной. Ребята находились неподалеку: занятия в школе уже закончились, и сейчас Адам помогал младшему братишке выбрать настольную игру, чтобы не скучать в самолете.

— Отец звонит, — бросила им Диди, плюхнувшись на кофейного цвета кушетку и непроизвольно выглянув в окно. Мокрый снег налипал на кору деревьев, словно покрывая их отражавшей солнечные лучи глазурью. Становилось теплее. На ее глазах с крыши сорвалась здоровенная сосулька.

— Привет, Джордж. Держу пари, ты не догадаешься, чем мы тут заняты… Мальчики укладывают в дорогу сумки.

— Диди, к сожалению, я не смогу полететь с вами. Мне никак не вырваться. Придется тебе свозить мальчиков во Флориду без меня. Министерство Иностранных Дел предложило включить меня в комиссию по изучению состояния дел в Эфиопии и некоторых других странах, пострадавших от засухи. Они считают, что единственный способ уяснить истинное положение — это побывать на месте. Командировка начинается с этого вторника и рассчитана на четыре недели… Ты знаешь, что означает такого рода задание для представителя оппозиции. Отказаться решительно невозможно: отправившись вместо голодающей Эфиопии развлекаться на Палм Бич, я дал бы нашим противникам повод усомниться в искренности моей приверженности интересам третьего мира. Извинись за меня перед своими родителями. И перед мальчиками — я понимаю, им это не понравится, но ты уж постарайся объяснить, что к чему.

— Мы все на тебя рассчитывали, — сказала она упавшим голосом.

— Диди, ты ведь и без меня прекрасно справляешься с ребятами. И на весенние каникулы в Палм Бич всегда возила их сама. Может быть, они и вовсе не заметят моего отсутствия… А уж вернувшись из Африки, я непременно буду приезжать домой каждую пятницу. И представь себе, какие увлекательные истории я привезу оттуда для мальчишек.

Адам, внимательно наблюдавший за матерью и пытавшийся истолковать ее реакцию, настороженно спросил:

— Что сказал папа на этот раз?

Достаточно было одного взгляда на напряженно застывшего со сжатыми кулаками мальчика, чтобы понять, насколько он обеспокоен. У него дергалось веко.

Пытаясь хоть как-то смягчить неприятное известие, Диди заговорила в стиле телевизионного сериала, которым Адам увлекался в последнее время:

— На этот раз, парни, оттянемся втроем, — сказала она. — Наведем шороху. «Крутая троица на Палм Бич» — вот что о нас будут говорить… — мальчик не реагировал, и она попыталась сменить тему. — Ты так вымахал, что бабушка с дедушкой, наверное, тебя не узнают…

— Папа не приедет, — сухо вымолвил Адам.

— Да, на сей раз не приедет, — ответила Диди, решив поговорить с сыном без обиняков. Адам молча смотрел на нее глубоко посаженными глазами и она, восприняв это как требование дополнительных объяснений, продолжила: — Премьер-министр настаивает, чтобы папа совершил четырехнедельную ознакомительную поездку по Эфиопии. Как раз во время каникул. У папы не было выбора, — добавила мать, стараясь оправдать Джорджа в глазах сына. — Понимаю, как ты огорчен, Адам. Я и сама расстроилась… — Но ее последние слова расслышал один лишь Майкл: Адам убежал, прежде чем она успела договорить. Его дробный топот донесся с непокрытой ковром деревянной лестницы, что вела со второго этажа на чердак.

Чуть более часа спустя Диди собралась выйти из дому. В сводке погоды сообщалось, что температура воздуха днем ожидается около пяти градусов по Цельсию при сильном ветре. Весна наступала, но зима еще не сдала свои позиции.

Диди надела подбитое норкой полупальто, которое носила всю зиму. Джордж не разрешал ей носить шубы и меховые воротники: приходилось обходиться скрытой от постороннего взора меховой подкладкой. Он считал, что меха, тем более дорогие, могут произвести неблагоприятное впечатление на тех его избирателей, которые выступают в защиту животных или просто слишком бедны, чтобы носить такую одежду. Исходя из тех же соображений, при покупке семейного фургона он настоял, чтобы дилер «мерседеса» снял с капота фирменный знак и машину можно было принять за «крайслер».

Она постаралась не вникать в действительные причины столь внезапного изменения планов Джорджа, зная, что он в любом случае сумеет найти всему правдоподобное объяснение. Сейчас следовало сосредоточиться на неотложных задачах. Джордж собирался сам заняться и билетами, и дорожными чеками, но теперь, чтобы улететь с мальчиками в намеченный день, ей предстояло переделать немало дел. С самыми неотложными из них удалось покончить к полудню. Когда она вывела «мерседес» на круговую автостраду и направилась к дому, дорожное покрытие уже очистилось от снега: на обочинах верхушки рыхлых сугробов оседлали дрозды. Диди постаралась подвести машину как можно ближе к главному входу, потому что лужайку перед домом еще покрывала тонкая корочка льда. Стараясь не поскользнуться, она двинулась к двери, но неожиданно услышала глухой удар: прямо на тропу перед ней упал съехавший с крыши пласт смерзшегося снега. Диди вскинула глаза и сразу же поняла, что наверху, на крыше, кто-то есть. Правда, рассмотреть, кто именно, удалось не сразу из-за слепящих солнечных лучей, отражавшихся от остатков снежного и ледяного покрова. Пришлось прищуриться, прикрыть ладонью глаза, и только тогда стало ясно, что на коньке крыши, сжав ноги и вцепившись руками в черепицу, сидит Адам. Солнце светило прямо на него, растапливая под ним мерзлый снег. По мере того, как оно поднималось к зениту, таяние становилось все интенсивнее: один снежный пласт только что упал и разбился у Диди перед самым носом, любой из следующих мог увлечь за собой и сбросить вниз ее сына. Неужели он тоже разобьется вдребезги?

Со шпиля, прямо над головой ничего не подозревавшего мальчика, свисали порожденные постоянной сменой оттепелей и заморозков смертельно опасные зеленоватые ледяные острия сосулек.

Словно подчеркивая напряженность момента, в ясном небе, пугающе раскинув черные крылья, кружили, оглашая окрестности непрекращающимися криками, ястребы.

Сердце Диди готово было выскочить из груди, но она заставила себя не обращать на это внимание, ибо знала, что обязана справиться со своим страхом. Лишь взяв себя в руки и почувствовав уверенность в том, что голос не выдаст охватившего ее ужаса, Диди позволила себе спросить:

— Эй, ты что там делаешь?

— Ничего, — ответ упал, словно снежный ком.

— Зачем ты туда залез?

Молчание.

— Адам, спускайся вниз.

— Чего ради?

— Мне хотелось бы, чтобы ты спустился и мы смогли поговорить.

— Не о чем нам говорить.

— Когда ты слезешь?

— Может быть, никогда.

— Но мне нужно с тобой серьезно поговорить.

— Не собираюсь я с тобой говорить. Вот с отцом — другое дело! Буду сидеть здесь, пока он не вернется домой.

Еще один оледеневший ком сорвался с крыши и разбился. В любой момент то же самое могло случиться и с ее сыном.

— Адам, если я позвоню отцу и уговорю его приехать из Оттавы для разговора с тобой, ты спустишься?

— Ладно, — буркнул Адам после затянувшегося молчания.

Однако Диди боялась уйти в дом, чтобы позвонить. Боялась оставить Адама без присмотра, потому что не знала, какой фортель может он выкинуть в следующую минуту.

— Я сейчас позвоню папе из машины, выясню, когда он сможет быть дома. А сразу после этого ты спустишься. Договорились? — сказала она, желая еще раз заручиться его обещанием.

Адам не ответил. Она забралась в фургон, не закрывая дверцы, включила зажигание и набрала на автомобильном телефоне номер офиса Джорджа в Оттаве. Потом ее взгляд снова устремился к Адаму. Один гудок… Два.

— Добрый день. Офис мистера Тэлбота.

— Это Диди Тэлбот. Немедленно соедините меня с мужем. Дело срочное.

— Но мистер Тэлбот на совещании, и распорядился, чтобы его не беспокоили.

Диди захлопнула дверцу и подняла вверх все четыре окна, чтобы их разговор нельзя было услышать снаружи:

— Но я не кто-нибудь, а его жена. И мне необходимо с ним связаться.

— Мистер Тэлбот на закрытом партийном совещании в Западном Блоке, — ответила, поколебавшись, временная секретарша. — Хотите, чтобы я переадресовала ваш звонок туда?

— Нет, лучше просто дайте мне номер, — ответила Диди, опасаясь, как бы ее не разъединили. Не поблагодарив собеседницу, она положила трубку, набрала заново парламентский код, а следом и только что полученный номер.

— Общенациональное совещание Либеральной партии, — прозвучало на том конце провода. То же самое начали повторять по-французски, но Диди прервала это двуязычное приветствие:

Говорит миссис Джордж Тэлбот. Мне крайне необходимо связаться с мужем. Передайте буквально следующее: «Речь идет о жизни Адама. Мне нужно поговорить с тобой сию же минуту. Диди». Поторопитесь, я не кладу трубку и буду ждать.

Через несколько минут снова зазвучал тот же деловитый голос:

— Мистер Тэлбот прочел вашу записку и написал на пей несколько строк. Читаю: «Сейчас занят. Позвоню сразу по окончании совещания». Это все.

— Нет, не все. Вам придется выдернуть его с этого совещания. Жизнь его сына в опасности! Когда совещание закончится, может быть уже поздно.

Миссис Тэлбот, прошу прощения, но я не могу снова войти в помещение для заседаний, — прозвучал вежливый, но недвусмысленный ответ.

— Пожалуйста! Вы должны! Прошу вас, помогите мне! — взмолилась Диди чуть ли не впервые в жизни.

— Я попробую, миссис Тэлбот.

— Спасибо, Присцилла, — послышался через некоторое время голос Джорджа, с профессиональной вежливостью говорившего с секретаршей. — Я возьму трубку в депутатской комнате отдыха. — В чем дело, Диди? Я действительно позарез занят, — услышала она несколько секунд спустя.

— Адам залез на крышу и не слезает! Может быть, даже собирается спрыгнуть! Снег на крыше тает, сползает вниз, так что он может упасть, даже если не спрыгнет. Может разбиться насмерть. Он сказал, что не слезет, пока ты не пообещаешь приехать домой.

— Диди, ты выдернула меня с важного партийного совещания. Уж двадцать-то минут это дело всяко могло потерпеть.

— Джордж, что мне сказать Адаму? Когда ты приедешь?

— После поездки в Эфиопию, через месяц. Ты прекрасно знала это и до звонка.

— Ты кажется не понял, что я тебе сказала. Мы должны уговорить его спуститься прямо сейчас. Пока не произошло непоправимого.

— Да успокойся ты, Диди. Ничего с Адамом не случится, — нетерпеливо промолвил Джордж. Он прикрыл трубку ладонью, но она все же расслышала приглушенные слова: — О’кей, Майк, я сейчас вернусь. Диди, меня зовут, — сказал он с еще более заметным нетерпением.

— Джордж, Адам знает, что я звоню тебе. Неужели ты хочешь, чтобы я передала ему эти твои слова?

— Передай, что я его люблю. И вели немедленно слезть с крыши. И вообще… — теперь в его голосе звучало явное раздражение… — ты ведь гораздо лучше меня знаешь, что надо говорить в таких случаях. А мне на самом деле пора идти.

— Джордж, как ты можешь? Он ведь твой сын. Он нуждается в тебе, и я тоже. Не поступай так с нами.

— Извини, Диди, но я вынужден прервать разговор. Как министру теневого кабинета мне необходимо присутствовать на совещании. Долгую задержку могут счесть отсутствием, со всеми вытекающими последствиями. Так что я возвращаюсь в зал заседаний. Ничуть не сомневаюсь, ты все уладишь. Ну а если понадобится поговорить снова, ты знаешь, где меня найти.

— Джордж, ты должен… — в трубке раздались гудки. Диди подняла глаза и сквозь лобовое стекло взглянула вверх, на Адама. На фоне заснеженной крыши старого дома он казался совсем маленьким, беспомощным и уязвимым.

— Только что поговорила с папой, — сказала Диди, выйдя из автомобиля и с трудом подходя ближе к дому по скользкой дорожке. Адам внимательно смотрел на нее, но вопроса о том, что же сказал отец, не задал, словно уже знал суть состоявшегося разговора и ничего хорошего не ждал. — Папа собирается прилететь домой, — солгала она. — Сказал, что вылетит первым же самолетом, как только закончится совещание. И еще просил передать, что очень тебя любит. Так же, как и я. Он велел тебе немедленно спуститься вниз.

Адам не шевельнулся. Похоже, он понимал, что мать говорит неправду. Тишина нарушалась лишь стуком капели. Если совсем недавно падали лишь редкие капли, теперь этот звук стал постоянным: снег таял, так же как и нависавшие над Адамом тяжелые сосульки. Холодная вода стекала с них на его кожаную куртку. Одна из сосулек могла оборваться в любой момент: капли постукивали, словно часы или метроном, отмерявший секунды жизни ее сына.

Очередная сосулька сорвалась с крыши и разлетелась острыми осколками, один из которых застрял в пробитой им ледяной корке.

— Адам, сейчас я сама поднимусь к тебе и мы поговорим. Ладно? — Не дожидаясь ответа, Диди влетела в дом и, взбежав по лестнице с быстротой, какой сама от себя не ожидала, оказалась на чердаке, там, где Адам проводил долгие одинокие часы. После яркого света глаза не сразу могли приспособиться к царившему здесь сумраку, и ей потребовалось время, чтобы найти лестницу, поднимавшуюся к ведущему на крышу люку. Обшаривая помещение взглядом, она ненароком увидела великолепный железнодорожный комплекс, над сооружением которого Адам на пару с отцом трудился не одни каникулы. Тут были и переезды, и платформы, и тоннели, и семафоры, подающие световые сигналы, и весьма реалистичные придорожные деревушки с домиками, фигурками машущих проходящим поездам фермеров и пасущихся на лугах пятнистых коров. Теперь все это подверглось разрушению. Два черных дизельных локомотива были расплющены, миниатюрный шлагбаум сорван, коровы, домики и людские фигурки повалены и разбросаны. Модели паровозов и вагонов, которые Адам собирал уже три года (Джордж всегда покупал их ему по его выбору) оказались поломанными и искореженными. Больше всего пострадал последний подарок отца — точная копия пассажирского вагона «Юнион Пасифик» 1860 года с бархатными сиденьями и резными золочеными дверцами. Мальчик сокрушил все, что в его сознании связывалось с образом отца.

Диди охватил ужас. Углядев наконец лестницу, она бросилась к ней, торопливо поднялась и протиснулась в узковатое для нее отверстие. В глаза вновь ударил яркий солнечный свет. Она потянулась к сыну, однако тот не протянул руки навстречу и, оставаясь вне пределов досягаемости, бесстрастно наблюдал за ее усилиями.

— Адам, мы же, кажется, договорились. Ты обещал, что спустишься, как только узнаешь, что отец приедет домой.

Адам не сдвинулся с места.

— Ну давай, спускайся. Не тяни.

Сорвавшаяся сосулька упала между нею и сыном, соскользнула по скату крыши и разбилась, ударившись о бетонную дорожку. Диди непроизвольно взглянула вниз и поежилась: сверху высота казалась куда больше, чем снизу.

— Я же сказала, папа обещал приехать сразу после совещания, — повторила она и, уже от отчаяния, добавила: — Он сказал, что если, вернувшись, застанет тебя на крыше, то, хоть ты уже и большой, задаст тебе хорошую трепку.

По-видимому, последние ее слова показались Адаму самыми убедительными. Он протянул матери руки, и она увидела, что они дрожат. Обхватив ногами балку, Диди распростерлась на мокрой, скользкой кровле. Дотянуться удалось не сразу, но в конце концов она сжала окоченевшие ладони Адама и потянула его на себя. Одетый только в легкую курточку, он сильно замерз, шевелился с трудом, и ей пришлось буквально подтаскивать его к люку в крыше. И в это время очередной пласт обледеневшего снега пополз вниз по скату, увлекая Адама за собой. Он потерял опору и едва не соскользнул с крыши, но Диди, вцепившаяся в его руки так, что ногти впились в плоть, рванула мальчика на себя с невесть откуда взявшейся силой. Когда его тело просунулось в люк, она почувствовала, что сегодня, как и пятнадцать лет назад, подарила ему жизнь. И это снова стоило ей немалых усилий.

В четверть десятого наконец позвонил Джордж, но ей практически нечего было ему сказать. За время, прошедшее с момента спасения сына, она заново осмыслила и это событие, и многое другое, о чем раньше старалась не задумываться.

Теперь она отчетливо понимала, что Джордж никогда ее не любил. Любовь вообще представляла собой слишком сложное чувство для этого человека, рассматривавшего всех лишь с точки зрения того, какую пользу можно из них извлечь. Скорее всего, он и женился-то на ней лишь затем, чтобы заручиться необходимой для успешной политической карьеры финансовой поддержкой ее родителей. И жить с ней продолжал из сугубо практических соображений: видному политику следовало иметь репутацию примерного семьянина, а развод, как бы искусно ни удалось преподнести это событие общественности, мог отрицательно сказаться на его имидже. Воспитавший Джорджа Джо Брэдли внушил ему, что даже прочно утвердившийся политик всегда остается уязвимым. Однако Джордж не ограничился равнодушием к ней, а добавил к этому еще и измену. Неужто он и вправду возомнил, будто способен заставить ее поверить в любую нелепость? Например, в то, что он способен пропустить заседание важной международной конференции лишь для того, чтобы помочь бывшей своей сотруднице добрым советом насчет ее новой работы. Едва ли такое согласуется с характером человека, не желавшего выйти на минуточку с рутинного совещания, даже когда ему сообщили о важном звонке жены, касающемся судьбы сына. Она делала все, чтобы отвлечь его от других женщин, но не далее как две недели назад он снова нашел предлог, чтобы остаться на выходные в Оттаве. Наверняка для того, чтобы переспать с какой-нибудь секретаршей. Джордж был самонадеянным лжецом, умевшим лгать правдоподобно и с легкостью очаровывать людей.

Правда, она давно уже все знала, но пока это затрагивало только ее, предпочитала закрывать глаза. Но дети — совсем другое дело: нельзя допустить, чтобы он сделал несчастными их. Адам заслуживает лучшего. Так же, как и Майкл. Она не позволит Джорджу обращаться с ними таким образом.

Как он мог бесцеремонно пренебречь чувствами собственного сына? Уделять ему внимание лишь от случая к случаю, воодушевить пустыми обещаниями и наплевательски отнестись даже к известию о том, что мальчик в опасности! Джордж ко всему подходил рационально, но такое не укладывалось даже в рамки его сухого прагматизма. Ей страшно было подумать о том, что могло бы случиться, вернись она чуть попозже. Но Диди не знала, как поступить. Она ничего не могла поделать с равнодушием Джорджа, но теперь, после того как сегодня едва не случилось самое страшное, не могла и мириться с тем горем, которое приносит это равнодушие близким. И не была уверена, что у нее надолго хватит терпения, чтобы делать вид, будто принимает на веру ложь мужа и не догадывается о его бесконечных интрижках. Чувствуя себя ответственной за судьбу мальчиков, она плохо представляла, как обеспечить им нормальную семейную жизнь при всех тех проблемах, которые существовали между нею и Джорджем. Но размышления о будущем следовало отложить на потом. Единственное, что можно было сделать сейчас, это поехать во Флориду, провести там как можно больше времени с ребятами. Смотришь, все и уладится.

Когда Джордж позвонил в девять-пятнадцать и Диди разговаривала с ним из своей комнаты, ей и в голову не пришло поделиться всеми этими мыслями. Он ограничилась сухим и сжатым изложением событий прошедшего дня и в ответ услышала:

— Ну вот видишь, я же говорил, что тебе не стоит беспокоиться. — Через пять минут Диди закончила разговор, сообщив напоследок мужу о своем намерении несмотря ни на что подарить детям обещанную поездку на Палм Бич.

— Счастливого полета, — сказал Джордж. — Жаль, что не могу отправиться с вами. Я еще позвоню, перед отлетом в Эфиопию. Тогда и с Адамом поговорю, так ему и передай.

Повесив трубку, Диди почувствовала себя настолько истощенной эмоционально, что не имела сил даже встать с софы. Подняв голову, она выглянула в стеклянный квадрат окна и подивилась царящему снаружи спокойствию. Все вернулось в обычную колею. Буря миновала, и напоминанием о ней остался лишь припорошивший землю снежок.

В Торонто Диди вернулась во вторник утром, спустя двадцать четыре дня после отлета. Чувствуя, что ей необходимо побыть с мальчиками как можно дольше, она продлила их весенние каникулы на полторы недели. На следующий же день по прибытии Диди приступила к осуществлению плана, намеченного еще во Флориде. Отвозя Майкла и Адама в школу, она еще раз объяснила им, что сегодня уедет, потому что ей надо заняться кое-какими личными делами, поцеловала их на прощание и пообещала, что отлучка будет недолгой. По дороге домой она захватила Гертруду, приходящую няню-немку, нанятую через самое престижное агентство города в помощь Марии. Услуги этой прекрасно знающей свое дело женщины пользовались среди имеющих детей обитателей Роуздэйл таким спросом, что ее приглашали в очередь. Подробно втолковав каждому из сыновей, каковы будут в отсутствие мамы его обязанности, Диди завела Марию в гостиную, снабдила подробнейшими инструкциями на все случаи жизни и вручила глянцевый проспект отеля, где собиралась остановиться, содержавший всю информацию, какая, возникни нужда, могла бы потребоваться экономке. Потом она попросила ее принести с чердака еще одну дорожную сумку. Помимо легких платьев для отдыха, которые она носила на Палм Бич, Диди уложила несколько вечерних нарядов и лучшие повседневные костюмы. Потом она сняла с плечиков и надела красное креповое платье, купленное девять месяцев назад в Каннах, надела его, не удосужившись даже посмотреться в зеркало, и добавила к нему последний подарок родителей — золотую цепочку изящного плетения. Подходящий к ней браслет и нитку жемчуга Диди положила в сумочку.

Джордж должен был вернуться из Африки через неделю. Она прислонила к его настольной лампе розовый конверт обычного формата, и цветом, и размером выделявшийся среди уже скопившихся на столике больших коричневых конвертов правительственной почты.

В четыре часа она попросила водителя вызванного такси отнести багаж в машину, а в шесть прошла регистрацию и села на самолет, отлетавший в Милан.

БАРБАРА

Глава 17

Сидевшая на балконе своего номера в «Итаро» Диди встрепенулась — непрерывный гул колоколов прервал поток воспоминаний. Глаза ее уже приноровились к свечению вечернего солнца. На том берегу по-прежнему виднелись выглядывающие из густой зелени пряничные домики, по озеру так же неспешно, как и ее предшественница, плыла лодка, во всем подобная топ, которую она уже видела раньше. Легкий одномоторный самолет лавировал между холмами. Но от скользивших по небосклону дельтапланеристов не осталось и следа. Все они — в том числе и тот, который так напомнил ей Тонн, — исчезли как сон, оставив после себя лишь нахлынувшие воспоминания и смятение чувств.

Она взглянула на свой «ролекс». Часы показывали одиннадцать тридцать — североамериканское время. Быстро произведя подсчет, Диди перевела стрелки на шесть часов вперед, поставив часы на половину шестого. В Европе это слишком раннее время для ужина и слишком позднее для чего-либо другого. Зато, пожалуй, самая пора для аперитива. Но не пить же в номере. Ей нужно отвлечься от несвоевременных воспоминаний, для чего, пожалуй, подойдет тот очаровательный бар, который она приметила у воды, при входе в гостиницу. Там наверняка предложат какой-нибудь оригинальный напиток, настой на травах или что-то в этом роде. Вещи можно будет распаковать и попозже. Хочется верить, что они не слишком помялись, ведь она проложила все бумагой… Диди чувствовала себя более усталой, чем ожидала, и винила в этом все те же воспоминания.

Буквально заставив себя встать с кресла, она вернулась в номер и, уже стоя на пороге выходящих в коридор двойных дверей, неожиданно повернула назад и, подойдя к одежному шкафу, оглядела себя со всех сторон в большом, в полный рост, зеркале. Оказалось, что на ее красном платье отпечатались полоски плетеного балконного кресла, добавившиеся к складкам, образовавшимся вследствие долгого трансатлантического перелета и последовавшей за ним часовой поездки из Мальпенцы на высланном за ней принадлежащем курорту «мерседесе». Решив, что в таком виде неловко появляться на людях, Диди задумалась о том, во что переодеться, и остановила выбор на не нуждавшемся в утюге платье из черного крепа. Открыв самый большой чемодан, она нашла его между прокладками и, убедившись в том, что оно действительно не смялось, сказала себе: «Вот так-то лучше», сунула в сумочку большие солнцезащитные очки, взяла со столика оставленный там коридорным ключ и, позвякивая им о золотую цепочку, направилась к лифту. Консьерж в фойе приветствовал ее учтиво и даже сердечно, без малейшего намека на недовольство их утренней встречей.

— Prego[6], signora, — сказал он, приняв у нее ключ.

Диди прошла через фойе, открыла вращающуюся дверь и по усыпанной галькой тропке двинулась к расположенному на террасе бару. Ей приглянулся белый садовый павильон, решетчатые стены и округлую крышу которого оплетали зеленые ветви с восхитительными, похожими на лилии, цветами: место изысканное и уединенное. Она вошла внутрь и расположилась на одном из низких раскладных кресел.

«Пожалуй, рановато и для коктейля», — подумалось ей при виде обслуживающего персонала, еще только готовившего это место к приему посетителей. С профессиональной легкостью, сопровождая работу непринужденной болтовней, официанты расстилали на столиках белоснежные скатерти и расставляли серебряные блюда с закусками. Диди они не мешали, она попросту не обращала на их хлопоты внимания. Павильон находился на возвышении, откуда открывался неплохой вид на служивший пляжем плавучий док с внутренним бассейном. Солнце било в глаза: она сощурилась, а потом достала из своей сумочки от Шанель темные очки и надела их. Служители отеля уже начали прибираться на пляже — они собирали разбросанные бирюзовые полотенца и пляжные топчаны, обходя шезлонги, еще занятые отдыхающими.

Две расположившихся неподалеку одна от другой женщины наслаждались поздним солнышком, загорая «топлес», что в Европе теперь не подвергалось осуждению, причем обе не выглядели завсегдатаями этого курорта. Юная девушка, читавшая, лежа на животе и болтая в воздухе ногами, книгу в бумажной обложке, показалась Диди слишком уж худощавой, даже костлявой. Другая женщина, устроившаяся на самом краю дока, обратила на себя внимание тем, что разлеглась на огромном оранжевом пляжном полотенце, явно не из тех, какие собирали служители. По всей видимости, принесенном с собой, что не в обычае у гостей таких дорогих отелей. Интересно, откуда она… В этот момент Диди заметила терпеливо стоявшего рядом с ней официанта.

— Signora? — промолвил он и протянул ей карту коктейлей.

— Наконец-то я могу расслабиться, — думала Барбара, зарывшись лицом в расстеленное ею поверх лежака оранжевое полотенце и чувствуя, как мягко покачивается под ней плавучий док. Она привыкла измерять время в достижениях, и сейчас пользовалась заслуженным отдыхом, каким всегда вознаграждала себя за выполнение нелегкой задачи. Правда, место для отдыха на сей раз было выбрано элитарное, более соответствующее ее новой жизненной ситуации.

До ее слуха снова донесся чарующий, обволакивающий колокольный звон. «Должно быть, колокольня где-то возле утесов, позади меня», — подумала она и, приподнявшись, обернулась. В предполагаемом месте колокольни не оказалось, но звон не прекращался, что позволило обнаружить источник звука — прелестную церквушку, расположенную ближе к озеру.

Когда Барбара присела, ей на глаза попалась долговязая девушка-подросток с каштановыми волосами, устроившаяся по другую сторону дока. Она лежала в одиночестве, места по обе стороны от нее оставались незанятыми. «Дженни!» — кольнуло Барбару, и она даже непроизвольно привстала, прежде чем осознала свою нелепую ошибку. Откуда здесь взяться ее дочери? Эта девчушка просто похожа на Дженни: тех же лет, того же сложения… Обман зрения, только и всего. «Я ведь впервые отдыхаю одна, — сказала она себе, — вот всякое и мерещится. Но, должно быть, я уже несколько развеялась, мне даже не любопытно, что за книжку она читает. Это добрый знак».

Барбара снова растянулась на полотенце и продолжила осматриваться, буквально впитывая детали пейзажа. На озере не было и признаков волнения, его поверхность покрывала едва заметная рябь. Ни единый листок сикамора не шевелился: будто растение сделано из пластика. Мотор, торчавший над кормой уткнувшегося носом в берег скоростного катера, казалось, нарушал своим видом гармонию плавных обводов корпуса.

Она заглянула в спокойную воду. Отражения существенно отличались от подлинных образов: и катер, и дерево словно расслоились, распались на подвижные, зыбкие фрагменты и цветовые пятна. «Импрессионистический пейзаж, — подумала Барбара, — обилие знаков, каждый из которых раскрывается сам по себе, тогда как общая картина создается воображением».

Вот и она здесь подобна висящей на стене картине неизвестного автора. Картине, на которую никто не смотрит. Такой я и намерена остаться, только не помешало бы очистить сознание от этой надоевшей метафоры. Мне нужно расслабиться. Привыкшая прислушиваться к своим мыслям и контролировать их, Барбара попыталась добиться этого и сейчас, но на сей раз не преуспела. Она продолжала чувствовать себя изображением на холсте, но кто изображен там вместе с ней?

Попробуйте представить себя картиной. Какая это будет картина? — этим вопросом настырный журналист начал четырехчасовое интервью. Было время ланча, но вместо закусок на столе стоял диктофон.

— Может быть, портрет… — отозвалась она.

— Хорошо, но вы изображены на этом портрете одна, или с кем-то еще? — наседал журналист, не давая ей и секундной передышки.

Барбара нервничала, понимая, что это не просто: придать своеобразие традиционному интервью с писателем. Вопросы задавались с учетом знания психологии и были рассчитаны на то, чтобы заставить ее раскрыться, поделиться своими самыми потаенными мыслями. И противостоять этому было непросто, даже пройдя лучшую в Нью-Йорке школу общения со средствами массовой информации.

— Выходит, вы представляете собой одинокую фигуру на холсте, так? — переиначил газетчик вопрос, так и оставшийся без ответа. Дотошный и проницательный, он кажется нащупал ее уязвимое место, чем и намеревался воспользоваться.

— Ладно, попробуем подойти иначе, — промолвил он через некоторое время, столкнувшись с ее упорным молчанием. — Кажется, вам не слишком нравятся такого рода вопросы, так что начнем с обычных сведений. Какого вы, например, роста?

— Пять футов, один и три четверти дюйма. — Эти несчастные три четверти значили очень много для той, у кого и бабушка была коротышкой.

— А какого цвета волосы?

— Это зависит от сезона, — хотела ответить она, но передумала и вместо того сказала: — Я шатенка.

Напрашивавшийся в данном контексте вопрос о возрасте он задавать не стал, хотя как раз по этому поводу у нее комплексов не имелось. Писатели подобны винам: чем старше, — тем лучше.

— Что самое лучшее в вашей внешности?

— Глаза.

— Почему вы так считаете?

— Многие говорили мне, что они проникают в самую душу, — промолвила Барбара, не пожелав дать более объективный ответ: «под моим взглядом люди чувствуют себя неуютно».

— Когда вам сказали это впервые?

— Давно.

— А кто?

— Друг.

Уточнять журналист не стал.

— Ну вот, правда, ведь не так уж страшно? — продолжил он подбадривающим тоном: — А теперь ответьте на совсем легкий вопрос — как вы выглядите?

Ее спросили об этом две недели назад, но она до сих пор не смогла дать настоящего ответа даже себе самой. А журналисту тогда сказала, что никогда не смотрится в зеркало. Появись у нее желание проявить большую откровенность, можно было бы пояснить, что, по ее мнению, внешние признаки — лицо, фигура, одежда и тому подобное — лишь скрывают самое важное в человеке, пульсацию его мыслей. Но кто поверил бы такому ответу? Может быть, тот, чьи выплаты за новый «ауди» всегда совпадали с истощением ее банковского счета, особенно перед ее появлением на телеэкране или выступлением в прессе, таким, как это? «Впрочем, — подумала она, — все это не более чем беззащитность, замаскированная под тщеславие. Маска, позволяющая проникать в мысли, а это единственное, о чем стоит говорить».

Мне бы хотелось вернуться к первоначальной форме вопросов, — возобновил свой натиск газетчик. — Итак, вы на холсте в одиночестве или в окружении других людей. Их изображения такого же размера, как ваше, больше или, наоборот, меньше? Возвышены они либо же унижены? Как расположены фигуры на холсте? Есть ли среди них доминирующая? Как выражено их отношение к вам?

Если бы только ей удалось выбросить это интервью из головы! Но ощущая мягкое покачивание плавучего дока и прислушиваясь к мелодичным звукам чужого языка, на котором говорили в этом незнакомом краю, она почувствовала, что все глубже погружается в воспоминания. Прокручивая перед мысленным взором прошлое, как на экране компьютера, она возвращалась назад во времени в поисках ответов на те вопросы.

Глава 18

Палящая июльская жара, хмарь автострады, в которой растворяется лишенный растительности пустынный пейзаж, и черный, плавящийся асфальт, к которому прилипают шины взятого напрокат «пинто», — таковы были образы, запечатлевшиеся в ее сознании в связи с той дорогой, уводившей их все дальше в глубь Калифорнии. Движение на ней никак нельзя было назвать интенсивным: похоже, другие водители предпочитали в такой зной сидеть не за рулем, а дома.

Пол женился совсем недавно, и пока еще пребывал на стадии готовности соглашаться почти на все ее просьбы. Согласился он и проделать этот окольный путь с единственной целью навестить Шэрон. С каждой дальнейшей милей, по мере того как Барбара рассказывала мужу об их дружбе, путешествие становилось все больше похожим на паломничество.

Я три года подряд ездила в Национальный музыкальный лагерь в Интерлокен, штат Мичиган. Там изучают искусства. Конечно, лагерь название упрощенное, это гораздо больше чем обычное место летнего отдыха на свежем воздухе, где-нибудь в лесу. Там все основывалось на воззрениях доктора Мадди, учившего, что искусство преодолевает языковые и государственные границы. Что оно способно сломать разделяющие людей искусственные барьеры.

— Ты и вправду в это верила? — спросил Пол.

— Вообще-то да. Все мы, посещавшие лагерь в те годы, были преданы искусству и считали его лучшим способом достижения взаимопонимания. Искусство, преданность, понимание… — мы видели в Интерлокен идеальный образец того, что может быть достигнуто, если чья-то творческая энергия находит выражение в искусстве.

— Можешь ты себе представить, насколько это было увлекательно оказаться среди люден, говорящих на разных языках, исповедующих разные религии, принадлежащих к разным национальностям и расам, но объединенным одним: искусством? — Вопрос прозвучал риторически, ибо она была слишком захвачена этой идеей для того, чтобы дожидаться ответа. — Это Вавилонское столпотворение было устроено намеренно, чтобы создать некий микрокосм мирового сообщества. И куда бы ты ни пошел, всюду звучала музыка. Днем и ночью. Помню, в сумерках звучало нежнейшее сопрано, какое мне доводилось слышать, голос блуждал между хижинами и пел колыбельную из «Порги и Бесс».

