Олег Мазурин

Контуберналис Юлия Цезаря

Ave, Caesar, morituri te salutant! -

Славься, Цезарь, идущие на смерть,

приветствуют тебя!

(клич гладиаторов)

ГЛАВА 1 МЕСТЬ ДИКТАТОРА

Студент четвертого курса МГУ Иван Родин увлеченно перечитывал книгу. Листая страницу за страницей, он постепенно освежал в памяти подзабытые факты.

«…14 марта 44 года до н. э. Юлий Цезарь обедает со своим другом Лепидом, а после обеда просматривает государственные бумаги. Кто-то заводит спор о том, какой смертью лучше всего умереть. Цезарь на какой-то миг отрывается от бумаг и кратко говорит: „Внезапной“, после чего продолжает заниматься делами.

И вот наступает роковая дата — 15 марта. Пожизненный диктатор Цезарь отправляется в сенат, несмотря на предостережения прорицателя опасаться именно мартовских ид. Отправляется, несмотря на бессонную ночь и плохое самочувствие (Цезарь страдает эпилепсией) Еще один предостерегающий знак для диктатора: его боевые кони, с которыми он переходил Рубикон, отказались от еды, и слезы текли у них из глаз. Император не внемлет даже слезным мольбам жены Кальпурнии не выходить в этот день из дома: накануне ночью ей приснился страшный сон, где мужа жестоко убивают. Но Цезарь верит в свою счастливую звезду и направляется в курию Помпея — место заседания сената.

До сената диктатор добирается с помощью паланкина, который несут четыре раба. За монархом спешат писцы, лекари и помощники. Телохранителей рядом с ним нет. Осведомитель Цезаря — учитель философии Артемидон Книдский — узнает о заговоре и посылает раба с письмом-предупреждением к диктатору, но тот уже покинул дом. Второе письмо мыслитель уже сам отдает Цезарю на входе в курию. Но тот небрежно кивает верноподданному и прячет письмо в складках тоги. Философ в отчаянии. Один из заговорщиков, Гай Трибоний, уводит за собой правую руку Цезаря — Марка Антония, увлекая того беседой.

В курии императора обступают заговорщики. Один из них — Луций Тиллий Цимбер — просит императора вернуть из ссылки его брата. Но император отказывает просителю. Цимбер хватает Цезаря за тогу, и это служит сигналом к нападению. Сенаторы, обнажив кинжалы и короткие мечи, бросаются на Цезаря… Первый удар в область горла императору наносит Гай Кассий Лонгин. Но удар недостаточно точен, Цезарь в ярости хватает Кассия за руку.

„Как ты смел, предатель! Прочь с дороги!“

В это время в дело вступает третий мятежник — Каска. Он пытается поразить императора в область глаз (этому приему Цезарь сам учил своих легионеров и командиров), но лишь рассекает лоб. Кровь заливает глаза императору. Сенаторы словно стая свирепых волков бросаются добивать Цезаря. Удары сыплются со всех сторон. Диктатор отбивается от заговорщиков металлическим стержнем для письма, но силы его с каждым мгновением слабеют. Он теряет много крови, которая так и хлещет из многочисленных ран. А отточенные клинки все продолжают безжалостно вонзаются в тело властителя Рима: каждый из римских законодателей желает поучаствовать в великом историческом событии — убийстве Цезаря. Император падает к подножию статуи его злейшего врага — Помпея. Цезарь накрывает голову тогой и перестает сопротивляться. Через минуту все кончено: Цезарь мертв. На теле диктатора двадцать три раны, большинство из которых оказались несовместимы с жизнью. Смертельный удар — в область печени — нанес ему Децим Юний Брут, которого император назначил наместником Галлии, упомянул в завещании и хотел в последствие сделать еще и консулом. Вот так протеже диктатора „отблагодарил“ своего благодетеля.

В числе убийц диктатора и племянник Брута — Марк, которому также всецело доверял и покровительствовал Цезарь. Марк Юний Брут тоже „поблагодарил“ полководца за все хорошее. И хотя младший Брут не мог считаться полноценным душегубом: он нанес удар уже в мертвое тело, но именно он двигал вперед заговор, был его мотором и душой. Во время гражданской междоусобицы между Цезарем и Помпеем сенатор сначала бился на стороне Помпея, а затем, предав его, перешел на сторону Цезаря. Как говориться, предав один раз, легче предать и в другой. Так и получилось с Брутом. С легкостью продав своего первого хозяина — Помпея, он также легко и непринужденно продает и второго — Цезаря. Но надо отдать должное Бруту. Он настолько фанатично был предан идеи ликвидировать своего сюзерена, что киллера даже не остановило известие о смерти его жены — Порции (на самом деле, она пребывала в глубоком обмороке). Вот это самообладание! Цезарь любил Брута как сына. Поэтому когда император увидел в толпе убийц любимчика Брута, он горестно воскликнул: „И ты, сын мой!“ Хотя другие историки утверждают, что эти слова относились к другому Бруту — Дециму.

Лишив жизни Цезаря, заговорщики не добиваются своих целей. Приближенный императора Марк Антоний возбуждает ярость в толпе к убийцам, показав окровавленное тело Цезаря и зачитав завещание великого полководца, где каждому жителю Рима после его смерти полагается триста сестерциев. Заговорщики остаются без народной поддержки и вынуждены покинуть „Вечный город“. Через два года Антоний в триумвирате с племянником Цезаря Октавианом и бывшим консулом Лепидом разбивают армию сторонников Марка Брута и Кассия Лонгина. Во избежание жестокой мести со стороны триумвирата Брут и Кассий кончают жизнь самоубийством…»

Иван огорченно захлопнул книгу. Как жаль Цезаря! Не внял он предостережениям близких и доверенных лиц — и погиб! А мог бы еще жить да жить, и совершить немало подвигов для Римской империи. Каждый раз, когда Родин читал об убийстве Цезаря сенаторами, ему становилось жалко полководца.

Родин с детства обожал историю. И в этом «виновата» его мать — учитель истории. Это она привила сыну любовь к своему предмету. У Юлии Владимировны все шкафы были забиты книгами на историческую тематику: учебники, хрестоматии, методическая, художественная литература. Иван с третьего класса читал эти книги запоем. Поэтому после окончания школы перед Иваном не стоял вопрос, на какой факультет ему поступать — ясно, что на исторический! Вот он и поступил в МГУ. Успешно проучился три года и, в мае досрочно сдав сессию на «отлично», перешел уже на четвертый курс. Сейчас Иван расслаблялся — все-таки как-никак летние каникулы! Аж целых три месяца! И в свободное время он взахлеб читал книги о «делах минувших дней и преданьях старины глубокой», особенно про древний Рим и величайшего полководца Юлия Цезаря.

Этот знаменитый римлянин был для него кумиром! Хладнокровный, смелый, волевой, целеустремленный, хорошо образованный, со своею яркой и сильной харизмой. Цезарь никогда не останавливался на полпути к цели и всегда доводил свои дела до конца. Родину очень хотелось походить на него и иметь такую же, как у древнего полководца силу воли, одержимость, храбрость, умение ставить высокие цели и их добиваться. Тем более Родин наметил себе амбициозную задачу — стать доктором исторических наук. Тут для Ивана было все предельно ясно. Он расписал алгоритм этой цели чуть не по годам. Сначала нужно окончить университет, потом поступить в аспирантуру, написать и защитить кандидатскую диссертацию, а затем попасть в докторантуру и защитить уже докторскую. На все про все Иван отводит себе лет двенадцать-тринадцать.

Недавно Родину пришла еще одна хорошая идея: написать книгу о Цезаре. Художественно-публицистическую. Иван даже знал, как начнет первую главу…

Сначала описание природного антуража: синие море, ярко-желтое солнце, белоснежные облака, затем описание разбойничьего корабля. Затем ввод в книгу главного героя — Юлия Цезаря. Описание его внешности, одежды, характерных черт. Потом следующая сцена: будущий правитель Рима на палубе, привязан к мачте, его обступили вокруг киликийские пираты. Идет диалог между главарем шайки и знатным римлянином. Итак, завязка есть. Основой этой завязки послужила история, которая произошла с Цезарем, когда тот был молод, но где он проявил себя с самой наилучшей стороны.

А история такова. Чтобы в совершенстве овладеть риторикой, двадцатишестилетний Цезарь отправился на остров Родос к знаменитому преподавателю ораторского искусства — Аполлонию Молону. Но по пути к острову он попал в плен к киликийским пиратам. Те потребовали у знатного римлянина за его освобождение значительный выкуп — пятьдесят талантов! Пока его друзья собирали деньги, он больше месяца провёл в плену. Но это время он провел с большой пользой: он сочинял стихи, проговаривал про себя ораторские речи, писал глубокомысленные письма, предавался философским размышлениям. Он пообещал морским разбойникам, что по освобождению из плена он наймет флот, поймает их и всех до единого распнет. А они лишь посмеялись над ним — а зря! После выплаты выкупа и освобождения Гай Юлий тут же собрал в Милете военный флот, захватил пиратскую крепость и вернул весь выкуп. А пленных Цезарь приказал распять на кресте в знак назидания другим пиратам. Но, поскольку разбойники в своё время обращались с ним хорошо, то Цезарь приказал перед распятием перебить им ноги, чтобы облегчить их страдания (если перебить ноги распятому, то тот довольно быстро умрёт от асфиксии). Великий Юлий в последствие будет часто проявлять такое «снисхождение» к поверженным противникам. А в историю это снисхождение войдет под названием «милосердие Цезаря».

Завтра Иван начнет писать первую главу. Нет, наверное, не первую, пусть история с пиратами будет прологом романа. А начальную главу он начнет с описания юношества императора. Но это завтра, а сегодня вечером Ивану предстоит еще тренировка по карате. И по самому жесткому его стилю — Киокушинкай. А так не хочется тренироваться. В Москве стоит тридцатиградусная жара! И в такую погоду физические упражнения просто изматывают и изнуряют организм. И целый день так хочется пить! Вот и сейчас жажда снова напомнила о себе.

Иван пошел на кухню. Открыл холодильник, пошарил глазами по полкам… Сок выпит, минералки не осталось… Любимого клюквенного морса тоже нет. Надо идти в супермаркет и покупать что-нибудь жаждоутоляющее — но так неохота! И тут на кухонном столе Иван увидел стакан с водой. Это Юлия Владимировна видимо поставила его туда, а сама ушла в гости к соседке — тете Клаве. Причем, мать пообещала, что скоро вернется, но что-то долго не возвращалась, а ведь прошел уже целый час!

«Опять, наверное, обсуждает с тетей Клавой перипетии очередного сериала, все никак не наговорятся, кумушки», — подумал Родин.

Что ж, за неимением лучшего пойдет и кипяченая вода. Иван схватил стакан со стола, залпом выпил его содержимое — и тут же поморщился! Что-то горьковатая жидкость на вкус. Странно…

Родин понюхал оставшиеся на дне стакана капли и недоуменно повертел стеклянный сосуд — да, нет, вроде не водка. Так что это было? Лекарство какое-то? Или?..

Горечь во рту Родин решил перебить горстью изюма. Иван пожевал, пожевал сушеный виноград и вроде горький вкус от «странной» воды как бы притупился.

Иван пришел в свою комнату и сел за стол. Снова взял книгу. Хотел дочитать главу до конца, но парня сильно потянуло в сон. Глаза начали слипаться, наливаться тяжестью, стало вдруг тепло, блаженно, расслабленно — и вскоре Иван провалился в темную бездну…

* * *

Иван открыл глаз и сильно удивился…

Что за чудеса?! Что это?! Люди в белых старинных одеждах?! Где это он?!

В Древнем Риме?!

На Марсовом поле?!

Не может быть!

Кругом колоннады, деревья. Прямо перед Иваном так называемый «портик Помпея», состоящий из двух сквозных и крытых галерей с мраморными колоннами, а за ним возвышается великолепный театр, построенный этим же знаменитым полководцем. Сзади студента — курия Помпея. Это место заседания сената.

Точно! Это Древний Рим!

Какой великолепный сон сниться Ивану! И такой яркий, объемный! Насыщенный цветными красками, необычными запахами, и самым что ни на есть настоящим людским гулом — словно все происходит в реальности! Такие трехмерные и живописные сновидения никогда не посещали Ивана Родина!

И, о, чудо! К парню навстречу движется сам… Юлий Цезарь! Живой Цезарь!!! Неужели это он?! Точно он! Его кумир и божество собственной персоной! Высокий, поджарый, жилистый. В белой тунике из виссона и пурпурном плаще императора. А рядом с ним его «правая рука» — Марк Антоний, а также писцы, лекари, помощники и слуги. Ликторов, положенных по закону императору, с ними нет.

Ошеломленный Родин невольно открыл рот. И все-таки это во сне или наяву происходит? Иван сильно ущипнул себя за предплечье и чуть не взвыл — ах, зараза, как больно! Значит, все это происходит с ним по-настоящему?! Невероятно!

А Цезарь все приближался к Родину…

Раньше Иван представлял своего кумира как человека со скуластым волевым лицом, с решительным взглядом, с темными волосами и твердой уверенной поступью. А сейчас Родин увидел этого человека наяву и слегка удивился внешности императора: седые короткие волосы, лысина, морщинистое лицо, впалые щеки, опущенные уголки рта, твердый, но грустный взгляд. И походка усталого от жизни человека. У императора — лицо разочарованного семидесятилетнего старца, а ведь Цезарю на данный момент — всего пятьдесят восемь! В последние годы у Цезаря ухудшилось физическое здоровье, участились эпилептические припадки, появилась раньше не свойственная императору забывчивость, раздражительность, усталость.

Противоположностью диктатору являлся его верный сподвижник и консул этого года — Марк Антоний. «Правой руке» диктатора всего тридцать девять лет! Он в самом расцвете сил. Марк так и брызжет здоровьем и красотой. У него мужественное лицо, черные курчавые волосы, энергичный взгляд и энергичная походка.

Около диктатора вертится его лучший осведомитель — учитель философии Артемидон Книдский. Он протягивает письмо Цезарю.

— Это очень важно, прочтите! — умоляет философ императора.

Но диктатор прячет письмо в складках тоги и идет дальше. Философ в отчаянии. Сенатор Гай Трибоний намерено уводит за собой Марка Антония, увлекая того беседой. Император шествует в курию один.

«Сейчас же сенаторы убьют Цезаря!» — не на шутку встревожился Родин.

Сон — это или не сон, но он должен спасти своего кумира. Юноша кинулся наперерез Цезарю и схватил того за плащ…

— Цезарь, выслушайте меня! — взмолился Иван.

Император недоуменно и грозно посмотрел на парня: как он смеет раб прикасаться к великому Цезарю! Юлий окинул взглядом с ног до головы дерзкого юношу. Внешностью этот незнакомец очень похож на римлянина. Коротко стрижен, светлые волосы, решительные серо-зеленые глаза, нет усов и бороды. Телосложение — крепкое, хорошее. Но, правда, одет как галл: красная туника с надписью на варварском языке, синие странные штаны, на ногах — необычные красно-белые башмаки с изображением прыгающего леопарда. В руках оружия нет — значит это не наемный убийца. Тогда откуда он?

— Кто ты, безумный юноша?! Что за дерзость, раб?! — возмущенно воскликнул император.

— Я не раб! — отрицательно покачал головой юноша. — Я — Иван Родин из России! Цезарь, не ходите в курию Помпея! Вас там хотят убить!

— Кто?

— Сенаторы! Они вооружены кинжалами и мечами. Во главе заговора — Марк Брут, его дядя — Децим Юний Брут! Гай Трибоний, а также!..

Услышав свое имя, Трибоний не выдержал нервного напряжения последних предшествующих заговору дней и выхватил из тоги остро оточенный кинжал. Сенатор намеревался поразить Антония, а после бежать в курию и предупредить своих. Но смелый приближенный Цезаря ловко перехватив руку Трибония, вырвал клинок и вонзил его в живот сенатору. Заговорщик упал, зажав рану пальцами. Кровь алыми ручейками заструилась между ними.

— На помощь, друзья! — выкрикнул умирающий мятежник.

Теперь лишь Цезарь поверил в правдивость слов незнакомого юноши.

— Кто еще участвует в заговоре?! Говори!

Ивана не зря десятки раз перечитывал книги о Цезаре. Он практически наизусть всех заговорщиков. И Родин как пулемет застрочил именами:

— Гай Лонгин, Публий Каска, Квинт Лигарий, Тит Туррулий, Гай Перменский, Цимбер! Идейный вдохновитель — Цицерон! Их много — человек пятьдесят. На Форуме спрятан в засаде отряд гладиаторов!..

— Ах, негодяи! Порази их Юпитер! — в гневе воскликнул император. — Они горько пожалеют об этом!

— Цезарь, нам надо немедленно покинуть это место! — закричал Антоний — Мы безоружны, а они…

— Не престало мне, самому великому из рода Юлиев, а также непобедимому полководцу и герою римского народа, позорно бежать отсюда, тем самым показывая врагу свой тыл! Я никогда так не поступал! Никто и никогда не видел мой тыл!

— Тогда они убьют нас, Цезарь! — в отчаяние взмолился консул.

— И пусть! — гордо прокричал диктатор. — На то воля Юпитера! И его помощника Фатума!

Услышав предсмертный клич своего подельника, с дюжину сенаторов выбежали из курии. Увидев окровавленного и корчившегося в муках Трибония, они поняли: заговор на грани срыва и надо как-то спасать положение. Мятежники стали звать на помощь других сенаторов. Их становилось все больше и больше. Обнажив кинжалы и короткие мечи, они окружали Цезаря и его немногочисленных и безоружных помощников.

— Смерть тирану! — закричали мятежники дружно. — Смерть диктатору!

Антоний не растерялся и выхватил копье у стоящего неподалеку караульного, а Цезарь вытащил из ножен того же солдата знаменитый римский меч — гладиус.

— Солдат, беги за помощью! Срочно легионеров и их командиров сюда! — приказал ему император. — Скажи, покушение на Цезаря! Да поможет тебе быстрокрылый Меркурий!

— Есть, мой божественный император! — воскликнул воин и кинулся со всей прыти бежать в сторону театра Помпея…

За ним поспешил, сбросив тогу (чтобы не мешала при беге), Гай Кассий Лонгин. В руках его был меч. Сенатор хотел догнать и убить императорского гонца, но не смог. Тот был проворнее и скорее. Солдат, минув портик Помпея и театр, оказался на многолюдной улице. И, недолго раздумывая, солдат ловко запрыгнув на лошадь к какому-то всаднику и, крепко обхватив того за талию, попросил как можно быстрее скакать за помощью. Лонгин в отчаянии бросил меч вдогонку гонцу диктатора, пытаясь попасть в его спину гонца, но, увы, промахнулся. Осознав бесперспективность погони за караульным, сенатор отобрал лошадь и меч у какого-то стражника и помчался в направлении Форума за гладиаторами. До главной площади Рима было всего пятьсот шагов.

…Заговорщик Публий Каска вылетел первым навстречу опасности. И Антоний со всей силы метнул в него копье! Железное острие пронзило сенатора насквозь. Каска упал, как подкошенный, на ступени курии.

— Цезарь, спасайся! — крикнул Антоний.

Но часть сенаторов уже перекрыла путь Гаю Юлию к отступлению.

Иван не растерялся. Чемпион Москвы по стилю Киокушинкай в средней весовой категории ловко ударил по руке какого-то сенатора, и кинжал вылетел из его рук. Следующим ударом — маваши-гери — Родин отправил противника в нокаут. А потом в прыжке каратист сбил второго. Третьего с разворота он попал ногой в живот. Сенатор согнулся и упал. Но кто-то задел кинжалом спортсмена по руке — и Иван отступил, зажимая рану. Какой-то писарь заслонил своего императора — и в него вонзились сразу два кинжала. Упали сраженные заговорщиками еще трое помощников Цезаря: секретарь диктатора, еще один раб и философ Артемидон Книдский. Второй караульный, отдав свой меч Антонию, пытался прикрыть Цезаря своим щитом, и ложными выпадами своего копья отгонял от сюзерена почуявших кровь сенаторов. Антоний тоже яростно отражал атаки заговорщиков, не давая им зайти с тыла.

Вдруг среди смутьянов Цезарь увидел Марка Юния Брута, размахивающего коротким мечом. И сразу страшная и нестерпимая боль пронзила диктатора. Но не физическая, а моральная. Опять его предали! И кто?! Брут!!!

— О, боги! И ты, Брут! — словно смертельно раненый зверь закричал Цезарь, да так страшно и надрывно, что изменник от страха перед императором отступил назад и растворился в толпе мятежников.

Эта моральная боль придала Цезарю еще больше сил. Диктатор в бешенстве рассек кому-то глаза. Тот схватился за лицо и опустился на одно колено. Антоний и Цезарь отбивались от яростно наседающих сенаторов. Диктатор и консул были слегка ранены. Иван сумел хорошо поставленными ударами выключить из схватки еще двух заговорщиков, и подобрать кем-то выроненный кинжал, а солдат убил одного бутовщика и ранил второго. Цезарь и его люди отходили, используя в качестве защиты колоннаду портика Помпея.

Вот упали еще двое сраженных заговорщиков — Цезарь не утратил навыков искусного фехтовальщика. Теперь он не походил на старика. Он помолодел буквально на глазах: решительный волевой взгляд, упрямо сжатые губы, мощь и энергия в движениях! Видно было, что диктатор — прирожденный воин! Цезарь словно вспомнил свои былые и славные битвы. И это его окрыляло, придавала силы, мужество и звало на подвиги.

Сенаторы не торопились попадаться под разящие мечи Цезаря и Антония. Они с нетерпением ждали, когда появился Гай Кассий Лонгин с отрядом гладиаторов. И наемники уже приближались. Дружно гремя доспехами, щитами и мечами, они бежали к театру Помпея. Их было человек семьдесят. Впереди скакал сенатор Лонгин, размахивая мечом и призывая наемников к решительному сражению. Празднующий мартовские иды народ с недоумением смотрел вслед вооруженному отряду и гадал: что это, какие-то запланированные войсковые перемещения или театрализованное представление в честь праздника?

Гладиаторы чуть-чуть не успели к намеченной цели. У входа в театр они столкнулась с отрядом легионеров человек в сто. Впереди них был тот самый солдат, что дал копье и меч первым лицам империи. Его звали Фабий. Черноволосый, коротко стриженный, с льдистыми глазами и квадратной челюстью он всем своим видом олицетворял грубого прямолинейного солдафона. Это был воин до мозга костей. Он сражался храбрее всех и требовал спасти любимого императора.

На подступах к театру и на самой его сцене под открытым воздухом закипел ожесточенный бой. Сшиблись, загремели, затрещали щиты, зазвенели, заскрежетали клинки, послышались боевые кличи сражающихся. Кровавый спектакль под названием «Битва за спасения Цезаря» начался. Но очевидцев этого драматического зрелища не было, лишь огромнейший полукруг мраморных кресел, вмещающий семнадцать тысяч зрителей, молчаливо и бесстрастно взирал на отчаянно бьющихся воинов.

Гладиаторы сражались храбро и умело, но легионеры им ни в чем не уступали. Ни в искусстве фехтования, ни в боевом опыте, ни к воле к победе. К тому же численный перевес был явно на стороне римских солдат. Они стали медленно, но верно теснить противников. «Меченосцы» были обречены. К Марсовому полю постепенно стягивались верные императору войска. Количество легионеров все увеличивалось, а количество гладиаторов все уменьшалось: кто-то пал смертью храбрых, а кто-то раненый. Были потери и среди римских солдат.

Сенатор Кассий Лонгин погиб одним из первых. Его поразили копьем в шею. Заговорщик свалился с коня прямо под ноги сражающимся. Его уже мертвое тело в пылу схватки принялись безжалостно топтать. Часть легионеров прорвались в сады и портик Помпея, и пришли на помощь верховному правителю Рима. Сенаторы, осознав бесполезность своего вооруженного сопротивления, побросав мечи и кинжалы, дружно отступили в курию, а их убитые и раненые товарищи остались лежать на мраморных плитах.

— Не дайте им уйти ни одному! — кричал Цезарь. — И никого не выпускать из курии.

Легионеры, ощетинившись копьями и мечами, перекрыли вход в сенат. Подоспел верный императору двукратный консул Марк Эмилий Лепид — худощавый мужчина лет сорока пяти с орлиным носом и острым подбородком. Он привел еще один отрядом легионеров. Теперь безопасности Цезаря ничего не угрожало. Лекари стали оказывать помощь диктатору, Антонию, Ивану и его приближенным, а Лепид с легионерами ворвался в курию Помпея и начал арестовывать только что отступивших сенаторов.

Через некоторое время Лепид подошел к Цезарю и доложил:

— Мой Цезарь, десять сенаторов погибли. Трибоний, Каска, Кассий Лонгин, Цимбер и другие. Семеро ранено, в том числе Бруты. Еще сорок три арестовано. Двадцать пять гладиаторов убито, тридцать ранено, остальные взяты в плен.

Глаза диктатора гневно сверкали.

— Я буду лично допрашивать сенаторов! Никого из этих вероломных людей с душою гиен не выпускать из курии! Даже тех, кто считается моим сторонником и самым преданным другом! Я с каждым лично переговорю и узнаю о его истинном отношении ко мне!

— Хорошо, мой Цезарь… — кивнул Лепид и ушел в курию.

Император по-отечески обнял Родина и расцеловал.

— Иван, ты послан мне Юпитером. Нет, скорее Венерой, моей покровительницей. Мы, Юлии, ведем род от этой прекрасной и богини, вот она и заботиться обо мне. Откуда ты Иван? Из какого племени я не расслышал.

— Я из будущего. До него две тысячи лет. С хвостиком в пятьдесят шесть лет.

— Две тысячи? Не может быть? Но в любом случае ты послан мне небом. Ты возник неоткуда. Боги решили спасти меня от грозящей опасности. Быстрокрылый Меркурий снабдил тебя невероятной стремительностью, а Уран пронес тебя через времена и события к курии Помпея. Но я вижу по твоим ранам, что ты человек из крови и плоти и, возможно, смертен. Но для меня, властителя Рима, главное то, что ты послан с небес. Значит, ты не простой человек. Ты будешь щедро вознагражденЈ славный Иван. Ты станешь римским гражданином, патрицием, домовладельцем и одним из самых богатейших людей Рима. Ты будешь теперь всегда при мне, Иван. Назначаю тебя моим почетным контуберналисом…

«Ординарцем, значит. Понятно», — подумал про себя Иван.

— …И даю тебе имя Сальватор, что значит Спаситель. Отныне ты будешь называться Иван Сальватор. Антоний, найди ему меч и доспехи, — приказал диктатор.

Консул распорядился, и вскоре центурионы принесли Родину красную тунику и красивые доспехи — темный панцирь с золотыми узорам и золотыми кольцами для ремней наплечников. А также: пояс из металлических пластин, защищающих пах, налокотник, шлем с разноцветными перьями, меч с позолоченной рукояткой и ножнами поножи и кожаные мягкие сандалии. Ивану помогли надеть доспехи, перекинули через плечо перевязь с мечом. Родину пришлось расстаться с футболкой, джинсами и кроссовками.

— Вот это иное дело, — впервые улыбнулся Цезарь, оглядев с ног до головы Родина. — Отныне ты похож на настоящего римского воина, а не на галла. Ведь правду я говорю, Антоний?

Верный сподвижник закивал головой.

— Слова твои верны, мой Цезарь. Иван — вылитый Муций Сцевола.

К парню подвели превосходного нумидийского скакуна по кличке Ганнибал. Под его атласной кожей перекатывались мощные и крепкие мускулы — «лошадиные силы». Конь был красив и пародист. Но Иван отказался садиться на резвого коня.

— Я не умею ездить на лошади, — признался Иван. — Только на машине.

Цезарь и Антоний недоуменно посмотрели на Родина, словно тот был неполноценным человеком.

— Не умеешь? — удивился диктатор. — А разве ваше племя не имеет коней?

Иван виновато улыбнулся.

— Мы без коней обходимся. У нас колесницы четырехколесные, которые сами движутся.

— Сами? Разрази меня Юпитер-громовержец, как это возможно?

— С помощью двигателя.

— А что это такое «двигатель»?

— Стальное устройство, расположенное впереди повозки и работающее от бензина. А бензин — это жидкое топливо. Его делают из нефти, которую в свою очередь добывают из земли. Он сгорает внутри двигателя и приводит в движение все четыре колеса. И колесница движется. Мы славяне и другие племена называем их «машины» или «автомобили», а в простонародье — «тачки».

— Интересно. А управляются эти самокатящиеся колесницы с помощью узды?

— Нет, с помощью руля. Руль — это типа колеса повозки, но в несколько раз меньше, оно стоит посередине машины. И куда его повернешь, туда и едет колесница.

— О, боги, это сложно пока для моего ума. Хорошо, Иван, потом разберемся с этими повозками. Пусть где-то там, в далеком будущем вы обходитесь без коня, а здесь у нас в Риме без него нельзя. Найму тебе учителя верховой езды, он сделает из тебя превосходного наездника. А впрочем… — Цезарь подозвал к себе Фабия. — Славный сын Рима Фабий, ты будешь приставлен телохранителем к Ивану и научишь его фехтовать и ездить верхом. Я хочу сделать из него достойного воина.

— Не беспокойтесь, великий Цезарь, я обучу его всему, что нужно хорошему римскому воину, — пообещал солдат.

— Вот и великолепно! За то, что ты принимал участие в спасении своего императора, то я тебе жалую должность центуриона и земляной надел, а также дом и десять, нет, двадцать тысяч сестерциев. Антоний распорядись.

Верный сторонник диктатора поклонился, прижав правую руку к сердцу.

— Я исполню твою волю, Цезарь. Фабий получит все то, что ты перечислил.

— О, мой Цезарь, как ты щедр, спасибо тебе! — воскликнул благодарный Фабий. — Клянусь Геркулесом, я самый тебе преданный человек.

— Верю и надеюсь… — довольно улыбнулся правитель Римской империи и двинулся в курию Помпея… Антоний, друг мой, выслушай мое повеление…

— Да, Цезарь…

…— Перекрыть все выходы из Рима! Чтобы не один предатель не ускользнул из него…

— Да, Цезарь…

…— Казнить после следствия всех сенаторов, кто принимал участие в заговоре. Зачинщикам отрубить голову, замешанных в заговоре и сочувствующих им либо сжечь, либо удушить, либо распять. Всех на Эсквилинское поле! Или на Лестницу вздохов и в Тибр! Гладиаторов тоже распять. Вдоль Аппиевой дороги как в годы бунта врага Рима — Спартака. Пусть им всем выклюет глаза грифоны Немезиды! Ввести снова проскрипции, пусть вспомнят Суллу Счастливого! Конфискация имущества у всех заговорщиков и их приверженцев. Все пойдет в римскую казну, на благо Рима и его народа. А этого интригана Цицерона незамедлительно убить!

— Хорошо, мой Цезарь!

Антоний спешно откланялся, вскочил на быстроногого скакуна и с отрядом из тридцати всадников отправился на поиски Цицерона. А венценосный Цезарь с Лепидом, Иваном и Фабием отправились в курию.

* * *

Римский сенат на некоторое время из законодательного собрания превратился в следственный комитет. Связанные мятежники — богатые и знатные патриции — сидели на коленях на полу как простые рабы или военнопленные. Со всех сторон их окружал двойной ряд легионеров. Один ряд стоял лицом к тем, кто участвовал в государственном перевороте, другой ряд — лицом к законодателям сидящим на своих местах. Эти сенаторы, встревоженные и напуганные, дожидались своей участи. Они должны были убедительно доказать цезарианскому следствию, что они никогда и ни за что на свете не принадлежали к партии заговорщиков. Не общались с ними, не пировали, не мылись в бане, не играли в шашки, не сидели на одной скамье на гладиаторских боях и т. д.

Легионеры и центурионы ходили по рядам и обыскивали этих сенаторов. У тех, у кого за пазухой обнаруживали кинжал, тут же связывали и сажали к бунтарям. Их вина уже не требовала доказательств. Кто-то пытался избавиться от оружия, стараясь незаметно положить его на пол, но бунтаря сдавали честные и незапятнанные в заговоре коллеги. А кто-то из бунтовщиков признавал свою вину сам.

Император сидел на троне и был мрачнее тучи.

Время от времени к диктатору подводили то одного, то другого мятежника и он с ними жестко и на повышенных тонах беседовал. Иногда даже срывался на крик. После такого нелицеприятного и строгого разговора Цезарь выносил заговорщику свой вердикт.

Пришла очередь и за Децимом и Марком Брутами — дядей и племянником. Их подвели к императору, толкая в спину остриями копий.

— И это ваша благодарность за все, что я вам сделал?! — грозно сдвинул брови император и пронзил заговорщиков яростным взглядом. — Предатели!!!

Децим Брут смело посмотрел диктатору в глаза и запальчиво воскликнул:

— Ты — тиран, ты задушил свободу Рима! Тебя все равно рано или поздно свергнут! Стикс ждет тебя, Цезарь! Республике все равно быть! Боги меня еще услышат!..

Цезарь, не выдержав выкриков Децима Брута, резко вскочил с трона, выхватил меч у одного охранника и вонзил, не раздумывая, в живот бунтарю. Тот согнулся от боли и завалился набок. В яростном исступлении император стал наносить мощные удары в поверженное тело. Он бил острым клинком в тело пока оно не превратилось в кровавое месиво. Только после этого император чуть поостыл и вернул оружие легионеру. Вытерев руки, запачканные вражеской кровью о свой плащ, он распорядился:

— Убрать отсюда эту падаль!.. Харон о нем позаботиться. Не прав, ты, Брут, до Стикса мне еще далеко, а ты уже там и вокруг тебя квакающие лягушки Карны!

Двое солдат, взяв за руки мертвеца, поволокли к выходу. За трупом потянулась кровавая дорожка. Заговорщики-сенаторы печальным и обреченным взглядом провожали шуршащее по мраморному полу тело. Видимо им тоже уготовлена такая судьба. Император их точно не пощадит.

Цезарь вперил свой тяжелый взгляд в племянника Децима.

— Ну, а ты Брут, снова совершил измену! Я простил тебя за помощь Помпею, не казнил тебя, дал все блага мира, а ты?..

Брут в отличие от своего уже мертвого дяди, потупив глаза, хранил гордое молчание.

Пауза затянулась.

— …Не хочешь со мной разговаривать, Брут? Хорошо. Предателя отвести в тюрьму, я потом его допрошу. Оставлю его на торжественный ужин.

Сенатора увели.

Цезарь стал все больше и больше нервничать. Он вдруг вскочил с места и ринулся к выходу. Лепид, кажется, понял, что с императором и поспешил за ним. За экс-консулом выбежали Иван, Фабий и лекарь с деревянной резной шкатулкой.

Цезарь схватился за голову.

— Ах, как болит голова! Она просто раскалывается на части! Моя ошибка в том, что я был слишком милосерден с врагами и многое им прощал. Больше такого не повториться, клянусь умом и рассудительностью Минервы!

— Цезарь! — окружили главу Рима его поданные.

— О, боги, как болит голова! — простонал снова диктатор.

Вдруг лицо императора овил легкий прохладный ветерок — Цезарь вздрогнул. Он уже знал, что это за дуновение. То была так называемая «аура» — предвестник ужасного эпилептического припадка. С ним это не раз случалось. Сразу зашумело в голове. Кровь начала приливать к вискам и сдавливать их. Заломило суставы, шею. Диктатор начала крутить шеей. Появилось непонятная раздражительность, агрессия. И агрессия все нарастала. Ее надо было срочно направить на кого-то, на что-то, совершить какие-нибудь физические действия, в противном случае приступ разобьет ее тело.

— Лепид, командуйте, мне плохо…

Цезарь зашел за колонну. Марк Эмилий приказал Фабию:

— Возьми с дюжину легионеров и никого сюда не пропускать. Иван ко мне. Эй, раб Патрокл, давай сюда свою шкатулку!

Фабий привел к колонне двенадцать солдат, которые встали полукругом, плечом к плечу, плотно сомкнув свои щиты и ощетинившись копьями. Таким способом они огородили императора от любопытных глаз и заодно охраняли его. Никто не должен видеть императора в таком болезненном состоянии.

Неожиданно Цезарь упал на пол. Его скрючило, сильно затрясло. Глаза его закатились вверх. Мучительная боль овладела всем его телом. У Цезаря появилась пена изо рта. Припадок набирал свою силу.

Лепид кинулся к корчащемуся от мук императору. Стал приподнимать голову.

— Иван, помоги! Держи Цезарю голову! Не дай закрыть ему рот!

Новоиспеченный ординарец Цезаря кинулся помогать Марку Эмилию. Сальватор положил голову на свои колени и придерживал ее руками. Иван впервые видел в своей жизни эпилептический припадок. Ощущения было не из приятных.

Патрокл вынул из шкатулки деревянную палочку и ловко сунул ее в рот диктатору, чтобы тот не прикусил язык во время судорог и не умер от болевого шока. Теперь Цезарю дали сомкнуть челюсть намертво. Он сильно прикусил палочку и закатил страшно глаза. У Цезаря усилилось слюноотделение. Лепид приказал Ивану удерживать голову диктатора и повернул ее набок. Это было сделано для того, чтобы слюна могла свободно стекать на пол через уголки рта, не попадая в дыхательные пути.

Диктатора потрясло, потрясло и отпустило. После окончания судорог и расслабления тела, Лепид с Иваном и Патроклом положили императора на бок, это было необходимо для предотвращения западения языка.

Вскоре полководец пришел в себя. Сознание вернулось к нему. Появился осмысленный взгляд. Цезаря подняли на ноги. Диктатор, увидев побелевшего от испуга своего контуберналиса, через силу улыбнулся.

— И к Сивилле не ходи, ты, Иван, натерпелся страха при виде катающегося по полу императора.

— Да немного испугался, мой Цезарь.

— Говорят это божественная болезнь и тот, кто подвержен ей, особо отмечен Юпитером. Я страдаю иногда от нее, но что поделаешь?! Особое расположение богов надо оправдать. Не так ли, мой Спаситель?

— Да, мой Цезарь.

— Вот и отлично, Иван Сальватор, я уже пришел в себя, давай вернемся в курию. Не всех я еще предателей изобличил.

— Да, мой Цезарь, идем, — согласно кивнул Родин.

* * *

Было уже далеко за полночь. Усиленная охрана, гремя щитами и латами, бродила у театра и курии Помпея. По всему Риму и его окрестностям не прекращались аресты других заговорщиков и их сторонников. Эти аресты сопровождались массовыми грабежами и убийствами. Месть императора была ужасной. Пылали подожженные дома и виллы и возгорались новые. Ночное небо Великого города озарилось зловещим светом пожаров. В воздухе запахло гарью и кровью. Пепел летал по всему Риму и сыпался на головы граждан. Римский народ практически не спал в эту страшную ночь. Многие собрались перед театром Помпея и требовали увидеть Цезаря и услышать его речь по поводу всего происходившего. Но приближенные императора пока лишь обещали его выступление перед народом.

К Цезарю приводили все новых разоблаченных заговорщиков. Других, чья вина была доказана, уводили в тюрьму либо на казнь. Невиновных сенаторов отпускали домой к своим семьям. Уже была ночь, но цезарианский следственный комитет все заседал. Иван был чертовски голоден. Фабий смог угостить его ржаной лепешкой, и это показалось лакомством для контуберналиса.

Лепид подошел к Цезарю.

— Кальпурния, Клеопатра и Сервилия просят увидеться с тобой о, мой Цезарь! Они рады твоему спасению и отдают почести божественному провидению.

— Время меня теснит, Лепид. Мне сейчас не до любимых женщин. Пусть потерпят. Не допускайте их пока ко мне, я сам их потом навещу. Как управлюсь с делами.

— Будет сделано, мой Цезарь. И еще… там у театра собралась многотысячная толпа, она требует, чтобы ты вышел к ним. Они хотят убедиться в том приятном обстоятельстве, что их император жив и невредим.

— Передай римскому народу, что я появлюсь пред ними уже скоро.

— Хорошо, мой император…

Лепид передал приказ императора одному командиру, и тот кивнул и ушел.

И тут зашел в запыленных доспехах и плаще довольный Антоний. В левой руке он держал шлем. Сзади консула шли центурион Геренний и трибун Попилий. В руках у центуриона был небольшой мешок, завязанный сверху веревкой. Низ мешка намок, и алые капли какой-то жидкости капали на бело-серый мраморный пол.

— Аве, Цезарь! — поднял руку в приветствии консул. — Я принес тебе хорошие вести!

— Сальве, Антоний. Что за вести? Рассказывай, мой верный друг!

— Мой Цезарь, приказание твое выполнено и вот твой поверженный враг!

Геренний развязал мешок, тряхнул им, и на пол со стуком упали отрубленные и окровавленные части тела какого-то человека — голова и кисть правой руки. Ивану чуть не стало плохо. А Цезарь остался доволен увиденным: он узнал части тела поверженного врага. То был вечный оппонент диктатора, как по политической борьбе, так и по ораторскому искусству, Марк Туллий Цицерон.

— Грязный интриган! — выругался Цезарь. — Слава Юпитеру, что этот склочник больше не будет мне мешать. Антоний, ты молодец, что все сделал в наилучшем виде, порадовал своего императора.

— Я ради вас готов на все, мой царь Цезарь.

— Знаю, оттого и ценю тебя.

— Как это было?

— Цицерон был на своей вилле. Я отправился туда с отрядом солдат. Со мной также были… — Антоний кивнул в сторону центуриона Геренния и трибуна Попилия. — Вот они. Но кто-то успел предупредить Цицерона. Старый Сатир хотел уплыть из империи, но его мучили сильнейшие приступы морской болезни, и он снова сошел на сушу. Там его и настигли. Когда он увидел, что ему уже не спастись, то приказал рабам несущим его поставить паланкин и подставил сам шею под удар меча. Этим благородным жестом Геренний и Попилий воспользовались. Кстати Попилия Цицерон когда-то защитил от обвинения в убийстве. Гримасы богини Фортуны — спасенный убивает своего спасителя.

— Со мной тоже могло такое случиться. Если бы не Иван, Фабий и ты, Антоний, то Бруты меня бы убили. Так бы они меня «отблагодарили» за все то хорошее, что я им сделал.

— Слава богам, мой Цезарь, что так не произошло.

— Хвала моей покровительнице Венере!.. Поместите эти… обрубки на ораторской трибуне Форума. В назидание особо рьяным политикам. Пусть они придержат свой язык и подумают, стоит ли хулить императора. И вот еще одно мое распоряжение. Антоний, я сделал ошибку, разогнав мою старую проверенную охрану, что воевала со мной в Иберии и Галлии. Их надо снова собрать и вернуть ко мне. Часть пусть охраняет дом, часть станут моими телохранителями.

— Хорошо, мой Цезарь.

Иван очень хотел спать, но не решался об этом сказать Цезарю, но диктатор это заметил.

— Антоний, отведи Ивана в мой дом на Форуме, а Фабий пусть его сопровождает. Накорми моих спасителей и пусть отоспятся. Они для меня самые наидрогоценнейшие и наипервейшие гости…

Верный сподвижник императора кивнул головой. Ивана посадили в колесницу, а возничим стал сам Марк Антоний. Фабию дали вороного коня, новые доспехи и новое копье (прежнее, а точнее фрагмент от него — осталось в теле Гая Трибония). Бывший солдат не забыл взять с собой и подарок Цезаря — Ганнибала. Он привязал его длинными вожжами к своему вороному. В сопровождении небольшого конного отряда консул, центурион и контуберналис отправились в официальную резиденцию понтифика Максимуса на Форуме, в здании, соседнем с Домом весталок. Цезарь был последним верховным жрецом, который жил там. В резиденции находилась и его жена — Кальпурния. Другая любовь Цезаря — Клеопатра — осталась на вилле императора на правом берегу Тибра.

Иван не переставал удивляться. Вот сейчас он видит впереди себя могучую спину легендарного Марка Антония. Разве Родин мог подумать, что так неожиданно встретиться с героем исторических хроник и тот будет его везти на колеснице. Но это не сон, это явь.

Но Иван все никак не мог поверить в происходящее. Он в Древнем Риме, он спасает Цезаря, становиться его контуберналисом. Это точно не сон, ведь кровь у Родина настоящая, и боль тоже. Но как ему вернуться назад в будущее? Снова заснуть и проснуться? Столько смерти, ужасов, крови, пыток он не видел никогда в своей жизни. А это был всего один день пребывания в Древнем Риме. А сколько таких дней еще будет? Кто знает? Как хотелось Ивану в эту минуту вернуться в Москву! И навсегда забыть этот кровавый и страшный день. Но… небесные силы пока не собирались вызволять Родина из античной эпохи. Может быть это случиться завтра или послезавтра? Иван на это будет надеяться…

А вот резиденция Цезаря на Форуме. Красивая рыжеволосая женщина в синей роскошной столе кинулась навстречу Антонию. То была законная и третья по счету жена диктатора — Кальпурния Пизонис. Она была сильно взволнована.

— О, доблестный Антоний, что с Цезарем?! С ним все в порядке?! Он не ранен?! Я желала его лицезреть, но меня не пустили к нему!

— Хвала богам, он жив и здоров. Ранен, но легко. Его жизни ничего не угрожает. Заговорщики все арестованы, часть убита. Наш божественный Цезарь спасен благодаря этому необычному юноше из племени славян. Зовут его Иван. Иван Сальватор. Это так его наш Цезарь прозвал.

— Он был чьим-то рабом?

— Нет, он послан к нам богами. Иван Сальватор возник подле Цезаря так неожиданно и так удивительно, что я сразу поверил в его неземные способности. Кто он на самом деле, я не знаю. Простой славянин, занесенный из будущего или славянин-полубог, спустившийся с небес, главное, что он сумел в нужный момент отвести угрозу от нашего Цезаря. И отныне по повелению нашего царя он теперь гражданин Рима, патриций, состоятельный муж и домовладелец.

— Что ж это достойная награда нашему спасителю. Иван Сальватор, располагайся в этом доме. Ты теперь для нас самый близкий человек, ты спас самого величайшего римлянина, моего мужа и царя Рима. Хвала тебе и нижайший поклон от Кальпурнии.

— Спасибо за честь, несравненная Кальпурния, — поклонился Иван.

Антоний указал на центуриона.

— А это Фабий, он тоже участвовал в спасении нашего Цезаря. За это ему император жаловал чин центуриона, деньги и земельный надел.

— Слава Цезарю и благодарность мужественному Фабию, — матрона позвала рабыню. — Армея, накорми гостей и проводи в спальню.

Рабыня смирено поклонилась и показала, куда надо следовать.

Кальпурния снова завладела вниманием Антония:

— Я недаром видела той ночью вещий сон, ведь он мог сбыться. Я видела, будто мой дом рушится, Цезарь раненый и весь в крови прибегает ко мне и падает мне на руки. Я держу его голову, смотрю в его очи, а вместо них — о, ужас! — зияют пустые глазницы. После этого видения я жутко напугана и горько и безутешно плачу. А потом я зрю, что Цезарь плывет в реке крови. И он мертв. О, боги! Какой страшный сон мне пригрезился!

— Дорогая Кальпурния, боги предупредили тебя о грозящей опасности, а ты дала знак нашему Цезарю. И не твоя вина, о, несравненная Кальпурния, что наш царь не внял твоим слезам и мольбам. Но все же небесные силы не допустили того, чтобы твой сон сбылся и сами уже через Сальватора уберегли подопечного Венеры от подлой и ужасной гибели.

— Хвала Весте, моей покровительнице! И аве, Цезарь!..

— Аве, Цезарь!..

Антоний, поговорив немного с Кальпурнией, решил отбыть обратно в сенат. Консул сдержанно попрощался с Иваном. В его глазах мелькнул трудно скрываемый холодок по отношению к контуберналису. Консула можно было понять. Если бы этот неизвестно откуда появившийся юноша не спас Цезаря, то именно Антоний после смерти императора должен был возглавить Великое Римское государство. Приближенный диктатора в последние годы все чаще и чаще мечтал о восхождении на вершину власти и владении всем миром. Консул уже давно превратился в того самого «хорошего солдата, который мечтает стать генералом».

Вдобавок смерть императора помогла бы Марку осуществить еще одну заветную мечту — заполучить звезду Египта Клеопатру. В случае внезапной гибели Цезаря, царица перешла бы консулу «по наследству». Марк давно и тайно сходил по ней с ума. Известно, что Антоний в качестве начальника конницы участвовал в восстановлении на престол отца царицы — Птолемея XII. И тогда Антоний впервые увидел четырнадцатилетнюю красотку Клеопатру и сразу увлекся ей, но ему не суждено было завладеть предметом страсти. Птолемей бдительно охранял честь дочери от посягательств разных ухажеров. Потом принцессу и воина раскидала судьба-злодейка, и они встретились вновь уже в Риме, и Клеопатра была, к великому сожалению Антония, женой Цезаря. Да и сама царица успела подзабыть того очаровательного римлянина, что помогал ее отцу в политической борьбе и вызывал у нее, неопытной девочки-подростка, трепетный и сладостный восторг.