— А как ты там оказалась?

Отвечая на этот вопрос, она попыталась обратить его в менее личный, говоря будто бы не о себе, а о лагере: защитный механизм, выработанный у нее с детства. Туда нельзя просто записаться: нужно пройти собеседование и представить рекомендации. Но мне посчастливилось познакомиться с людьми выдающегося таланта.

При этом Барбара не сочла нужным объяснить ему, что искать такую среду ее заставили любовь к книгам, насмешливое негодование матери, постоянно застававшей дочку в постели с фонариком, в то время как давно уже было пора спать, заявление библиотекарши, что ей больше нечего порекомендовать девочке этого возраста. А потом — рождение первого рассказа. То, как без усилий, сами собой, слова появлялись в сознании, всплывая из неведомой глубины, из источника, который она не могла определить. Ей никогда не забыть испытанного тогда буйного восторга. Когда приходили слова, она ощущала себя частью чего-то большего, нежели собственное «Я», проводником некой высшей творческой силы.

Ей помнилось страшное смущение, испытанное в тот день — было это в седьмом классе, во время лабораторной по химии, — когда неожиданно вошедший директор поздравил ее с опубликованием рассказа в журнале для домохозяек. Что было для нее полнейшим сюрпризом: бабушка передала этот опус в редакцию, не сказав ей ни слова. Одноклассники, все до единого, уставились на нее с недоверием, быстро сменившимся насмешкой. Оказавшись выставленной напоказ, она отнюдь не обрадовалась, ведь репутация «писаки» никак не вязалась с усердно культивировавшимся ею образом компанейской девчонки. В тот момент ей больше всего хотелось испариться из химической лаборатории, но, к сожалению, этой реакции не произошло.

С того дня, не желая прослыть «белой вороной», она никому не рассказывала о своей склонности к сочинительству и не предлагала журналам своих рассказов. Но писать не перестала: только это позволяло ей ощущать полноту жизни. Неопубликованные рассказы прятались, но сохранялись, как сохраняются воспоминания. Учитывая все это, не стоило удивляться тому, что в семнадцать лет она нашла место, где могла встретить людей, приверженных тем же ценностям.

— Знаешь, тогда мы все страшно боялись ухудшения политической обстановки… Хрущев, Карибский кризис, и все такое. Нам всем не давала покоя ядерная бомба. Ты носил значок «Долой Бомбу»? Я носила. — По правде сказать, она и не думала, что у Пола когда-то был подобный значок, а сейчас сомневалась в том, что ее следующая мысль будет воспринята с одобрением, однако не удержалась от того, чтобы поделиться ею с мужем. — Мне представлялось, что даже если политиканы ухитрятся взорвать весь мир, Интерлокен останется островком жизни. Ну, как в «Потерянном горизонте»… — она любила этот роман Джеймса Хилтона и упоминала не впервые… — Что он станет зародышем новой цивилизации, основанной на ценностях, которые позволят построить идеальное общество.

— Так вот, — спохватившись, Барбара вернулась к сути своего рассказа, — там мы с Шэрон и повстречались. У нее был самый яркий музыкальный талант, с каким я когда-либо сталкивалась. А играть она могла часами. Бывало, я просто начинала грезить… Ну понимаешь, это такое чувство, будто ты куда-то плывешь? — Последняя фраза прозвучала как вопрос, потому что они еще только начинали жить вместе, и ей часто хотелось удостовериться в том, что муж ее понимает. — Я засыпала, но перед тем как заснуть, слышала прекрасную музыку. Она встречала ночь звуками фортепиано.

— Откуда у нее такая привычка?

— Это не привычка, а… Барбара замялась, подыскивая подходящее слово, — а настоящая страсть. Ты бы видел ее за игрой, видел бы выражение ее лица. Она воспаряла, переносилась в иные сферы. Надеюсь, она сыграет для нас, — заключила Барбара и тут же поправилась: — Уверена, что сыграет.

«Милый Пол, — размышляла она, — он ведь совершенно меня не знает, просто не представляет себе, во что ввязался. Впрочем, может, оно и лучше». От нее не укрылось, что в обществе ее друзей Пол частенько чувствовал себя неуютно. Сам он говорил, что находит их непохожими ни на нее, ни даже друг на друга, хотя это лишь подогревало его желание познакомиться с ними всеми, в первую очередь с самыми близкими. Надо полагать, ему хотелось уразуметь, на какой же женщине он женился. «Женился совершенно необдуманно», — промелькнула у нее мысль, стоило только вспомнить об их знакомстве.

Про Пола говорили, что он прямодушный, умный, честный, настойчивый, целеустремленный — не человек, а просто ходячий набор добродетелей. «Отличная партия», — как неизменно отзывалась о соседском сыне ее тетушка, заводя речь о том, что Барбара уже в том возрасте, когда пора обзаводиться семьей. Друзья по колледжу называли таких, как он, «правильными» и, считая это слово синонимом занудства, предпочитали с ними не общаться, однако Барбара обожала новые знакомства, заводить которые теперь, через пять лет после окончания учебы да еще и занимаясь канцелярской работой, удавалось не слишком часто. Так и вышло, что любопытство пересилило предубеждение, и она согласилась на свидание с незнакомым молодым человеком, который сразу же произвел на нее впечатление своей целенаправленной энергией и спокойной решительностью. К тому же Барбара уловила, что при всем различии интересов Пола притягивает ее увлеченность, чем-то схожая с его собственной.

— Все-таки мне хотелось бы знать, что же так сблизило тебя с Шэрон. Уж во всяком случае не привычка музицировать, — промолвил Пол, добродушно подтрунивая над женой, за время их долгого путешествия ни разу не сумевшей напеть даже простенький хит, не исковеркав мелодию.

— Ты прав, определенно не это, — так же шутливо отозвалась она и, уже серьезным тоном, продолжила: — У нашей дружбы более солидный фундамент, чем музыка… — Барбара замешкалась, не зная, стоит ли утомлять мужа философией, которую он может и не одобрить, но все же довела свою мысль до конца. — Мы сошлись на приверженности той идее, что высочайшие достижения человечества — это произведения искусства, а, стало быть, культивировать искусство — высшая цель общества.

Пол предпочел оставить это высказывание без комментариев.

— Знаешь, — сказала Барбара, — она лет на шесть старше меня, но ее уму и жизненной энергии позавидует кто угодно из молодых. Вот увидишь, она тебе понравится.

— А как давно, ты сказала, Шэрон и Джо женаты?

— Около трех лет. В последний раз мы виделись с ней на ее свадьбе. Раньше Шэрон писала мне два раза в неделю, присылала подробнейшие письма с описанием всех уроков: и которые брала и которые давала. Но после замужества у нее, наверное, стало меньше свободного времени, во всяком случае теперь письма приходят реже, и, — она снова помедлила, подыскивая верное слово, — сделались какими-то механическими.

— Должно быть, она обрадовалась, узнав о твоем приезде.

— Хочется в это верить, особенно после того, как я заставила тебя сделать такой крюк, — отшутилась Барбара, хотя на самом деле замечание мужа снова пробудило в ней усиливавшиеся с каждой милей недобрые предчувствия. Когда она позвонила Шэрон из аэропорта Сан-Франциско, чтобы сообщить о своем предполагаемом визите, реакция подруги показалась ей более чем сдержанной, хотя тогда пребывавшая в радостном возбуждении Барбара приписала это неподготовленности и удивлению. Но теперь к воспоминаниям об этом звонке добавлялось удручающее впечатление от безжизненной окружающей местности, что в совокупности усугубляло тревогу. Казалось непостижимым, как Шэрон, с ее утонченной чувствительностью, может жить в подобном краю. Барбара считала, что для творческой натуры требуется соответствующее жизненное пространство, и подобное место никак для этого не подходило.

Как раз к тому времени, когда ей сделалось совсем тоскливо, показался крохотный городок, мимо которого, следуя на высокой скорости, они едва не проскочили. Барбара поразилась его безликости, отсутствию даже намека на индивидуальность: каждый дом и по архитектуре, и по размеру казался повторением соседнего. Создавалось впечатление, будто вдоль автострады хаотично разбросаны элементы огромного конструктора. Им пришлось довольно долго ездить от здания к зданию в поисках номера 39, поскольку ничем, кроме номера, эти скучные сооружения одно от другого не отличались и не несли отпечатка личности живших в них людей.

Барбара ожидала от Шэрон бурного выражения радости, однако та, похоже, была не в настроении. Встретив гостей в дверях, она провела прибывших в гостиную, где их уже дожидались напитки. Там же находился телевизор, висели указывавшие на восток и на запад кроличьи уши, а среди всевозможных безделушек выделялась украшавшая стены коллекция ружей. В убранстве не было ничего романтического, даже цветов.

Словно робот, не выражая никаких чувств, Шэрон показала гостям оба этажа своего жилища, причем Барбара чувствовала неловкость оттого, что своим появлением нарушила устоявшийся здесь порядок. Находящаяся в комнатах мебель была такой же стандартной, как и сам дом: аккуратность и ухоженность не создавали уюта, и все вокруг казалось слишком функциональным, чтобы принадлежать такой женщине, как Шэрон.

Вернувшись на цокольный этаж, подруга провела их к гаражу, где ее муж возился с машиной.

— Вот наше главное достояние, — сказала она.

Барбара поняла, что от нее явно ждут восторженного отзыва, но прежде чем успела придумать подходящую фразу, Джо, с неподдельным восхищением, воскликнул: — Великий «порше»! Правда ведь, красотища? Я на нем гоняю! — Повсюду во множестве лежали запчасти, а стены гаража украшали дорогие инструменты. — Хорошо прокатились, да? Здесь отличная трасса, — промолвил Джо, даже не поинтересовавшись тем, легко ли им далось путешествие в такую даль. — А вы когда-нибудь видели такую коллекцию ружей, как у меня? Я не знаю в округе никого, кто имел бы что-либо подобное.

— Я тоже не видел ничего похожего, — отозвался Пол. Совершенно правдиво, поскольку, как знала Барбара, ее муж вовсе не разбирался в оружии.

— И как она вам понравилась?

— Просто великолепна.

Разговор выдохся, чтобы возобновить его, требовалась новая тема.

— Нас просто очаровал Сан-Франциско, — начала Барбара. — За день мы отшагали по городу, наверное, миль десять, не хотели ничего пропустить. Такое разнообразие впечатлений! Истинно творческая атмосфера. А где в городе ты любишь бывать больше всего?

— Я там вообще не была, — отозвалась Шэрон, — отсюда далеко ехать.

— На «порше», по такой автостраде… — начал было Пол, но осекся, поймав взгляд Барбары.

— Нам с Джо и здесь нравится, — сказала Шэрон. — Нет смысла куда-то ездить.

Барбара решила, что подругу необходимо разговорить, а требуется для этого лишь одно: задать подходящий вопрос. И тогда все станет, как раньше. Просто нужно спросить Шэрон о чем-либо, связанном с музыкой, — решила Барбара, вспомнив полученное два года назад письмо, в котором Шэрон рассказывала о концерте, устроенном ею для своих учеников.

— Шэрон, а скольких детишек ты сейчас учишь игре на фортепиано?

— Я больше не даю уроков, — лишь услышав этот ответ, Барбара поняла, что, обойдя весь дом подруги, нигде не видела рояля.

— А где твой «непревзойденный» инструмент? — Барбара вспомнила, как обычно называла свой рояль Шэрон.

— Мы его продали, чтобы купить «порше», — спокойно ответила Шэрон. — Теперь у меня пианино.

Барбара едва могла поверить услышанному: как, чтобы какая-то железяка заменила для Шэрон музыку?! Но по крайней мере в доме есть пианино.

— Пожалуйста, сыграй нам, — попросила Барбара, мечтая увидеть, как возвращается к Шэрон радостное возбуждение, услышать ее дрожащий от предвкушения наслаждения голос, когда она объявляет название следующей пьесы. Барбаре хотелось увидеть подругу такой, какой она ее помнила.

— Прости, но пианино в кладовке, — сухо ответила Шэрон.

— А что вы думаете о том ружье? — спросил Джо. — Ручаюсь, вы нипочем не догадаетесь, как я его раздобыл. Но прежде чем рассказать эту историю, мне хотелось бы показать вам задний двор. Когда мы купили дом, там была такая грязища! Ну все, пошли. Прошу за мной.

Шэрон осталась сидеть, черты ее лица напряженно обострились: казалось, будто в этот момент безжалостно рвутся последние нити, связывающие ее с былой жизнью, и она превращается в бледную копию себя же самой в прошлом.

— Мы пройдем через кухню, так будет короче, — продолжал между тем Джо, совершенно не замечая происходящего с женой. Пол последовал за ним.

Когда мужчины скрылись за дверью, Шэрон, голосом, показавшимся Барбаре совершенно незнакомым, сказала:

— Мне нужно выйти наружу.

Она напряженно встала, и Барбара молча двинулась за ней следом через главный вход, и дальше по тропинке, уводившей в сторону от жилого комплекса. Подруга шла словно слепая, но путь ее лежал к едва ли не единственному в округе не забетонированному участку земли. Барбара поняла, что место, казавшееся ей голой пустошью, для ее подруги являлось единственным окном в природу. Они сели рядом среди жестких кустов.

— Барбара, — тут же заговорила Шэрон, — я прошу тебя кое-что для меня сделать, и сделать немедленно, пока еще не слишком поздно. Пока еще возможно! — голос ее упал, но потом она собралась с духом и, уставясь перед собой в пространство, продолжила: — И не только для меня, для себя тоже, — неожиданно она повернулась к Барбаре и спросила: — Что ты сейчас пишешь?

— Ничего. Я… — Барбара осеклась, уловив огорчение подруги, но зная, что Шэрон всегда настаивала на искренности, продолжила: — я слишком счастлива, и не хочу отнимать время ни у Пола, ни у себя. А вернуться к рассказам можно будет и потом.

— Есть вещи, которые нельзя откладывать на потом, — возразила Шэрон с неожиданным возбуждением, — иначе может случиться, что это «потом» так никогда и не наступит. Будь верна себе и в браке, иначе ты себя потеряешь. И лучше начать как раз сейчас, когда ты счастлива, когда все вокруг тебя может послужить источником вдохновения. Пиши, ты должна состояться как литератор в молодости, и тогда с тобой навсегда останутся приобретенные навыки и уверенность в своих возможностях. Барбара, слова рождаются в тебе, как рождается, вернее рождалась раньше во мне музыка. Но не стоит воспринимать этот дар чем-то само собой разумеющимся и данным тебе навеки. Дар надо пестовать, а если твой муж тебя любит, он полюбит и твой талант как часть твоего «я». Ну а если нет… — Она осеклась, но ей не было нужды заканчивать фразу: мысль ее была ясна и без слов. — Барбара, у тебя удивительные глаза. Признаюсь, я надеялась, что ты не заметишь, чего я лишилась, но по твоему взгляду вижу: скрыть ничего не удалось.

Барбара никогда не могла забыть стыда, который испытала из-за того, что не сумела скрыть ужас в своем взоре. Но она не забыла и полученный от Шэрон совет, в соответствии с которым стала строить свою дальнейшую жизнь.

Глава 19

Убедившись, что Дженни уже легла спать, Барбара продолжила последние приготовления к приходу гостей в их квартиру на Нью-Рошелль. Орнаментированная ваза с цветами, как обычно, заняла на столе место между двумя серебряными канделябрами. Каждые две недели Пол приглашал в гости сотрудников юридической фирмы, в которой он работал, и устройство этих приемов стало для его жены рутинным делом. Все было привычно — и набор напитков, и свинина под майонезом, и биточки в кисло-сладком соусе, которые сначала обносили по кругу, а потом оставляли на подогреваемом подносе. В качестве запивки предлагался грейпфрутовый сок с шерри, причем она отметила, что чем больше добавляла в эту смесь шерри, тем веселее проходил ужин.

Салат «Цезарь» подавался в качестве самостоятельного блюда, а за ним следовал средней прожаренности ростбиф, нарезанный очень тонкими ломтиками. Никто и внимания не обращал на то, какие они тонкие: главное, что на столе была говядина. А она, несмотря на дороговизну, появлялась всякий раз, когда приходил мистер Джеймс, который опасался рака и ел далеко не все. К жаркому, для особо требовательных гурманов, всегда предлагались пармезан и зеленые бобы с жареным миндалем, а на десерт — шербет из апельсиновых корочек. Это блюдо имело то преимущество, что его можно было сделать заранее, поставить в морозильник и разморозить уже в день приема.

Сегодня Пол устраивал ужин для старших партнеров, тогда как две недели назад у него веселились рядовые сотрудники. По его мнению, людей, с которыми он работал бок о бок, следовало приглашать на домашние вечеринки для того, чтобы, узнав, что он устраивает приемы и для начальства, коллеги не сочли его подхалимом и лизоблюдом. Ему вовсе не хотелось, чтобы его карьерные устремления — как можно скорее пройти путь от простого сотрудника до младшего, а потом и полноправного партнера — стали очевидными для всех. При этом он чувствовал, что мероприятия, организуемые фирмой, не предоставляют ему достаточных возможностей проявить себя, тогда как домашние приемы позволяли не только пообщаться с руководством в неформальной обстановке, но и продемонстрировать способности своей жены. Выгодных корпоративных клиентов приходилось обхаживать, в связи с чем в компании «Джеймс, Бентон и Коллинз» считали, что жена сотрудника может и должна представлять фирму наряду со своим супругом-юристом.

Барбара находилась на кухне, где собственно и проводила все подобные вечера. Подоспело время салата: покрыв «Цезарь» римским латуком и посыпав пармезаном, она подала блюдо сначала Маргарет Бентон, затем Карен Коллинз, мистеру Джеймсу, Филиппу Бентону, Вэйну Коллинзу и напоследок Полу. Поставила она порцию и для себя, давая тем самым понять, что непременно займет место за столом. На самом деле она не собиралась этого делать, но не хотела, чтобы гости ощущали неловкость, хотя, по правде сказать, ничего подобного и Не случалось. Никто из них ни разу не дал понять, что вообще заметил ее отсутствие. Убирая посуду перед каждой переменой блюд, Барбара уносила и свою нетронутую тарелку, привыкнув к тому, что это никого не волнует. У нее не сложились близкие отношения с этими людьми, часто бывавшими в ее доме, но не ставшими ее друзьями. Они казались ей поверхностными, малоинтересными, однако Пол стремился произвести на них благоприятное впечатление, и, поскольку для него это было важно, она делала все, чтобы ему помочь. Муж почти все время посвящал работе — работал с 8 утра до 9 вечера на неделе и почти всегда прихватывал субботы и воскресенья, но такое отношение к делу ожидалось от всех сотрудников его уровня. Пол втолковал ей это и объяснил, что семейные вечеринки самый верный способ поскорее сделаться партнером.

Прожив с ним три года, Барабара стала понимать мужа. Она знала, что его влекут в первую очередь не деньги. Пол нуждался в самоутверждении и выбрал юридическую стезю потому, что, по его мнению, профессия адвоката позволяла быстро обрести столь желанную для него респектабельность. Барбара полагала, что столь острая потребность чувствовать себя уважаемым членом общества коренилась в его иммигрантском происхождении. Сам он не раз говорил, что в этой стране каждый является в лучшем случае внуком человека «с корабля», но сам-то он был даже не внуком, а сыном. Его отец начинал бродячим торговцем, потом стал клерком в универмаге и наконец получил место менеджера небольшой розничной торговой сети. Он заложил основу экономического благополучия семьи, что позволило его сыну получить престижную профессию и встать на путь, ведущий к осуществлению мечты иммигранта — солидному, прочному общественному положению. Барбара полагала, что Пол поступил после окончания Фордхэма в средней руки фирму «Джеймс, Бентон и Коллинз» потому, что видел в этом возможность достаточно быстрого достижения желанной цели. Она понимала мужа и желала ему успеха, однако сама постановка вопроса о респектабельности как конечной цели представлялась ей сомнительной в силу того, что понятие это не материальное, и каждый вкладывает в него свой смысл. Когда, на каком этапе карьеры Пол почувствует, что добился всего? Сможет ли когда-либо остановиться на достигнутом?

Обычно разговор за столом более всего оживлялся за основным блюдом, состоящим из тонких ломтиков говядины, потому что к этому времени гости уже успели принять по паре стаканчиков вина.

— Мы их уделаем. Без вопросов, — Вэйн Коллинз, будучи управляющим партнером, занимался в фирме преимущественно спортивными вопросами. Еще в колледже он играл в теннис на кубок Дэвиса и продолжил спортивную карьеру, учась на юридическом факультете. Администрация факультета не слишком одобряла такого рода увлеченность, и ему приходилось оправдываться, объясняя, что он беден и зарабатывает игрой на жизнь и учебу. Однако в действительности Вэйн попросту любил спорт как таковой и готов был на все, чтобы играть как можно дольше. На корте он был посеян в первой десятке, а в аудитории всегда оставался по успеваемости в нижней трети. Последним его спортивным сезоном стал год сдачи квалификационных экзаменов. Когда Вэйн отошел от спорта, многие высокооплачиваемые игроки стали обращаться к нему за помощью при заключении контрактов. Эти профессиональные спортсмены доверяли ему, потому что он, даже лучше чем юридическую сторону вопроса, знал их нужды, опасения и сомнения. В пятьдесят пять лет Вэйн ничуть не обрюзг, сохранив и прекрасную мускулатуру, и обворожительную улыбку. Теперь он от имени фирмы курировал деятельность яхт-клуба. Работал Коллинз ежедневно, причем, как правило, ездил в офис на велосипеде. — Мы их уделаем, — повторил он. — Можете не беспокоиться.

— Нам нужен хороший пасующий для центрального нападающего, — буркнул Бентон. — Пол, я ведь просил тебя, перед тем как давать работу тому студенту, выяснить, годится ли он для того, чтобы вечерами по вторникам играть в нашей команде. Ты сказал, что это не проблема. Ну, и где был этот малый в тот вторник?

Дряблый с виду, отнюдь не похожий на человека, находящегося в хорошей спортивной форме, Бентон тем не менее не пропускал ни одной игры. Пол частенько рассказывал жене о том, как Бентон, пыхтя, носится по полю, стараясь перехватить мяч. Это ему удавалось: игроки команд других фирм прекрасно знали, что если Бентон появился на поле, мяч скоро окажется у него. Чему не стоило удивляться: кто из сотрудников решился бы увести мяч из-под носа у старшего партнера?

— Его послали в суд графства Ист-Оранж, — ответил Пол. — Нужно было закрыть пятнадцать лотов. Он позвонил оттуда и сказал, что это дело надо проталкивать.

— Не сомневаюсь, Пол, ты не допустишь, чтобы подобное повторилось, — сухо сказал Бентон. Пол покраснел. Барбара знала: устраиваясь на работу в эту фирму, он никак не думал, что ему придется раздобывать для компании игроков. Но в нынешнем статусе ему оставалось лишь принимать и выполнять распоряжения руководства.

К счастью, воцарившееся за столом молчание было нарушено мистером Джеймсом — человеком, к которому никому и никогда не приходило в голову обратиться просто по имени. Он держался прямо, словно с шомполом в хребте, и несмотря на красное с прожилками лицо казался прекрасно сохранившимся для своего почтенного возраста. В юридических кругах города шутливо поговаривали, что Джеймс попросту заспиртовался благодаря неумеренному потреблению бренди, но у него и по сей день оставалась собственная преданная клиентура, состоявшая из людей старшего поколения. Они обращались к нему не столько из-за его юридических познаний, сколько в силу того, что предпочитали иметь дело со сверстником. В большинстве своем такие клиенты являлись для того, чтобы в очередной раз просмотреть старое завещание или договор о ежегодной ренте, а потом оставались поболтать со стариной Джеймсом о том о сем. К сожалению младших партнеров, мистер Джеймс никогда не брал с постоянных клиентов деньги за время, потраченное на такого рода беседы. В промежутках между подобными визитами он, как правило, сидел за пустым столом и бросал скомканные бумажки в специально поставленную в другом конце кабинета мусорную корзину. Пол как-то поделился с Барбарой предположением, что общее помешательство на спорте началось в компании именно с него.

Мистер Джеймс поддержал единственный юридический вопрос, поднятый за столом:

— Так это дело уладилось?

— Какое?

— Ну то, с пятнадцатью лотами в Ист-Оранж.

— Да, мистер Джеймс.

— Молодец, Пол, — похвалил мистер Джеймс с преувеличенным воодушевлением, с каким всегда выслушивал устраивавшую его информацию.

— А кто играет в следующий вторник? — Бентон не собирался откладывать разговор о матче.

— «Миллер, Олсен и Трипот», сэр, — ответил Пол.

— Несколько лет назад наши с ними интересы пересеклись в связи с одним серьезным делом, касавшимся большого земельного владения. Речь шла о толковании завещания. Помнится, тогда Миллер позвонил мне и сказал, что его клиент согласен на мировую. Я, конечно, сразу смекнул, что раз так, значит, моя позиция сильнее, чем мне думалось. Пошел в библиотеку, поднял старые схожие дела и сообразил, в чем мое преимущество. Так выходит, старина Миллер будет во вторник играть в футбол.

— Нет, сэр, команда его фирмы будет играть с нашей, но сам мистер Миллер в матче не участвует, — отозвался Пол, деликатно умолчав насчет того, что Миллер уже не работает в компании, поскольку по ее уставу в шестьдесят пять лет всех, даже управляющих партнеров, отправляли на пенсию. Младшие партнеры, бывая на обедах у Барбары, порой намекали, что не худо бы спровадить в отставку и мистера Джеймса. Они считали его познания устаревшими, а самого его впадающим в старческий маразм и неспособным вести дела, хотя подобные высказывания звучали лишь в завуалированной форме и, разумеется, в его отсутствие.

Явно обрадовавшись тому, что Джеймс поддержал разговор о футболе, Бентон подхватил:

— Мы можем обставить «Миллера, Олсена и Трипота». Мы обыграли их два года назад, обыграем и сейчас. Ты уж только побеспокойся, чтобы твой студент вышел на поле, Пол.

— Если мы выиграем… я хотел сказать, когда мы выиграем, — тут же поправился Коллинз, — мы получим и первое место в лиге. Это вопрос, не подлежащий апелляции. — У него имелась привычка вворачивать юридические термины в разговорах, не имевших к юриспруденции ни малейшего отношения. — Где устроим банкет по поводу победы, у Мариотта или в моем клубе? Что скажете, джентльмены?

Барбара почувствовала облегчение оттого, что он не предложил ее квартиру.

— В прошлом месяце твой клуб не порадовал нас хорошей кухней, — высказался за всех Бентон. — Закажем обед у Мариотта.

Решив для себя жизненно важный вопрос о месте празднования еще не одержанной победы, джентльмены впали в благодушное настроение и решили проявить галантность, уделив внимание своим женам.

— А моя Маргарет собирается посещать занятия в университете, — заявил Бентон, по-хозяйски положив руку на спинку стула жены.

— Маргарет, ну-ка расскажи нам об этом, — попросил мистер Джеймс.

— Я буду посещать литературный семинар, — пояснила оказавшаяся в центре внимания жена старшего партнера. — Учиться сочинять книжки. Меня выбрали.

— Молодчина, Маргарет! — По всей видимости для мистера Джеймса этой информации было более чем достаточно.

— Пожалуйста, расскажи побольше, это ведь, наверное, так интересно, — попросила Карен Коллинз, весьма привлекательная брюнетка, очень подходящая пара для своего атлетически сложенного мужа.

Барбара подумала, что Карен, деятельной особе, основательно проявившей себя в волонтерской работе, не так-то просто дается участие в этих сборищах, где приходится уступать первенство напористой Маргарет.

— Джейн и Делла уже занимались по этой программе. Очень удобно, что занятия начинаются как раз после нашей обычной игры в бридж.

— А когда ты начала? — осведомилась Карен. Барбара несколько удивилась этому вопросу, поскольку обе женщины участвовали во всех общественных мероприятиях и, кажется, были наилучшим образом осведомлены обо всем, происходившем в жизни каждой из них.

— Три месяца назад. Я хожу туда два раза в неделю, как уже говорила — после бриджа.

— И это идет тебе на пользу?

Барбара удивилась еще больше, ибо для Карен было совсем нехарактерно выказывать столь явное недружелюбие — нехарактерно и небезопасно для карьеры ее мужа.

— Конечно, почему бы и нет?

— А как проходит такой семинар?

— Нам дают тему, и каждый должен написать на эту тему рассказ.

Барбара, убиравшая посуду, присела напротив своей тарелки с остывшим ростбифом. Ей хотелось послушать этот разговор.

— А что вы обсуждаете в аудитории?

— Преподаватель обычно зачитывает нам свою собственную работу, а мы ее анализируем. А за наши писания он ставит нам оценки и возвращает нам на следующей неделе со своими комментариями.

— А творчество каких писателей вы изучаете? — неожиданно спросила Барбара.

Все, даже Пол, уставились на нее в удивлении. До сих пор она никогда не принимала участия в застольных разговорах, и пока не заговорила, никто даже не замечал ее присутствия в столовой.

— Да так, никого по отдельности, — неопределенно ответила Маргарет.

— А сама ты что читаешь?

— Ничего.

— Но ведь невозможно писать самой, если ты не читаешь.

— С чего ты взяла? — возразила Маргарет. — Нам дают задания, и мы пишем: именно так и работают настоящие писатели. Они пишут, у них нет времени на чтение.

— Но им необходимо читать, — пылко возразила Барбара, хотя Пол при этом нервно дернулся. Зато Карен не преминула поддержать то, что считала шпилькой в адрес Маргарет.

— Мне тоже кажется, что писателю нужно читать. Я вот в писательницы не мечу, но в книжки заглядываю: Джекки Коллинз читаю, и даже Хэйли.

— Вообще-то я имела в виду не такие книги, — заметила Барбара. — Я говорила о творениях выдающихся мастеров. Тебе нравятся короткие рассказы? Если да, то ты наверняка полюбишь Сомерсэта Моэма. Его рассказы просто очаровательны, хотя действие большинства из них происходит в Малайзии. Но если хочется почитать что-нибудь поостроумнее и поближе к нашей жизни, то возьмите Дороти Паркер. Она пишет в основном о Нью-Йорке. Я могу дать почитать.

— А у тебя много книжек? — полюбопытствовала явно заинтригованная Карен.

— Немало. Вообще-то, на мой взгляд, лучше не налегать на одного автора, а читать антологии. Пристрастие к одному автору может оказать влияние на твой собственный стиль… — Она наконец сообразила, что говорит лишнее, и поправилась. — Но для выработки собственного стиля, может быть, и правильнее подходить к делу так, как Маргарет. Лучше быть оригинальным автором, чем подражателем Хэмингуэя или Кэтрин Мэнсфилд. В конечном счете цель каждого писателя состоит в том, чтобы стать единственным, сделать то, чего не делал до него никто.

С этими словами Барбара собрала остатки посуды и удалилась на кухню. За столом воцарилось неловкое молчание.

— Я так понимаю, твоя жена не прочь заглянуть в книжку, — обронил Коллинз.

— Мы оба не прочь, — отозвался Пол. — А кто хочет кофе? Вэйн, Филипп — уверен, что вы хотите. А Маргарет с Карен попьют чаю. Мистер Джеймс, что вам предложить?

— Кофе с бренди было бы в самый раз, Пол.

Муж Барбары определенно почувствовал облегчение — ему удалось вернуть разговор в привычную стезю:

— Как вам нравится наш новый клуб здоровья? — задал он Коллинзу, пожалуй, самый подходящий вопрос.

— Рад, что ты о нем вспомнил, Пол. Там новейшее оборудование, самое лучшее.

Мужчины сочли, что женщины уже использовали, причем не лучшим образом, отведенное им время, и больше не допускали того, чтобы беседа отклонялась от привычной колеи.

Ушли партнеры ровно в одиннадцать. Пол всегда помогал Барбаре убирать тарелки от десерта, но на сей раз, едва закрыв за гостями дверь, сел на стул и уставился на остатки снеди.

— Что с тобой случилось, Барбара? — спросил он с огорченным видом.

— Ничего, просто мне не следует пить вина, — отозвалась она, оставшись стоять.

— Ты никогда не пьешь вина. Только Перрье. Что на тебя нашло?

— Честно говоря, я увлеклась разговором.

— А мне кажется, дело не только в этом. Весь вечер ты ни во что не встревала, но стоило Маргарет заикнуться насчет ее занятий литературой, как тебя понесло. Пошла тараторить, так что другим и слова было не вставить. Ты ведь знаешь, Маргарет любит прихвастнуть. Для нее главное в жизни — производить впечатление, и Бентон ей в этом потакает. Дает ей возможность почувствовать себя важной персоной. Ты огорчила ее, а меня поставила в неловкое положение. Чего ради?

Она молчала.

— Барбара, ну должна же быть какая-то причина. За что ты так со мной обошлась?

— Ты тут не при чем. Я просто не могла слушать, как она рассуждает о том, о чем не имеет ни малейшего представления.

— Вот уж не знал, что ты, оказывается, великий знаток литературы, — каждое его слово сочилось сарказмом.

— Пол, речь ведь не шла о состязаниях или банкетах, которые устраивает ваша фирма. Она заговорила о серьезных вещах и обнаружила свое полное невежество.

— Да с чего ты это взяла? Откуда ты нахваталась всякого вздора, вроде того, будто, чтобы писать книги, нужно их читать? И почему решила, что можешь указывать жене старшего партнера, какие книги ей лучше подходят. Да даже если бы ты разбиралась… — Он остановился, как будто впервые услышал собственные слова. — Барбара, откуда у тебя такие познания насчет сочинительства?

— Я… пишу, — несмело ответила она.

— Все пишут, — отрезал Пол. — Я, например, пишу отчеты и юридические комментарии. А ты что, письма?

Резкость его тона обескуражила Брабару настолько, что она не нашлась с ответом и принялась молча собирать грязные тарелки.

— Извини меня, Барбара, — снова начал Пол. — Я, наверное, хватил через край, но пойми, меня тоже от всего этого с души воротит. На вечеринки уходит куча денег, не говоря уж о том, что приходится взваливать все хлопоты на тебя. Никто из них, ни они сами, ни их жены, и пальцем не пошевелят, чтобы помочь. Хоть бы посуду за собой убрали. Куда там: «До понедельника, Пол», «Чудный был вечер, Барбара» — и поминай как звали. Но для меня важно, чтобы они оставались довольны. Ты ведь знаешь, от них зависит мое продвижение. Вот стану партнером, сразу покончу с этими угощениями, но пока нам придется потерпеть. Ты уж прости.

Барбара продолжала молчать.

— Прости, — повторил он. — Прошу тебя, поговори со мной.

— Хорошо, Пол, — ответила она, продолжая убирать со стола.

— Тогда скажи мне, в чем же было дело?

— Я уже сказала. Дело в том, что я пишу.

— Но я в жизни не видел, чтобы ты писала. — Казалось, будто он пытается осмыслить услышанное и как-то примирить это с повседневностью.

Прервав уборку, Барбара присела рядом с ним.

— Я занимаюсь этим днем, когда ты на работе, а Дженни спит. А случается и ночами, когда спишь ты. Сразу после свадьбы, если ночью мне приходила в голову какая-то мысль, я заставляла себя заснуть, надеясь, что утром все вспомню и запишу. Не хотела тебя беспокоить. Но только идеи забывались и оказывались утраченными навсегда. Так что теперь я встаю, записываю самое главное из того, что пришло в голову, а возвращаюсь к этому уже днем. Ты ничего не замечаешь, потому что у тебя крепкий сон.

— Но почему ты мне раньше об этом не говорила? — вопрос прозвучал как обвинение, а взгляд Пола напомнил ей взгляды одноклассников в тот недобрый памятный день много лет назад. У нее возникло опасение, что муж может изменить свое отношение к ней точно так же, как изменили тогда они.

— Прости, но мне нелегко было этим поделиться.

— Со мной?

— С кем бы то ни было, — пролепетала она, отводя глаза.

— Почему?

— Я не знала, как ты к этому отнесешься, — сказала Барбара и тут же заставила себя поправиться: — Точнее, не знала, как ты отнесешься ко мне. — Выложив главное, она продолжила уже смелее: — Я чувствовала, что окажусь слишком уязвимой. Мне казалось, что держать это при себе безопаснее.

Теперь ее уже не мучил страх перед тем, как отреагирует муж на ее признания, ей хотелось выговориться, а там будь что будет.

Они проговорили до самого рассвета. Она рассказала ему, что значит для нее писать, и даже повторила слова Шэрон, сказанные в тот жаркий день в Калифорнии, когда они с подругой остались вдвоем на пожухлом лугу. Произнося эти слова, Барбара словно снова слышала страстный голос Шэрон, еще более убеждаясь в ее правоте. — Есть вещи, которые нельзя откладывать на потом, иначе может случиться, что это «потом» так никогда и не наступит. Будь верна себе и в браке, иначе ты себя потеряешь. Пиши, ты должна состояться как литератор в молодости, и тогда с тобой навсегда останутся и приобретенные навыки и уверенность в своих возможностях. Не стоит воспринимать свой дар как нечто само собой разумеющееся и данное тебе навеки. Талант надо пестовать, а если твой муж любит тебя, он и твой талант полюбит как часть твоего «я». А если нет… — Глядя на слушавшего ее Пола, она мысленно завершила фразу, которую Шэрон оставила недосказанной.

Барбара прошла сквозь самое трудное испытание. Она рассказала Полу все, и ей не пришлось долго дожидаться его реакции. Он встал из-за стола и подошел к ней. Крепко ее поцеловал. А потом они занялись любовью с такой страстью и нежностью, словно снова переживали медовый месяц.

Глава 20

В течение следующего года Барбара внесла существенные коррективы в свою повседневную жизнь в соответствии с требованием писательской работы. Сначала она хотела устроить рабочее место в уютной комнатке Дженни, которую всегда наполнял нежный детский запах, однако теперь, когда ей уже исполнилось пять лет, девочка стала чрезвычайно общительной: Дженни начинала радостно подпрыгивать и тараторить, стоило маме хотя бы заглянуть в детскую комнату. Унять малышку было практически невозможно, так что в конце концов Барбаре пришлось остановить выбор на спальне.

У Пола эта идея возражений не встретила. Он передвинул к стене двуспальную кровать, освободив пространство для антикварного письменного стола с рифлеными ножками и потертой кожаной обивкой столешницы, который, в комплекте с креслом, Барбара присмотрела в магазине подержанной мебели.

Хозяйка магазина, почтенная леди с прибранными в аккуратный пучок седыми волосами, сказала, что раньше эти предметы мебели принадлежали писательнице, только вот она запамятовала, как ее звали. Барбара не знала, истинная это история или же выдумка, подсказанная ее собственной обмолвкой насчет того, что она занимается сочинительством, но все равно приобрела и стол, и этот рассказ в придачу. Ей импонировало то, что у стола имелась история. Быть может, она напишет про этот стол рассказ. Стол обретет вымышленное прошлое, работавшая за ним женщина — вымышленную жизнь.

Барбара поставила стол перед окном спальни. Отсюда, с восьмого этажа, можно было обозревать окрестности. Правда, справа, футах в трехстах, находилась обнесенная решетчатым забором строительная площадка, где возводился новый дом, однако это не мешало видеть Трэверс Айленд и игравших там детей. Барбара любовалась их беззаботными играми: тем, как они бегали за воздушными змеями или высоко подбрасывали разноцветные мячики. А иногда просто смотрела, как идет дождь. Она еще не привыкла к жизни на такой высоте, чуть ли не вровень с небом, не привыкла к тому, что видит дождевые струи, но не слышит, как падают на землю капли. Здесь не было особой разницы между дождем, снегом или градом, но Барбара могла видеть их из окна. А все остальное могла вообразить.

Когда место было найдено, встал вопрос о времени, которое можно было уделить литературному творчеству, и с этой целью она пересмотрела свой распорядок дня. Лучше всего писалось по утрам, на свежую голову, потому что многие идеи приходили к ней по ночам, внедряясь в сознание во сне. Персонажи будущих произведений наводняли ее сны, она воспринимала их как живых людей с индивидуальными особенностями и жизненными историями. Оставалось лишь встать и облечь в слова то, что уже было осмысленно и прочувствованно. Слова приходили легко, почти без усилий. Будь ее воля, она садилась бы за письменный стол сразу по пробуждении, в тот час, когда предрассветный сумрак разгонял лишь свет фар редких автомобилей, владельцам которых приходилось рано выезжать на работу, а большинство жителей Нью-Рошелль еще крепко спали.

Но Дженни с Полом тоже были ранними пташками, и претендовали на ее утренние часы. Дженни еще с младенчества сохранила привычку просыпаться с первыми лучами рассвета: Барбара всегда приходила к этому времени в спальню дочери, чтобы, пробудившись, та могла увидеть маму. Пол полагал, что, став постарше, Дженни предпочтет подольше нежиться в постели, но ничего подобного не происходило. Она вставала вместе с солнышком, что стало своего рода ритуалом, который Барбара соблюдала свято. Она хотела, чтобы девочка знала — ее любят, и не за что-то, а просто так, саму по себе. По мнению Барбары, это было важнее всего.

Как только Дженни вставала, мама помогала ей выбрать, во что сегодня одеться. Барбару радовало то, что дочке нравилась ее спальня, оформленная в стиле шатра цирка Шапито. Замысел принадлежал ей, а его воплощение — Полу. На стенах красовались рисунки самой Дженни: смелые, яркие цветовые мазки и круги улыбчивых лиц, венчающие палочки фигур. Мать истолковывала это как добрый знак, как свидетельство того, что дочка счастлива и довольна жизнью. Пока Дженни одевалась, Барбара составляла ей компанию, слушая, как та без умолку щебечет о подружках, о школе, об «Улице Сезам» — короче говоря, обо всем, что увлекало любознательную, бойкую и смышленую девочку.

— Все готово, мамочка, — говорила она, одевшись, весьма довольная тем, что справилась с таким серьезным делом, и поднимала ручонки, чтобы мама ее подняла. Когда Барбара обнимала ее, ей казалось, что дочка задерживает дыхание. Она зарывалась личиком в мамино плечо, обхватывала ручками мамину шею и замирала, так что невозможно было уловить никакого движения, кроме биения ее сердца. Казалось, девочка хочет, чтобы они никогда не разжимали объятий, чтобы это молчаливое объяснение в любви длилось вечно. Радостью, которую переживала Барбара в такие мгновения, она не делилась ни с кем, ибо всю глубину переживаемых ею чувств было невозможно облечь в слова.

После завтрака они вместе спускались вниз и дожидались автобуса, отвозившего девочку в Монтероси, в ее школу. На этом время, уделяемое семье, заканчивалось, и для Барбары официально начинался рабочий день. Она оставляла на столе неубранную посуду и даже не вытирала пролившийся случайно джем и не стряхивала со скатерти крошки. Она не застилала постель. Она отстранялась от повседневности, от обычных житейских забот, которые были способны поглотить все ее время. Чтобы иметь возможность писать, приходилось откладывать многие дела на потом. Чтобы иметь возможность писать, было необходимо очистить сознание от посторонних мыслей. Барбара выдвигала деревянное кресло, садилась, по-хозяйски облокотившись об антикварный стол, и устремляла взгляд вдаль, что было обычной прелюдией к самому творческому процессу.

Она работала до того часа, когда надо было встречать автобус с Дженни, а потом они вместе делали домашние задания. Барбара старалась добиться того, чтобы приготовление уроков превратилось в игру, доставлявшую девочке удовольствие. И уборка комнаты превращалась для Дженни в веселую забаву — с этой целью Барбара раздобыла плетеную бельевую корзину в виде жирафа. Чтобы бросить грязное белье в корзину, девочке требовалось поднять длинную жирафью шею, для чего поначалу ей приходилось вставать на цыпочки. Но спустя год она уже сравнялась ростом с этим жирафом, так что тянуться больше не было нужды. Со смехом бегая по комнате, она подбирала разбросанную ею же накануне, предназначавшуюся для стирки одежонку, и, откинув длинную шею, отправляла внутрь.

Субботы безраздельно принадлежали Дженни. Барбара не посягала на них, независимо от того, как бы ни требовали внимания обрисовка персонажа или проработка сюжета. Пол, как правило, работал в офисе, и эти дни мать с дочерью проводили вдвоем. Дженни находила такой образ жизни восхитительным, однако Полу было не так-то просто примириться с тем новым, что привнесли в повседневность литературные занятия жены.

Прежде всего она сообщила мужу, что не может больше развлекать гостей на приемах, одна только подготовка к которым отнимала у нее уйму времени. Как правило, на покупку продуктов и цветов для украшения стола, приготовление еды и сервировку уходило дня два, и еще полдня требовалось, чтобы после ухода гостей привести квартиру в нормальный вид, вымыть посуду и почистить столовое серебро. Конечно, если бы хоть одна из приходивших на вечеринки женщин взяла на себя часть хлопот, было бы полегче, но, посещая ужины у Пола не один год, все привыкли к тому, что все организуют хозяева, и неожиданную просьбу о помощи восприняли бы по меньшей мере с недоумением.

Впоследствии Пол сказал ей, что с рядовыми сотрудниками у него проблем не возникло: будучи ему ровней, они предпочитали не совать нос в чужие семейные дела, и на отсутствие Барбары отреагировали разве что парой шуточек.

А вот какое объяснение предложил Пол партнерам, она так и не узнала. Карен Коллинз занимала руководящие посты в нескольких благотворительных организациях, что расширяло круг общения и для ее мужа. Пол часто говорил Барбаре, что благодаря социальной активности жены Коллинз успешно обзаводился новой клиентурой. А вот для Маргарет Бентон ее супруг был рад подыскать хоть какое-нибудь занятие, потому что, оставшись без дела, она принималась без конца названивать ему в офис. Как-то раз раздосадованная секретарша посчитала и «по секрету» сообщила всем сотрудникам, что Маргарет ухитрилась позвонить мужу двадцать раз за день. Семинар по литературному творчеству был для этой женщины не более чем способом занять время, ничем не выделяющимся в череде таких же недолговечных увлечений. Мистер Джеймс, вдовец, без устали повторял, что фирма никогда не достигла бы процветания, не приложи к этому руку его покойная жена. Соответствовало такое утверждение действительности или же старик преувеличивал заслуги усопшей спутницы жизни, не имело значения.

Нет, ни один из этих людей не понял бы, почему жена Пола не посвящает больше все свое время делам мужа. Как мог бы он объяснить им, что у нее есть собственное предназначение? Что ей требуется время, чтобы писать? Как бы ни преподнес им Пол такую информацию, они наверняка пришли бы к выводу, что он утратил контроль над ситуацией в собственной семье. А раз человек не способен навести порядок дома, ему нельзя доверить работу с солидными клиентами. Фирма не может рисковать, полагаясь на такого сотрудника. Барбара могла представить себе ход их рассуждений. Ее муж часто напоминал о том, что одному перспективному сотруднику, бывавшему на их домашних приемах, было отказано в повышении по схожей причине. Пол наверняка опасался, что его признание повлечет за собой такие же последствия. Лишь позднее Барбара узнала, что он предпочел попросту молчать, до поры до времени не предлагая партнерам вовсе никакого объяснения.

Теперь Барбара писала регулярно. Она сочинила рассказ о Великой Депрессии тридцатых годов, увиденной глазами ребенка с фермы, и сначала попыталась написать его в стиле той эпохи, а потом переработала в более современной манере. Оказалось, что восприятие основной идеи зависит от формы изложения. Нечто подобное случалось и когда она переписывала другие вещи. Ей никак не удавалось определить, какой же стиль лучше соответствует ее видению мира, и промучившись таким образом около двух лет, Барбара поняла, что нуждается в профессиональной помощи и решила записаться на творческий семинар.

Она позвонила Маргарет, которая, похоже, пришла в полный восторг оттого, что оказалась в роли советчицы.

— В городе всего одна такая группа, — сообщила она, — так что, по правде сказать, выбора у тебя нет. Решительно никакого.

— А к кому мне обратиться? — спросила Барбара, когда Маргарет заколебалась.

— К доктору Дэвиду Стэффорду, — последовала пауза, наполненная многозначительным молчанием, — ты, конечно, о нем слышала?

— Ну… я, — Барбара уже готова была сознаться в своем невежестве, но Маргарет не дождалась ее ответа. — Преподаватель высшего класса. Наивысочайшего, — повторила она, словно наслаждаясь употреблением превосходной степени. — Конечно, условия приема очень строги. Его студенты в большинстве своем публикуются.

Барбара вспомнила о рассказе, напечатанном в журнале для домохозяек. Может, он и сгодится?

— А срок публикаций принимается во внимание? Давние засчитываются?

— Точно не знаю, — совет Маргарет уже дала, а вдаваться в подробности, по-видимому, находила скучным. — Занятия у него проходят по вечерам в университете Нью-Йорка, не так уж далеко от тебя… — Барбара знала, что, решая чем заняться, Маргарет в первую очередь обращала внимание на место предполагаемых занятий. — Но я уже говорила, попасть будет трудно. Правда, — она просто не могла упустить возможность дать еще один совет, — почему бы тебе и не попробовать? Попытка не пытка.

На этом Маргарет повесила трубку, и разговор закончился.

Барбара рассказала о нем Полу и тот, узнав, что его жена связалась с Маргарет, обрадовался. И он и Барбара знали, что Маргарет обязательно расскажет о звонке мужу, а тот будет польщен, узнав, что с его женой консультируются по таким вопросам. Кажется, Пол даже опасался, как бы его жена не передумала и не отказалась последовать совету миссис Бентон. Во всяком случае он сам разузнал в университете номер домашнего телефона доктора Стэффорда, сам дозвонился до него, и, узнав, кто на проводе, вручил трубку жене.

— Да, — услышала Барбара резкий голос. — Да, говорите.

Говорить ей не хотелось. Ей хотелось повесить трубку, но она не решилась поступить так из-за Пола.

— Алло? Я вас слушаю. Говорите, — нетерпеливо повторял мужчина на том конце провода.

— Извините за беспокойство, — услышала Барбара собственный робкий голос. — Мне хотелось бы узнать, не смогу ли я принять участие в вашем семинаре.

— Моя группа беременна.

Барбара опешила. Как может вся группа разом оказаться беременной?

Должно быть, Стэффорд уловил недоумение и потому снизошел до объяснения.

— Беременна в том смысле, что она полна, понимаете?

Ладони Барбары вспотели, и она едва удерживала в руке выскальзывавшую трубку.

— Ладно, — продолжил руководитель семинара. — Можете прислать мне вашу работу. Так и быть, взгляну. Но ничего не обещаю, группа укомплектована.

Он прервал разговор без предупреждения, а Барбара так и осталась стоять с зажатой в руке трубкой, пытаясь переварить услышанное.

— Пол, — промолвила она наконец. — Это невероятно! Совершенно невероятно! Он согласился прочесть мою работу. Велел прислать папку. Как здорово, что ты ему позвонил, хоть я сначала и оробела.

— Я знал, что тебе трудно решиться, а как дойдет до дела, ты справишься. Тебе просто нужно было немножко помочь.

Барбара положила трубку. Пол подошел к ней, легонько поцеловал и сказал:

— Ну, мне пора. Я должен быть в офисе прежде чем меня хватятся. Но, кстати, почему бы тебе не позвонить Маргарет и не поблагодарить ее за совет? Уверен, Бентон это оценит.

Перед тем как представить свои труды на суд специалиста, Барбара заново перечитала написанное, и ей стало не по себе. Вещи, казавшиеся раньше оригинальными, даже новаторскими, теперь виделись бесцветными и заурядными. И как она объяснит, например, почему рассказ с одним сюжетом написан в двух различных манерах? В конце концов она выбрала то, что сочла лучшим из плохого, и буквально заставила себя отправить рукописи по почте. На худой конец ее опусы удостоятся отзыва настоящего литератора.

Две недели спустя университет Нью-Йорка прислал ей бланк для регистрации в качестве участницы семинара. От доктора Стэффорда никакого отзыва не поступило.

Чтобы иметь возможность появляться на занятиях вовремя, Барбара договорилась с Полом, что в четверг он уйдет из офиса в пять часов, а она покормит Дженни пораньше и, как только он доберется домой, отправится в дорогу. Добравшись за несколько минут до станции Пелхэм, Барбара могла рассчитывать успеть на отходящий в 7.08 поезд до Гранд Централ.

На свое первое занятие она заявилась самой первой. Семинар проводился в запущенной аудитории с обшарпанными, испещренными надписями стенами, беспорядочно расставленными столами и растрескавшейся грифельной доской. Сорванная с кафедры преподавателя крышка валялась в углу. Помещение выглядело холодным, запущенным, неприветливым и никак не способствующим созданию творческой атмосферы. Выбрав место в задней части большой аудитории, Барбара пододвинула к столу стул и села.

Участники семинара подтягивались по одному. К обозначенному в расписании часу подошло еще восемь человек, и все они тоже расселись за задними столами. Барбара внутренне улыбнулась: видимо, всех писателей объединяет хотя бы одна общая черта.

Доктор Стэффорд появился внезапно, и сразу перешел к делу, на дав ей времени даже осознать впечатление от его внешности. Он опоздал на двадцать минут, однако и не подумал извиниться, а вместо того с ходу написал мелом на доске предложение. С таким нажи-mom, что мел разломился в его руке и половинка упала на пол.

— Это хорошее двустишие? — спросил Стэффорд, прочитав вслух написанное:

«Увидеть вновь не чаю я напрасно

Поэму, что, как дерево, прекрасна».

Ну? Ну? — нетерпеливо спрашивал он в той же резкой манере, в какой говорил по телефону. — Это двустишие очень часто цитируется. Все вы наверняка заучивали его еще в школе. Так хорошее оно или нет?

Все молчали.

— Если оно плохое, так чего ради вас заставляли долбить его наизусть? Обратите внимание на оригинальность метафоры: поэтическое произведение сравнивается с деревом. Отвечайте, это хорошее двустишие? Ну? Ну?

— Да, конечно, — промолвил слушатель, сидевший рядом с Барбарой.

— Вы уверены?

— Да, — подтвердил отвечавший, однако без прежней убежденности.

— Вздор! Оно ужасно. Одно из худших двустиший, написанных когда-либо на английском языке. А вот… — он снова принялся судорожно царапать мелом на доске… — вот превосходная строфа. Вслушайтесь в музыку, прочувствуйте ритм слов. Прежде всего вы должны научиться самостоятельно распознавать хороший литературный текст. Если кто-то назвал что-то превосходным, это еще не значит, что так оно и есть. Не позволяйте никому навязывать вам свои взгляды. Никому, включая меня. Каждому из вас следует стать для себя единственным судьей в области литературного вкуса. Уверен, все вы знаете, что хорошо и что плохо в жизни. Вы взрослые люди, и у любого из вас уже выработана система жизненных ценностей. Точно так же необходимо выработать и собственную систему ценностей литературных. Вы сможете чувствовать текстуру слов, выносить самостоятельные суждения и в конечном итоге обретете свой путь.

Барбара была заворожена и его идеями и динамизмом, с которым они преподносились.

— Сейчас я раздам вам отрывки из рассказов. Здесь есть выдержки и из великих произведений, и из вполне заслуженно забытых. Имена авторов не указаны намеренно, чтобы это не оказало на вас влияния.

Пока он раздавал собравшимся листки с печатным текстом, Барбара присматривалась к нему, стараясь оценить руководителя семинара объективно и беспристрастно. Низкорослый и сухопарый, он выглядел лет на сорок пять. Рубашка с короткими рукавами оставляла открытыми болезненно худые руки, подмышками расплывались темные круги пота. Венчик редких щетинящихся волос обрамлял гладкую плешь. Резкие контуры лица дополнялись ястребиным носом и глубоко посаженными глазами. Каждая черта его внешности, взятая по отдельности, казалась исключительно непривлекательной, едва ли не на грани уродства. Но стоило Стэффорду заговорить, как он преображался: глаза озарялись внутренним светом, хилое тело наполнялось внутренней энергией. Страсть, вкладываемая им в каждое слово, превращала невзрачного коротышку в яркую, харизматическую личность.

Барбара вернулась домой после одиннадцати. Свет горел только в холле, должно быть, Пол уже лег спать. Она ощутила разочарование, потому что на протяжении получаса пути до станции Пелхэм, где пересела на оставленный там «пинто», предвкушала, как поделится с мужем впечатлениями этого вечера, смакуя их со всеми подробностями.

Следуя давней привычке, она заглянула в спаленку Дженни, откинула упавшие на глаза прядки и, поглаживая нежные щечки, неожиданно поймала себя на том, что говорит с дремлющим ребенком о том воодушевлении, которое вынесла с семинара. Отяжелевшие от сна веки девочки поднялись, маленькие ручонки потянулись к маме, но после короткого сонного объятия снова обмякли. Наклонившись, Барбара поцеловала Дженни в лобик. Как же она любила свою малышку!

Перейдя в свою спальню, где крепким сном спал Пол, Барбара почувствовала, что слишком возбуждена, чтобы лечь в постель, и вместо того решила сесть за письменный стол. Привыкшая добираться до него как сомнамбула, она не нуждалась в свете. Усевшись, Барбара провела руками по рифленым ножкам, погладила потертую кожу, покрывавшую столешницу, и задумалась о работавшей когда-то за этим столом женщине. Взгляд ее был устремлен за окно, на усеянное звездами ночное небо. В ее сознании словно стал распускаться едва не замерзший, но теперь отогревшийся бутон. Персонажи, сюжетные ходы, идеи и их словесное обрамление: все это рождалось само собой, заполняя ее мысли так, что оставалось лишь записать. Она начала набрасывать свой очередной рассказ на листке бумаги, освещенном лишь единственным бледным светильником. Тем, что висел на небосводе.

Последующие занятия проходили по образцу, заданному на том, первом. Девять участников семинара обсуждали произведения, о каждом отрывке доктор Стэффорд нетерпеливо и настойчиво спрашивал, хорош ли он.

Услышав ответ, Стэффорд порой требовал объяснения, причем никогда не было возможности предугадать, удовлетворится ли он услышанным, либо же станет настаивать на более вдумчивом анализе. Когда Стэффорд обращался к ней, Барбара трепетала. Он мог быть крайне резок в суждениях, и ей совсем не хотелось стать объектом его насмешливой критики. При этом она чувствовала, что, по всей видимости, таким способом Стэффорд хочет заставить их раскрыться перед ним и друг перед другом, с тем чтобы из интроспективно ориентированных некоммуникабельных индивидуумов сформировалась сплоченная, способная на взаимную поддержку группа.

Хотя уже после первой недели Барбара сменила деловой костюм и туфли на каблуках на «ливайс», свитер и кеды, она все равно выделялась среди прочих: парусиновый верх ее обуви был слишком чистым, а фасон джинсов слишком традиционным. Кроме того, Барбара была на несколько лет старше большинства товарищей по группе. Отличало ее и отношение к творчеству, которое, как ей казалось, требовало полной отдачи. Некоторое время она чувствовала себя чужой среди всех этих представителей новой для нее субкультуры, но постепенно, невзирая на разницу в возрасте, различия в манере одеваться и иной образ жизни, стала сближаться с ними. Стены молчаливого отчуждения, разделявшие первоначально участников семинара, начинали рушиться. Теперь Барбара видела в них таких же людей, как и она сама, обуреваемых жаждой творчества и стремящихся постичь себя, чтобы овладеть той силой, которая вынуждала их писать.

Рита, драматург, на счету которой было уже три поставленных пьесы, являлась мастером диалога. Она могла подвергнуть расчленению прямую речь в любом тексте, убедительно объяснив, почему эту фразу необходимо использовать, а ту следует опустить. Поначалу Барбару удивляло, с чего это драматургу вздумалось посещать семинар по художественной литературе, но со временем причина ее интереса стала яснее. Рита всегда садилась прямо перед доктором Стэффордом и не сводила с него глаз. Если Барбаре выпадал случай поговорить с ним после занятий, Рита непременно оказывалась рядом — тоже задерживалась, внимательно просматривая полученный в этот вечер текст. Создавалось впечатление, будто разыгрывалась пьеса, в которой Рита обязательно отводила себе роль, пусть и не главную. Доктор Стэффорд относился к Рите настороженно, как человек, непривычный к женскому вниманию.

Рядом с Ритой обычно садился молодой человек, являвшийся соискателем степени доктора философии и опубликовавший один рассказ в малоизвестном журнале. Его участие в семинаре объяснялось не столько интересом к литературному творчеству, сколько необходимостью прослушать определенное количество такого рода спецкурсов, чтобы быть допущенным к защите диссертации. Поскольку все знали, что за пять лет существования семинара Стэффорда ни один студент не остался у него без удовлетворительной оценки, Джон мог рассчитывать, что заработает нужный балл и не создавая литературных шедевров, только за счет посещаемости.

Относительно внешности Джона можно было с уверенностью сказать лишь то, что глаза у него умные, а нос костлявый. Подбородок скрывала густая, ухоженная бородка, которую он с довольным видом поглаживал на протяжении каждого двухчасового занятия. Отрастил он ее из щегольства или в противовес основательно поредевшим волосам, оставалось только гадать. Будучи плотного телосложения, Джон неизменно появлялся в черных слаксах и голубой рубашке спортивного покроя.

В аудитории он предпочитал выступать скорее в качестве теоретика, нежели полноправного участника творческого процесса. Оставаясь по большей части пассивным слушателем, Джон лишь время от времени комментировал сказанное другими с академической точки зрения, стараясь блеснуть литературной эрудицией. Поначалу это кое-кого раздражало, ведь многие из посещавших семинар выказывали нарочитое пренебрежение к формальному образованию, но спустя месяца три все свыклись с манерой Джона, и его менторские выступления стали вызывать лишь улыбки. Никто даже не снисходил до возражений.

Барбара чувствовала, что изо всей группы больше всего общего у нее было с Ленни. Этот остроумный, мастерски владевший словом молодой человек работал в рекламном агентстве на Мэдисон-авеню. В рабочее время он сочинял рекламные призывы, убеждавшие публику в непревзойденных качествах раскручиваемого агентством товара, а свободное посвящал описанию жизненных обстоятельств и внутреннего мира людей, существовавших лишь в его воображении. Опасаясь, что какой-либо из его рассказов может ненароком обидеть кого-либо из клиентов и не желая лишиться из-за этого кормившей его работы, Ленни публиковался под псевдонимом. Барбара слышала, как он говорил, что работает вплоть до последней минуты, и уходит на занятия, даже не успев перекусить. Несмотря на такой плотный рабочий график, Ленни был легок на подъем, но не суетлив, словно располагал избытком времени. Это впечатление усиливалось благодаря тому, что на протяжении всего занятия он держал в руке старую не зажженную трубку. При росте в шесть футов и два дюйма ему было не так-то просто устроиться на стандартном стуле, и он то прятал ноги под сиденье, то вытягивал перед собой. Последнее представляло некоторую угрозу для доктора Стэффорда, который, будучи всецело поглощенным своими мыслями, энергично расхаживал по аудитории. Барбара всегда обращала внимание на глаза, но у Ленни они прятались за толстыми стеклами очков. Видимо, постоянная работа с текстами сказалась на его зрении.

Худощавый, со вьющимися, традиционно длинными черными волосами, он мог бы считаться красивым, когда бы не глубокие поры: как полагала Барбара — последствие юношеских прыщей, оставивших отметины на его лице и, видимо, навсегда наложивших на его поведение отпечаток неуверенности. Ленни предпочитал общаться с людьми один на один, и неохотно принимал участие в групповых дискуссиях. Барбара чувствовала, что ему непросто самому завязать разговор, и если это случалось, всегда старалась его поддержать. Поэтому, когда однажды вечером он пригласил ее после занятий в кафе, она поняла, что не может отказаться, хотя принять это предложение значило для нее оказаться дома только после полуночи.

— Ты, наверное, удивляешься, почему я занимаюсь рекламой, — промолвил Ленни, когда официантка, поставив перед ним чизбургер, а перед ней коку, удалилась, оставив их за угловым столиком.

Она промолчала, не найдя ответа.

— Если ты умеешь писать, то можешь сочинять что угодно: хоть настоящие литературные произведения, хоть рекламные тексты. В обоих случаях приходится работать со словом, разница лишь в том, как ты сам относишься к тому, что делаешь. Скажем, я, занимаясь рекламой, чувствую, что попросту продаюсь. Это не творчество, а обыкновенная работа по найму.

— Ленни, тебе не кажется, что ты слишком суров к себе? — Барбара была обезоружена такой прямотой. — Большинству писателей приходится заниматься и другой работой, чтобы прокормиться. А ты, по крайней мере, работаешь со словом — в той области, где можешь применить свое дарование.

— То же самое говорил и я, пытаясь объяснить себе, почему трачу по десять часов в день на сочинение дурацкой рекламы. Но, наверное, с возрастом я становлюсь честнее с самим собой… Знаешь, мне хотелось бы уметь писать по-настоящему. И посвятить себя работе над чем-то стоящим… Над тем, что нахожу стоящим я, — уточнил он.

— Понимаю.

— Но ведь многие не считают сочинительство настоящим трудом. В глазах среднего американца профессия писателя ценится невысоко.

— Конечно, — согласилась Барбара.

— Но я хочу заниматься тем, что придаст моей жизни смысл. Или, на худой конец, попытаться.

Ленни говорил с воодушевлением, подкрепляя каждую мысль выразительной жестикуляцией. Высказываемые им идеи были весьма созвучны с умонастроением Барбары.

— Послушай, — продолжил он. — Мне удалось продать несколько рассказов, но этого недостаточно, чтобы жить. Хватает лишь на то, чтобы не умереть с голоду. Мне нужно продавать больше. И ты, наверное, знаешь, что это взаимосвязано: чем больше продаешь, тем легче продавать еще больше.

— Но ты ведь уже публиковался в престижных журналах.

— Не в таких уж престижных. И, к сожалению, не так уж часто. Я надеюсь, что занятия у Стэффорда помогут мне сделать свои работы более конкурентоспособными. Профану, человеку, не знающему, что такое творчество, трудно понять, как можно предпочесть столь ненадежное в финансовом смысле занятие, как литература, солидной, уважаемой и хорошо оплачиваемой работе… Говорят, будто я неплохо справляюсь с тем, чем занимаюсь сейчас. Но сочинять рекламу может любой, был бы язык подвешен. На мое место в агентстве можно подыскать и другого. Конечно, я квалифицированный специалист, но меня можно сравнить с микрочипом: уровень разработки высокий, но деталь вполне заменима.

До этого момента Ленни смотрел Барбаре прямо в глаза, но тут вдруг смущенно отвернулся.

— Я знаю людей, с которыми работаю бок о бок. Предполагается, что мы составляем команду, но, поскольку я являюсь руководителем, каждый из них внимательнейшим образом отслеживает все, что я делаю. А знаешь, почему? Да по одной простой причине: любой из них знает, что справился бы с тем же делом ничуть не хуже, — он склонился поближе к ней и заговорил тише. Даже за толстыми стеклами очков Барбара разглядела воодушевление в его глазах. — Но далеко не каждый может так же, как я, создавать художественные произведения.

В устах Ленни это высказывание почему-то прозвучало свидетельством честности и прямоты, а отнюдь не эгоизма.

— По-моему, — заключил он, — способность писать по-настоящему — это дар, пренебрегать которым нельзя.

По дороге домой, сидя в вагоне, Барбара вспоминала сказанное Ленни. Тяга к перу больше не вызывала у нее чувства неловкости, ибо подобно ему она начинала думать, что это дар, призвание, которому надлежит неуклонно следовать, невзирая на все препоны.

Глава 21

Стоял ноябрь, так что ближе к шести вечера было довольно темно. Барбара с Дженни, покончив с ранним ужином, уже убирали со стола посуду. Меню ужина сводилось к цыпленку без гарнира, салату и супу. Барбара гордилась и тем, что ради экономии времени все же не стала использовать по четвергам одноразовые бумажные тарелки. В холодильнике ждал свежий шоколадный пудинг — лакомство, которое Пол должен был дать дочке перед сном.

Крепко обняв маму, Дженни упорхнула к себе в спальню. Барбара принялась собирать свои книги и бумаги, собираясь на занятия, когда вернулся Пол.

— Сегодня вечером я не могу остаться дома, — заявил он с порога.

— Что?

— Чуть попозже мне придется снова уйти. — Он повесил пальто, сел на софу и потянулся за лежавшей на журнальном столике газетой.

— Уйти попозже? — растерянно переспросила Барбара, подходя к нему с материалами, которые приготовила для семинара.

— Я ведь рассказывал тебе, каких успехов добилась наша хоккейная команда. Помнишь, две недели назад мы выиграли полуфинал?

— Конечно, помню. Но ваши игры всегда проходили во вторник вечером.

— Обычно так и было, но на сей раз нам потребовалось дополнительное время на льду, а арена свободна только сегодня.

— Пол, но ты ведь знаешь, что сегодня у меня семинар. Прежде чем я начала заниматься, мы с тобой все обсудили. Обговорили каждую подробность. И обо всем договорились. Ты сказал, что я могу на тебя рассчитывать. Что это будет мое время, и посягать на него ты не станешь ни в коем случае. Что это нерушимо.

— Ну, в общем-то да…

— В общем?

— Да. Но сегодня исключение.

— А мне что прикажешь делать?

— Пропустить занятие.

— Пропустить? — «Ну, конечно, — подумала она, — для него пропуск семинара ничего не значит».

Ну да. Не ходить сегодня, вот и все.

— Но я не могу. Каждое последующее занятие строится на основе предыдущего.

— Послушай, Барбара, мне самому от этого радости мало. Уж ты-то должна это понимать как никто другой. Но что я могу поделать? Эта игра очень много значит для фирмы, а я играю правым крайним. Вздумай я не явиться, партнеры мне такого не простят. Ты же знаешь, как они относятся к спорту. Я окажусь в положении того студента, пропустившего футбольный матч, — помнишь, насчет которого Бентон распространялся у нас за ужином? За последним ужином, который ты подавала партнерам.

Пол никогда не упускал случая напомнить жене об ее обязательствах, которыми она пренебрегла.