Антонию в свое время крупно повезло, что он пресекся с Цезарем. В юности Марк много пьянствовал, развратничал, транжирил деньги и вместе со своими братьями и друзьями попадал в различные уличные драки. Что бы стало с ним дальше, никто не знает. Возможно, бузотер погиб бы в банальной уличной стычке от удара кинжалом, или умер бы от неизвестной венерической болезни, или за бесчисленные свои долги был бы продан в унизительного и позорного для римского патриция рабство. Кстати, последнее предположение самое верное из всех. Дело в том, что теснимый своими кредиторами Антоний бежал в Грецию якобы для того, чтобы учиться у тамошних ученых философии и риторики. Но вместо этого беглец оказался на военной службе у проконсула Сирии — Габиния, который поручил ему ответственный пост — начальника конницы. В походе против Аристовула в Палестине и в Египте, Антоний содействовал вступлению, как и говорилось выше, на царский трон Птолемея Аулета Двенадцатого — отца Клеопатры.

Затем Антоний прибывает к Цезарю в Галлию, по протекции которого он два года спустя получает квестуру.

В начале января сорок девятого года Марк Антоний, будучи уже народным трибуном, в свою очередь вместе с Кассием Лонгином оказал поддержку Цезарю в сенате. Однако это оказалось безрезультатным, и они как цезарианцы были вынуждены бежать из города. Начиная войну против Помпея Великого, Юлий Цезарь передал Антонию сосредоточенные в Италии войска, которые соединились в Иллирии. В знаменитой битве при Фарсале Антонию достался левый фланг. После окончания победоносной гражданской войны Марк вернулся в Вечный город и был назначен Цезарем начальником римской конницы. В период некоторого охлаждения отношений с неограниченным властителем Рима Марк Антоний женился на вдове военачальника Гая Скрибония Куриона — Фульвии Бамбуле и у них родился сын Антилл.

После возвращения Гая Юлия Цезаря из Иберии Антоний безрезультатно призывал народ и сенат провозгласить Цезаря царём. Чтобы подыграть самолюбию диктатора, он часто к нему обращался не иначе как; «мой царь Цезарь!» или «царь Рима».

Согласно современным учебникам Антоний все-таки станет главой Рима, и ему достанется в жены вожделенная Клеопатра, но в этой, альтернативной истории, созданной вмешательством русского парня, ему оставалась по-прежнему вторая роль. Первую — естественно играл сам Цезарь.

К тому же Антоний сильно ревновал Ивана к диктатору. Мало того что между Цезарем стоял ненавистный консулу Октавиан — соперник за политическую и верховную власть, но и неизвестно откуда взявшийся славянский волчонок, к которому Цезарь прикипел всей душой и готов был подарить ему все сокровища мира. А это Марка Антония явно не устраивало. Не для того он столько лет поддерживал Цезаря, рисковал за него и сражался, чтобы вот так просто отдать какому-то получеловеку-полубогу место под политическим солнцем и часть Цезаревских симпатий. И Антоний намеревался затеять интригу против контуберналиса Юлия Цезаря с целью устранения его с политического Олимпа. Вплоть до физического устранения. Но это он будет делать потом, после того как Цезарь с Лепидом отправятся в поход против Парфии. А пока Антоний затаиться и подождет.

Итак, консул уехал, а Фабий и Иван в сопровождении управляющего Кальпурнии Пизонис — Иркадиона — отправились в триклиний. Там Иван от сильного голода объелся. Вяленый свиной окорок, сыр, кровяная колбаса, дорогой пшеничный хлеб, овощи, фрукты — почти все вместил урчащий от голода желудок контуберналиса. Фабий в отличие от него ел мало и все больше налегал на вино. Иван тоже решил отведать знаменитого светлого фалернского вина — ему оно понравилось. Сладкий, приятный, и насыщенный вкус. Но после винной дегустации Родина хорошенько развезло.

Спасителей Цезаря определили по разным спальням. Ивану досталась небольшая, но уютная комната, где вместо двери — большой темно-синий занавес, прикрепленный к потолку. Лишь пару светильников на длинных позолоченных и ажурных ножках освещали спальню. Кровать оказалась большая, обитая синей тканью, с резными деревянными спинками с рамой из золота и серебра и с ножками в виде львов. Подушки, простынь, и покрывало были тоже синего цвета. Иван не стал звать раба, а сам с трудом снял доспехи, положил на пол, задул светильники и прыгнул в кровать. И как только его голова соприкоснулась с подушкой, он заснул крепким и глубоким сном.

ГЛА ВА 2 РИМСКАЯ ЭПОПЕЯ ПРОДОЛЖАЕТСЯ

Иван проснулся и окинул взором помещение…

Интересно, где он сейчас находится? Нет, он точно не в современной Москве, он — в Древнем Риме! Та же маленькая комната, те же синие простыни, те же светильники, кровать, табурет, занавес — все то же самое, что и было вчера. Ничего не изменилось за ночь в жизни Родина.

Он — в античном Риме!

«Эх!» — мысленно воскликнул Родин и сильно опечалился этой страшной и очевидной реальности.

Увы, заснуть и проснуться в двадцать первом веке ему не удалось. И сколько он пробудет в этой эпохе? Неделю, месяц, год, всю жизнь? Неужели он никогда не вернется в современный мир?! Это Родина явно не устраивало. Он не привычен к такому жестокому и кровавому миру, что царит в Древнем Риме, и он хочет домой к маме, в Москву. Как она там без него? Наверное, уже сообщила о пропаже сына в полицию, обзвонила все морги и больницы. Естественно она не находит себе места. И, конечно, все время плачет. Бедная мамочка! Как ее жалко Ивану!..

Поток размышлений Родина прервал вошедший в спальню раб, слепой на один глаз и рябой. Он принес кувшин с водою, ушат и полотенце. Он поклонился и сказал:

— Господин, пришло время умываться и завтракать. Тебя ждет наша божественная хозяйка Кальпурния.

— А Цезарь? Он пришел?

— Нет, господин, божественный Цезарь еще не прибыл.

— Хорошо…

Родин умылся, вытерся полотенцем и приказал одноглазому.

— Ступай, как там тебя…

— Эний — услужливо подсказал свое имя Ивану невольник.

— Так вот, Эний, ступай к себе, я сейчас выйду…

Раб откланялся и унес принадлежности для водных процедур.

Иван не стал надевать доспехи, только тунику. По дороге в триклиний он зачерпнул в ладошки немного воды из бассейна и выпил. Там Родин встретил центуриона.

— Как спалось, Фабий? — хлопнул по плечу своего нового друга Родин.

— Слава Марсу, божественно! — расцвел в улыбке центурион — Спал сном младенца.

— Я тоже выспался… — признался Иван. — А что у тебя за порезы на подбородке?

— Да вот по старой легионерской привычке брился поутру, но пару раз был неосторожен.

— А ты разве не используешь пену для бритья?

— Морскую пену? Как это возможно? Мы римляне при бритье не пользуемся мылом или маслом, тем более морской пеной.

Родин осекся: надо же такое ляпнуть. Откуда у древние римляне знают о современных пенах и гелях для бритья? «Двойка» тебе по истории студент МГУ Иван Родин!

— И куда мы идем, мой славный Сальватор? — поинтересовался Фабий.

— Вперед, в столовую. Там нас ждет хозяйка, Кальпурния.

— А что такое «столовая»?

— Триклиний по-славянски. Ладно, я потом тебе все объясню. Пойдем похаваем, то есть поедим…

— Ну, у вас славян и речь. «Столовая», «похаваем». Язык сломаешь, если захочешь произнести ваши слова.

— Не сломаешь, — засмеялся Родин.

…Кальпурния тепло поприветствовала гостей в триклинии, расспросила о том, как им спалось. Те ответили, что замечательно.

* * *

Кальпурния Пизонис вела свое происхождение от древнего плебейского рода Кальпурниев. Её отцом являлся Луций Кальпурний Пизон Цезонний, консул пятьдесят восьмого года до нашей эры. По материнской линии Кальпурния была дальней родственницей Аврелии Котты, матери Цезаря, а также Помпея Великого. Кальпурнию выдали за полководца в семнадцать лет. Несмотря на то, что Цезарь в последнее время ее редко посещал, а жил в основном с Клеопатрой, Пизонис — как умная женщина не желала развода с диктатором. Еще бы! Где она найдет себе второго такого Цезаря. Он всего один на целое римское государство. А вот Цезарь согласно древним римским законам мог развестись с женой на том основании, что она бесплодна, но не делал этого. И вот почему: он тоже вряд ли бы нашел в Риме вторую такую Кальпурнию, которая так любит его и прощает. К тому же в своей жене вечный диктатор ценил такое хорошее качество как стремление быть непохожей на всех.

Вот только один пример ее женской индивидуальности. В ту пору в Риме модным цветом волос для римлянок считался светлый. Было даже изобретено средство для изменения цвета волос: из темного — в светлый, и широко использовались белокурые и русые парики. Все женщины Рима хотели быть блондинками (не с той ли поры пошла мода на блондинок), а Кальпурния упорно не хотела менять свой натуральный рыжий цвет волос на все престижный — светлый. Она считала, что ценность женщины не в цвете волос, а в ее характере, внешности, и душе. Возможно, она была и права. Ведь она была женой самого Цезаря!

Кальпурния Пизонис — как умная женщина прощала маленькие слабости мужу. Когда-то в свое время она стерпела измену мужа с Клеопатрой. Хватало ей выдержки и сейчас, в те дни, когда Цезарь уезжал в резиденцию царицы повидаться с Клеопатрой и сыном. Кальпурния не боялась потерять супруга. Их браку уже исполнилось пятнадцать лет, а с царицей Цезарь живет только четыре года. А Сервилию матрона и вовсе не ревновала к Цезарю: отношения между Ципионой и ее мужем напоминали Кальпурнии скорее родственные и дружеские, чем любовные. Поэтому Пизонис воспринимала Сервилию не как любовницу мужа, а как его сестру или вторую мать. Кальпурния прекрасно знала: чтобы ни случилось между нею и Цезарем, супруг всегда вернется на ее любовное ложе и под ее крыло. Прекрасное доказательство тому — это ночь после подавления заговора сенаторов. Ведь Цезарь пришел не к Клеопатре или Сервилии, а именно к ней, Кальпурнии. И этот факт тешил ее самолюбие. Так что законная супруга царя Рима была уверена, что Цезарь, несмотря на его многочисленные любовные приключения, не бросит ее никогда, и продолжала любить его так же искренне и крепко как и много лет назад.

Да, эта красивая статная рыжеволосая женщина терпела измены Цезаря. И вот по какой причине. Ведь он же — Цезарь, а некто иной! Он — самый умный, мужественный и могущественный человек не только в Риме, но и во всех государствах! Он — Цезарь! И ему все можно! В том числе иметь кучу поклонниц. Ее муж не зря носит титул «Любимец женщин». Он был любовником многих знатных матрон, в том числе Постумии — жены Сервия Сульпиция, Лоллии — благоверной Авла Габиния, Тертуллы — жены Марка Красса, и даже Муции — супруги Гнея Помпея, не говоря о римлянках поскромнее. Тут счет любовным победам великого полководца уже шел на сотни. Не брезговал Цезарь и захваченными в плен молодыми особами из галльских, италийских, иберийских и прочих племен подчиненных великому Риму. Здесь количество завоеванных женщин переваливало за тысячу. Да, Цезарь был весьма любвеобилен даже в пожилом возрасте. Сексуальной силы он еще не утратил.

Солдаты в шутку звали диктатора «лысый адюльтерий» и когда маршировали по улицам Рима, то выкрикивали: «Эй, мужья, запирайте дома ваших жен: вернулся соблазнитель — Лысая Тыква!»

Но Кальпурнию мало волновали сексуальные подвиги мужа — она действительно любила Цезаря и поэтому ему все прощала!

* * *

Фабию и Ивану подали ячменную кашу с ветчиной, вареные яйца, хлеб, воду.

Едва они поели как появился диктатор. Невыспавшийся, усталый, мрачный. Кальпурния бросилась на шею Цезарю.

— Ты спасен, мой божественный Цезарь, но тебе грозила настоящая опасность: я не зря видела сон!

Император поцеловал жену.

— Хвала Юпитеру, я спасен! И благодаря вот этому юноше и вот этому воину. Приветствую вас, мои герои!

— Аве, Цезарь! — в унисон ответили новоявленные контуберналис и центурион. — Да хранят тебя наши боги!

— Мой Цезарь, я хотела бы расспросить тебя о событиях вчерашнего дня и сегодняшней ночи… — сказала матрона. — Я так переживала!..

— …После, моя Кальпурния, после… Я все поведаю, а сейчас… Моя голова разрывается от сильного утомления и диких болей. Я иду немедленно в спальню. И даже не буду завтракать.

— Но Цезарь! Уже все приготовлено! Твои любимые фазаны из Колхиды, запеченные в собственном соку и сдобренные жареным миндалем и специями, ждут тебя!

— После, моя дорогая, после…

Цезарь, сломленный усталостью, пережитыми волнениями и бессонной ночью, отправился под присмотром Кальпурнии спать, а центурион Фабий решил заняться наставничеством. Ведь император велел ему учить Ивана воинскому искусству. А воля императора для легионера — закон. И свой первый мастер-класс для контуберналиса Юлия Цезаря наставник решил начать с верховой езды.

— Настало время учиться ездить на коне, Иван Сальватор. — сказал важно центурион. — И хотя за тебя чистить и седлать лошадь будут рабы — раз ты стал богатым патрицием, но нужно самому научиться всем премудростям обхождения с этими животными, вдруг в сражениях придется бывать тебе. Или раба под рукой не будет. И что тогда?

— Я не против… — коротко ответил Родин.

Раз он остается на неопределенное время в Древнем Риме, то должен соответствовать стопроцентному римлянином, умеющему хорошо ездить на коне. Если римляне хотели сказать что-нибудь плохое о человеке, то они говорили так: «а он не умеет ни читать, ни плавать, ни ездить на скакуне». Читать и плавать Иван умел, но вот галопировать на лошади, увы, Создатель его не сподобил. Так что научиться верховой езде было делом принципа для контуберналиса Юлия Цезаря. А то подымут его на смех древнеримские мужи, а тем более — молодые женщины. Поэтому Родин сразу настроился на серьезные и тяжелые тренировки по верховой езде. Он спортсмен, ему не привыкать к нагрузкам!

И вот наставник и ученик пришли на конюшню. Там стоял вчерашний подарок императора — жеребец по кличке «Ганнибал» и жевал сено. Рабы принесли Фабию и Ивану седло, уздечку, воду, щетки, тряпки. Центурион положил седло на деревянный барьер и подошел к Ганнибалу.

— Смотри, как я это делаю и запоминай, Иван Сальватор, — сказал контуберналису Фабий с видом готовящегося к демобилизации российского военнослужащего. — Седлай осторожно скакуна: может лягнуть передними или задними копытами. Подходи всегда к лошади с левой стороны. Если она стоит неудобно, прикажи: «Стоять!» Бери голову в обхват. Держи вот так локоть, а то укусить… Когда вкладываешь удила, пальцы суй только в беззубый край, а то этот зверь может и пальцы прихватить. Больно будет. Почисть щеткой коня, воин.

Иван выполнил приказ учителя. Во время этой процедуры Родин постоянно и осторожно косился на копыта и зубы Ганнибала: как бы чего не случилось. Вдруг эта скотина лягнет или укусит спасителя Цезаря. Но Ганнибал вел себя смирно и видимо уже привыкал к своему новому хозяину.

— А теперь смотри, как седло кладут, — назидательно изрек Фабий.

Центурион продемонстрировал школяру свое умение, а потом расседлал коня и снял уздечку. Теперь Иван самостоятельно пробовал сделать все то, что делал до этого наставник. После часа занятий новобранец Иван Родин уже знал, как седлать лошадь.

Коня вывели во двор. Фабий помог хозяину сесть на Ганнибала.

— А стремян нет? — спросил Родин.

Фабий недоуменно посмотрел на него.

— А что это такое «стремена»? Славянское слово?..

Иван объяснил центуриону-наставнику предназначение этой части лошадиной экипировки.

Фабий почесал голову в задумчивости.

— Нет, римляне не пользуются такими штуками, — наконец сказал центурион. — Да и есть ли какая польза в них? В бою можно застрять в твоем «стремени» и что тогда? Конь будет тебя волочить по земле? Ты же можешь погибнуть. Нет, мы без этого приспособления справимся… Сиди прямо, Иван Сальватор, держи равновесие…

Иван пытался держать равновесие, но у него это плохо получалось. Он постоянно поднимал руки, горбился, колени ходили ходуном, во избежание падения школяр часто хватался за седло. Фабий настаивал через каждые пять-шесть секунд, чтобы Иван выпрямился. Родин слушался, выпрямлялся, но потом забывал об осанке, и снова низко пригибался к лошадиной голове. В руках центуриона была длинная тростниковая палка, которой он иногда чувствительно, но не до жестокости, воспитывал своего неопытного в военном деле хозяина.

— Говорю, опусти руки и не держись за седло! Сидишь как старуха Пемфредо! Расслабь кисти!.. Вот так!.. Держи повод!..

— Я держу…

— Плохо держишь! Выпрямись! Да порази тебя молнии Юпитера, сколько раз тебе это надо повторять! — сердился учитель. — Ты подобен трясущемуся мешку с яблоками. Еще раз говорю, выпрямись, или иначе получишь палкой по хребту!

Иван несколько раз падал с лошади, но стоически преодолевал боль и снова усаживался в седло. А оно, проклятое, стучало об зад и набивало синяки. Родину казалось, что даже Ганнибал смеется над его неумелостью. Это заводило новобранца еще сильнее, и он упорно и с яростной злостью включался снова в работу.

Когда окончился затяжной урок по верховой езде, Иван был выжат как лимон. У контуберналиса болел зад, внутренняя часть бедер, ноги, руки, спина. Имелись синяки, шишки и царапины. Но Иван был счастлив, что хоть как-то овладел непривычным делом.

* * *

Вечером в саду резиденции великого понтифика состоялся разговор Ивана с Цезарем.

— Ну как твои успехи в верховой езде, мой славный юноша? — спросил диктатор.

Родин охотно ответил:

— Понемногу овладеваю этим непривычным и трудным для меня занятием. Научился седлать, скакать. Мало-помалу. Фабий — прекрасный учитель.

— Ты мне нравишься, Иван Сальватор. Пожалуй, я тебя усыновляю, мой славный юноша. Отныне ты будешь зваться Иван Юлий Цезарь Сальватор. В свое время я так усыновил моего племянника Гая Юлия Октавия. Он сейчас в Эпире, в Аполлонии, с частью моих легионов. Готовиться к походу со мной против парфян и заодно учиться риторике и философии.

— Спасибо тебя, Цезарь, за щедрость! — искренне поблагодарил императора Родин. — Я в свою очередь хочу сделать тебе ответный подарок. Я собираюсь написать книгу о тебе, великий император.

— Что же дерзай, юноша, только после принесешь мне ее для тщательного ознакомления. Я внесу в нее свои поправки. Ты молод и вряд ли я думаю, ты сразу осилишь такое произведение, а я тебе помогу. Как мне в свое время помогал знаток словесности, мой друг и правитель Трансальпийской Галлии Авл Гирций. Читал ли ты, Иван Сальватор, мои записки о Галльской войне?

— Да…

— Эти записки достойны встать в ряд с творениями великих авторов Рима и Греции. Мой стиль лаконичен, сжат и точен. Все восхищаются им. Как ты думаешь, Сальватор, я разве не великий автор? И прав ли в своем твердом и искреннем убеждении?

— Ты прав, мой Цезарь. Эти записки и сейчас читают в нашем далеком будущем. Не только военные, но и гражданские люди.

— Хвала Венере и Юпитеру! Значит, я не зря живу во славу Рима и во славу себе. Приятно, что память обо мне сохраниться на долгие века. Что еще желать мне более? Что же, наш герой, все не было времени с тобой поговорить о будущем. Две тысячи лет — это огромный срок. А каким оружием сейчас воюют? Мечами? Копьями? Стрелами?

— Нет, мечи продаются в качестве сувениров или используют в спортивных единоборствах. Современные полководцы воюют с помощью пушек, ракет, танков, самолетов, эсминцев и прочих современных видов оружия.

— Пушки? А что это? Или вот ра-ке-ты…

— Типа римских катапульт. Только мощнее в сто раз. Через трубу вылетает снаряд. Он взрывается как вулкан, и поражает огненной лавой вражеских солдат на больших расстояниях. А ракеты можно так сказать летающие пушки. Их выпускают мощные машины — пусковые установки. Летают ракеты на тридцать тысяч шагов и более.

— Тридцать тысяч шагов? — изумился Цезарь — Невероятно! А как легионеры вашего времени убивают друг друга в рукопашном бою.

— С помощью автоматов, винтовок, пистолетов. Вот, например, автомат. Он заряжен маленькими свинцовыми шариками — пулями. Их порой штук тридцать в нем. Эти шарики попадают в человека и его убивают. Они летят намного дальше, чем стрелы.

Иван изобразил на песке прутиком некоторые виды современного оружия.

— А ты можешь построить эти мощные… пу-шки? — спросил диктатор.

— Нет, мой Цезарь, — искренне ответил Родин. — Много ученых людей разрабатывают их. Нужны чертежи, мощное производство, специалисты.

— Тогда не стоит. Да и не к чему нам, римлянам, ваши пушки и ракеты. У нас сильнейшая армия в мире! Ей нет равной! У нас лучшее оружие, лучшая выучка, лучшие осадные машины. Я с помощью римского оружия завоевал множество государств и народов и выиграл важнейшие битвы. Так что мне хватит и стрел, и мечей, и легионов, чтобы покорять чужеземные страны. Пусть люди будущего воюют оружием своего времени… А как там, в вашем далеком будущем обо мне отзываются?

— Очень хорошо! Много написано книг, статей, научных трудов, снято немало фильмов, как художественных, так и документальных.

— Что такое «фильм», Иван Сальватор?

— Фильм?.. Ну, допустим, актеры разыгрывают театральную пьесу. Со стороны их снимает, как бы рисует человек. Его называют «оператор». У него есть «камера». Это такой ящик с хитрым механизмом. Внутри «пленка». Это такая длинная-предлинная лента. Оператор заводит этот ящик, направляет его на актеров, и игра актеров отражается на этой ленте. Потом в помещении большом типа закрытого цирка собирается народ. «Пленку» вставляют в другой ящик и тоже заводят. И на белой огромной простыне лента отображает спектакль в точь-в-точь, каким он был. Все движения актеров, их жесты, речь. За просмотр этой киноленты хозяева берут со зрителей какое-количество сестерциев.

Удивлению Цезаря не было границ.

— Вот так чудо-лента!.. Нам бы одну такую на весь Рим. А что за борьбу ты демонстрировал, когда спасал меня, славный Иван? Панкратион?

— Нет, не панкратион, а другое единоборство — карате.

— Как ты говоришь?

— Ка-ра-те. Ударение на последнем слоге.

— О, какое замысловатое название. Надо чтобы ты, Сальватор, обучал этой борьбе моих телохранителей. И хотя они и так отменные воины, твое карате им отнюдь не помешает. Ибо многообразие в приемах борьбы — это есть путь к успеху в поединках с равным соперником, особенно в схватке на поле боя. Ведь порой какой-нибудь хитроумный удар или прием решает всю твою жизнь. Либо ты погиб, либо погиб твой враг. Третьего не дано. Если будет у меня свободное время, а у меня его практически не бывает, то я попрошу тебя, Иван Сальватор, показать мне несколько приемов из твоего славянского единоборства.

Родин хотел было сказать, что это единоборство не славянское, а японское, но передумал: слишком долго объяснять императору, что такое Япония, кто такие японцы, где они живут и чем они занимаются. Поэтому просто и коротко ответил:

— Хорошо. Я постараюсь, мой Цезарь.

— Как ты полагаешь, Иван Сальватор, а Юпитер не перенесет тебе обратно в твою страну?

— Не знаю, когда это будет. И будет ли это вообще? Только Он решает мою судьбу.

Родин глазами показал наверх. Цезарь тоже посмотрел на небо и сказал:

— Мой славный Иван Сальватор, оставайся со мной навсегда, я полюбил тебя душою и сердцем. Мне будет невероятно печально и тяжело, если ты покинешь меня. И хотя начало семьсот девятого года римской эры оказался для меня весьма непростым и едва не прервал мое бытие, но я рад, что появился в моей жизни ты — посланец богов Иван Сальватор. Аве, Сальватор!

— Аве, Цезарь!..

* * *

На следующий день Цезарь отправился в курию названую его именем.

Раньше на месте этой курии, сгоревшей восемь лет назад, находилась курия Гостилия. В этом здании, расположенном около Комиция собирался Сенат. По легенде здание был построено по поручению Тулла Гостилия — третьего царя римлян. Оно состояло из большого зала, в котором проводились собрания Сената, зала суда специально для сенаторов, а также портика перед основным залом. В годы правление свирепого и безжалостного диктатора Суллы Счастливого курия была значительно расширена. Теперь на месте уничтоженной пожаром курии Гостилия Юлий Цезарь выстроил свою.

В высоту курия была двадцать один метр, в длину — двадцать шесть, в ширину — восемнадцать.

Император не стал придумывать ничего нового и решил возродить облик и убранство старой постройки. Цезарь воссоздал большой совещательный зал на триста мест для сенаторов и зал суда. Пол украсили цветной мраморной напольной плиткой. Ростру — трибуну для ораторов — двумя мраморными рельефами. Один из них изображал императора въезжающего с триумфом на колеснице в Рим после победоносной Галльской войны. За полководцем следуют его верные знаменосцы и легионеры, а к колеснице его прикован вождь галлов — Верцингеторикс. На втором рельефе — Цезарь щедрой рукой раздает хлеб и монеты гражданам Рима. И надпись: «Аве, Цезарь, милостивый и справедливый!»

На семиметровой вышине здания были сделаны большие окна, выложенные красивой мозаикой. На стенах великолепные фрески, где были изображены некоторые значительные и порой решающие события из победоносной биографии великого Цезаря: переход Рубикона, Фарсальская битва, война с варварами и иберийцами и др. Двери здания диктатор приказал сделать из бронзы и украсить изображениями римских богов. Само собой разумеющиеся, в курии Цезаря возвышались статуи его покровительницы и прародительницы Венеры и верховного римского бога — Юпитера Статора. А также находились бюсты его любимых людей, умерших или ныне здравствующих — дочери Юлии, матери Аврелии, трех его жен, Корнелии, Кальпурнии и Клеопатры, отца диктатора — Гая Юлия Цезаря Страбона (Косого).

Чтобы завершить строительство курии Юлию Цезарю оставалось лишь возвести портик перед храмом, но диктатор решил пока отложил это дело в связи с предстоящим походом на Парфию.

В этой курии имелась одна потайная комната — его кабинет, о котором знали только избранные люди. Здесь диктатор принимал важных гостей.

И вот появилась его «правая рука» — Марк Антоний. Консул подошел к Цезарю, сидящему за массивным письменным столом, и негромко сказал:

— Божественный царь, Сервилия очень хочет тебя видеть и обсудить что-то.

Диктатор нахмурился.

— Сервилия? Она желает, наверное, похлопотать на счет своего мальчика? Не получиться. Уже слишком поздно. Я изменников не прощаю. И пусть поблагодарит меня за то, что я разрешил ей краткое свидание с ее сыном.

— Так что ей ответить, мой Цезарь? — спросил Антоний.

Император подумал, подумал и решил:

— Хорошо, пусть войдет. Но у меня мало времени на беседу. Пусть излагает свою просьбу скорее…

Антоний ушел, и вскоре в кабинете появилась Сервилия Цепиона — сводная сестра Марка Порция Катона Младшего Утического и стародавняя фаворитка императора.

Сервилия и Цезарь стали любовниками двадцать лет назад. По слухам, Юния Терция была дочерью Цезаря, поскольку муж Сервилии — Силан — к тому времени, из-за болезни, был уже не дееспособен как мужчина. Вряд ли только внешняя привлекательность Сервилии сделала ее постоянной фавориткой Цезаря. Она была женщиной весьма выдающихся умственных способностей. Еще в свое первое консульство Цезарь купил для Сервилии жемчужину, стоившую шесть миллионов сестерциев, а в гражданскую войну, не считая других подарков, он продал ей с аукциона богатейшие поместья за бесценок. Именно Сервилия добивалась от Цезаря согласия на брак ее сына Марка Брута с его дочерью, Юлией. Однако позже Цезарь из-за политических соображений разорвал эту помолвку в пользу Помпея Великого.

И вот теперь новая и знаменательная встреча старых и проверенных временем любовников.

…Знатная матрона упала на колени перед диктатором и заплакала.

— О, мой Цезарь, пощади моего мальчика!..

— Нет, ни за что, и не проси об этом, Сервилия. — гневно сверкнули очи диктатора.

Матрона еще ниже склонила голову.

— Тогда пощади… нашего мальчика…

— Какого «нашего мальчика»? Что ты этим хочешь сказать, Сервилия? — взволновано заговорил диктатор, выскочив из-за стола. — Что это за загадки Сциллы!

Краем тоги император задел свитки и стилус, и они попадали на пол.

— Марк Юний — твой родной сын! Клянусь Юноной! — слезы брызнули из глаз матроны.

— Он мой сын? О, Венера! Не может быть?! Он, кажется, родился за год до убийства консула Луция Корнелия Цинны. В то время тебе было четырнадцать, а мне семнадцать. И мы с тобой не встречались в то время. Я тебя тогда не знал.

Сервилия, смахнув слезы с ресниц, грустно улыбнулась.

— Встречались. Только ты этого уже не помнишь, мой император. Я тогда жила у родственников на вилле в Геркулануме. Ты был в гостях проездом со своим отцом — Гаем Юлием Цезарем Страбоном. За год до его скоропостижной кончины. Был пир. Мы познакомились и сразу увлеклись друг другом. Далее мы вышли в тенистый сад и, пребывая в интересной беседе, углубились в его заросли… У могучего платана все и случилось. Ты буквально набросился на меня. Все произошло быстро, по-детски, как случайная шалость, а забеременела я по-взрослому и не на шутку. Но после, когда стало видно округлившийся живот, я поняла, что со мной произошло. Я скрыла от отца беременность. И тебе тоже ничего не сказала. О моем плоде знали только моя родственница и брат. Наш сын Марк благополучно родился и жил в Геркулануме. Поэтому он был усыновлен моим братом, Цепионом, и получил его имя. А потом уже когда я вышла замуж за Брута Старшего, Марк и получил уже его имя. А когда через двадцать лет благодаря Юпитеру мы встретились вновь, и ты меня во второй раз соблазнил, я не стала тебе рассказывать о нашей первой встрече и нашем сыне. Я и Марку ничего не говорила. Если бы я знала, что наш мальчик затеет заговор с целью убийства тебя, я бы уже ему все рассказала. Но лучше поздно, чем никогда. Сегодня в тюрьме я поведала сыну нашу тайну…

Цезарь был поражен словами женщины.

— О, боги, вот так известие! Я сражен словно меня поразили кинжалом в самое сердце. Оно кольнуло так больно, что мне невмоготу… Сейчас я приду в себя… — диктатор сел на кресло. — О, небесный вседержитель Юпитер, ты решил удивить меня таким жизненным поворотом. Надо отдать тебе должное ты преуспел в этом… Милая Сервилия, отчего ты не сказала мне всю правду? В этом случае он был бы жив.

— Но мой Цезарь, ужели ты предашь нашего мальчика смертной казни?

Цезарь поднял любовницу колен и тепло обнял.

— До нашей встречи я был решительно настроен на это действие, но поговорю с Марком еще раз. Он должен раскается, отречься от своих сторонников и пересмотреть свои взгляды. Он должен стать моим настоящим сыном. Не только по крови, но и по умонастроению.

— Благодарю тебя Цезарь, не заставляй твою любимую женщину плакать. Я и так вне себя от горя.

— Все что я тебе обещаю, Сервилия, это пойти в Туллианум и поговорить с Брутом.

— Аве Цезарь — только и сказала матрона, целуя в губы императора… Я надеюсь, что все будет хорошо.

— Я тоже на это надеюсь…

И вскоре Цезарь отправился в Мамертинскую тюрьму на свидание со своим (как неожиданно оказалось) сыном — Марком Брутом.

* * *

Мамертинская тюрьма — Туллианум — находилась в северной оконечности Капитолия и Форума. Тюрьма соединялась протокой с городской канализацией Большой Клоакой. C IV века до нашей эры Мамертинская тюрьма предназначалась для государственных преступников и захваченных в плен царей и вождей враждебных стран.

Когда-то военный император Цезарь посещал в Туллиануме своего бывшего друга и самого достойного противника — галльского вождя Верцингеторикса. Вождь кельтского племени арвернов был среди прочих трофеев доставлен в Рим победителем Цезарем. Диктатор вел с ним задушевные беседы о воинском искусстве, о политике, о жизни. Галльский полководец провёл пять лет в заключении, а после участия в триумфальной процессии был задушен по приказу Цезаря. Тем самым диктатор пошел навстречу римскому народу, который требовал смерти варвара.

…Массивная дверь, громыхнув и натужно заскрипев, отворилась. Первым в каземат вошел центурион с факелом. За ним — Цезарь. Сзади императора — еще двое легионеров. Грустный и подавленный Брут поднялся с охапки соломы. Звякнули ручные кандалы, длинные цепи которых были прикреплены к стене.

— Оставьте нас наедине, — попросил центуриона император.

Командир почтительно кивнул, воткнул факел в железную подставку, прикрепленную к стене, отослал стражников и затворил за собой дверь.

— Сальве, мой сын, — поприветствовал узника диктатор.

— Сальве, отец, — поздоровался Марк.

Он тепло обнялись.

— Фатум жесток и непредсказуем, Брут, — начал Цезарь. — Стоики утверждают, что это сила управляющая миром. Мы же, римляне по опыту наших отцов считаем, что это сила проявления воли нашего верховного мироправителя Юпитера. И фаты в этом ему, несомненно, помогают. Но даже Сивилла, дочь Дардана, своими бесноватыми устами несмеянными, неприкрашенными, не предсказала бы мне такую будущность. Верь, сын мой, лишь только сегодня я узнал от твоей матери о нашем близком родстве, чему я, конечно, сильно удивился, но и обрадовался.

— Я тоже удивился нашему родству.

— Сервилия просила пощадить тебя…

Брут потупил очи и промолчал. Но Цезарь не отводил взгляд.

— Итак, сын мой, меня мучит всего один вопрос. Постарайся на него найти правильный ответ. И вот что я тебя спрошу, славный Брут. По какой причине ты примкнул к заговорщикам — этим Эмпузам с ослиными ногами? Скажи, что это произошло случайно под влиянием Кассия и других бунтовщиков. И тогда я порадую прекрасную Сервилию: наш отпрыск — заблудшая душа, и он покаялся. И не надо его придавать смерти.

Брут нахмурился.

— Отец, я сделал это намерено. Как и в случае с Помпеем, так и в случае с заговором. Мой Цезарь, причина моя вступления в ряды заговорщиков проста и понятна. Ты — диктатор! И ты задушил Римскую республику и ее свободу!

— Ты не прав, мальчик мой. Я не погубил, а спас республику, которая хирела и погибала до прихода к власти Суллы Счастливого. И именно я, а не Гай Марий или Сулла, сделал Рим самым могущественным и самым богатым государством на этой земле. Я расширил границы Рима во много раз. И мы, римляне — владыки мира, а не какой-нибудь иной чужеземный народ. А ты утверждаешь, что я задушил республику.

— Ты подчинил себе все выборные должности, вся власть и казна в твоих руках, в сенате — твои люди. Ты — неограниченный царь. Остальные римляне не в счет. Они — мелкие рыбешки.

— Римские граждане свободны.

— Нет, отец, это все софистика. Разногласия между нами велики, даже если ты меня пощадишь, я все равно буду бороться против тебя. Поэтому лучше меня убить, Цезарь.

— А твое сердце разве не разрывается от жалости к матери своей? Переживет ли она такую потерю?

Брут сокрушенно вздохнул.

— Жалко мне ее, но ничего, на то воля богов, которые хотят чтобы я ушел из жизни. А мать погорюет какое-то время, а потом боль утихнет, и она редко будет вспоминать обо мне. Время лечит любые раны.

— А каково будет мне, твоему отцу? Мысль о том, что я собственными руками убил своего сына — не страшнее ли это мук Тантала?

— Отец, я тебя понимаю, но, несмотря на наше близкое родство, мы разные люди. У нас разные взгляды на гражданское устройство Рима, на политику государства, на римские ценности. Твои враги, погибшие и ныне здравствующие — мои друзья. Если ты оставишь меня в живых, рано или поздно я примкну к твоим противникам. Я даже понимаю, что если ты сделаешься царем, а я наследую Римское царство, то это будет против моей воли и разума. Так что лучше тебе, мой венценосный Цезарь, уничтожить меня. И раз ты мне отец, значит, то исполнишь мою последнюю просьбу.

— Какую же, сын мой?

— Отец, дай мне меч, я хочу погибнуть достойно. Я желаю сам распорядиться своей жизнью, а не подыгрывать фатам.

— Хорошо, Брут, я исполню твою последнюю волю. Что ты еще хочешь мне сказать на прощание?

— На прощание… Я любил Юлию, которую ты, пообещав мне отдать в жены, затем ради политических интриг отдал Помпею. Но разве я знал тогда, что она моя сводная сестра.

— Я тоже любил Юлию. Как и тебя. Видит бог, не отдав за тебя Юлию, я поступил разумно. Вдруг кто-то бы узнал, что вы брат и сестра. Ты же прекрасно знаешь, по нашим обычаям тебя бы казнили за кровосмесительство.

— Я знаю — печально вздохнул Марк Юний.

Император понимал, что уговаривать сына встать на его сторону бесполезно. Брут — настоящий сын Рима, он никогда не изменит своим убеждениям и будет делать то, что он говорит. Он отвечает за свои слова и поступки. Он весь в него в Цезаря. Поэтому диктатор решил оставить попытки вернуть под свое крыло убежденного заговорщика. Он просто тяжело вздохнул, обнял по-отцовски Брута и поцеловал в лоб.

— Прощай, сын мой. Я выполню твою просьбу.

— Прощай, отец… и… Аве, Цезарь…

Диктатор постучал в дверь — и ее открыли. Цезарь кинул в последний раз взгляд на Брута и вышел. Вскоре в камеру зашел центурион и кинул к ногам Брута короткий меч. Ударившись о каменистый пол, он зазвенел.

— Подарок от Цезаря! — громогласно сказал вояка и затворил за собой дверь.

Послышался скрежет закрывающего дверь засова. Еще секунда — и тюремный склеп захлопнулся! Брут поднял глаза к камерному своду, поднял руки, призывая Юпитера помочь ему уйти из жизни сразу и без мучений, затем встал на колени и взял в руки меч. Цепи были достаточно длинные и не громоздкие, поэтому можно было без каких-то особых усилий сделать замах оружием. Брут поднял вверх меч и после минутой нерешительности со всей силы вонзил себе в живот. Острый клинок прошил все внутренности, и из раны хлынула кровь. Заговорщик упал на бок и стал корчиться от боли. Но мужественно стиснув зубы он не проронил ни слова, ни полслова. Даже стон не вылетал из его груди, сын Цезаря лишь натужно и страшно мычал. Кровь сочилась на каменистый пол, и вместе с каждой каплей ее из тела постепенно уходила и человеческая жизнь. Брут все слабел и слабел. Темнота накрывала его с головой. Наконец заговорщик разомкнул губы для прощальных слов.

— Да здравствует республика, — прошептал Брут и испустил дух.

Когда Цезарю доложили о смерти сына, он сказал лишь одну фразу:

— По моему повелению тело заговорщика Марка Юния Брута не скидывать в Тибр, а выдать его матери Сервилии Цепионе и не препятствовать, когда она придет за ним. Сказано мною, Цезарем…

* * *

Неофит, или как говорили тогда «аристократ по списку», Иван Витальевич Родин не стал откладывать дело в долгий ящик и решил осмотреть подаренный ему Цезарем дом. Особняк находился в престижном районе Палатин, где жили преимущественно богачи и аристократы. Сопровождал на эту экскурсию Сальватора естественно Фабий и несколько конных легионеров. Контуберналис и центурион решили добираться до места на квадриге, запряженною четверкой гнедых лошадей иберийской породы.

Иван пока ехал по Риму не преставал удивляться его красотами. До чего зеленый район — Палатинские холмы! А ведь это только начало весны. Везде трава, цветы, заросли винограда, плюща, куча деревьев — олива, апельсин, мирт, бук, платан, кипарис. И среди травяного моря зелени — островки белоснежных и серых дворцов, домов и особняков. И дорожки и террасы к ним из белого камня и мрамора.

А вот и его жилище!

Иван удивился…

Этот особняк снаружи был без изысков и роскоши и смотрелся как маленькая крепость. Парадный вход — мощная стена с одной дверью без балкона и почти без окон. Лишь имелись в наличие две узкие и высоко расположенные над входом бойницы. Сходство с крепостью придавали массивные и большие двустворчатые ворота с бронзовыми петлями и двумя бронзовыми львиными головами посередине. В ноздрях каждого льва торчали бронзовые кольца, которые служат в качестве современного дверного звонка. Стоит лишь постучать ими по дощатой створке, как врата немедленно откроются. Но здесь контуберналиса и центуриона поджидал сюрприз. Иван с Фабием долго стучали этими кольцами по деревянному массиву, но дверь им никто не открывал.

— Откройте именем Цезаря, иначе мы выломаем эту дверь! — закричал страшным голосом центурион. — Да поможет нам в этом великий Янус!

Этот приказной окрик видимо подействовал на тех, кто находился внутри. Загромыхала щеколда, и ворота открылись. Появился раб. По внешности — грек. На вид — лет под шестьдесят. Черная борода, черные кудрявые волосы. Его жгучие глаза-маслины принялись изучать непрошеных гостей опасливым, вопрошающим и в то же время заискивающим взглядом.

— Кто ты, раб? — бесцеремонно спросил невольника центурион. — И как тебя нарекли хозяева?

Старик склонился в почтительном поклоне.

— Старого хозяина, Валерия Публия Котту арестовали и увели в тюрьму и по слухам казнили. Его жену и дочь увезли в неизвестном направлении. Все рабы, кроме меня и моей жены, убежали на свободу и где-то прячутся. А я остался. Вот охраняю дом от воров и грабителей. Меня зовут Ахиллес, а жену — Рода. Она у меня там, в лавке. Бывший патрон дал мне лавку, что рядом с домом и разрешил торговать. Обещал мне манумиссию, то есть отпустить на свободу. Он хотел пойти в Дом свободы и внести меня и мою супругу в цензорские списки в качестве римского гражданина. А я уже готовился отработать в пользу его пятнадцать трудодней, как тут ночью ворвались легионеры во главе с деканом и арестовали моего патрона. Я закрылся и уберегся в своей лавке, меня не нашли.

— Молодец, раб, ты был предан хозяевам, за что они тебя и ценили. Надеюсь, ты будешь предан и своему новому патрону — Ивану Сальватору.

Фабий указал на Ивана, раб снова почтительно склонился.

— Веди нас, Ахилл, осмотрим весь дом… — потом центурион обратился к легионерам. — А вы оставайтесь здесь у входа и охраняйте нас. И будьте бдительны: враг не дремлет.

Солдаты спешились, встали спиной к дому, опустили большие прямоугольные щиты-скутумы на землю и оперлись на копья.

Грек затворил на тяжелый засов двери, и новый владелец вместе с приближенным пошли осматривать жилище.

За входной дверью — небольшой коридор. Дальше — широкий прямоугольный зал без окон, расписанный разноцветными фресками и украшенный мозаиками и статуями. Это атриум. Посередине потолка — большое квадратное отверстие. Через него проникает солнечный свет и попадает дождевая вода, прямо в бассейн (имплювий), что расположен посередине атриума.

Бывший хозяин этого особняка был, несомненно, влиятельным патрицием. И со связями. В этот дом вода попадает не только через имплювий как у многих римлян, а через персональный и престижный для того времени водопровод, что было редкостью для Рима. В этом доме проточная вода была круглый год, она поступала по акведукам из Тибра.

Иван заглянул в бассейн и увидел отраженное и дрожащее от ряби ярко-синее небо и белые барашки-облака. Везде множество светильников, лампад, факелов, висящих, стоящих, воткнутых в стенные кольца. Но не все они горят. Лавочник Ахилл экономит на оливковом масле. Огня по минимуму. К тому же еще на дворе день. И поверхность имплювия подобно огромному зеркалу отражает во все стороны дома дневной свет. Солнечные зайчики прыгают по фрескам, мозаикам и статуям.

По сторонам атриума расположены спальни — кубикулумы. Иван зашел в одну из них. Кажется, это спальня принадлежала бывшему хозяину. По сравнению с нашими современными комнатами эта комната гораздо меньше. И темнее: спальня без окон и освещается лишь несколькими тусклыми светильниками. На стене нарисованы какие-то фрески. Иван стал всматриваться в изображение. Какой-то женский профиль. Когда зрение Родина привыкло к полумраку, он охнул от удивления. Вот так красавица! На стене — портрет молодой и очень красивой римлянки. Белокурые волосы, синие глаза, правильные черты лица, изящная шея, красивые плечи. Внешность этой римлянки просто поражает. Кто это? Какая-то римская богиня? Или на самом деле существующая или существовавшая девушка? Если она бытует в реальности — то Иван непременно жениться на ней. Конечно, если он не вернется обратно в Москву.

Видимо эта красавица была предметом страсти заговорщика или его женой, а может дочерью. Кем бы она ни была — она достойна восхищения.

Родин долго всматривался в черты нарисованной неизвестным художником римлянки и не мог оторвать взгляда — до чего она прекрасна! Надо же бывают такие пригожие девушки!

— Ахилл, а что это за богиня, нарисованная в хозяйской спальне на стене? Жена Валерия Коты или его дочь? — спросил раба Иван.

Грек отрицательно покачал головой.

— Нет, это не супруга его и не дочь…

— А кто?..

…— Это первая красавица Рима — Домиция Долабелла. Хозяин был в нее безумно влюблен. Хотел ее покорить, дарил ей дорогие подарки, посвящал стихи, но она его отвергла. Вот он и распорядился нарисовать ее портрет в его спальне.

— Фабий ты слышал о такой девушке? — обратился к центуриону Иван.

Тот призадумался…

— Домиция Долабелла?.. Ведаю о такой. Весь Рим о ней судачит. Говорят, что она первая красавица во всей империи, но, к сожалению, я ее воочию не видел. Только, как и ты Сальватор, на этой изумительной фреске.

— Ладно, ты поможешь мне потом отыскать ее и заодно увидишь ее в первый раз. Впрочем, как и я.

— Хвала великому Марсу! Более достоянного занятия, чем разыскать для моего господина самую достойнейшую невесту Рима, и найти нельзя! Я непременно выполню твою просьбу, о, мой славный Сальватор! Главное при встрече с Домицией не ослепнуть от ее красоты! Или не превратиться в камень.

— Не превратишься — рассмеялся Иван. — Она же не Медуза Горгона.

— А вдруг….

Родин и Фабий продолжили осмотр дома.

В одном углу была видна лестница, которая вела на второй этаж. Здесь «женская половина» и кельи для прислуг.

В глубине дома большая занавесь. За ней — перистиль, просторный внутренний сад. Это «зеленые легкие» дома. Он окружен великолепной беломраморной колоннадой.

Какой здесь воздух и невероятное разнообразие ароматов, источаемых высаженными в саду декоративными, пряными и цитрусовыми растениями. Но Иван пока не спешит в сад, ему нужно обозреть и другие помещения.

Родин с Фабием обогнули бассейн. И вот противоположная стена. Здесь кабинет хозяина — таблиний, отделенный от всех других помещений деревянной раздвижной перегородкой.

В центре кабинета — большой стол из дубового массива с ножками из бронзы и украшенный инкрустацией из слоновой кости и из той же бронзы. На столе — серебреные статуэтки, свитки и письменные принадлежности. За ним — большой стул, по бокам расставлено несколько табуреток. Светильники не только свешиваются с потолка, но и стоят на высоких канделябрах. Возле стола стоит жаровня для обогрева: мартовские ночи все еще прохладны.

В кабинете небольшая деревянная конструкция, напоминающая мини-храм с фронтоном и двумя поддерживающими его колонами.

— Что это, Фабий? — поинтересовался у центуриона Иван.

— Это священное для каждого римлянина место — ларарий. Здесь мы совершаем обряды в честь ларов — божеств, что покровительствуют семьям. Вот эти две статуэтки длинноволосых мальчиков это и есть лари. Теперь ты Иван Сальватор, став гражданином Рима будешь поклоняться нашим богам и забудешь про своих, славянских.

— Возможно… — уклончиво ответил Родин и подумал.

«Лары — это типа наших домовых. Только у нас он один на весь дом, а у римлян их несколько».

В час дня к Ивану приехал квестор — казначей от Цезаря и привез мешочки с деньгами. Их было очень много. Сначала казначей отдал несколько мешочков центуриону.

— Это Цезарь передал для тебя, Фабий. Здесь пятьдесят тысяч сестерциев.

Центурион страшно обрадовался:

— Теперь я многое могу себе позволить! Иван, отпусти меня, я побегу в одно место, в таверну. Я хочу погулять от души! Так измучилась натура солдата по вину и гетерам, что мочи нет! А после я поведаю тебе о моих приключениях.

— Хорошо, я тебе отпущу. Только при одном условии.

— Каком, мой славный Сальватор?

— Ты скажешь название таверны, где ты намереваешься гулять.

— А это для чего?

— Вдруг что-то случиться с тобой? А я тогда буду знать, где тебя искать. Не забывай, мой Фабий, после раскрытия заговора мы — желанная мишень для врагов Цезаря. За тобой, как и за мной, они станут охотиться. И их желанная добыча — это наши головы. Может, возьмешь двух легионеров для сопровождения?

— Что ты, Сальватор! В таких делах лишние люди не нужны. Справлюсь как-нибудь сам. Я просто надену плащ и при помощи капюшона скрою свое лицо. Меня никто не узнает, клянусь Марсом! Не беспокойся, Иван Сальватор, все будет великолепно!

— И все-таки, Фабий…

— Не переживай, я останусь в живых. А таверна называется «Римские гуси» и находиться в районе Сабуры.

— Хорошо, Фабий, ступай…

Центурион возликовал, что его отпустили, и, прихватив один мешочек с монетами, отправился в Сабуру за новыми впечатлениями и хорошим отдыхом.

А Родин вернулся к казначею. Мешочки и две амфоры с золотыми монетами перенесли в кабинет теперь нового хозяина — Ивана Сальватора.

— Сколько здесь? — спросил у квестора Иван.

— Два таланта золотых монет, сто тысяч динариев, триста тысяч сестерциев, десять тысяч иллирийских драхм. Но это не все деньги. Новая партия будет скоро.

— Хорошо, — сказал Иван.

— Пересчитывать будем? — поинтересовался квестор.

— Не стоит, я тебе верю…

Казначей пожал плечами и уехал.

Иван составил на стол мешочки, и, открыв пару из них, стал с интересом рассматривать монеты. Среди серебреных денариев Иван увидел интересные экземпляры: один с изображением слона — символа могущества и надписью «caesar», другой — с изображением самого Цезаря. (Захватив в свои руки всю власть, Цезарь объявил себя пожизненным диктатором и выпустил монету со своим изображением). Родин высыпал часть денег на стол. Их было много. Иван окинул взором гору мешочков и амфоры.

Неужели эти все деньги его?! Тогда он действительно состоятельный человек! Он — римский нувориш! Аве, Цезарь! Спасибо тебе за заботу о своем славном контуберналисе!

Какое внутренне ликование охватило Родина. Он почему-то вспомнил прекрасный советский фильм «Сватовство гусара» и пройдоху-ростовщика Потапа Ивановича Лоскуткова в исполнении артиста Андрея Попова. Особенно ту сцену, где герой в колпаке и халате танцует и поет: «Деньги все: и цель и средство, помни это сукин сын!» Родин, копируя киношного ростовщика, стал осыпать себя сверху монетами. Они звенели, раскатывались по столу, а некоторые падали на пол, а древнеримский богач Иван Родин ликовал.

Какое-то денежное безумство! Аллилуйя!!

Но тут вошел в кабинет Ахиллес и прервал бурное веселье нувориша Родина.

— Хозяин, есть дело к тебе, — сказал грек.

— Говори, Ахиллес, что за дело? — принял серьезный вид неофит.

— Хочу помочь тебе сберечь твое богатство.

— И каким образом?

— Здесь в кабинете есть потайная дверь, а за ней — небольшая комнатка. Там стоит сейф. Мой бывший господин раньше в нем держал свои сокровища и деньги.

— Интересно, а где это заветная дверь?

— Сейчас я покажу… Смотри…

Управляющий подошел к столу, присел на корточки и с трудом повернул на сто восемьдесят градусов нижнюю часть ножки и… тут же загромыхал, заскрипел и пришел в действие потайной механизм. За спиной Родина открылась маленькая дверца.

— Вот она потайная дверь, — сказал Ахиллес. — А вот и скрытая комната, а здесь сейф…

— Вот это да! — удивился Иван. — Я только в приключенческих фильмах видел такие замаскированные комнаты.

Грек взял факел и вместе с новым хозяином зашли туда. Комната была небольшая, но там стоял большой и массивный сейф из железа. На нем массивный навесной замок. Ахиллес дал Родину ключ от него. Иван с трудом открыл замок и открыл дверцу. Внутри ящика ничего не было.

— Интересно, интересно, а куда делись все богатства всадника Котты? — полюбопытствовал Иван и пристально посмотрел на управляющего. — Вряд ли те, кто арестовывал Валерия Коту, знал о тайнике.

Грек, честно и прямо глядя в глаза новому патрону, признался:

— Бывший мой господин Валерий Котта хотя и успел выгрести из него все свои драгоценности и деньги, но не успел бежать с ними: его поймали при выходе из дома, как и его жену Цецилию Терцию и дочку Публию. Как ты знаешь, Иван Сальватор, моего господина казнили скоро и жестоко. О судьбе его супруги жены и дочки я ничего не ведаю.

— Я попробую узнать о них у… Антония, Цезаря я не буду беспокоить по такому пустяку, а потом сообщу тебе.

— Буду благодарен за это хозяин.

— А теперь за дело, Ахилл. Давай, помоги мне перенести деньги в этот металлический ящик.

— Хорошо, мой господин…

Грек помог Ивану перетаскать в сейф практически почти всю наличность. Лишь несколько мешочков с монетами Родин оставил для себя. Так, на мелкие расходы. Старый грек это подметил и обратился к Ивану с просьбой:

— Хозяин, нужны деньги. Вечером надо что-то кушать? Хозяйских запасов не осталось, все выгребли солдаты, кроме вина. Его они попросту не нашли. Ведь ты не желаешь остаться голодным, мой господин? И также не забудешь покормить своих преданных слуг — Ахиллеса и Роду.

— Ах, да, Ахилл, пойди, купи что-нибудь. Вот тебе три тысячи сестерциев. Надеюсь, этой суммы хватит?

— Я думаю что да, мой хозяин. Я куплю, а Рода все приготовить.

— Потом отчитаешься. А пока надо записать эту цифру на бумаге. Ах, впрочем, какая бумага, ее еще не изобрели… Ахилл!..

— Да, мой господин…

— На чем можно записать данную сумму?

— Можно на папирусе или на табуле, мой господин.

— Покажи мне, как это делается.

Грек покопался на столе Валерия Котты и показал Ивану листы александрийского папируса.

— Вот чистый папирус. Но его нельзя сильно сгибать — иначе порвется. Если ты будешь, мой хозяин писать с продолжением, то один листок приклеивается к другому и заворачивается в свиток. Вот на такую палочку.

— А чем писать? — спросил Родин.

— А вот такой тонкой палочкой, — пояснил грек. — Это расщепленный тростник. А вот чернила. Черные, красные, какие хочешь. Макай в них палочкой, хозяин, и пиши на папирусе. Все просто. А вот табулы на них тоже можно писать. Только стилусом.

— Что это за стилус и с чем его едят? Это такой для «Айфона»?

— Его не едят, им пишут…

Управляющий показал деревянные таблички, покрытые слоем воска и заострённый металлический стержень — стилус. Второй конец стержня заканчивался шариком. Этим шариком ненужный текст затирался, и можно было писать заново. И тогда табула становилась снова «раса», то есть чистая.

Иван поразился: ах, вот откуда появилось выражение «Табула раса» (Tabula rasa) — «чистая доска». Это устойчивое словосочетание отражает теорию о том, что каждый отдельный человеческий индивид рождается без врождённого или встроенного умственного содержания, то есть чистым, его запас знаний полностью строится из опыта и чувственного восприятия внешнего мира.

У древних римлян выражение «табула раса» имело и переносный смысл. Оно означало: «пустое место». А выражение «сделать из чего-либо табулу расу (чистую доску)» использовалось в значении: «свести что-либо на нет».

Родин попробовал писать и тростниковой палочкой и стилусом. Больше понравилось Ивану строчить палочкой. Итак, с сегодняшнего дня Иван завел папирусную бухгалтерию, так сказать начал сводить дебет с кредитом. Делал это Родин по-простому: он записывал, сколько у него всего денег в наличии, сколько он дал Ахиллесу на то или на это, сколько он сам потратил или дал Фабию, и сколько осталось. От общей суммы он отнимал общие расходы и получался остаток финансов на данный день.

Например, сегодня он отправил на рынок за покупками управляющего. И вот что Ахиллес купил там: два фунта свинины — сто сестерциев, один фунт речной форели — пятьдесят, пара уток — сто шестьдесят сестерциев. Далее… откормленный гусь — восемьсот сестерциев, один заяц — шестьсот сестерциев, тридцать десятков яиц — тридцать сестерциев. Далее овощи и фрукты. Десять огурцов — шестнадцать сестерциев, десяток яблок и десяток груш — тоже по шестнадцать. Два фунта винограда — тридцать два сестерция. Плюс грек приобрел лук, крупы, оливковое масло, хлеб и т. д.

Итак, расходы сегодняшнего дня составили: две тысячи девятьсот сорок сестерциев и ноль, ноль ассов.

Иван смекнул, на чем можно сэкономить деньги. Это на вине. Его было достаточно в хозяйских погребах казненного Валерия Котты. Где-то амфор сто. Цекубское, фалернское, соррентийское, тускуланское и др. Хотя Родин пил вино мало, но ведь гостей своих придется все же угощать. Например, Цезаря, Антония, Лепида. Вот здесь и пригодиться бесплатное вино.

Родин уже стал знатоком и ценителем древнеримского вина. И как все римляне при употреблении разбавлял его водой. Концентрация в этом случае получается маленькая, и небольшая доза не повредит тренировкам и для здоровья весьма полезно, особенно, красное сухое. Красное вино повышает иммунитет и даже замедляет процессы старения организма. В красном виноградном вине есть элементы, важные для здоровья человека. Они повышают гемоглобин в крови, в целом, снижают уровень холестерина, улучшают обмен веществ.

Теперь Иван стал настоящим римлянином. Или как современный француз. На завтрак — вино, на обед — вино, на ужин — тоже вино. Сначала Родин опасался пить часто вино, но увидев, как его употребляет Фабий, причем в гораздо больших количествах, чем Иван, и при том при этом центурион здоров как бык, вынослив как буйвол, бегает как Кастор, дерется как Поллукс (молотом не свалишь такого молодца!) и успокоился. До алкоголизма еще далеко.

Когда Иван пил вино его распирала невиданная гордость: он единственный среди современных людей, кто попробовал настоящее древнеиталийское вино и знает его вкус.

ГЛАВА 3 НЕОФИТ ИВАН РОДИН

Иван сидел в беседке окутанной виноградом и пытался переводить эпохальное произведение Гомера «Илиада». Греческий язык давался Родину с трудом. Но не знать в то время греческий — значит быть необразованным римлянином. А Иван стремился соответствовать образу настоящего римлянина. Тем более он контуберналис самого Юлия Цезаря! Поэтому в дальнейших планах Родина было изучение персидского, галльского и фракийского языков.

От важного дела Ивана отвлек Ахиллес.

— Хозяин, нужны рабы, помощники. Я и моя жена не в состоянии справиться с работой. Нужны искусные швеи, повара кондитеры, носильщики и прочее. Ты же богатый патриций, и тебе полагается много рабов. Это так принято в римском обществе.

— Престиж?

— Я не знаю что это за слово, мой господин. Но скажу так. Если знатный римлянин имеет много рабов, то это говорят о его высоком положении хозяина в обществе и за это его уважают другие достойные и знатные граждане Рима.

— И что мне делать, Ахилл, любимец богов?

— Нет ничего проще. Вы, славный господин — состоятельный патриций, и значит у вас много денег. Не так ли? Надо просто пойти на рынок и купить нужных рабов.

— Рынок? Я всегда думал, что на рынках продают лишь продукты и вещи. Может, Ахилл, ты сам выберешь слуг? А я тебе дам денег и в придачу Фабия. Вот вы и выберите работников для хозяйства.

— Нет, лучше бы тебе пойти с нами, мой господин Иван Сальватор. Весьма важно твое согласие: ибо вдруг кто-то из купленных рабов тебе не понравиться, а монеты-то будут уже уплачены. А эти мошенники торговцы так и норовят подсунуть испорченный товар. То продадут глухого, но немого, то косого, то хромого! А то и карлика выдадут за мальчика, а лилипутку за девочку. До чего бессовестны и наглы эти мангоны! Жуть!

— Хорошо, Ахилл, я уже собираюсь. И позови ко мне и Фабия.

— Слушаюсь, мой славный Сальватор…

Пришел Фабий бодрый и подтянутый: он занимался с солдатами охраны дома тренировочными боями на мечах.

— Ахилл, сказал мне, что мы отправимся на невольничий рынок? Так ли это, Иван Сальватор?

— Он передал тебе все правильно. Старик говорит, что нужны рабы. И много рабов для хозяйства.

— Он верно говорит. Куда без рабов римлянину. Кто-то же должен ухаживать за цветами и деревьями в саду, кто-то готовить пищу, кто-то стирать, убирать, носить носилки. Ты — знатный патриций и у тебя должно быть куча рабов. Тогда на тебя с уважением будут смотреть и другие влиятельные и состоятельные мужи Рима.

— Хорошо, уговорили. Рабы так рабы. Только я против рабства и не буду бить их, и истязать как некоторые. Мы, вообще, славяне без рабов живем и ничего как-то выживаем.

— Если нерадивого раба не наказывать, Иван, то он не будет бояться тебя, обленится и будет плохо работать. Наказывать невольников для острастки не повредит любому радетельному и справедливому хозяину. Уважать тебя будут больше. Я когда покину армию, то куплю себе несколько рабов — пусть потрудятся для меня. Будут плохо работать — изведают моего крепкого кулака. Со мной не забалуешь, вмиг их научу уму-разуму.

— Мне эту вашу римско-рабскую философию не понять, но раз здесь принято иметь слуг для различных нужд, то я буду соответствовать образу богатого и знатного римлянина. Итак, берем деньги и идем на рынок.

— Идем… — охотно отозвался центурион. — И кроме рабов нужно купить и несколько красивых и молодых рабынь. Пусть нам дарят ласки и ублажают нас.

— Эх, Фабий, Фабий, — укоризненно покачал головой Иван. — До чего ты развращен, все о женщинах думаешь. Тебя могила только исправит.

Центурион улыбнулся.

— Славный Иван Сальватор, если мужчина не грезит о женщине, то он уже не мужчина. Мы, наши мужские силы черпаем от женщин и только от них. Развиваем тело, выносливость. От любви к женщинам мы становимся доблестными героями и славными поэтами. Все, все для них, белокурых и чернокудрых нимф и нереид! Если не будет на свете женщин мы, мужи, все от скуки умрем. Да пусть поразит меня молнии Юпитера, если я не прав!

— Ладно, мой бесценный друг, — примирительно сказал Родин. — Будет тебе сегодня златокудрая и молодая рабыня, красивая как Афродита и стройная как Венера.

— Ловлю тебя на слове, мой славный Иван Сальватор! — обрадовался центурион и продолжил. — Так что же мы медлим, хозяин? Вперед, веди нас со славным Ахиллесом на рынок, за знойной нимфой из Африки или Греции! И аве, Цезарь!

— Аве, император!..

* * *

Ахиллес, Фабий и Иван увидели в конце улицы большую площадь и большое людское столпотворение. Это был невольничий рынок. Кругом стоял шум, гам, ор, крики…

Иван увидел широченный и длинный в несколько рядов деревянный помост. На нем теснились сотни невольников для продажи. Мужчины, женщины, дети. Возле рабов их хозяева — мангоны.

Ноги рабов были покрыты белым мелом или краской. Выставленные на рынке рабы имели разные знаки. Белая краска означает невольничество, простой венок на голове — военнопленного, колпак на голове — знак того, что за этого раба не ручаются. На шеях бедолаг висели дощечки, где о них была написана краткая информация. Качество живого товара, с какой страны он прибыл, его достоинства и недостатки — этакое древнеримское резюме.

Продавцы были обязаны ставить в известность покупателей о недостатках и изъянах раба: не был ли он гладиатором в Цирке, не убегал ли продаваемый раб от своего патрона, не нападал на торговые суда будучи пиратом, не был ли он бутовщиком, разбойником, вором, не способен ли он на какие-либо крайние и агрессивные поступки. И вообще, он в своем уме или умалишенный. Если продавец заранее не поставил покупателя в известность об этих недостатках рабов, то купля-продажа объявлялась недействительной, деньги возвращались покупателю, а «дефектный» раб — мангону.

Впрочем, многим патрициям, тем, кто часто покупал рабов, были известны некоторые достоинства или недостатки тех или иных рабов по их происхождению. Так, например, римляне считали рабов из Крита лгунами, из Мавритании — суетными, из Далмации — свирепыми, из Дакии — непокорными, из Греции — красивыми и образованными, а из Сирии — сильными и выносливыми.

Обходя помосты, Иван дивился: сколько тут несчастных людей. До того как попасть в плен они же кем-то были. Кто воином, кто гончаром, кто кузнецом, а кто и учителем. Теперь они все равны. Они — рабы. Порой без имени и национальности. И ими торгуют как скотом. Правила всем понятны: «живой товар» разглядывают, оценивают качество, спорят о цене, как на любом рынке.

Это сейчас олигархи круто разживаются миллионами долларов, продавая нефть, газ, лес, электричество и прочий товар, а раньше античные коммерсанты богатели в основном за счет продажи рабов. Это был самый распространенный бизнес в то время. И сверхдоходный. Например, Цезарь после похода на Галлию продал шестьдесят три тысячи рабов (!) и неплохо на этом заработал. На торговле невольниками наживались все кому не лень. И профессиональные продавцы, и перекупщики, торгаши по случаю, и простые римские граждане — вплоть до самых знатных и богатых патрициев. Торговля эта приносила большой доход и римской казне, так как ввоз, вывоз и продажа рабов были обложены пошлиной: с сутенера брали одну восьмую стоимости невольника, с остальных — одну четвертую, а при продаже взимался налог два-четыре процента.

Все торговали живым товаром в Римской империи. Все….

Здесь на невольничьем рынке присутствовала своеобразная «лотерея судеб». Кому как повезет. Самая достойная участь для невольника — это попасть в город в дом богатого патриция, хуже, если в бордель — «лупанарий» или в школу гладиаторов. Самая тяжкая доля — это попасть в сельское имение какого-нибудь римского богача. Сельские рабы, не секрет, живут в самых нелегких условиях. Их изнуряют голодом, частыми побоями, тяжелой работой… А самое страшное для раба — это отсылка на рудники или каменоломни. Там они быстро истощались и умирали от непосильного труда и кнутов надсмотрщиков. Но зато за них хозяева получали очень хорошую прибыль.

Часто на рынках рабов подразделяли на виды как животных и продавали в разные дни. Например, в один день — физически крепких мужчин для тяжелых работ, а на следующий — «специалистов». Кондитеров, поваров, гончаров, швей, танцовщиц, лекарей учителей массажистов и т. д. В третий день продавались карлики и рабы с физическими недостатками. Еще через день мангоны торговали детьми для работы по домашнему хозяйству и обслуживания гостей на пирах, а также для тайных сексуальных удовольствий римских господ.

Хозяин имел право не лечить заболевшего раба. Его могли отвезти на остров Асклепия на Тибре и там его оставить умирать от голода и болезни. Поэтому иногда на острове были случаи каннибализма.

…Переходя от помоста к помосту, Иван видел жестокосердные, бесчеловечные картины, встречающиеся разве что на рынках скота: торгаши живым товаром открывали рот рабам, чтобы продемонстрировать покупателям их крепкие здоровые зубы, будто невольники лошади.

Отовсюду доносились зазывные голоса продавцов и громкие реплики покупателей:

— Смотри, каков силач, словно Геркулес, берите, господин, он тебе долго прослужит…

— А, этот египтянин, совсем недорого стоит, отдам его просто за полцены…

— Сколько? Ты с ума сошел, мошенник! За такие деньги я куплю себе с дюжину таких рабов!..

— Этот? Да он тощий у тебя как скелет, смотри, упадет по дороге и умрет.

— Зато он умный и превосходный учитель по риторике, возьмите. На худой конец может быть библиотекарем, писцом, воспитателем…

— Отстань, прохвост, он мне не нужен и задаром!..

А вот на рынке со своим управляющим знатная матрона. Она указывает помощнику пальцем, унизанным драгоценными кольцами, в сторону помоста:

— Да вот тот светловолосый и красиво сложенный фракиец. Он пойдет для замены раба Энея в паланкине: и по росту и по фигуре и цвету волос.

— Хорошо, госпожа, будет все исполнено, сейчас я сторгуюсь с продавцом…

Управляющий матроны направился к рыжеволосому и бородатому продавцу…

Нашу троицу заинтересовала одна девушка. Фабий обратился к горбоносому смуглому магону.

— А, ну, поданный Меркурия, покажи нам эту красотку.

Работорговец подошел к девице из Фессалии. На ней из всей одежды была лишь ткань наподобие длинной юбки. У рабыни хорошая грудь, круглый упругий животик, хорошие бедра.

— Девственница, дочь царя одного племени. Свежа и красива как утренняя Аврора. А зубы… — торгаш открыл девице рот. — Просто жемчуг. Неутомима в работе, хорошая прислуга, согреет в постели.

Работорговец откровенно пощупал грудь рабыне.

— Каковы персики, а? Бархатисты, нежны. Как у Эгерии. А тут что у нас…

Горбоносый дернул за ткань она упала вниз. Теперь девица была полностью обнажена. Торговец развернул ее, показывая потенциальному покупателю красивую тыл рабыни.

— А, какова? Хороша? Нимфа! Нигде в Риме не найти вам такой девушки!

Глаза Фабия зажглись похотливыми огоньками.

— Мой Сальватор, берем эту фессалийку.

— А что скажет Ахиллес?

Грек что-то спросил у горбоносого. Тот ответил:

— Берем, — согласился Ахиллес. — Искусна в шитье и приготовлении блюд.

Фабий оживился.

— Вот и славно!

Ахиллес выбрал для переноски паланкина четверых крепких мужчин, двух нубийцев и двух капподакийцев. Двоих эфиопов управляющий Ивана забраковал.

— Вот этот на один глаз слепой, я не буду покупать. А этот прихрамывает как Гефест, всучи его какому-нибудь глуповатому хозяину. Да он мне и даром не нужен.

Грек выбрал еще семь рабов и рабынь: служанку по дому, повара, кухарку, конюха, садовника, привратника и слугу по растопке печей. Всего было куплено тринадцать рабов.

Ахиллес был счастлив: теперь у него будет меньше работы и есть, кем управлять и командовать.

Итак, поход на невольнический рынок завершился. Вечером Иван как рачительный хозяин сделал в своем расходном свитке следующую запись: покупка рабов — двадцать одна тысяча пятьсот сестерциев. А потом на другой свитке, чтобы не забыть, написал: дать Ахиллесу четыре тысячи сестерциев на закупку продуктов и сена для Ганнибала.

* * *

Сегодня Фабий предложил Ивану отправиться в городскую баню на Марсовом поле.

— У нас же есть в особняке парная, — возразил Родин. — Зачем идти куда-то?

Центурион усмехнулся.

— Это не то, Сальватор. Общественные купальни — это больше чем баня. Это самое любимое место для римлян. Там можно проводить с пользой весь день. Это заведение нужно один раз посетить и ты поймешь, чем я восторгаюсь, мой славный Сальватор. И клянусь моим покровителем Марсом, ты об этом не пожалеешь! Верь мне, истинному римлянину!

— Хорошо, уговорил. Что ж, пойдем, посмотрим, что это за местная достопримечательность, — согласился контуберналис.

Иван подозвал управляющего.

— Ахиллес, если меня будет разыскивать посыльный от Цезаря или Антония, то я с Фабием в бане на Марсовом поле. И приглядывай за домом и персоналом.

Раб почтительно поклонился.

— Хорошо, мой господин… А что такое «персонал»? Как за ним приглядывать? Это славянское слово, великий Сальватор?

Иван замялся.

— Это так вырвалось. В общем, смотри за рабами? Ясно?

— Будет сделано… — снова почтено склонился Ахилл, а про себя отметил: «персонал» по-славянски — значит «рабы». Надо запомнить.

…И вот Иван и Фабий у общественной римской бани. Здание снаружи огромное, похоже на настоящий дворец! С мраморными колоннами, с бронзовыми львами на входе, статуями, барельефами и латинскими девизами на фронтоне. А внутри — будто музей! Вверх ведет широкая мраморная лестница как в питерском Эрмитаже, по краям ее — статуи Аполлона и Эскулапа. Далее — Венеры и Юпитера. И большие разрисованные вазы. На стенах — многочисленные мозаики, фрески на разные темы: мифологические, военные, исторические, общественные.

Фабий и Иван, заплатив по одному квадранту (это четверть асса) привратнику нумидийцу, поднимаются по лестнице. Иван обратил внимания, что с детей приходящих с родителями не брали никакой платы. У банщика Фабий и Иван купили простыни, благовонное мыло и греческие губки. Служащий бани выдал им деревянные сандалии. Бесплатно.

— Зачем они? — удивился Родин.

— Надень их. Пол здесь горячий, — посоветовал центурион.

Иван послушался наставника. В аподитериуме (раздевалке) они оставили вещи. Кожаный кошелек с сестерциями на веревочке Фабий одел на шею. Он приметил одного капсария-мальчишку.

— Эй, мальчик, внимательнее смотри за нашими вещами, получишь за это сестерций.

Тот согласно кивнул головой.

Фабий и Иван зашли во второй зал. Это «холодная» — фригидариум. Здесь почти весь зал занимал бассейн с холодной водой. Пять широких ступенек спускались вглубь бассейна. Вокруг него многочисленные и высокие колонны. Стены зала были отделаны мрамором и мозаикой. Пол — паросским мрамором. Везде статуи богов, особенно богинь, и в основном в обнаженном виде. Вода в бассейне была свежей и чистой: почти во всех общественных банях имелась помпа для смены воды. Ее производили дважды в день.

В воде плескались и плавали фыркающие как моржи люди. Вот один толстяк с красным и распаренным телом вылетел из двери, ведущей в другой зал и со всего маха прыгнул в бассейн. Раздался шумный всплеск воды — и куча брызг полетела в сторону Ивана и Фабия.

— Вот слон карфагенский! — выругался центурион, вытирая с лица капли попавшей воды.

— Бегемот, — нашел другое сравнение его патрон.

Они двинулись в третий зал — теплый (тепидариум). Четвертый зал уже был горячее. Пятый — уже сама парная (судаториум). Температура здесь уже достигала восемьдесят пять градусов по Цельсию. И, наконец, последнее помещение бани — лавариум, где купающиеся обливались водой, мылись и натирались ароматическими маслами.

Сначала друзья отправились в парную.

— А как судаториум отапливается? — поинтересовался у Фабия Родин.

— Когда-то судаториум обогревался с помощью большущих жаровен. На бронзовой решетке над раскаленными углями разогревались крупные камни и, поливая их водой, служители терм получали влажный пар. А сейчас парная греется с помощью печей. Они снаружи, их топят целый день. Горячий воздух поступает в проложенные под полом и в стенах кирпичные пустоты-пути и окутывает жаром парильню.

— Ясно…

Попарившись и смыв пот и грязь, и еще раз попарившись и поплескавшись в бассейне, Иван и Фабий пошли бродить по залам.

В бане было многолюдно: примерно до двух тысяч человек. Посетители плюс многочисленный персонал парной — привратники, мойщики, массажисты, специалисты по уходу за ногтями и делающие депиляцию, работники, очищающие скребницами из слоновой кости тела клиентов и натирающие целебными маслами, лекари, пускающие кровь и лечащие зубы, а также служащие, поддерживающие в помещениях нужную температуру и доставляющие воду.

Римские термы походили на государство внутри государства. Фабий был прав. Общественная баня — это одна из существенных частей жизни любого римлянина. Их строили не только в городах, но и в селах. Особенное значение имели бесплатные термы для бедняков, теснившихся в своих мастерских, лавках, в душной грязной квартире без воздуха и света. Почти каждый римский политик, участвуя в предвыборной кампании, обещал народу построить общественную баню. Так он стопроцентно обеспечивал себе многочисленный электорат и популярность. Иван лично сам убедился, что римская баня или термы не только заведение для помывки и отчистки тела, но и целый культурно-развлекательный комплекс.

Здесь была и библиотека, в которой люди с увлечением читали книги и спорили на философские темы, и большой внутренний парк, украшенный статуями и бюстами богов, великих римских полководцев и политических деятелей. Этот парк служит не только местом отдыха, но и стадионом. Здесь посетители занимались гимнастикой, бегом, поднятием тяжестей и борьбой, а также беседовали, шутили, обменивались последними слухами и новостями из римской жизни. Играли в кости и латрункули (подобие современных шашек). А один художник на треножном мольберте рисовал с натуры статую Афродиты. Иван заглянул ему за плечо и убедился: действительно этот сухощавый старичок настоящий мастер: его нарисованная статуя очень похоже на оригинал.

Фабий предложил патрону сыграть в латрункули, Иван согласился. Центурион объяснил Ивану несложные правила игры.

У каждого игрока по двенадцать шашек в виде фигурок легионеров, расставленных в три ряда. Последний ряд это дамки-центурионы. Доска имеет линейную структуру (восемь на восемь линий). Простая шашка — легионеры — ходит вперёд по вертикали и в обе стороны по горизонтали, назад по вертикали она не ходит. Дамка ходит и бьёт по двум ортогональным направлениям (по вертикали и по горизонтали). Взятие простой шашкой назад запрещено. Простая шашка может брать несколько шашек. Взятие при очередном ходе — обязательно.

Фабий и Родин сыграли две партии, и оби партии Иван проиграл. Контуберналис разозлился на себя и хотел уже сыграть третью, но Фабий, приняв вид заговорщика, зашептал на ухо Родину:

— Латрункули — это конечно увлекательная игра, но здесь в бане есть нечто более интересное и заманчивое чем эти шашки, клянусь Геркулесом. Хвала Эроту и Купидону, что они позаботились о существовании в этих стенах этого тайного предприятия. О, славный Иван Сальватор, знай, в термах не только можно очистить тело от пыли и грязи, побеседовать о жизни, позаниматься гимнастикой, но и развлечься. При каждом таком заведении есть гетеры. Эдакие земные Этерии и Эриннии. А душа солдата требует массажа, ласки и любви. Надоело мне общаться с потасканными «волчицами» по два асса из лупанариев. Или с девушками на постоялых дворах за восемь. Здесь, правда, дорогие гетеры. Они для избранных и богатых римлян. Но они в сто раз лучше «волчиц», они красавицы. А чем мы не избранные люди Рима? Наш император дал мне хорошие деньги. Тебе — тоже. Ты — вообще его приближенный и любимчик. Теперь ты уже патриций, гражданин Рима. Вскоре Цезарь тоже сделает меня патрицием и введет в сенат. Это моя мечта — побывать в обществе изысканных куртизанок.

Иван смутился.

— Вообще-то я не знаю…

— О, Юпитер, а что тут необходимо знать, организм требует своего. Ты же — мужчина! У тебя есть жена, невеста, подруга? Или на крайний случай постоянная гетера?

— Нет.

— Тогда в чем сомнения, мой славный Сальватор?

— Но…

— Ты хочешь обидеть своего наставника и верного друга?

— Нет, не хочу.

— Так подержи компанию. Клянусь Геркулесом, я все сейчас устрою. Надо всего-навсего найти Давритуса — сутенера. И заплатить ему монеты. Расходы напополам. Потом отдашь после бани.

— Хорошо…

Фабий пошел искать Давритус. Вскоре он пришел донельзя довольный и привел с собой раба-эфиопа.

— Пошли, Иван, все устроено. И уплачено. А это… — центурион кивнул в сторону чернокожего невольника. — Наш провожатый, помощник Давритуса.

Раб, не говоря ни слова, повел клиентов по просторным помещениям терм. В каком-то углу банного лабиринта он нашел потайную дверь и постучал три раза. Дверь ему открыл могучий и бородатый карфагенянин-охранник. Провожатый и клиенты прошли внутрь. Врата в обитель греха и разврата тут же закрылась на засов, и потомок финикийцев встал у них за спиной. Перед троицей возник освященный тусклым светом навесных лампад длинный-предлинный коридор, по обе стороны которого было много дверей. Раб услужливо открыл одну из них. Фабий и Иван зашли и очутились в просторной комнате с мраморным полом. Посередине нее возвышался восьмиугольный помост из мраморных плит. Это подмостки предназначалось для массажа. На стенах апартаментов красовались фривольные фрески. На каждой — соитие между мужчиной и женщиной. В разных позах и с помощью различных видов секса.

В одном углу комнаты стоял стол. На нем — вино, вода, фрукты, сыр, сладости. Возле стола было пристроено длинное ложе с подушками. В противоположном углу помещения располагалось и второе ложе. В апартаментах имелась еще одна комната с размерами поменьше. Она вела в небольшой бассейн. Там находился и кран с водой. В этом помещении света было намного больше. Его давало большое количество свечей из пчелиного воска и бронзовых светильников и канделябров с плошками, куда было налито оливковое масло и вставлено по фитилю. Пол был усыпан лепестками роз, источающих сильный и дурманящий аромат.

Тут вошел толстый господин с одутловатым лицом. Это был грек Давритус — сутенер со стажем. За ним проследовало шесть девушек, одна другой краше. Они выстроились в ряд и скинули свои накидки, представ перед клиентами в своей прекрасной наготе. Сердце у Ивана гулко застучало…

— Выбирай, мой господин, — сказал Ивану восхищенный центурион. — Это нимфы в земной воплощении.

Родин выбрал. Ему понравилась молоденькая девушка похожая на куколку: ангельское личико, длинные кудрявые светлые волосы, собранные в пучок, молочная кожа, розовые губы, щечки. И сложена рабыня просто прекрасно. Иван забыл про все на свете и лишь глядел на обнаженное девичье тело. А Фабию понравилась черноволосая синеокая красавица из Иберии по имени Феста.

Брюнетка и блондинка остались, а остальные жрицы любви ушли вместе с сутенером. Брюнетка и блондинка небрежно прикрылись тонкими тканями, разлили вино по чашам, и возлегли на ложе к своим клиентам.

— Как зовут тебя? — спросил «куколку» Иван.

Гетера улыбнулась.

— Диана. Богиня Луны.

— Это настоящее имя?

— Нет, настоящее имя Веслава.

— Откуда ты, из какой страны?

— Из Фракии.

— Родина Спартака?

— Да. Он наш самый величайший герой. Мы его обожаем.

Они пили, смелись, болтали. В это время, шутя, Фабий сдернул простынь с иберийки…

А Веслава сама скинула ткань и принялась гладить тело контуберналиса.

— Мой славный Иван, пришло время потрудиться моим рукам и размять твое красивое и сильное тело, — нежно проворковала фракийка. — Вон там будет удобнее…

Она указала взглядом на восьмиугольный помост.

Иван снял простынь, закрыл глаза и улегся на живот. Гетера начала растирать и умащивать тело контуберналиса благовонным маслом. Начался умопомрачительный массаж. Какое блаженство! Когда Иван перевернулся на спину, Веслава стала массажировать Родину грудь, а когда дошла до бедер, то…

…Когда центурион и контуберналис вышли из бани, они были на седьмом небе от счастья. Душа Родина пела от впечатлений. А тело пропаренное, умытое, очищенное размятое, ублаженное, пело в унисон с душой.

— Пить вино, мыться, играть в кости, любить гетер, смеяться — это вот жизнь! Жизнь! — веселился верный Фабий. — Слава нашему великому Цезарю за такое существование!

— Точно, слава ему! — вторил ему Иван. — Здорово мы отдохнули!

— Еще бы!

— Скажи, Фабий, а у тебя есть жена или невеста? Или была?..

— Была… невеста. Дочка булочника. Моя соседка. Она живет в моем родном городе Анций. Оттуда я и отправился служить в римскую армию.

— А хороша ли она лицом, фигурой?

— Она бесподобна! Словно Праксифея! Свежа, молода, как утренняя заря, гибкая как виноградная лоза, глаза голубые как море, длинные ресницы, улыбка богини, а грудь — просто спелые персики!

— А как ее зовут?

— Юстиния.

— А отчего она не стала твоей женой, славный Фабий? Не дождалась из военного похода?

— Да нет, Иван Сальватор, мы любили друг друга до безумия, не даст мне солгать Эрот, и она бы стала моей супругой, если бы ни ее отец: он нашел ей хорошую партию в лице старика-ростовщика. Как она ни плакала и ни страдала, но ей пришлось выйти замуж и ублажать темными ночами этого старого Сатира. Бедная девочка! Мне так жаль ее было, а больше — себя. Я просто сходил с ума от горя. Не мог примириться с мыслью, что она больше не моя.

— Печальная история.

— Еще бы! Но годы рубцуют любые раны и вот и я реже стал вспоминать о Юстинии. Скоро я ее и окончательно забуду. Мне понравилась та неутомимая иберийка, что была в термах. Может, выкупить ее у Давритуса? Пусть живет со мной.

— А почему бы нет? В следующий раз расспросим у Давритуса о ее цене и выкупим. Я сам лично заплачу за твою красавицу. Сделаю так сказать, тебе подарок от моего имени. Ты же мне друг!

— Еще бы! Благодарю тебя, мой покровитель, за такую щедрость!

— Не за что! А что твоя фессалийка тебя уже не устраивает, доблестный Фабий?

— Устраивает. Но иберийка лучше, — рассмеялся центурион. — Они будут на пару согревать меня холодными ночами, одна с правого боку, другая — с левого. И жаровни не надо.

— Ах, ты, хитрец, дружище, — тоже засмеялся Иван.

И друзья, пребывая в прекрасном настроении, обнявшись за плечи, пошли дальше.

Ивану уже нравилось жить в Древнем Риме. Здесь он уважаем, богат, имеет дом, слуг, приближен к самому диктатору. Есть великолепная возможность отдохнуть и развлечься. И к жестокости он стал привыкать. Говорят, что на войне душа человека черствеет. Это точно. Видеть пролитую кровь и смерть стало для контуберналиса привычным делом. Став гражданином Рима он постепенно стал приобретать психологию римлянина. И думать как римлянин.

Все было хорошо, но он пока не мог выучить имена богов, особенно, второстепенных. А их в римской мифологии было не счесть. На каждое действие человека приходилось какое-нибудь божественное существо. Казалось, что в этой стране легче встретить бога, чем человека. Согласно римскому менталитету, человеческая жизнь во всех, даже в самых мельчайших, проявлениях подчиняется власти и опеке различных богов, поэтому античные люди практически на каждом шагу зависели от какой-нибудь высшей силы.

Вот яркий пример. Рождается ребенок — и сразу куча богов начинают опекать его. Например, бог Ватикан. Он открывал уста новорожденного для первого крика. Далее — Кунина. Она охраняла колыбель и место сна младенца. Третья божество — Румина, которая хлопотала о пище ребенка. А там пошло-поехало. Потина и Эдуса. Они учили малыша пить и есть после отлучения от груди. Куба наблюдала за переносом его из колыбели в постель. Богиня Оссипаго следила за тем, чтобы кости ребенка правильно срастались, Статан учил его стоять, а Фабулин — говорить. Итердука и Домидука вели ребенка, когда он первый раз выходил из дома.

Современному человеку это трудно было запомнить, а для римлянина это не составляло особого труда. Но как бы то ни было трудно Иван продолжал упорно штудировал имена богов, и старался говорить как истинный римлянин. Заучивал италийские крылатые выражения, фразеологические обороты, шутки, басни, высказывания разных видных деятелей. Он вживался в образ гражданина Рима.

Иван уже поверил, что не вернется в будущее и смирился с этим. Слишком длинный и реальный сон.

* * *

— Так, делай выпад! Так!.. Отход!.. Прикрывайся щитом от удара! Повыше, голову прикрывай, а то срубят как ветку кипариса. Теперь снова наступай!.. Так, так!.. Смелее!.. Выпад! Не подставляй бок! Оп! Ты убит!.. А теперь снова в исходную позицию!.. — командовал контуберналисом Фабий. — Смотри за своими ошибками, Иван. Старайся их не повторять! В учении они пройдут бесследно и без особого вреда, а в реальном бою даже один промах стоит солдату жизни!

— Хорошо, мой учитель! — соглашается Иван.

Для центуриона Родин во время учений переставал быть хозяином, а превращался в обыкновенного «желторотого» солдата-новобранца. Поэтому центурион мог иногда позволить себе грубо высказаться или обозвать босса каким-нибудь животным. Но Родин не обижался. Фабий — его учитель ему и в карты в руки. Он опытный воин и всякого повидал на своем веку. Участвовал в битве при Фарсале, при Тапсе, при Мунде — практически во всех сражениях гражданской войны против Помпея Великого.

Иван и Фабий тренировался с ивовыми щитами и кольями, которые были в два раза тяжелее, чем обычное вооружение. Также регулярно проводились учебные поединки с деревянными мечами и метательными копьями, на наконечники которых были надеты шары.

Иван также учился метать дротики в деревянные макеты и стрелять из лука. Пока, правда, плохо получалось, но он не расстраивался: всему свое время. Или как сказал великий полководец Суворов: «Тяжело в учении, легко в бою». Когда-нибудь Родин все-таки научится метко поражать цели, а значит и врагов Рима.

Затем Иван и Фабий занимались вольтижировкой. Центурион выводил Ганнибала на длинном поводе, и конь бегал по кругу. А Иван должен был на ходу заскакивать на жеребца, затем спрыгивать на землю и снова заскакивать в седло. Потом как заправский гимнаст делать «ножницы» ногами в воздухе и садиться на седло уже спиной к голове коня. А потом пересаживаться обратно. Сначала у Ивана мало что получалось, он падал, бодал коня, расшибал части тела, но потом научился и уже без посторонней помощи выделывал чудеса конной акробатики, за что удостоился похвалы не только Фабия, но и самого Цезаря.

Иван постепенно превращался из новобранца в типичного римского воина. Но у него пока не было опыта реальных боевых сражений, кроме схватки с заговорщиками-сенаторами, и то без оружия, а как говориться без практики теория пуста и нельзя было пока оценить уровень боевой подготовки контуберналиса. Но Родин старался изо всех сил постичь все премудрости военного дела и верховой езды.

И учитель, и ученик здорово подружились за время тренировок. Фабий стал для Ивана не только наставником, но и лучшим другом. Они вместе упражнялись, отдыхали, пировали, сопровождали Цезаря. Эту неразлучную двоицу диктатор в шутку называл Кастором и Поллуксом в честь братьев-близнецов Диоскуров, детей богини Леды.

ГЛАВА 4 ХЛЕБА И ЗРЕЛИЩ!

Двадцать третьего марта семьсот девятого года Римской эры по случаю своего спасения и усмирения мятежа, а также в честь праздника Квинкватрия — день рождения богини Минервы, пожизненный диктатор Юлий Цезарь приказал устроить гладиаторские бои. В течение недели виртуозы меча и трезубца должны были развлекать римский народ. Цезарь не пожалел денежных средств на публичные зрелища. Тем более казна Рима бодро и постоянно пополнялась за счет денег, драгоценных камней, вилл, домов и других ценностей изъятых в ходе проводившихся по всей Италии массовых проскрипций.

Император знал, что нужно поддерживать свою популярность у римского народа. И знал, что следует для этого делать. А именно: хлеба и зрелищ! И в большом количестве! Тем более что после кратковременной вспышки народного недовольства его правлением и выступления против него сенаторов, Цезарь как никогда нуждался в любви и привязанности римских граждан и о том, чтобы те поскорее забыли о смуте в мартовские иды и казнях заговорщиков. То есть из-за хмурых туч должно было появиться сияющее солнце по имени «Цезарь-благодетель».

Торжества намечались в Большом Цирке (Цирке Тарквиния). Готовился к этим празднествам и Иван с Фабием.

В этот день контуберналис Юлия Цезаря впервые примерял символ культуры и цивилизации Древнего Рима — тогу (до этого он ходил в воинском снаряжении). Без нее в то время было трудно представить древнего римлянина, как невозможно представить сейчас современного мужчину без строгого делового костюма. Эту одежду могли носить исключительно лишь римские граждане, а чужеземцам, рабам и вольноотпущенникам носить тогу было категорически запрещено.

Итак, военные доспехи контуберналиса повешены на деревянный манекен. Начинается процедура переодевания. Теперь Иван как примерный римлянин носит нижнюю набедренную повязку, а сверху — белую тунику.

И вот Ахиллес торжественно несет тогу.

— Не шевелись, хозяин… — говорит он. — Стой вот так…

Родин послушно замирает на месте. Ахиллес кладет тогу Ивану на плечи, однако не строго симметрично, а оставляя один конец гораздо длиннее, чтобы он опускался до пола. Грек бережно подбирает этот конец и, продев под мышкой господина, оборачивает на груди до шеи, как перевязь. Потом шарфом вокруг шеи и закрепляет булавкой на высоте ключицы. Раб-камердинер делает еще один оборот вокруг тела под предыдущими витками. Конец шестиметровой тоги ложится на левую руку, ее следует держать полусогнутой, чтобы край тоги не пачкался о землю. Иван облачившись в тогу, начинает расхаживать по кабинету. Пока Родину непривычно, неудобно и дискомфортно. Но нужно привыкать к этой одежде: ведь он уже полноценный гражданин Рима и тогу придется одевать еще не раз.

Фабий с помощью другого раба тоже облачается в тогу.

Вот теперь друзьям можно спокойно идти в Большой Цирк и наслаждаться гладиаторскими боями. Они теперь — из приличного общества. Они — комильфо!

* * *

Иван воочию увидел знаменитый Большой цирк и поразился его размерам. Прямоугольная арена — длиной свыше шестисот метров и шириной — восемьдесят. Вместимость двести пятьдесят тысяч зрителей. Как два бразильских стадиона «Маракана». А раньше он вмещал лишь сто тысяч зрителей и был на сто метров короче. Это несравненный Цезарь его значительно расширил, за что получил благодарность от граждан Рима. Гладиаторские бои — были любимейшим развлечением римского народа.

В середине короткой и полукруглой стороны ограждения арены находились ворота, через которые выезжали из Цирка Тарквиния чемпионы на скачках или уходили победители-гладиаторы. Они назывались Триумфальными.

На противоположном конце арены находились три башни. В средней башне были проделаны также ворота, служившие для въезда колесниц внутрь и затаскивания трупов убитых гладиаторов. Они назывались Ворота Смерти. Между Воротами Смерти и боковыми башнями был устроен, справа и слева, расположились по дуге ряд помещений для квадриг и стойл для лошадей.

Посередине арены тянулся длинный и узкий хребет с полукружиями на обоих концах и стоявшими на них конусообразными столбами. На хребте, в двух местах, было установлено на небольших постаментах по семь изваяний дельфинов, изрыгавших воду в небольшие бассейны. И отдельно от этих скульптур, на особых подставках стояло по семь мраморных шаров.

Родин внимательно осмотрел трибуны…

Внизу — на мраморных сиденьях — знатные и богатые римляне. На верхних, деревянных скамьях сгрудилась беднота, чужеземцы, а также вольноотпущенники.

Публика, увидев вошедшего в императорскую ложу Цезаря, дружно встала со своих мест и начинает рукоплескать пожизненному диктатору и его приближенным. То тут, то там, с разных мест трибун, слышаться одобрительные выкрики:

— Да здравствует Юлий Цезарь!

— Аве, божественный диктатор!

— Слава императору!

— Аве, славный Антоний!

— Да здравствует Лепид!..

Цезарь приветствует народ открытой улыбкой и вскинутой вверх рукой.

Римский народ шепчется:

— Вон тот юноша, что по волеизъявлению небес спас нашего императора. Он то ли галл, то ли фракиец.

— Отныне он римский гражданин и богатый патриций. Цезарь его так отблагодарил за раскрытие заговора.

— Слава Юлию Цезарю Сальватору! — раздался чей-то восторженный возглас из толпы.

— Аве, Иван Сальватор! — подхватили этот клич десятки голосов.

Затем к ним присоединилась сотня-другая особо крикливых глоток. Вскоре все эти голоса слились в одно мощное и многотысячное скандирование. А потом почти весь цирк рукоплескал контуберналису диктатора. Родину аплодировал даже сам Цезарь и его приближенные. Иван был смущен и польщен одновременно таким вниманием и почетом. Не каждому выпадает такая огромная слава, особенно в Древнем Риме. Но видимо Иван ее заслужил, раз так его тепло приветствуют.

И вот стихли аплодисменты и выкрики, и Иван, Цезарь, Лепид, Антоний, Панса, Гирций и другие приближенные диктатора заняли свои места. Родин повертел головой в разные стороны… Все любимые женщины Цезаря здесь: Клеопатра, Кальпурния Пизонис, Сервилия Цепиона.

Иван впервые в своей жизни увидел Клеопатру. Теперь, если он, вернется в двадцать первый век (хотя это на данный момент неосуществимо), то может в своей книге о Цезаре развенчать современные мифы о несравненной красоте звезды Востока. Египетская царица не выглядела красавицей. Резкое волевое лицо с длинным с горбинкой носом, невысокий лоб, волнистые черные волосы, выступающий подбородок.