— Вместо тебя мог бы сыграть Луи Хиггинс, — спокойно возразила Барбара, имея в виду адвоката, отмеченного в качестве одного из лучших игроков прошлого сезона, но уже ушедшего из фирмы и ставшего консультантом ряда крупных корпораций. — Он превосходный нападающий, да и согласился бы с удовольствием. В прошлом месяце я встречалась с его женой на родительском собрании, и она сказала, что Луи скучает по хоккею.

— Он не может играть за нашу фирму, потому что больше у нас не работает.

— Пол, ну ты же знаешь, что правила этого не запрещают.

— Все, Барбара, разговор окончен!

— Что значит — окончен?

— Да то, что сегодня буду играть правым нападающим.

«Ну как он не может понять, — думала Барбара, — что сколько ни бегай с клюшкой, повышения этим не добиться. Партнерам плевать, кто там у них правый крайний, лишь бы кто-то играл. А вот данное ей обещание Пол нарушил. Ведь прежде чем она приступила к занятиям, он обещал сказать Вэйну Коллинзу, чтобы его не занимали вечерами по четвергам. Как раз затем, чтобы избежать ситуации, подобной сегодняшней».

— Пол, а в сентябре, когда ты сказал Вэйну, что по четвергам будешь занят дома, что он ответил?

— Ничего.

— Ничего? Вообще ничего? Да быть такого не может! — Собравшись с мыслями, Барбара задала вопрос в форме, требовавшей конкретного ответа: — Пол, когда Вэйн выбирал время для полуфинальных матчей, ты сказал ему, что не сможешь участвовать, если игра будет назначена на четверг?

— Нет.

— Почему? — спокойно спросила она.

— Джеймс, Бентон и Коллинз на меня рассчитывают. — В последнее время у него появилась раздражающая манера перечислять партнеров в порядке старшинства, словно в официальном письме… — И вообще, что бы я им сказал?

— Правду. Что твоя жена ходит на семинар, и поэтому по четвергам ты сидишь дома с дочкой.

— Я как-то сказал это Бентону. Он хотел, чтобы в четверг вечером я задержался в офисе, а не брал работу на дом. Знаешь, как он отреагировал, когда услышал от меня твою так называемую «правду»? Сказал, что его Маргарет частенько пропускает занятия и ничуть по этому поводу не беспокоится. От нее не услышишь всякого вздора насчет того, что каждое занятие строится на основе предыдущего.

— Я не Маргарет.

— Может, и жаль.

— Что ты сказал?

— Ничего. Забудь.

— Пол, но почему ты не предупредил меня за несколько дней? Ведь ты должен был знать об этой игре.

— А зачем? Чтобы ты огорчилась раньше времени, и все эти дни корила меня за то, что тебе придется пропустить твой драгоценный семинар? — язвительно произнес Пол.

— Может быть, тогда мне удалось бы как-нибудь все уладить…

— Что уладить? — Теперь пришел его черед задавать вопросы. — Когда родилась Дженни, мы договорились, что один из нас всегда будет оставаться с ней. Я тогда сказал тебе, как к этому отношусь, и с тех пор мое мнение не изменилось: никаких нянек! Это слишком рискованно. Взять хотя бы ту изголодавшуюся по вниманию жену суперинтенданта, которая всю дорогу напрашивается посидеть с Дженни. Три с половиной месяца, каждый четверг ты ездила на Манхэттен на свои занятия и порой возвращалась за полночь, а я безвылазно сидел дома. Мне кажется, если один четверг дома посидишь ты, это будет только справедливо.

— Всякий раз, когда тебе хотелось уйти вечером из дому, — стояла на своем Барбара, — на хоккей, или просто встретиться с приятелями, ты уходил, не задумываясь. И сейчас, когда в моей жизни появилось нечто важное, не можешь посидеть дома даже раз в неделю. И при этом слышать не желаешь о няньках… Пол, не слишком-то ты обо мне заботишься.

— Вот как? — переспросил муж. — А ты обо мне заботишься? Думаешь, мне приятно: вернешься из офиса усталый как собака, а дома со стола не убрано, посуда не вымыта, постели не застланы да еще и книги раскиданы по всей квартире. Вот, наверняка твоя, — он схватил лежавшую перед ним на столике книгу, помахал ей, словно в подтверждение своих слов, и демонстративно выронил. Книга с гулким стуком упала на деревянный пол.

— Когда мы обсуждали этот вопрос, — спокойно произнесла Барбара, — то, как мне кажется, договорились, что я буду заниматься домашними делами в конце дня, когда закончу писать. Почему ты тогда не сказал мне, как к этому относишься?

Но Пол, кажется, не воспринимал ее доводы, как будто то, что ему подвернулась лежавшая не на месте книжка, оправдывало все его нападки.

— Раньше ты относила мои рубашки в прачечную, — гнул свое он. — Теперь мне приходится делать это самому. Ладно — рубашки, Барбара, но что стало с едой? Куда подевались говядина с жареной картошкой, луковый суп, салат «Цезарь» с твоей фирменной заправкой? Раньше тебе нравилось готовить, а что теперь? Разонравилось или ты позабыла, как это делается?

Барбара промолчала, предпочитая не отвечать на его упреки.

— И раз уж мы затронули эту тему, — продолжал распалившийся Пол, — то что, скажи на милость, стало с обедами для партнеров. Ты ведь помнишь, не правда ли — мы вместе решили, что для меня это лучший способ добиться положения партнера. Добиться того, чтобы я сам отдавал распоряжения, а не выполнял чужие. Мы с тобой это обсуждали, и тогда ты сказала, что я могу на тебя рассчитывать. Теперь ты толкуешь, будто это слишком хлопотно, но тогда согласилась со всеми моими доводами. «Это нерушимо», кажется, тогда ты употребила ту же самую фразу, что и сегодня, говоря о своем семинаре. А мы оба знаем, что ты щепетильно относишься к словам и употребляешь их в точном значении.

Она положила на стол бумаги, которые до сих пор держала в руках.

— Барбара, раньше ты уверяла, что все это важно и для тебя, — промолвил Пол, когда она повернулась и направилась к выходу из комнаты. Вспышка, похоже, закончилась, и теперь его голос звучал спокойнее. — Я думал, что женился на женщине, которая любит готовить, ценит домашний уют и спокойную семейную жизнь. Мне казалось, что мы с тобой хотим от жизни одного и того же. Ты гордилась своим умением подать на стол, умением занять гостей. Мы ведь из одного круга и даже росли по соседству. А сейчас я просто не понимаю, что с тобой происходит. Я тебя не узнаю! Ты поразительно изменилась — я имею в виду изменилась внутренне. А я остался прежним. Меня привлекает то же, что привлекало раньше. Хочу, чтобы кто-то меня любил, заботился обо мне и моем ребенке. Чтобы кто-то радовался моим успехам. Не знаю, как это объяснить, но, начав ходить на свой семинар, ты стала совсем другой. И дело не в твоей писанине, а в тебе самой, в твоей личности. Может быть, те, с кем ты там встречаешься, слишком сильно на тебя влияют… Барбара, мне недостает того, что было у нас раньше. И той женщины, на которой, как мне казалось, я женился. — Он умолк и через некоторое время тихо добавил: — Я люблю тебя. Мне дорога та жизнь, которая у нас была. Я просто не понимаю, что происходит.

Всю его гневную тираду Барбара выслушала с полнейшей внешней невозмутимостью, но последние, тихие и нежные слова о любви растрогали ее до такой степени, что она почувствовала, как глаза наполняются слезами. Почувствовала, но не стала вытирать их, надеясь, что он ничего не заметит.

— Прости, если огорчил тебя, — сказал между тем он, — но мне пора идти. После того довольно вялого отзыва, который получил на прошлой неделе, я не могу позволить себе ссориться с партнерами из-за хоккейного матча. Сегодняшний вечер слишком важен для моего… для нашего будущего. — Пол достал из шкафа хоккейную сумку и вышел, плотно закрыв за собой дверь.

«Неужели он не понимает, что хоккейный матч решительно ничего не изменит?» — со вздохом подумала она и направилась в спальню Дженни. Дочка заснула, не выпустив из руки раскрытую книжку: сказку о Спящей Красавице, пробужденной поцелуем принца. Осторожно, стараясь не разбудить девочку, Барбара убрала книгу. Ей подумалось, что, возможно, для героини было бы лучше не пробуждаться, а навсегда остаться в никем не потревоженном мире невинных грез.

Выйдя из комнаты дочери, она села за свой стол. Внизу справа светились белые огоньки парковки. На строительной площадке экскаватор закончил отрывать котлован, навалив по краям кучи черной земли, которую сейчас присыпало снегом. Барбара не могла писать: она уныло смотрела на падавшие в свежевыкопанный ров белые хлопья.

«Живые люди, — размышляла она, — это не фотографические изображения, зафиксированные на пленке раз и навсегда. Они подвластны времени: годы изменяют их внешность, а накапливаемый жизненный опыт, общение с людьми, знакомство с новыми идеями неизбежно влекут за собой и внутренние перемены. Что в этом дурного?»

Литературное творчество стало главным делом ее жизни, и она уже не могла отбросить его в сторону. Ей было искренне жаль, что Пол так тяжело воспринимал происходящие изменения, но стать прежней она уже не смогла бы даже ради него.

«Если он тебя любит…», слова, сказанные когда-то Шэрон, явственно прозвучали в ее памяти, обретая сейчас особое значение. Теперь решать Полу. Если он любит ее, то пусть любит такой, какой она стала.

Ей потребовался не один год на то, чтобы решиться просто признаться ему в том, что она пишет. Было очень непросто заставить себя поделиться тем, что являлось глубоко личным. А на сей раз решимость потребуется от него, и достанет ли ему этой решимости — неизвестно. Так думала Барбара об объяснении с Полом, но мысли ее остались невысказанными.

Позже, когда Пол вернулся и улегся рядом с ней, распространяя запах виски — игроки после матча всегда расслаблялись в баре — она притворилась спящей.

На следующее утро она попыталась взяться за перо, но работа не шла. Мало того, что ее нервы еще не пришли в порядок после вчерашнего огорчения, так еще и на стройплощадке спозаранку поднялся шум и гам. В мерзлую землю со звоном вбивали длинные стальные сваи, а над этим лязгом взвивалось на высокой ноте завывание дизельного мотора. Творчество пришлось отложить: весь оставшийся день Барбара билась над решением прагматической задачи — как гарантировать, чтобы ситуация прошлого вечера больше не повторилась.

В ту субботу она собиралась отвести Дженни на занятия по катанию на коньках, потом куда-нибудь, где можно выпить горячего шоколада и, наконец — на день рождения к подружке. Она упаковала дочурку в комбинезон с кроличьими ушками, надела на нее рукавички, прикрепленные на резинке к рукавам, и нахлобучила шапочку, полностью подготовив девочку к прогулке.

На катке Барбара надела на Дженни коньки и крепко завязала шнурки. Всякий раз, когда девочка собиралась выйти на лед, ее мать испытывала беспокойство. Ей очень хотелось оставаться рядом с дочкой, пока та не научится, как следует, сохранять равновесие, однако Барбара научила себя подавлять это желание. С тревогой наблюдая за девочкой из-за проволочного ограждения, она приметила, как ищут маму видневшиеся под надвинутой на лоб вязаной шапочкой глаза, и помахала рукой, чтобы приободрить пока еще чувствовавшую себя на льду неуверенно малышку. В удобных, облегающих комбинезонах, с прижатыми к бокам руками выстроившиеся на льду семилетние дети из группы начинающих походили на колонию пингвинов, правда, по большей части розовых.

Когда занятия заканчивались, для Барбары наступало самое любимое время. Она заранее занимала место у ворот, и Дженни, демонстрируя приобретенные на тренировке навыки, делала несколько скользящих шажков и въезжала прямо в мамины объятия. Так было и на этот раз.

С катка они отправились в Макдоналдс, где пили горячий шоколад, и заболтались настолько, что толстая белая пастила, купленная для Дженни, начала таять.

Когда Барбара завезла дочку к подружке и вернулась домой, Пол уже пришел с работы и разговаривал на кухне по телефону. Запихивая сумку с коньками Дженни во встроенный шкаф, она расслышала его слова: — Да, разумеется, я там буду… Можете на меня рассчитывать… Да, дело Уиклифа… Последнее слушание в понедельник.

Не успел Пол положить трубку, как Барбара, неожиданно для себя, спросила:

— В чем это они могут на тебя рассчитывать? — Размолвка еще не состоялась, но она уже чувствовала, что этого не избежать, и переживала так, что у нее вспотели ладони.

— Это я насчет финала, Барбара. Ты ведь слышала, как я говорил Дженни, что на прошлой неделе мы победили.

— Пол, — напряженно произнесла она, — как я понимаю, этот ваш финальный матч состоится в четверг.

— Прости, Барбара, но это так. Я знаю, что ты огорчена, знаю, как ты относишься к своему семинару, но время на ледовой арене нам удалось получить только в этот четверг, в шесть вечера. Обещаю тебе, это в последний раз. Но сейчас разыгрывается чемпионат лиги.

Словно со стороны Барбара услышала собственный голос:

— Ты ошибся, Пол. Последний раз был в прошлый четверг.

— Барбара, все, что я говорил на прошлой неделе, остается в силе, — отозвался, по-видимому, уязвленный ее сарказмом муж. — Но я должен играть. Нынешняя игра даже важнее той, что состоялась на прошлой неделе… Ты слышала разговор. Да, Бентон действительно звонил мне вовсе не по поводу дела Уиклифа. Он обзванивает всех подряд, чтобы убедиться, что никто не пропустит матч. Так что тебе придется просто смириться с тем фактом, что в этот четверг вечером меня дома не будет. И на сей раз ты не можешь сказать, что я не предупредил тебя заблаговременно.

— Вот что, Пол, — промолвила Барбара, стараясь ничем не выдать своего волнения. — Я не собираюсь пропускать еще один семинар. Так что или ты останешься в четверг дома, или должен будешь позволить мне пригласить кого-нибудь побыть с Дженни. Я довольно долго сидела на телефоне, обзвонила кучу агентств, предлагающих услуги приходящих нянь, но решила остановиться на миссис Дункан. Лучшего варианта не найти, ведь она живет в нашем доме и Дженни ее уже знает.

— Барбара, но мы же договаривались никогда не приглашать нянь.

— Дженни уже не младенец, так что нянчить ее не нужно. Семилетней девочке всегда можно объяснить, что от нее требуется. Случись что не так, она вполне в состоянии позвонить любому из нас. Так что прежние доводы против нянь уже неубедительны. К тому же Дженни пора привыкать общаться и с другими взрослыми, не только с нами.

— Слышать ничего не желаю, — отрезал Пол. — Никаких нянь!

— Я же сказал тебе, «никаких нянь», но ты все равно поступила по-своему, — прозвучал рассерженный голос Пола, едва она переступила порог квартиры, вернувшись с семинара после одиннадцати вечера.

Пол сидел на софе в темной гостиной, держа в руке стакан с коктейлем. Телевизор работал, но звук был приглушен.

Когда Барбара, не ответив, двинулась дальше по кремовому ковру, Пол встал. Лицо его было красным, остекленевшие глаза налились кровью, и от него разило алкоголем. Все так же молча она стала снимать тяжелое пальто.

— Мы договорились, чтобы не брать нянь. А ты взяла, мне наперекор. Назло. Чтобы больше такого не было. — Ясно тебе?!

Со всего размаху он ударил ее по левому уху. Не удержавшись на ногах, Барбара упала на софу и прижала руку к ушибленному месту, которое пронзила острая боль.

— Вставай, нечего притворяться! — злобно прорычал возвышавшийся над ней Пол. — Ничего с тобой не случилось.

Она лежала на боку, сжавшись в комочек.

— Ну и валяйся, раз тебе охота. Я пошел. — Пол вышел из комнаты, хлопнув дверью.

Боль не позволяла Барбаре шевельнуться, и довольно долго она лежала неподвижно, вздрагивая от рыданий и замечая ход времени лишь по смене изображений на экране беззвучно работавшего телевизора. Однако в конце концов, не желая, чтобы он застал ее в таком положении, она заставила себя подняться на ноги и, пошатываясь, свесив голову набок и держась рукой за ухо, прошла мимо закрытой двери Дженни в свою спальню, где рухнула на покрывало с рисунком в виде маргариток. Непроизвольно потянувшись к подушке, Барбара подложила ее под ушибленное место, надеясь хоть немного смягчить пульсирующую боль. Темнота несколько успокаивала, но боль притупляла мысли.

— Ну что, ты никак расстроилась? — Барбара не заметила, как Пол вошел в комнату и, услышав его голос, вздрогнула, порываясь отпрянуть. И тут же пришла в еще больший ужас, поняв, что боится собственного мужа.

— Ты чего за ухо держишься? — спросил он с порога, не приближаясь. — Ударилась, когда упала?

Она не ответила.

— Барбара, тебе больно? — в голосе Пола не слышалось сочувствия. Ей было очень больно, она нуждалась в помощи, но не могла даже обернуться к человеку, которого всегда считала своим самым близким другом.

— Ты извини, что я тебя стукнул, — продолжил он, не дождавшись ответа. — У меня самого голова раскалывается: в третьем периоде так приложился о бортик, что до сих пор не очухался. А после игры мы с ребятами отпраздновали победу. Я выпил малость, да, видать, перебрал. Оправдание, конечно, никудышное, но ты ведь знаешь, Барбара, это на меня не похоже. За все годы, что мы женаты, я ни разу не поднял на тебя руку, и клянусь, больше такое не повторится. Пожалуйста, поверь мне, — теперь в его голосе звучало раскаяние, но Барбара не спешила ответить на это прощением.

— Если ты и вправду что-то повредила, то тебе надо обратиться к врачу, — сказал он. — Хочешь я тебя отвезу?

Барбара обдумала это предложение. И отклонила, не желая повредить Полу.

— Нет, — сказала она. — Я не могу поехать в медицинский пункт. Там станут задавать слишком много вопросов.

— Что ты имеешь в виду?

— Они захотят узнать, как это случилось.

— Но чем тогда я могу тебе помочь?

— Оставь меня в покое.

— Ладно. Ты, наверное, хочешь, чтобы я лег отдельно… Послушай, Барбара, я понимаю, что ты расстроена и обижена. Но обещаю, ничего подобного никогда больше не случится. Давай забудем об этом… хорошо?

Барбара проснулась от пульсирующей боли в ухе. Она так и лежала поверх покрывала, не сняв свитера и слаксов, в которых ходила на семинар, но ночью ее прикрыли желтым вязаным мохеровым платком из гостиной. Поднявшись, она тут же со стоном склонила голову на бок и схватилась рукой за больное место. Квартира была пуста: должно быть, Пол сам покормил Дженни завтраком, чтобы не будить ее.

Выглянув в окно, Барбара увидела, что земляные отвалы на стройплощадке присыпало снегом, белизна которого нарушалась лишь отпечатками гусениц строительных машин. Дело на стройке шло на удивление споро, а легкость и точность, с какой управляемый из кабины оператора механический молот вколачивал в почву стальные сваи, просто завораживали. Все делалось без усилий, словно в деревянную рейку вбивались гвозди. Но вот шума в это утро почему-то не было: ни оглушительного громыхания, ни режущего слух воя. «Почему бы им всегда не работать тихо, так чтобы никому не мешать?» — подумала Барбара, и в это мгновение оконная рама содрогнулось от очередного удара. Нет, дело было не в том, что техника стала работать бесшумно. Да разве такое возможно? Просто она не слышала шума строительства как, впрочем и никакого другого. Барбара с ужасом поняла, что практически не различает звуков. Она оглохла.

— У вас гематома и перфорация барабанной перепонки, а также ссадина и опухоль на левой стороне лица. Но постоянная потеря слуха вам не грозит, — говорил врач, одновременно заполняя бланк медицинского осмотра. — Гематома постепенно рассосется, а барабанная перепонка заживет сама по себе за две-три недели. Но боль во внутреннем ухе продлится дольше: она будет стихать постепенно на протяжении четырех или даже шести недель. Сотрясение от удара привело к частичной дисфункции и другого уха, но эта проблема уже устранена. Будьте осторожны, миссис Стерлинг, когда выходите из машины или садитесь в нее там, где улица не очищена ото льда. У меня каждый год бывает один-два случая подобных травм. — С этим напутствием он вручил Барбаре два вырванных из его блокнота рецепта — на антибиотики и на болеутоляющее — и вышел из просмотрового кабинета в соседнее помещение.

Поверил ли медик в то, что она действительно поскользнулась, выходя из своей «пинто», и ударилась о дверцу, не имело значения. Ей оказали немедленную квалифицированную помощь, а занимавшийся этим доктор не знал ни ее, ни Пола — потому-то Барбара и обратилась не к семейному врачу, а к нему, выбрав его по списку Американской Медицинской Ассоциации и совершив утомительную часовую поездку на такси из дома до его клиники.

В ближайшие несколько недель стало ясно, что медицинский прогноз специалиста вполне оправдывается, но вот эмоциональное выздоровление Барбары шло гораздо медленнее. Невидимая, но болезненная рана, терзавшая ее сердце, оказалась куда серьезнее, чем разрыв барабанной перепонки. Она совсем пала духом, и это не могло остаться незамеченным самым близким ей человеком.

— Почему ты такая грустная, мамочка?

Сидя рядом с Дженни на софе, Барбара читала главы из «Алисы в Стране Чудес», но без того артистизма, каким обычно отличалось ее чтение. Произнося знакомые слова, она думала совсем о другом. О том, не она ли виновата в произошедшем?

Ведь Пол рассказывал ей о своих затруднениях, о том, что в компании его не ценят по достоинству, но она не придавала этому значения. Зная, как важно для него, чтобы дочка росла безо всяких нянек, — они говорили об этом не один раз — все-таки поступила ему наперекор. Не понимая, как нелегко ему приходится на работе, устроила такую неприятную неожиданность, не посчитавшись с его мнением в том, что воспринималось им так серьезно.

— Я просто устала, дорогая, — ответила Барбара, — это пройдет.

— Устала? Из-за меня?

— Что ты? Конечно, нет!

Дженни взяла Барбару за руки, прильнула к ней, словно желая получить физическое подтверждение материнской любви, и попросила:

— Почитай еще, мамочка. Пожалуйста.

Барбара заставила себя придать голосу выразительность и драматизм, так любимые дочкой. Размышления, от которых оторвала ее Дженни, не могли принести пользы ни ей, ни ее семье. В этом самокопании просто не было смысла. Она любит Пола. За все прожитые вместе годы он и вправду ни разу не поднял на нее руку. И никогда больше так не поступит.

Глава 22

Во втором семестре посещавшая семинар доктора Стэффорда Барбара занялась литературным творчеством еще более углубленно и с обновленной энергией принялась совершенствовать свой стиль и оттачивать навыки в написании рассказов. Ей казалось, будто она обзавелась чем-то вроде антенны — устройством, обострявшим ее восприимчивость к обстоятельствам, к людям и к языку. Где бы ни случилось ей оказаться на родительском собрании, в универсаме, в ресторане или на прогулке по Нью-Рошелль с дочкой — она примечала пафос и юмор, мелкие горести и столь же мелкие триумфы: всё, сопровождавшее повседневную жизнь и отмечавшее неповторимую индивидуальность каждого человека. Любое событие, рутинное или примечательное, необычное или заурядное, бралось ею на заметку с тем, чтобы потом результат наблюдений помог вдохнуть жизнь в персонаж.

В ее голове стали вырисовываться очертания романа, и Барбара с увлечением взялась за первое крупное произведение: сагу о семье иммигрантов, основанную на историях, которые давным-давно слышала от бабушки.

На последнем занятии Барбара вручила доктору Стэффорду рукописи рассказов и тридцать первых страниц романа. Все это было возвращено ей в потрепанном конверте из оберточной бумаги, вскрыв который, она обнаружила сделанную от руки записку: «Виден подлинный талант. Искусная компоновка текста. Интересное содержание — особенно роман».

На протяжении всего лета она поддерживала контакт с Ленни. Литературное творчество по самой своей сути — процесс сугубо индивидуальный, и Барбара радовалась тому, что ей есть с кем поделиться своими замыслами, с кем обсудить наброски. Ленни сопереживал ей и охотно помогал советом. Она рассказывала ему о сюжетных линиях и наполнявших страницы образах, но никогда, как бы он ни просил, не позволяла читать уже готовые главы.

С началом учебного года Барбара продолжила посещать семинар доктора Стэффорда, но перешла из группы начинающих в продвинутую. Там же оказались и почти все ее сокурсники, за исключением Джона, ко всеобщему удовольствию сосредоточившегося на своей докторской диссертации. Методика занятий осталась прежней, за исключением того, что теперь от участников семинара требовалось сдавать Стэффорду свои работы раз в месяц. Потом он, как правило, приносил в аудиторию выдержки из ученических опусов, перемежая их текстами, позаимствованными у известных авторов. Эти подборки представлялись анонимно. Ни один из отрывков не был помечен именем, и ни от кого не требовалось признавать свое авторство.

Поведение самого Стэффорда несколько изменилось: высказывания его стали значительно мягче, критика звучала более конструктивно. Вечный вопрос: «Хороша ли эта строка?», на который никто не знал правильного ответа, задавался реже, а похвалы, напротив, гораздо чаще. Перед неизменным «Ну, ну?» он теперь говорил что-то вроде «материал подан интересно» или «характер выписан убедительно».

Под влиянием наставника и участники семинара сделались благожелательнее друг к другу. Обычные прежде резкие суждения — «не впечатляет», «никуда не годится» — сменились более обтекаемыми — «вещь сыровата, но после некоторой доработки будет вполне приемлемой».

Барбара видела, как Рита, Ленин и другие вручали доктору Стэффорду конверты, но сама новых рукописей не сдавала.

Как-то в ноябре Ленни, иногда провожавший ее после семинара до Гранд Централ, коснулся деликатной темы.

— Тот последний отрывок был превосходен. Как думаешь, это работа кого-то из наших?

— Не представляю. Трудно сказать.

— А знаешь, Барбара, я прочитал все отрывки, но так и не смог определить, что написано тобой. — Они часто беседовали о своих работах и научились узнавать стиль друг друга.

— А ничего моего и не было, — ответила Барбара. — Ты не ошибся, я давно ничего не сдавала.

— А почему?

— Просто… — она заставила себя закончить фразу, — просто не могу.

— Но почему, Барбара? Уж теперь-то ты должна понимать, что можешь писать по-настоящему. — Он остановился под уличным фонарем. — Сам Стэффорд написал, что у тебя «подлинный талант», а он не слишком щедр на такого рода комплименты. У тебя нет причин бояться показать результат своего груда, надо просто пересилить страх.

— Ну не могу я. Это все так непрочно, так зыбко…

Она имела в виду свою неустоявшуюся, слишком хрупкую и способную надломиться из-за чьего-либо случайного резкого замечания веру в себя. Веру, которую ей следовало сохранить во что бы то ни стало.

Разъяснять Ленни, о чем идет речь, не требовалось. Прекрасно понимая ее тревогу, он сказал:

— Барбара, все мы уязвимы.

— Ленни, мне достаточно того, что я пишу. Пишу для себя. Большего и не нужно.

— Нет, этого недостаточно. Чтобы творчески расти, ты должна отдавать свои произведения на суд читателей.

— Ты и вправду так думаешь?

— Да. Это основная причина, по которой я стал публиковать свои работы.

Ленни проводил ее до Гранд Централ. Состоявшийся разговор дал ей пищу для размышлений на всю дорогу до дома, но к тому времени, когда Барбара вошла в квартиру, решение было принято. Даже не расстегнув пальто, ибо опасалась всего, что могло отвлечь ее и поколебать ее решимость, она направилась прямиком к письменному столу и принялась листать рукопись, пока не нашла любимую главу — ту, где описывалось эмоциональное смятение героини, та сложная гамма чувств, которую испытывает та, стараясь сохранить свое достоинство в новой для нее стране. Эти страницы Барбара вложила в неподписанный конверт с тем, чтобы в следующий четверг вручить его доктору Стэффорду.

Через две недели выдержки из рукописи Барбары были распространены среди участников семинара с предварительным комментарием доктора Стэффорда, назвавшего предлагаемый вниманию аудитории материал «частью повествования, отнюдь не оторванного от жизни, но исполненного при этом подлинной страсти». Последовало получасовое обсуждение, причем, к удивлению Барбары, на нем прозвучали хвалебные отзывы. А затем доктор Стэффорд поступил вопреки своему обыкновению. Перестав расхаживать взад-вперед, он остановился, уставился прямо на нее и заявил:

— Рассмотренную работу нужно опубликовать. Хотя это и отрывок из романа, который еще пишется, но он сам по себе является законченным произведением, обладающим внутренней целостностью. Возможно, автор захочет направить его в журнал.

Окрыленная похвалой Барбара подработала диалоги и, поместив фрагмент романа в конверт, послала его в «Атлантик Мансли». К ее несказанному изумлению, через шесть недель пришло сообщение, что материал принят к публикации. Успех воодушевил ее настолько, что к маю она закончила второй черновой вариант романа и в конце семестра вручила рукопись Стэффорду для оценки.

В июльский полдень, будучи одна в квартире, она оторвалась от работы за письменным столом и взяла трубку зазвонившего телефона.

— Вы можете прийти ко мне во вторник, в половине одиннадцатого? — спросил доктор Стэффорд и, назвав свой адрес, повесил трубку.

Жил он в неказистом доме из бурого камня на Двенадцатой Западной улице. Барбара помедлила, перед тем как нажать кнопку звонка. Стэффорд открыл дверь и, не тратя время на приветствия, нетерпеливым жестом пригласил ее войти.

Она проследовала в весьма скудно обставленную — там имелся лишь письменный стол и два деревянных стула — комнату. Уголок оконного стекла был отбит: в помещение проникал влажный наружный воздух и уличный шум. Расположившись за расшатанным столом, на котором — Барбара узнала с первого взгляда — лежала рукопись ее романа, Стэффорд знаком предложил гостье присесть напротив. Рукопись он разложил по главам, как детишки раскладывают вкладыши от жевательной резинки, когда хотят провести осмотр коллекции. Выглядел он взбудораженным, рубашка подмышками потемнела от пота.

— Это книга, — с ходу заявил Стэффорд.

— Вам нравится?

Она готова к изданию? Ну? Ну? — Уйдя от ответа на ее вопрос, он вместо того насел на нее со своим.

— Меня пока не вполне устраивают некоторые главы.

— Ни один настоящий писатель никогда не чувствует свой труд завершенным. Поверьте главному: вам было что сказать, и вы это сделали.

Ошеломленная такой оценкой ее работы, такой верой в ее возможности, Барбара лишилась дара речи.

— Вы обладаете чем-то особенным… — Стэффорд сделал паузу, словно подыскивая нужное слово, и продолжил: — Собственным, ни на чей не похожим голосом. Проявив трудолюбие и настойчивость, многие могут научиться подражать манере даже выдающегося писателя, как Хэмингуэй или Вирджиния Вульф. Но неповторимый, индивидуальный стиль встречается нечасто. Ваши диалоги полны жизни, форма повествования своеобразна, но не усложнена. Ручаюсь, у вас будут свои почитатели, как, впрочем, и яростные критики.

Барбара впитывала каждое слово, инстинктивно чувствуя необходимость запечатлеть услышанное в памяти, чтобы в будущем иметь возможность оградить себя. Чтобы в самые тяжелые времена слова наставника послужили ей щитом и против нападок недоброжелателей, и против собственной неуверенности.

— Вот вы спросили, понравилась ли мне рукопись. Я не ответил на этот вопрос тогда, не отвечу и сейчас. Вы не должны ставить свое отношение к собственной работе в зависимость от чьего бы то ни было мнения. Удел писателя — вечное сомнение в том, что выходит из-под его пера. Пишите ради того, чтобы ощутить радость творчества, ради обретения духовной свободы, но никогда не пишите в расчете на похвалы. А уж если прислушиваться к чужому мнению, — доверительно продолжил он, — то только ко мнению собратьев по перу, умелых и зрелых мастеров. Они могут позволить себе великодушие и дать объективный отзыв. Не обращайте внимания на поношения литературных неудачников, бездарей, не состоявшихся творчески и пытающихся взять реванш, публикуя критические обозрения. Вы должны завести панцирь потолще черепашьего, чтобы их уколы не оказались смертельными для вашего таланта. Они всегда целят писателю в самое уязвимое место, так не давайте же им повода для злорадства! — с последними словами невысокий тщедушный Стэффорд даже вскочил из-за стола. — Кстати, я уже переговорил о вас со своим литературным агентом. Вот его номер, — Стэффорд нацарапал несколько цифр на клочке бумажки и, вручив клочок ей, заключил: — Он ждет вашего звонка… Ну а мне пора вернуться к своей работе.

Без дальнейших церемоний он проводил Барбару к двери.

Спускаясь по лестнице его дома, она впервые ощутила подлинную уверенность в своей способности писать. Сегодня, в обычный четверг, в половине одиннадцатого, в жизни Барбары произошла существенная перемена. Доктор Стэффорд поверил в нее. Неужели и все остальное стало возможным?

Она позвонила в офис Полу, выслушавшему ее воодушевленный рассказ, вставляя лишь короткие реплики вроде «Чудесно» или «Как это мило, дорогая». Когда она с гордостью сообщила, что доктор Стэффорд дал ее имя литературному агенту, Пол оборвал разговор словами: «Прости, но у меня встреча. Обсудим все вечером» и положил трубку.

Однако Барбара испытывала такое радостное возбуждение, что дожидаться вечера было свыше ее сил. Испытывая потребность поделиться своим успехом с тем, кто способен оценить его значение, она, неожиданно для самой себя, набрала номер Лэнни.

Когда Барбара звенящим от счастья голосом сообщила ему имя агента, Лэнни сказал:

— Он лучший в своей области. Уж если Кен Йорген примет книгу, молено считать, что дело сделано. У него налажены связи со всеми издательствами Нью-Йорка.

Она связалась с Йоргеном, и они договорились обсудить все через три недели за ланчем, перед которым он попросил ее зайти в его офис.

В назначенный день, когда Барбара уже собиралась выйти из квартиры и отправиться на станцию, позвонил Лэнни и искренне пожелал ей удачи, которую, по его словам, она вполне заслужила.

Добравшись до города, она, чтобы не опоздать, взяла такси, и водитель довез ее до относительно небольшого здания, зажатого между двумя сверкающими небоскребами. От нее не укрылось, что невзрачный холл вполне соответствовал обшарпанному фасаду. Лифт натужно доставил Барбару на третий этаж, и она позвонила в звонок на двери с номером 309. В зарешеченном окошечке появилось лицо: Барбара назвалась и была впущена внутрь молодым человеком ненамного старше двадцати лет с бриллиантом, вставленным в мочку уха и бокалом шампанского в руке.

— Все, что осталось от вчерашней презентации книги, — сказал он, указав на винную бутыль вместимостью в две кварты, стоявшую на антикварном письменном столе в углу. — Кен притащил, чтобы и нам было что выпить. Угощайтесь, он скоро придет.

Барбара оказалась в приемной, стены которой, от пола до потолка, закрывали стеллажи, уставленные книгами. Самыми разными: здесь были тома в твердых переплетах, карманные издания в мягких обложках, букинистические раритеты и новейшие бестселлеры. В помещении было сумрачно: свет падал лишь из давно не мытого окошка, смотревшего на стену соседнего высотного дома. Барбара села на потертое кожаное кресло и стала наслаждаться спокойствием этого книжного царства. Даже доносившиеся с улицы сигналы пожарных машин и автомобилей «скорой помощи» здесь казались не такими тревожными.