Но чем тогда она околдовала Цезаря? Что в ее внешности или характере понравилось легендарному полководцу? Иван пристально всматривался в лицо царицы, оценивал ее жесты, поведение и потом, суммировав все наблюдения, понял: а вот что диктатору в ней мило! Пожалуй, крупные красивые глаза, миндалевидного разреза и иссиня-черного цвета. Так, что еще? У нее обаятельная улыбка, чарующий нежный голос. Умеренный макияж с использованием последних достижений античной косметики. Она миниатюрна, стройна. В ней присутствует какое-то в ней внутреннее обаяние и красота. А еще и сексапильность. Она уверена в себе, в своих чарах. Держится с достоинством. И одета по последней древнеримской моде: белоснежный греческий хитон и белоснежный гиматий. Прическа у царицы очень красивая: ленты в волосах из золота и парчи, жемчужные нити. На лбу роскошная диадема, инкрустированная драгоценными камнями. На предплечье браслеты из золота в виде змей, на запястьях множество золотых и серебреных браслетов в виде больших колец — и тоже с бриллиантами!

В этой хрупкой женщине чувствовалось сила духа, решительность, ум, образованность. Не обликом, а внутренней силой и душевными качествами привлекала она Цезаря. И еще видимо своим диким темпераментом и мастерством в любви. Египетская царица действительно была достойна императора.

Клеопатра благосклонно взглянула на Ивана, кивнула и улыбнулась: как-никак он спаситель ее мужа. И за это ему огромное спасибо и милость всех богов мира, в том числе и верховного египетского — Амона.

Кальпурния, Сервилия и сотни обольщенных императором женщин с ревностью и неприязнью поглядывали на египетскую царицу. На руках Клеопатра держала трехлетнего сына Птолемея Цезаря по прозвищу Цезарион — плод Александрийской любви великой царицы и диктатора.

* * *

Цирк уже готовился к началу состязаний.

Программа дня была такова. Первыми выйдут на арену двенадцать гладиаторов-бестиариев против диких зверей — львов и леопардов. Вторая часть — двадцать четыре ретиариев и против такого же количества мирмиллонов. А «на закуску» — схватка двух сильнейших гладиаторов Римской империи за звания самого искусного фехтовальщика. Цена победы в этом ангажированном поединке — долгожданная свобода! Будут биться македонянин Мамерк и германец Балдегунде.

А сначала торжественная часть гладиаторских боев — шествие всех участников представления. Пусть зритель полюбуется красивым «товаром». Первыми идут музыканты, плясуны, прыгуны и напевают песни в честь Юпитера, Марса, Юноны. За ними шагают дюжина гладиаторов с короткими мечами и копьями. У них закрытые шлемы с крыльями и золотистые туники. За бестиариями следуют сорок восемь ретиариев и мирмиллонов. Процессию замыкают два знаменитых бойца — Мамерк и Балдегунде.

Вот шествует Мамерк. У него светлая борода, светлые длинные волосы, светло-пшеничные брови. Серо-синие глаза. Гладиатор — идеал красоты того времени — атлетическая, пропорционально сложенная фигура, стройная осанка, красивые бицепсы, крепкая шея.

Этот македонянин из города Диррахий. Недавно ему исполнилось тридцать лет. До того как попасть на арену цирка он промышлял в море грабежами. Его сподвижниками были знаменитые киликийские пираты. Когда-то он угодил к ним в плен, но за свою беспримерную храбрость и виртуозное умение владеть любым оружием морские разбойники приняли храброго грека в свое братство. Потом Мамерк и вовсе сделался командиром нескольких либурн и сотни отчаянных головорезов. Он брал на абордаж торговые суда, грабил их, захватывал и убивал людей. Но однажды удача отвернулась от пирата. Он неожиданно наткнулся на римский флот и после неравного боя вместе с дюжиной товарищей был захвачен в плен. И опять за ратные подвиги его оставили в живых. Но отправили в гладиаторскую школу. И среди гладиаторов Мамерк снискал уважение и славу. Он провел одиннадцать поединков, восемь боев выиграл, два раза остался на ногах, и один раз его унесли раненым.

Рядом с ним его противник — с длинными черными волосами и бородой. Он того же возраста что и македонянин. Это легендарный Балдегунде, По-древнегермански «Balt» — означает «смелый», а «Gund» — «война». Этот варвар из германского племени хаттов. А это воинствующее племя. Хатты считаются горцами, они селятся в гористой местности. Они очень крепки и сильны, умело сражаются, отличаются диким и неуступчивым характером. Как и римские солдаты, воины хаттов подчиняются распоряжениям своих вождей, ведут бой в строгом порядке и ночуют только в укреплённых лагерях. По обычаю: достигая взрослых лет, они отращивают волосы и бороды, обещая своим богам состричь их, как только заколют своего врага. Над телом убитого и его оружием они стригут себе бороды и головы, провозглашая тем самым, что они достойные сыны своего племени и своих родителей.

Послужной список германца тоже весьма неплох: десять поединков, семь побед, один раз остался на ногах, два раза унесли с арены раненым.

Выходит, что действительно предстоит битва самых достойных и непревзойденных воинов — и это будет настоящее зрелище. В предвкушении его зрители пьют вино и пиво.

* * *

Иван оглядывал ряды, заполненные разноликой толпой, и вдруг вздрогнул от неожиданности…

Неужели?!

Не может быть?!!

Иван чуть не подскочил с места! Ведь это та девушка, что нарисована на стене его спальни! Домиция Долабелла! Сердце Родина замерло от восхищения! В реальности данная девушка была в сто раз красивее, чем ее живописный облик! Казалось, сама богиня Афродита спустилась на землю. На вид ей было не больше семнадцати лет, и выглядела она просто великолепно: светлые вьющиеся волосы, прямой пробор, концы волос заплетены в несколько косичек и уложены кольцами на затылке в виде корзиночки. На лбу — изящная золотая диадема, сверкающая множеством драгоценных камней, разноцветных и разномастных. Большие глаза, цвета морской волны, удивительно красивые и выразительные, подведенные голубыми тенями. Нежно-голубые тени и на висках. Красиво изогнутые и длинные брови, а также длинные роскошные ресницы по природе светлые зачерненные с помощью особой краски — фулиго. Прямой красивый нос, красиво очерченный рот, пухлые соблазнительные губы. Прекрасная белозубая улыбка. Щеки и лоб чуть слегка припудрены свинцовыми белилами на основе мёда. И на тех же щеках — легкие ненавязчивые румяна из пурпурной улитки. Благоухала знатная патрицианка самыми модными и ароматными духами из Египта.

Длинную и красивую шею модницы украшали две золотые цепочки и одна подвеска с крупным топазом, а изящные аттические запястья — золотые браслеты с рубинами и сапфирами. В ушах сверкали изумительные по красоте золотые серьги с одним крупным хризолитом посередине и свисающей на конце золотой ланью. Нельзя было оторвать взгляд и от ее красивого бюста, идеальных бедер и стройной фигуры. Осанка римской Афродиты была полна благородства и достоинства.

На девушке была нарядная голубая стола — широкая туника из прекрасной тончайшей шерсти с широкими открытыми рукавами, дважды перехваченная пурпурными поясами — под грудью и ниже талии — и расшитую по краям пурпурными узорами. У левого плеча девушки красовалась серебреная заколка с драгоценными камнями. На ногах — изящные высокие сандалии со шнуровкой.

Иван понял: он пропал! Стрела Купидона пронзила его сердце насквозь. Антоний и Цезарь, заметив немой восторг контуберналиса по поводу белокурой Нимфы, переглянулись и улыбнулись.

— Не правда ли как прекрасная та юная девушка в голубой столе, Иван? — спросил Цезарь у парня.

— Да, я уже ее заметил. Действительно, богиня.

В разговор вмешался Марк Антоний.

— Это дочь Корнелия Домиция Долабеллы, родственника Гнея Долабеллы и нашего прошлогоднего консула-суффекта Публия Корнелия Долабеллы…

Иван тут же вспомнил биографию Юлия Цезаря. После смерти кровожадного и жестокого диктатора Луция Корнелия Суллы молодой Цезарь вернулся в Рим и включился в политическую борьбу. Он выступил на римском Форуме с речами против сторонников Суллы — Гнея Долабеллы и Гая Антония, обвинявшихся в вымогательствах в провинциях Македонии и Ахея (соответственно, где они и были наместниками). Оба процесса Юлий Цезарь проиграл более искусному ритору и адвокату Цицерону, но, несмотря на это, приобрёл известность как один из лучших ораторов Рима.

Антоний продолжал свой рассказ:

— …Рядом с ней отец, матери ее — Юлия Луциллы — что-то не видно. Около Долабеллы жених Домиции — Квинт Фаррел, бывший наместник в Иберии, ныне военный трибун. Был когда-то на стороне Гнея Помпея, но после разгрома приверженцев Помпея наш славный Цезарь простил его, и он стал служить императору. Я вас еще познакомлю…

Девушка почувствовала чей-то пристально-жгучий взгляд и повернула голову налево, там, где сидел диктатор и его окружение. На нее восхищено смотрел симпатичный юноша. Взгляды девушки и парня пересеклись и задержались на минуту. В них мелькнул обоюдный интерес.

«Это же спаситель Цезаря — Иван Сальватор!» — поняла девушка. — «Его бурно приветствовал весь римский народ перед началом циркового представления».

Домиция отвернулась и приняла недоступный и горделивый вид: надо же подразнить приближенного диктатора. Мужчина — охотник, пусть побегает за ней, увлечется. И чем продолжительнее охота, тем сильнее его страсть. Девушка чувствовала, как приближенный Цезаря жжет ее пламенным взглядом, но терпеливо смотрела не на императорскую ложу, а на арену. Опытная дева, искушенная в любовных играх затаилась гибкой и хитрой пантерой — пусть попробует поймать ее этот красавчик! То, что Домиция являлась опытной девой — это не оговорка. Ведь семнадцать лет для римлянки — это весьма солидный возраст. Девочку в Древнем Риме могли отдать замуж по достижении совершеннолетия, то есть в возрасте двенадцать лет. Девушка считалась «в состоянии принимать мужчин». Пример тому — великая Юлия Агриппина — жена императора Клавдия и мать Нерона. Ее выдали замуж в тринадцать лет, за Гнея Агенобарба, который был более чем на тридцать лет старше невесты. А причинами рано выдавать девочек замуж были ранняя смертность женщин и детей и невысокая продолжительность жизни римлян.

Домиция решила тоже не отставать от своих сверстниц, и уже в четырнадцать лет вышла замуж, но, правда, ненадолго. Ее тридцатитрехлетний супруг — командир одного из легионов Цезаря в битве против сына парфянского царя Митридата — Фарнака получил незначительную рану, но от заражения крови умер. Брак не просуществовал и трех месяцев, и количество супружеских соитий можно было пересчитать по пальцам. После этого девушка-подросток не торопилась выходить замуж. Выбор женихов при ее неземной красоте у нее был огромен, но она не преставала искать и перебирать потенциальных женихов — а вдруг появиться именно тот самый неповторимый герой на триумфальной колеснице и с лавровым венком на голове, которого она так долго искала? И хотя она приблизила к себе красивого и мужественного воина Квинта Фаррела и даже помолвилась с ним, но это еще пока ничего не значило. Трибун не был ее окончательным выбором. Домиция пока находилась в вечном поиске мужчины ее мечты.

Поэтому, заприметив контуберналиса Цезаря, «старая дева» и «безутешная вдова» Домиция Долабелла, забыв на время о своем нареченном женихе Фарреле, принялась «играться» с Иваном. А чем новоявленный фаворит императора не кандидат в ее новые мужья? Пусть контуберналис Цезаря соперничает с трибуном Квинтом Фаррелом. Сильнейший и овладеет ею. Таков закон природы. Сильный самец имеет право на случку с самкой, тем самым она произведет на свет тоже сильное и выносливое потомство. Чем больше конкурирующих межу собой женихов, тем лучше. Больше шансов выйти замуж в этом году, а то в следующем уже будет поздно. Ведь в семьсот десятом году Римской эры ей исполнится уже восемнадцать! А Квинт Фаррел пусть пока останется ее «запасной квадригой».

Антоний и Цезарь, уловив девичью интригу, снова переглянулись. Марк сказал:

— Мой Цезарь, сдается мне, что Иван уже нашел свою прекрасную половинку.

— А, Домиция? Лакомый кусочек. Наша наипервейшая красавица. И самый наидрагоценнейший камень Рима в великолепной золотой оправе, который уже давно нуждается в опытном и искусном ювелире. Я давно к ней приглядывался, но раз Сальватор выбрал ее, не буду мешать его счастью. Антоний, скажи Долабелле, что мы собираемся к нему в гости. Дату определим потом. Я с ним потолкую насчет его божественной дочери и Ивана. Чем они не пара? Боги создали их друг для друга. Это Орфей и Эвридика, только римские.

— Да поразит меня стрелы Юпитера, если ты неправ Цезарь. Эти пылкие и красивые сердца нужно соединить, — согласился консул.

— Значит, так тому и быть… — императивно сказал диктатор. — Пусть голубки встретятся в доме Долабеллы. А затем посмотрим, что будет дальше.

— Ты прав, мой царь… Но тебя не смущает то обстоятельство, что она помолвлена с нашим лучшим воином и непобедимым борцом Квинтом Фаррелом.

— Это не помеха для Цезаря. Я все переиграю по моему норову. Красавица была помолвлена с трибуном, а будет помолвлена с Иваном Сальватором. Я так решил и буду добиваться этого любым путем.

— На то твоя воля, мой царь… — поддакнул Антоний.

Юлий Цезарь с интересом посмотрели на Родина…

Теперь уже Иван глядел на арену, а Домиция бросала свой прелестный взор в его сторону. Но как только парень оборачивался, чтобы встретится своими глазами с глазами девушки, Домиция тут же, как ни в чем не бывало, устремляла свой взгляд на совершенно иное направление, будто контуберналис ей был совершенно безразличен.

Игра в кошки-мышки продолжалась…

* * *

И вот закончилась первая часть гладиаторских выступлений — дюжина гладиаторов-бестиариев против диких зверей львов и леопардов, затем вторая — две дюжины ретиариев против такого же количества мирмиллонов. Наступил длительный перерыв между состязаниями.

Победившие мирмиллоны, раненые и невредимые ушли с побежденными, ранеными и оставшимися в живых, ретиариями в обнимку. Тяжело и смертельно раненых гладиаторов добили кувалдами конфекторы — «завершители». Трупы всех, кому не повезло в сражении, рабы — служители цирка — длинными баграми затащили в Ворота смерти. Следы крови засыпали песком и мраморной крошкой. Собрали в корзины щепки от щитов, трезубцев, поломанные клинки и зубья, кусочки перьев и сеток. Ланисты подсчитывали в уме прибыль: ведь за каждого убитого Цезарь обещал им по четыре тысячи сестерциев, а за оставшихся в живых — по восемь.

На арене появилось сотни служителей. Они ставили столы по кругу амфитеатра, ближе к зрительским трибунам, и подавали на столы всевозможные яства: зажаренные целиком быки, свиньи, козы, различные вина и блюда с десертом: апельсины, мандарины, гранаты, яблоки, виноград, груши, имбирь, финики и прочее другое.

Сначала этими яствами насыщалась римская знать, но не вся. Допустим, Цезарь увлеченно беседовал с Клеопатрой и Антонием. Лепид дискутировал с каким-то патрицием в сенаторской латиклаве. А Фабий и Иван последовали примеру большинства родовитых зрителей и спустились в низ. Наставник и ученик отведали телятины, запили тускуланским вином и прихватили с собой виноград и инжир.

Иван рассчитывал, что Домиция спустится вниз, и он познакомиться с ней. Но та не спустилась. Римляне, увидев изобилие еды на арене, устремили свои благодарственные взоры на Цезаря. Отовсюду понеслись хвалебные выкрики в его адрес:

— Слава Цезарю! Щедрому и благодетельному!

— Аве, божественный Цезарь! Да храни тебя Юпитер!

— Слава диктатору!

— Да здравствует Отец Рима!

… Корнелий Домиций Долабелла, седой пятидесятилетний патриций плотного и коренастого телосложения, энергичный и властный, повернулся к своему спутнику — красивому темноволосому мужчине лет тридцати. Мужчина источал грубую мужскую силу: мощный торс, рельефные мускулистые руки, бычья шея, волевой скульптурный подбородок, упрямо сжатые губы, тяжелый немигающий взгляд черно-коричневых глаз, безжизненных и пустых. Чувствовалось, что этот брутальный человек — вовсе не оратор и не философ, и тем более не политический деятель, а закоренелый прямолинейный вояка, и это его основное занятие. То был будущий зять Долабеллы — военный трибун четырнадцатого, запасного легиона по охране Рима и Италии Тиций Квинт Фаррел.

Сенатор и трибун недовольно переглянулись.

— Лысый монарх завоевывает дешевую популярность, — зло процедил Долабелла.

— Да чернь его любит до безумия, — согласился с ним Фаррел.

— Он раздает щедро левой рукой то, что награбил правой рукой у патрициев. Ведь имущество наших товарищей конфисковано, а сами они либо заколоты мечом, либо удушены в Мамертинском подземелье, либо сброшены с Тарпейской скалы. А жены их и дочери если не убиты и не обесчещены, то отправлены в ссылку по окраинам римской империи или по островам Тирренского моря.

— Хвала Фортуне, что никто не предал нас под пытками. Так бы и мы попали в проскрипционные списки и нас бы лишили не только состояния и имущества, но и головы.

— Юпитер нас любит, оттого и сберег наши головы. Они нам еще понадобятся. Цезарь скоро умрет. У него в последнее время ухудшилось здоровье, и участились припадки Геркулесовой болезни. Либо его смерть может случиться в походе против парфян. Впрочем, не все ли равно, где и при каких обстоятельствах произойдет кончина Лысой Тыквы. Если она произойдет, то это будет благом для нас и великого Рима. И вот, когда это сбудется, и его наконец-то перевезет через Стикс безмолвный Харон, то амбициозные Марк Антоний и Гай Юлий Октавий столкнуться в борьбе за царскую корону, как Геракл и Немейский лев, у трона в курии Помпея или на Капитолии. Они будут делить власть, пурпурный плащ и императорский венок, а мы поможем племяннику Цезаря свалить с ног Антония. Этого бабника и пьяницу я ненавижу также как и Цезаря. Императорский лизоблюд!

— Будем молиться славному Урану, чтобы Цезаря поскорее постигала кончина. Надоело мне жить при его власти, — сказал Квинт Фаррел. — Жаль, что рядом с нами нет нашего великого Гнея Помпея Великого, он бы нам помог спихнуть Лысую Тыкву с трона.

— Жаль, конечно, нашего великого полководца, но Помпей сам виноват, что позволил Цезарю захватить верховную власть в Риме. Гней совершил при этом много ошибок. Первый промах: Помпей на свою голову, рискуя жизнью, спас Лысую Тыкву от мести страшного Суллы Счастливого. Второй: под баснословное кольцо и имя Помпея были уплачены киликийским пиратам пятьдесят талантов выкупа, когда Цезарь попал к ним в плен. Третий: именно Гней ввел Цезаря в Сенат и оставил его вместо себя консулом, когда сам ходил в военные походы. Четвертый: не посовещавшись с сенаторами, он отдал в подчинение Цезаря пятьдесят тысяч легионеров — это целых двенадцать легионов отменных воинов! И пятая роковая оплошность: Помпей не предпринимал никаких активных действий до тех пор, пока Цезарь не перешел Рубикон, и тем самым был застигнут врасплох и морально сломлен.

— И в битве при Фарсале имея подавляющее численное преимущество, был робок и нерешителен и позволил Цезарю разгромить его войска, — добавил Квинт Фаррел. — Действительно, Помпей сам виноват в своем падении: если бы он в свое время не взял в верные друзья Цезаря и не женился на его дочери, то правил бы Римом до сих пор.

Долабелла согласно кивнул.

— Тут и к Минерве не ходи…

* * *

— Смотри, Давритус! — воскликнул Фабий и указал в сторону упитанного грека вертящегося у стола с яствами.

Иван повернул голову налево и увидел знакомую физиономию сутенера.

Контуберналис и центурион подошли к торговцу девичьими телами. Тот яростно вгрызался желтыми плохими зубами в сочную с подрумяненной корочкой утиную ножку. По подбородку Давритуса тек жир, и грек вытирал его краем накидки.

— А, сальве, старый Сатир! — поприветствовал сутенера Фабий. — Ты тоже здесь. Надоели твои девочки, решил посмотреть на мальчиков. Я скоро прейду помыться, готовь своих нереид! — похлопал по плечу грека центурион Фабий.

Давритус махнул головой и предупредительно улыбнулся.

— Как скажешь, господин. Я всегда рад видеть тебя и твоего патрона. Ваши частые посещения — это мое финансовое благополучие. Да не даст мне солгать богиня любви и красоты — Афродита.

— Как там знойная иберийка? Все так же неутомима в ласках? — осведомился центурион.

— Ее уже я не содержу, господин. Продал ее в лупанарий за излишнюю строптивость. Там из нее быстренько сделают настоящую и дешевую «волчицу».

— Ты жесток, старый развратник. Мог бы и бережливее обращаться с хорошим и доходным товаром. Иберийка принесла бы тебе немало прибыли.

— А, славный Фабий, я не сожалею о рабыне, таких как она, я, если захочу, то куплю чуть ли не с сотню.

— Если не жалеешь, то продашь тогда ее мне. О цене договоримся после.

— С удовольствием, доблестный Фабий, как тебе будет угодно. Да, после поговорим…

Теперь пришла очередь полюбопытствовать Ивана.

— А эта фракийка Веслава по прозвищу Диана? Что с ней?

— Несчастье с ней случилась, мой господин. Попался буйный клиент — вот она и утонула в бассейне.

— Утонула? — расстроился Иван. — Как это так?..

Давритус противно улыбнулся и ничего больше не сказал.

«Ее утопили…» — понял Родин.

Хотя фракийка была ему никем, но е почему-то стало жалко Ивану. Да, рабство — это несладкая доля, натерпелась девушка издевательств и унижений, да еще погибла в таком молодом возрасте. Бедняжка! Рабы — в древнем Риме не человек, а просто вещь. Хочешь, убей, хочешь, покалечь, поиздевайся, продай на рудники — никто за него не вступиться! Иван к своим рабам хорошо относиться и они его за это любят.

…Знать вернулась на свои места.

Дали знак галерке с римской чернью отведать угощения от Цезаря. Лавина бедняков и маргинальных личностей рванула к остаткам еды. Поэтому и случилась давка, ругань, драки. Стражникам пришлось разгонять наиболее агрессивные и злобные островки толпы. Через минут тридцать дали сигнал возвращаться на свои места. Как муравьи засуетились служители цирка. Вскоре столы и остатки пищи были убраны и арену подмели от объедков и мусора.

Часть публики облегчились от излишнего в подтрибунных туалетах, вернулась на свои ряды. Сытые и довольные зрители готовились к финальной схватке первого дня состязаний. И предвкушала зрелище.

* * *

И вот звучат торжественно трубы. Наступает кульминация сегодняшних игр — поединок Мамерка и Балдегунде! Двух лучших гладиаторов Римской империи! Такое вряд ли где-нибудь еще увидишь! Лишь только в Древнем Риме, да и то лишь в Большом Цирке! Именно здесь сражаются самые храбрые и искусные воины мира.

Трибуны, переполненные людьми, бушуют, кричат, хлопают в ладоши и колышутся разноцветным гигантским морем. Музыканты трубят, играют на флейтах, стучат в барабаны. Кажется, можно оглохнуть от этого шума.

Македонянин и германец под овации зрителей выходят на арену и в унисон приветствуют диктатора традиционным выкриком:

— Ave, Ceaser morituri te salutant! (Славься, Цезарь, идущие на смерть, приветствуют тебя!)

Цезарь благосклонно кивает бойцам и поднимает руку в приветственном жесте: мол, начинайте состязание.

Для усиления визуального эффекта распорядители игр одели воинов по-разному. На лицо — яркий контраст белого и черного цветов.

У Балдегунде — черная туника, черные доспехи, черные перья на шлеме. И черный конь с черной гривой и хвостом. У Мамерка — соответственно белая туника, золотистый стальной панцирь и белые перья на шлеме. И белее снега жеребец с белой гривой.

Здесь различия между бойцами кончаются. А схожесть в том, что у гладиаторов практически одинаковое вооружение и защитные снаряжения. Это сделано устроителями игр для того чтобы не дать кому-то из гладиаторов очевидного преимущества в поединке. У каждого воина короткое копье, меч, кинжал, щит. Правда, у македонянина щит круглый, серо-белый с узорами, а у германца — квадратный, антрацитовый. У обоих металлические поножи на ноги и железный нарукавник на правую руку. Плюс красивые, закрытые и прочные шлемы. У Мамерка — золотистый, беотийского образца, с решетчатым забралом и с гребнем в виде стелющегося по земле волка, а у Балдегунде — с опускающимся забралом в виде головы льва, обрамленного гривой и прорезями для глаз и тоже темно-стального цвета.

Кому из них повезет в этом бою? Силы равны и небольшая оплошность, ошибка, падение станет для гладиаторов роковой. Победить, действительно, самый искусный и везучий боец! И он счастливый и приободренный толпой пройдет сквозь Триумфальные ворота с деревянным мечом в руке и с лавровым венком на голове навстречу долгожданной и обещанной свободе. Ну а хладный труп неудачника оттащат длинными крючьями в Ворота смерти. Такова жизнь!

Соперников разводят по разным сторонам арены, помощники-оруженосцы подводят им коней. Гладиаторы садятся на них и ожидают звука сигнальной трубы. Публика смолкает и замирает от нетерпения в ожидании начала боя.

И вот прозвучал долгожданный сигнал. Раздается восторженный рев многотысячной толпы и, гладиаторы, пришпорив коней, ринулись вперед. На середине ристалища Мамерк и Балдегунде встретились… Взвились на дыбы всхрапнувшие жеребцы, скрестились в яростной схватке копья, загремели гулко щиты! Битва титанов началась!

Бойцы пытались поразить друг друга острыми наконечниками из прочнейшего железа — но безуспешно! Слишком гладиаторы были равны по силам и виртуозны в боевых искусствах, чтобы вот так просто как неопытный воин, пропустит не самый хитрый выпад противника.

Наконец устав от фехтования копьями гладиаторы развернули коней и отправились на первоначальные позиции. Первый раунд оказался ничейным. Предстоял второй раунд не менее интересный, чем первый. Гладиаторы снова пришпорили лошадей и поскакали к центру арены.

Балдегунде первым атаковал соперника, ловко метнув в того копье. Мамерк успел закрыть голову щитом и оружие, пробив его с краю, застряла в щите. Македонянин тоже кинул копье в противника. Но германец низко пригнулся к гриве лошади, и оружие пролетело мимо. Мамерк воспользовался секундной паузой и, вытащив меч, обрубил застрявшее в оборонительном снаряжении копье, но все же небольшой часть его вместе с наконечником осталась в щите.

Теперь гладиаторы направили лошадей навстречу друг другу. Взметнулись и сверкнули острейшие клинки и скрестились в бешеном порыве. Заскрежетал металл, полетели искры! Гладиаторы неистово рубились, пытаясь поразить соперника. Их стремительно и ловко вращающиеся в разные плоскости кисти умудрялись наносить по своему визави различные и многочисленные удары. Колющий удар сменялся на режущий, а режущий на колющийся. За секунду бойцы успевали нанести по три-четыре удара мечом! Атакуя, гладиаторы не забывали ловко защищаться, подставляя щиты под те удары, которые казались для обыкновенного смертного неотразимы. Но гладиаторы были богами от фехтования и отражали все вражеские выпады!

Бойцы долго сражались на мечах, но никто не мог причинить другому какой-то значительной раны: слишком были искусными воинами Мамерк и Балдегунде. И им приказали спешиться.

И вот гладиаторы снова в яростной схватке. То один наступает, то второй. У обоих есть легкие порезы и раны, но они не серьезны и не беспокоят бьющихся не на жизнь, а на смерть. Пот катит градом по телу, лицо, заливая порой глаза и становится плохо видно. На трибунах даже слышно как тяжело и прерывисто дышат воины.

Но вот щиты бойцов с грохотом встретились. Удар был такой силы, что они треснули и разлетелись. Гладиаторы отбросили сломанные щиты и перевели дух. Покружились какое-то время вокруг друг друга, набираясь сил. Публика неодобрительно загудела. И тогда Мамерк и Балдегунде бросились в обоюдоострую атаку. И снова искусное и непревзойденное фехтование на мечах.

И тут германцу удается выпад. И Мамерк отскакивает, зажимая рукой раненное левое плечо. Но это не страшно. Ведь правая рука работает с оружием.

Балдегунде победно поднимает меч вверх и обводит глазами трибуны. Народ восторженно его приветствует.

— Ну что, македонянин, пора принимать смерть! — насмешливо кричит Мамерку германец.

Он понимает, что преимущество на его стороне: раненый противник уже не так сопротивляется как раньше. С потерей крови теряется и жизненная сила. Но Мамерк не сдается. И делает ответный посыл противнику:

— Тебе будешь долго ждать моей кончины, любимец германских богов! Я не собираюсь сдаваться!

— Тебе придется, македонянин, умереть! Готовься к решительному наступлению!

И Балдегунде от слов переходит к делу. От так яростно атакует своего соперника, что, кажется, в него вселились дополнительные силы. К гладиатору явно пришло втрое дыхание. От этой иступленной и мощной рубки не выдерживает меч у македонянина и ломается. Балдегунде торжествует. Теперь ему легко будет поразить практически безоружного соперника. Он снова работает на публику. Победоносно вскидывает меч и наслаждается аплодисментами зрителей.

— Теперь тебе точно конец, македонянин! — торжествует германец.

— Не хвастай заранее, бахвал! — парирует Мамерк. — Боги Олимпа за меня, и они меня спасут!

— Тебя уже ничего не спасет, встречай лодку Харона, дружище!..

Македонянин мужественно держится в этот момент. Хотя кинжал против меча ничто, но Мамерк бывал и не в таких переделках. Главное держать дистанцию и потом осуществить ловкий прием борьбы. Придется гладиатору побегать от соперника, чтобы тот его не поразил мечом. Мамерк слыл в Риме не только самым ловким фехтовальщиком, но и самым искусным борцом в стиле панкратион.

Македонянин даже и не делает попыток достать кинжал: он ему пока не нужен. И просто будет мешать в осуществление его плана. Балдегунде еще больше расслабляется. Неужели соперник смирился со смертью? Что же, это его выбор, он сам так решил.

«Умри, грек! Встретимся во дворце Одина — Валгалле!»

И вот германец пытается поразить своего соперника, но совершает непростительную ошибку. Балдегунде делает уж слишком широкий замах мечом сверху, пытаясь эффектным ударом раскроить противнику череп. Но противник и не собирается подставлять под остро оточенную сталь свою драгоценную голову. Мамерк стремительно идет на сближение. Левым предплечьем он блокирует руку с оружием, совершает ее захват, делает подшаг к сопернику и одновременно с этим его правая рука проскальзывает под подмышку противнику и сверху захватывает его плечо. Резко подбив тазом стодвадцатикилограммовую тушу германца, Мамерк лихо бросает соперника через бедро. Ноги Балдегунде красиво взмывают вверх, он совершает вынужденный кувырок с помощью рук соперника и шлепается на песок. Меч вылетает из рук германца. Зрители разражаются бурными и продолжительными аплодисментами: они восхищены ловкостью Мамерка.

Ошеломленный Балдегунде какие-то секунды лежит, а потом с трудом поднимается на ноги. Хатт не ожидал такого хитрого приема от своего противника. Германец медленно начинает приходить в себя. Он трясет головой, стукает ладошкой по ней, пытаясь понять, цела она или нет. Вроде, цела. Можно продолжать схватку.

Мамерк более благороден, чем Балдегунде. Он мог бы взять меч и поразить практически безоружного соперника, но он этого не делает. Мамерк ногой откидывает меч германца далеко в сторону. Его забирает служитель цирка, чтобы продлить удовольствие для зрителей. Теперь гладиаторы снова в равных условиях и свой спор кто лучше он решат с помощью кинжалов.

Итак, следующий раунд. Но какой уже по счету? Четвертый, пятый, шестой? А, впрочем, какая разница! Все начинается заново.

Трибуны от восхищения гудят. Адреналин просто кипит в крови у зрителей! Нервы на пределе, сердце гулко стучит, мурашки бегают по телу, страх проникает во все клеточки организма. Глаза людей вытаращены, безумны, азартны, полны слез, мольбы, огорчения, удивления, радости, восхищения… Пальцы сцепились в замок, или прижаты к губам, или подняты к небу. Кто-то ухватился за тогу соседа по ряду, кто-то истово молиться, а кто-то схватился за голову. Море эмоций, море чувств! И море настроений! Просто какое-то массовое помешательство! Казалось, что жизнь и смерть зрителей напрямую зависела от этих гладиаторов.

Устроители игр приказывают гладиаторам снять шлемы, доспехи, наколенники, наручники и туники. Теперь Мамерк и Балдегунде предстают пред публикой с голыми торсами и с набедренными повязками. Женщины-зрительницы, как знатного, так и низкого происхождения, просто визжат от восторга при виде полуголых и восхитительных атлетов-красавчиков. Они мечтают хоть на миг прикоснуться к этим телам или того больше очутится в их страстных объятьях.

Не секрет, что в то время гладиаторы были кумирами женщин разного возраста и происхождения. Даже знатные и богатые матроны покупали этих мужественных бойцов на ночь. Они либо тайно приводили в их в свои дома и виллы в отсутствие мужа, либо навещали их прямо в казарменных апартаментах при школе гладиаторов. За некоторыми бойцами по городам даже следовали толпы поклонниц. Многие из которых становились их боевыми подругами и жили в гладиаторских казармах.

…И вот, в который раз, подан сигнал гладиаторам сходиться.

Бойцы ловко передвигаются по арене, кружат вокруг друг друга и делают ложные выпады, но никто не решается войти в тесный контакт с противником. Оба непревзойденные мастера клинка и понимают, что любая их оплошность может стоить им смерти. Люди они искушенные в ножевом бою и будут бить наверняка и в нужную точку.

Они знают, что в сердце очень трудно попасть прямым ударом. Недаром бог придумала человеку рёбра. В большинстве случаев, при таком ударе, нож просто соскользнет по рёбрам и причинит противнику минимальные наружные повреждения.

Иное дело попасть в глаз — в этом месте кость очень тонкая и без труда разрушается. Или в ухо, в слуховой проход. Или ударить в шею. Это самое уязвимое место у человека! Практически не встречается ранений в шею — любое, даже незначительное повреждение в этой области смертельно! В шее проходят такие жизненно важные сосуды, как сонная артерия и яремная вена, попадание в которые приводят к смерти мозга в течение нескольких секунд. Смертельным может оказаться и колющий удар чуть ниже кадыка. Или удар в солнечное сплетение, печень, живот, пах.

Это все гладиаторы прекрасно знают и стараются выбрать момент для нанесения своего коронного и смертельного удара. Но пока они лишь наносят легкие порезы друг другу, оба в крови, но смертельных ран еще нет. Но кто победит, кто сделает точный и решающий выпад?

И вот Балдегунде пытается провести режущий и точный удар по глазам Мамерка. Такой прием не опасен для жизни, но очень болезнен и вызывает сильные кровотечения. Противник буквально слепнет от боли и потоков крови, льющихся ему на очи. Но македонянин отклоняется назад, и клинок со свистом рассекает воздух.

Наконец Балдегунде не выдерживает и бросается на Мамерка. Но тот только этого и ждет. Заблокировав одной рукой длань германца с оружием, македонянин другой рукой наносит противнику молниеносный удар кинжалом в грудь. Клинок вонзается между ребер и попадает в легкое. Германец поражен и медленно опускается на колени, Мамерк бьет ногой в грудь соперника и опрокидывает его на спину. Триумфатор поднимает верх окровавленный кинжал и наступает ногой на грудь поверженному сопернику. У того изо рта течет кровь.

Мамерк счастлив: это победа!

Победа!!!

Слава Зевсу!

Слава Гераклу!

Трибуны разражается оглушительными овациями победителю и побежденному. Гладиаторы оказались достойными соперниками. Македонянин оглядел волнующиеся море толпы. Что скажут зрители на счет Балдегунде? Жизнь или смерть?

И все зрители единодушно подняли палец вверх: значит, германцу подарена жизнь! Македонянин отходит от соперника и бросает кинжал. Гладиатор торжествующе вскидывает руки вверх.

Он — лучший! Он — победитель! И он свободен!

По трибунам прокатывается волна выкриков:

— Свобода Мамерку!

— Свобода Балдегунде!

— Свободу обоим гладиаторам!

Мамерк счастливо улыбается.

* * *

Цезарь поинтересовался у Ивана.

— Сальватор, а тебе понравился другой мужественный воин — варвар? Может, нашим волеизъявлением жалуем и тому свободу!

Родин кивнул и сказал:

— Германец отменный воин, пусть он проиграл, но он мужественно и отчаянно бился. И не раз он мог поразить македонянина.

— Так посему и быть! — воскликнул диктатор. — Даруем свободу обоим храбрецам. Надеюсь, всемогущий Юпитер поддержит мое решение.

Цезарь, Антоний и Иван в окружении отряда преторианцев спустились к гладиаторам.

Иван сразу обратил внимание на руки Мамерка: на них красовались многочисленные шрамы. Родин знал из учебников, что опытные гладиаторы обычно подставляют не жизненно важные места для клинков. Они знали, что гладиаторские бои — это зрелище. Зритель любил кровь — вот они и получали удовольствие от увиденной крови. Не секрет, что некоторые гладиаторские бои были срежессированы как в современном американском реслинге. И иногда победитель был известен заранее, и оба гладиаторы оставались в живых, особенно если они являлись дорогостоящими и популярными среди римской публики. Бойцы играли свои роли как равноправные партнёры. Все «выпады» и «отбивы» или заранее были отрепетированы. Или проходили на расстоянии, «вне зоны поражения», так сказать, «в недодачу». А также существовали варианты, когда партнёры по ристалищу немного подыгрывали или подсказывали друг другу сюжет поединка и даже удары…

— Я видел много славных воинов, Мамерк, — сказал диктатор. — Среди разных народов и римлян, но ты один из лучших. Вот тебе деревянный меч — символ свободы. А вот и венок на голову. Мой любимец Сальватор переживал за тебя, воин.

Македонянин не смог сдержать слез. Он склонился в почтительном поклоне, прижав правую руку к сердцу.

— Слава тебе Цезарь, ты щедр и добр. Боги тебе покровительствуют.

— Македонянин, вступай в римские легионы, в деканы, а может и в центурионы, я дам тебе римское гражданство. Мне нужны такие храбрые солдаты.

— Я подумаю, мой Цезарь.

Теперь диктатор обратился к поверженному противнику Мамерка.

— Славный воин, Балдегунде ты тоже сражался бесподобно, и ты тоже вправе выйти из цирка Тарквиния Древнего через Триумфальные ворота! Вот и тебе достается сосновый гладиус…

Балдегунде прижал деревянный меч к окровавленной груди. Две скупые мужские слезинки скатились по заросшему лицу хатта.

— Аве, Цезарь… — только и мог сказать германец.

Он непроизвольно кашлял кровью и сплевывал ее на песок. Боль в его груди была неимоверная. Но рана не смертельная, и германца еще можно было спасти.

И вот Триумфальные ворота. Гладиаторы прошли через них под мощные овации и крики толпы. Мамерк вел раненого Балдегунде, положив его руку на свои плечи и придерживая за талию. За ними шел служитель цирка и нес деревянные гладиусы. Ворота смерти на этот раз не приняли никого. Потом Мамерк передал раненого соперника в руки лекарей, и они начали над ним «колдовать».

Хозяева гладиаторов были в жутком расстройстве: они потеряли своих лучших своих бойцов и значит лишились будущей неплохой прибыли.

Зрители потянулись к выходу, живо обсуждая перипетии гладиаторских схваток и особенно центрального поединка между Мамерком и Балдегунде. Здесь делегация Цезаря невольно пресеклась с делегацией Корнелия Долабеллы. Антоний поприветствовал сенатора:

— О, славный Долабелла, сальве! Что-то давно ты не приглашаешь нашего императора к себе в гости? Или нужен какой-нибудь повод?

Сенатор сначала растерялся, а потом нашелся, что ответить консулу.

— О, Антоний, всегда рад вам. И нашему божественному Цезарю, любимцу народа. Аве, Цезарь, да храни тебя боги! Да славиться твое имя во все времена нашего великого государства.

Цезарь сдержанно кивнул.

— Приходите непременно, я угощу вас отменным фалернским вином с Массикских склонов.

— Назначь время — и мы явимся быстрее Меркурия, — воскликнул Антоний. — Только и всего, славный сенатор!

Долабелла фарисейски улыбнулся.

— Непременно! Я пришлю посыльного, и он вам сообщит, когда состоится пир.

Долабелла взглянул на Родина: так вот он каков этот чертов спаситель! Он — та причина, по которой сенатор потерял друзей-заговорщиков и хорошую возможность стать во главе вершителей Рима.

— А спаситель нашего Цезаря. Приветствуем тебя, — состроил любезную рожу богач.

— Здравствуйте, то есть, сальве, — только и мог сказать Иван, неотрывно наблюдая за Домицией.

Сенатор представил ее:

— … Это моя дочь Домиция. А это Квинт Фаррел … — Долабелла запнулся, чуть не добавив слово «жених», но сказал следующее. — Наш верный друг.

Взгляды Ивана и Домиции пресеклись. В них сквозил бешеный обоюдный интерес и симпатии. Но ничего они друг другу так не сказали. Лишь приветливо кивнули. Квинт Фаррел недовольно бросил взгляд на Ивана: как этот прихвостень Лысой Тыквы смеет смотреть на его невесту!

— А где твоя несравненная супруга Юлия? — спросил Антоний у сенатора.

— Нездоровиться ей что-то, — ответил Долабелла. — Хотя она так хотела прийти на состязания. Но сейчас о ней заботиться Эскулапий Эпидаврский и пару искусных лекарей. И я верю, что она в скором времени Салюс подарит ей здоровье.

— Вот и отлично. Значит, мы скоро пожалуем к вам в гости вместе с нашим божественным Цезарем и его спасителем Иваном, — улыбнулся Антоний и потом сказал на ухо сенатору. — Цезарь не зря придет. Твоя благоухающая и цветущая роза — Домиция — очень понравилась Ивану Сальватору…

Долабелла озадачено потер подбородок. А Цезарь и Иван пошли дальше. Контуберналис оглянулся: Домиция смотрела ему вслед. Но гордо и победоносно: вот и любимчик диктатора у нее на крючке. Как он смотрит на нее, просто пожирает ее глазами! И улыбнулась ему на прощание, но уже кокетливо и снисходительно. До встречи, Иван Сальватор! И помни обо мне!

…Вечером Иван в сумерках долго и внимательно всматривался в портрет Домиции и мечтал о ней.

Вот они наедине, в богатом зеленью саду..

Иван берет Домицию за руку и… И здесь в возбужденном и воспаленном мозгу Родина замелькали как кадры кинофильма эротические сценки, со жгучими поцелуями, со срыванием одежды, с бурным сексом. Натешив воспаленное воображение, Иван не выдержал и стал неистово молиться. Сначала богу православному, потом уже римскому — Юпитеру. А затем всем, всем, кого он помнил из римского и греческого пантеона. Даже богиням. И вслед за ними — нашей прославленной блаженной и святой старице Матроне. Пусть боги и святые дадут ему Домицию в жены, пусть она полюбит его сильно и страстно. Иначе сердце контуберналиса просто разорвется от невыносимой печали и горя. И он точно погибнет от любви.

ГЛАВА 5 ПОКУШЕНИЕ

Март уже практически кончался. Оставалось прожить лишь сегодняшний день — тридцатого марта и завтрашний — тридцать первое. А там уже в бело- голубой дымке маячил второй месяц весны — апрель, пора буйных цветений разнообразных деревьев и кустарников.

Район Рима — Субура, располагался в низине между холмами Эсквилин, Циспий, Виминал и Квиринал, и являлся оживлённым местом, населённым в основном бедняками, с большим количеством притонов, таверн и торговых лавок. Жилищные условия в районе были очень стеснёнными, на узких улочках было сыро, грязно и к тому же опасно.

И вот в одной из таверн Субуры под названием «Гладиатор» сидел оправившийся от ран доблестный германский воин Балдегунде и пил напиток варваров — пиво. Он пил в окружении своих друзей- германцев, рудиариев и разбойников, и дешевых проституток из Сирии и Далмации. Мужики поднимали кружки, расплескивали пиво на стол и лапали хохочущих и развязных девиц. Было шумно и весело. Балдегунде допив пиво, заказал новую кружку и стукнул громадным кулачищем по столу.

— Эх, надоело прозябать в этом притоне! Хочу сражений, хочу крови. Я воин и должен биться. Валькирии меня поймут и на крылатых конях донесут мою просьбу Тунару и Одину.

— И что ты собираешься делать? — поинтересовались его товарищи.

— Вернусь в гладиаторы, буду зарабатывать деньги как вы, мои друзья. Или устроюсь учителем в Цирк Тарквиния, или любую гладиаторскую школа Рима, Помпеи и Капуи, чтобы обучать молодых и неопытных воинов.

— А к моему хозяину Клодию ты не пойдешь, славный Балдегунде? — спросил один из германцев бандитского вида. — Ты же знаешь, сам Цезарь благоволит нашему предводителю, и я слышал, что именно Цезарь тебя освободил в день больших гладиаторских игр. Так в знак благодарности императору послужили нашему Клодию.

— Я воин, я не люблю грабить безоружных и слабых людей, я хочу биться с достойными врагами…

В питейное заведение зашел человек, кутаясь в плащ. Он внимательно осмотрел шумную компанию здоровенных бородатых мужиков и направился к ним.

— Ты Балдегунде? — незнакомец безошибочно определил среди компании варваров их вожака.

— Ну, я! А ты кто такой, разорви меня Фенрир!

— Тебя хочет видеть мой господин. Он из влиятельных римлян, он щедр и очень богат.

— Что ему нужно от меня?

— Он желает, чтобы ты служил ему.

— Зато я того не желаю, тем более я совершено не знаю, кто такой твой господин.

— Он обещает тебе хорошие деньги за безупречную службу.

— И какова эта сумма?

Незнакомец приблизился к Балдегунде и прошептал что-то на ухо.

Германец вскочил с места и воскликнул:

— Слава Тунару! Он услышал наконец-то меня. Вот это стоящее дело! Я готов служить твоему господину! Веди меня к нему! И скорее!

Компания оживлено загалдела. Боги услышали просьбу славного гладиатора о достойном заработке и прислали человека в плаще. А это был не кто иной, как сам Квинт Фаррел. Это именно Долабелла послал для столь деликатного поручения.

Балдегунде быстро простился с друзьями и крикнул на прощанье:

— Мы еще увидимся, друзья! Кто из вас храбрецов разделит службу вместе со мной! Мне нужны проверенные воины и телохранители!..

И вот Балдегунде привели в дом Долабеллы. В его кабинет. Сенатор вышел из-за ширмы, осмотрел могучую фигуру бывшего гладиатора и похлопал Балдегунде по плечу.

— Я видел твои подвиги в Большом Цирке, любимец германских богов. Исполнен ли ты большим и искренним желанием верно послужить мне? Ты храбрый и отменный воин и будешь командиром моих телохранителей. Я дам тебе отдельную комнату, хорошее жалование, одежду, еду, даже деньги на «волчиц» и рабынь. По рукам?..

Германец на секунду задумался и согласился.

— По рукам!..

Через три дня Долабелла вызвал к себе начальника охраны.

— Вот тебе первое поручение, доблестный воин. Пойдешь в бывший дом казненного сенатора Валерия Коты и убьешь этого щенка по имени Иван Сальватор. Он спас жизнь моему врагу. И значит он мой враг. Уберешь контуберналиса — получишь неслыханные деньги, земельный надел и три дня отдыха. И развлекайся, как пожелаешь.

Балдегунде крепко призадумался.

Этот юноша Иван Сальватор — любимчик Цезаря и его спаситель. За него Балдегунде, и к Одину не ходи, казнят в Мамертинской тюрьме, и останки сбросят в Тибр на съедение рыб. К тому же именно Сальватор попросил Цезаря даровать ему свободу. Он оказал ему неоценимую услугу, а он так его «отблагодарит»! Но германец недолго колебался. Блеск золота затмевал разум германца. И он решился на убийство Сальватора. Для этого дела он взял трех своих проверенных в сражениях товарищей.

* * *

Иван внезапно проснулся…

Шла гроза, и грохот стоял неимоверный. Это струйки дождевой воды вылетали из ртов фигурок нимф, расположенных вдоль края наклонной крыши и, собираясь в более большие струи бурлящей воронкой, с оглушительным шумом через отверстие падали в атриум.

Но не от водного грохота проснулся Иван. Чутье Ивану подсказывало, что кто-то чужой проник в его жилище. И кажется этот чужой не один. Их несколько. Но кто они? Грабители, воры, наемные убийцы? Какие их цели? Лишить жизни Ивана или просто его ограбить. Но как они проникли в дом? Кто их впустил? Предатель из числа рабов? Может это сделал Ахиллес. Ведь он знает, где хранятся драгоценности и деньги. А где интересно Фабий? Его помощь нужна сейчас как некогда! Но Иван чтобы не обнаружить себя не стал звать центуриона.

Контуберналис Цезаря нащупал под подушкой рукоятку меча, взял оружие и тихонечко встал с кровати. Затушил быстро светильник и спрятался за занавеской. Сердце контуберналиса едва не вылетало из груди от избытка адреналина. Ладони стали потными, горло сжало, и в животе появился противный холод страха перед неизвестной опасностью.

И вдруг Иван услышал короткий стон. Будто предсмертный. Может это простонал Фабий. Вдруг его убили! Тогда кто ему, Ивану Сальватору, поможет?! Фехтует Родин не так умело как прирожденный воин Фабий. А те, кто пробрался в дом явно ребята-профессионалы. И видимо не раз участвовали в сражениях и подлых убийствах.

Сверкнула молния, и раздался раскатистый гром. Иван от неожиданности вздрогнул. Сердце опять йокнуло в груди. Мозг Родина лихорадочно работал в усиленном режиме, выискивая различные варианты спасения. Это явно не сон и убьют Ивана сейчас по-настоящему. А ему так не хотелось умирать. Жизнь в Древнем мире только начала налаживаться: хорошая должность, почет, уважение, богатство, неожиданная любовь — и тут на тебе! Киллеры по его душу. Выходит всему хорошему и ему — Ивану Родину — приходит конец? Нет, нет, так не должно быть! Это явно несправедливо по отношению к нему!

Иван затаил дыхание, но не смог унять сердцебиение. Это был не спортивный мандраж в преддверии спарринга на кумите, а самый что ни на есть настоящий страх за свою драгоценную жизнь и тревожное ожидании реальной схватки с вооруженными противниками. И цена этой схватки не побитое лицо или тело, как на это бывает на спортивных соревнованиях — сделал примочки и все зажило, а твое конечное человеческое существование на этой земле — где примочки точно не помогут и не оживят.

Что это?..

Черные тени с мечами? Они в черных плащах, их лица скрывают капюшоны с прорезями для глаз. Родин еще не знал, что эти четыре тени — присланный сенатором Долабеллой киллер Балдегунде и еще подручные-германцы.

Иван вжался в стену. Проклятье, их много, а он один! Сейчас Родина обнаружат — и тогда ему конец! И не спасет его сейчас никакое карате. Остро заточенный клинок и рука искусного фехтовальщика посильнее голой ноги или руки любого спортсмена. Шанс на выживание в этой неравной схватке для Родина — это внезапность. А еще умение бегать и уворачиваться.

Итак, внимание! Первая фигура движется в направлении контуберналиса…

Вот она все ближе и ближе…

Еще один шаг навстречу…

Иван прицелился и сделал резкий выпад мечом навстречу фигуре. Клинок вонзился в чье-то тело. Человек охнул и с шумом упал. Иван выдернул оружие и отскочил назад. Один готов! Теперь их уже трое. Но от этого явно не легче. Но где же Фабий! Где все слуги! Куда они, черт побери, подевались?! Попрятались что ли по своим кельям?!

На улице раздался снова оглушительный гром. Сверкнула молния. И вот яркая вспышка! Иван на миг увидел освещенное серебристым светом неподвижно лежащее тело. А рядом — выпавший из руки клинок.

— Он здесь! Опасайся! — крикнул кто-то. — Сигмар убит!..

Двое противников двинулись в сторону парня. Сверкнули в ночной полутьме грозные германские мечи с изогнутым лезвием, но только разрезали воздух. Иван отскочил назад и толкнул на нападавших большую статую Геркулеса в шкуре Немейского льва.

«А ну выручай герой римского эпоса!»

Кто-то из врагов споткнулся об статую и упал. Грохот, шум, возглас проклятия. Родин снова ткнул мечом в темень наугад. Раздался вскрик: кажется, контуберналис попал в кого надо! Вот повезло, так повезло! Первая схватка практически вслепую на мечах с такими воинами — и такой неожиданный успех! Уже двое убитых или тяжелораненых. Новичкам везет! Но будет ли так ему везти дальше?

Родин потянул оружие на себя и не мог его вытащить: оно прочно застряло в теле. А вот теперь, когда он остался полностью безоружным, самое время спасаться бегством! Бегство — это лучшая защита от нападения.

Иван выскочил и, пробежав несколько метров, едва не поскользнулся на луже крови. О, ужас! Его верный наставник и друг Фабий лежал с перерезанным горлом. И на лице — гримаса смерти! Глаза и рот широко открыты, застыли навечно, и капли крови на лбу и щеках. Центуриона видимо убили во сне. Сегодня вечером он напился вина, поэтому и не услышал вражеских шагов. Еще далее лежали двое умерщвленных капподакийцев. Им тоже лихо перерезали горло. Иван, словно заправский легкоатлет-барьерист, перепрыгивая через мертвые тела, побежал к выходу. Успеет или нет он выдернуть защелку из дверей и выбежать из дома? Там на открытом пространстве уже наемники вряд ли догонят Ивана. Хотя на улице его может караулить какая-нибудь парочка из этого отряда киллеров.

Иван услышал за собой топот ног. Контуберналиса преследовали двое. Нет, увы, ему не убежать от этих наемников. К тому же они могут проткнут его сзади острыми клинками. Насадят как куропатку на вертел.

«А теперь выручай японское единоборство!» — взмолился Иван. — «И, Боже, ты меня тоже выручай! Не дай сгинуть навечно!»

Родин юркнул за колонну. Выждав, когда первый догоняющий приблизиться к колонне, Иван ударил со всей силы ногой навстречу бегущему — и попал прямо в горло! Ускорению и усилению удара способствовала и движущая стокилограммовая масса наемника. И эти мощные и встречные вектора сделали свое черное дело. Раздался хруст сломанного кадыка, и противник упал замертво навзничь. Его меч улетел в бассейн и, булькнув, пошел ко дну. Через первого, не успев затормозить, споткнулся и второй противник. Это был Балдегунде. Меч, зазвенев, вылетел из его рук, и покатился по полу. Иван подхватил его.

— Ну, держись, сволочь! — заорал страшным криком Иван. — Сейчас я тебя порежу на куски!

Безоружный киллер бросился бежать от контуберналиса, но не к главному входу, а в сад. Видимо убийцы проникли в дом через сад. Иван не решился преследовать наемника. Может, он подобрал чей-то меч и притаился за каким-нибудь деревом. Или за поясом у него острый нож или кинжал. Ждет не дождется Ивана. А сражаться на мечах против искусного воина — дело бесполезное. Родин решил не испытывать судьбу и побежал к главному входу.

А вот и спасительная дверь! Иван выдернул из скоб железный засов… Ура, он уже на улице! И здесь никого! Ни киллеров, ни случайных прохожих, ни бродяг, ни собак, ни кошек — вообще никого! И слава богу! Или слава Юпитеру! Он живой! Он цел!

О, боже! Возле дома лежали тела двух убитых солдат. Наемники закололи их мечами.

Парень припустил по улице до ближайшего караула стражников. Там он назвал свое имя, ему дали коня и он поскакал к Антонию.

* * *

— Что случилось, Иван? — сонно щурясь, спросил Антоний. Его только что разбудили рабы.

— Четверо наймитов проникли ночью в мой дом и хотели убить меня…

— …О, Юпитер!

— …Но перерезали почти всех рабов, солдат и самое главное — Фабия.

Сонливость Антония как рукой сняло.

— Невероятно! Храбрый был воин!

— Троих я, кажется, убил. Но один самый здоровый и, видимо, их предводитель убежал.

— Троих! Славно, славно, Сальватор. Ты проявил чудеса героизма! Не зря тебя обучал фехтованию геройски погибший Фабий.

— Выходит, не зря…

Иван принялся горячо описывать перипетии ночного кошмара.

— Слава всевышним богам, что они отринули от тебя опасность? — притворно сказал консул. — После спасения тобою нашего Цезаря многие попытаются отомстить Ивану Сальватору.

На самом деле Антоний горько сокрушался, что не убили Сальватора. Если бы это произошло, то на одного конкурента за политическую власть стало бы меньше. Интересно: кто заказчик этого покушения? Без сомнения это враги Цезаря. Но вот кто конкретно подослал убийц к контуберналису? Вот бы с ним познакомиться. Тогда бы Антоний помог ему деньгами, чтобы тот подготовил новое покушение на пока везучего контуберналиса.

Антоний послал к дому Сальватора отряд легионеров и через гонца доложил о ночном происшествии Цезарю. Диктатор пришел в неописуемую ярость и потребовал, во что бы то ни стало найти исполнителей покушение, а самое главного того, кто заказал его любимчика. Так же он попросил консула доставить к нему Родина.

Антоний отвез на колеснице Родина в резиденцию Клеопатры, где и находился в данный момент Цезарь. Диктатор внимательно выслушал рассказ своего контуберналиса и покачал головой. Как же он, Цезарь, не углядел за безопасность своего фаворита. Затем диктатор похвалил Ивана за подвиг: убить трех матерых наемника не каждому под силу, тем более человеку, который только начал заниматься фехтованием на мечах. А еще Цезарь приказал Антонию усилить охрану Ивана Сальватора.

В ту же ночь в сопровождении легионеров и Антония Иван вернулся в свой дом. Там нашли много трупов. И своих и чужих. В том числе не осталась в живых и Рода: безжалостные киллеры даже не пощадили больную и старую женщину. Не стало и наложницы Фабия — рабыни из Фессалии. Слава богу, выжил только Ахиллес и повар, а больше — никто!

Трое убитых киллеров судя по их внешности и одежде — германцы. Но чьи они наймиты — это трудно сказать? Сколько их сейчас в Риме — не счесть.

* * *

И вот наступил день похорон римского центуриона и одного из спасителей Цезаря — Фабия. Отыскали и привезли из города Анций в Рим мать героя республики — седую морщинистую старушку с крючковатым носом. Тело убитого командира выставили на Форуме. Место жуткого и глубокого разреза на горле центуриона прикрыли пурпурным шарфом. На Форуме собралась внушительная многотысячная толпа римлян.

Цезарь сказал речь о врагах отечества, об ужесточении наказаний против «волков в овечьей шкуре» — изменников Рима, о новых бесплатных раздачах хлеба, о денежных пособиях, о строительстве новой общественных бани, о завоевании Парфии с целью расширить границы Рима и обогатить римский народ. Диктатор умело использовал похороны Фабия, чтобы популизировать себя и воздействовать еще раз на умы народов Рима.

Антоний тоже двинул речь в поддержку Цезаря.

Под бурные рукоплескания шествие, покинув Форум, направилось по Аппиевой дороге, где уже был приготовлен костер. Этот костер представлял собой очень высокую кучу дров, сложенных в виде алтаря. Он был украшен цветами и кипарисовыми ветвями. Прежде чем положить на него носилки с покойным, мать Фабия открыла глаза своему сыну, надела на его пальцы кольца и положила за его нижнюю губу монету в один обол. Эта мелкая денежка предназначалась жестокому паромщику в грязном рубище Харону за перевозку сына чрез реку Ахерон, в царство мертвых. Затем старушка поцеловала Фабия в бледные безжизненные губы и стала причитать и рыдать:

— Прощай! Прощай, мой славный мальчик, Фабий! Мы все последуем за тобой в том порядке, который нам назначит справедливый бог Фатум! Скоро тебя встретит в утлой лодке старец Харон!

Тут же затрубили тожественно трубы, и тело центуриона было положено на дровяной постамент. На землю рабы вылили две патеры неразбавленного вина, две полных сосуда молока и два кубка, наполненные кровью жертвенных животных. Надо было задобрить манов — духов умерших предков Фабия.

Стоящая вокруг постамента толпа (в ней присутствовал Иван, Цезарь, Антоний, Лепид и другие) повернулась лицом на восток и направились в левую сторону. Торжественная и скорбная процессия обошла вокруг еще не зажженного костра, бросая на него различного рода подарки: духи, ароматизированные масла, ладан, кинамон, нард, мирру, плошки с оливковым маслом, кубки с вином, всевозможную еду. Ветераны-легионеры, которые воевали вместе с Фабием, кидали на костер лавровые венки и другие знаки воинского отличия. На этот алтарь из кучи дров в конце были возложены и жертвенные животные — овцы, ягнята, свиньи. Женщины вырывали из головы клочья волос себе и присовокупляли их к погребальным дарам. Нанятые плакальщицы рыдали, били себя в грудь и царапали лицо. Мать героя вообще впала в прострацию.

Иван бросил в костер миниатюрную деревянную фигурку девушки. Эту фигурку Фабию подарила рабыня из Фессалии, что жила в доме Родина. Невольница очень любила центуриона, и он к ней как будто привязался. Но потом произошло то, что описывают во многих сказках и легендах: «Они жили счастливо и умерли в один день». Да, действительно, Фабий и фессалийка погибли в один и тот же день — жестокий Балдегунде и его дружки постарались на славу. Пока не наткнулись на героического Ивана.

После торжественного шествия, все присутствующие на похоронах выстроились вокруг постамента с телом центуриона. Специальный служитель похоронной службы зажег факелы и подал Цезарю, Ивану и Антонию.

— Иван Сальватор, когда будешь поджигать алтарь, отверни в сторону свое лицо, иначе опалишь брови и волосы, — предупредил контуберналиса владыка Рима.

— Хорошо, мой Цезарь, я последую твоему совету, — принял к своему сведению Родин.

Цезарь, Антоний и Иван подошли к постаменту с трех сторон, и дружно поднесла факелы к костру. Родин, помня об императорском наказе, отвернул лицо в сторону — и сделал это вовремя! Клубы густого черного дыма резко взвились в небо. Ярко-желтые языки пламени принялись хищно лизать свою добычу — деревянный погост и мертвое тело Фабия.

Затрубили снова трубы, и со всех сторон раздался плач и вопли, которые смешались затем со скорбными песнями и горестными причитаниями. Все присутствующие долго и заворожено смотрели на погребальный костер. Римский народ и его правители прощались со своим славным героем — центурионом Фабием, одним из спасителей великого Цезаря.

Когда огонь закончил свое желто-черное дело, и от костра осталась лишь куча потухших углей, пепла и фрагментов пожертвованных подарков, мать Фабия подвели за руки к погребальному кострищу. Старушка, уже вышедшая из прострации, склонилась и отыскала в этой антрацитовой куче побелевшие кости, или вернее остатки костей своего сына. Она облила их старым вином и молоком, выжали в полотняном покрывале, и поместила в бронзовую урну вместе с ароматными розами и духами. Затем старушка взяла лавровую ветвь и сосуд с чистой водой и стала обходить толпу собравшихся, окропляя их водой. При этом она постоянно и монотонно повторяла, обращаясь как бы к каждому одну и ту же фразу:

— Вы можете уйти… Вы можете уйти… И вы можете уйти… И вы…

Большинство присутствующих стало расходиться по домам, а Цезарь с Иваном отправилось на виллу императора, к Клеопатре.

На следующий день была устроены тризна по Фабию — гладиаторские бои в Большом Цирке, скачки и представления акробатов, мимов и музыкантов. Малоимущим римлянам раздавали сырое мясо, лепешки и деньги. На Форуме и на Марсовом поле был грандиозный пир на весь мир, где принимало участие почти вся знать Рима и плебс. Все они в один голос хвалили за предоставленные зрелища и еду великого императора Юлия Цезаря — «Щедрого и Справедливого!»

На девятый день мать Фабия и Иван поместили в гробнице урну с останками покойного и помолились за его беззаботное существование в царстве мертвых. Иван по указке старухи вымел весь дом железняком, а после этого зажег огонь в атриуме, бросил на горящие уголья серу и несколько раз прошел через этот дым. Таким образом, Иван очистился от злых духов, а его особняк очистился от умершей души Фабия и душ безвременно погибших слуг Родина.

Расходы на похороны героя Рима — Фабия — достигли одного миллиона триста тысяч сестерций. Юлий Цезарь оплатил их в полном объеме. Иван отпросился у императора от службы, сказав, что ему нужно побыть наедине. Цезарь понял его состояние и разрешил контуберналису прийти к нему завтра, на Форум, в резиденцию понтифика, император будет ждать его там с новыми поручениями.

Родин пришел домой, в свой кабинет, сел за стол и впал в многоминутный ступор. Нестерпимая печаль скрутила душу контуберналиса Цезаря и стала мучить ее, терзать, изводить, грызть. И боль от этой пытки была так невыносима, что рвалась из-за всех сил наружу, но не могла вырваться и раствориться в воздухе, и оттого было еще тяжелее Родину. Как ему было жалко центуриона! Бедный Фабий, он не заслуживал такой участи! Иван так сильно сдружился с ветераном Цезаря, что потеряв его, он как будто потерял полруки или полноги. Вот какова была боль в сердце Родина от смерти центуриона, его первого наставника и друга по древнеримской эпопее.

Иван долго сидел в полнейшей прострации и все никак не мог выйти из нее. Несколько раз Ивана пробивало на слезу…

Но вот появился Ахиллес: он пришел просить хозяина дать ему денег на сено для Ганнибала. И только после этой незатейливой просьбы неофит Родин очнулся и пришел в себя. И сразу у Ивана появилась одна очень хорошая идея, как выйти из стрессового состояния. Он еще ни разу ей не пользовался, но многократно видел, как ее прекрасно воплощают в жизнь киношные и книжные герои, и именно в тот миг, когда им особенно плохо и горестно.

— Эй, Ахилл! — встрепенулся Иван. — Неси-ка лучше вино, да побольше! Сено для лошадиного карфагенянина из Нумидии мы купим потом.

— Хорошо, мой хозяин. А какое вино лучше принести?

— Я полагаю, Соррентийское или Фалернское янтарное. Для начала давай Фалернское.

— Будет сделано, мой господин… — поклонился управдом.

Управляющий принес амфору с Фалернским вином, но не сразу налил напиток в большую чашу, а перед подачей пропустил через бронзовое сито. Таким способом Ахиллес очищал вино от примесей и специй. Иван попросил старика не разбавлять вино водой, так будет лучше, сказал он.

— И садись рядом со мной, мой славный управдом. Будет пить по-славянски. У нас это называют «поминки».

— «Поминки», — переспросил грек.

— Угу…

— И что мне делать, славный Иван Сальватор?

— Ничего не делай, Ахилл, просто наполни наши кубки этим божественным фалернским и слушай, что я буду говорить.

— Будет сделано, мой господин…

Грек охотно перелил из чаши вино в большие кубки.

Иван на правах инициатора идеи первым поднял кубок.

— Итак, наши питейные сосуды полны. Будешь повторять за мной слова, Ахилл. Подними чашу и скажи…

— Что сказать мой господин?..

— …За Фабия, упокой душу его грешную, — сказал Иван.

— За Фабия, упокой душу его грешную, — повторил управляющий.

— А теперь, славный грек, осушим наши сосуды, но чокаться не будем. За упокой не чокаются. Ясно?

— Ясно…

Они выпили.

— Теперь ему там, на небесах будет хорошо, — поднял к верху глаза Иван.

— А отчего на небе, ведь царство мертвых находиться в земных подземельях Аида? — недоуменно спросил грек. — В небе только царствуют всемогущие боги Олимпа.

— У нас славян вера такая. Если ты хороший человек, то твоя душа на небе рядом с богом и ангелами… Ангелы — это типа ларов римских. Они присматривают за живыми людьми: как бы с ними что-нибудь не случилось. На небе правильным людям хорошо и привольно. Это место называется рай. Они гуляют по облакам райским, красивым садам и общаются друг с другом и своими давно умершими родственниками.

— А если ты плохой человек? Куда по вашему вероучению попадает он?

— Ели ты плохой, то твое место в Аду, то есть в Аиде. А в Аду существуют злобные и жестокие черти, то есть чудовища типа Сциллы. Эти черти сажают в котлы с водой людей и разводят под емкостями костры. А грешники в кипятке варятся и мучаются. И так каждый ведь. Так сказать вечные мучения. Или их иногда на вертеле поджаривают. Тоже сильная пытка.

Глаза у старика от удивления округлились.

— О, Зевс, какие страхи ты рассказываешь, господин! Не хотел бы я попасть в ваш «Ад». А как твой бог называется, господин?

— Называй меня просто Иван, старик. Я для тебя Иван, понял, Ахилл?

— Хорошо, мой господин, то есть Иван.

— А мой бог называется Иисус Христос.

— Мудреное название, намного длиннее, чем Зевс.

— А теперь давай, старик, помянем твою жену Роду. Пусть ей тоже, как и Фабию будет хорошо на небесах. Ведь она была неплохим человеком.

— Да, она, несомненно, была славной женщиной. Весьма славной. Так давай, мой хозяин Иван, помянем и ее.

Глаза грека затуманились сильной скорбью и увлажнились. Две крупные слезы скатились по старческим щекам. Управляющий снова наполнил вином сосуды.

— За Роду, упокой ее душу грешную! — воскликнул Иван.

— За Роду, упокой ее душу грешную! — поддержал его Ахиллес.

Потом поминающие выпили за всех убитых рабов. Затем по предложению Ахиллеса за его бывшего хозяина Валерия Котту. Далее — Иван и управляющий начали осушать кубки уже за свое здравие и здравие Цезаря. После обильных возлияний они уже дошли до кондиции и пели гимн Российской Федерации:

Россия — священная наша держава,

Россия — любимая наша страна.

Могучая воля, великая слава —

Твое достоянье на все времена!..

Потом поминающие и говорящие за здравие уснули. Иван — в кресле за столом, а Ахиллес — упав под стол, на медвежьей шкуре.

На следующее утро управляющий скажет хозяину, что ему понравились «славянские поминки» и что они намного лучше греческих заунывных и торжественных песнопений и плясок, и что поминки следует время от времени проводить в узком домашнем кругу, на что его патрон категорически согласился.

* * *

Ахиллес опять намекнул Ивану, что нужны новые рабы. Тяжело ему одному, старику, хозяйствовать дома. Родин послал гонца к Цезарю с просьбой о финансовой помощи. Император откликнулся и вскоре появился тот самый казначей, что приезжал ранее. Квестор в сопровождении отряда всадников-инкассаторов привез в два раза больше мешочков, чем в первый раз. Ахиллес и Иван в присутствии квестора пересчитали деньги и, когда тот уехал, положили в потайную комнату. Что вошло — непосредственно в сейф, а что не вошло — на верх сейфа и на пол.

На следующий день Сальватор и Ахиллес в окружении почетного эскорта из десяти легионеров и декана пошли на невольничий рынок. И вдруг им навстречу — вот неожиданность — попался бесстрашный гладиатор Мамерк. Македонянин сразу узнал фаворита Цезаря и первым поздоровался:

— Приветствую тебя Иван Сальватор!

— Сальве, Мамерк! — обрадовался гладиатору Иван, как будто они старые знакомые. — Как поживаешь, славный воин?

— Достойно, не жалуюсь. Хвала моим богам. Устроился учителем в гладиаторскую школу для фракийцев. К тому же, слава Гераклу, даю уроки фехтования для сыновей богатых патрициев.

— А может, ты, непобедимый гладиатор, пойдешь ко мне в услужение? Это весьма хорошие деньги. Будешь учить меня фехтованию и другим воинским премудростям. У меня был друг — центурион Фабий. Его убили. И почти всех моих рабов вырезали неизвестные наймиты.

— Рим слухами полнится, — сказал Мамерк. — Я слышал о покушении на твою персону. Ты неплохой воин, Иван Сальватор, убить троих из четверых наемников — это великолепная подготовка. Ты действительно любимчик богов.

— Меня учил военному делу Фабий, но его теперь нет, а мне требуется не только учитель фехтования, но начальник моей личной охраны. Я тебе дам достойную зарплату, какую попросишь и все те блага, какие захочешь. Ты не пожалеешь что пойдешь ко мне. Слово Ивана Сальватора.

Бывший гладиатор задумался…

— Соглашайся, славный воин, — обратился по-гречески к рудиарию Ахиллес. — Иван Сальватор хороший и добрый хозяин, он никого не обижает из тех, кто на него работает. Сыто кормит и платит хорошую зарплату. Ты не пожалеешь, македонянин, что условишься служить моему господину.

Видимо искренние увещевания соотечественника подействовали на Мамерка.

— Пожалуй, я пойду к тебе служить, доблестный Иван Сальватор, — сказал рудиарий. — Частные уроки — это непостоянный доход, а ремесло учителя в школе гладиаторов я уже давно перерос. Попробую свои силы на должности начальника охраны, думаю, я справлюсь на этом посту. Когда-то я командовал отрядами в человек двести. Признаюсь, Иван Сальватор, я же попал в рабы, а потом в гладиаторы, будучи предводителем двух пиратских либурн.

— Так ты еще и морской разбойник, Мамерк! Вот и славно! — обрадовался Иван. — Считай, что с этой минуты ты уже работаешь у меня. Я и Ахиллес сейчас идем на невольничий рынок, и будем выбирать рабов для дома, а ты можешь пойти с нами и выбрать достойных людей для моей охраны. Ты опытным взглядом бывалого воина определишь, кто сгодиться для несения службы и отражению атак врага. Подбери лучших из лучших. Я на них заплачу.

— Хорошо, мой господин…

И вот Иван и его помощники оказались в толчее невольничьего рынка. Там сегодня было многолюдно. Куча покупателей, куча торговцев, куча зевак и воров и великое множество рабов. Причина тому — «свежий» завоз «живого товара».

Мамерк деловито и не спеша отобрал людей для охраны своего патрона. Крепких, физически здоровых, в основном из бывших солдат, гладиаторов и пиратов. Всего он выбрал пятнадцать человек. И разных национальностей. Но в основном из греков: афинян, спартанцев, фессалийцев и др.

А Ахиллес на этот раз выбрал для хозяйственных работ немного больше рабов, чем в прошлый раз — целых шестнадцать человек. Ничего, рассуждал грек, его хозяин, человек состоятельный, купит и такое количество слуг. Тем более, если вдруг кто-то из рабов заболеет или умрет, то ему сразу найдется замена. Чем больше рабов — тем спокойнее на душе Ахиллесу.

Надо сказать управляющим грек был замечательным: он действительно радел за своего хозяина. Ахилл не только добивался отличного сервиса для Ивана — так чтобы в работе особняка не было сбоев, а все рабы работали слажено и добросовестно, вовремя готовили обеды, вовремя подстригали кустарники или вовремя чисто аккуратно убирались в доме — но и финансового прибытка. Он неплохо сегодня поторговался с магнонами, и сэкономил Ивану тысячу сестерциев! Мелочь — а приятно! Причем, управляющим он был честным, Иван это уже заметил. Грек не обкрадывал хозяина по мелочам, не ловчил с его финансами, не использовал славное имя патрона для своей личной выгоды. Ахилл был действительно самым нужным человеком в жилище Ивана. Без такого отличного управдома Иван бы не справился с рабами и текущими хозяйственными делами. Поэтому Родин, ценя нужность, честность и преданность Ахиллеса еженедельно выдавал ему небольшие денежные премии, что конечно не могло не радовать беспорочного и трудолюбивого грека. А Ахиллес, в свою очередь, видя такое хорошее отношение к себе со стороны босса, еще больше старался для него. А Иван мысленно благодарил покойного Валерия Котту (и не раз) за такой чудесный подарок древнеримской судьбы как Ахиллес Афинский.

* * *

И вот снова дивный сад нувориша и неофита Ивана Сальватора.

Сам хозяин в сшитом по его рисунку и подпоясанным черным поясом белом кимоно увлеченно занимался карате.

Шаг вперед…

Удар правой ногой «мае-гери», два прямой удара с левой и правой руки…

«Ой-дзуки». «Гияку-дзуки». Разворот…

Теперь левый «мае-гери». И снова два прямых удара Поворот…

Вдох, выдох… Вдох, выдох…

Плавные, а затем резкие движение…

Иван делал ката из школы Киокушинкай-карате — Пинан соно ён.

Мамерку вошел в сад и стал заинтересованно наблюдать за тем, что делает хозяин. Наконец начальник охраны не выдержал и заговорил:

— Мой господин, Иван Сальватор, не гневайся, что отвлекаю тебя от занятий. Я хороший боец панкратиона, а ты хороший боец другого неведомого мне единоборства. Ногами ты лучше меня бьешься. Научи меня твоей борьбе. И особенно вот этим невероятным по ловкости ударам ногами в прыжках. Это что-то удивительное и божественное.

Иван вытер пот со лба.

— Уф… Хорошо, славный Мамерк, снимай доспехи, шлем, меч и присоединяйся ко мне. Будешь повторять упражнения за мной. Но в свою очередь научишь меня борьбе панкратион — я в ней не особо силен.

Начальник охраны согласно кивнул.

— Договор заключен, да пусть видит это Зевс-громовержец и вершитель судеб! Учи меня, хозяин, твоей ножной и прыжковой борьбе. Клянусь Гераклом, я буду из-за всех сил стараться, но познаю все премудрости ее!

— Кто бы сомневался в этом, доблестный и непобедимый гладиатор!.. — охотно откликнулся на слова македонянина Родин.

Теперь Мамерк остался в туниках и на босу ногу как Иван. Сначала Родин показал возрастному ученику, как делать растяжку и дыхательные упражнения. Потом как ставить блок и наносит удар и просил повторить по нескольку раз. И Мамерк старательно и терпеливо повторял.

— Раз, два, три, четыре… — командовал Иван. — Ити, нити, сан, си… Блок… Удар! Блок! Удар! Четче блок, жестче!.. Хаджимэ!.. Матэ… Поменяли стойку! Хаджимэ! Выдыхай резко и одновременно с ударом. Вот так как я… Кия!

Родин вскрикнул, и его пятка остановилась в миллиметре от головы Мамерка.

— Чудеса! — восхитился мастерством Ивана бывший вождь киликийских пиратов. — Вот бы мне так!

— Научишься! — заверил Мамерка его хозяин. — А сейчас прими левостороннюю стойку. Вот так…

Новоявленный каратист Мамерк и его опытный сэнсэй Иван Родин встали напротив друг друга и стали отрабатывать приемы в паре. Во время работы мастер указывал ученику на его ошибки и комментировал свои действия. Потом Иван показал Мамерку удары ногой: «лоу-кик» и «маваши-гери».

— Бей по уровням, не дай сопернику опомниться… Смотри… Левой ногой бьешь «маваши-гери» в голову, а затем правой — «лоу-кик» по бедру соперника. И вторая комбинация. Почти тоже самое, только начинаешь «маваши» с правой ноги, а «лоу-кик» проводишь с левой.

Мамерк попробовал произвести два удара.

— Так, учитель? — поинтересовался он.

— Да, так, только выше ногу тяни, — подсказал Иван.

— Не могу выше.

— Ничего научишься, надо только растяжку делать чаще и все будет о'кей. Смотри еще раз. Выводишь сперва бедро повыше, а потом распрямляешь ногу… Раз, два… Вот так. Понял?..

— Понял.

— Повтори…

Мамерк принялся отрабатывать две комбинации…

С этого дня сэнсэй Иван Родин стал преподавать карате Мамерку, а тот, в свою очередь, учил своего босса панкратиону. В саду любители единоборств сделали манекен из дерева, с головой, с двумя палками вместо рук, вкопали в землю и обернули в кучу тряпок. Родин красной краской пометил на деревянном человеке уязвимые точки. На этом манекене сэнсэй Иван и начинающий каратист Мамерк отрабатывали удары ногами и руками и набивали локти, костяшки пальцев, и ребра ладони. Затем делали спарринги. Ивану, несмотря на хорошую спортивную подготовки доставалось от македонянина, все-таки тот был тяжелее Ивана на тридцать килограммов и ростом выше сантиметров на десять. Но это лишь закаляло характер Родина.

«Не отступать и не сдаваться!» — вот был его многолетний девиз. И Родин старался ему всегда следовать.

А в завершении тренировки как обычно следовали атлетические упражнения. Воины отжимались на кулаках, качали пресс, укрепляли мышцы плеч, спины и ног с помощью гантелей и тяжелых камней. Родин сделал даже спортивный снаряд наподобие штанги — длинная железная ось с двумя железными и массивными шарами на концах. Мамерку так понравилась импровизированная штанга, что он постоянно ее тягал на тренировках.

Кроме единоборств Иван и Мамерк занимались еще и воинским искусством. Сражались деревянными мечами и кинжалами, метали в манекен дротики, ножи, топоры, стреляли из лука. Индивидуально занимались «боем с тенью», а потом переходили на работу по системе «спина к спине» и сражались с воображаемыми врагами. Бились патрон и начальник охраны и между собой.

Так же Иван не забывал о вольтижировке и верном коне Ганнибале.

Иногда к занятиям по карате и воинскому искусству Иван и Мамерк привлекали всю личную гвардия контуберналиса. Тогда на тренировках становилось весело и оживленно.

* * *

Эмилий Лепид отправил Ивана с каким-то важным свитком к Цезарю. В это время император находился в резиденции Клеопатры. Привратник-египтянин провел контуберналиса в огромный атриум. Там в разгаре был музыкальный вечер. Оды Горация пелись в сопровождении струнных щипковых инструментов — кифар, лир, треугольных арф — тригонов. Царствующие особы сидели в больших креслах и наслаждались пением и игрой музыкантов.

Иван минут десять стоял со свитком не решаясь побеспокоить внимательных слушателей. Наконец император краем глазам заметил переминавшегося с ноги на ноги контуберналиса и сделал знак музыкантам, чтобы те на время прервали концерт. И божественные звуки и пения смолкли.

Цезарь встал с кресла и тепло приветствовал своего контуберналиса.

— Входи, мой славный Сальватор, я рад тебя видеть! Ты сегодня послушаешь чудесную музыку, стихи великих греческих поэтов, оды Горация, отрывки из поэмы Вергилия «Энеида». Сегодня для меня играет самый лучший во всем Риме музыкант по игре на кифаре — Анаксенор. Ты не представляешь, Иван, как он божественно поет! И не мудрено: кифара и лира это любимые инструменты Аполлона. И видимо сам Аполлон наградил Анаксенора божественным даром так играть на кифаре и петь. Ему покровительствует сама Терпсихора!..

Иван подал Цезарю свиток.

— Это от Лепида, срочно.

Диктатор развернул письмо и, быстро пробежавшись глазами по нему, снова свернул его и отдал одному из своих секретарей, при этом приказав:

— Отнеси сей свиток в мой кабинет и положи на стол.

Секретарь покорно кивнул и ушел с посланием Лепида за перегородку таблиния.

— А, ничего особенного и срочного в этом послании начальника моего войска нет, — сказал Ивану император. — Просто Лепид извещает меня о том, что один из убитых тобой германцев, мой славный Иван Сальватор, часто посещал харчевню в Сабуре «Гладиатор». Туда Лепид послал пару ищеек, чтобы те пронюхали о его связях и друзьях. Быть может, через этого варвара мы и выйдем на организаторов покушения на твою особу.

— Хорошо бы, мой Цезарь…

— А, Клеопатра, — только и вымолвил Цезарь, обернувшись назад.

С чарующей улыбкой к Ивану подошла несравненная царица Египта. От нее повеяло какой-то притягательной и мощной аурой и… великолепными духами.

— Приветствую тебя славный воин Иван Сальватор! — сказала Клеопатра. — Я, как и славный Цезарь, рады твоему появлению в нашем доме. Да покровительствуют тебе все боги Рима и Египта!

Иван уже научился изъясняться по-античному. И он не остался в долгу перед царицей за брошенный комплимент в его адрес. Родин прижал руку к сердцу и, слегка поклонившись, сказал:

— Благодарю за добрые пожелания, несравненная царица! Я тоже рад видеть тебя снова — самую божественную и прекрасную женщину во всем мире! Ту, чья яркая красота, словно Гелиос ослепительно сияет на лазоревом небе могущественного Рима. Да пусть благоволят тебе небесные силы, все народы мира и сам Цезарь! Аве, Клеопатра!

Восточная красавица снисходительно улыбнулась.

Цезарь усадил Ивана в кресло, рядом присела Клеопатра, а сам, диктатор, подперев рукой подбородок, остался стоять и внимательно слушать продолжения концерта — музыку и речитатив. Малолетнего Птолемея с родителями рядом не было, видимо он находился с нянями и охраной в саду подальше от шума, музыки и песнопений.

Подопечные Терпсихоры снова ударили по струнам… Зазвучал красивый и сильный голос Анаксенора…

Так он промолвил в слезах, и замедлил флота движение,

И, наконец, близ Кум подошел к побережьям Эвбейским.

Носом в простор корабли повернули тевкры; вонзились

В дно якорей острия, и кормою к берегу встали

Длинным рядом суда…

Иван теперь внимательно рассмотрел кифару — один из самых популярных щипковых музыкальных инструментов в Древней Греции и Риме. У греков и римлян он олицетворял вселенную, повторяя своей формой небо и землю, а струны символизируют различные уровни вселенной. Кифара имела плоский деревянный корпус с фигурными очертаниями, а к корпусу крепилось четыре струны.

Родину поначалу показалась интересной музыкой, но потом он стал откровенно скучать. Классическую музыку он с детства не терпел. Ему бы сейчас послушать что-нибудь поэнергичнее. Типа группы «Бон Джови» или на худой конец что-нибудь из современной российской попсы. Веселей бы было.

Цезарь, заметив угасший интерес Ивана к струнно-речитативному исполнению, сделал знак музыкантам остановиться.

— Я вижу тебе не по душе кифары и лиры, мой Иван?

— Прости, мой Цезарь, что я недостаточно хорошо внимаю стихам и музыке. Возможно, я просто сегодня устал, а возможно, привыкнув к своей славянской музыке, я не понимаю римскую. Хотя я как гражданин Рима должен ее любить.

— Насильно любить — это против человеческой души. Я думаю со временем ты поймешь эту чудесную музыку и будешь ее искренне обожать… А что, Иван Сальватор, можешь ли ты наиграть нам с Клеопатрой что-нибудь свое, славянское. Возьми любой инструмент, любимец богов и Цезаря и продемонстрируй свое умение, а мы послушаем.

Царица оживилась: она никогда не слушала славянской музыки.

— О, нет, Цезарь, — запротестовал Родин. — Я не музыкант и не умею играть на музыкальных инструментах, тем более на кифаре или лире, тем более на авлосе…

Иван хотел было сказать, что мог бы спеть славянскую песню «Калинка-малинка», но вовремя закрыл рот: своим немузыкальным голосом он мог напугать любого среднестатистического слушателя, не говоря уже об утонченных слушателей царских кровей. И тогда на примере Ивана монархи подумали, что славяне явно немузыкальное и неголосистое племя.

Император разочарованно вздохнул.

— Жаль, что не сыграешь и не споешь, а то бы усладил наш слух, Сальватор… А знаешь ли ты стихи славянских поэтов?

— Знаю, — честно признался Иван.

— Так прочти! — чуть не хором воскликнули Цезарь и Клеопатра.

Иван не стал долго ломаться, и, отказавшись от музыкального сопровождения знаменитого кифареда Анаксенора, которого настойчиво предлагал Цезарь, начал читать стихи Владимира Высоцкого:

Когда вода всемирного потопа

Вернулась вновь в границы берегов,

Из пены уходящего потока

На сушу тихо выбралась любовь,

И растворилась в воздухе до срока,

А срока было сорок сороков.

И чудаки, еще такие есть,

Вдыхают полной грудью эту смесь,

И ни наград не ждут, ни наказанья,

И думая, что дышат просто так,

Они внезапно попадают в такт

Такого же неровного дыханья.

Только чувству, словно кораблю,

Долго оставаться на плаву,

Прежде чем узнать, что — «я люблю»,

То же, что — «дышу» или «живу»…

Когда Иван с чувством проговорил последние строчки, наступила минутная тишина, а потом раздались дружные аплодисменты Цезаря и Клеопатры, к которым тут же присоединились их приближенные и музыканты. Родин был польщен неожиданным триумфом. Гений-поэт и для античных людей гений.

— Какие божественные стихи! — восхитился Цезарь. — Особенно эти: «Но вспять безумцев не поворотить, они уже согласны заплатить, любой ценой и жизнью бы рискнули, чтобы не дать порвать, чтоб сохранить волшебную невидимую нить, которую меж ними протянули…» А кто такие «рыцари»? Воины, мужчины?..

— Да, это воины-всадники, одетые с ног до головы в железные доспехи. Типа парфянских катафрактариев.

— А мне понравились самые последние строки, — с восхищением призналась Клеопатра:

Я дышу, и, значит, я люблю,

Я люблю, и, значит, я живу.

— Будет время, напиши мне эти стихи и пришли в свитке, Сальватор, — попросил своего контуберналиса Гай Юлий. — И обязательно укажи имя автора. Оно очень длинное и я сразу его не запомнил, хотя обладаю весьма отменной памятью.

— Хорошо мой Цезарь. Я напишу и пришлю.

Монархи попросили Родина почитать еще стихи, и тот согласился. Он в течение часа декламировал царю и царице Пушкина, Лермонтова, Огарева, Есенина, а потом сдался, честно признавшись, что устал.

Цезарь дружески похлопал его по плечу.

— Хорошо, отдохни, Иван. А сейчас я покажу тебе чудо-инструмент из Египта! Ты не останешься равнодушным к нему. После покорения Египта любой уважающий себя аристократ и богач должен иметь такой инструмент дома. Это водный орган — гидравлос. Пойдем ближе к бассейну.

Родин вспомнил, что ранее читал об этом инструменте. Сущность гидравлоса состояла в том, что воздух из миниатюрной ветряной мельницей вдувался в металлическую шаровидную камеру, погруженную в воду. С увеличением давления воздух вытеснял воду из шара и поднимал уровень воды в окружающем контейнере. При этом излишний воздух поступал внутрь трубы, поднимающейся над водой. Между ходами насоса давление воздуха в железном шаре сохранялось постоянным благодаря воде во внешнем бассейне. Водный орган имел четыре регистра, в каждом из которых было от семи до восемнадцати труб диатонической настройки. Поток воздуха, направленный по отдельным трубкам, регулировался клапанами, находящимися в квадратной камере, закрываемой квадратной деревянной затворкой. Каждая затворка имела соответствующую клавишу, на которую органист нажимал, выпуская тем самым воздух. Как и в современном органе, разные тона извлекались из гидравлоса с помощью трубок разного размера.

Рабы перенесли кресла царствующих особ ближе к бассейну. Цезарь, Клеопатра и Иван уселись в кресла. Вышел органист и начал нажимать клавиши, выводя из гидравлоса божественные мелодии. Эта музыка понравилась Ивану больше, чем та которую исполняли кифареды.

Прошло еще минут сорок, и водный орган смолк.

Итак, музыкальный салон закрылся. Пора ужинать. Цезарь распорядился накрывать стол в триклинии.

Вниманием Ивана завладела Клеопатра. Она давно хотела поговорить со спасителем Цезаря о далеком будущем, но у нее все никак не получалось. И вот вроде свободное время найдено, и можно задать интересующие вопросы. Клеопатра хорошо говорила по латыни, но с восточным акцентом. Все-таки италийский язык не был ее родным. Клеопатра вообще была полиглотом: помимо своего родного греческого она знала египетский, персидский, эфиопский, арамейский, берберский и др.

Клеопатра обворожительно улыбнулась Родину и спросила:

— Цезарь говорил мне, что ты из племени славян?

— Да, моя царица.

— А женщины у вас красивые?

— Очень. С их красотой никто не может состязаться в мире. За ними даже приезжают свататься из других государств.

— Славянки красивее римлянок? Ужели?

— О, да. И это правда.

— О, боги, в это трудно поверить, что это за неземные Афродиты? Хотела бы я взглянуть на одну из них. У тебя Иван нет хотя бы одного изображения ваших красавиц?

— Фото? Забыл дома. В мобильнике есть несколько моих подруг. Они — точно красавицы.

Царица пропустила мимо себя слова «фото» и «мобильник», подумав что это непереводимые славянские термины. Клеопатра, несколько уязвленная речами контуберналиса, с гордым вызовом спросила:

— Разве они красивее меня?..

Иван благоразумно не стал обижать Звезду Востока и откровенно ей польстил:

— Нет, с твоей красотой, царица, никто не сравниться в мире, даже в нашем.

Клеопатра довольно улыбнулась, и ее надменность вмиг испарилась.

— Мой божественный Цезарь говорил, что ты живешь за двадцать веков впереди нас.

— Да.

— А что сейчас носят ваши женщины? Какие туники, накидки, плащи. Какие сандалии предпочитают. Какими духами пользуются? Какими средствами украшают свое лицо, из каких растений делают румяна, краски для глаз и бровей? Рассказывай, славный Сальватор, мне все это весьма любопытно…

Иван стал повествовать о современной женской моде, о колготках, платьях, мини-юбках, косметике, обуви, аксессуарах, а царица увлеченно слушала его, иногда вставляя свои комментарии.

— Мини-юбки — это вызывающее зрелище! — говорила она. — И блудное, и недостойное. Всякая женщина должна быть загадочна и таинственна для мужчины, а когда обнаженные ноги вплоть до срамных мест выставлены напоказ — какая тут таинственность, какая загадка? А вот длинное платье — это замечательная вещь. Пожалуй, я сошью одно такое, и весь Рим взорвется от восторга как вулкан Этна.

Иван начертил на папирусе платье. Клеопатра стала водить пальцем по рисунку.

— Ибо получается, что здесь все цельно… Рукава… Пояс… Здесь вырез… Великолепно. А что носят женщины вместо набедренных повязок?

Иван смутился.

— Говори смелей, Сальватор, я очень желаю знать…

— Ну… их называют «трусики».

— «Трусики»? Занятно… Нарисуй и эту одежду, Иван Сальватор.

Родин изобразил на папирусе типа женских танго или стрингов. Клеопатра удивилась.

— О, боги, и этими кусочками ткани женщины прикрывают свое нагое лоно? Все же видно. Какой стыд! И какая ту защита от холода, неужели они не мерзнуть в скверную погоду… Хотя… — Клеопатра на миг задумалась. — Для соблазнения мужчин, разврата и бесстыдных танцев в угоду пирующим такие кусочки ткани пойдут. Пожалуй, я сошью одни такие. Как только Цезарь охладеет ко мне, я предстану пред ним в этих, как его… «трусиках». И полагаю, что страсть ко мне снова возгорится в его душе.

И тут в их увлеченную беседу вмешался подошедший Цезарь.

— О, я вижу, моя царица и мой контуберналис нашли общую тему для разговоров. Поведай Иван, чем же ты таким интересным захватил внимание несравненной Клеопатры, звезды Востока? Она просто расцвела как душистая роза Александрии.

Царица пояснила:

— Иван Сальватор рассказывает мне о женщинах будущего, их одежде, украшениях, косметике.

— Весьма любопытно.

— И скоро мой Цезарь я предстану перед тобой в новой одежде — платье, ты будешь изумлен моему виду, я стану еще краше. Весь Рим будет мне завидовать. И в том числе твои обожаемые Сервилия и Кальпурния. Они просто умрут от зависти к моему наряду из будущего.

Цезарь внутренне улыбнулся: Клеопатра по-прежнему сильно ревнует его к Цепионе и Пизонис.

— Оставим в покое этих уважаемых матрон, моя Клеопатра. Ты для меня самая лучшая и самая красивая. И самая любимая, клянусь Венерой.

— Я и на самом деле самая лучшая и самая красивая во всем Риме, не говоря о прочих государствах, да не даст мне солгать верховный бог Амон! Я покорила самого Юлия Цезаря, властителя Рима и римских народов. Я родила ему наследника. Что не сделали ни твоя Сервилия, ни твоя Кальпурния и много других женщин, что любили тебя. Ибо я действительно, самая лучшая во всем мире! Я — Клеопатра и этим все сказано! — царица резко встала и приняла гордую позу. — Что ты на это скажешь, Цезарь? Ужели я не права?

Иван невольно восхитился поведением и словами Клеопатры. Вот это характер! Да, это настоящая женщина и настоящая царица. В нее трудно не влюбиться и не зауважать. Она точно знает себе цену!

Цезарь, пораженный эффектной и достойной речью Клеопатры, зааплодировал ей.

— Ты — восхитительна, моя царица. И несравненна! Как я тебя обожаю! Не зря я воевал за тебя с твоим вероломным братом Птолемеем, зажатый превосходящими по численности войсками в Александрийском дворце. И слава могущественному и непобедимому Юпитеру, я рисковал жизнью не напрасно. Ведь в награду мне достался такой упоительный и очаровательный цветок! Цветок Востока. Лотос! Аве, Клеопатра! И слава Венере за такой подарок судьбы.

Царица оттаяла. Улыбка победителя коснулась ее небесных уст.

— Я не сомневалась в твоей любви ко мне, мой славный Цезарь…

Клеопатра повернулась к Родину.

— Иван Сальватор, приходи ко мне на днях, я созову всех лучших моих швей и портных, и ты расскажешь им, как шить «платье». И вот эти… как его… «трусики». А я угощу тебя блюдами, которые ты еще и ел никогда. Это египетские кушанья. И только я знаю, как их готовить. Я их придумала и дала свои названия.

— Хорошо, моя царица. Непременно, приду.

— Я направлюсь к нашему сыну, Цезарь. Проверю, здоров ли он? Накормлен ли он?.. Ты не останешься у нас на ужин, славный Сальватор?..

— Нет, уважаемая царица, я скоро пойду домой.

— Тогда, как там по-римски… Vale (прощай), Иван!

— Vale, Клеопатра!

«Звезда Египта» ушла, но шлейф упоительного и неизъяснимого аромата остался от нее.

— Что скажешь, славный Иван, она воистину богиня. И я люблю ее.

— Она действительно несравненная женщина, мой Цезарь. А Сервилию и Кальпурнию ты так же любишь, как и Клеопатру?

— Люблю, но каждую по-своему.

— Мой Цезарь, а когда мы идем на пир к сенатору Корнелию Долабелле?

— Желаешь увидеть Домицию? — улыбнулся диктатор.