Пребывая в этом благостном состоянии, она неожиданно услышала:

— Здравствуйте, я Кен Йорген. Идем? — Барбара не успела даже разглядеть агента, а тот уже взял ее за руку и повел к лифту.

Быстрый и ловкий, он уверенно лавировал на тротуарах Нью-Йорка, в эту летнюю пору запруженных людьми. Барбара с трудом поспевала за ним, стараясь не запнуться о пласт вывороченного асфальта или не провалиться в открытый люк, которые, как ей казалось, попадались чуть ли не на каждом шагу. Почти сразу же она пожалела, что вместо ставших привычными кроссовок надела туфли на высоких каблуках.

В таком темпе они отшагали не меньше шести кварталов, прежде чем Кен вошел в холл отеля и, резко свернув налево, направился к бистро. Их провели к столику на террасе, откуда можно было обозревать элегантное и строгое убранство отделанного мрамором фойе. Периметр ресторана был обозначен красными корзинами в форме тюльпанов и источающими благоухающий аромат кустами гардений.

Подошел официант. Кен отказался от напитков и сделал заказ, не раскрывая меню, что обличало в нем завсегдатая. Зато Барбара, когда официант обратился к ней, смутилась и, торопливо проглядев перечень блюд, заказала первую попавшуюся закуску, название которой показалось ей знакомым.

— Как я понимаю, у вас есть для меня рукопись, — сразу перешел к делу Кен.

Она достала рукопись из папки и протянула ему.

— Нет, — сказал он, отклоняя бумаги. — Пока не надо.

Она растерялась, не зная, положить рукопись на столик или убрать, и в конце концов выбрала последнее.

— Сперва расскажите, о чем ваш роман.

— Главным образом о людях. Самых обыкновенных людях, которым благодаря силе их характеров удается добиться чего-то не совсем обычного.

— А почему вы сделали героями «обыкновенных людей»?

— Потому, что нахожу их самыми интересными.

— А где вы находите своих «обыкновенных людей»?

— Повсюду. Мне кажется, что работа писателя заключается как раз в том, чтобы отображать жизнь… — Барбара поймала себя на том, что раскрывает перед собеседником свои мысли, но, увлекшись, подробно рассказала обо всех персонажах, особенно о главной героине, чей образ был списан с ее бабушки. А через эти характеры раскрылась перед ним и сама.

Кен, со своей стороны, продолжал задавать ей вопросы, побуждающие ко все большей и большей откровенности.

— Прошло больше десяти лет с тех пор, как Дэйв Стэффорд впервые связался со мной по поводу работы одного из своих тогдашних студентов, — сказал он через некоторое время. — Его мнения для меня много значат, поэтому, когда он дал превосходный отзыв о вашей рукописи, я решил встретиться с вами, даже не прочитав перед этим текст.

Поглощенная разговором Барбара напрочь забыла о своем заказе, и когда официант принес кофе, он убрал тарелку с остывшим, так и не тронутым омлетом по-флорентийски.

Покончив с расспросами, а заодно и со своим капучино, Кен сменил тему.

— А теперь, если не возражаете, я сообщу некоторые сведения о себе, которые могут оказаться для вас полезными. Я — уроженец Нью-Йорка. Немногие в этом городе могут похвастаться тем, что они коренные жители, а вот я здешний, и знаю все ходы и выходы. Куда пойти, к кому обратиться… Если, конечно, приду к решению, что по вашему поводу стоит к кому-то обращаться. Этим бизнесом я занимаюсь много лет, и мне довелось заключить несколько сделок с книгами из числа самых интересных в городе.

Теперь, когда не приходилось отвечать на нескончаемые вопросы, Барбара смогла позволить себе присмотреться к собеседнику. Весь облик этого крепкого, коротко стриженного мужчины в возрасте от пятидесяти до шестидесяти лет, свидетельствовал о недюжинной жизненной энергии.

— Я уже не нуждаюсь в деньгах, — продолжил он медленнее, словно размышляя вслух. — В первую очередь меня привлекают трудные задачи, решение которых требует немалых усилий. Пристроить первый роман никому не известного автора — задача как раз из числа таких.

Барбара почувствовала на себе его пристальный, изучающий взгляд.

— И вот что я вам скажу. Я займусь вашей книгой в том случае, если окажется, что она удовлетворяет одному из двух условий… — Кен говорил с расстановкой, стараясь подбирать слова как можно точнее. — Написана никудышно, но чувствуется, что может принести мне уйму денег, или… — последовала многозначительная пауза, — или она обладает столь высокими литературными достоинствами, что ее просто необходимо опубликовать. Энтузиазм Дэйва заставляет меня предположить, что ваша рукопись подпадает под последнюю категорию… Имейте в виду, Барбара, прежде чем я свяжусь с вами снова, пройдет некоторое время. В моем агентстве заведено, чтобы до меня с рукописью знакомился кто-либо из моих сотрудников. На это уйдет несколько недель, а в сентябре я уезжаю в Европу. Обычные деловые встречи перед книжной ярмаркой во Франкфурте.

— Книжная ярмарка! Должно быть, это восхитительно.

— Я бы не сказал. Скорее, это нелегкая борьба. В этом году мне нужно пристроить восемь объемистых книг.

Подозвав жестом официанта, Кен распорядился записать стоимость ланча на свой счет и проводил ее к выходу из ресторана.

— У вас интересные идеи, Барбара, — сказал он на прощание. — Я свяжусь с вами, как только прочитаю роман.

Барбара рассталась с ним с легким сердцем, радуясь тому, что теперь судьба ее произведения в надежных руках.

Глава 23

В тот день в конце октября Дженни стояла на стуле и под наблюдением Барбары вырезала тыквенную голову ко Дню Всех Святых. Глаза черепушки представляли собой перевернутые треугольники, рот с тремя неровно вырезанными зубами скалился в широкой ухмылке. О носе девчушка то ли забыла, то ли сочла эту деталь излишней. Семечки были разбросаны по всей кухне, а газета под тыквой промокла от сока. Барбара только-только запустила руки в самую середину овоща, намереваясь извлечь оставшуюся липкую мякоть, когда зазвонил телефон. Прежде чем она нашла салфетку, вытерла руки и подняла трубку, звонок прозвучал несколько раз.

Ваш роман соответствует обоим моим условиям, — заявил Кен Йорген, даже не сочтя нужным представиться. — Его непременно следует опубликовать, и на нем можно хорошо заработать. — С этими словами литературный агент повесил трубку.

Барбара не преминула позвонить Ленни, и тот, узнав об отзыве Кена, пришел в восторг:

— Здорово! Просто здорово! — повторял он. — Я и не сомневался в том, что твоя рукопись ему понравится… Поздравляю. Кстати, мне тоже подфартило. Я только что продал в «Сити Квотерли» второй рассказ, а еще одним заинтересовался «Эсквайр».

— Это чудесно, Ленни.

— Знаешь, — промолвил он, — на мой взгляд, нам не помешало бы время от времени встречаться и обсуждать нашу работу. Давай устроим что-то вроде дополнительного семинара для учеников Стэффорда, прослушавших полный курс. Для самых стойких. Согласись, нам с тобой всегда найдется, о чем поговорить. Что скажешь?

В последний месяц, взявшись за продолжение своего романа, Барбара стала остро ощущать недостаток общения с собратьями по перу. Ей требовалась обратная связь, и предложение Ленни она приняла без раздумий.

Теперь, когда Барбара больше не посещала занятия, ее взаимоотношения с мужем заметно улучшились. То, что она не стала записываться ни на какие другие курсы, муж ошибочно истолковал как намерение вернуться к прежней модели их совместной жизни, а долгое молчание литературного агента счел доказательством отсутствия какого-либо интереса к писанине супруги со стороны издателей. Он никогда даже не заикался о конвертах, регулярно отправлявшихся из их квартиры в редакции «Нью-Йоркера» или «Атлантик Манфли» и столь же регулярно следовавших за ними отказах, а имевшие место каждые две недели встречи Барбары с Ленни рассматривал как завершающий этап периода ее сумасбродства, нелегкого для них обоих.

— Ты просто зациклилась на болтовне с этим малым с семинара, — говорил Пол всякий раз, когда речь заходила о поездках Барбары на Манхэттен. — Но ничего, скоро зима, и под предлогом непогоды можно будет тактично отказаться от необходимости таскаться в город.

Как-то в январе, на рассвете, когда Барбара сидела за письменным столом и вглядывалась в сумрак, перед тем как приступить к работе, еще лежавший в теплой постели Пол неожиданно сказал:

— Слушай, а ведь мы с тобой могли бы обзавестись домом.

— Зачем, Пол? Нам и здесь хорошо.

— Ну, все-таки стоит присмотреться… Приглядеть что-нибудь на Уайт Плэйнз или в Скарсдэйл.

— Пол, но ведь мы уже прижились здесь. Тебе отсюда сравнительно недалеко до работы, а Дженни ходит в школу с ребятишками, с которыми сдружилась еще в детском саду. А меня вдохновляет потрясающий вид, что открывается отсюда на Трэверс Айлэнд и Глен Ай-лэнд Парк. Зачем нам переезжать?

— Как зачем? Ты сможешь писать в отдельном кабинете, у окна, выходящего, скажем на большой сад с великолепными старыми дубами. Разве ты не замечала, что с верхотуры даже деревья в парке кажутся синтетическими, будто бы приклеенными к месту. Отсюда даже не разглядеть, как колышутся ветви. Разве тебе не хотелось бы слышать шелест листвы и пение птиц?

— Это вовсе не обязательно. Мне хорошо и тут.

Так и не вставший с кровати Пол перекатился на бок, приподнялся, опершись на локоть, и сказал:

— Барбара, я тут прочел в «Таймс» интервью с несколькими писателями. Ты еще не видела эту статью?

Теперь ему удалось полностью завладеть ее вниманием.

— Так вот, все они числятся горожанами, но у каждого есть любимое местечко за городом, такое, где ему лучше всего пишется. И это объединяет всех опрошенных мастеров, хоть они и работают в разных жанрах.

— Интересно. Мне бы хотелось взглянуть на эту статью. А у кого из писателей брали интервью?

— Не помню.

— Пол, не стоит так обо мне беспокоиться. Я и тут прекрасно себя чувствую. Правда.

На этом разговор окончился, и снова эта тема оказалась затронутой лишь три недели спустя. Забросив Дженни к подружке, где девочка собиралась провести субботний вечер, Барбара вернулась домой, сняла плащ и, увидев, что Пол варит кофе, отправилась на кухню, чтобы составить мужу компанию.

— Я все думаю о доме, Барбара, — ни с того ни с сего заговорил он. — Если мы не переедем сейчас, так уже в жизни с места не стронемся.

— Но у нас нет такой необходимости, Пол. Нам и так…

— Это необходимо для Дженни, — не дал ей договорить муж. — На первом этаже мы устроим для нее игровую комнату, и она сможет приглашать в гости друзей, — с воодушевлением заявил он. — И вообще: городская квартира — не лучшее место, чтобы растить ребенка.

— Но Дженни здесь совсем неплохо. И подружек своих она к нам приводит.

— Разве что изредка… Вот и сегодня отправилась в гости к Робинам, будь у нас дом, она наверняка приглашала бы друзей почаще. Дети, они ведь непоседы, им нужно место для игр. К тому же ребенку нужен свой уголок, где можно уединиться. Сама ведь знаешь, в этом возрасте дети обожают всяческие секреты, тайные местечки.

— Пол, раз уж эта идея так тебя зацепила, давай поговорим с Дженни. По-моему, мы не должны даже помышлять о переезде, не обсудив все с ней.

— Да пойми, Барбара, поначалу Дженни может и заартачиться. Дети часто не понимают своей же пользы, и мы должны быть к этому готовы. Главное, так будет лучше для всех.

Реакцию дочери Пол предсказал верно. В тот же вечер, едва услышав о предполагаемом переезде, она решительно заявила:

— Как хотите, а я отсюда никуда не уеду. Вы меня не заставите!

Продолжать разговор девочка категорически отказалась, и Пол вернулся к этой теме лишь через неделю, за столом.

— Сами и переезжайте, раз вам так хочется, — сердито сказала девочка, с вызовом глядя на родителей. — А я не собираюсь. Мне тут нравится. И вообще, как вы можете так со мной поступать? Это нечестно!

Выкрикнув сквозь слезы последние слова, Дженни вскочила, бросилась в спальню и захлопнула за собой дверь.

Даже Барбара не могла не признать, что девочка реагирует на услышанное слишком эмоционально, а Пол приписал ее поведение избалованности и упрямству, присовокупив к этим характеристикам новомодный психологический термин «истерический синдром». И сказал, что не намерен ставить свои решения в зависимость от детских капризов.

Разговор возобновился поздним февральским вечером, когда окно спальни облепило снегом.

— Помнишь Стива и Джона? — словно бы ни с того ни с сего промолвил Пол. — Наших сотрудников. Они устроились в фирму позже меня, а оба уже купили дома.

— Пол, но мне прекрасно пишется и здесь, да и Дженни не хочет никуда уезжать. Для нас такая покупка просто не имеет смысла. Дом нам не нужен.

— Для меня он не просто нужен, а очень важен, возразил Пол. — На работе меня то и дело спрашивают, почему мы еще не переехали. Мне становится неловко.

— Неловко? Не понимаю, что ты имеешь в виду.

— Коллинз давно намекает, что нам пора сменить место жительства. Даже мистер Джеймс, и тот… Они… как бы тебе сказать… ждут от меня такого шага. Разве что не настаивают. У них это называется поддержанием корпоративного имиджа, — он умолк, вперил в жену пристальный взгляд и добавил: — Это необходимо для моей карьеры, Барбара. Если я хочу рассчитывать на продвижение в фирме «Джеймс, Бентон и Коллинз», то без этого не обойтись.

— Пол, но на покупку такого дома, о каком ты говоришь, у нас попросту нет денег.

— Все покупают недвижимость, взяв ипотечный кредит. И, честно говоря… По-моему, партнерам нравится, когда на младших сотрудниках висят солидные обязательства по закладным. Это намертво привязывает персонал к компании. — Последние слова, видимо, следовало считать шуткой, однако такой, которая лишь подчеркивала серьезность всего высказывания. — Это чистая правда, Барбара, — пылко завершил Пол свою тираду. — Я должен купить дом, если хочу хоть когда-нибудь сделаться партнером.

Барбара не разбиралась в политике, проводимой руководством фирмы, где работал муж, настолько хорошо, чтобы с уверенностью судить, верно ли он оценивает ситуацию, однако слова его прозвучали убедительно. По всей видимости, компания, с ее старомодными правилами и устоями, требовала, чтобы внешние признаки успеха предшествовали самому успеху. Престижное жилье являлось одним из условий продвижения.

Пол пошел на уступки ради ее литературной карьеры, и теперь она чувствовала себя обязанной ответить ему тем же. Если нужно обзавестись собственным домом, чтобы стать партнером, значит, так тому и быть. Тогда Барбара еще не считала переезд жертвой и видела в нем лишь досадное неудобство.

Прошла добрая часть года, прежде чем им удалось подыскать место, отвечавшее всем их требованиям, — свободный дом на Уайт Плэйнз, расположенный в обжитом, элитном районе, представлявшем собой застроенный участок бывшего поместья и находившийся всего в сорока пяти минутах езды от офиса Пола. Барбаре приглянулись и расположение дома и его планировка. Окна трех спален, одну из которых сразу решили превратить в ее рабочий кабинет, смотрели в сад, на террасах которого красовались вековые дубы. Некоторые из этих деревьев раскидывали свои кроны прямо над задним двором дома, безусловно представлявшим собой превосходную игровую площадку для Дженни и ее новых друзей. Барбара отметила современный колониальный стиль соседних особняков и живописный характер окрестностей, но на этом, к ее сожалению, примечательные особенности нового места жительства исчерпывались.

Зато в первое время вся ее созидательная энергия была направлена на обустройство дома. Перед покупкой она никак не ожидала, что окажется полностью поглощенной превращением пустого каркаса в обжитое и уютное семейное гнездо. Юридическая практика фактически не оставляла Полу свободного времени, так что все хлопоты по приведению жилища в порядок легли на Барбару. Она нанимала электриков, штукатуров, маляров, плотников… — всех тех строительных рабочих, которые под ее присмотром должны были завершить отделку помещений и, как было обещано Дженни, реконструировать подвал, превратив его с помощью прессованных облицовочных панелей и люминесцентных ламп в комнату для игр. За всем требовался глаз, по ходу работ приходилось принимать множество мелких решений. Процесс казался бесконечным, и писать было попросту некогда. За целый год, пока она доводила дом до ума, Барбара ни на йоту не продвинулась с продолжением романа.

Но не меньше чем обустройство ее волновало то, как перенесет переезд Дженни. Они перебрались на Уайт Плэйнз в конце августа, полагая, что, если девочка приступит к занятиям с начала учебного года, ей будет легче обзавестись новыми друзьями. Но этот расчет не оправдался: почти все ученики нового класса Дженни были соседями, росли бок о бок и вовсе не рвались принимать новенькую в свой устоявшийся круг. Отношения в школе не заладились: Барбара чувствовала это хотя бы по тому, что дочка уходила на занятия с неохотой, а возвращалась и вовсе в подавленном настроении.

— А почему бы ей не начать брать уроки верховой езды? — предложил Ленни в конце октября, когда, встретившись с Барбарой за ланчем, отметил ее обеспокоенный вид и услышал рассказ об испытываемых Дженни трудностях с общением. — Ведь ваш дом совсем рядом с конноспортивным центром Коксуэлл. Я сам, пока не переехал на Манхэттен, занимался там каждую субботу. У них занимаются и дети, примерно того же возраста, что Дженни. В основном девочки. Может быть, твоей дочке тоже не помешало бы записаться в такую группу?

— А что, Ленни, это мысль. Спасибо. Надо же, оказывается, ты занимался верховой ездой. И ведь никогда не рассказывал.

— Так ведь ты же не спрашивала, — усмехнулся Ленни. — Должен сказать, мне всегда нравилось ездить верхом, а конюшня Коксуэлла — одна из лучших в Вестчестере. К тому же там чудесные тропки. Я и теперь стараюсь не упустить случая побывать там в хорошую погоду. Если уж переселяться, то как раз в такое славное местечко — с выбором ты не ошиблась.

После этого они заговорили о литературе.

Спустя некоторое время Барбара отвезла Дженни в конноспортивный центр. Там было два больших круглых манежа: один, поросший травой, с яркими цветными разметками предназначался для состязаний, а другой, утоптанный, — для упражнений. Сухая арена под навесом позволяла заниматься и в ненастную погоду. Позади открытых площадок тянулись занимавшие пространство в множество акров конюшни. Барбара приметила строившуюся группу всадников.

Одного взгляда на Коксуэлл Дженни хватило для того, чтобы загореться желанием брать уроки. Барбара объяснила ситуацию Тому Брайдену, менеджеру центра, и он организовал для девочки пять индивидуальных занятий, с тем чтобы, прежде чем присоединиться к сверстницам, она научилась более-менее сносно управляться с лошадью. Затем Дженни записали в дневную субботнюю группу, которую уже не первый год посещали три девочки из ее нового класса.

Скоро к субботним тренировкам добавились и воскресные верховые прогулки. Как и остальные, Дженни спозаранку заявлялась в конюшню, помогала конюху задать лошади корму и болтала с одноклассницами на темы, связанные с лошадьми и верховой ездой. Теперь, когда у них появились общие интересы, девочки стали относиться к Дженни терпимо, однако сближения между ними так и не произошло. Девочка огорчалась, а Барбара пришла к выводу, что идея Ленни, подходящая для более мобильного сообщества, имела мало шансов на успех в этой замкнутой, консервативной среде.

Но, несмотря на это, Дженни увлеклась верховой ездой, ставшей для нее, как подозревала Барбара, чем-то вроде прибежища. Если поначалу девочку усадили в седло, чтобы она обзавелась друзьями, то теперь занятия стали привлекать ее сами по себе. Даже зимой, когда приходилось надевать под бриджи длинные теплые панталоны, а под ездовой шлем вязаную шапочку, она не пропустила ни одной тренировки. Занятия проходили на крытой арене, и укрывавшиеся от непогоды на стропилах голуби нередко планировали прямо на всадниц, пугая лошадей. К тому времени Дженни научилась неплохо управляться со Снежинкой, кобылой, на которой она постоянно ездила и которая получила свое прозвание как за белую гриву, так и за способность уверенно ступать даже по глубокому снегу.

Обычно, отвезя Дженни в конюшню, Барбара оставалась там до конца занятий. Неделю за неделей, месяц за месяцем она собственными глазами наблюдала за успехами дочери, не уставая восхищаться тем, как отважно держится хрупкая и маленькая в сравнении с большущей лошадью девочка.

Но, помимо восхищения, ее одолевал и страх. Он оставался невысказанным, но становился все сильнее по мере того, как сложнее и опаснее становились задания.

К весне Дженни взяла за обычай проводить в конюшнях все свободное время, а в результате и Барбара, старавшаяся побольше бывать с дочерью и к тому же очарованная благоуханием пробуждавшейся природы, занялась верховой ездой и сама. Точнее сказать — возобновила занятия. Она брала такие же уроки, когда ей было столько лет, сколько сейчас дочери.

Тренировки Дженни заканчивались в час дня, после чего мать и дочь обычно отправлялись на верховую прогулку по окрестным полям и тропам. Маршрут, как правило, выбирала уверенная в своем умении управляться со Снежинкой Дженни. Бывало, что к ним присоединялся приезжавший в Коксуэлл покататься Лен-ни. Барбара не чувствовала необходимости рассказывать об этих встречах Полу, ведь они были случайными и не влекли за собой никаких последствий.

Глава 24

Впоследствии в предисловии к одному из своих романов Барбара напишет: «Бывают дни, когда запоминается каждый звук, каждый образ, каждое мгновение. Ты помнишь, где была, что делала, что говорила, даже что думала — и все потому, что свершившееся тогда было судьбоносно и необратимо. Дни убийства Кеннеди, высадки на луну Найла Армстронга или гибели Мартина Лютера Кинга останутся в памяти современников во всех подробностях».

Для Барбары таким днем стало 12 октября второй осени их жизни на Уайт Плэйнз. Дженни уже закончила тренировку и теперь прогуливалась верхом на красивом гнедом скакуне, сменившем на этот раз Снежинку. В прошлую субботу на показательных выступлениях серая кобылица Дженни споткнулась и теперь была оставлена в стойле, как говорил Том, «на заслуженном отдыхе». Менеджер конноспортивного центра заботился о животных, и не выпускал Снежинку на манеж целую неделю. Дождавшись окончания занятий, Барбара встретила дочь, уже сидя в седле, и на прогулку они отправились вместе. Втроем, поскольку к ним присоединился прибывший в Коксуэлл час назад и взявший на конюшне мускулистого мерина Ленни.

Уже более двух недель — необычно долго для этого времени года — стояла сухая погода, и Барбара разрешила Дженни ехать по ровной, открытой местности, не как обычно — шагом или рысцой, а легким талоном.

К конюшням они возвращались через широкий луг, зеленый луг, то здесь, то там испещренный желтыми пятнами — густой и высокой порослью еще не успевшего отцвести золотарника. Вдоль края луга тянулась линия белоствольных берез, возвышавшихся над примыкавшим к ним соснячком. Невзирая на приближение зимы, березы еще не облетели, и сохранившиеся на их нижних ветвях бронзовые листья, поблескивая в солнечном свете, великолепно сочетались с изумрудной зеленью хвои. Тишина нарушалась лишь топотом копыт, шелестом сухой листвы под ногами коней, да стрекотанием укрывшихся в густой траве кузнечиков. В переплетении трав шныряли юркие белки. Две зверушки, серая и бурая, некоторое время без малейшего страха, словно наперегонки, бежали рядом с лошадью Барбары, так что было видно, как оттопыриваются набитые спелыми желудями защечные мешки. Солнечная погода не сбивала белок с толку: они делали запасы на предстоящую зиму.

Лошади с плеском перешли речушку. Алые пряди сумаха терлись об их бока, высокий тростник расступался, открывая буроватую, вспенивавшуюся под копытами воду. В прозрачном голубом небе виднелись стаи птиц, летевших на юг, — в том же направлении и, как казалось, с той же скоростью, что и всадники. Откуда-то издалека тянуло прелыми листьями. В воздухе уже ощущался легкий холодок, предвестник первых морозов.

Все трое ехали молча. День был слишком хорош, и чтобы он отложился в памяти, не хотелось ни на что отвлекаться.

На прогалине Дженни определилась с завершающим отрезком обратного пути, выбрав для этого самый открытый участок местности, примыкавший к строительной зоне. По уже готовившемуся к будущей застройке полю недавно прошлись бульдозером, а за прошедшие солнечные дни грунт подсох, уплотнился и сделался тверже, чем почва оставшегося позади травянистого луга. Девочка уже говорила про это место с Барбарой, и обе нашли его идеально подходящим для того, чтобы прокатиться вскачь.

Держась бок о бок, все трое перешли на более быстрый аллюр, и тут Барбара заметила, что когда Дженни натянула поводья, ее гнедой резко мотнул головой. Снежинка никогда так не поступала, и от неожиданности девочка осадила коня и перешла на рысь. Матери показалось, что ее дочка встревожилась. Следуя полученным на занятиях инструкциям, Дженни легонько ударила пятками в конские бока, чтобы пустить гнедого галопом, но результат оказался неожиданным. Жеребец не стал разгоняться, а взял с места в карьер и, вытянув шею, стремительно понесся вперед.

Рывок оказался столь мощным, что девочка выронила поводья, болтавшиеся теперь по обе стороны от конской морды. Пытаясь дотянуться до них, Дженни припала к шее гнедого, но подалась вперед слишком сильно, и Барбара увидела, как ее нога выскользнула из правого стремени. О том, чтобы восстановить контроль над скакуном без узды, опираясь лишь на одно стремя, не приходилось и думать. Конь, словно уловив страх наездницы, помчался дальше с головокружительной скоростью. Дженни только и оставалось, что, припав к потной шее жеребца, вцепиться руками в его гриву.

Стремясь догнать дочь, Барбара вновь и вновь понукала свою кобылу пятками и хлыстом, но она никогда не была искусной наездницей, и все ее усилия пропадали втуне. Разрыв между нею и вырвавшейся вперед дочерью увеличивался, и одновременно усиливался ее страх. Предоставленный самому себе жеребец скорее всего рано или поздно примчался бы в свое стойло, но Дженни могла не удержаться на его спине во время бешеной скачки, а в случае резкой остановки — перелететь через его голову. Опасения, которые Барбара подавляла в себе с того часа, как ее дочь уселась в седло, теперь грозили воплотиться в действительность, и она была бессильна это предотвратить. Ей оставалась роль беспомощной свидетельницы смертельно опасной скачки.

Барбара видела, как Ленни, хлестнув своего мерина, устремился вдогонку за Дженни. Расстояние между ними стало уменьшаться, но конь Дженни, специально выращенный для состязаний, почуял погоню и помчался еще быстрее. Когда он поравнялся со строительной площадкой, девочка, не выдержав бешеной скачки, скатилась с конской спины и упала на землю. Она сумела сгруппироваться, прикрыв руками голову, и, к счастью, не угодила в большущую, футов в пятьдесят длиной, кучу сваленных у края площадки строительных отходов — металлической арматуры, камня и битого стекла. Падение туда повлекло бы за собой если не смерть, то страшные увечья. Конь — тоже к счастью — не вздыбился и не затоптал упавшую. Почувствовав, что лишился наездницы, он тут же успокоился и остановился рядом, совершенно не осознавая своей роли в разыгравшейся драме. Бока скакуна вздымались и опускались, с него ручьями струился пот.

Подоспевший Ленни взял жеребца под узцы, подтянул подпругу и, удостоверившись, что сбруя в порядке, уговорил Дженни снова сесть в седло, объяснив Барбаре, что если девочка не заставит себя сделать это сейчас, то у нее может возникнуть страх перед лошадьми, который останется на всю жизнь. Держа коня, на котором сидела неспособная унять дрожь девочка, в поводу, он направился к конюшне.

Было уже четыре часа дня. Заметно похолодало, поднялся резкий, пронизывающий ветер, который обрушил на твердую, засохшую землю шелестящий дождь сорванной с деревьев листвы и принес со стороны стройплощадки тошнотворный запах горящей резины. Там сжигали мусор.

Когда Барбара привезла Дженни домой, чтобы обработать ссадины и ушибы, Пол, в слаксах и водолазке, работал за обеденным столом, на котором была разложена документация по недвижимости.

— Что случилось? — воскликнул он, увидев, что одежда Дженни порвана и испачкана, а на волосах запеклась кровь.

— Все в порядке, папочка. Ничего страшного, — ответила девочка, но в следующий миг бросилась к отцу, охватила его за талию и разразилась слезами.

— Дженни, расскажи, что случилось, — повторил, мягко высвободившись, Пол. — И начни, пожалуйста, с самого начала.

Девочка всхлипнула и сглотнула слезы.

— Я сегодня ездила на новом коне, — медленно начала она, то и дело сбиваясь на рыдания. — Он раньше был скаковым. Мне захотелось проехать по ровному месту галопом, но конь понес, так что я потеряла поводья и правое стремя. Мне было его не остановить, а Ленни, хоть и хотел помочь, не мог нас догнать.

— Ленни?

Девочка, кажется, не услышала, каким тоном повторил отец это имя. Сейчас она заново переживала страшные мгновения, и ее несло так же, как полчаса назад ее скакуна.

— Ох, папочка, ты бы знал, как я перепугалась. Я пыталась удержаться за шею, цеплялась за гриву, но в конце концов скатилась. А тут как раз и Ленни подоспел, он взял коня под узцы.

От Барбары не укрылось, что при очередном упоминании о Ленин Пол передернулся.

— Да, папочка, страху я натерпелась, — призналась девочка. — Но все обошлось. Представляешь, — тут в ее голосе послышалась гордость, — я даже снова села в седло и доехала до конюшни верхом.

— Как ты могла позволить ей снова сесть на это животное? — холодно спросил Пол, обращаясь к Барбаре.

— Это не мамочка придумала, — воскликнула, заступаясь за мать, Дженни, прежде чем сама Барбара успела вымолвить хоть слово. — Все дело в Ленни: он сказал, что для меня очень важно сесть в седло именно сейчас, иначе я всегда буду бояться ездить верхом.

Пол побагровел.

— Дженни, дорогая, — промолвил он, — пожалуй, тебе лучше подняться наверх. Ты сегодня и так натерпелась. — Голос его звучал напряженно и подчеркнуто холодно. — Вымойся, приведи себя в порядок и отдыхай.

Дженни поступила, как было велено. Тон и выражение лица Пола не позволили Барбаре последовать ее примеру.

— Как ты могла допустить, чтобы такое стряслось с моей дочерью?

Пережившая крайнее напряжение Барбара чувствовала себя совершенно вымотанной и опустошенной. С момента прибытия домой она еще не промолвила ни слова и едва ли была готова оправдываться.

— Ничего я не допускала. Произошел несчастный случай, вот и все.

— А я спрашиваю, почему ты позволила ей сесть на эту лошадь? Ты таскаешься туда каждую неделю, следишь за ней, и уж, конечно, знала, что это не та лошадь, на которой она всегда ездит. А ты разрешила ей залезть на незнакомую лошадь, да еще и пуститься вскачь. Девочка могла погибнуть!

— Пол, прекрати, пожалуйста, — только и смогла сказать Брабара. — Я просто не могу сейчас говорить на эту тему. Честное слово, не могу. — После всего пережитого она и сама была близка к тому, чтобы удариться в слезы. Наверху закрылась дверь, потом послышался плеск пущенной из крана воды. Должно быть, Дженни промывала свои ссадины. Девочка нуждалась в помощи. Барбара чувствовала необходимость подняться к ней.

— Дочка тут поминала какого-то Ленни. Что это за тип? — требовательно спросил Пол. — Тот самый малый с твоего семинара?

— Да.

— Ага, тот, к которому ты таскаешься на Манхэттен, якобы для того, чтобы потолковать о вашей с ним писанине.

— Да.

— А почему ты не сказала мне, что встречаешься с ним еще и в конюшнях? Это он подкинул идею насчет верховой езды? — Он обрушивал на нее вопрос за вопросом, словно вел в суде перекрестный допрос обвиняемого, которого хотел припереть к стенке. — Чем вообще вы там занимались?

— Пол, прошу, оставь, пожалуйста, меня в покое. У меня нет сил, — взмолилась Барбара, чувствуя, что от слабости у нее подгибаются колени.

— Нет, ты скажи, давно вы там с ним встречаетесь?

— Он занимался там верховой ездой еще до нас, — ответила Барбара, стремясь поскорее прекратить этот допрос.

— Тогда понятно, с чего это тебе вдруг приспичило сделать из Дженни наездницу. Да какое у тебя может быть право впутывать мою дочь в ваши отношения? — вскричал Пол, вне себя от гнева.

— Послушай, — попыталась урезонить мужа Барбара, — по субботам Ленни имеет обыкновение кататься верхом. У Дженни в этот день занятия, и бывает, что после тренировки мы проедемся по окрестностям вместе. Вот и все. Ты делаешь из мухи слона.

— Ты использовала мою дочь, чтобы найти предлог для встреч с твоим драгоценным Ленни. Поэтому тебе было наплевать, на каком коне едет Дженни, как она едет, куда… Ты думала только о своем приятеле да о себе.

Барбара молчала. В своем нынешнем состоянии она просто не находила слов, чтобы ответить на эти жестокие и несправедливые обвинения.

— Я купил этот дом, чтобы отвратить тебя от нелепых фантазий и вернуть к нормальной, основательной жизни. Надеялся, что ты вспомнишь о своих обязанностях и постараешься поспособствовать моему продвижению. Но как бы не так: мы живем тут уже больше года, а ты ни разу не заикнулась о том, чтобы пригласить в гости партнеров…

«Так вот почему он так настаивал на переезде сюда», — сообразила Барбара.

— Конечно, — продолжал вконец распалившийся Пол, — раз уж я не добился партнерства за десять лет, так теперь и подавно не добьюсь. А все из-за тебя! Ты загубила мою карьеру, Барбара, потому что тебе нет до меня дела. Ты думаешь только о своей писанине да о своем Ленни! — Стоило Полу произнести это имя, как мысли его вновь приняли иное направление. — Да, да, о Ленни! У тебя с ним интрижка, это каждому ясно. Один я, дурак, ничего не видел. А ведь ты не перестала ездить в город, даже когда мы перебрались сюда, и все только, чтобы с ним повидаться. Поэтому и катания на лошадях затеяла, а о том, что он тоже там отирается, даже словом не обмолвилась. Да, теперь все ясно. Хотелось бы только знать, когда это у вас началось! Отвечай! — Голос его звучал злобно, на висках взбухли жилы. — Где ты еще с ним встречалась?

— Все это не более чем игра воображения, — отвечала она. — Ничего подобного не происходит, а ты ведешь себя просто нелепо. Я не собираюсь больше выслушивать всякий вздор. Пойду лучше посмотрю, как дела у Дженни.

Барбара повернулась, чтобы выйти из комнаты, но тут внезапно Пол схватил ее сначала за одно запястье, а потом и за оба, и рванул к себе.

— Отвечай, кому сказано! Когда у вас все началось!?

Барбара не могла сопротивляться здоровяку шести футов ростом, который выкручивал ей руки, рассчитывая, что боль вынудит ее к признанию. Боль и вправду была очень сильна: Барбара даже испугалась, что он сломает ей руки. Руки, так необходимые ей для того, чтобы записывать срои мысли.

Как только Пол отпустил ее, она умчалась в спальню, рухнула ничком на кровать и, не выдержав, дала волю слезам.

Часа через два в темную спальню вошел Пол. Он остановился рядом с Барбарой, и она отодвинулась на другой край кровати.

Пол прилег рядом и заговорил. Голос его звучал натянуто и глухо, он тщательно подбирал слова.

— Барбара, не думай, будто я стану пытаться оправдать свое поведение. То, что я сделал — непозволительно. — Он отвернулся от нее и чуть ли не простонал: — Мне так стыдно, Барбара! Так стыдно!

Она ощутила дрожь его тела и поняла, что он подавляет подступающие рыдания, стыдясь обнаружить свою слабость. А поняв, положила руку на спину мужа и привлекла его к себе. Ей хотелось успокоить Пола, унять его душевную боль, быть может, не менее сильную, чем боль в ее поврежденных запястьях.

«Ну что же это с нами творится? — думала она. — Ведь все у нас есть — дом, хороший доход, чудесный ребенок. Даже любовь. Все, что нужно для счастливой семейной жизни…»

Через некоторое время Пол перестал всхлипывать, успокоился и уснул. Барбара так и не разжала объятий, но сердце ее онемело.

На вопрос семейного доктора о том, где она получила такую травму, Барбара не ответила ничего. Выдумывать что-либо ей не хотелось, но даже после перенесенного унижения она, сама не зная, почему, по-прежнему считала необходимым оберегать репутацию мужа. Возможно, в сложную ткань ее чувств и переживаний вплеталась тоненькая ниточка веры в то, что в случившемся есть толика и ее вины. В конце концов она ведь действительно скрывала от Пола свои верховые прогулки с Ленни, так удивительно ли, что муж заподозрил неладное?

Хирург-травматолог, к которому ее направил врач общей практики, сказал, что ей повезло — запястья не сломаны. Однако она получила сильное растяжение, и ей было предписано, не снимая, как бы ни стесняли они движения, носить корректирующие браслеты, представлявшие собой металлические пластинки, находившиеся внутри твердой гипсовой повязки телесного цвета. В разговорах с Дженни Барбара называла эти браслеты не иначе как «мои минетки».

Девочка все время спрашивала, почему ее мама носит эти браслеты, и Барбаре пришлось сказать, что она повредила руки, пытаясь совладать с лошадью, когда мчалась вдогонку за понесшим конем Дженни. Дочка поверила, поскольку Барбара была не слишком искусной наездницей.

Эта выдумка имела своей целью уберечь девочку от правды. Умолчание или попытка дать уклончивый ответ неизбежно повлекли бы за собой новые вопросы, а в результате могла открыться неприглядная истина. Пол, подавленный тем, что все его попытки сделать карьеру ни к чему не приводили, остро нуждался в уважении, и просто не смог бы по-прежнему жить в семье, будь дочери известно, как жестоко обошелся он с ее матерью. Вздумай Барбара в минуту откровенности открыть девочке правду, Пол не вынес бы такого унижения, что вполне могло стать концом их брака. Кроме того, Барбара пошла на ложь, чтобы не наносить подрастающей дочери душевную травму.

Сама она глубоко переживала случившееся, но всеми силами старалась скрыть свою печаль от Дженни и давала волю слезам только в минуты уединения. Характер Пола изменился до неузнаваемости, он стал подвержен резким перепадам настроения и порой просто впадал в неистовство, но Барбара, стараясь сохранить семью, похоронила свое горе глубоко внутри, где, как ей казалось, оно никого не могло затронуть.

От нее не укрылось, что один только вид злосчастных браслетов повергал Дженни в печаль, и она, вопреки рекомендациям врача, стала надевать их, когда дочка не могла видеть ее запястья. Но, так или иначе, ей пришлось носить их целых шесть месяцев, и все это время она чувствовала, что Пол воспринимает их как напоминание об обмане со стороны жены и своем собственном позоре. В памяти Барбары они были связаны со страхом и болью, как душевной, так и физической. Для обоих супругов браслеты символизировали то, что невозможно было забыть и что отдаляло их друг от друга.

Несмотря на то, что Пол сокрушался по поводу своей, как он называл теперь случившееся, «несдержанности», Барбара опасалась, что такое может повториться.

Как-то, когда Пол в очередной раз поинтересовался ее самочувствием, Барбара, воспользовавшись тем, что Дженни уже ушла в свою спальню, предложила ему обратиться в консультацию по семейным вопросам, но получила категорический отказ.

— У нас все в порядке. Да и в любом случае я не намерен никому позволять копаться в моей личной жизни, — сухо ответил он, закрывая эту тему.

Чувствуя себя совершенно беспомощной, Барбара боялась оставаться наедине с мужем: когда они с Полом оставались дома вдвоем, она старалась уйти в свой кабинет, и приучила Дженни не уходить после обеда к себе в спальню, а делать уроки в общей комнате.

Однако при всем этом ей и в голову не приходило уйти от Пола. А хоть бы и пришло: не имея собственных средств, она всегда знала, что в финансовом отношении зависит от мужа, хотя до того как начались ссоры не придавала этому особого значения. С начала совместной жизни Пол вручал ей деньги на ведение хозяйства и личные расходы, и его умение распоряжаться семейным бюджетом давало ей ощущение надежности. Независимого источника дохода у нее не имелось: закончив колледж со специализацией по английскому языку и не получив ученой степени, Барбара понимала, что ее квалификация не позволяет рассчитывать на работу, дающую возможность обеспечить и себя, и дочь. Полученное воспитание ориентировало на семью и брак как конечную цель, тогда как образование рассматривалось как не более чем приятное дополнение к прочим женским достоинствам.

Барбара принадлежала к поколению, названному публицистами «недооцененным», — к поколению женщин, родившихся слишком поздно для того, чтобы их ценили за воспитание детей и поддержание домашнего очага, но слишком рано, чтобы воспользоваться плодами женской эмансипации. Как и многие ровесницы, она уже не чувствовала себя пребывающей под защитой старой системы ценностей, но еще не обрела своего места в новой, и это привязывало ее к мужу крепче, чем церковный обряд и гражданская регистрация.

Она вовсе не стремилась к разводу, отдавая себе отчет в том, что эта рискованная затея скорее всего обернется для нее одними только потерями. Будучи опытным юристом, Пол безусловно нашел бы способ обернуть дело о расторжении брака в свою пользу и мог не только оставить Барбару без финансовой поддержки, но еще и лишить ее возможности воспитывать дочь. Ему ничего не стоило выставить ее перед судом плохой матерью — готовой забросить дочь ради литературного семинара и даже допустившей, что у нее на глазах с девочкой произошел несчастный случай. А вздумай она обвинить мужа в жестоком обращении, ей бы попросту не поверили. Свидетелей его выходок не было, в полицию она не обращалась, а врачам, лечившим ее травмы, солгала. Борьба за право растить девочку грозила превратиться в безобразное препирательство, от которого больше всех пострадала бы Дженни.

Для себя Барбара решила, что независимо от того, как будут складываться в дальнейшем ее взаимоотношения с Полом, ей необходимо обрести финансовую независимость. Правда, как этого добиться, она не имела ни малейшего представления. Уровень ее квалификации не позволял надеяться получить, например, место редактора. Лучшее, на что можно было рассчитывать, это на самую низшую должность в каком-нибудь отделе рекламы. Но Ленни, сам руководивший рекламным бюро, считал такую работу не слишком-то подходящей для творческой личности, да и ей, по правде сказать, не слишком-то хотелось резко менять образ жизни именно сейчас, когда на литературном поприще наметился некоторый успех.

Совсем недавно ей удалось пристроить свой рассказ в «Нью-Йоркер», а когда, под тем предлогом, чтобы рассказать ему об этом событии, она позвонила Кену, с памятной встречи с которым прошло почти два года, тот сказал:

— Рад слышать, что вы потихоньку делаете себе имя. Всякая публикация — на пользу вашей репутации. И не беспокойтесь, я о вас не забыл. Ваш роман мы скоро опубликуем. Как раз сегодня я говорил о «Саре издалека» со старшим редактором.

Барбаре оставалось лишь надеяться, что в конечном счете энтузиазм литературного агента материализуется в виде контракта. Выход в свет романа «Сара издалека» должен был положить начало ее профессиональной литературной карьере, с которой она связывала надежды на экономическую независимость. Барбара не слишком надеялась на то, что первая книга сделает ее знаменитостью, однако даже скромный успех обеспечил бы ей возможность получить место руководителя творческого семинара в каком-нибудь колледже. Эта должность, обеспечив ей и заработок, и возможность писать, оставляла бы достаточно свободного времени, чтобы проводить его с Дженни. Кен Йорген и «Сара издалека» были просто обязаны добиться успеха.

Стараясь не допускать ничего, что могло бы снова вызвать у Пола вспышку ярости, и не давать ему повода для подозрений, она стала заранее предупреждать его обо всех намечавшихся встречах с Ленни, но сами эти встречи даже участились. Определив для себя, что достижение экономической самостоятельности связано с литературным творчеством, она почувствовала даже большую, чем раньше, потребность в помощи и советах бывшего товарища по семинару.

Глава 25

В начале ноября Барбара подняла у себя в кабинете трубку зазвонившего телефона и услышала голос Кена Йоргена:

— Дело на мази, — сообщил он. — Редактор, та женщина, которая занимается вашей книгой, считает, что для нашего общества нет темы важнее, чем осмысление внутреннего опыта иммигранта. А о вашем романе пишет следующее: «Это незабываемое повествование об отважной женщине по имени Сара, чья верность великой мечте помогла ей восторжествовать над войной и невзгодами и стать главой своей семьи…» Короче говоря, Барбара, у вас теперь есть издатель. Ну что, вы довольны?

Итак, она услышала наконец те волшебные слова, о которых мечтала все долгие годы, когда час за часом проводила за письменным столом. Это все-таки случилось!

— Барбара, вы меня слышите? Поняли, что я сказал? — и, не дожидаясь ответа, продолжил: — Выход книги в свет намечен на конец весны. Дело в том, что хотя вы и первоклассная романистка, ваше имя никому не известно, а стало быть, у издательства нет никаких гарантий продолжения вашего сотрудничества. Появись ваша книга в сентябре, критика попросту не удостоила бы ее внимания. Жаль это говорить, Барбара, но такова уж реальность нашего ремесла. Во всяком случае, так все представляется вашему редактору, и в общем-то я с ней согласен. Но для вас главное то, что «Сара издалека» уже редактируется, и скоро вы получите обстоятельнейший отчет.

— Кен, не знаю, как вас и благодарить.

— Барбара, а вы ни о чем не забыли? Не забыли спросить меня о размере аванса? Он составит десять тысяч. Немного, но для начинающего автора вполне прилично. Свидетельство того, что издатель верит в перспективность проекта. К тому же вы замужем за юристом, и, как я понимаю, для вас деньги не столь валены, как для других моих авторов.

Опровергнуть это ошибочное предположение Барбара не сочла возможным.

— А чем мне тем временем заниматься? — спросила она. — Вообще-то я работаю над новой вещью, и в ту рукопись не заглядывала уже…

— Вот и хорошо. Автора, ограничивающегося одной книгой, нет смысла раскручивать — издателей такие не интересуют. Если ваш первый роман разойдется так, как мы рассчитываем, можете считать, что немедленная публикация следующего вам гарантирована… Барбара, времени ушло немало, но дело того стоило. Я отдал вас в хорошие руки. Не сомневайтесь, «Сара издалека» будет издана надлежащим образом.

— Спасибо, Кен. Огромное спасибо за все.

— И вот еще, Барбара, теперь нам нужно будет подумать о продвижении книги…

Когда Кен повесил трубку, она ощутила не буйный восторг, а необычное внутреннее спокойствие, полученное от осознания того, что издатель верит в нее и ее работу.

Коль нежданно сбудутся все твои мечты,

Звона колокольного не услышишь ты.

Это удивительно, но поверь,

Тихо растворяется счастья дверь,

— в ее голове зазвучал куплет из песни Лайзы Минелли.

Желая немедленно поделиться с мужем своей радостью, она тут же позвонила ему в офис, и едва ее соединили с Полом, возбужденно выпалила:

— Ни за что не угадаешь, кто мне только что звонил. Кен Йорген! Представь себе, на это ушло два года, но теперь моя книга уже точно будет опубликована. Это же просто фантастика, правда?

— Я рад за тебя, Барбара, — довольно вяло откликнулся он.

— Нет, правда, что ты на это скажешь? — настаивала Барбара, которой очень хотелось поговорить. — Я так просто в восторге!

— Мне тоже приятно слышать, что хоть у одного из нас дела идут хорошо, — сухо промолвил Пол, но тут же, словно желая смягчить свои слова, добавил. — Прости, Барбара, но мне надо идти. Я опаздываю на рассмотрение дела.

Полнейшее безразличие, проявленное мужем по отношению к ее успехам, настолько обескуражило Барбару, что больше она по этому поводу никому звонить не стала.

В полном соответствии с предсказанием Кена, работа над подготовкой «Сары издалека» развернулась вовсю, и спустя шесть месяцев роман увидел свет. На задней странице глянцевой обложки красовалась фотография автора: при том, что в Нью-Йорке в каждый сезон выходили тысячи книг, издатели сочли необходимым познакомить читателей и критиков с обликом и краткой биографией начинающей романистки. Видимо, они рассчитывали, что книга не останется незамеченной и за ней последуют другие.

«Запуск», как принято называть в кругу специалистов первую презентацию нового издания, осуществился в форме званого обеда, состоявшегося 20 мая, в день публикации произведения, в верхнем банкетном зале дорогого, расположенного неподалеку от центра Нью-Йорка, ресторана «Лютес». Издатели разослали приглашения всем ведущим литературным обозревателям города, и те, привлеченные репутацией шеф-повара ресторана и возможностью пообщаться в своем кругу перед началом сезона летних отпусков, не преминули явиться. Места за столом не пустовали.

Банкету предшествовала тщательная подготовка: организаторы презентации продумали до мелочей все, от оформления интерьера до облика самой виновницы этого события. Директор издательства по рекламе и связям с прессой порекомендовал ей надеть костюм в пастельных тонах, что, по его мнению, должно было создать образ женщины хрупкой, но целеустремленной. Поставленная цель была достигнута с помощью жакета из кремового шелка, струящейся юбки и блузки с воланами и приколотым цветком. За коктейлем Барбару познакомили с каждым из присутствующих критиков. Те отвечали на ее приветствия вежливыми похвалами «Саре издалека», слушая которые, она пыталась преодолеть благоговейный трепет перед этими вершителями литературных судеб, формировавшими вкусы и пристрастия читающей публики.

За столом собравшиеся расселись по местам, обозначенным именными карточками. Размещение было продумано так, чтобы издатель, директор по связям с прессой, редактор и литературный агент имели возможность нахваливать «Сару издалека» критикам. Сама Барбара сидела в середине стола, перед небольшой вазой с хризантемами. По ее правую и левую руку располагались обозреватели «Нью Йорк Таймс» и «Виллидж Войс», а напротив — представители «Уолл-Стрит Джорнэл», «Паблишер Уикли» и «Вашингтон Пост».

Повар четырехзвездного ресторана соблазнял гостей суфле и муссом, а Барбара отвечала на вопросы, касавшиеся главным образом прототипов ее героев.

— Совершенно очевидно, что материал вы получили из первых рук, — промолвил обозреватель «Паблишер Уикли», уже поместивший в своем издании рецензию, полную таких хвалебных фраз, как «новаторский стиль», «прекрасный язык и достоверность деталей» и «воистину захватывающее чтение».

Правда, не все на презентации прошло, как было задумано. В самый разгар оживленной литературной дискуссии критик, сидевший справа от Барбары, слишком энергично повернулся к своему коллеге, находившемуся слева, и задел ее локтем, да так, что бедняжка окунулась носом в заливное из лосося. Находившийся рядом метрдотель не счел образовавшуюся вмятину украшением блюда и с демонстративно негодующим видом унес его на кухню. Барабара почувствовала, что щеки ее сделались розовее, чем уносимая лососина.

Результат этого происшествия не заставил себя ждать: что подвигло их к этому — желание загладить неловкость или искреннее восхищение книгой, — но оба обозревателя поместили в своих газетах, причем на самых видных местах, в высшей степени хвалебные рецензии. Писательская карьера Барбары начиналась весьма удачно, хотя достигнуто это было несколько иначе, нежели предполагали Кен Йорген и ее издатель.

К хвалебному хору присоединились и другие газеты. «Ньюсдей» назвал новый роман «блестящим открытием», «Нью-Йоркер» охарактеризовал автора как «замечательную рассказчицу», а саму книгу как «трогательную историю, полную захватывающей новизны». Периодические издания помельче, причем не только нью-йоркские, тоже опубликовали благожелательные отзывы. Такая реакция прессы убедила издателя в перспективности проекта и подтолкнула к решению удвоить расходы на популяризацию книги. Барбара уже не трепетала перед влиятельными литературными жрецами, о которых еще недавно думала едва ли не больше, чем о героях своих произведений. Критики обеспечили толчок, позволивший и Барбаре, и «Саре издалека» мгновенно переместиться из безвестности в центр внимания.

Одни средства массовой информации подогревали интерес других, и рекламная кампания быстро набирала обороты. Следом за газетчиками к ней подключились напористые радиожурналисты. Популярность Барбары непрерывно росла. С просьбами об интервью или ее участии в программе в издательство снова и снова обращались представители газет, журналов и популярных радиопередач, чаще всего ток-шоу для женщин, которые проходили в прямом эфире, с тем чтобы слушатели или зрители могли задать писательнице вопрос по телефону.

— Хоть я и надеялся на что-то подобное, но это невероятная удача, — с энтузиазмом сообщил ей по телефону Кен спустя несколько недель после «запуска». — Ваш издатель хочет отправить вас в рекламное турне. Посетите семь городов: крупнейшие книготорговые и телевещательные центры Америки. Это может здорово повлиять на увеличение спроса… А вам случалось выступать по телевидению?

— Ни разу, — призналась она.

— Сумеете справиться? У нас есть классные специалисты, которые могут поднатаскать по этой части. Я сам все организую.

— Поднатаскать?

— Ну да, чтобы не было неожиданностей. Ответы на все вопросы журналистов будут подготовлены заранее, прежде чем вы появитесь перед камерой.

Подготовка была проведена тщательнейшим образом: выдержки из лучших рецензий были подобраны с тем расчетом, чтобы разбавить похвалы дозированной критикой, а листки с вопросами и ответами положены вместе для пущего удобства телеведущего, не прочитавшего не только книгу, но даже аннотацию на суперобложке.

Турне началось в первую неделю нюня, время в престижных шоу на более ранний срок было уже разобрано, а откладывать кампанию на более поздний издательство считало нецелесообразным. Ее следовало завершить до конца месяца, чтобы распродать бо́льшую часть тиража в прибыльный отпускной сезон.

Барбара побывала в Вашингтоне, Филадельфии, Бостоне, Чикаго, Лос-Анджелесе и Сан-Франциско. Нью-Йорк, представлявший собой крупнейший рынок сбыта, где, однако, имела место самая сильная конкуренция, приберегли напоследок. Прежде чем выступать в этом городе, где на программы ведущих телевизионных каналов и на рекламные акции ведущих книжных магазинов, во время которых писатели ставили автографы на покупаемых экземплярах своих книг, предпочитали приглашать хорошо известных авторов, ей следовало успешно проехаться по другим.

Города менялись, но напряженный график и характер выступлений Барбары в средствах массовой информации оставались неизменными. Женские шоу отводили ей время между советами кулинаров и рекомендациями врачей, причем в выделенные десять минут ведущие неизменно расспрашивали о трудностях пути к литературному успеху, а также о муже и ребенке. Часовые обзорные программы в пятиминутных фрагментах объявляли ее роман литературной сенсацией, что сопровождалось непременными вопросами о том, как изменила известность ее жизнь и как воспринял ее успех муж. В развлекательных разделах выпусков новостей ей посвящались искусно отрежиссированные полутораминутные клипы, как правило, включавшие, помимо показа автора и ведущего, сопровождаемую несколькими произносимыми за кадром фразами демонстрацию обложки книги. Организаторы идущих в прямом эфире радиопередач со звонками в студию были рады возможности заполучить гостью, способную увлекательно раскрыть тему, не затрагивавшуюся в их программах в последние две недели. У Барбары брали пространные, получасовые, а то и часовые интервью, в которых она раскрывала механизм писательского творчества и рассказывала, чему в своей книге обязана собственным детским впечатлениям, а что почерпнула из других источников, отражавших духовный опыт иммиграции.

Умело проведенная кампания повысила спрос на книгу до такого уровня, что было принято решение выпустить в свет второе издание, причем на сей раз суперобложку украсила выдержка из восторженной рецензии, написанной одним из виднейших критиков страны. Более того, за время турне «Сара издалека» не только попала в список бестселлеров «Нью-Йорк Таймс», но и стала продвигаться к его верхним строкам.

По завершении рекламной поездки Барбара с нетерпением предвкушала отдых в кругу семьи. Она планировала посвятить этому неделю между окончанием учебного года Дженни и началом смены в летнем лагере. Правда, Пол к ним не присоединился: за несколько дней до отъезда он извинился, пояснив, что вынужден задержаться на работе в связи с переносом сроков рассмотрения дела о земельной собственности.

Барбара отвезла Дженни на Санубел, островок в форме полумесяца, расположенный недалеко от западного побережья Флориды. Ей хотелось показать дочери место, где любили отдыхать и работать многие писатели. Из Ла Гуардия они перелетели в региональный аэропорт Форт Майерс, где Барбара взяла напрокат машину. Переезжая с материка на остров по автомобильному мосту, они видели потешно плескавшихся в воде снежно-белых пеликанов, словно специально собравшихся поприветствовать и позабавить их.

Они поселились в колонии коттеджей, облепивших, подобно орлиным гнездам, высокую кручу над прибрежной песчаной полосой, которую Дженни насмешливо прозвала «крабьими ходулями». Оттуда открывался превосходный вид на Мексиканский залив. Вставали с рассветом, чтобы полюбоваться поднимающимся над морем солнцем и вьющимися над водой в поисках корма чайками. Иногда в хорошую погоду вдали удавалось разглядеть выпрыгивавших из воды дельфинов.

Мама и дочка не расставались. Они объездили на велосипедах весь остров, побывав всюду, куда вели проезжие тропки, и с интересом знакомились с разнообразной флорой и фауной Национального заповедника «Динг». Прибрежные воды кишели рыбой, на мелководье кормилось множество птиц, среди которых выделялись ковырявшиеся в тине розовые колпицы. При слабом приливе они нередко присоединялись к прочесывавшим отмели собирателям ракушек, одни из которых зачерпывали свою добычу сачками, тогда как другие прибегали к менее достойному способу сбора сокровищ, ползая по мелководью на четвереньках. Дженни частенько сгребала в кучи крохотные кораллы, усаживалась среди них, словно в песочнице, и заливаясь счастливым смехом, пропускала их сквозь пальцы. Вдвоем они наведывались к толстой, почти беззубой торговке дарами моря, которая расхваливала свой товар, отчаянно шепелявя и пересыпая речь рыбацкими присловьями.

Каждый день они предпринимали длительную прогулку по широкому, кофейного цвета пляжу поблизости от Вест Галф Драйв. Этот почти необустроенный участок побережья привлекал Дженни многообразием растений и птиц. Чаще всего на глаза попадались белые, с крючковатыми клювами ибисы и скопы, а больше всего Дженни радовалась, когда натыкалась на отдыхающую стаю королевских крачек и видела, как ветер треплет их длинные, угольно-черные хохолки. Однажды они приметили большую белую цаплю, стоявшую на страже рядом с рыболовом: птица имела весьма сосредоточенный вид, судя по которому, полагалась не столько на собственную охотничью сноровку, сколько на щедрость более добычливого человека.

Во время одной из таких прогулок Дженни нерешительно завела речь о том, что считает себя виноватой в полученной матерью травме. Ведь не вздумай она хвастаться своим умением ездить галопом, маме не пришлось бы мчаться сломя голову вдогонку, и она не повредила бы запястья. Девочка удивлялась, почему ее за это не наказали.

— Я знаю, мамочка, — твердила она, — тебе было так больно, и все из-за меня. Ты-то, конечно, виду не подавала, но по ночам я подсматривала в щелочку за тем, как ты пыталась работать в своем кабинете. Видела, как мешают тебе писать эти противные браслеты. Прости меня, мама. Прости. — Дженни отвернулась, чтобы мать не увидела ее слез. — Я, честное слово, не хотела.

— Что ты, милая, — возразила Барбара, поняв, что ее ложь породила у дочери чувство вины. — Дело не в тебе, а в том, что я никудышная наездница.

Она крепко обняла дочь и та, вроде бы успокоившись, продолжила прогулку. Однако на следующий вечер, когда, сидя на балконе, они наблюдали за стаей отдыхавших на берегу бакланов, чьи черные силуэты четко вырисовывались в свете уходящего дня, девочка снова вернулась к тому несчастливому осеннему дню.

— Я слышала, как папа на тебя кричал, — призналась девочка. Оказалось, что когда ее отправили наверх промыть ссадины, она не закрыла за собой дверь, и, несмотря на шум воды, расслышала, что отец бранит мать. — Конечно, он рассердился на тебя из-за меня. Стал обвинять тебя в том, что со мной случилось. Я виновата в том, что у вас с папой нелады! — выпалила девочка, когда на горизонте истаяла последняя полоска закатного света.

— Глупости, — возразила Барбара, — у нас с папой все хорошо, а если он разок и повысил на меня голос, то только из-за того, что у него трудности на работе. Перенервничал, вот и сорвался. Ты тут совершенно не при чем.

— Ты правда на меня не сердишься?

— Ни капельки, — горячо заверила Барбара, подойдя к дочери и погладив ее по ниспадавшим волной шелковистым каштановым волосам. — Я очень тебя люблю, и папа тоже. Мы оба счастливы оттого, что ты у нас есть, и никто тебя ни в чем не винит.

Теперь Барбара глубоко сожалела о своей неуклюжей попытке смягчить ситуацию, в результате которой она, сама того не желая, внушила девочке глубокое чувство вины. Может быть, ей следовало придумать историю, никак не связанную с Дженни, что-нибудь насчет несчастного случая на кухне. А возможно, стоило рассказать правду, дать ей понять, что взрослый человек способен совершить импульсивный, необдуманный поступок. Поступок, на который не следует закрывать глаза, но который можно простить, потому что виновный сам себя наказал. Или, или… — теперь ей приходило в голову бесконечное множество вариантов.

Но как же поступить сейчас? Можно ли рассказать правду после столь долгого молчания? Послужит ли правда противоядием от чувства вины? И чем объяснить причину своего обмана? Поступок Пола и сам по себе виделся Барбаре отвратительным, но она боялась, что, узнав истину, впечатлительная девочка сочтет его просто ужасным — не зря же от нее скрывали случившееся!

Вдруг Дженни станет бояться отца? И вдобавок перестанет доверять матери — ведь, обманув раз, та сможет обмануть и снова.

В конце концов Барбара приняла решение, и до конца их пребывания на Санубел, стоило Дженни затронуть эту тему, заверяла дочь в ее полной невиновности и своей любви к ней. Снова и снова мать повторяла, что размолвка между родителями никак не связана с происшествием во время верховой прогулки, но правды о том, как были повреждены ее запястья, так и не сказала.

Уже перед самым отъездом с острова, когда Дженни укладывалась спать, ей в голову внезапно пришла еще более пугающая мысль.

— Мамочка, ты ведь не разведешься из-за меня с папой? — в ужасе спросила она.

— Ни в коем случае, — горячо заверила ее Барбара. — Мы с папой любим друг друга. Тебе не о чем беспокоиться.

— Не знаю, мама, — с сомнением откликнулась девочка. — Иногда мне хочется просто исчезнуть. Может, тогда у вас с папой все бы наладилось.

Пол встретил их в аэропорту Ла Гуардия и по дороге на Уайт Плэйнз сказал:

— Кстати, тут звонил твой агент. Просил тебя с ним связаться.

— Рад, что вы наконец вернулись, — промолвил Кен, когда она позвонила ему на следующий день. — Надеюсь, хорошо провели время. Кстати, завтра или послезавтра я буду в ваших краях. Смогу я застать вас дома?

— Конечно.

— Прекрасно, тогда и потолкуем, — закончил он разговор, так ничего и не объяснив.

Когда на следующий день в дверь позвонили, Барбара предстала перед гостем в потертых джинсах, стоптанных кроссовках, с карандашом в зубах, и мыслями, витавшими где-то далеко, в мире ее героев.

— Вижу, что вы наконец оделись, как подобает романистке, — шутливо заметил Кен, облаченный в безупречный серый костюм.

— Рада вас видеть, — сердечно промолвила Барбара, когда он расцеловал ее в обе щеки. — Прошу в гостиную.

— На прошлой неделе ваш издатель перепродал права на «Сару издалека» за двести тысяч долларов, — заявил Кен, усевшись в любимое кресло Пола и деловито подавшись вперед. — Это значит, что за время своего отдыха вы заработали сто тысяч, за вычетом, разумеется, моих законных пятнадцати процентов. Неплохо для недельных каникул, а?

— Кен, но этого просто не может быть.

— Еще как может.

— Не знаю, как мне вас благодарить.

— Ну, по правде сказать, последняя выгодная сделка — это целиком заслуга издателя. Вы написали книгу, а я просто свел вас с издателем вместе, — откликнулся литературный агент и, с довольным видом откинувшись в кресле, добавил: — Я редко ошибаюсь, Барбара, и насчет книг, и насчет людей. Разве не мной было сказано, что вашу книгу ждет шумный успех и она принесет кучу денег. Так оно и вышло. Ладно, — он покончил с воспоминаниями и вернулся к делу, — как насчет продолжения?

— Работаю, но дело движется медленно, — призналась Барбара, — к тому же много времени ушло на раскрутку «Сары».

— Само собой, — понимающе кивнул Кен. — Но было бы совсем не плохо закончить продолжение как раз к выходу первой книги массовым тиражом. Постарайтесь закончить его как можно быстрее. Мне хотелось бы поскорее выставить книгу на аукцион. Какое у вас рабочее заглавие?

— «Сердце бабушки».

— Прекрасное название для продолжения. Как только я получу от издателя чек, вам позвонят из моего офиса. — Кен поднялся, и уже направляясь к выходу, добавил: — Кстати, осенью я собираюсь представить вашу книгу во Франкфурте. Для меня это один из самых удачных проектов нынешнего сезона. И еще: вам, наверное, приятно будет узнать, что к «Саре издалека» проявляют интерес кинематографисты. Похоже, в вашем лице я приобрел весьма прибыльного клиента. Еще несколько таких книг, Барбара, и ваш муж сможет уволиться, чтобы жить на ваши гонорары.

— Кен, у меня просто не хватает слов, чтобы выразить свою благодарность…

— Обычно я ограничиваюсь звонком, но на сей раз не устоял перед искушением зайти и сообщить новости лично. Но сейчас мне пора. Мой поезд отходит через час, а в офисе меня еще дожидается стопка бумаг толщиной в два дюйма.

Как и при встрече, Кен расцеловал Барбару в обе щеки и исчез, прежде чем она сообразила, что даже не угостила его кофе.

Тогда как над «Сарой издалека» Барбара работала с удовольствием, ее продолжение неожиданно потребовало немалых усилий. Сковывал страх перед тем, что она может не оправдать ни собственных, ни читательских ожиданий. И хотя жестких сроков ей никто не устанавливал, Барбара знала, что агент совершенно прав: продолжение следовало закончить до начала рекламной кампании, связанной с выходом массового тиража «Сары». Создание литературного произведения являлось процессом деликатным, в котором она отводила себе подчиненную роль, чувствуя себя по отношению к книге не матерью, а не более чем повитухой, лишь помогающей новорожденному появиться на свет. Перерыв в работе мог привести к разрыву тончайших нитей плетения характеров и сюжета. Ей уже пришлось столкнуться с чем-то подобным: подобрать эти нити после раскрутки «Сары» оказалось очень непросто, и сейчас она не могла позволить себе риск нарушить творческий настрой до того, как будет завершен хотя бы черновой вариант новой книги.

Барбару подгоняли и время, и желание повторить успех «Сары издалека». Работа над «Сердцем бабушки» поглотила ее настолько, что она уже и субботы, прежде уделявшиеся Дженни, просиживала за письменным столом. Чувствуя себя виноватой перед дочерью, она предоставила ей больше свободы, чем обычно, и старалась воздерживаться от малейших упреков.

Между тем в школу девочка пошла с видимой неохотой, у нее начались головные боли, а в ноябре она целую неделю страдала бессонницей. Все это проходило мимо внимания матери, не замечавшей также, что Дженни нередко возвращается после занятий подавленной, запирается в своей комнате и выходит только к столу, за которым сидит молча и ест без аппетита.

Она не замечала того, что Дженни никто не звонит, что к ней никогда не заходят подружки. То, что дочка даже не ходила с одноклассницами гулять, Барбара приписывала усердию — девочка проводила долгие часы в одиночестве, не включая плэйер и разложив перед собой книги.

Спустя год после злосчастного происшествия Дженни перестала посещать занятия по верховой езде, и вообще отказалась бывать в конюшнях. Мать сочла это запоздалой реакцией на несчастный случай, той самой, о которой предупреждал и которую пытался предотвратить Ленни.

— Поздравляю, скоро вы станете известной и за океаном, — сказал ей Кен, позвонив в конце октября и сообщив, что договорился о приобретении прав престижной Лондонской книготорговой фирмой прав на продажу «Сары» в Великобритании.

— Курьер из офиса Кена доставил мне сегодня эти контракты, — сказала Барбара Полу, зайдя после обеда в гостиную. — Это насчет приобретения прав на книгу англичанами; помнишь, я тебе говорила… — Она протянула мужу папку с бумагами.

— Зачем ты мне это даешь?

— Кен просил меня просмотреть документы и вернуть ему как можно скорее. Но прежде чем поставить подпись, я хотела бы показать их тебе.

— Я не специалист по авторскому праву.

— Но это всего-навсего двусторонние соглашения, Пол. Точно такие же, как и в сделках с недвижимостью.

Прости, Барбара, я сейчас не в настроении. Займусь этим, когда будет время.

После этого случая она больше не пыталась поделиться с мужем радостью своих литературных успехов. Их разговоры все больше и больше ограничивались обыденными домашними делами.

В конце февраля Барбара продала Кену Йоргену «Сердце бабушки» и на следующей неделе отправилась в большой рекламный тур по стране в связи с выходом массового издания «Сары издалека». Выпущенный заранее пробный тираж в твердом переплете разошелся хорошо, и эта поездка оказалась еще успешнее предыдущей. Правда, на сей раз средства массовой информации проявляли повышенный интерес не столько к книге, сколько к личности автора, а эту тему Барбара находила куда более трудной для обсуждения.