— Желаю, мой Цезарь, — потупился Иван. — И это уже моя царица, царица Рима. И я ее люблю. Очень…

Веселая улыбка по-прежнему не сходила с лица диктатора.

— Следует немного потерпеть, мой доблестный герой, уже послезавтра мы отправляемся в гости к сенатору. И ты встретишь свою царицу Рима — Домицию. Это я тебе обещаю, Цезарь!

От этих слов Родин сразу приободрился и повеселел.

Ура! Скоро он увидеть свою самую заветную мечту — Домицию!

* * *

Вечером Иван имел доверительную беседу со своим начальником охраны.

— Мамерк, знаешь ли ты, какую девушку я люблю? — начал Иван — Самую красивую в мире.

— И это замечательно! — охотно отозвался начальник охраны. — Опасаюсь, мой Сальватор, навлечь на себя твой гнев, но вот что я тебе скажу. Мне кажется, что самую красивую женщину в мире люблю я, Мамерк.

— Выходит, мы любим двух самых красивых женщин на свете. Их оказывается всего двое. И кто она? — поинтересовался Родин.

— Римлянка, — ответил Мамерк, и лицо его озарилось любовным светом.

— Римлянка?

— О, да! Причем знатная матрона. И красивая.

— А как звать ее?

— Юлия.

— Хорошее имя.

— Божественное имя.

— Она живет здесь в Риме?

— Я не ведаю сего. Пути наши разошлись пять лет назад, в Греции. После как-нибудь я расскажу тебе о ней.

— Хорошо, будет желание, расскажешь о своей красавице Юлии. А хочешь взглянуть на мою любовь, мой славный Мамерк? Я имею ей портрет.

— Несомненно, мой господин, покажи, кто она, эта неземная и очаровательная девушка?

Родин привел македонянина в свою спальню и указал на фреску, где была изображена Домиция. Мамерк поразился ее видом.

— Да, она восхитительна и совершенна, словно богиня красоты Афродита, и чем-то напоминает мне мою Юлию, только моя лет на двадцать старше твоей, Иван Сальватор. Такой же нос, глаза, рот, плечи…

— Все красивые девушки в чем-то похожи друг на друга, — философски изрек Родин. — Но ничего, доблестный Мамерк, если твоя распрекрасная Юлия живет в Риме, а не в Капуе или в Байях, то рано или поздно ты ее встретишь, да не даст мне соврать Минерва. Таков закон вселенной.

Мамерк тяжело вздохнул. Тень легкой и светлой печали легла на его лицо.

— Я тоже верю в это, да услышит Зевс-громовержец мои молитвы. Порой я хожу по улицам, рынкам, торговым кварталам, вглядываюсь в лица римских женщин и надеюсь случайно встретить ее — Юлию. Но пока я ее не нахожу. Но непременно отыщу, клянусь моим покровителем, Гераклом! Я давно ее вижу во снах, она приходит ко мне, прикасается ко мне, целует, и в этот миг я чувствую самым счастливым человеком на свете. Но когда просыпаюсь, видение тотчас исчезает и моему горю и разочарованию нет конца. В такие минуты мне так тяжело и больно, что просто хочется пронзить себя мечом! Но мысль о том, что я когда-нибудь все-таки ее увижу, и мы сольемся в сладких объятьях, останавливает мой разящий и острый клинок. И я снова, как упорный Сизиф, сын бога повелителя всех ветров Эола, качу свой громадный камень по имени «Сердечная тоска» на гору по имени «Юлия». Напрягаю все силы, пот градом струится с меня от пристального всматривания в очаровательные женские лица, порой такие разные и интересные. И, кажется, вот, вершина близка. И вот вроде мелькнуло лицо похожее на Юлино! Еще одно усилие — и окончен будет труд Сизифа-Мамерка! Но, о, горе, это снова не она! Мамерк обознался. Эта совсем другая женщина! Просто чем-то похожая на Юлию! Я внутренне кричу от отчаяния, и вырывается из рук моих камень «Сердечная тоска» и с шумом катится вниз, поднимая облака пыли. И снова принимается Сизиф-Мамерк за работу — он ходит по улицам Великого города и ищет потерянную лет пять назад любовь. Вот так я, славный хозяин, страдаю и мучаюсь. Никому я не пожелаю таких мучений. Даже — врагу.

— Как ты поэтично говоришь о своих любовных страданиях? Ты никогда не писал стихов, доблестный Мамерк. У тебя есть задатки к этому.

— Сочинял. И именно для этой самой прекрасной женщины — Юлии.

— Молодец…

Иван печально вздохнул.

— Мне тоже часто сниться Домиция. Практически каждую ночь. Но в отличие о тебя, доблестный Мамерк, я знаю, где она живет, и послезавтра я ее, тем более, воочию увижу и поговорю. Мы идем на пир к отцу Домиции. И ты будешь сопровождать меня на этот пир с парочкой твоих воинов.

— Хорошо, мой господин.

— Сам Цезарь будет сватать меня за Домицию.

— А что такое «сватать»?

— Ну, предлагать в качестве жениха.

— Ясно… Надеюсь, отец твоей возлюбленной и Цезарь договорятся о вашей помолвке.

— И это будет счастье для меня! — воскликнул восторженно Иван.

— А я порадуюсь за тебя, хозяин! — повеселел македонянин. — Кто-то же из нас должен стать счастливым! И выпить до дна амфору с названием взаимная любовь! И пусть тебе благоволят все боги Олимпа!

— Спасибо, Мамерк, за искрение пожелания! Я верю, что и ты рано и поздно все-таки встретишь свою давнюю любовь, и у вас будет все хорошо. А пока… может, пойдем в сад поупражняемся на мечах. Глядишь, ты на время и забудешь о своих сердечных ранах. Разве не так?

— Что же, славный Иван Сальватор, это отменное предложение! Тем более у тебя в прошлый раз не получился колющийся из-под низа удар с глубоким одновременным выпадом. Да и скорость нанесения разнообразных ударов у тебя оставляет желать лучшего. Будем сегодня укреплять кисть с помощи гантели. И еще попробуешь биться двумя мечами сразу. Это нелегко конечно, но нужно овладевать этими навыками. Порой у тебя нет щита, а врагов двое или трое, которые разом нападают на тебя и нужно от них ловко отбиться. И не просто отбиться, но еще вывести из строя кого-нибудь, либо серьезно ранив, либо убив насмерть. Но нужно отдать тебе должное. Для новичка в военном деле ты фехтуешь неплохо. Фабий действительно был хорошим учителям для тебя. Ты у него многому научился.

— Да, это так, Мамерк, он был опытным воином, так сказать ветераном, закаленным в гражданских битвах при Мунде, при Фарсале. И его проверенные сражениями приемы эффективны и полезны. Кое-что из этих боевых приемов я взял себе на заметку. У тебя я тоже учусь Мамерк. Как атаковать, как защищаться, как передвигаться. Особенно мне нравиться, как быстро и умело ты орудуешь мечом, как стремительно и неуловимо наносишь удары и в каком количестве. Со стороны, порой, кажется, что у тебя в руках не один меч или два, а целых сто!

— Ничего, Иван Сальватор, скоро ты научишься биться как я. Только нужно больше тренироваться, укреплять дух, дыхание и мускульную силу. И тогда все приложиться. И ты будешь одним из первых бойцов Рима. Наш божественный Цезарь мне за тебя еще скажет немало благодарственных слов.

— Я тоже…

И патрон с начальником охраны отправились в сад.

ГЛАВА 6 ПИР У ДАЛАБЕЛЛЫ

Корнелий Домиций Долабелла был вынужден устроить званый пир для Цезаря: как-никак сам пожизненный диктатор и его приближенные Антоний и Лепид решили прийти к нему в гости. Первые лица Римской республики. Если откажешь — навлечешь на себя гнев властителя Рима и станешь жертвой мести с его стороны. А этого сенатор явно не желал: ему еще дорога была его драгоценная голова и драгоценная жизнь.

Долабелла прекрасно знал о планах заговорщиков (многие были его друзьями) и явно желал смерти Цезаря, но, словно предчувствуя что-то нехорошее из этой затеи, сенатор не стал прятать в тогу кинжал и нападать на своего императора — и это его спасло от смерти! Долабелла присутствовал в те злополучные мартовские иды в курии Помпея и без того натерпелся страха. Заговор провалился, его друзей арестовали, а некоторых и казнили. Но никто не выдал богача Долабеллу. Бруты убиты, Каска убит, Кассий Лонгин — тоже. Сенатора допрашивал сам Цезарь и поверил в его невиновность. Так что Корнелий Домиций пока был вне подозрений. Но вдруг Цезарь узнает о его принадлежности к заговорщикам. Вдруг кто-то из арестованных сболтнет его имя. От этой мысли по телу знатного патриция пробегала дрожь, ноги становились ватными, и становилось как-то нехорошо на душе. К тому к этому страху прибавился другой, не менее нервозный и продолжительный чем первый. А вдруг после неудачного покушения на Сальватора цезарианские ищейки выйдут на след Балдегунде, а через него — на сенатора. Тогда — тоже смерть Долабелле!

И что делать?!

Убить Балдегунде? Жалко. Где сенатор найдет такого преданного и искусного война. Такие начальники охраны на Аппиевой дороге не валяются. Значит, надо постараться задобрить диктатора удивительными гастрономическими изысками и не поскупиться на закупку и приготовления яств. И вероятнее всего придется пожертвовать своей дочерью в угоду желания контуберналиса Цезаря и дать отставку ее жениху Квинту Фаррелу — лучшему другу Долабеллы.

А что делать? Ведь жить так хочется! Как никогда!

Для пиршества у Долабеллы все приглашенные, в том числе Цезарь, Антоний, Лепид и Иван облачились в специальную обеденную одежду, более простую и удобную. Мамерк и пара его лучших бойцов в красивых шлемах и доспехах сопровождала своего патрона на званый ужин.

Рабы, наряженные в эффектные одежды разных воинов мира, встречали гостей у входа в дом. В прихожей у Долабеллы была выложена красивая мозаика. На ней — грозный страж Аида — Цербер с двумя оскалившимися собачьими головами и змеиным хвостом. Вверху мифического пса надпись на греческом: '????????' (Кербер, то есть Цербер), а внизу надпись, уже на римском: «CAVE CANEM» (Осторожно, злая собака!)

Согласно древнеримскому представлению, свирепый пес-змея Цербер, охраняя царство мертвых, охотно пропускал туда тени людей, но вот пытающихся выбраться оттуда он просто пожирал. Для того чтобы задобрить двухголовое чудовище, входившие в подземное царство, предлагали ему медовые лепешки. Так, помогая Энею проникнуть в потусторонний мир, колдунья Сибилла бросила Церберу лепешку, пропитанную настоянным на снотворной траве вином.

Поэтому около мозаичного Цербера стоял раб с полным подносом медовых лепешек, и каждый заходящий гость, чтобы пройти далее в дом и умилостивить грозного монстра, брал лепешку и, откусив кусочек, показывал ею псу или дразнил. А некоторые, обладающие более бурной фантазией, отламывали кусочек лепешки и кидали на пол, метясь в ту или иную пасть мозаичного монстра. Мол, на, кушай треклятое чудовище! Так Долабелла развлекал своих гостей, и они охотно и с бурным весельем принимали правила его игры.

В огромном триклинии находились столы и ложи. В центре — большой стол, вокруг которого расположилось девять лож поделенные на три тройки. Первая «тройка» была рассчитана на хозяина дома, Цезаря и Антония. Вторая — на Лепида, Ивана и Фабия, а третья — на других приближенных императора.

Стол справа окружало такое же количество лож, как и у первого — девять. Там располагались доблестный трибун Квинт Фаррел, друзья Долабеллы и важные сановники.

Другие столы и ложи занимали сливки римского общества: сенаторы, квесторы, трибуны, богачи, нувориши. А также богема — комики, поэты, философы, актеры, художники, содержатели гладиаторских школ и престижных борделей, в том числе и Давритус.

Сутенер поздоровался с Иваном, но Сальватор прижал палец к губам, тем самым давая понять греку, что лучше не афишировать их деловое сотрудничество. Давритус понимающее кивнул и противно улыбнулся.

На этом пиру также состоялась знаменательная встреча двух бывших и непримиримых соперников-гладиаторов, а ныне начальников охраны весьма уважаемых патрициев — Балдегунде и Мамерка.

Они изумились, когда увидели друг друга.

— Вот так встреча, Мамерк! — воскликнул германец. — Хвала Тунару всемогущему! Мы оба не на ристалище, а на службе. Как поживаешь, знаменитый воин Мамерк?

— Слава моим богам, хорошо. Мой хозяин — Иван Сальватор. Я начальник его личной охраны.

— А, Иван Сальватор — спаситель Цезаря? Помню его, помню, хвала ему, что уговорил Цезаря дать мне свободу. По праву, моя хорошая и сытая жизнь — это и его заслуга. Я тоже, как и ты, славный Мамерк, служу начальником личной охраны. Только другому хозяину. Его зовут — Корнелий Домиций Долабелла. И он хозяин дома и устроитель пира.

— Слава твоему хозяину!

— Аве, Долабелла!

— А мой патрон пришел к твоему хозяину, чтобы просить в жены его дочку Домицию…

Балдегунде с неприязнью посмотрел в сторону Родина. Из-за этого любимчика императора он потерял троих умелых и опытных воинов. И сам чуть не оказался жертвой светловолосого волчонка. Но Тунар его сберег. Плюс к тому же бывший гладиатор за провалившуюся операцию удостоился сильнейшего гнева от своего хозяина — Долабеллы. И этот треклятый выскочка Сальватор хочет похитить сердце первой красавицы Рима — Домиции? Да не бывать этому! Германцу самому нравилась Домиция и особенно ее мать — Юлия. И суровый хатт втайне мечтал о том, что матрона рано или поздно обратит на него внимание. Оценит его, полюбит и сгорая от страсти завлечет на любовное ложе. Но жена и дочь Долабеллы не очень симпатизировали начальнику охраны сенатора, и даже где-то его побаивались. Им он казался настоящим варваром — грубым, страшным, свирепым и неотесанным. Они иногда жаловались по незначительным причинам на Балдегунде главе семейства — Долабелле, но богач к неудовольствию Юлии и Домиции всегда защищал своего подчиненного и оправдывал.

Стоит сказать, что германец, грезя о дочке и жене сенатора, пока не переходил рамки дозволенного: он знал, что если Долабелла узнает о его сексуальных поползновениях в сторону его близких, то лично отрубит Балдегунде голову. И хатт пока с трудом, но сдерживал свои потаенные желания и мысли. Ради сохранения своей головы, хорошей зарплаты и ради своих амбиций, которые резко возросли после того как он стал главой охраны богатого и знатного патриция.

Мамерк и Балдегунде присели на лавки подальше от своих хозяев и под чаши превосходного Альбанского вина стали вспоминать свое гладиаторское прошлое и особенно их последний поединок. К ним присоединились подручные германца и македонянина. От этого разговор за столом стал еще оживленнее и веселее.

Римлянки пировали отдельно от мужчин в своем помещении. Но хозяйка — Юлия Луцилла — выходила время от времени к гостям в триклиний. Когда она обходила столы в первый раз и приветствовала гостей, но вздрогнула от неожиданности: она увидела Мамерка! И мгновенно его узнала.

Пять лет назад жену и дочь Долабеллы захватили киликийские пираты. Юлия и Домиция плыли в Грецию чтобы отдохнуть у родной сестры Луциллы — Секунды Флавии, жены наместника Греции, но не доплыли. Два корабля злодеев отрезали путь римской триере, на которой путешествовали близкие Долабеллы, сблизились с ней, заарканила крючьями, и пираты пошли на абордаж. Римских солдат морские разбойники перебили всех до единого, но не тронули рабов-гребцов, моряков и Юлию с Домицией.

Предводитель пиратов — Мамерк — был благороден к знатным римлянкам. Хотя он и забрал корабль, все имущество римлянок, деньги, подарки драгоценности, но не назначил за жену и дочь сенатора никакого выкупа. Юлия была восхищена красотой и атлетическим сложением Мамерка, его умом, бесстрашием, обаянием, речью. Главарь пиратов тоже влюбился в матрону. В первую ночь на корабле он овладел супругой Долабеллы с невероятной страстью. И та с такой же неукротимой страстью всецело отдалась пирату. То была великолепная ночь! И с каждым днем бурные ночи повторялись. Матрона потеряла голову от любви к пирату! Поэтому в отличие от дочери, которая жаждала вернуться в Рим, Юлия не торопилась попасть к обрюзгшему и ненавистному мужу, с которым она давно не знала хорошего соития. А тут ее устраивало все. Еще немного и она стала бы королевой пиратов. Мамерк держал знатную пленницу на корабле до тех пор, пока Корнелий Долабелла не обратился с просьбой к верховному вождю пиратов вернуть ему дочь и жену за любое вознаграждение.

Глава всех киликийских пиратов потребовал у Мамерка назначить любой выкуп за римлянок и после выкупа отпустить их. Македонянин, скрипя сердцем, был вынужден подчиниться воле вождя. И после того, как римские посредники Долабеллы привезли деньги за пленниц на главную пиратскую базу в Киликии — крепость Карацезум и забрали римлянок, Мамерк навсегда расстался с любимой женщиной. И это разлука прощание была крайне мучительная и тяжелая. Юлия при прощании даже плакала навзрыд, а по щекам Мамерка текли скупые мужские слезы. Сердца их раскалывались напополам от невероятной душевной боли. Но все же им пришлось распроститься.

Воспоминания о Юлии Луцилле долго преследовали пирата, а затем и гладиатора. Он так и не мог забыть ее. Впрочем, как и знатная римлянка не могла забыть жаркие ночи на либурне или на морском песке в объятьях белокурого македонянина. Вчера ей даже приснился сон, будто она занимается любовью с Мамерком. В этом сновидении она была невероятно счастлива и расслаблена, но когда проснулась, то разочаровано и тяжело вздохнула: это был всего лишь сон. И когда она среди гостей узнала Мамерка, то возликовала ее душа и тело! Все встрепенулось внутри у нее и сразу наполнило низ живота вожделенным теплом. Если бы не толпа, знатная матрона тут же бы сорвала с себя одежды и с безумной страстью отдалась этому дерзкому и сильному македонянину. Выходит, сон оказался вещим. В нем Венера сообщила Юлии, что она вскоре увидеться со своим любимым. И вот она его узрела!

Мамерк тоже узнал матрону. И забытая доселе страсть нахлынула на него с новой силой. Он едва не выскочил из-за стола, но вовремя спохватился. Заметив этот непроизвольный порыв и обезумевший от счастья взгляд, Балдегунде поинтересовался у македонянина:

— Ты куда, мой славный друг?

— Да, так, никуда… — замялся Мамерк и отвернул глаза от жены Долабеллы.

— А, ты заметил нашу восхитительную хозяйку — Юлию Луциллу, — догадался германец. — Я разделяю твое восхищение ею: она — богиня. И несравненная красавица.

— Да, богиня, — искренне подтвердил македонянин.

— Ты, возможно. увидишь в этом доме еще одну богиню — дочь сенатора — Домицию. Она еще краше матери. Недаром о ней говорят, что она первая красавица Рима. Твоему хозяину Ивану Сальватору несказанно повезет, если он жениться на ней.

— Он непременно жениться на ней. Такова воля моего хозяина и великого Цезаря…

Мамерк перевел разговор на другую тему, а сам время от времени кидал взгляд в сторону неожиданно появившейся долгожданной любви. Но как бывшему гладиатору поговорить с Юлией наедине? Здесь явно невозможно: в доме ее муж, высшие лица государства, многочисленные гости. Но Мамерк знал, что при первой возможности Юлия должна дать ему условный знак или прислать какого-нибудь нарочного, который и сообщить влюбленному о месте и времени долгожданной встречи. Вряд ли Юлия забыла страстные и жаркие ночи на либурне, его. Мамерка, неутомимость и его любовь.

Скрывая сильное волнение и сдерживая дикое вожделение, Юлия поспешно вернулась к дочери, которая с интересом подглядывала из-за занавески за Иваном и Фаррелом.

— Моя дочь Домиция, посмотри на того светловолосого гладиатора. Узнаешь ли ты его?.. — спросила у дочери матрона.

Матрону просто трясло от страсти. Девушка, встревоженная необычным состоянием матери, внимательно пригляделась к тому на кого указала мать, но ничему не удивилась.

— Это Мамерк. Я его видела в цирке Тарквиния, он победил начальника охраны отца Балдегунде. Это лучший гладиатор Рима. А ныне он телохранитель моего красавчика Ивана Сальватора и начальник его гвардии.

— Вглядись, моя Домиция, в его мужественный и благородный лик. Внимательно вглядись. Помнишь ту нашу злополучную поездку к моей сестре в Грецию? Тогда, когда на нас напали морские разбойники?

Вот теперь Домиция узнала вождя пиратов и поразилась:

— О, Венера! А я все мучилась дикими и трудными размышлениями, тогда в цирке: кого же мне этот македонянин напоминает? Мама, так это же тот предводитель пиратов, что захватил нас и держал в плену на корабле. Он был без ума от тебя, а ты — от него. Потом я знаю, ты долго тосковала о нем.

— Да, это он — Мамерк. Бывший наш похититель. Не говори о нем отцу, хорошо? — попросила дочь Юлия Луцилла. — А то его тут же убьют. Если побоятся это учинить при Цезаре, ведь Мамерк — начальник охраны его и твоего любимца Ивана Сальватора, то потом моего греческого Геркулеса тайно заколют подосланные душегубы.

— Клянусь Юноной, что я ничего не скажу отцу, — горячо пообещала Домиция.

— А я, как только представиться божественный случай, устрою с македонянином тайную встречу.

— Будь осторожна, мама, затем чтобы отец ничего не заподозрил. Иначе месть его будет страшна, и тебе несдобровать. В случае поимки вас отец отрежет пирату нос и уши, а я тебя согласно римским законам попросту закапает в землю живьём.

— Не волнуйся доченька, я буду осторожна… — сказала Юлия. — Весьма осторожна. Не для того нас снова свели боги вместе, чтобы мы по какой-то такой глупости обнаружили себя перед всеми и обрели ужасную смерть. Это будет несправедливо. Не по человеческим порядкам, не по небесным. А твой Иван Сальватор красивый патриций, хотя и из варваров.

— Славян, — поправила мать Домиция.

— Пусть из варваров, не все ли равно? Для меня, кто живет дальше Рима, все дикари. А твой выгодно отличается от них. И даже выделяется. Он хорошо сложен, у него правильные черты, красивые мужественные глаза. Он похож на настоящего римлянина.

— И что немаловажно богат и знаменит. И что еще значимо, он — гражданин Рима. А самое существенное — он любимец богов и нашего Цезаря, тоже полубога, получеловека.

— И это тоже достоинства Сальватора. Я буду только рада вашей свадьбе и вашей совместной жизни. И будущим моим внукам и внучкам.

— Благодарю за лучшие пожелания. Ох, как ты понимаешь меня, моя мамочка, как никто другой! — воскликнула пылко Домиция, и мать с дочкой тепло обнялись.

— А ты его любишь, доченька? — с нежной улыбкой на устах поинтересовалась Юлия Луцилла.

— Больше жизни… — честно призналась первая красавица Рима.

— Так будьте счастливы. Да покровительствует вам Юнона Курита!

— И Гименей!.. — добавила Домиция.

А в это время счастливый Мамерк, покинув Балдегунде и гладиаторов под благовидным предлогом, выскочил на улицу и от избытка чувств побежал вдоль нее. Пробежав шагов триста, он остановился и, уже не сдерживая эмоций, воскликнул:

— О, Зевс, ты услышал меня! Наконец-то! Пять лет ты испытывал меня на прочность, кидал как Посейдон из стороны в сторону утлое суденышко по имени «моя судьба». Я был пиратом, рабом, гладиатором, рудиарием, ланистой, а ныне стал начальником охраны. Я переезжал из города в город и наконец оказался в Риме, где оказывается и жила моя любимая Юлия! Пять долгих лет я помнил о ней, грезил, ждал встречи, и вот божественное чудо свершилось — моя любовь и страсть Юлия пришла ко мне наяву. Хвала тебе Зевс-громовержец за такой подарок жизни! Ты воздал мне по заслугам! И я молю тебя о новой встрече с небесным созданием Юлией! И как можно скорее, иначе я умру от преизбытка счастья! Хотя философы утверждают, что от счастья не умирают, мне кажется, что я буду первым, кто это сделает. Слишком долго я ждал этого момента, слишком сильно я люблю ее, и я не выдержу, если ее потеряю. Я готов убить ее мужа и сразиться с целым отрядом отборных легионеров ради того чтобы обладать ею! О, Зевс, всемогущий и справедливый, подари мне тайную встречу с моей любимой женщиной! И как можно скорее!..

Поговорив таким образом с верховным греческим богом, Мамерк уже неспешным шагом вернулся в дом Долабеллы. Он снова уселся за лавку и стал пить с Балдегунде. И когда Юлия заходила в триклиний, якобы для проверки работы обслуги, то сердце македонянина замирало от восторга и счастья. Впрочем, как и у матроны. Они старались не смотреть подолгу друг другу в глаза, чтобы тем самым не обнаружить себя перед гостями и хозяином дома, но внутри их кипел вулкан страсти и глаза их блестели от преизбытка радости.

Пока они общались лишь на расстоянии. Внешне — полувзглядом, полуулыбкой, полужестами, а внутренне и уже целиком — душой, сердцем, и кипящими от страсти и любви эмоциями и тайными желаниями.

А пир был в самом разгаре.

* * *

Корнелий Долабелла крайне постарался для дорогих гостей: от изобилия блюд просто рябило в глазах. Тут были и с румяной аппетитной корочкой свиные туши, внутри которых были томленые фрукты и овощи, и оленьи туши, зажаренные на вертеле, и запеканка из дроздов, курицы, вареного свиного вымени и филе рыбы. Фаршированная печень перекормленного гуся, луканская свиная колбаса, языки павлинов, зайчатина с соусом из перца, чабера, репчатого лука, семян сельдерея, гарума, вина и оливкового масла. А также: жаркое из кабана с холодным соусом из перца, любистока, тимьяна, душицы, зиры, семян укропа, сильфия, семян дикого гулявника, вина, луковиц, поджаренного миндаля, фиников, мёда, уксуса, оливкового масла. Филе мурены, кефали, форели, камбалы, рыбы-попугая, устрицы, омары, морские гребешки. И море фруктов, овощей, десертов и вина. И в качестве приправы к мясным и рыбным блюдам — самый лучший гарум из города Помпеи.

Гарум — это любимый среди всех сословий Рима рыбный соус. Он приготавливался методом ферментации мелкой рыбы, которую иначе приходилось бы выбрасывать. Чаще всего использовались анчоусы, тунец, скумбрия, иногда моллюски в сочетании с ароматическими травами. Ферментация проводилась в больших каменных ваннах под действием солнца в течение двух-трех месяцев. В соус также добавлялись уксус, соль и оливковое масло, перец, вино и употреблялся он как приправа к различным блюдам. Гарум также считался лекарственным средством и применялся при укусах собак, нарывах, поносе. Но из-за сильного специфического запаха приготовление гарума в городах было запрещено. Готовый соус запечатывался в маленькие глиняные сосуды и в таком виде поставлялся в римские провинции. В некоторых регионах гарум полностью заменял поварам соль.

Когда новоявленный контуберналис Цезаря — Иван Родин — попробовал гарум, то восхитился его вкусом. Ничего подобное (в смысле соусов) он в своей жизни никогда не ел.

…Итак, гости спокойно пировали, хвалили щедрого хозяина, бросали объедки на пол и беседовали о разных темах. Рабы разносили в тарелках еду и раскладывали ее гостям. Сальватору принесли хороший поджаристой кусок свининах ребер в сладком соусе. Он принялся, как подобает стопроцентному римлянину, есть его руками. Иван все никак не мог привыкнуть кушать лежа и бросать объедки на пол, но таковы были правила античного этикета. И чтобы в глазах уважаемых мужей Рима не быть белой вороной, он бросил обглоданные кости на пол. И как ему было уже неудобно возлежать на ложе, все же не слезал с него.

Иван заметил, что Цезарь практически мало пил вина, в основном, воду. Ел он тоже умерено. Родин восхитился: молодец, Гай Юлий, поддерживает свою форму! Он и здесь всем патрициям пример.

Цезарь вел неторопливую беседу с хозяином дома.

— Ты проявил великое гостеприимство, Долабелла, — сказал диктатор. — Пир славен и щедр…

— Благодарю, тебя, о, мой Цезарь! — польщено отозвался сенатор.

— … Да, пир славен и щедр. Но я не за этим пришел к тебе, великий муж Рима.

— Так какую еще честь тебе оказать, божественный Цезарь? — притворно осведомился сенатор, хотя догадывался об истинной цели визита к нему могущественного императора.

— Я привык говорить прямо, на то я и Цезарь. И вот что я тебе скажу, славный Долабелла. Твоя дочь Домиция бесподобна. Она умна, красива, воспитана. Она прекрасна как моя заступница и прародительница моего рода Венера…

— Кто с этим поспорить, мой Цезарь?! Только боги. Дочь моя действительно непревзойденна в своей красоте, она действительно как Венера.

— Так вот. С недавних пор в нее влюбился один достойный юноша и хочет на ней жениться. И этот юноша послан мне богами и очень дорог мне. Твой отказ его разочарует, а вместе с ним и меня — его покровителя.

— Я не хуже самых первейших авгуров догадываюсь, кто он. Речь идет, несомненно, об Иване Сальваторе, мой Цезарь, о твоем контуберналисе? Разве я не прав?

— Ты весьма догадлив, мой бесценный друг. Да это он, Иван Сальватор, восхищается всеми достоинствами твоей дочери. Я подарил ему дом, виллу, много денег, драгоценностей, коней, рабов, гражданство, власть и мое покровительство. Это хороший муж для твоей Домиции, не правда ли, Долабелла?

— О, да, мой Цезарь! Иван Сальватор славный герой, весь римский народ знает, что он спас тебя. И благодаря твоей милости еще сказочно богат и что не маловажно — римский гражданин. Я не против этой кандидатуры. Но… а как же, мой бесподобный Цезарь, жених моей дочери храбрец и красавец Квинт Фаррел? Он и Домиция уже полгода как помолвлены, и она по нашей традиции носит золотое кольцо без драгоценного камня. Как на это посмотрят боги? Юнона Курита? Фидес?..

Наступила минутная пауза в беседе: диктатор увлеченно лакомился финиками, выплевывая косточки на пол. После того как властитель Рима съел один за другим три приторно-сладких янтарных финика и отправил в очередной полет за ложе обглоданные светло-коричневые косточки, он соизволил продолжить прерванный разговор:

— Ты же знаешь, Долабелла, согласно тем же нашим традициям помолвка может в любое время быть расторгнута. Пусть Домиция скажет Фаррелу священные и известные всем невестам слова: conditione tua non utor — «твоим предложением не воспользуюсь» и все проблемы связанные со свадебными обязательствами разрешатся за один миг. Вот и все. Так что готовь приданое дочери, славный Долабелла, но уже для другого жениха.

— Что же я поговорю с дочерью, и тогда мой божественный Цезарь мы сможем устроить достойное счастье Домиции и Сальватору… Поговорю я и с Фаррелом. Трибун меня поймет, хотя и будет, несомненно, огорчен моему решению, но если и не поймет, то это только его скорби и печали. Побеждает сильнейший.

Довольная ухмылка скользнула по губам диктатора.

— Твоему толковому, достойному лишь устам мудрой Минервы, ответу я возрадовался, мой славный Долабелла: он отвечает моим надеждам и надеждам моего Сальватора. Да пусть будет так. Как только я вернусь из парфянского похода, сразу сведем жениха и невесту для помолвки и быстро сыграем свадьбу, хочу лично присутствовать на этом торжестве. Я не намерен тянуть ни с помолвкой, ни со свадьбой. А за время моего отсутствия твоя Домиция отправит славного трибуна Квинта Фаррела в отставку.

— О, ты велик и мудр, Цезарь! Я буду искренне рад твоему присутствию на свадьбе. Молодые должны обрести свое счастье, они достойны друг друга. А там и сама Карментра позаботиться об их потомстве. Я уже стар и мне нужен продолжатель моего славного рода.

— Фидес будет, как золото, беречь твои слова, славный Долабелла! Решение принято! Встретимся на свадьбе!

— Клянусь Юпитером Статором, это будет великий день в моей жизни!

— Хвала Венере, моей покровительнице! Ты меня прекрасно понял, Долабелла!

— Конечно, мой Цезарь!

Цезарь и Долабелла подняли кубки за здравие молодых…

После обильной пищи гости захотели пищу духовную. Началась «культурная программа». Сначала собравшихся патрициев развлекали комики, потом акробаты, а затем и музыканты из Сирии, Греции, и Египта. А на десерт — восемь очаровательных танцовщиц. Из разных стран и разных цветов кожи. Эфиопки, иберийки, гречанки, фракийки. Всех их курировал торговец телами Давритус.

Девушки в легких прозрачных накидках вышли на середину залы и стали плясать. Что-то наподобие смеси восточных танцев и балета. Потом танцовщицы под одобрительные возгласы гостей сбросили накидки, затем нагрудные повязки, а затем и набедренные. Одна синеглазая и светловолосая танцовщица с молочной кожей, самая сексапильная и красивая, увивалась, как змея вокруг ложи почетных гостей и особенно возле ложа Цезаря. Она пыталась покорить, влюбить, «ужалить» взглядом самого императора, так сказать «достать» до самого его сердца. Тот загипнотизированный и восхищенный смотрел на изгибающееся в ритмах танца нагое женское тело самых совершенных и красивых форм.

«Так вот откуда пошел стриптиз», — подумал Иван.

Цезарь что-то негромко сказал Антонию, указывая на танцовщицу.

Консул обратился к хозяину дома.

— Этих танцовщиц Долабелла и особенно эту белокурую дочь Фессалии после пира ты пришлешь ко мне в дом.

Богач кивнул.

— Непременно, славный Антоний.

— А кто их содержатель?

— Грек Давритус.

— Давритус? Наслышан о нем. Самый известный сутенер в Риме.

— И самый богатый. У него множество дорогих и дешевых борделей при банях, тавернах, приютах, постоялых дворах. Вот и танцовщиц он поставляет нам, богатым и знатным патрициям. У него самый лучший товар. Но он не жадный, с ним можно сторговаться.

— И за сколько тысяч сестерциев ты купил эту живую партию, славный Долабелла?..

Сенатор что-то зашептал на ухо консулу, тот закивал головой и сказал: «Хорошая цена, подходит».

А Иван засматривался на оголенных девушек и не переставал удивляться: как много в Древнем Риме «обнаженки». Здесь красивое, здоровое, хорошо сложенное тело — культ античного римлянина. Оно везде мелькает. Не только на фресках, монетах или в скульптурном исполнении, но и воочию. Женское, мужское, девичье, юношеское. Голое тело здесь никого не удивляет. Им восхищаются, наслаждаются. Его лелеют, обожают, совершенствуют. Любят его демонстрировать, соблазнять им, употреблять для дела и удовольствия. Правда от этого культа развелось и много разврата в вечном городе. Когда Иван ходил с Цезарем и Антонием в театр на комедию Аристофана «Птицы», то в первом перерыве сильные красивые гимнасты-рабы в разных и порой невероятных позах «дружили» с гимнастками-рабынями. В втором перерыве тоже было эротическое шоу, но уже с карликами. Цезарю и Антонию эти порнографические представление нравилось, как впрочем, и всем зрителям. У Ивана сложилось впечатление, что все эти люди ходят на спектакль не ради искусства, а ради этих сексуальных шоу. Видеть чуть не каждый день столько открытых женских тел и извращений — это какая психика может выдержать!

При виде обнаженных танцовщиц Иван вспомнил сначала о фракийке из терм, а потом и о Домиции.

«Она же здесь, почему не выходит к гостям?» — размышлял Родин — «В триклинии появляется лишь ее мать и служанки. И жена Долабеллы так загадочно смотрит на меня и улыбается. Она — копия Домиции, но только на восемнадцать лет старше. Есть морщинки на лице, и она не так стройная, как дочь, есть у нее небольшой, аккуратный, сексуальный, но уже животик, и немного лишних килограммов в области талии. И все же она по-прежнему красивая и привлекательная женщина. А где же все-таки Домиция? Ау? Красотка, выходи!»

В триклинии царил невероятный шум, состоящий из гула голосов, беспрерывных речей, возгласов, смехов. Некоторые без стеснения производили непристойные звуки. Других рвало от чрезмерно количества съеденного и выпитого в услужливо подставленные рабами золотые лохани. Кто-то не успевал дождаться раба с посудиной, и он под грозное рыканье освобождал содержимое желудка прямо на пол. И самое главное это никого не удивляло, и было в правилах приличия. Иван обратил внимания, что для вызывания рвоты вместо современного способа «два пальца в рот» римляне используют перышко, которым щекочут зев.

Правда из истории Римской империи уже более поздней Иван знал и другое применение перышка. Однажды маниакально жаждавшая власти Юлия Агриппина решила отравить своего благоверного — императора Клавдия. Он очень любил жареные белые грибы, чем Агриппина и воспользовалась. Утром тринадцатого октября пятьдесят четвертого года нашей эры она велела приготовить рагу с белыми грибами. А потом самолично подсыпала в тарелку ядовитого порошка, перемешала…

Агриппина решила некому не доверять столь важное дело как отравление собственного мужа и сама подала Клавдию блюдо на золотой тарелке. Принесла и тускуланского вина. Ешь, мол, супруг мой драгоценный, ешь. Досыта ешь. Клавдий поблагодарил жену за любимое блюдо и приступил к трапезе… Агриппина с замиранием сердца следила, как Клавдий поглощает смертельное кушанье. Она ждала тот сладостный миг, когда муж начнет задыхаться и упадет под стол. Но время тянулось невероятно медленно. Казалось, оно застыло. Клавдий не торопился на тот свет. То ли доза оказалась слишком маленькая, то ли организм императора был невероятно живуч и здоров, факт в том, что яд действовал очень медленно. У императора началась обильная рвота, и Агриппина испугалось, что задуманное убийство не осуществиться и супруг выживет. Ее начала овладевать паника. Но она быстро взяла себя в руки и позвала своего слугу Ксенофона. Тот примчался готовый исполнить любую волю императрицы.

«Сделай что-нибудь!» — коротко бросила женщина Ксенофону. — «Видишь, как он мучается, помоги ему».

Слуга кивнул и якобы для облегчения рвоты протолкнул Клавдию в горло, смоченное в другом яде перышко. Результат превзошел все ожидания: император тут же скончался.

* * *

Юлия Луцилла подошла к дочери.

— Вот и появился отличный повод выйти к гостям, Домиция. Я нечаянно подслушала разговор твоего отца и великого Цезаря: император сватает своего любимца Ивана Сальватора за тебя. Следует немедленно появиться пред очами Цезаря, гостей и твоего красавчика Ивана в привлекательном виде. Надень свои лучшие украшения, припудрись, нарумянься, подкрась брови, глаза. Ты же первая красавица Рима! Нельзя терять такое лестное звание перед самыми лучшими и влиятельными мужами Рима.

— Хорошо, мама. Да не будет у тебя возражений, если я воспользуюсь твоими духами из Индии, они мне так нравятся!

— Я не возражаю, дочь.

— О, ты так добра ко мне, мамочка!..

Вскоре в триклинии появились благоухающая изысканными индийскими духами, «приукрашенная» самым модным древнеримским макияжем, одетая по последней античной моде и сверкающая не только своей красотой, но золотом и драгоценностями, несравненная Домиция Долабелла! А следом за ней шла ее мать. Гости в немом восторге устремили свой взор на первую красавицу Рима. Иван престал пить вино и в великом смятении заерзал на ложе. Долабелла воскликнул:

— А вот и мое славное семейство, Цезарь! Юлия… Домиция…

— Аве, Цезарь, — поздоровалась девушка.

— Сальве, Домиция! Красота твоя бесподобна… Слава нашим великим богам, что бутон розы по имени Домиция распустился, — сказал Цезарь — Он весьма красив, божественен, достоин самого глубокого восхищения и самых высочайших похвал. Сама Юнона взлелеяла такой великолепный цветок и бережно его охраняет. Но ему, этому божественному созданию, славный Долабелла, нужен достойный садовник. Для того чтобы только он мог взращивать и оберегать этот цветок, и воспользоваться первым права насладиться наедине неизнеснимым ароматом свежей розы. Ее лепестками, листьями, стеблем, но только не шипами. Я привел этого садовника в твой дом, славный и уважаемый Долабелла. Ныне очередь за твоей очаровательной розою. Сможешь ли ты, достойный отец, отдать этот дивный цветок на попечения моего садовника?

— Я думаю, это возможно в скором времени. Ведь мы заключили по этому поводу договор, божественный Цезарь.

— Вот и превосходно! Тогда пусть мой искусный садовник и твой прекрасный цветок побеседуют в саду. Им надо привыкать друг к другу. Не так ли, славный Долабелла!

— Все так, мой Цезарь! О чем речь? Пусть щебечут наши птички.

Иван посмотрел в глаза девушке с такой страстью и восторженностью, что Домиция отвела взгляд и невольно улыбнулась: как она ему нравиться — просто невероятно! Сердце ее сильно забилось от волнения. Сейчас пути ее и Сальватор пересекутся на дрожках сада, состоится важный и волнующий разговор, и она узнает все о спасителе Цезаря, и тем самым удовлетворить свое сильнейшее любопытство по поводу его персоны.

— Славный Иван Сальватор развлеките нашу розу Домицию, — улыбнулся Цезарь.

Родин понял: это приказ к действию. И приказ, не требующий обсуждения.

Иван, возбужденный и в то же время смущенный, встал с ложа и под многочисленные завистливые и одобрительные взгляды гостей отправился за девушкой в сад. Квинт Фаррел с ненавистью взглянул в сторону Ивана. Если бы не Цезарь и гости, трибун бы немедленно обнажил меч и кинулся на любимчика полководца. Антоний, заметив реакцию бывшего наместника, внутренне приободрился и восторжествовал.

«Хвала богам! Вот у тебя и появился еще один враг, Сальватор! Немезида не дремлет и скоро ее грифоны найдут, чем полакомиться. Нежное и сладкое мясо любимца диктатора очень аппетитное и смачное. Оно придется по вкусу этим хищным тварям! Отныне опасайся Квинта Фаррела, Иван Сальватор! Твоя смерть не за горами. Он страшно ревнует тебя к Домиции. Ведь девушку Долабелла обещал отдать за трибуна, а здесь ты, варвар, вмешался. Если бы тебе не покровительствовал сам Цезарь, то, клянусь Геркулесом, Фаррел убил бы тебя, Иван Сальватор, сразу после этого пира где-нибудь в темных закоулках. Трибун превосходный воин. Он убьет тебя, славянин, в тот момент, когда Цезарь покинет Рим и отправиться в Парфию — это и к Минерве не обращайся! Надо через посредников выйти мне на Фаррела, надавить на его гордость, чувства, честь, обиду и ускорить смерть контуберналиса. О, это превосходная мысль! Какой я молодец, Марк Антоний! Слава Юпитеру за столь ценный подарок под названием военный трибун Квинт Фаррел! Аве, Фаррел! Ты поможешь мне в достижении моих целей!»

Марк Антоний с завистью посмотрел вслед удаляющемуся с дочкой сенатора Ивану: как он хотел в эту минуту оказаться на месте контуберналиса Цезаря! Домиция — действительно красавица! Ее тело даже прикрытое тканью выглядит роскошно и соблазнительно. А эти уста — они просто сводят с ума. А эта чарующая улыбка? Домиция просто великолепна! Когда Антоний станет царем Рима, то насладиться Домицией досыта. Впрочем, как и царицей Египта Клеопатрой.

Аве, Антоний — будущий правитель Римской империи!

Славься во веки веков! Хвала тебе и честь!

А в это время, проходя мимо бывшего вождя пиратов, Юлия Луцилла едва заметно кивнула ему. Мамерк понял, что она хотела сказать: «жди моей весточки, мой любимый, я вскоре пришлю ее тебе».

Гладиатор сразу приободрился…

* * *

Вот и сад богача Долабеллы. Кругом мирт, самшит, лавр, олеандр, плющ, акант. Кипарисы, платаны, пальмы. И множества клумб с цветами: фиалки, нарциссы, ирисы, лилии, розы. Все в геометрическом порядке. Красиво подстриженные кусты, деревья.

Дорожки из дельфийского камня и коринфского мрамора. Кругом статуи большие и маленькие (статуэтки-путти).

По дорожкам и траве важно прогуливаются павлины, фазаны, голуби. По саду ходят некоторые чересчур объевшиеся гости, растрясая свой живот. Чтобы их никто не слышал и не видел, Домиция и Иван отправились в один из самых отдаленных концов сада. Ведь разговор предстоял непростой и очень важный, а можно сказать судьбоносный для двух любящих сердец. Сейчас они расставят все точки над «и». Либо они скажут друг другу «да», либо кто-то из них ответит «нет».

Домиция, заметно волнуясь, присела на скамью из дерева и бронзы. Весь верх спинки украшал бронзовый волк, прижавшийся к земле. Бронзовые ножки скамьи были в виде волчьих лап с когтями. Сорвав по пути розу, девушка время от времени вздыхала ее аромат и иногда бросала взгляд на Ивана. Несмотря на свою опытность, она была смущена. Впрочем, как и ее жених. Родин молчал, бросая на нее робкие, но полные восхищения, взгляды. Сильное волнение сковала его речь, он не мог ничего сказать. Наконец Домиция не выдержала:

— Сальватор, отчего ты молчишь? Почитайте мне стихи Вергилия или другого автора. Опиши мою красоту в восторженных тонах, мне будет, несомненно, приятно.

— Домиция, называй меня лучше Иван. Мне так больше нравиться.

— И-ван… Интересное имя, но оно не римское. Откуда ты Иван Сальватор?

— Из племени славян.

— А кто такие славяне? И где они живут?

— Про германские племена, я думаю, ты уже слышала? Например, про венедов?

— Венеды? Да, слышала.

— Так вот мы живем восточнее их. Потом на карте я покажу тебе мою страну.

— Хорошо.

— А не остались ли у тебя Иван в том далеком краю родители, жена, дети?

— Не успел обзавестись семьей. У нас поздно женятся лет в тридцать, также как и женщины.

— В тридцать?! О, Юнона, это же непозволительно поздно! У нас уже в восемнадцать лет поздно, а у вас в тридцать, старухами, выходят замуж. В такие лета как они могут выносить здорового ребенка?

— А они рожают либо по одному, либо вообще не рожают. Живут для себя и своего здоровья, а больше для развлечения.

— Но вы же вымрите как племя! Да и как без ребенка! Женщина тогда становиться женщиной, когда познает радости материнства. Мне внушали это с детства, и я хочу иметь любимого мужа и детей. И я покончу с собой, если этого я не заполучу.

— Я полностью согласен с тобой, о, несравненная Домиция. И тоже хочу любимую жену и любимых детей. Думаю, что сделаю это в Риме. Вот присмотрел здесь одну достойную девушку.

— И кто она? — Домиция престала улыбаться и ревниво закусила губу.

Ее глаза-хамелеоны стали темно-серо-синими. Она напряглась и подалась вперед. Ивану показалось, что если он назовет любое иное имя, кроме имени Домиция, то она просто разорвет Родина на части, задушит или заколет кинжалом. На самом деле Иван не ошибался. Девушка жаждала его признания и уже решила, что если потенциальный жених ответит «нет», то она его просто отравит или подошлет убийц. Она была слишком амбициозной, чтобы терпеть отказ. Это для первой красавицы Рима было унизительно. К тому же Иван действительно ей сильно нравился.

— Так кто она?..

Иван опустил взгляд и выдохнул с трудом:

— Домиция, дочь Корнелия Долабеллы.

Девушка вспыхнула от удовольствия, щеки ее порозовели, душевный хлад вмиг испарился, ревность растаяла, темные тучи с сине-серых очей исчезли, и Домиция засияла как яркое солнышко и счастливо заулыбалась.

— Это достойный выбор… И правильный. Она самая красивая и самая лучшая женщина во всей Римской республике.

— Я уже это понял… А теперь… Ты просила почитать стихи? Тогда слушай…

— Я вся во внимании…

Иван стал декламировать стихи:

Я не ропщу. Я вознесен судьбою

Превыше всех! — Я счастлив, я любим!

Приветливость даруется тобою

Соперникам моим…

Но теплота души, но все, что так люблю я

С тобой наедине…

Но действенность живого поцелуя…

Не им, а мне!

— Красивые стихи, — сказала девушка. — Я бы желала узнать кто их автор? Какой-нибудь модный римский или греческий поэт или это стихи из далекого прошлого?

— Это написал поэт из нашего племени, блестящий воин и поэт Денис Давыдов.

— Какое странное и длинное имя. А прочти стихи еще какого-нибудь славянского поэта.

Иван не стал себя долго упрашивать.

— Пожалуйста, моя несравненная Домиция, слушай…

Солнце — одно, а шагает по всем городам.

Солнце — мое. Я его никому не отдам.

Ни на час, ни на луч, ни на взгляд. — Никому. Никогда!

Пусть погибают в бессменной ночи города!

В руки возьму! — Чтоб не смело вертеться в кругу!

Пусть себе руки, и губы, и сердце сожгу!

В вечную ночь пропадет, — погонюсь по следам…

Солнце мое! Я тебя никому не отдам!

— Невероятные по красоте стихи! — восхитилась Домиция. — А кто их автор?

— Марина Цветаева.

— Эта женщина? — сильно удивилась патрицианка.

— Да… — ответил Иван.

— Немыслимо! Женщина и пишет поэмы! У нас в Риме только мужчины имеют право слагать вирши и оды.

— Через два столетия женщинам наравне с мужчинами будет дано право сочинять стихотворения.

— Это замечательное время! Порой мне иногда хочется написать какую-нибудь поэму, но… меня засмеют. Где это видано, чтобы римлянка называлась поэтом.

— А ты так для себя пиши. Потом покажешь мне…

Они оба замолчали.

Домиция первая нарушила паузу.

— Значит, Иван, ты имеешь желание назвать меня своей женою? Верно ли это?

— Очень желаю. А ты хочешь стать моей женой?

— После этой беседы, еще больше чем прежде. Ты умен, у тебя сильная великая душа, ты не похож на римских мужчин, ты красивее и лучше. Ты действительно посланец богов на этой земле.

Иван возликовал и у него невольно вырвалось:

— Как здорово! Ты согласна! Невероятно! Я так счастлив, Домиция! Как никогда! А знаешь, когда я тебя в первый раз увидел и влюбился?

— В Цирке Тарквиния?

— Нет, раньше.

— Где ты мог видеть раньше, мы же встретились в первый раз на гладиаторских играх?

— Цезарь подарил мне дом, а в спальне этого дома есть твой портрет, на фреске.

— О, боги! Чей это дом?

— Ранее он принадлежал всаднику и богачу Валерию Котте.

— Валерий Котта? Родственник нашего божественного Цезаря по материнской линии? Да, я припоминаю его. Он сходил по мне с ума. Дарил роскошные подарки, обещал развестись с женой ради меня бросить все сокровища мира к ногам моим, лишь бы я полюбила и стала его супругой. Но он мне не нравился. И тогда у меня появился ревнивый жених Квинт Фаррел. И чтобы уберечь Котту от разящего меча трибуна я стал избегать всадника. Я постаралась сохранить ему жизнь.

— Но от судьбы далеко не уйдешь, Домиция. Избежав губительной мести Фаррела, Котта не избежал мести императора. Мой Цезарь не пожалел своего родственника и его семью. Он принадлежал к кругу заговорщиков и был быстро казнен.

— О, Юнона! Мне жаль его. Он не заслуживал такой участи… Котта был доблестным мужем Рима. И слава ему: он нарисовал мой портрет… О, Иван Сальватор, я непременно выберу день и час и приду к тебе в гости, чтобы полюбоваться своим видом.

— Конечно, приходи я буду только рад!

— А ты любуешься моим портретом, Иван Сальватор?

— Да, моя любовь! Каждый вечер! Перед тем как обратиться к богу сна Гипносу и его дружным сыновьям Морфею, Фобетору и Фантасу.

— Великолепно! А я тоже попрошу какого-нибудь художника нарисовать в моей спальне портрет, но только твой. И я буду тоже каждый вечер, перед тем как оправиться по воле вещих и лживых ониров в Страну Снов, любоваться твоим изображением и думать только о тебе и не о ком кроме тебя, славный Иван Сальватор!

— И это будет здорово, Домиция! Тогда мы никогда не расстанемся! Ни наяву, ни в мыслях!

Девушка решительно встала со скамьи.

— Пора тебе Иван Сальватор возвращаться к гостям, а мне к матери на женскую половину. Когда я увижу тебя?

— Скоро… Мне нужно заказать у ювелира для тебя кольцо без камня.

— Главное чтобы отец согласился отдать меня за тебя. Его слово — закон. Как он скажет, так и будет. Он распоряжается моей судьбой и моим имуществом и драгоценностями. Для римлянок отец — это второй бог.

— Я думаю, Цезарь его уговорит…

— Хорошо, если бы это было так… — тяжело и грустно вздохнула Домиция.

— Я верю в это…

Иван взял девушку за руки и привлек к себе. Она с нежностью смотрела снизу верх в его глаза. Он наклонился и поцеловал ее в губы. До чего они оказались приятны и сладки для Ивана. Их тела задрожали от любовного электрического разряда. Девушка торопливо ответила уже своим поцелуем, страстным, жадным, но скоротечным, быстро освободилась от мужских объятий и поспешила уйти. Иван был огорчен ее скорым уходом, но в то же время был очень счастлив, ведь мечта его сбывалась. Домиция не отвергла его и даже согласилась выйти за него замуж.

Садовник и роза все-таки договорились о сердечной дружбе.

* * *

Когда гости ушли, Долабелла, шатаясь от изрядно выпитого вина, стал взбираться по лестнице на второй этаж, на женскую половину.

Домиция спала в своей спальне на просторном ложе. Одеяло с девушки сползло и обнажило часть ее роскошного тела. Долабелла невольно залюбовался своей дочерью. Как она красива и соблазнительна! Если бы он не был ее отцом, то не устоял сейчас от греха. Его влажная от пота рука предательски поползла вверх по гладкому и нежному бедру к самому сокровенному. От этого прикосновения девушка тут же проснулась. Увидев на себе странный взгляд отца, положение его руки, Домиция не на шутку испугалась.

— Отец?! Что ты тут делаешь, отчего так смотришь на меня?! Ты выпил много вина, иди к себе спать! Царство Морфея ждет тебя. Дай мне выспаться!

Она проворно натянула на себя одеяло, прикрыв свои прелести. А Долабелла пришел в себя.

— О, дочь моя, что ты такое говоришь? Даже Бахус не перепьет меня, а я всегда трезв как афинское стеклышко, а ты говоришь, что я пьян… Ты знаешь, что сегодня мы угощали от души нашего славного и божественного Цезаря. И угощали не напрасно. Разговор с нашим правителем был для нас небесполезным… Моя любимая дочь Домиция, случилось так, что наш мудрый Гименей решил предложить тебе вместо Квинта Фаррела другого жениха… Я вынужден подчиниться этому, хотя я против этого жениха… Ивана Сальватора… А что ты скажешь на это, дочь моя? Сей варвар тебе понравился?..

Сердце девушки радостно забилось. Она вспомнила разговор в саду и Иваном его приятные прикосновения, его пьянящий поцелуй.

— Иван Сальватор обладает многими достоинствами. Его речь искусна, он умен, храбр, его любят боги, римский народ и Цезарь.

— Главное его достоинство это то, что его покровитель наш лысый царь.

— И не только это. Он мне понравился своим видом, мужской красотой. Еще тогда в Большом цирке.

— А вот как? А как же твой жених Квинт Фаррел?

— Отец, он мне уже давно разонравился. К тому же ты сам мне говорил искать хорошую партию. Иван Сальватора Цезарь щедро одаривает и опекает. Цезарь сделал его патрицием, дал миллионы сестерциев, власть, земли. У Сальватора и дом в Риме, и вилла в Байях. Чем контуберналис императора не выгодное для меня замужество?

— Да ты права, дочь. Это выгодное замужество. Породниться с любимчиком Лысой Тыквы — это даже не каждому знатному и богатому роду дано. Буду готовить тебе, дочь приданное. А с Фаррелом я объяснюсь.

— И это будет замечательно. Я не горю желанием с ним объяснятся.

— Успокойся, дочь, я все сделаю в наилучшем виде. Доброй ночи, Домиция.

— Доброй ночи, отец!..

Долабелла ушел в свои покои. Вскоре раздался мощный на весь дом храп богатого патриция. А Домиция долго не могла заснуть от счастья. Неужели Юнона и Эрот услышали ее молитвы и позаботились о ней. Отец согласен на ее брак с Иваном Сальватором, и это самое главное. Значит, помолвке и свадьбе быть! Но надо выбрать дату! А это было нелегко.

Дату свадьбы римлянки обычно выбирали с учётом религиозных традиций, праздников и верований в счастливые и несчастливые дни. Поэтому бракосочетания никогда не проходили в календы — первые дни каждого месяца, ноны — пятые или седьмые числа месяца и в иды — дни в середине каждого месяца.

Неблагоприятными месяцами для проведения свадеб считались: весь март, посвящённый богу войны Марсу, так как «воевать не пристало супругам», май, на который приходился праздник Лемурий, и первая половина июня, занятая работами по наведению порядка и чистоты в храме Весты. Также не подходили для свадьбы дни поминовения умерших, как и дни печали и траура, когда был открыт вход в подземный мир: двадцать четвертого августа, пятого сентября и восьмого октября.

Благоприятной считалась вторая половина июня. И Домиция подумала. Лучшей датой для свадьбы будет примерно двадцатого июня.

Девушка стала живо представлять, как она будет выглядеть на свадьбе, какую прическу себе выберет, какое одеяния и какие драгоценности. Она предстанет на свадебной церемонии в самом наилучшем виде. Весь Рим откроет рот от восхищения, любуясь самым красивейшим и дорогим бриллиантом по имени Домиция Долабелла! А самое главное, она поразит своей красотой, видом и одеянием Ивана Сальватора — ее возлюбленного!

Накануне свадьбы ей повяжут голову красным платком и наденут на неё длинную прямую белую тунику с овечьим поясом. Волосы невесты тоже накануне вечером сделают укладку в форме наконечника копья в пять прядей. Это в честь Юноны Куриты, которая именовалась так от носимого ею копья, что в языке сабинов зовётся curis — копье. Невеста переходит к жениху во власть, как копье переходит во владение воину. Затем волосы скрепят шерстяными нитями и соберут в конусообразную форму.

Домиция наденет на себя алую тунику, длинную паллу ярко-красного цвета, на голову — венок из цветов апельсинового дерева и мирта, собранных самой невестой, накинет покрывало огненного, жёлто-красного цвета и немного спустит его на лицо. Сандалии у нее будут очень модные, классные и такого же цвета, что и накидка. Иван, как подобает древним традициям, предстанет перед свадебным алтарем в белоснежной тоге и лавровом венке.

Домиция мечтала и была в этот миг просто счастлива. От положительных мечтаний, грез, чувств, мыслей, эмоций. Ей почему-то на ум пришли великолепные стихи известного римского поэта Гая Валерия Катулла, посвященные его пассии — Лесбии.

Будем, Лесбия, жить, любя друг друга!

Пусть ворчат старики, — что нам их ропот?

За него не дадим монетки медной!

Пусть восходят и вновь заходят звезды, —

Помни: только лишь день погаснет краткий,

Бесконечную ночь нам спать придется.

Дай же тысячу сто мне поцелуев,

Снова тысячу дай и снова сотню,

И до тысячи вновь и снова до ста,

А когда мы дойдем до многих тысяч,

Перепутаем счет, чтоб мы не знали,

Чтобы сглазить не мог нас злой завистник,

Зная, сколько с тобой мы целовались…

Полночи Домиция промечтала о том, как она будет готовиться к свадьбе, а потом заснула счастливым и безмятежным сном. И даже в сновидениях она видела свой дом, украшенный венками, зелёными ветвями, лентами и цветными коврами, жертвоприношение, свадебную церемонию, храм Весты, колесницу запряженную четверкой белых лошадей, мать, отца, Цезаря и Ивана Сальватора. И даже Квинта Фаррела. Тот поздравлял ее во сне с удачным замужеством.

ГЛАВА 7 ПОЕДИНОК

Цезарь разрывался между двух и даже трех огней. То он был у Клеопатры, то у Кальпурнии, то у Сервилии. Всех трех женщин он любил по-своему. Клеопатру — за ум, молодость, обаяние и сексуальную неуемность; Сервилию — за верность, за неутерянный с годами темперамент, и за то, что она в свое время родила ему сына — Марка Брута и дочь — Юнию Терцию; и, наконец, Кальпурнию — за стойкость, красоту, мужество и преданность. И за то, что она чувствует его душу как никто другая. И вещий сон про то, что его убьют, и он плывет по реке крови — тому прекрасное и убедительное доказательство.

Сегодня Цезарь решил навестить Кальпурнию. Иван как почетный контуберналис сопровождал его. При виде мужа Пизонис засияла ярче полуденного солнца. Она припудрила мелом щеки, наложила на них румяна из пурпурных лишайников. Надела свои лучшие украшения, белую праздничную столу. Рыжие волосы она заплела в косички и уложила: одни — вокруг головы с помощью каркаса, а другие на затылке. У матроны при виде супруга сразу поднялось настроение. Все женщины одинаковы, что в древнее времена, что в настоящие. Женское счастье — был бы милый рядом, только и всего. И больше, действительно, ничего не надо.

Кальпурния распорядилась на счет обеда и его быстро приготовили. Они покушали втроем: Цезарь, Иван и Пизонис.

Легкая улыбка коснулась губ матроны, когда она увидела задумчивого контуберналиса.

— Иван, если покровительница всего материнства и любви Юнона будет сопутствовать мне, то я найду для тебя хорошую и достойную девушку из богатой патрицианской семьи. Ибо негоже такому славному юноше быть без своей половинки. Тем более в Риме многие мечтают выйти замуж за такого доблестного, мужественного и такого прекрасного римлянина.

— Он уже нашел — улыбнулся Цезарь.

— И кто же это достойнейшая? — заинтересовалась матрона.

— Домиция — дочь Корнелия Долабеллы. Родственника моих вечных противников.

— О, да восславься Юнона! — воскликнула Кальпурния. — Что же, это девушка бесспорно первая красавица Рима. Она знатна, хорошо образована, умна. Но правда у нее имеется жених — Квинт Фаррел. Знатный патриций и один из лучших воинов Рима. Как здесь быть? Римская Елена должна сделать свой выбор: либо Менелай — Фаррел, либо Парис — Сальватор. Что скажешь, мой Цезарь?

— Ничего страшного. Домиция даст бывшему наместнику отставку, и Иван будет ее мужем. Если Квинт будет упорствовать, то я его отошлю куда-нибудь в Северную Африку, Галлию или снова в Иберию. А лучше возьму в поход против парфян. Это слово Цезаря. Для Ивана Сальватора ничего не жалко, даже десять таких девушек как Домиция.

— Это истинно, Цезарь! — согласилась Кальпурния. — Твоим устами говорят боги, Домиция достойна Ивана. Не правда ли, Сальватор?

— Я тоже так считаю… — воспрял духом Родин: если босс обещает, значит, он это сделает и первая красавица Рима будет женою контуберналиса Цезаря.

У Ивана поднялось настроение. Неужели его мечта скоро станет явью. Теперь уже ясно, что ему уже не вернуться в будущее и век он свой будет доживать здесь. Поэтому лучше девушки, чем Домиция ему не найти на этой планете. И даже через двадцать веков. Скоро Иван оправиться к ростовщику за золотым кольцом без камней — это украшения будет предназначено для помолвки.

Дабы побыть наедине с Кальпурнией Цезарь отправил своего контуберналиса с каким-то пустяковым поручением к Антонию. Иван уже освоил верховую езду и неплохо держался в седле. Он вскочил на своего любимого коня Ганнибала и поскакал в сторону дома Антония.

* * *

Взвинченный Квинт Фаррел пришел в дом Долабеллы. Он хотел поговорить с Домицией.

В особняке он не нашел невесту, она была в саду. Одетая в желтую тунику с белой блестящей каймой она забавлялась тем, что нажимала бронзовый рычажок на кране в виде головы белуги. Когда девушка нажимала, то рыба открывала рот и из него вода лилась в бассейн. Когда отпускала рычажок — то рыба смыкала губы и вода не лилась. Рядом стоял раб-садовник и улыбался беззубым ртом, наблюдая за шалостями своей госпожи. Домиция весело и задорно смеялась: так ей нравилось играться с рычажком.

И вот появился суровый и взбешенный трибун. Увидев его, девушка вмиг перестала смеяться и помрачнела.

Фаррел прикрикнул на раба:

— Пошел прочь, урод!

Садовник испугано заморгал глазами и стремительно исчез в густом саду. Фаррел как грозовая туча на ясное небо надвинулся на невесту. Тон его был резок и раздражителен.

— Домиция, я услышал от отца твоего, что к тебе сватается этот славянский выкормыш Сальватор, и что Цезарь принуждает твоего отца выдать тебя замуж за императорского контуберналиса. Тогда, на пиру у твоего отца я думал, что это всего лишь шутка или каприз диктатора. И что он, зная меня как доблестного воина, не раз сопровождавшего его в походах, одумается и не посмеет разрушить нашу помолвку в пользу своего нового любимчика. А еще я полагал, что Иван Сальватор, зная, что мы помолвлены и скоро поженимся, не станет становиться у меня на пути и превращать в развалины дом с чужим счастьем. Но, оказывается, он вполне серьезно хочет жениться на тебе. Эти речи соответствуют истине?..

Домиция решительно и смело взглянула в глаза бывшего жениха.

— Соответствуют. А что здесь такого? Я ему нравлюсь, впрочем, я нравлюсь многим римлянам, ведь я первая красавица во всей Римской республике.

— И он тебе нравиться? — ревниво нахмурился Фаррел. — Я заметил недвусмысленные взгляды в твою сторону. И в цирке и на пиру.

— Он интересен. Хорошо сложен, красив. И что, немаловажно, богат.

— Значит, вот как ты постоянна в своих пристрастиях, Домиция Долабелла? Сегодня тебе, допустим, нравиться трибун Квинт Фаррел, а завтра контуберналис Иван Сальватор? Выходит, подул внезапно ветер девичьего расчета и чувств, появился на горизонте более влиятельный и богатый патриций и прежний воздыхатель отправлен в бессрочную ссылку? Так что ли? Но ты говорила мне, что я тебе нравлюсь, и что ты хочешь связаться со мной брачными узами. Зачем ты лгала мне? Фидес покарает тебя за неискренние клятвы!

— Не грози мне Фидесом, Фаррел! Он сверху видит, кто из нас прав, а кто виноват. И он рассудит по справедливости, я в этом уверенна. Да, ты мне нравился, не скрою. Да, я хотела выйти за тебя замуж и осчастливить тебя до самого конца жизни твоей, но… разве я виновата, что влюбилась в Ивана Сальватора?! В чем моя вина? И в чем моя ложь?! Не забывай, доблестных и красивых, знатных да богатых патрициев в Риме хоть отбавляй, а я одна такая во всей римской республике! Я первая красавица Рима и я сама выбираю достойных мужей. Ты был хорошей партией меня ранее, Фаррел, что отрицать, но ныне я нашла человека достойнее тебя. Тогда в чем моя провинность перед тобой и богами? В чем мое лукавство? Ответь, доблестный Фаррел?..

Трибун, раздавленный и униженный таким ясным и красноречивым объяснением, не выдержал и закричал:

— К Харону твоего Сальватора! Да пусть он будет проклят на веки веков! Я люблю тебя Домиция! И ты будешь моей, клянусь молниями Суммана!

— Не торопись, Квинт. Ибо Иван — тоже достойнейший воин и его поддерживает наш царь — всемогущий Цезарь.

— Мне глубоко наплевать на него и его покровителя. Я убью Сальватора, будь хоть он самим могущественным богом. Квинт Фаррел никого не боится!

— Не делай этого, Квинт. Ты обречешь себя на погибель!

— И пусть так будет! Но и ты не познаешь женского счастья в его объятьях. Тебе не быть с ним! Я люблю тебя Домиция!

Фаррел заключил девушку в крепкие объятья и насильно поцеловал. Домиция вырвалась из его рук, возмущенная и взбешенная. В глазах ее вспыхивали голубые искорки праведного гнева!

— Квинт, это не делает тебе чести! — воскликнула в ярости Домиция — Как ты смеешь?! Я пожалуюсь отцу, и ты больше не переступишь порог этого дома! Уходи немедленно, слышишь и больше так не делай! В следующий раз я заколю тебя собственным кинжалом! Ты знаешь, что я слов на ветер не бросаю!

Трибун понял, что с поцелуем он перегнул палку, резко сбавил тон и стал оправдываться:

— Прости, божественная Домиция, что-то на меня нашло, разум мой помрачился.

— Мне нет дела до твоего воспаленного и безумного разума, Квинт! Уходи и прощай…

— Но Домиция, моя Афродита, позволь еще немного остаться наедине с тобой. Не прогоняй…

— Мой ответ: нет, Фаррел! Уходи!

— Но, любовь моя!..

— Нет, Квинт, нет!..

Видя решительность и непреклонность девушки, трибун прижал правую руку к сердцу и слегка поклонился.

— Прощай, мое солнце. Я скоро приду к тебе вновь… — печально сказал бывший жених и пошел прочь от невесты.

Девушка ничего не отвечала, а лишь провожала поникшего грустно головой Фаррела презрительным и холодным взглядом. Он ощутил его даже спиной. В голове прекрасной римлянки вспыхивали гневные мысли-молнии:

«Спеши отыскать озеро Аверн, славный трибун Квинт Фаррел! И спускайся в Тартар, в царство Плутона и Прозерпины! Тебе туда и дорога! Иван в сто раз лучше тебя, заносчивый герой. Иван достоин меня, а не ты, Квинт. Он пара мне, клянусь Юноной. Он красив, богат, знаменит. Он — приемный сын Цезаря. И возможно, Иван Сальватор, а не Антоний или Октавиан, станет после смерти Цезаря императором Рима. А я при нем стану императрицей и владычицей всего мира!»

Да, амбиций у девушки с железным характером — Домиции Долабеллы — было много. Целеустремленная девушка — что и говорить! Ей был нужен не только красивый и богатый жених, но и власть. Власть над мужчинами, над миром. А иначе, зачем ей жить. Либо все, либо ничего. Но пока все же первая цель — это Сальватор.

Домиция вызвала молодую рабыню Иду и послала к Ивану.

— Передай слова мои ему, и незамедлительно, — наказала служанке патрицианка. — Я жду его около храма Конкордии. Пусть приходит к шести вечера. Домиция желает поговорить с ним…

Рабыня точь-в-точь передала Родину слова своей госпожи и спросила:

— Не желает ли господин сделать ответное послание моей хозяйке? Не беспокойся, я перескажу ей ваши слова доподлинно.

— Скажи ей, что я обязательно приду — кратко ответил Родин.

Рабыня почтительно поклонилась и ушла.

Сердце Ивана гулко забилось от радости.

«Храм Конкордии. Домиция будет ждать меня там! Слава Юпитеру! Слава Христу! И Аве, Цезарь!»

* * *

Храм Конкордии находился на Форуме. Он был воздвигнут в триста восемьдесят седьмом году до нашей эры в ознаменование наступившего мира между патрициями и плебеями.

Конкордия была богиней единства и согласия граждан Рима, а также покровительницей супружества, единодушия родных, особенно супругов. Замужние женщины ежегодно чтили богиню на празднике Каристий (двадцать второе февраля), относившийся к числу «родительских» и замыкавший так называемые родительские дни. Это был день радости и вознесения богам молитв за живущих, причем он справлялся в кругу членов семьи, родственников и самых близких друзей. Во время этого торжества улаживались или на время забывались все семейные ссоры и неурядицы. Люди просили друг у друга прощения.

А еще к богине Конкордии обращались тридцатого марта (вместе с богами Pax, Янусом и Салусом) и первого апреля (с богинями Венерой и Фортуной).

Домиция не случайно выбрала этот храм. Она надеялась, что богиня Конкордия будет и в дальнейшем приводит в согласие и единение ее и Ивана Сальватора души. И что Домиция никогда не будет ссориться с будущим супругом и жить с ним в долгой радости и счастье.

Иван вошел в храм и осмотрелся…

Вот и многометровая статуя Конкордии. Богиня изваяна в виде женщины в столе и с рогом изобилия в одной руке и с оливковой ветвью — в другой. В святилище — лишь жрицы, прислужники, приверженцы культа, прихожане и зеваки. Но среди них нет Домиции. Где же она? Может, она опаздывает, и еще не подошла к этому зданию?

Сальватор вышел из храма. Поглядел по сторонам…

Так вот она, его любимая! Стоит возле одной из мраморных колонн в изящной позе и светится изнутри как солнце. Она точно рада видеть контуберналиса! И она первая поздоровалась с Родиным.

— Приветствую тебя, Иван!

— Сальве, Домиция! Ты цветешь как тысячи самых красивых и благоухающих роз, и я искренне радуюсь этому яркому и живописному цветению. Если причина такого явления — это я, то, считай, что я уже сильно возгордился.

— Не спорю, причина моего хорошего настроения — это ты, Иван Сальватор! Не даст мне солгать Юнона. Так что гордись на здоровье!

— Я счастлив тебя снова видеть, Домиция.

— Я тоже тебя рада видеть. Но не только за этим я позвала тебя сюда.

Девушка приняла серьезный вид.

— Да, я слушаю, моя любимая, что случилось? — насторожился Родин.

— Берегись Фаррела, мой славный Сальватор! Он страшно ревнует тебя ко мне и страстно желает тебя убить.

— Откуда ты это знаешь, прекрасная Домиция?

— Сего дня он приходил ко мне в дом и сам поведал об этом. И я за тебя сильно испугалась. Но пусть тебе покровительствует самый могущественный из наших богов Юпитер и моя покровительница Юнона. Я не переживу, если тебя потеряю. Тогда я заколю себя кинжалом. Я не достанусь этому Фаррелу!

— Не торопись гибнуть за меня, любимая! Я буду стараться не подставлять спину под его разящий меч или копье. И не буду пить из его рук отравленную воду или вино, клянусь Аполлоном Дельфийским! А Цезарь мне поможет его убрать. Допустим, отправить куда-нибудь подальше от Рима, либо в Лидию, либо Иберию. В общем, к черту на кулички.

— Что это значит «чёрт» и «кулички», Иван Сальватор? — искренне заинтересовалась девушка.

Родин улыбнулся.

— Это наше славянское выражение. Означает «очень приочень далеко». «Черт» — это типа Сциллы или Харибды, в общем, злое и страшное чудовище. А «кулички» — это лесная поляна или островок на болоте.

— Надо запомнить это выражение. «Послать к чёрту на кулички». В следующий раз я скажу Фаррелу эту фразу. Иди, мол, мой славный трибун к «черту на кулички» и никогда оттуда не возвращайся, — засмеялась патрицианка.

— Так и скажешь? — улыбнулся Родин.

— Отчего бы так не сказать? — гордо встрепенулась Домиция. — Я привыкла высказывать людям правду прямо в глаза. Без прикрас, излишней лести и тонких ухищрений. В этом мире существуют великое множество людей, мнений, взглядов, а правда царит лишь одна. Ее нельзя терять. Она должна присутствовать в тебе, как присутствует сердце в твоей груди, без которого нельзя жить. Подстраиваться под чужое мнение — это не для моей правды. Я этого не приемлю вовсе! Если я буду так делать, то я тогда не Домиция Долабелла! И моя правда будет больше походить на ту триеру, что обросла за время путешествий морскими водорослями, ракушками, моллюсками и прочей разной живностью. И по причине этого груза она не может резво нестись по волнам. А я желаю нестись по волнам времени и судьбы свободно и легко! Без груза чужих мнений и взглядов.

— Да ты просто молодец! — невольно восхитился Домицией Иван.

Не каждому человеку, что в античном, что в современном мире, дано иметь такие стойкие убеждения, как у этой хрупкой на вид девушки. У римлянки — поистине железный характер! А в сочетании с красотой — это вообще запредельная сила! И как в такую девушку не влюбиться?! Просто невозможно этого не сделать!

Иван в душевном порыве схватил изящную девичью руку, поднес ее к своим губам и пылко поцеловал. Домиция приятно удивилась.

— Ужели это ваш славянский обычай: целовать руки женщинам таким интересным образом?

— Да, то наш обычай. Это знак симпатии и уважения к женщине, с которой ты свиделся. А есть еще и другая славянская традиция: целовать девушку при встрече три раза. Сначала в одну щечку, потом в губы, а потом в другую щечку. Это практикуется у русских народов, а также у сербских, хорватских.

— Никогда не слышала о таких племенах. И как выглядит эта традиция? — слукавила Домиция: ей очень хотелось, чтобы Иван поцеловал ее в чудные уста.

— Вот так…

Иван взял девушку за предплечья и потянулся к ней губами…

Чмок, чмок, чмок… В щечку, губы, и снова в щечку…

Ах, какая нежная и приятная щечка — словно спелый персик! А какие губки — просто прелесть. Мягкие, ароматные, сочные, восхитительные!

Домиция от троекратных лобзаний смутилась еще больше. Иван почувствовал, как она зажглась от поцелуев, будто от искры. Родин тоже вспыхнул соломой. Страсть пронзила его сверху и донизу. Еще мгновенье — и влюбленные сплелись бы в жарких объятиях. Иван пошел на хитрость.

— А как у вас у римлянок выказывают симпатию к мужчинам? — спросил он как бы невзначай у Домиции.

— А ты не знаешь? — удивилась она. — Хотя отчего ты должен знать, ведь ты из племени славян.

— Да, ты права прекрасная Домиция, откуда мне знать. Так как это у вас происходит?

— А вот так…

Девушка, ни минуты не колеблясь, приблизилась к Родину и решительно обвивала своими ласковыми, но крепкими ручками его шею. Ее сладкие и спелые губы в великом нетерпении и искушении впились в его губы, и засосали в упоительную трясину. Поцелуй был так долог и страстен, что их обоих возбудило. Если бы это не было общественным местом — случилось бы что-то интересное. Это еще хорошо, что их прикрывала огромная мраморная колонна — так бы они стали достоянием зевак, а затем и самых нелепых небылиц и слухов: Родина уже стали узнавать на улицах Великого города и показывать на него пальцем: мол, вон, смотрите, спаситель Цезаря идет!

Иван успел изучить через ткань самые интересные места девичьего тела (они были достойны восхищения!), и уже почти не контролировал себя, как вдруг Домиция, словно очнувшись от сомнамбулы, резко отпрянула от него. Она осознала, что заходит уже слишком далеко и пламя дикой страсти надо как-то притушить.

— Мне надо спешить… — сказала Домиция. — Дома ждут дела…

Легкий румянец играл на ее чудесных щеках, прелестная гибкая шея чуть покраснела, ее прекрасные глаза затуманились любовной поволокой. Казалось, девушка шатается от избытка чувств.

— Когда увидимся? — с нескрываемой в голосе надеждой спросил Иван.

Родин был опечален внезапным расставанием с Домицией.

Томный и нежный девичий взгляд остановился на контуберналисе.

— Скоро. Мой отец собирается на виллу в Капую. Я буду одна. Я пришлю рабыню, скажу ей, когда и какому часу тебе прийти. Пусть высшие боги окажут тебе предпочтение перед другими достойными мужами Рима. Я верю, что мы поженимся. Да поможет нам в этом мать всех богов — Юнона! А также и мудрая Минерва! А Фидес надежно спрячет мои слова в своих одеждах и никому их не доверит.

— Конечно, поженимся, милая Домиция! Иначе зачем мне жить!

— А еще я хочу тебе поведать, мой Иван, что… твой телохранитель, македонянин Мамерк и моя мать давно уже знакомы и любят друг друга. Они тоже желают увидеться после отъезда отца. Так что я думаю, вы придете оба в наш дом. Мать сгорает от страсти к этому славному гладиатору.

— Вот как! — удивился Иван. — И где же они успели познакомиться? На пиру у твоего отца?

— Он сам тебе все расскажет, — увильнула от ответа красавица — Ты его только расспроси, он признается.

— Непременно расспрошу… Домиция!..

Родин снова хотел приблизиться к девушке, но она не позволила ему это сделать, отходя от него все дальше и дальше. Она загадочно улыбалась и отрицательно качала головой: дескать, нет, нет, не надо подходить к ней, или страсть вновь накроет их с головой — и что тогда с ними будет? Как они справятся со своей любовью? Нет, нет, необходимо сдержать свои чувства и желания.

И снова положительный внутренний свет наполнил девичье тело. Лицо Домиции засияло, а губы расцвели в восхитительной улыбке.

— Вале, славный Иван! Жди моей посланницы Иды!

— Вале, прекрасная Домиция! Буду ждать твоего условного знака с великим нетерпением!

Домиция с достоинством богини уселась в кресло роскошного и большого паланкина с позолоченной отделкой и резными узорами, рабыня Ида закрыла госпожу от любопытных глаз тонкими занавески из дорогой заморской ткани, и сразу восемь рабов взялись за длинные жерди носилок и, подняв их, понесли прочь от храма Конкордии.

Ивана аж затрясло от вожделения. Скоро придет тот день, когда он и Домиция насладятся друг другом в полной мере. Какое это будет счастье!

Но интересно… Мамерк и Юлия Луция — давние любовники?! Вот так новость рассказала Домиция. Значит, когда бывший гладиатор называл Ивану имя Юлия, после пира у Долабеллы, то он имел в виду жену Долабеллы? Выходит, это так. Именно знатная римская матрона Юлия Луцилла — та тайная страсть, о которой Мамерк уже пять лет бредит. Чудеса!

Иван в задумчивости брел по Форуму и не обращал ни на кого внимания.

* * *

Форум гудел как пчелиный рой. Он кишил народом. Патриции, всадники, трибуны, банкиры, жрецы, воины, торговцы, бедняки, рабы, вольноотпущенники, матроны, весталки… Кого тут только не было!

— Приветствую тебя, славный Сальватор! — окликнул кто-то Ивана.

Он обернулся. Надо же! Его соперник за сердце Домиции — Квинт Фаррел собственной персоной.

— Сальве, Фаррел! — сказал Родин и сразу насторожился: вдруг Квинт уже задумал его убить и сейчас вытащит кинжал или меч и поразит его. Прямо здесь на Форуме. На людном месте. Он же безумный ревнивец. И ради того, чтобы бывшая невеста не досталась сопернику, трибун может пойти на все, даже на преступление. Иван на всякий случай положил правую руку на рукоятку меча. Фаррел насмешливо улыбнулся, заметив это движение.

— О, храбрый и доблестный Иван Сальватор, ты так опасаешься меня, что готов первым атаковать боевого трибуна?

— Ты знаешь прекрасно, Фаррел, что Фортуна — капризная богиня. Сегодня она на твоей стороне, а завтра на чужой. Я могу пропустить твой внезапный выпад. У нас говорят так: «Береженого бог бережет». Я не думаю, что за то время пока мы не виделись, ты проникся ко мне симпатией. Ведь мы непримиримые соперники за сердце Домиции. Отчего тебе не напасть на меня?

— О, здесь ты прав, мужественный Сальватор. Я даже стал тебя еще сильнее ненавидеть с тех пор. Но у меня нет надобности подло убивать тебя здесь, в самом центре Рима, на глазах сотни свидетелей. И нет даже надобности протыкать твою грудь мечом в честном и полюбовно договоренном поединке. И в том и в другом случае меня все рано казнят. Ведь весь Рим знает, как Цезарь к тебе благоволит. И как же мне быть? Как одолеть своего счастливого соперника, не подвергая свою жизнь опасности и преследования со стороны Цезаря и Антония. Казалось, я никогда не разрешу этой проблемы, но покровитель военных действий Квиринус дал нам шанс, доблестный Иван Сальватор, уладить наш спор за Домицию без мечей и копий.

— И что же придумал, славный трибун? — полюбопытствовал Родин.

Фаррел возвел руки к небу.

— О, великий Квиринус, благодарю тебя за подсказку!.. Так, вот, Иван Сальватор, нам можно, и это не возбраняется никакими римскими законами схватиться врукопашную. И тот, кто из нас победит, тот и заполучит Домицию. Но предупреждаю, счастливый мой соперник, мы будем биться жестоко. Либо до полного обездвиживания противника, либо до его добровольной сдачи. Разрешены все запрещенные приемы. Биться до смерти — это опасно для меня. Ведь если я тебя сильно покалечу или убью, Цезарь меня в любом случае казнит. Тут и не ходи к Сивилле. А так, если в честном поединке одержу победу над тобой, то я достигну двух целей: завоюю Домицию и останусь жить. Ну, какова идея, Сальватор?! Даже сама Минерва не смогла бы додуматься до такой простой мысли. Если нас и остановят, то мы можем сослаться на то, что мы просто состязаемся в силе и ловкости, ведь оружия при нас не будет. А если нет оружия то и никто не докажет что мы дрались за Домицию. Так как, славный Иван Сальватор, принимаешь ли ты мои условия?..

Родин крепко призадумался:

«Да, идея неплохая! Фаррел хитер и умен как никто другой. Надо же, как он ловко воткнул в разговор идею о честном поединке. И не подкопаешься. Но что мне делать? Соглашаться или не соглашаться на этот бой. Если не соглашусь, то благодаря стараниям трибуна весь Рим узнает, что любимчик Цезаря трусливый и малодушный патриций. И это будет позор на всю республику. Даже Домиция, как бы она сейчас меня горячо не любила, узнав об моем отказе биться за ее руку и сердце, кардинально изменить свое мнение обо мне. И явно не в лучшую сторону. А, Цезарь? Он тоже не одобрит мой отказ от поединка. Ведь я подведу его, обесславлю перед всем миром. Будет ли он после этого случая также благосклонно относиться как прежде? Вряд ли. Цезарь ненавидеть трусов. Так что как не крути, но биться с трибуном врукопашную — это лучший вариант. И благородный. А вдруг Фаррел в случае своего поражения отстанет от него и Домиции».

— Хорошо, — ответил Родин — Твоя идея, доблестный Фаррел, заслуживает внимание. Но честно скажи, трибун. Если я одержу победу над тобой, ты уже не будешь преследовать Домицию и затевать против меня заговоры?

Квинт снова посмотрел на небо и поднял вверх руки.

— Я даю слово пред ликом божественного Юпитера, что в случае моего поражения в борцовском поединке я откажусь от притязаний на Домицию Долабеллу, дочь сенатора Корнелия Домиция Долабеллы, и не буду затевать заговоры против контуберналиса божественного Цезаря — Ивана Сальватора. Что скажешь храбрый патриций? Тебя устраивает такое обещание?

— Тогда я согласен! — решительно сказал Иван.

Фаррел несказанно обрадовался: ненавистный враг дал ему слово и тем самым попался в ловушку, ловко расставленную ему хитроумным трибуном. И из этой западни конкуренту за сердце первой красавицы Рима уже никогда не выбраться. Проблема, как заставить драться оппонента без оружия, слава богам, благополучно разрешена! Осталось дело за малым: нещадно и жестоко побить Ивана Сальватора и этим унизить его перед Домицией, Цезарем и всем Римом. Трибун был в полнейшей уверенности, что победит контуберналиса в схватке. Он знал, что ему нету равных в Риме по борьбе панкратион, и чужеземный юноша ему не соперник!

Фаррел принял таинственный вид.

— Но, Иван Сальватор, пусть все это остается в тайне. И наш договор, и приготовления к поединку.

— Хорошо… А где мы будем биться, славный трибун? Есть ли какое-нибудь подходящее место для этого?

— Мы будем состязаться в термах на Марсовом поле, — коротко ответил Фаррел.

— В термах? — удивился Родин.

— Да, именно там. А точнее, в парке для гимнастики и борьбы. В том месте имеется трава, песок: не больно будет падать. А тебе, Иван Сальватор, придется много раз это делать, ибо я, в отличие от тебя, непревзойденный борец панкратиона…

Родин усмехнулся хвастовству трибуна, а самоуверенный Фаррел продолжал:

…— Там соберется много свидетелей, а также и тех, кто возьмется переживать за нас и болеть и делать ставки. Мы выберем из народа судью, он станет вести поединок и тогда все будет по-честному. Термы открываются в два часа дня, значит, сразимся, допустим, в четыре. Каково мое предложение, контуберналис?..

Иван на минуту задумался, а потом сказал:

— В четыре? Пожалуй, можно…

— Вот и прекрасно! — воскликнул обрадованный Фаррел. — В четыре после трех дней подготовки мы и поборемся. Вале, мой счастливый соперник Иван Сальватор!

— Прощай, славный трибун! Чемпион по панкратиону! — отпарировал контуберналис.

Злейшие враги, оглядываясь, время от времени назад (не крадется ли соперник с кинжалом), разошлись в разные стороны. И каждый с разным настроением. Квинт Фаррел был весел и радостен от того, что уговорил соперника на схватку, а Иван Родин был озабочен и горестен от того, что согласился участвовать в ней.

* * *

Придя домой, Иван напрямую спросил Мамерка о предмете его страсти — Юлии. Бывший пират удивился осведомленности хозяина на счет жены Долабеллы, и, ничего не утаивая, рассказал. Причем описал роман с самого начала. Как он захватывал римское судно, как пленил прекрасную матрону, как влюбился в нее, как жил с ней, и как потом с ней расстался. Родина тронул рассказа Мамерка о его истории любви к Юлии. И он сказал македонянину:

— Что же боги снова вас свели вместе, и это замечательно, Мамерк! Желаю, чтобы вы с Юлией продолжали свои страстные отношения. Но только, славный воин, будь предельно осмотрителен и по здравому опаслив. От любви можно так потерять голову, что ты забудешь об элементарной осторожности. А Долабелла коварен и хитер, и если он узнает о вашей связи, то беды вам не миновать, он погубить вас обоих или замучает в страшных пытках.

— Хозяин, клянусь Гераклом, я буду осторожен.

— А может тебе стоит вступить по просьбе Цезаря в легион центурионом и принять римское гражданство. А в войне против Парфии станешь героем и можешь претендовать на Юлию. А я попрошу Цезаря устранить Долабеллу или отправить в ссылку и дать тебе в жены матрону. Мне-то он не откажет.

— Благодарю тебя, о, великодушный Иван Сальватор за участие к моей судьбе, но вот что я скажу. Я уже сыт по горло сражениями, схватками, поединками, я устал биться, и мне хочется проводить большую часть своего времени с любимой женщиной. Тем более я не сжимал ее в объятьях пять долгих лет. Да и о сыне я мечтаю давно. Пусть Юлия родит мне сына. А Долабеллу я устраню сам. Удобный момент представиться мне тогда, когда он в следующий раз поедет на свою виллу в Капую. Я перебью всю его охрану, прокрадусь к нему ночью в спальню и заколю мечом. Или попросту задушу. И никто знать не будет, кто это сделал. Спишут его смерть на его многочисленных врагов.

— Делай, как знаешь, а я тебя прикрою если что. Но еще раз повторяю и прошу: будь осторожен, Мамерк.

— Благодарю тебя, хозяин. Я рад слышать такие поддерживающие мой дух славные речи. И я тоже за тебя, мой господин, пойду и на мечи и копья, и в огонь и в воду, и с самим богом смерти Танатосом вступлю в бой. И даже с его лучшим воином Аресом. Везде где ты будешь, буду и я, о, мой славный Сальватор. Я — твоя преданная тень.

— Благодарю тебя, мужественный Мамерк. Я счастлив, что ты со мной и в беде и в радости. Я не ошибся, выбрав тебя в качестве моего верного приближенного. Но вот, послушай, благородный Мамерк, что сегодня произошло со мной на Форуме…

Иван рассказал своему начальнику охраны о встрече с Квинтом Фаррелом и о том, как они договорились о поединке в бане.

Мамерк, внимательно выслушав господина, сразу критически изрек:

— Ты поступил крайне неблагоразумно, мой хозяин.

— Отчего же? И в чем это выражается?

— Ты напрасно не взял с собой охрану или хотя бы меня, когда шел на свидание с дочкой Долабеллы. Это могла быть засада твоих или Цезаря врагов. Либо вместо ловушки оказался подосланный убийца. Он мог вынырнуть из толпы и заколоть тебя явно, на виду у всех. Или сделать это тайно. Он мог сзади поразить тебя кинжалом в почку или самое сердце и скрыться благополучно в толпе. А в случае с Фаррелом… то там тебе, мой славный Иван, неслыханно повезло. Трибун мог запросто тебя убить, ты даже не успел бы обнажить меч. Фаррел — искусный и коварный воин. И ненавидеть тебя всей душой! Как он сдержался в своих эмоциях и не бросился на тебя — это только боги знают.

— Это точно, доблестный Мамерк, — согласился Родин. — Я дурак, я глупый человек, что не взял с собой охрану. Меня действительно могли запросто лишить жизни. Но Христос, а может и Юпитер или возможно твой Зевс уберегли меня от внезапной и подлой смерти. Но что ты думаешь о договоре с Фаррелом? Правильно ли я поступил, согласившись на прилюдный бой с ним?

— Мой совет, хозяин, прост как колесо повозки. Убить трибуна из-за угла темной ночью и тем самым разрешить все твои проблемы. Дай приказ мне, славный Иван Сальватор и я скоро организую покушение. И тогда военный трибун девятого легиона Квинт Фаррел больше не будет тебе мешать на пути к твоему семейному счастью.

Иван отрицательно покачал головой.

— Нет, Мамерк, я другого склада человек. Хотя я и живу в жестоком античном мире, но я пока полностью не ожесточился, и сердце у меня не превратилась в камень. Попробую по-честному выиграть у Фаррела поединок.

— Тогда он сильно побьет тебя. В поединке против него у тебя нет шансов, Иван Сальватор. Не гневайся на меня, но это так. Он боец панкратиона. Он разносторонен. Трибун не только бьет хорошо руками и ногами, но он еще искусно борется. Он либо просто задушит тебя в партере либо переломает тебе все кости либо порвет все сухожилия. Он чемпион Рима. Я видел, как он состязается с другими атлетами в Большом Цирке.

— Спасибо, Мамерк, утешил меня, как мог, — резко загрустил Родин.

Начальник охраны, увидев реакцию босса на его слова, извиняюще улыбнулся.

— Не гневайся на твоего верного друга, Иван Сальватор. Порой я прямолинеен и говорю то, что думаю. Я не умею льстить, даже своим хозяевам и богам. И возможно, я несколько преувеличил достоинства Фаррела, и изобразил его в твоих глазах эдаким гигантским Полифемом, но справедливости ради он действительно хороший борец. И это горькая, но верная правда.

— Ну и что! — запальчиво воскликнул Иван. — Пусть он будет трижды Аяксом или Гектором! Даже свирепым Минотавром! Мне отступать некуда, Мамерк! Я дал трибуну слово, и я буду биться с Фаррелом за Домицию. А ты мне в этом поможешь. Будешь моим секундантом, помощником и научишь бороться в партере. Ты учил меня в основном борцовским приемам, как сделать захват, как бросить противника, как вывести из равновесия, как ударит, но мы мало уделяли внимание борьбе в партере.

— Да, я сознаю, это мое упущение, мой хозяин. Но будет все исправлено. Давай тогда начнем прямо сейчас упражняться. Время у нас мало на подготовку. И оно весьма дорого. Тебе нельзя терять свое заветное счастье — Домицию. Отправимся в сад, в наш тренировочный уголок, Иван Сальватор.

— И немедленно! — лихорадочно и по-боевому задорно загорелись глаза Родина.

Они ушли в сад и начали тренироваться. Мамерк показывал Ивану, как ускользать от захватов, удушающих и болевых приемов, как самому контратаковать и как проводить те же самые приемы но уже в сторону соперника, а контуберналис Цезаря внимательно внимал советам тренера и упорно и терпеливо учился. Иван верил в себя и то, что одолеет Фаррела. Не силой, так несгибаемым духом и волей к победе. И это волю ему придаст любовь по имени Домиция Долабелла.

* * *

И вот настал день поединка.

Антураж дуэли без применения канонических видов оружия был таков: термы на Марсовом поле, куда Иван любил ходить с Фабием в начале своей Римской эпопеи; внутренний большущий зеленый сад, принадлежащий бане; гимнастический мини-стадион и толпа зевак томящихся в предвкушении классного зрелища.

Видел Иван в бане своего старого знакомого Давритуса. Сутенер думал, что Иван пришел за девочками, но Родин разочаровал толстяка, сказав, что прибыл сюда, чтобы помыться и посостязаться с одним сильным противником на гимнастическом «пяточке».

Слух о предстоящей схватке быстро облетел баню: отыскался среди отдыхающих и моющихся один зазывала-доброволец. Он обходил банные помещения и призывал людей идти в банный парк:

— Римские граждане, спешите посмотреть захватывающе зрелище! Два достойных патриция Квинт Фаррел и Иван Сальватор будут бороться на спор кто сильнее и кто ловчее! Это будет захватывающий поединок, который не оставить никого равнодушным! Поверьте! Граждане Рима, смотрите и переживайте за поединщиков! Два воителя, два стиля борьбы! Квинт Фаррел — сильнейший боец Рима по панкратиону и Иван Сальватор — непревзойденный боец по славянскому стилю! И вот интрига боя! Чей стиль победит?! И кто из борцов окажется сильнее противника?! Спешите видеть увлекательный поединок, занимайте места на стадионе и делайте ставки, пока не поздно! Славянский Гектор и римский Ахиллес! Кто кого?! Такого вы еще не видели никогда!..

После такой вербальной рекламы народ валом хлынул в сад. Всем было интересно посмотреть поединок с участием сильнейших борцов Рима, к тому же поединок людей весьма известных и популярных в городе. Сразу стихийно возникла подпольная «букмекерская контора». Некоторые ловкачи начали принимать предварительные ставки на того или иного бойца. Некоторые болельщики напрямую между собой заключали пари на победу кого-то из поединщиков.

Нашелся среди зрителей и волонтер-судья, крепкий и высокий мужчина из сословия всадников. Ему дали длинную крепкую палку, с помощью которой он мог останавливать бой и разводить и приводить в чувство соперников.