Вышло так, что Барбара разъезжала по Америке почти месяц. Не то чтобы ей очень нравилось находиться в центре внимания: скорее, она опасалась коммерческого провала, а потому соглашалась с маршрутом и графиком, предложенными специалистами по рекламе. Если объем продаж издания «Сары издалека» в мягкой обложке окажется ниже коммерчески оправданного минимума, это поставит под угрозу перспективы массового выпуска любой из ее будущих работ.

Совершенно выбившаяся из сил после изматывающего турне и предшествовавшей ему напряженной работы по завершению второго романа, обеспокоенная ухудшением отношений с мужем, Барбара вознамерилась отдохнуть со всей семьей, но Пол отклонил это предложение, сославшись на то, что весна — самый оживленный сезон для сделок с недвижимостью. А Дженни так и просто наотрез отказалась ехать с ней куда бы то ни было. На весенние каникулы Барбара осталась с дочерью в Вестчестере, а потом, впервые в жизни, отправилась на отдых одна, выбрав для этого курорт в северной Италии.

Лежа в лучах послеполуденного солнца на плавучем доке в «Итаро», Барбара чувствовала, как, уподобляясь какой-то мудреной компьютерной распечатке, дробятся и путаются в ее памяти образы. Больше всего ей хотелось выбросить из головы эти не дающие покоя, наползающие одно на другое, беспорядочные воспоминания.

— Представьте себя картиной, — снова жужжал в ее сознании голос назойливого интервьюера. — Вы изображены на холсте одна, или рядом есть и другие фигуры?

Сейчас ей хотелось найти ответы на эти въедливые, глубоко личные вопросы. Таким образом она надеялась избавиться от неуверенности, но вопросы задавались слишком быстро, чуть ли не сливаясь воедино… «Их изображения такого же размера, как ваше, больше или, наоборот, меньше? Возвышены они, либо же унижены? Каково их взаимное расположение? Есть ли среди них доминирующая фигура? Как выражено их отношение к вам?»

Безжалостный голос не умолкал. Она должна была положить конец этим изводящим, заставлявшим возвращаться в прошлое вопросам, ответить на которые ей так и не удавалось.

Очнувшись из полудремы, Барбара ощутила себя, как никогда, усталой и разбитой. Сон, который она стряхнула, оставил осадок беспокойства и недобрых предчувствий.

Чувствуя, что сейчас ей не удастся сочинить даже текст для открытки, она закрыла блокнот, подхватила пляжное полотенце и покинула док. Подошло время одеваться к ужину.

Барбара направилась к патио, миновала вращающуюся дверь и вошла в фойе отеля «Итаро».

«ИТАРО»

Глава 26

— Вы позволите посадить вас с двумя другими дамами, только что приехавшими из Америки, чтобы вы провели этот вечер в славной компании?

Долговязый, нескладный метрдотель, сутулившийся в силу привычки приноравливаться к росту тех, кого обслуживал, обращался к стоявшей прямо перед Барбарой модно одетой женщине в экстравагантно больших солнцезащитных очках. Барбара вежливо отступила, но взгляд служителя ресторана дал понять, что и она является участницей разговора. Женщина колебалась.

Только на один вечер, синьора, — уговаривал метрдотель. — Ресторан переполнен. Завтра мы что-нибудь придумаем…

Его умоляющий тон и клятвенное обещание того, что это «только на один вечер» привели к желаемому результату.

— Ну, раз об этом просит отель… — прозвучал краткий ответ.

— А как вы, синьора Стерлинг?

— Я не против.

Жестом предложив обеим дамам следовать за ним, он подвел их к столику, за которым, внимательно всматриваясь в украшенное видами садов курорта меню, уже сидела одинокая гостья, и заговорил с ней.

— Миссис Крюгер, позвольте представить тех милых леди, о которых я вам уже говорил. Алора, это миссис Стерлинг из Нью-Йорка. А это миссис Тэлбот из Канады.

Он предложил Барбаре занять один из оставшихся стульев.

Стеклянные стены позволяли любоваться красотой окружающего пейзажа. С одной стороны открывался великолепный вид на озеро Комо и складчатые холмы на том берегу, с другой — глаз радовали величественные деревья, аккуратные живые изгороди, кусты азалий и роз, а чуть в отдалении — и высеченные в скалах заброшенные форты времен Наполеона.

Днем Барбара не смогла толком рассмотреть сад из-за закрывавших обзор пляжных зонтиков, а сейчас замешкалась, и на облюбованное было ею место уселась неохотно ставшая на этот вечер ее соседкой модница. Впрочем, Барбара ничего не потеряла: сейчас озеро приковывало к себе взгляд еще сильнее, чем днем. В лучах вечернего солнца казалось, будто ярко раскрашенные коралловые домики светятся.

Взгляд метрдотеля перебегал с одной дамы на другую, словно его мучили сомнения: не было ли ошибкой посадить их вместе.

— Надеюсь, вы приятно проведете вечер, — промолвил он, вручая двоим только что севшим гостьям меню.

— Меня зовут Барбара… Они тут довольно официальны, — сказала она, как только метрдотель отошел, и тут же почувствовала неловкость оттого, что первой завела разговор.

— А меня Джуди. Я тоже из Штатов, из округа Колумбия.

Третья подняла наверх солнечные очки, окинула соседок по столику быстрым взглядом и коротко представившись: — Диди, — снова погрузилась в меню. Без очков она выглядела куда моложе, чем можно было подумать по голосу. Барбара решила, что она примерно ровесница ей и Джуди.

Возникла пауза. Не зная, чем заняться, Барбара открыла меню и обнаружила, что оно составлено по-итальянски, без перевода.

— Вот так неожиданность, — растерянно пробормотала она. — Итальянского-то я, увы, не знаю.

— Не беда, официант выручит, — вступила в беседу обладательница солнцезащитных очков. — В подобных отелях им часто приходится иметь дело с гостями, не владеющими местными языками. — Резко захлопнув меню, она жестом дала знать, что готова сделать заказ. Красные ноготки небрежно постукивали по глянцевой поверхности папки, пока у столика снова не объявился метрдотель.

Вопрос с языковым барьером был разрешен, заказы сделаны, меню убраны, кроме одного, оставшегося у Джуди. Барбара отметила, что та теребит заплетенную косичкой зеленую закладку между большим и указательным пальцами.

— Вы давно здесь? — спросила ее Барбара.

— Только сегодня прибыла из Лондона, — отозвалась Джуди.

— Потрясающий город, — вступила в разговор Диди. — На каких шоу в Вест-Энде вы побывали?

— Ни на каких. Я летала туда по делам.

— Жаль, — промолвила Диди, и за столиком воцарилось молчание. Между тем малый зал ресторана заполнился гостями. Отовсюду, перекрывая звяканье посуды и столовых приборов, доносились звуки французской, немецкой и итальянской речи.

— Кажется, здесь никто, кроме нас, не говорит по-английски, — заметила Барбара.

— Пожалуй. Для наплыва англоязычных туристов еще не сезон, — пояснила Диди.

— От шеф-повара. Запеченный морской окунь, — объявил, поставив перед каждой крошечную порцию, кудрявый официант, появление которого избавило не знавшую как поддержать разговор Барбару от неловкости. — Могу я предложить вам отведать дивного местного белого вина, кластидио? Этот сорт был известен еще древним римлянам. Виноград растет южнее Милана, близ Павии. — Дожидаясь решения, он оставался рядом со столиком.

Посмотрев на Барбару, а потом на Диди, Джуди сказала стоявшему слева от нее официанту: — Спасибо, мне не надо, — и, уже обращаясь к соседкам по столику, добавила: — Я, пожалуй, вовсе не стану заказывать вина. Буду питаться по оздоровительной программе.

— Глупости! — решительно заявила Диди. — Считайте, что вино — это средство для улучшения пищеварения. Вроде как у китайцев чай… Официант, нам бутылку вашего лучшего… как там вы его назвали, кластидио? Никто не против? — Молчание было воспринято ею как знак согласия. — А кроме кластидио, еще и бутылочку пелегрино. Вина в ваших краях чудесные, — дополнила она заказ, глядя на официанта.

— Красивое помещение, правда? — промолвила Джуди, деля и без того крохотную порцию розоватой мякоти на еще более мелкие кусочки. — Веселое, словно цирковой шатер.

Ее слова как-то не вязались с озабоченным лицом и напряженной позой.

Поскольку до сих пор почти все внимание Барбары было отдано собеседницам, она только сейчас рассмотрела помещение. Столики стояли под золотистым, в голубую полоску куполообразным навесом, окаймленным золотой бахромой. Три стены ресторана были стеклянными, четвертая, как и стулья, в тон навесу обита шелком.

По мере того как сгущались сумерки, все заметнее становились флюоресцирующие полоски света между складками навеса, а абажуры над длинным рядом укрепленных на противоположной стороне свечей зрительно увеличивали зал. Как абажуры, так и крепления свечей, были обтянуты бархатом, перекликавшимся по цвету с синим, как море, усыпанным желтыми маргаритками, ковром. Все это яркое убранство и впрямь напоминало шатер Шапито.

— Точно, — согласилась Барбара. — Потрясающее оформление. Мне здесь очень нравится.

— А по-моему, они перестарались. Это не слишком согласуется с размером помещения. Слишком много одинаковой ткани. Возможно, те же цвета выглядели бы эффектней в другом сочетании… В этом отеле есть помещения, которые мне больше по вкусу, — непререкаемым тоном заявила Диди.

На смену закускам подали основное блюдо. Было откупорено вино, принесены бутылки с водой и заказанное шампанское. Выпятив грудь и заложив одну руку за спину, официант разлил пелегрино в бокалы с сосредоточенным видом матадора, бросающего вызов быку.

С наступлением темноты в домах за озером зажглись огни, свет которых, дробясь и качаясь, отражался на водной глади. Но не оставлявшее ее в этот вечер чувство неловкости мешало наслаждаться пейзажем.

— Я прибыла сюда всего три часа назад. Прилетела из Нью-Йорка через Милан. Эти межконтинентальные перелеты так утомляют, не правда ли?

— Это не проблема, надо только привыкнуть. Чтобы легче приспособиться к разнице во времени, нужно не есть в самолете. И не пить алкоголя.

Барбара невольно сопоставила это утверждение с недавними рассуждениями Диди о достоинствах вина.

— Джуди, вы здесь долго пробудете?

— До воскресенья, — последовал сдержанный ответ. — У меня жесткий график.

— Неплохие каникулы, — заметила Барбара.

— Слишком короткие, — не согласилась Диди. — Я за это время не успела бы и вещи распаковать.

— Похоже, вы много путешествуете, — сказала Барбара.

— Мы с Джорджем все время в разъездах, — ответила Диди, сняв наконец, сдвинутые на макушку темные очки и убрав их в сумочку. — Франция, Англия, само собой Италия… Ну, и Азия. А где вы проводите зиму? — этот вопрос она обратила к Джуди.

— В этом году я побывала только в Лондоне, — уклончиво ответила та. — А вы?

— Нам волей-неволей приходится проводить много времени в путешествиях, ведь Джордж занимает ответственный пост в правительстве. Чувство долга развито у него так сильно, что он просто не может переложить на кого бы то ни было даже эти утомительные поездки по азиатским странам. Ведь правда, такая преданность делу не может не восхищать? — Приняв как очевидное, что всем ясно, какого рода отношения связывают ее с этим безупречным государственным служащим, она продолжила: — Джордж повсюду ездит со мной, кроме тех случаев, когда я никак не могу оставить детей.

— А сколько у вас детей? — поинтересовалась Барбара.

— Двое. Адам и Майкл. Чудесные мальчики, и оба прекрасно учатся.

— В закрытой школе?

— Что вы, я никогда не отдала бы своих сыновей в пансион. Мы слишком близки, чтобы разлучаться.

Барбаре невольно вспомнилось, как на прошлой неделе, когда она заглянула в спальню Дженни, дочь попросила ее выйти, заявив, что ей необходимо иметь собственный угол, а заметив обиду матери, добавила: — Чего ты расстраиваешься? В моем возрасте никто не ладит с родителями.

— Диди, вы часто бываете в Европе? Какие места вам больше всего нравятся? — прозвучал вопрос, и Барбара заинтересовалась, почему это Джуди решила сменить тему.

— Конечно, Италия. Особенно северная Италия. Но вообще-то, Джуди, это нечестный вопрос. В Европе так много сказочных уголков, а мы с Джорджем, как я говорила, побывали везде.

Пока собеседницы расправлялись с основным блюдом, а потом и с состоявшим из местного низкокалорийного козьего сыра и фруктового мороженого десертом, тон разговору задавала Диди, повествовавшая о своих путешествиях.

По окончании ужина, когда официант щеточкой с серебряной ручкой смел со скатерти крошки и на смену хрустальным, в форме тюльпанов, розеткам для мороженого принесли чашечки экспрессо, Диди достала из сумочки от Шанель ручку с золотым пером и попросила дать ей бумаги. Барбара, никуда не выходившая без блокнота, легко удовлетворила эту просьбу, и Диди принялась составлять список окрестных мест, где, по ее мнению, стоило побывать. Туда попали не только итальянские города, но и расположенные неподалеку швейцарские. Каждому пункту перечня сопутствовал подробный рассказ, основанный на ее личных впечатлениях. Не уступавший по обстоятельности таким справочникам, как Фодор или Микелин, рукописный путеводитель Диди имел то преимущество, что содержал и указания на то, чего следовало избегать.

Несмотря на претенциозные манеры Диди, ее манера изложения и нетрадиционный взгляд на достопримечательности Италии показались Барбаре интересными, и порой она от души смеялась. А вот Джуди, хотя тоже выслушала монолог о путешествиях с интересом, выглядела слишком уж озабоченной и серьезной.

К тому времени как три собеседницы встали наконец из-за столика, остальные посетители давно покинули зал, и персонал начал готовить помещение к следующему дню. Официанты расстилали свежие скатерти и ставили на каждую столовые приборы для завтрака.

Когда они уже выходили из зала, Диди отстала и, пройдя между столиков, приблизилась к метрдотелю.

— Запишите вино на мой счет, — услышала Барбара ее распоряжение.

— Prego, — отозвался тот по-итальянски.

— Приятно было познакомиться с вами, Джуди, — сказала Барбара и направилась к стойке консьержа, чтобы взять ключ. О себе так ничего существенного и не рассказала, но, может, это и к лучшему. Ей нужно было отвлечься и от работы, и от домашних проблем. Сегодня она развлеклась ни к чему не обязывающей застольной беседой, а завтра с энтузиазмом предастся удовольствиям курортной жизни.

Вечерок выдался такой, что не слишком-то расслабишься, — размышляла Джуди, прогуливаясь по террасе у волнолома, прежде чем отправиться к себе в номер. Ее путь освещали свисавшие со стропил под сводами, выполненные в старинном стиле фонари. — Как ее вообще сюда занесло? — Она чувствовала, что ей не место в это роскошной обстановке, и женщины эти ей не компания. Взять хотя бы бесконечные разговоры о местах, где она никогда не бывала. Непросто оставаться собой в гаком обществе. Правда, Барбара — дружелюбная особа и манера держаться у нее попроще, а вот Диди излишне манерна. И вдобавок живет в мире, где нет никаких сложностей: судя по всему, она и богата, и счастлива в браке, и с детьми у нее отношения прекрасные.

Жаль, что между нею и Шейном нет такой близости, какая была раньше. Ведь пока они жили в Александрии, он делился с ней буквально всеми своими мыслями. Но потом ей пришлось расстаться с домом, где он вырос, и мальчик убежал. Те три дня, пока она ждала, когда его найдет полиция, были, наверное, самыми страшными в ее жизни. Правда потом, когда она увидела его сидящим на койке, он так обхватил ее за шею худыми руками, словно никогда не хотел с ней разлучаться. Джуди отдавала себе отчет в том, что и ее учеба, и расставание с привычными местами поначалу должны были породить определенные трудности, но ей казалось, будто после того, как они с Шейном провели каникулы на природе, прежняя близость восстановилась. О, если бы это было так и сейчас. Увы, она больше не понимала сына. Она ведь и представить себе не могла, что он принимает наркотики или способен на кражу. О чем он вообще думал, вырывая кошелек у той женщины? Раньше она не поверила бы, услышав такое о своем сыне. А теперь ей до него просто не докричаться. Шейн не проявлял интереса даже к разговору об адвокате, которому предстояло защищать его по делу о хранении марихуаны. Если бы ей удалось заглянуть сыну в душу, научиться понимать его, как понимала прежде. Может быть, это она его подвела?

Откуда-то — казалось, будто с другой стороны озера — доносилась танцевальная музыка. Тишина ночи создавала впечатление, будто она звучит совсем рядом, так же как смех и разговоры в баре отеля. Похоже, здесь у всех имелись близкие люди. У всех, кроме нее.

Неожиданно Джуди с отчаянной остротой ощутила себя пребывающей в пустоте, в полном одиночестве. В целом мире не было никого, с кем бы она могла поделиться своей тревогой за сына. Никого, кому было бы небезразлично, как она держалась при заключении сделки в Лондоне. Ради того, чтобы обеспечить себя и Шейна, она отрезала себя от всего и от всех, и лишь теперь поняла, как многого ей недостает. И если она снова допустит кого-нибудь в свою жизнь, ей придется рискнуть и довериться этому человеку. Пора перестать думать, будто каждый мужчина непременно поступит с ней, как ее бывший муж. Наверное, она с самого начала неправильно повела себя в отношении Терри. Нужно было рассказать Шейну о нем, а ему о Шейне, а не выталкивать Терри из своей жизни только из-за боязни обжечься снова.

Джуди окинула взглядом расстилавшуюся перед ней молчаливую темную гладь озера.

Трудно было припомнить, когда прежде чувствовала она себя столь одинокой. Хотелось надеяться, что Шейн получил известие о ее возвращении в назначенный день. И почему только она сразу не полетела из Лондона домой?

В деревне зазвонили церковные колокола. Высоко на утесах Бисбино в завораживающем вращении мелькали зеленые, красные и белые огни маяка. Джуди подняла взгляд и увидела в ночном небе насмешливый профиль оранжевой, как апельсин, луны.

Барбару разбудил деликатный стук в дверь. Он повторился. Сквозь планки закрывавших окна от потолка до пола жалюзи пробивался свет. Было время вставать, но тело с эти не соглашалось. Ощущение свежести накрахмаленных простыней, удобная кровать с резными в стиле ампир спинками — все это вызывало желание продлить идиллический момент пробуждения.

Словно издалека донеслись звуки открывающейся двери, катящейся тележки и раздвигающихся жалюзи. Ее омыло теплым солнечным светом.

— Buon giorno, signora[7], — с этими словами неведомый благодетель исчез.

Оставаясь в постели, Барбара перекатилась к окну, поближе к свету. Снаружи, за балконной решеткой, ее поджидало очаровательное утро.

Небо было безоблачным и ясным, водная гладь, почти не потревоженная плывущей по озеру узенькой лодкой, поблескивала в лучах солнца. От самой кромки воды вздымались холмы.

Потянувшись, Барбара снова откинулась на спину: синева лепнины и карниза под высоким потолком создавали впечатление, будто и она лежит под плывущим пологом неба. Не желая больше мешкать, Барбара расширила обзор, потянув на себя застекленные балконные двери и вышла на балкон.

Солнце слепило глаза, но прямо над ней находилась раздвижная рама навеса, а чуть пониже — металлическая ручка. Развернув над балконом оранжевый зонтик, она погрузилась в шезлонг, стоявший рядом со столиком на колесиках, на котором ей доставили завтрак. Упитанная коричневая птица, дергавшая за торчавший из плетеной хлебной корзинки завиток круассана, вспорхнула на перила балкона и, усевшись там, принялась рассматривать Барбару, вопросительно склонив набок головку. Это побудило саму Барбару обратить внимание на стоявшие перед ней деликатесы: супницу с йогуртом, загустевший, с корочкой, мармелад, хрустящие круассаны и стакан сицилийского апельсинового сока. Отхлебнув красного, непривычно сладкого сока, она принялась разглядывать окрестности.

На переднем плане в берег полукругом вдавалась бухта, усеянная в беспорядке стоявшими тут и там на якоре лодками и маленькими суденышками. Часть перешейка поросла заслонявшими причал деревьями, кроны которых издали казались сплошным зеленым зонтом. Пофыркивавший у пристани подошедший из Комо паром спустя несколько мгновений отчалил и, выйдя на середину озера, взял курс на Беладжио.

Он проплывал прямо под балконом, и Барбара рассеянно наблюдала за его медленным завораживающим движением.

Ее размышления прервал донесшийся справа, из примеченной ею еще вчера деревеньки, колокольный перезвон. С балкона можно было разглядеть не только очаровательную церквушку с возвышавшейся надо всеми строениями деревни серебристой колокольней, но и площадку звонницы, с висевшими в проемах колоколами и приводившими их в действие вращавшимися колесами — механизмом курантов. Звук был тягучий и размеренный, сильно отличавшийся от слышанного ею по прибытии.

Барбара посмотрела на часы, поняв по числу ударов колокола, что они неточны. Вчера после ужина она перевела их на шесть часов вперед, что должно было соответствовать местному времени, но, будучи слишком усталой, ни с какими здешними часами не сверилась. Теперь ей следовало поторопиться, чтобы не опоздать на начинавшиеся в девять часов спортивные занятия. Хорошо еще, что она выбрала континентальный завтрак, и ей не придется спускаться в столовую. Покинув балкон, Барбара торопливо направилась ко встроенному шкафу, достала коричневые брюки, рубашку с короткими рукавами и спортивную сумку, после чего, поспешно наложив макияж и взбив волосы перед зеркалом в раме с резными изображениями ангелочков, снова вернулась к шкафу. Вынув из кармана чемодана блокнот, она положила его в сумку и огляделась в поисках ключа. Тяжелый металлический ключ на брелке с эмблемой отеля лежал на инкрустированном комоде: из золоченой рамы над ним соблазнительно улыбалась дама в одеянии девятнадцатого века, с обнаженными плечами и каштановыми локонами. Взяв ключ и выйдя из номера, она торопливо зашагала по широкому коридору, увешанному портретами величественных аристократов в пышных кружевах. Проходя под их взглядами, Барбара подумала, что кавалеры из этой галереи были бы под стать даме, оставшейся в ее номере.

Путь через фойе пролегал мимо стойки консьержа.

— Buon giorno, signora, — промолвил немолодой служитель и, взглянув на нее поверх очков в тонкой металлической оправе, ворчливо добавил:

— Вы совершенно напрасно так спешите.

— А который сейчас час?

— Разве вы не видите? — он указал на стоявшие поблизости на полке часы. — Половина девятого.

— Но эти колокола, я думала, они звонят по часам.

— Обычно так оно и есть… Но не сегодня. — На его лице появилось печальное выражение, морщины сделались глубже. — Nella campagna la morte[8]. В деревне умер человек. Молодой человек. Это можно определить по звуку колоколов. Если умирает старик, они печалятся. Звонят вот так: бом… бом… — консьерж попытался сымитировать траурный звон. — Но если умирает молодой, они печалятся дольше, и звон более тягучий. Колокола призывают людей проводить усопшего в последний путь… Вам не стоит так спешить.

Больше не боясь опоздать, Барбара двинулась к ресторану, любопытствуя узнать, что предлагается там на завтрак, и нашла, что представленные образцы угощения никак не соответствуют ее представлениям о диете или оздоровительном питании. На полках, рядом с графинами, доверху наполненными темным, красноватым соком сицилийских апельсинов, красовались запотевшие серебряные ведерки с шампанским «Мом». Поблизости, под навесом, который в соответствии с общей стилистикой отеля поддерживали мерцающие столбики, стоял передвижной столик с великолепными омлетами. Шеф-повар отеля, присутствовавший здесь же в полном поварском облачении, рекомендовал отведать вареных яиц, представлявших собой отнюдь не заурядную закуску: желтки были извлечены, а белковую оболочку клиентам предлагалось по их выбору наполнить начинкой из расставленных поблизости керамических мисочек — трюфелями, резаными перцами, очищенными томатами, морковью, горохом и тертым сыром.

У стены напротив, на скатертях цвета фуксии размещались подносы с тем же набором продуктов, какой был подан Барбаре в номер, дополненным, однако, плетеными корзинками свежих фруктов: персиков, абрикосов, киви, слив и клубники. Не устояв перед искушением отведать первый в этом сезоне персик, она положила один на тарелку и остановилась у входа в ресторан, между вазами с маргаритками.

— Buon giorno, signora, — приветствовал ее метрдотель и двинулся ей навстречу, — devo ricordami talovo delle signore amerikane… Alora[9] — Он проводил Барбару к тому же столику, что и вчера вечером, и она оказалась в той же компании.

Диди и Джуди были настолько поглощены разговором, что и не заметили, как она подошла.

— Положите его вот так, Джуди, — поясняла Диди, опуская абрикос в стеклянный бокал с кубиками льда. — И доставайте вот этим, — она показала набор серебряных ложечек. — И не оставляйте его там надолго, вы же не заморозить его собрались… — с последними словами Диди выловила овальный фрукт.

— Доброе утро, — промолвила Джуди, увидев рядом с собой Барбару. — Присоединяйтесь. — Барбаре показалось, что за этой фразой угадывалось некоторое облегчение.

Поскольку Барбара стала свидетельницей манипуляций Диди, оставшись при этом незамеченной, она с уверенным видом отправила свой персик в ледяную воду с помощью серебряной ложки, и извлекла обратно, слегка поболтав.

Диди наблюдала за ее действиями с одобрением.

— Простите, что мы не дождались вас, — промолвила она, — но у нас не было уверенности, что вы спуститесь к завтраку. Вчера вечером вы выглядели такой усталой. Пожалуйста, не спешите, мы подождем вас и вместе отправимся на занятия.

Занятия проводились каждый час, но, хотя курорт был полон, а работавшие здесь инструкторы по фитнесу имели отменную репутацию, посещали их не все отдыхающие. Многие европейцы предпочитали индивидуальные курортные программы — принимали грязевые ванны, пользовались услугами массажистов либо и вовсе ограничивались водными процедурами у ближайшего серного источника. Зато Джуди, Диди и Барбара решили заниматься по полной программе.

Водные упражнения, так же как разминочные и относящиеся к некоторым уровням аэробики выполнялись в специально оборудованных помещениях, входящих в комплекс отеля. Наружная стена бассейна была целиком стеклянной, и внутрь падал яркий солнечный свет. Оштукатуренные внутренние стены украшала роспись: гигантские зеленые листья и фантастические райские цветы. В результате у купающихся создавалось восхитительное ощущение того, что они плещутся под открытым небом в теплом озере, прямо от которого с трех сторон уступами поднимается дивный сад. Слева от бассейна, за стеклянной перегородкой находилась циркулярная джакузи, пользователи которой имели возможность любоваться не только тем же растительным орнаментом, но еще и мощным платаном с шероховатой бежевой корой.

Бассейн стал любимым местом для всех трех женщин: проделав упражнения на растяжку мышц и подвижность суставов и посетив класс аэробики для начинающих, они проводили там значительную часть дня. Ряд упражнений для укрепления различных групп мускулов рекомендовалось выполнять в теплой воде, особенно гребки ручными ластами, развивающие предплечья, и балансировку на подложенных под бедра мячах, что способствовало коррекции некоторых особенностей фигуры.

— Нет ничего лучше занятий в воде, — уверенно заявила Джуди. — Веса не ощущаешь, вместо отягощений используешь сопротивление воды и уж точно не получишь травму. Это лучший способ поддерживать форму.

— Зато от воды портится прическа, — посетовала Диди, пытаясь подсунуть мяч под бедро.

— Верно, но, по-моему, дело все равно стоит того, чтобы им заниматься. При всей немалой нагрузке мне только здесь и удается по-настоящему расслабиться.

Барбара приметила, что озабоченное выражение и вправду покидало лицо Джуди, лишь когда та плескалась в бассейне.

Несмотря на пример и советы Джуди, Барбара и Диди в работе с надувными снарядами особой сноровки не выказывали, и ко времени окончания занятий на бирюзовой поверхности воды во множестве плавали упущенные ими ярко-желтые мячи.

Диди предложила ланч в выходящем на озеро патио, к вечеру, как еще вчера приметила припозднившаяся на плавучем доке Барбара, становившемся коктейль-баром.

— Если вы не против, я, пожалуй, обойдусь вовсе без ланча, — ответила Джуди, поглядывая теперь уже на открытый бассейн.

— Это вы зря, — заметила Диди. — Кухня — это лучшее, что может предложить Италия.

— Но я обычно стараюсь пропускать ланч, — пояснила Джуди. — А по приезде сюда дала себе слово, что буду перекусывать разве что самую малость.

Трое молодых людей в ярких цветных плавках разлеглись на краю бассейна, сопровождая оживленный разговор размашистыми жестами. Еще двое мужчин один из них лысый — лениво растянулись в голубых шезлонгах. В бассейне, над поверхностью которого висела дымка тумана, не было никого, за исключением натужно плывшего на спине старого толстяка в трусах кремового цвета. Его круглый живот выступал над водой, как головка козьего сыра.

— Как тут спокойно, — сказала Барбара, — всего один человек. И вид прекрасный.

— Конечно, спокойно, ведь сейчас все заняты едой. С половины первого до двух. Ланч — время святое, — пояснила Диди и, глядя вслед Джуди, спускавшейся по плетеному веревочному трапу, соединявшему патио с плавучим доком, восхищенно добавила: — Ее от воды, как меня от еды, — за уши не оттащишь.

Подошедшему официанту Диди велела подать ланч на ближний к бассейну столик.

Джуди уже плыла размеренным кролем, когда все пятеро мужчин разом прыгнули в воду, как будто ее первые гребки послужили им сигналом к старту. Они легко догнали Джуди, и она оказалась плывущей в их окружении.

— Похоже, мужчины в чем угодно готовы видеть вызов на состязание, — заметила Барбара, припомнив отказ Пола взглянуть на присланный ей из Великобритании контракт.

— И при этом всегда приходят первыми, не так ли? — откликнулась Диди, яростно набрасываясь на салат. Барбаре показалось, что лицо ее в этот миг было не таким уж беспечным.

К четырем часам Джуди наконец наплавалась вдосталь. Вода, бурлившая в джакузи, манила к себе: Барбара направилась туда первой, а Джуди и Диди за ней. Объявление предостерегало, что вода в ванне горячая, и Джуди непроизвольно отступила на ступеньку, словно желая, чтобы ее тело приспособилось к изменению температуры.

— Ничего страшного, — сказала, заметив ее замешательство, Диди. — Давайте сюда, как я.

Подавая пример, она погрузилась в булькающую воду по шею, не прекращая говорить. — Нам всем непременно надо побывать в Милане. Я, например, никогда не уезжаю из Европы, не пополнив гардероб моих мальчиков. Они всегда радуются обновкам, ведь мужская одежда в Италии просто сказочная… Какое все-таки счастье иметь прекрасных, любящих сыновей. Таких, как мои.

Отсюда вид начинавшегося от самой воды леса поражал еще больше, чем вчера с дока. Каждое из деревьев выделялось с такой четкостью, что Барбаре казалось, будто она может дотянуться до него и погладить зеленую бархатистую листву.

— Диди уже много рассказала мне о своих мальчиках, — сказала Джуди Барбаре. — Они у нее просто необыкновенные.

— И боготворят Джорджа, — вставила Диди, причем голос ее неожиданно сделался скрипучим. — Мне сильно повезло. Впрочем, оглядываясь назад, я вижу, что мне всегда везло в жизни. А вот ты, Джуди… наверное трудно одной воспитывать сына?

Видимо, до появления Барбары за завтраком они беседовали о семье и детях. Не удивительно, что Джуди обрадовалась приходу Барбары. — Вы что же, и вправду совсем одна?

— Ну, — задумчиво ответила Джуди, — недавно я встретила человека…

— Ну вот, — подхватила Диди. — Стало быть, и вам повезло.

— Барбара, расскажите вы о своей семье, — попросила Джуди, переводя разговор на другую тему.

— У меня дочка.

— Как должно быть здорово иметь девочку, — подхватила Джуди. — Какая она?

Тем временем начинал сказываться эффект гидромассажа: пульсирующие струи теплой воды действовали успокаивающе, разгоняя усталость и снимая напряжение, так что Барбара, впервые со времени приезда в Итаро, ощутила возможность расслабиться. Общество соотечественниц, как и она, оказавшихся в одиночестве в чужой стране, располагало к доверительному разговору. Незатейливые вопросы могли показаться слишком прямолинейными, но тем проще на них отвечать. Тем паче, что пускаться в откровенность Барбара собиралась лишь до определенного предела: кое-что в своей жизни ей не хотелось объяснять никому, даже самой себе. Она и сюда-то приехала затем, чтобы хоть на время от этого отстраниться.

— Она очень милая и увлекающаяся.

— А чем она увлекается?

— Верховой ездой. И учебой тоже, это само собой, но в первую очередь — верховой ездой.

«И зачем только я приплела эту верховую езду?» — Тут же укорила себя Барбара. Дженни не садилась в седло уже больше года, но осеннее происшествие до сих пор не шло у нее из головы.

— Да хватит об этом, — вмешалась Диди. — Отправляясь на отдых, надо оставлять домашние дела дома. Неужто мы уехали так далеко только для того, чтобы толковать о детях?

— Порой это совсем не просто, — одними губами, так что Барбара осталась в сомнении, действительно ли что-то слышала, произнесла Джуди.

По центру озера пронеслось, оставляя за собой разбегающиеся волны, направлявшееся в Комо судно на подводных крыльях.

— Где вы так здорово научились плавать? — спросила у Джуди Диди.

— Я купаюсь всегда, когда выпадает возможность, — отвечала та. — Использую любой случай, чтобы поплавать.

— Но, надо думать, не зимой? — промолвила Барбара.

— Почему? И зимой тоже. Это помогает снять напряжение.

— Да, вы что-то такое говорили. Но почему вам требуется снимать напряжение? — полюбопытствовала Диди. — У вас ведь кажется все в порядке: интересная работа, замечательный сын, любимый мужчина…

Воцарилась тишина, несколько мгновений нарушавшаяся лишь бульканием горячей воды.

— А знаете, за все годы совместной жизни я ни разу не разлучалась с Джорджем, — нарушила молчание Диди. — Но ведь всегда что-то происходит впервые. Исключение лишь подтверждает правило, верно?

В этих словах Барбара неожиданно уловила намек на отчаяние.

— Мне просто нужно было уехать. Джордж, конечно же, очень хотел поехать со мной, но все эти дела в министерстве. — Фраза оборвалась, повиснув в воздухе.

— А долго вы намерены пробыть в «Итаро»? — спросила у Диди Джуди.

— Не знаю… Смотря по обстоятельствам.

Барбаре показалось, что в устах столь уверенной во всем женщины подобный ответ звучит по меньшей мере странно.

Но должны же у вас быть какие-то планы, — настаивала Джуди.

— Ничего определенного. Смотря, как все сложится.

Барбара, уважавшая право людей на молчание, предпочла не задавать Диди лишних вопросов.

После джакузи Диди решила сделать маску на лицо, похвалив здешнюю косметику из трав, Джуди высказала намерение снова поплавать, на сей раз в уединении крытого бассейна, а Барбара вознамерилась прогуляться в деревню, которую приглядела с балкона.

Едва она вышла на дорогу за пределами территории курорта, как оживленное движение заставило ее сойти на шедшую вдоль обочины узкую тропку, которая, впрочем, оборвалась у автостоянки, откуда, сразу за поворотом, начиналась не разделенная на тротуар и мостовую улица с односторонним движением — единственная торговая улица деревни. По обе ее стороны выстроились магазины. Барбара ускорила шаг: ей приходилось остерегаться транспорта, но это не мешало любоваться на ходу уютными, вымощенными булыжником двориками и окнами расположенных над витринами лавок жилых помещений — в оконных ящиках в изобилии росли живые цветы. Улица представляла собой отрезок автомагистрали Виа Регина, по которой, заставляя пешеходов жаться к стенам, проносились, подпрыгивая на булыжном мощении, автомобили.

Начиная от Банко Лариано, дорога делалась шире и явно шла под уклон. В направлении к озеру Барбара продолжила путь и спустя несколько минут оказалась на заполненной народом центральной площади.

Средоточием всего, что подчеркивалось выложенными на земле концентрическими кругами красного камня, служил большой фонтан с бассейном и ангелочком посередине. На него выходили все балконы местной трехзвездной гостиницы, вокруг него были расставлены столики пиццерий и летних кафе. Усаженный деревьями бульвар вел от площади к причалу, замеченному Барбарой накануне.

Двухярусный фонтан бесспорно представлял собой местную достопримечательность. Венчавший его ангелочек отнюдь не казался бесплотным и непорочным, прежде всего благодаря весьма легкомысленной позе и способу, каковым он изливал воду в чашу фонтана. Широкий парапет бассейна, судя по всему, являлся любимым местом встреч местных жителей. Барбара протиснулась туда и присела на краешек.

Рослый мужчина, обняв за плечи присевшего рядом с ним на корточки мальчишку, учил его обращаться с запущенной в бассейн игрушечной лодкой с мотором и дистанционным управлением, и всякий раз, когда сыну удавалось благополучно провести судно к другой стороне чаши, лицо отца светилось гордостью. Впрочем, он не сердился и когда лодка, в очередной раз стукнувшись о бетонный край чаши, переворачивалась вверх дном.

Толстощекий крепыш раз за разом забрасывал в воду пластмассовую машинку и тут же поднимал истошный крик, требовательно указывая пальцем на то место, где она исчезала. Как ни сердилась мать, ей приходилось разуваться, залезать в чашу и вылавливать любимую игрушку своего чада. Лишь после доброй дюжины повторений подобной сцены мамаша подхватила верещавшего отпрыска под живот, чмокнула в макушку и унесла с площади.

Суденышки, которые Барбара приметила со своего балкона, стояли в заливе, куда вел спуск от площади. Посидев у фонтана, Барбара обогнула его и вышла к узкой, местами прогнившей и провалившейся дощатой пристани, у которой теснились рыбачьи плоскодонки, ялики, шлюпки, резиновые лодки и тому подобные плавательные средства, старые и по большей части нуждавшиеся в ремонте. Между валявшимися на берегу дырявыми корпусами вперевалку бродили тощие пестрые утки. Барбара увидела, как сухопарый старик с седой клочковатой бородой достал из кармана брюк плотно завязанный у горлышка коричневый бумажный пакет, развязал его и поделился содержимым со стоящим рядом юнцом. И тот, и другой принялись разбрасывать сухие крошки, забавляясь видом склевывавших их птиц.

Полюбовавшись вместе с ними на утиную возню, Барбара, ступая по хрустящей гальке, проследовала под двойным рядом лип к самому концу мыса и присела там на жесткую скамейку. С этой, глубоко вдававшейся в воду полоски земли она бросила взгляд на отрезок побережья Комо, лежавший у подножия Альп. Горы громоздились одна над другой, постепенно сливаясь с облаками. Видневшиеся вдали дома теснились между двумя огромными кручами-близнецами. Отсюда, с мыса Равенна, и другие окружавшие озеро города казались еще более живописными и привлекательными. Вода с плеском ударялась о волнолом перед ней и откатывалась назад, снова и снова повторяя это убаюкивающее движение. Барбара чувствовала, что постоянство этого звука, так же как и ритм протекающей вокруг жизни, оказывают на нее целебное воздействие.

Зазвонили колокола. Насчитав семь ударов, Барбара встала и направилась назад, к площади с фонтаном. Пришло время возвращаться в отель к ужину. Неожиданно она поняла, что, как и все окружающие, стала сверять свои действия с церковными колоколами.

Едва настал час ужина, как Барбара, Джуди и Диди явились в ресторан. Метрдотель счел их совместный приход свидетельством успеха его вчерашней дипломатии, и, с преувеличенной радостью воскликнув: «Le nostre tre belle signore americane![10]», проводил их к уже ставшему для них постоянным столику. Вернувшись с меню, он предложил попробовать на выбор несколько блюд вечера и не ушел, а остался рядом, терпеливо ожидая заказа, — они пришли в ресторан первыми, и за остальными столиками гостей еще не было. Дабы не создать у посетительниц впечатление, будто их торопят, метрдотель смотрел не на них, а на видневшееся за стеклянной стеной озеро.

— Странно, — расслышала Барбара его слова, сказанные будто бы себе под нос. — Обычно в это время не так ясно и солнечно. Больше тумана. Сегодня сентябрьская погода.

Хотя церемонностью и элегантностью ужин не уступал вчерашнему, Барбара нашла его более непринужденным. Женщины уже успели сблизиться, и ей нравилось проводить с ними время. Они не разлучались почти целый день и, как полагала Барбара, каждая раскрылась перед остальными в той мере, в какой находила это возможным. Хотя что-то из сказанного могло попросту оказаться вымыслом, а их представление друг о друге поверхностным или ошибочным, они все в достаточной степени понимали одна другую. Каждая стремилась создать о себе определенное впечатление, не ложное, а просто неполное: все они воздвигали барьеры, не допуская других к тому, что считали сокровенным. Интуитивно каждая из них приняла такого рода ограничения как условие общения с остальными, а в результате сегодняшний разговор протекал куда более непритязательно и легко. Три женщины, словно заключив негласное соглашение, старались не вторгаться в деликатные сферы.

Барбара не ощущала хода времени, пока на утесах Равенны, над садами отеля не зажглись фонари. Потом, когда налетевший ветер принялся трепать листву ближних деревьев, она обратила внимание на подсвеченную снизу крону одного из вечнозеленых гигантов. Переплетенные паутиной ветви и сучья клонились вниз, словно им было невмоготу выдерживать тяжесть сочной темной листвы.

После ужина Барбара вернулась к себе не через отель, а по дорожке снаружи, ежась на прохладном ветру и слушая ритмичный плеск дробящихся о бетонный мол волн. К тому времени, когда она добралась до номера, ей хотелось поскорее лечь и заснуть.

Глава 27

После полуночи начался шторм. Диди разбудил раскат грома, скоро поблизости громыхнуло снова. Потом грохот раздался прямо над головой, а ударившая за окном молния озарила окрестности, так что на миг стало светло, как днем. Озеро бушевало, на берег с шумом обрушивались тяжелые волны.

Укрывшись одеялом, Диди ждала, когда бушующая гроза сменится мягким дождичком, но вместо того хлынул яростный ливень. С навеса на бетонный балкон низвергался настоящий водопад, а молнии сверкали так, что казалось, будто Диди притягивает электрические разряды.

Стеклянная балконная дверь под напором ветра распахнулась внутрь с такой силой, что край деревянной рамы ударился о стену. Горизонтальные планки наружных жалюзи стучали одна о другую, сквозь щели между ними струилась вода.

Диди встала с постели, закрыла, навалившись всем телом балконные двери, заперла их, закрепив аншпугом, который, как выяснилось, болтался не вставленный на место, и для верности подперла крепким с виду стулом в стиле времен регентства.

Снова забившись в постель, Диди почувствовала, что дрожит. И, похоже, не только от холода — гроза словно навеяла невеселые мысли. Что будет дальше с ее семьей? С мальчиками? Прочел ли Джордж ее письмо? Любил ли он ее вообще, хоть когда-нибудь? Лучше об этом даже и не задумываться!

Конечно, выпади ей случай начать жизнь сначала, она, наверное, не стала бы выходить за Джорджа. Если все в ее жизни пошло наперекосяк, так это из-за него. Правда, одним достижением — тем, что сумела хорошо воспитать сыновей — она может гордиться. Майкл и Адам — чудесные мальчики. А Джордж никогда не обращал на них внимания. Ему было наплевать на их огорчения. Как ей защитить их? Подумать только, ведь в такой же непогожий день чуть не случилось несчастье с Адамом.

И вообще, кончится когда-нибудь этот дождь!? Диди терпеть не могла ненастье, но по правде сказать — во всяком случае она убеждала себя в этом, кутаясь в одеяло, — сейчас у нее нет никаких оснований так расстраиваться. Все, способное доставить ей неприятности, осталось в тысячах миль отсюда. Но почему же ее не отпускает тревога?

«Хорошо еще, что эта буря не разразилась днем», — думала Барбара, лежа в постели и прислушиваясь к приближавшимся и звучавшим все интенсивнее раскатам грома. Яростный дождь неистово хлестал по планкам наружных жалюзи. С балкона донесся треск разрываемой материи: должно быть, ветер сорвал установленный ею утром навес. К этому звуку добавился еще и какой-то скрежет.

Барбаре казалось, что она в жизни не видела такой сильной грозы. Возможно, впечатление усиливалось акустическим эффектом, тем, что все звуки эхом отражались от окружавших озеро гор. Возможно, тому способствовало коварство грома, то притворявшегося стихшим, то обрушивавшего на нее новую волну грохота. А может быть, причина сводилась к тому, что она все еще чувствовала себя неуверенно в далекой стране, где не только язык и культура, но даже дождь представлялись ей чужими. И это уже не отвлекало ее, а порождало беспокойство.

Как там Дженни, скучает ли по маме? Огромное расстояние, океанские просторы — усиливает ли все это чувство одиночества? А ведь их разделяет еще и шестичасовая разница во времени: когда дома день — здесь ночь, и дочери, учитывая расписание ее занятий, не так-то легко с ней связаться. Сейчас Барбара жалела, что не позвонила Дженни перед тем, как легла спать, ведь девочка наверняка была дома. Она рассталась с дочерью всего два дня назад, но забыла предупредить, что теперь не сможет звонить ей так часто, как во время предыдущих отлучек. Хотелось надеяться, что Дженни не почувствует себя покинутой. Или, хуже того, не вообразит, будто маме больше нет до нее дела. После того злосчастного происшествия Дженни стала непредсказуемой и слишком чувствительной.

Снова прогремел гром. Дождь снаружи барабанил с такой силой, что это напомнило Барбаре топот копыт мчащихся по равнине лошадей. Ритм дождя навеял сон, но сон беспокойный: взмыленный гнедой скакун, вытянув вперед шею, во весь опор мчался по зеленому, со вспышками желтых цветов, лугу. Потом дождь стал стихать и удаляться, а вместе с ним растворился вдали и конь, которого Барбара так отчаянно пыталась догнать. Конь, уносивший прочь девочку с каштановыми волосами.

Барбара забылась в беспокойном сне.

Поутру к ней вернулся оптимистичный настрой. Непогода больше не буйствовала, и снаружи сквозь планки просачивался намек на свет. Барбара порывисто вскочила с постели: после беспокойной ночи ей хотелось поскорее увидеть дневной свет и так тронувший ее вчера своей красотой пейзаж.

Однако сегодня воздух был тяжелым и неподвижным, а вид с балкона открывался довольно унылый. Обрамлявшие озеро утесы были скрыты облаками, серая пелена тумана, сползая с гор, окутывала лес и дома. С большим трудом ей удалось разглядеть противоположный берег; разорвать плотную завесу удавалось лишь проблескам маяка. Завтракать на балконе не имело смысла: она решила спуститься и присоединиться к остальным.

— Привет.

— Ну и ночка.

Джуди и Диди приветствовали ее почти одновременно, как только Барбара села на остававшийся свободным стул, тот самый, который занимала в прошлый вечер. На столик она поставила поднос с выбранными в буфете лакомствами.

— Надеюсь, в отличие от меня, вам удалось толком поспать, — произнесла Диди, перекрывая гул наполнявших зал голосов и, видимо, продолжая уже начатый разговор. — А я так просто глаз не сомкнула.

Она налила себе чаю из серебряного чайника. Рельефная гравировка изображала перья, а носик походил на жадно разинутый клюв нетерпеливого птенца.

Все столики поблизости были заняты. Посетители выглядели оживленно и завтракали с отменным аппетитом. Немецкая туристка пила обезжиренный йогурт, в то время как ее муж, развернув «Ди Вельт», зачитывал супруге вслух избранные выдержки. Плотная, с внушающим почтение серебром в волосах, матрона из Милана, сидя в окружении представителей нескольких поколений своей семьи, что-то вещала, медленно и важно выговаривая каждое слово. Она откровенно радовалась возможности чувствовать себя значительной персоной, в частности тому, что родичам, сидевшим подальше, приходилось вытягивать вперед шеи, ловя каждое слово. Официанты, обмениваясь добродушными шутками, сновали меж столиков, бойко обслуживая гостей.

Вы только взгляните, что натворила буря, — сказала Джуди, указывая на находившийся позади нее сад, к которому Барбара сидела лицом.

Ночью ветер не только срывал с деревьев листву, но и обламывал целые ветки: сейчас садовники расчищали дорожки, вывозя бурелом на тачках.

— Похоже, сегодня погода будет не лучше, — заметила Диди.

Барбара подняла взгляд на утесы, где угнездились стилизованные под средние века постройки. Огонь на башне маяка сейчас не горел, и симметричные отверстия по обе стороны карниза зияли, как пустые глазницы.

— Похоже, из-за грозы у многих разыгрался аппетит, — промолвила Джуди. — Во всяком случае к завтраку народу собралось немало.

— Пойду, возьму еще йогурта, — отреагировала Диди. — Кому что-нибудь принести, раз уж я все равно встала?

— Спасибо, мне ничего не надо, — ответила Джуди.

— Я и с этим-то не знаю как справиться, — сказала Барбара.

— Prego, fax per signore americane[11].

Джуди обернулась к коридорному. Тот снял конверт с надписью «столик № 6» с серебряного служебного подноса и положил на середину круглого столика, под вазочку с желтыми цветами.

— Кто-нибудь из вас ждет факс? — спросила Джуди.

— Во всяком случае, не я, — откликнулась Диди.

Барбара отрицательно покачала головой.

— Наверное, это из моего офиса… — Джуди потянулась к конверту.

— Ну, я через минутку вернусь, — бросила Диди, отходя к буфетной стойке.

— Ну и факс, — сказала Джуди Барбаре, достав из конверта и развернув лист бумаги. Не удивительно, что они не поняли, кому он адресован: почти все буквы расплылись.

— Может, это из-за грозы, — предположила Барбара.

— Едва ли. Многие факсы, касавшиеся той сделки, которую я только что заключила в Лондоне, приходили в таком же виде… Ну, если вы позволите… — она пробежала глазами текст, и, на глазах у Барбары, лицо ее мертвенно побледнело, зрачки расширились. Одной рукой она схватилась за голову, другая, сжимавшая листок, мелко дрожала.

01:01 3 ч. О5 мин. 30. 04))х. Р гj)))).

Полицейское управление ((((=_)).

Уважаемая миссис ((*==»((

Полицейское управление просит связаться с его представителем в связи с трагической гибелью вашего ребенка, последовавшей в результате падения с высоты в состоянии наркотического опьянения. Эмоциональное состояние субъекта в настоящее время выясняется.

Пожалуйста, свяжитесь незамедлительно.

Z@$####.

Детектив Фицпатрик 7180 Отдел

расследования событий со смертельным исходом.

Несколько строчек — с именем адресата, названием города и адресом полицейского управления — отпечатались так неразборчиво, что прочитать их не было ни малейшей возможности. «Но несмотря ни на что, факс все же нашел ее, — думала Джуди, — нашел за тысячи миль от того места, где ей следовало бы находиться. За тысячи миль от Вашингтона, от Шейна. А ведь в такое критическое время просто не могло существовать дела, ради которого можно было оставить сына. Даже эта лондонская сделка того не стоила. И уж в любом случае я не должна была уступать настояниям мистера Льюиса и лететь на отдых в Италию».

Конечно, ей было легче верить в то, что Шейн вовсе не находится на грани эмоционального срыва. Побаивается предстоящего суда, только и всего. Но ведь в действительности — нечего тут заниматься самообманом — она прекрасно знала, что мальчик в отчаянии. Да и как может быть иначе, когда тебе семнадцать лет, когда ты ожидаешь суда по обвинению в ограблении и вдобавок, что бы там ни твердили мать и адвокат, боишься, что в последний момент полиция навесит на тебя еще и худшее преступление — незаконное хранение наркотиков. Бедный Шейн, ведь когда она сообщила о своем намерении в следующий вечер лететь в Лондон, он и думать-то не мог ни о чем, кроме предстоящего суда и его возможных последствиях. В памяти Джуди отчетливо прозвучали его слова.

— Ну, конечно, тебя силком гонят в этот Лондон! Так я тебе и поверил! Ты просто хочешь туда поехать, вот и все. Хочешь убраться подальше — и от меня, и от этого чертова процесса!

Она принялась заверять его, что вернется через неделю, будет дома за три недели до судебного заседания, но он не верил.

— Ты только прикидываешься честной, а сама всю дорогу меня обманываешь. Нет бы признаться, что тебе хочется смыться от этого дерьма куда подальше! Вряд ли твоя карьера выиграет от того, что твоего сына привлекают за грабеж и хранение наркотиков. Разве не так? Сказала бы лучше прямо, что я тебе мешаю!

И она даже не попыталась урезонить Шейна; просто убедила себя, будто все эти обидные слова сказаны им сгоряча, а на самом деле он так не думает. Да и времени на уговоры все равно не было: ее самолет улетал в шесть часов.

Ну а потом она поступила в точности так, как и предвидел Шейн: дело сделала, а домой не вернулась. Она могла оказаться рядом с сыном еще семьдесят два часа назад, но ничего подобного не произошло. А почему? Да потому, что ей, видите ли, показалось, что для успешного решения проблемы Шейна не помешает поднабраться сил. Чувствовала себя измотанной, и стоило мистеру Льюису предложить ей бесплатный отдых, первый настоящий отпуск за многие годы, как она тут же согласилась.

В результате Шейн не мог не подумать, что сбылись худшие его предположения. Должно быть, он вбил себе в голову, будто мать бросила его, как бросил в свое время отец. Причем бросила именно тогда, когда он отчаянно нуждался в поддержке. Снова и снова, как наяву, слышала Джуди горькие слова, сказанные сыном перед самым ее отъездом в аэропорт: — Сказала бы лучше прямо, что я тебе мешаю.

И ведь все тревожные признаки — и дрожь в голосе, и взгляд раненого звереныша, и подступавшие к глазам слезы, которые он пытался скрыть за вызывающим поведением, — были совершенно очевидны. Но она не обратила внимания на его боль, не расслышала скрытую за грубыми словами муку.

Ей казалось, будто все эти годы она приносила жертвы, но это было заблуждением. Шейну приходилось отказываться от большего. Сначала понять, что происходит с сыном ей не позволяла изнуряющая борьба с бедностью, но и потом, когда острота денежных проблем притупилась, она отдавала предпочтение не сыну, а работе. И совершенно не понимала, как страдает Шейн. О, если бы ей удалось понять это раньше. Шейн, милый, несчастный Шейн… Ее родной Шейн… Ее…

— Джуди, что случилось? — тихонько спросила Барбара, от которой не укрылась произошедшая с собеседницей перемена. Джуди не отвечала, по-прежнему крепко сжимая в руке письмо.

— Джуди, можно мне взглянуть на факс?

Не дождавшись ответа, Барбара осторожно взяла из онемевшей руки листок и принялась читать.

Факс оказался извещением из полиции, да еще из отдела расследований случаев со смертельным исходом. «Трагическая гибель ребенка… — падение с высоты… состояние наркотического опьянения… эмоциональное состояние выясняется» — перечитала она несколько раз. Имя адресата и адрес отправителя были смазаны.

Барбара впилась взглядом в расплывающиеся закорючки, но тщетно: даже название города, из которого пришло сообщение, ей разобрать не удалось. Речь могла идти о любом ребенке, а стало быть, и о Дженни! При одной этой мысли желудок Барбары скрутило узлом, и она почувствовала, как у нее немеют ноги.

Все окружающее — и звуки и образы — перестало для нее существовать, словно она переместилась в иное пространство и иное время. Единственной реальностью стал листок бумаги в ее руке.

«…Трагическая гибель… падение… наркотическое опьянение», — страшные слова возвращались к ней снова и снова, заставляя по-иному взглянуть на приснившийся ночью тревожный сон о юной наезднице, уносимой в никуда, наезднице с неразличимыми чертами.

Падение? Однако Дженни всегда боялась высоты, и трудно представить, что могло бы заставить ее забраться на верхотуру… Эмоциональное состояние выясняется… Да, в последнее время Дженни и впрямь стала необычайно задумчивой. Можно сказать, ушла в себя: бывало, что дни напролет проводила в одиночестве, за закрытой дверью.

Но, с другой стороны, в подобном поведении нет ничего особенного. В ее возрасте многие девочки ведут себя точно так же, но со временем это проходит.

Но вот наркотики — этого исключить нельзя. Нынче наркотики повсюду, говорят, их пробуют даже дети из вполне благополучных семей. Вдруг Дженни запиралась в своей комнате именно по этой причине? Никогда раньше Барбара не задумывалась ни о чем подобном; мысль о наркотиках попросту не приходила ей в голову.

Конечно, прошлой ночью что-то было не так. Она чувствовала, Дженни нуждалась в ней. Не следовало ей уезжать так далеко от дочери. Гроза, так перекликавшаяся с ее мыслями… и этот сон. Ей было ниспослано предупреждение, а она не вняла. Не придала этому значения. Ну что бы ей взять да позвонить домой? На факсе было обозначено время — три часа пять минут, значит трагедия скорее всего произошла около полуночи. А гроза — гроза разыгралась около четырех по здешнему времени. В Нью-Йорке тогда было десять вечера, и беды еще не случилось. Дочь наверняка находилась дома. И почему она не позвонила? Поговорила бы с Дженни, почувствовала, что та расстроена, и наверняка сумела бы ей помочь. Прояви она такт и терпение, Дженни непременно рассказала бы, что у нее не так. У нее была возможность спасти свою дочь! Почувствовать по голосу: с ней что-то неладно. Ведь когда Дженни была маленькой, это удавалось без труда. Они были близки, как две части неразрывного единого целого. И вот прошлой ночью Дженни нуждалась в ней, а она даже не удосужилась набрать номер.

И такое бессердечие она проявила по отношению к дочери, которую любила больше всего на свете! Предпочла думать, что у Дженни все в порядке! Что с любой проблемой девочка в первую очередь побежит к маме! Внушила себе, будто между ними сохраняются особые отношения. Не желая замечать ничего другого.

А ведь Дженни и правда обращалась к ней. Тогда, на каникулах в Санубел, где они отдыхали без Пола, девочка ясно дала понять, что обеспокоена ухудшением отношений между родителями и во всех семейных неурядицах винит себя. Конечно, тогда она попыталась утешить, успокоить дочку, но не слишком-то в этом преуспела. Не зря ведь Дженни говорила, что ей хочется исчезнуть, чтобы только у мамы с папой все наладилось.

Сердце Барбары сжалось, дыхание ее стало прерывистым.

Беда стряслась около полуночи. Приблизительно в это время. Но… где же тогда был Пол? За все время пребывания на курорте Барбара вспомнила о нем впервые, но даже сейчас ей вовсе не хотелось бы увидеть его, разделить с ним свое горе. Она не желала ни утешать его, ни выслушивать от него слов утешения, и не испытывала к нему ни малейшей жалости. Должно быть, он стал для нее чужим еще тогда, когда впервые поднял на нее руку. Этот человек ничего для нее не значил. В их совместной жизни не было смысла.

Ничто, кроме Дженни, их не связывало: наверное, она знала это уже давно, но не хотела сознаваться даже себе. А ее нежелание развода объяснялось не только заботой о дочери, но и боязнью разрушить собственный привычный уклад жизни. Чтобы уйти от мужа, ей недоставало мужества. Но теперь все по-другому.

Если у нее хватит сил пережить случившееся, она сумеет преодолеть все, и не станет больше притворяться ради сохранения брака. Если Дженни каким-то чудом выживет, она посвятит свою жизнь тому, чтобы обеспечить новую, счастливую жизнь для них обеих. Но зачем тешить себя несбыточными надеждами? В факсе говорится о трагической гибели. Ясно и недвусмысленно. Ей необходимо лететь домой. Нужно велеть консьержу заказать билет на первый же рейс в Нью-Йорк. Она должна… — Вы чем-то расстроены? Что-то случилось? — Барбара непроизвольно протянула листок Диди.

Удивляясь тому, что в этой бумажке могло так расстроить разом обеих ее знакомых, Диди пробежала глазами текст.

«Падение с высоты в состоянии наркотического опьянения…» — Да, не удивительно, что они выглядят ошеломленными. Но откуда пришло сообщение? Обратный адрес не прочитать, буквы смазаны… А вдруг… — она похолодела от ужаса — вдруг несчастье случилось с Майклом или Адамом?

Впившись глазами в листок, она перечитала факс, пытаясь осмыслить его значение «Эмоциональное состояние выясняется»… Это едва ли может относиться к Майклу: у него не было эмоциональных проблем, за исключением последствий той давней истории, злосчастной лыжной прогулки. Тогда на нервной почве у мальчика началась чесотка: неделями он докрасна расчесывал тело, а стонать во сне не прекращал несколько месяцев. Этот студент, которого она сама привела в их дом, наверняка приставал к Майклу. А может быть, и к Адаму. Но с того случая прошли годы, а других причин для сильного расстройства у Майкла вроде бы не было. Он всегда был веселым, покладистым и неунывающим ребенком. Нет, с ним такого случиться не могло. Но что касается его старшего брата… С Адамом дело обстоит иначе.

Желудок ее скрутило узлом, руки и ноги онемели. Волной нахлынули пугающие воспоминания… Адама всегда отличала тяга к пыльным чердачным закоулкам: его неудержимо тянуло туда, хотя в распоряжении мальчика имелась собственная, обставленная и украшенная специально для него комната. Именно на чердаке, за корзинами и коробками, прятался он в тот день, когда вообразил, будто не понимавшая по-английски Мария не желает с ним разговаривать. Да и потом чердак становился его убежищем при любом огорчении. А оттуда имелся выход на крышу. Она словно воочию увидела Адама на скользкой кровле, вцепившегося в черепицу. Возможно, он уже тогда собирался броситься вниз, и этому помешало лишь ее возвращение. Конечно, тогда она убедила себя в том, что этой выходкой мальчик просто хотел привлечь к себе внимание и заставить отца приехать домой. Ей казалось, что за этим стоит лишь сиюминутная мальчишеская обида. Но вдруг там имело место и нечто большее? Листок бумаги выпал из ее онемевших пальцев. Диди отрешенно проследила за тем, как он упал на стол, и продолжала стоять, не отводя взгляда от скатерти, словно на ней мог быть написан невидимый ответ.

Мог ли он и вправду замышлять самоубийство? Во время поездки на Палм-Бич она не расспрашивала его ни о чем подобном, хотела, чтобы тот страшный день поскорее забылся. Да и как бы ни был Адам расстроен, до такого он бы не дошел. Не мог ее мальчик покончить с собой; такое и предполагать-то нелепо. Да и не было для этого никаких причин. Она была так привязана к нему и с самого рождения почти никогда с ним не расставалась. И хотя держала прислугу, проводила дома почти все время. Правда, как раз в тот день, когда из-за отказа Джорджа поехать с ними на каникулы ей пришлось отлучиться, чтобы подготовиться к отъезду, Адам и вылез на крышу. Непроизвольно, синхронно с ее мыслями, правая кисть Диди сжималась в кулак и разжималась.

«Падение с высоты». Так сказано в факсе. Несчастный случай. Вот что это было — несчастный случай. Факс послали в три часа пять минут, стало быть, беда стряслась поздно вечером, после одиннадцати. Усилием воли Диди заставила себя сосредоточиться, задавшись вопросом, как мог провести Адам пятницу. Наверное, встречался с приятелями. Как раз в прошлую среду, в Палм-Бич, он вроде бы сказал, что его друзья частенько устраивают вечеринки, предпочитая то время, когда родителей нет дома. Никто не стоит над душой, делай, что хочешь. Она не услышала в его словах ничего, кроме бравады, но сейчас казалось, что это могло объяснить случившееся. И по времени все совпадает — как раз для вечеринки. Положим, он пригласил ребят и отвел их наверх, показать чердак. Кто-то увидел люк на крышу, спросил, можно ли им воспользоваться, и Адам приставил лестницу и вылез наружу. Просто, чтобы покрасоваться перед товарищами; он ведь множество раз проделывал это безо всякого вреда. Выбрался на крышу и случайно сорвался… Не намеренно, а именно случайно. Но какие странные совпадения: в ночь, когда родился Адам, бушевала буря. Мартовской ночью, перед тем как он вылез на крышу, разразился снежный буран. И вот вчера эта ночная гроза! Получалось, будто угрожавшей ее старшему сыну опасности непременно сопутствовало ненастье.

Но минуточку, если все произошло в пятницу после одиннадцати, то где, спрашивается, был Джордж? Он обещал, что по возвращении из Нигерии будет приезжать домой каждую пятницу не позже восьми. Как раз вчера и была первая пятница после его поездки. Правда, Джорджу не привыкать обманывать: он всегда мог пообещать что угодно и ничего не выполнить. И всегда умел найти этому оправдание.

Она воспитала мальчиков одна, без помощи Джорджа. Он не дал ничего ни ей, ни собственным детям. На этого честолюбца нельзя было положиться ни в чем, ибо все его помыслы сводились к успешной карьере. Все прочее отступало на второй план — даже семья. Джордж никогда не думал о близких. Даже в тот день, когда родился его первенец, он оставил их обоих в больнице и улетел в Оттаву, прежде чем она отошла после анестезии. Да и к рождению Майкла прилететь не удосужился. Вполне возможно, что и вчера Джордж сумел найти отговорку, чтобы не возвращаться в Торонто. А ведь на Палм-Бич, в последние дни каникул, Адам только и говорил, что о скорой встрече с отцом. Неужели он снова обманул ожидания сына, и тот опять полез на крышу, надеясь таким способом заставить отца вернуться?

Только ее на сей раз рядом не оказалось, и спасти мальчика было некому. Он упал с крыши. Несчастный случай. Нелепая, бессмысленная гибель. Да, пожалуй, никакой вечеринки не было. Не стал бы Адам устраивать вечеринку в ее отсутствие. Должно быть, его опять погнало наверх отчаяние.

Взор Диди затуманился, но она изо всех сил пыталась сдержать слезы, не желая, чтобы их видели другие.

А каково сейчас Майклу? Сказали ли ему, что случилось? Адам так любил младшего братишку, всегда защищал его. А Майкл Адама просто боготворил. Бедняжка, как он, должно быть, переживает. А для нее сейчас главное — оградить уцелевшего сына от новых огорчений. Нельзя допустить, чтобы, лишившись брата, мальчик потерял еще и отца, пусть и не слишком заботливого. Сейчас Майклу необходима семья. Возможность на что-то опереться. Стабильность. Хотя бы иллюзия постоянства. Именно сейчас он отчаянно нуждается в этом.

А она обязана в первую очередь подумать о Майкле. Нельзя добавлять к потере сына еще и потерю семьи. Сейчас не время помышлять о разводе.

Диди подняла упавший на стол листок и перечитала факс еще раз, более сосредоточенно и вдумчиво.

Что это она себе вообразила? И как ее вообще могло прийти в голову что-то подобное? — подумала Диди с удивлением. — Тут же ясно написано, что пострадавший, кем бы он ни был, находился «в состоянии наркотического опьянения». Но она жила с Адамом в одном доме, провожала его в школу, встречала после занятий. Он оставался у нее на виду с утра до вечера. Не может быть, чтобы он употреблял наркотики, и она этого не заметила. Даже ничего не заподозрила. Нет, это не мог быть Адам. Адам в жизни не прикасался к этому зелью, и говорил, что наркоманами становятся одни неудачники.

Этот факс не имеет никакого отношения к ее сыну, а стало быть, и к ней. Напрасно она так перепугалась. Желудок отпустило, к похолодевшим рукам стало возвращаться тепло. Оторвав, наконец, взгляд от факса, она посмотрела на соседок по столику. Джуди нервно потирала губы указательным пальцем. Лицо Барбары было мертвенно бледным. Ну, конечно, ведь дети есть у обеих, а значит, страшное сообщение может предназначаться любой из них. Она пододвинула стул к столику.

Нужно ли ей что-то сказать, проявить сочувствие? Или лучше подождать, пока выяснится, с чьим же ребенком произошло несчастье? Да и чем можно утешить несчастную мать, как облегчить ее страдания?

И все-таки, какого бы мнения ни была она о своем муже, он бы не допустил, чтобы ей посылали такие ужасные сообщения. Случись что, так непременно позвонил бы сам.

Сложив листок пополам, Диди бросила его на самую середину столика. Он лежал там, рядом с вазой с цветами, и ни одна из женщин не решалась больше к нему прикоснуться.

Монотонно, пугающе загудели колокола. И тут у входа в ресторан появился консьерж. Он направлялся к ним, и его торопливое приближение заслонило все остальное.

— Синьора, — произнес запыхавшийся служитель, — вас просят к телефону. Срочный звонок. Позвольте показать вам дорогу, миссис Тэлбот.

Утренняя тишина создавала иллюзию того, что деревенские колокола звонят совсем близко. Бом… Бом… Бом… Бом… — разносился окрест их размеренный и печальный гул. Погребальный звон, — вспомнила Барбара вчерашние слова консьержа: — Когда умирает молодой человек, колокола печалятся долго.

И она знала, что этим утром им предстоит звонить без конца.

~~~

Я всегда чувствовала, что несмотря на упоительные часы, проводимые в одиночестве за письменным столом, автор никогда по-настоящему не бывает один.

Я выражаю признательность вам, Джон и Брайан, за понимание, вам, Лили, Линда и Кэй, за поддержку, и тебе, Макс, за твое терпение.

Нэнси-Гэй Ротстейн

Примечания

1

Португальское национальное блюдо из рыбы. (Примеч. переводчика).

2

Прошу. Для вас, мадемуазель (фр.).

3

Маленькое пирожное великолепно… (фр.)

4

Заказ для мсье Тэлбота, пожалуйста. Чинзано, гарсон. На двоих (фр.).

5

«Частная собственность» (фр.).

6

Пожалуйста (прошу) (итал.).

7

Добрый день, синьора (итал.)

8

В деревне — смерть (итал.).

9

Прошу вас к столику с американскими синьорами (итал.).

10

Три наших прекрасных американских синьоры! (итал.)

11

Пожалуйста, факс для американской синьоры (итал.).

Content

Нэнси-Гэй Ротстейн
Бьющееся стекло

ДЖУДИ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

ДИДИ

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

БАРБАРА

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

«ИТАРО»

Глава 26

Глава 27

~~~

Примечания