…И вот очерчивается большой круг на песке. Это для борцов. Зрители встают вдоль него и образуют тоже круг, но уже живой и огромный. Некоторые мальчишки и даже мужчины чтобы лучше видеть залазят на плечи своих пап или приятелей. Иные даже образовывали мини-пирамиды из трех человек. Много болельщиков разместилось на близлежащих деревьях. Всем интересно увидеть захватывающую схватку. Ажиотаж все нарастает, но борцы пока не появляются на мини-арене.

Но вот из толпы выходит могучий Квинт Фаррел — зрители аплодируют ему. Он надменно улыбается и показывает всем своим видом, что он на сто процентов уверен в своей бесспорной победе. Квинт снимает простынь и остается нагишом. Натирается оливковым маслом, чтобы было легче освобождаться от захватов и приемов соперника. Длиной веревкой Фаррел обматывает свое правое запястье, пропускает ее между пальцами и снова направляет на кисть, такую же процедуру трибун проделывает и с левой рукой. Это обмотка для того чтобы хорошо фиксировать руку, не растянуть и не повредить ее при ударе.

Иван тоже обнажается, скидывая простынь, мажется маслом и туго стягивает запястья тканевыми бинтами — получилось наподобие напульсников. Тканевыми бинтами контуберналис стягивает и свои голени. Родин разминает шею, голову, руки, делает растяжку и пробные удары по воздуху. Зрители охают от удивления: интересно, что это за стиль борьбы у контуберналиса? Заморская новинка? Трибун, наоборот, насмешливо смотрит на Родина, разминает плечи и, начинает психологическую обработку противника. Он надменно кричит Ивану:

— Ну что, Иван Сальватор, готов ли ты склонить голову передо мною? Готов ли ты проиграть этот поединок?

— Нет, не готов! И даже не собираюсь тебе проигрывать, Фаррел! Наоборот я попытаюсь у тебя выиграть!

— Каким образом?! Никто в Риме не сравниться со мной по борьбе панкратион! Каждый год я выигрываю эти состязания в цирке Тарквиния! Я непобедимый!

— Мне на это наплевать, Фаррел! Я чемпион Москвы по стилю Киокушинкай-карате этого и позапрошлого года!

Фаррел продолжает морально давить на противника:

— Чемпион чего?! Я не расслышал, доблестный воин! Какое-то длинное и мудреное название… Знай, Иван Сальватор, каким бы ты чужеземным единоборством не владел и каким бы ты не был непревзойденным и искусным чемпионом, я брошу тебя на песок и сломаю тебе руку или ногу. Запомни: Домиция будет моею и только моею. Тебе придется испытать неслыханное унижение и позор, контуберналис!

— Ты делишь шкуру неубитого медведя, Фаррел! Это я тебе уложу на песок и заставлю его жрать!

— Ты сам его будешь жрать, славянский мерзавец! Клянусь Геркулесом!

— Да пошел ты! Коз-з-зел! — не выдерживает Иван. — Я засуну твою голову тебе же в зад!

— Что-о-о!.. — негодует трибун. — Я раздавлю тебя, гаденыш!

— Кишка тонка, Фаррел!..

Страсти накаляются. Противники говорят обидные слова друг другу и готовы уже сойтись в яростной драке. Но судья пока не дает сигнала к бою.

Мамерк бесподобен в роли секунданта и тренера:

— Мой мудрый Сальватор, будь осторожен: Фаррел превосходный борец. Если ты сблизишься с ним, то он тебя поломает или удушит. Держись от него на расстоянии и применяй свою борьбу, ту, которой ты учил меня. Может у тебя получиться одним хорошим и точным ударом ноги свалить Фаррела с ног. Он этого не ожидает. Только в этом твое спасение… и конечно твоя великая победа. А там уже и прекрасная Домиция.

— Хорошо, Мамерк, я постараюсь держать дистанцию с Фаррелом и встречать его разящими и точными ударами. Буду работать на опережение.

— Все правильно, опережай его, опережай. На мгновенье, на шаг, на удар. Не дай ему произвести захват, сбивай захват, освобождайся, уходи от него, как я тебя учил, иначе не выберешься из цепких рук трибуна.

— Ладно, учту, учитель…

И вот судьей дан сигнал к схватке. Болельщики к экстазе ревут, и Фаррел, злой и решительный, сразу устремляется на Ивана. Но Родин, памятую о словах Мамерка, держит трибуна на расстоянии. Борцы быстро кружат вокруг друг друга. Руки поединщиков выставлены вперед, пальцы то растопырены, то сжимаются в кулак. Борцы готовятся для захвата или удара. Едва Квинт пытается сблизиться с контуберналисом, как тот останавливает его ударом ноги либо в голень, либо на уровне живота или груди. Фаррел беситься, что не может достать соперника. Пытается ухватиться за ногу бьющего и провести прием, но Иван вовремя и отдергивает ногу и возвращается в исходную позицию.

Наконец трибун не выдерживает и под одобрительные выкрики его болельщиков рвет дистанцию и идет на сближение с противником, но Иван встречает его быстрым и прямым ударом с правой руки прямо в голову. И тут же достает и с левой руки. Хорошая «двоечка!» Трибун отскакивает, слегка потрясенный контрударами. Но придя в себя, он снова идет в атаку и достает Родина парочкой хороших джебов. Иван дистанцируется от соперника, тоже приходит в себя и решает провести удар ногой под названием «low-kick».

Родин делает ложный удар рукой, отвлекая внимание противника от нижней зоны поражения, и наносит натренированный и сильный удар по внешней стороне бедра Квинта, ближе к колену. Фаррел не готов к такому удару и падает, будто скошенный косой, на песок. Иван в пылу атаки хочет добить соперника, но Квинт лежа умудряется чувствительно лягнуть Ивана — Родин живенько отскакивает. Это уже ошибка контуберналиса: зря он полез на сближение с соперником. Ведь если трибун повалит Ивана на землю, то заломает Родина, как Геракл Немейского льва, в мраморном варианте греческого скульптора Лисиппа. Ведь Фаррел — король партера!

Фаррел встает, дерзко и снисходительно ухмыляется. Он чуть прихрамывает.

— Сальватор, твои удары как укус комара, они не приносят мне вреда. Я выиграю поединок.

— Не говори «гоп», пока не перепрыгнешь, Фаррел!

Трибун не понимает слово «гоп», но понимает смысл выражения и кричит в ответ:

— А я привык говорить «гоп» перед тем, как прыгнуть, Сальватор! Сейчас я откручу тебе голову и брошу к ногам Домиции — пусть полюбуется!

— Она будет любоваться твоей открученной башкой, самоуверенный трибун!

— Посмотрим!..

Непримиримые соперники обмениваются чувствительными боксерскими ударами и отскакивают друг от друга, чтобы передохнуть. У обоих значительные повреждения: у Фаррела рассечена бровь, а у Ивана разбита губа.

Трибун снова кидается на Родина, но тот с места выпрыгивает и бьет нападающего пяткой в грудь. Фаррел летит кубарем. После нескольких вращений вокруг центра свое тяжести он остается лежать на спине.

— Не подходи к нему, пропустишь прием! — громко подсказывает Ивану Мамерк. — Он, может, сейчас притворился и ждет, когда ты к нему подойдешь чтобы его добить! Не подходи, прошу! Встречай трибуна на расстоянии и готов решающий удар. Молодец, Сальватор! У тебя все получается! Придерживайся нашей стратегии!

Иван согласно кивает.

А Фаррел снова на ногах и в ярости: он пока ничего не может противопоставить Ивану. Глаза трибуна наливаются кровью от бешенства. Ему надо что-то придумать, чтобы войти в клинч с соперником. Ближний бой — вот конек Фаррела.

Трибун пытается сделать «проход в ноги» сопернику, то есть захватить руками его подколенные сгибы и, выдернув на себя, уронить того на спину. А после этого добить противника кулаками или применить к нему удушающий прием. Но Иван, разгадав хитроумный план трибуна, локтем сверху сбивает Квинта вниз и наносит удар с правой ноги в голову Фаррелу и, снова, в пылу азарта, забыв об установках тренера, наносит другой удар ногой, но уже левой. А это фатальная ошибка! Фаррел умеет терпеть боль и, не смотря на чувствительные и убойные удары, держится стойко и мужественно. Он умудряется зацепить визави за ногу и роняет того на песок. Теперь Квинт оказывается верхом на сопернике. Он наносит сумасшедшие по быстроте удары кулаками в голову Родину, но тот прикрывается локтями и ладонями и пытается сковать бьющие руки противника. И даже контратакует редкими ударами: Фаррел не должен почувствовать в Иване легкую добычу. Иначе это придаст трибуну дополнительные силы, и он добьет Родина. Браво, все-таки пригодились уроки Мамерка по борьбе в партере. Но положение Ивана угрожающее!

Трибун, не добившись моментального нокаута, резко вскакивает и резко атакует сверху лежачего противника. И снова своими сильными кулаками. Иван, как учил Мамерк, обхватывает ногами корпус Квинта, а это мешает Фаррелу полноценно лупить контуберналиса.

Фаррел, видя неэффективность атаки навалом, решает сменить тактику. Он идет на борцовские ухищрения. Захватив руку Родина, трибун просовывает ее между ног, резко падает, почти перпендикулярно сопернику и попытается произвести болевой прием. Иван чудом уходит от коварного приема. Но трибун не дает Ивану встать. Он пытается провести то удушающий, то болевой прием, не забывая наносить по сопернику удары локтями и руками. Родин отчаянно сопротивляется. Зрители, те, что переживают за Фаррела, орут, как сумасшедшие и призывают «прикончить» Ивана.

Мамерк в отчаянии хватается за голову. Он понимает, что Ивану уже, наверное, не выбраться из «убийственного» партера. Фаррел обязательно дожмет Ивана. Или добьет. Или удушит. Не тем приемом, так этим. И македонянин отчаянно молиться.

«О, Зевс, о, Геракл, помогите бедному Ивану Сальватору! Не дайте ему пропасть!»

Иван извивается как уж и защищается, как может, но борьба в партере — энергозатратный вид схватки и контуберналис постепенно начинает терять силы. Иван понимает, что скоро ему наступит конец. Но мысль о том, что он может потерять навсегда Домицию, придает ему дополнительные силы и злость. Он напрягается и чудом спасается от удушающего приема, затем, изловчившись, наносит противнику чувствительный удар в ухо локтем. Пока Фаррел приходит в себя, Иван вскакивает на ноги и возвращается в свою «родную стихию» — левостороннюю боковую стойку.

Оба поединщика уже все в крови и царапинах. Кровью они щедро окропили и золотистый песок.

«Ну, держись, Фаррел, сейчас я тебя уделаю!» — бушует от злости Родин.

Фаррел снова бросается на него. Но Иван встречает его мощным толчком ноги в живот. Трибун падает. Родин демонстрирует коронный номер любимого его актера и специалиста по восточным единоборствам Стивена Сигала.

— За Цезаря! За Домицию! — восклицает при ударе Иван.

Фаррел в очередной раз поднимается на ноги. Но не так уже бодро, как в начале схватки. Все-таки усталость и чувствительные удары соперника в голову, ноги и корпус дают о себе знать.

Родин прекрасно понимает, что ему нельзя затягивать поединок. Силы контуберналиса не беспредельны, и если Родин снова попадет в железные объятья Фаррела, то ему точно из них не вырваться. И тогда Иван может потерпеть поражение. А поражение — это катастрофа для него! Значит, надо как-то выигрывать у трибуна. Но как?! А вот как! Следует улучить момент и уложить противника одним хорошим и натренированным ударом. То есть Родину нужно применить какой-нибудь свой коронный прием. А каким ударом он чаще всего выигрывал кумите? Точно, он называется «уширо-маваши-гери». А по-простому: удар с разворота пяткой в голову сопернику. Есть еще убойный вариант этого удара: в прыжке. Но в тоже время это и наиболее рискованный вариант. Можно промазать мимо цели и упасть на песок, а там противник воспользуется твоим положением и забьет серией ударов. Нет, Родин не будет использовать прыжковый вариант уширо-маваше-гери, он прибегнет к классическому, коронному и не раз успешно испробованному удару.

«Ну, держись, Фаррел! Тебе точно конец!» — кричит внутренне Иван.

Бойцы снова кружат вокруг друг друга, приводят в норму дыхание, набираются сил и готовятся к решительной атаке.

И вот Родин собирается с духом и концентрируется. Сейчас он вложит в свой удар всю силу и мощь. И невероятную быстроту…

Он должен во что бы то ни стало победить!

Иван делает быстрый подшаг вперед и следом ложный выпад руками вперед, как бы целясь пальцами в глаза трибуну. Тот невольно отшатывается. Этого Родину только и надо. Теперь можно и провести прием. Руки его резко и дружно уходят вправо для усиления вращения… Стремительный волчок — и пятка Ивана с убойной силой попадает по затылку трибуна. Удар настолько точен и мощен, что Квинт падает на песок без сознания. Это чистый нокаут! И очень глубокий: Фаррел в первые минуты после нокаута даже не двигается. Он словно мертвый. Великолепный удар! Любой судья дал бы спортсмену Ивану на соревнованиях по кумите оценку «иппон», что значит «чистая победа»!

Зрители ликуют. Мамерк заключает победителя в теплые объятья и радостно кричит:

— Иван Сальватор, ты великий! Ты превосходный борец! Ты победил самого Квинта Фаррела! Чемпиона всех чемпионов! Отныне Домиция твоя! Слава богам Олимпа и римскому Юпитеру! Молодец, хозяин!

— Аве, Иван Сальватор!

— Сальватор — ты лучший в Риме!

— Слава победителю! — раздаются то тут, то там голоса болельщиков.

Восхищенные неизвестной борьбой и самим мастером, они жмут Ивану руку и просят повторить на бис его коронный прием.

Родин несколько повторяет уширо-маваши-гери, другие удары ногами и прыжки и под бурные аплодисменты довольных зрителей. Мамерк и Иван, идут мыться, а после водных процедур поспешно покидают баню.

А декан-легионер, пришедший на поединок с Фаррелом, оттаскивает трибуна в тень под дерево и оказывает ему помощь. Декан окатывает холодной водой трибуна и тот открывает глаза. Слава Фортуне, Квинт живой!

Фаррел долго приходит в себя. А когда приходит, то зло говорит:

— Я все равно придушу этого варвара — Ивана Сальватора. Не видать ему Домиции клянусь Геркулесом, как своих ушей, или я не Квинт Фаррел!

Огонь сильнейшей ярости бушует в груди трибуна: еще никто так не сильно унижал его как этот славянский мерзавец. Причем при стечении такого количества зрителей. Завтра весь Рим узнает, что спаситель Цезаря Иван Сальватор одолел в борцовской схватке бессменного победителя по панкратиону Квинта Фаррела. Это будет позором для трибуна. На него будут показывать пальцем люди и смеяться. Чемпион повержен. И кем? Юношей-варваром!

Огонь ярости сжигает сердце Фаррела дотла, и ничто и никто не может потушить этот костер сгорающих амбиций. В этот миг трибун желает провалиться сквозь землю и попасть прямо в царство мертвых. Но у трибуна эта затея никак не получается, земля тверда как камень и никак не хочет разверзнуться под ногами Фаррела. Человеческий глубинный провал имеется на лицо, а вот земной — просто отсутствует! И от этого горче и больнее становиться побитому чемпиону по панкратиону Квинту Фаррелу. Его пальцы до хруста сжаты в кулак, брови в гневе сошлись у переносицы, зрачки блистают бешенством, зубы стиснуты до боли. Трибун мысленно посылает словесные проклятья своему счастливому сопернику — Ивану Сальватору! Баловню Цезаря и Фортуны!

Но месть трибуна будет страшна!

ГЛАВА 8 МОГУЩЕСТВЕННЫЙ ВРАГ

Раньше Марк Антоний боготворил своего покровителя и наставника Юлия Цезаря. Ведь он сделал Марка одним из самых влиятельных и богатых людей Рима. И консул по праву считался, и так считали практически все римляне, наследником и продолжателем дела Цезаря. Но вот появился Октавиан, и его диктатор сделал своим прямым наследником, а Антония задвинул на второе место. Теперь верный товарищ диктатора — наследник не первой, а второй очереди. Антоний недоумевал: за что этому девятнадцатилетнему юноше такое императорское расположение и почет? То, что он внучатый племянник Цезаря? Но в битвах он не участвовал, воинской и политической славы он не добыл, народ его плохо знает. Он пока не сделал ничего такого для Рима, чтобы его можно было восхвалять и продвигать. Это Марк Антоний заслужил любовь римских граждан своими подвигами, как на военном, так и на политическом поприще. Консул так радел за Цезаря, а тут его так «прокатили» мимо диктаторского трона. Антоний был сильно оскорблен таким поступком Цезаря и в корне изменил свое отношение к императору. Теперь он уже не боготворил своего кумира и не был ему так беззаветно предан как раньше.

Тут сказался еще один момент, после которого Антоний очень обиделся на императора и стал держать против него камень за пазухой. Причиной разлада между друзьями и соратниками стало одно событие. Однажды Цезарь отправился воевать в далекую страну, а Антония оставил вместо себя править Италией и городом Римом. Но Антония сильно опьянила верховная власть, он возгордился, взлетел выше храма Юпитера и вспомнил свою бурную молодость. Марк стал пьянствовать, развратничать, дебоширить, грубо попирать политических противников, ссориться с ними и грозить им скорой расправой. Цезарю доложили о неадекватном поведении Антония, и он пришел в неописуемую ярость. После возвращения в Рим верховный главнокомандующий освободил Антония от должности правителя Италии и начальника всей римской конницы. Цезарь на время охладел к Антонию и не брал его в военные походы. Ни в Иберию, ни в Африку. Но в том году старые друзья неожиданно помирились, и оба избирались консулами. Цезарь понимал, что старый друг лучше новых двух и такого как Антония талантливого полководца и воина, ему и не найти. А Марк не понимал как так, не разобравшись и не поговорив с ним, Цезарь отказаться от верного друга и соратника. Если доверяешь человеку в одном, то доверяй всецело и в другом. Тем более, Антоний сделал для Цезаря много полезного и не раз рисковал за него жизнью — а тут такое предвзятое отношение!

Антоний знал о готовящемся заговоре, но предупреждать Цезаря не стал, хотя и с мятежниками он не захотел знаться. И вовсе не из-за того, что презирал врагов императора, а просто ради перестраховки. Если бы он был замаран тесными связями с мятежниками, то в случае неудачного покушения на главу Рима, Цезарь отрубил бы ему голову собственноручно.

И еще была одна причина, по которой Антоний не стал предупреждать своего патрона о комплоте сенаторов. Она была проста как яйцо: консул уже давно сам мечтал порулить государством и уложить в свое любовное ложе давнишнюю страсть — Клеопатру! И еще, что не удивительно, первую красавицу Рима — Домицию Долабеллу. А также еще много-много других красавиц республики. Антоний даже не отказался бы переспать с Сервилией Цепионой и Кальпурнией Пизонис. Он был наследником Цезаря во всем: не только в политике или в военном деле, но и искусстве овладевать женщинами.

Если бы Цезаря убили, то Антоний был на седьмом небе от счастья. Его мечта стать римским царем и властителем мира тогда бы осуществилась. Но пока она не сбылась и виной тому — славянский выкормыш Иван Сальватор. Есть еще, конечно, надежда на какого-нибудь ловкого и расторопного парфянского лучника. Его меткое попадание стрелой в жизненно важные органы диктатора отправит того в Тартар и кардинально исправить политическую ситуации в Риме. В пользу гениального и доблестного Марка Антония.

А вот диктатор все еще верил в Антония. Цезарь наивно полагал, что консул до сих пор всецело за него. И то, что обида старого боевого друга на императора уже благополучно рассосалась. Тем более Антоний бился с сенаторами за жизнь императора. А разве это не лучшее доказательство тому, что Марк как и прежде верен Цезарю. Поэтому диктатор на время парфянского похода снова решил оставить на Антония управление всей Италией и Римом. Диктатор должен был отдать своему приближенному все важные государственные бумаги, печать, власть, войска и казну.

Но Цезарь не знал, что отнюдь не любовь к императору заставила Антония сражаться против заговорщиков, а просто обыкновенный человеческий инстинкт самосохранения. Ведь когда на него замахнулся кинжалом Трибоний, консулу не было уже времени выбирать: защищаться ему или вступать с сенатором в переговоры на тему: «Не убивайте меня, я вам не буду препятствовать в покушении на Цезаря!» А тем более, когда толпа разъяренных и жаждущих крови сенаторов с кинжалами и мечами вылетела из курии Помпея навстречу Цезарю и Антонию, и последнему точно уже ничего оставалось, как отчаянно биться с мятежниками, но уже за свою жизнь.

…Антоний вышел из-за письменного стола. Мысли роились у него в голове как пчелы. Жужжали, жалили, тревожили.

На пути к верховной власти у консула все три преграды: Цезарь, Сальватор и Октавиан. Лепид и другие влиятельные проконсулы и военачальники императора — ни в счет! Они ему не соперники!

Первое препятствие — это Цезарь. Антонию кажется, что скоро диктатора не станет. Либо он погибнет в походе против парфян, либо от своей Геркулесовой болезни, она у него в последнее время резко обострилась и участилась. Но считать каждые дни и ждать последнего вздоха Цезаря — это посильнее мук Тантала. А что поделаешь, надо ждать.

Второе препятствие — Иван Сальватор. Его Антоний устранит физически с помощью наемников и свалит вину на какого-нибудь патриция. И это будет в скором времени. Задача не такая уж трудная.

А вот третье препятствие — Октавиан — проблема намного сложнее. Внучатый племянник Цезаря — вот кто его главный враг! Лепид всецело поддержит Октавиана, если конечно, начальник римской конницы вернется из похода. А также возможно внучатого племянника диктатора поддержит преданный Цезарю еще со времен Галльских войн проконсул Галлии — Луций Мунаций Планк. Против этого триумвирата Антонию и еще двух сторонников Цезаря — Пансы и Гирция — будет нелегко бороться, но он верит, что он победит в этой борьбе за титул царя всей римской державы.

А пока Антоний начнет с контуберналиса.

* * *

Начальник стражи у дома Сальватора Аппий Поллион прибыл к Антонию с докладом.

— Мой Антоний, выслушай интересную весть, она ходит среди римского народа, — начал Поллион.

— Говори, славный центурион, — разрешил Марк.

— Иван Сальватор и Квинт Фаррел боролись в бане на Марсовом поле за сердце Домиции, — сообщил центурион консулу.

Антоний слегка изумился.

— Вот так известие… Естественно, в этой интересной схватке победил доблестный трибун? Ведь ему нет равных среди римлян по борьбе панкратион.

— Ты будешь несказанно поражен, мой Антоний, но победу в этом непростом поединке одержал контуберналис божественного Цезаря — Иван Сальватор.

Теперь удивлению Марка Антония не было предела.

— Просто невероятно! Да он неуязвим этот Иван Сальватор. Не ожидал, что он переборет лучшего бойца панкратиона Фаррела. К тому же он обладает какой-то неизвестной борьбой, то ли славянской, то ли варварской. Я сам видел, когда мы с Цезарем бились против сенаторов, он так ловко орудовал ногами и попадал в жизненно важные точки заговорщиков. Может эта борьба и помогла сразить трибуна?

— Отчего бы нет, великодушный Антоний. Ведь именно этой борьбой, по словам очевидцев, варвар и одолел Квинта Фаррела. Необычный удар ногой с вращением вокруг своей оси и вывел из схватки трибуна. Говорят, Квинт потом долго приходил в себя после такого приема.

Консул на минуту задумался. Он пристально взглянул на Поллиона: центурион преданно смотрел на него во все глаза, готовый выполнить любое желание Антония.

— Послушай, я знаю тебя как верного мне человека, славный Поллион…

— Это точно, доблестный Антоний.

— Ты не раз спасал мне жизнь в бою. Поэтому на майские иды ты как самый преданный мне человек пойдешь и убьешь Ивана Сальватора.

— Как? Спасителя Цезаря?! — в страхе воскликнул центурион.

— К черту этого Спасителя! — в бешенстве закричал Антоний. — Если бы не я, убивший сразу Трибония и еще пару сенаторов и не защищавший яростно Цезаря, то нашего императора уже не было в живых. Этот чужеземец лишь предупредил Цезаря о заговоре, а предупреждали нашего царя все: и предсказатели, и осведомители, и его жена и даже кони! А спас нашего императора не он, а я, Марк Антоний, и верные царю войска. Так что, какой к Харону он спаситель этот неизвестно откуда взявшийся славянин. И боги тут не причем! Он околдовал Цезаря каким-то чарами. И он вовсе не полубог, он смертный человек, я видел кровь на его теле. К тому же он мой злейший враг и значит враг Рима. Цезарь потом поймет, что пригрел на груди змею, но, возможно, это будет поздно. Так что, доблестный Поллион, убей славянина и ничего не бойся, я второе лицо в государстве и вскоре стану первым. А ты станешь начальником конницы за преданность и молчаливость…

— О, благодарю за щедрость, мой славный Антоний!..

— …И получишь дом, угодья и много денег.

— О, благодарю, Антоний великодушный!..

— Когда убьешь врага Рима, кинжал подбрось в дом к трибуну Квинту Фаррелу. И затем арестуй трибуна, а я его до прибытия Цезаря из похода казню. Так я устраню двух соперников за сердце Домиции и одного соперника за власть. Иди, Поллион и жди моего приказа.

— Как скажите, доблестный Антоний, приду по первому зову, — центурион приложил кулак правой руки к левому плечу, слегка поклонился и вышел из кабинета патрона.

* * *

Корнелий Долабелла в роскошной латиклаве из тончайшей афинской шерсти шел по улице в сопровождении секретаря и двух германских воинов из отряда Балдегунде и вдруг остановился… Возле одной из торговых лавок он увидел роскошный паланкин своей дочери и восемь рабов-носильщиков, стоявших в ожидании хозяйки.

«Интересно, что там моя лапулечка покупает?» — подумал сенатор и зашел в лавку.

Там продавались женские вещи, обувь, украшения, гребни, безделушки.

А вот и его дочь Домиция. Она присматривалась к длинной палле ярко-красного цвета и тунику такого же цвета. Около госпожи крутилась ее доверенная рабыня Ида.

«Никак готовиться к будущей свадьбе, моя лапулечка», — внутренне улыбнулся Долабелла. — «Ох, как она обожает этого любимчика Лысой Тыквы! Просто до безумия! Она никого в своей жизни не любила так, как этого Сальватора. Но вынужден огорчить тебя, дочь моя. После того как Цезарь уйдет в поход на Парфию, твой обожаемый Иван Сальватор умрет от мечей наемных убийц или от кинжала твоего бывшего жениха Фаррела. Придется тебе, милая Домиция, вновь возвращаться к своему доблестному трибуну. А слезы о славянском выкормыше высохнут и боль утраты стихнет. Ты забудешь о нем со временем. Время — лучший лекарь».

— О, дочь моя! Домиция! — отвлек внимание дочери от паллы сенатор. — Роза моя цветущая, никак уже мечтаешь о свадьбе?

Домиция встрепенулась и, увидев отца, радостно улыбнулась.

— Да, мой отец, я выбираю красивую паллу и тунику на свадьбу с Иваном Сальватором. И еще мне нужны сандалии такого же цвета и золотые с гиацинтами застежки на паллу. А еще я присмотрела дорогие и изящные золотые серьги с рубинами в ювелирной лавке. Я не должна в такой светлый и волнующий момент выглядит плохо, а только красиво и роскошно. Весь цвет Рима будет взирать на меня в этот день. И сам великий Цезарь и все наши боги. И ты мой отец будешь гордиться мною.

— Я и так горжусь тобой, моя несравненная Домиция — Долабелла тепло прижал к себе дочь и поцеловал в висок. — Ты лучшая из лучших. Ты первая красавица Рима… А ты слышала свежую весть, дочь моя, о Квинте Фарреле и Иване Сальваторе?..

— Что с ним?! — воскликнула в испуге Домиция. — Его подло убил Фаррел?! Я же предупреждала его о трибуне!

Казалось, еще немного и девушка потеряет сознание: она не сможет вынести ужасной правды о гибели Ивана, но отец успел поддержать ее словами:

— Успокойся доченька. Все в порядке. Твой любимый Иван Сальватор жив…

Девушка облегченно выдохнула.

— Просто они сошлись в борцовской схватке в термах на Марсовом поле. Они бились за тебя.

Домиция снова напряглась и заволновалась.

— И кто стал победителем?..

— Ты не поверишь, дочь моя, но это оказался твой Сальватор!

Патрицианка снова облегчено выдохнула. Какое счастье, Иван побил Квинта Фаррела — непобедимого чемпиона по панкратиону. Он действительно герой и полубог, раз одержал верх в схватке с сильнейшим борцом Римской республики.

— Весь Рим сегодня обсуждает это событие. Во всех подробностях и красках. На Форуме, в храмах, харчевнях, на постоялых дворах, на рынках. Даже в сенате! Меня даже поздравляли в курии Помпея с победой моего будущего зятя. Я так горд, как будто это я, а не Иван Сальватор одержал победу над трибуном. Говорят, это было невероятная схватка. Словно бился Геракл с Антеем. Или словно сражались великие олимпийские чемпионы.

— Я же тебе говорила, отец! Иван Сальватор — моя партия! Он великий герой! И красивый и великодушный патриций! Он достоин меня, как и я — его! И я буду его женой! Клянусь Юноной, моей покровительницей!

— Будешь, будешь, — успокоил девушку отец. — Не переживай. Вот как только наш правитель, божественный Цезарь, вернется из победоносного похода в Рим, мы тотчас же и сыграем свадьбу.

— Надеюсь, война будет скоротечной и благополучной, и мы успеем подготовить торжества к двадцатому июню. Отец, я уже выбрала этот день для свадьбы.

— Двадцатое июня? Что же, хорошая дата. Двадцатого, так двадцатого. Буду готовить тебе приданное.

— Благодарю тебя, мой любимый и несравненный отец, о такой заботе.

— Ты у меня одна, драгоценность великая, вот я о тебе и забочусь. Да хранят тебя боги! Хорошо, Домиция, я последую далее по своим государственным делам, а ты оставайся.

— Хорошо. Вале, отец!

— Вале, дочь моя! Встретимся вечером!..

Долабелла ушел. Домиция, купив паллу и тунику, покинула лавку и вышла с рабыней на улицу. Хозяйка и служанка сели в паланкин, рабы дружно схватились за палки и подняли носилки.

Когда знатную патрицианку несли по улицам Рима, она то и дело слышала обрывки фраз, разговоры, полемики и диспуты о вчерашнем поединке Квинта Фаррела и Ивана Сальватора. Возле одних споривших, бывшего легионера и бывшего морского пехотинца, Домиция приказала остановить паланкин. Ветераны так увлеченно спорили, что даже не заметили, как возле них появились роскошные носилки.

— Послушай, Аквиний, его послал Юпитер на помощь Цезарю. Варвар полубог, посему он и уделал Квинта Фаррела, — говорил ветеран-моряк. — Простому смертному не одолеть в честном бою такого великого бойца и чемпиона как Квинт Фаррел. Я видел своим глазами, как в том году он в Цирке Тарквиния расправлялся со своими соперниками, словно те для него были беспомощные и слабосильные котята. Он швырял их, бросал, удушал, ломал им суставы, рвал сухожилия. Ему не было равных! А здесь какой-то юноша из славянского племени взял и расправился с лучшим борцом панкратиона. Так не бывает. Вот я и говорю, что он победил трибуна с божьей помощью. Его послал Юпитер.

— Что за бред нумидийской кобылы! — не соглашался со своим оппонентом ветеран-легионер. — Даже лягушки Ахерона будут квакать и смеяться, услышав твои безумные речи, Луций. Доблестный Иван Сальватор просто владеет каким-то славянским единоборством. И эта борьба посильнее панкратиона. Там в ход идут в основном ноги и невероятные прыжки и тоже с применением ног. Вот почему славный Сальватор и одержал победу над трибуном. Говорят, Фаррел не мог к нему долго подступиться, Сальватор сдерживал его атаки этими ножными ударами. После трибуну удалось повалить Сальватора, но Фаррел не смог добить своего противника. Тот изловчился и вывернулся из знаменитого «Железного объятья Фаррела» и снова бросился в атаку. Его невероятный по красоте удар ногой со стремительным вращением и вывел, как ты говоришь, непобедимого чемпиона по панкратиону Квинта Фаррела из строя. Говорят, трибун после этого приема лежал минут пять как мертвый. Все думали, что он погиб. Но боги пощадили его и он очнулся. Иван Сальватор просто искусный чемпион по своей борьбе, вот и побеждает противников.

— Никакой он не искусный чемпион! — продолжал упорствовать Луций. — Боги ему помогли в борьбе, а от Фаррела отвернулись. Иван Сальватор — любимчик Юпитера и Венеры, покровителей Цезаря. Вот почему они и прислали варвара на помощь императору. Ужели не вполне ясно, Аквиний?

— Тебя послушать, Луций, то все неудачи человека можно списать на немилость богов, а все удачи — на их хорошее расположение.

— А как же иначе!

— Так выходит тебя Бахус заставляет лакать амфорами велитернское вино и падать от бесчувствия в придорожную канаву и мочиться под себя?

— Он, точно он, кто же еще?!

Аквиний с усмешкой покачал головой.

— Да, да, так я тебе и поверил, Луций. Списывай свой порок на Бахуса, Юпитера, Нептуна или вообще на любого фата. А то, что Ивана Сальватора полюбила первая красавица Рима — Домиция Долабелла — это тоже прихоть богов?

— А как же! И я тебе приведу весьма убедительное доказательство!

— Какое такое доказательство?!

— А такое! Домиция была помолвлена с Фаррелом, и у них в этом году должна была состояться свадьба. И тут вдруг с небес появляется славянский варвар Иван Сальватор — и сразу покоряет сердце лучшей женщины Рима! Заметь, сразу! Да ты знаешь, Аквиний, что за ее сердце бились лучшие патриции республики и правители заморских стран — и тут на тебе! Контуберналис Цезаря с первой атаки захватывает в плен сердце и душу Домиции. Здесь без вмешательства Юпитера и других богов вряд ли обошлось.

— А если Иван Сальватор красив, знатен, богат, силен, великодушен, справедлив, знаменит, популярен у народа и бьет таких бойцов как Фаррел, то почему бы Домиции не полюбить такого героя? Ее привлекают его внешнее и душевные качества. Такая как Домиция, девушка с истинно римским характером, блистательным умом и обладающая несравненной красотой, вряд ли полюбит кого-то мужчину по прихоти богов. Она сама — богиня!

— Ты защищаешь варвара Сальватора потому, что он любимец Цезаря. А ты до безумства обожаешь императора, и все его фавориты — твои фавориты.

— А ты разве не обожаешь нашего божественного Цезаря, славного представителя рода Юлией, непобедимого императора и царя царей всего мира, а?!

— Не так как ты! Я лично бывший сторонник Помпея Великого. Вот это был герой. Притом, я — республиканец, а не монархист, как ты, Аквиний.

— Ах, ты республиканец, беспробудный пьяница Луций, — грозно надвинулся на ветерана-моряка Аквиний. — Тогда я задам тебе трепку, морская форель! Я повторю вчерашний подвиг славного Ивана Сальватора в бою против Квинта Фаррела. Я вырву тебе твой поганый язык и оторву твою глупую башку, чтобы ты не хулил моего Цезаря и его контуберналиса на каждом углу Эсквилина и Сабуры.

Луций испугано попятился.

— Что ты, Аквиний, остынь, я не то хотел сказать, клянусь Фидесом!

— А я сейчас скажу то, что я хотел. Причем кулаками, а где надо и ногами…

Луций поднял руки, чтобы защищаться от разгневанного товарища. Тут бы и стычке состояться, но в нее вмешалась слушавшая до этого спор ветеранов Домиция.

— Аквиний! — громко и властно позвала к себе легионера знатная патрицианка.

И тут только спорщики заметили роскошный паланкин Домиции.

— Какая-то знатная матрона зовет тебя, Аквиний, — насторожено сказал моряк.

Ветеран-легионер тоже насторожился:

«Кто это? И откуда матрона знает его имя? И главное, что ей от него нужно?»

Аквиний, заметно волнуясь, подошел к паланкину, отогнул одну из шторок… и остолбенел! Домиция Долабелла! О, Юпитер Статор! Не может быть!

Девушка по-доброму улыбнулась ошеломленному ветерану и протянула ему мешочек с динариями.

— Возьми эти монеты, доблестный Аквиний. Ты славно бился за Цезаря на войне. За него, за честное имя его, ты славно бьешься и в мирной жизни. Ты обожаешь нашего властителя и его друзей. Хвала и честь тебе, Аквиний. Выпей с твоим политическим и философским оппонентом Луцием за здоровье нашего божественного Цезаря и его верного друга — Ивана Сальватора! И будь здоров!.. Эй, носильщики, вперед! Несите меня к моему дому! Да живее! Ида!..

Молодая невольница закрыла шторку, рабы подняли носилки и тронулись в путь. А Аквиний долго находился в ступоре. Он мял мешочек с деньгами и все глядел недвижимым взглядом в конец улицы, в то место, где скрылся средь толпы паланкин прекрасной Домиции.

Не на шутку обеспокоенный и в тоже время удивленный Луций подошел к товарищу и стал его трясти.

— Очнись, Аквиний! Что с тобой? Кто дал тебе эти деньги?! Кто она?! Ну, говори, не молчи! Аквиний! Да порази тебя молнии Нептуна!

— Домиция Долабелла, — только и мог вымолвить бывший легионер.

— Кто? — поразился словам друга Луций.

— Домиция Долабелла… — повторил, словно в сомнамбуле, Аквиний. — Она вручила мне монеты и сказала, чтобы мы выпили за здоровье Цезаря и его друга Ивана Сальватора.

— Вот и славно, мой верный Аквиний! — обрадовался бесплатной выпивке моряк — Отчего бы не хлебнуть тускуланского за здоровье Цезаря и его спасителя! Давай, двигаем в харчевню «Триера», закажем зайчатину с овощами и вина, самого хорошего и вкусного! Да побольше! А, Домиция, какая она! Красивая, а?! Красивая? Я ее никогда не видел! А ты счастливчик, Аквиний! И на лучшую девушку Рима взглянул, да еще и деньги заполучил! Ну, пойдем, пойдем, мой славный Аквиний! Я теперь горой за Цезаря и его друзей. Я теперь монархист, а не республиканец!

Луций тараторил не преставая, засыпал Аквиния вопросами, и плавно, но верно направлял внезапно обогатившегося друга к харчевне «Триера».

А Домиция ехала в паланкине и ее одолевала гордость за своего суженого.

«Какой он все-таки герой, мой доблестный Иван Сальватор! Он — настоящий Геркулес! Он — славянский бог! Любимый не испугался биться за меня против Фаррела, прекрасно зная, что трибун непобедимый и многократный чемпион Рима по борьбе. Иван — мужественный воин! Он лучший из лучших. Он — первый среди мужчин, я — первая среди женщин! Значит, мы будем самой лучшей парой на свете! Аве, Иван Сальватор! Скоро мы встретимся!»

Какое-то невиданное и упоительное счастье царило в ее ликующей душе. Скоро она будет женой самого Ивана Сальватора!

* * *

И снова резиденция верховного понтифика на Форуме. И те же действующие лица: император Гай Юлий Цезарь и его любимчик Иван Сальватор, он же — Иван Родин.

Цезарь с укором посмотрел на фаворита.

— Иван Сальватор, мой верный и доблестный контуберналис, отчего ты не рассказал мне, своему отцу и покровителю, о договоре с Квинтом Фаррелом, о приготовлениях к схватке и о самой схватке? Отвечай немедленно.

Иван виновато опустил глаза.

— Я дал слово трибуну, что оставлю наш уговор в тайне как и сами приготовления к поединку. Я не мог иначе, меня могли обозвать болтуном и клятвопреступником. Надо мной смеялся бы весь Рим. Вон смотрите, любимчик Цезаря идет Иван Сальватор — человек, не держащий своего слова! Разве он после этого мужчина? А как бы ты поступил, Цезарь, на моем месте? Ужели ты стал бы нарушать свою клятву, данную тобою. И разве ты когда-нибудь нарушал свои обещания и обеты.

— Мальчик мой, весь Рим бы не смеялся над тобой, а плакал на Аппиевой дороге. А плакал бы в том случае, если бы попал в засаду к Фаррелу у терм на Марсовом поле и, он, просто пронзив тебя из-за угла, благополучно бы скрылся. И вместе с Римским народом рыдал бы и я мужественный Цезарь. Ты этого хотел, Иван Сальватор?

— Нет, ни в коем случае, мой Цезарь! Я очень хотел выжить в этой жестокой схватке. Чтобы не огорчить тебя и мою Домицию. Я очень хотел жить и очень хотел выиграть этот бой. Не осуждай меня, мой покровитель, но если бы я не принял условия Фаррела, весь Рим узнал бы об этом позорном отказе и меня прозвали бы трусом! Разве ты бы гордился мною после этого, мой божественный Цезарь? А Домиция? Она бы тоже отвернулась от Ивана Сальватора, прослышав, что я отказался биться за нее.

Строгий взгляд императора несколько оттаял, Цезарь улыбнулся.

— Ты точно мое отражение в воде, мой мальчик! Ты такой, как я в молодости! Боевой, принципиальный и решительный! На твоем месте я бы тоже сразился с Фаррелом. Тем более за красивую женщину! — Диктатор тепло обнял своего контуберналиса. — Я тебя не осуждаю, Иван Сальватор! Ты и вправду герой! Олимпийский герой! Хвала Юпитеру за такого сына!

Родин заулыбался: он прощен великим императором.

— Единственное, что прошу у тебя, мой славный Иван — это в следующий и во всякий другой раз предупреждать меня о своих замыслах, клятвах, обещаниях, договорах, уговорах. Я должен знать, что с тобой будет происходить и что мне предпринимать в этих случаях. У тебя еще мало опыта в политических интригах. Тебя съедят и не подавятся эти хищные акулы по имени наши враги. А я знаю, как с ними сражаться и подскажу в нужный момент что с ними делать.

— Хорошо, мой Цезарь. Обещаю, что буду докладывать тебя о моих действиях.

— Вот и славно, мой мальчик! И все же мне старику весьма интересно как ты одолел такого непобедимого борца как Фаррел?

— А вот как, мой Цезарь… — и Родин стал во всех мельчайших подробностях рассказывать о ходе поединка, а диктатор с великим интересом слушал контуберналиса.

Когда Иван закончил свое повествование, диктатор невольно воскликнул:

— Честь и хвала тебе, Иван Сальватор! Ты римский Ахиллес! Герой! Меня поразило твое мужество и несгибаемая воля к победе. Ты будешь достойным продолжателем дела Цезаря вместе с моим Октавианом!

Родин подумал:

«Интересно, почему говоря о наследниках его дела, Цезарь не упомянул имя Антоний? Не так доверяет ему как прежде?»

А вслух сказал:

— Спасибо за теплые слова, мой Цезарь! Я всегда беру пример с тебя, великий император.

— Все верно, римский герой Иван Сальватор, с меня брать пример не зазорно. Я велик во всем, и можно поучиться у меня многих вещам: политике, риторике, философии, полководческому искусству, писательскому мастерству, а также как управлять государством и толпой и всему, всему прочему. Моих талантов не сосчитать, на то я и царь царей Гай Юлий Цезарь. Находясь подле меня, ты, любимец всех богов, приобретешь много полезного и ценного. А эти все знания тебе, несомненно, пригодиться в жизни. Ты и Октавиан будете во главе Рима, вам править республикой.

— Я буду учиться у тебя Цезарь всему, обещаю.

— Вот и славно, мой римский Ахиллес! А сейчас продемонстрируй своему отцу тот удар, которым ты победил Фаррела. Мне весьма любопытно взглянуть на него. Весь Рим, от плебеев и патрициев, от нищих и богатых, обсуждает этот прием. И помилуй Юпитер, только не на мене показывай этот великолепный удар, — засмеялся диктатор. — А то некому будет покорять Парфию! Аве, Сальватор!

Довольная улыбка скользнула по губам Родина. Он снял меч с перевязью, доспехи, сандалии, вышел на центр кабинета и принялся демонстрировать Цезарю уширо-маваши-гери, а также и другие удары, с помощью которых он держал оборону против Квинта Фаррела…

* * *

Сегодня Иван сопровождал Цезаря на кладбище Марсового поля. Десять лет назад здесь была похоронена его любимая дочь Юлия Цезарис.

Студент-историк Иван Родин хорошо знал биографию Юлии и то, как Цезарь горячо любил свою дочку и как потом после ее трагической кончины скорбел и убивался по ней. В сорок шестом году до нашей эры, в августе, он даже провёл грандиозные гладиаторские игры в её честь. Также в честь Юлии были названы и несколько городов Римской республики.

Юлия Цезарис родилась в семье Гая Юлия Цезаря и его первой жены, Корнелии Цинны — дочери консула Луция Корнелия Цинны. Когда ее мать умерла при родах, Юлии было восемь лет. Ее воспитанием занималась её бабка — Аврелия Котта.

Цезарь всегда использовал доверие и любовь дочки в угоду своим политическим амбициям. Юлия была неплохим средством для достижения карьерных целей.

Первоначально Юлий Цезарь намеревался выдать дочь замуж за сына римского диктатора и бывшего врага Суллы Счастливого — Фавста Корнелия, но потом Марк Брут предложил Цезарю заключить помолвку между ним и Юлией. Вначале Цезарь согласился на это. Но тут в дело вмешалась снова политика. Цезарь неожиданно разрывает помолвку, платит настоявшему зятю обещанное приданое — сто талантов золотом, и выдает Юлию за своего политического соратника Гнея Помпея Великого.

Свадьба Юлии и Помпея проходила по обряду, называемому confarreatio — самому торжественному и сложному виду бракосочетания, к которому допускались лишь знатные патриции. Расторжение такого брака было практически невозможно. По этому обряду невеста передавалась из рук отца в руки жениха, тем самым намекая на то, что теперь невеста будет в полной зависимости от мужа. Торжественная церемония проводилась в присутствии великого понтифика и фламина Юпитера.

Хотя возрастная разница между молодоженами составляла около двадцати трех лет, Помпей и Юлия беззаветно любили друг друга. Юлия была красива, умна, рассудительна и добродетельна до такой степени, что Помпей, даже утратил на какое-то время интерес к политике в пользу дома и молодой жены.

Конечно, счастливым супругам хотелось как можно больше нарожать детей, но здесь Юлию и Помпея постигла неудача. Первые роды Юлии закончились выкидышем. Тогда дочке Цезаря было двадцать один год. Произошло это из-за того, что на выборах эдилов на главной площади Рима — Форуме — произошли массовые беспорядки и белоснежную тогу Помпея Великого нечаянно забрызгали кровью. Когда раб принёс её в дом, чтобы отмыть, Юлия упала в обморок. Она была твердо уверена, что муж убит, и это привело к преждевременным родам.

В августе следующего Юлия Цезарис умирает при родах. Её появившийся на свет ребёнок, девочка, не выживает и умирает через несколько дней после матери. На тот момент Юлии было всего двадцать два года. Горе Помпея было безутешным, впрочем, как и Юлия цезаря. Помпей хотел похоронить жену на своей вилле Албанских холмах, однако римляне, очень хорошо относившиеся к Юлии, потребовали захоронить её прах на Марсовом поле. Но для этого Помпею необходимо было получить на это разрешение сената. Все римские законодатели единодушно высказался за это.

Вскоре после смерти Юлии Помпей и Цезарь становятся злейшими врагами. А до этого только Юлия была тем промежуточным и единственным звеном, которое связывала этих двоих великих римлян и примиряла. Юлия всегда оказывала большое влияние на Помпея, но этим влиянием она никогда не злоупотребляла. Юлия старалась сочетать интересы, как отца, так и мужа. Никто не знает, как бы развивалась история, если бы дочь Цезаря скоропостижно не скончалась. Но с большой долей уверенности можно предположить, что Гражданской войны между Цезарем и Помпеем не было бы при жизни Юлии: эту междоусобицу между двумя ее любимыми мужчинами она попросту бы не допустила.

…И вот диктатор и его контуберналис у гробницы с прахом Юлии. Цезарь часто приходил к сюда на Марсовое поле, ближе к восточной части Форума, в то место, где в основном хоронили великих полководцев.

Родин отошел чуть в сторону, чтобы не мешать императору скорбеть о дочери. Цезарь опустился на колени и положил руки на крышку склепа. Взгляд его затуманился ужасной печалью и болью.

Иван со стороны взглянул на диктатора. Цезарь снова превратился в старика. Скупые слезы покатились из его глаз. Иван впервые видел плачущего диктатора. Кому рассказать — не поверят! Затем император уткнулся головой в свои руки.

— Привет вам, добрые духи — маны. Благодарю вас за то, что вы заботитесь о сохранности гробницы и праха моей дочери. Я буду и впредь почитать вас и молиться. Берегите это место и далее…

Наступила тяжелая пауза, после которой Цезарь продолжил говорить сам с собой:

— О, девочка моя, Юлия, почему я тебя не сберег? Отчего ты ушла в царство мертвых так рано. Я так тебя любил, как никто на этом свете. Клянусь Венерой, нашей покровительницей. Мне так нелегко без тебя… Дочь моя, в моей жизни произошло череда событий. На мартовские иды меня пытались убить заговорщики-сенаторы. Но славянский полубог Иван Сальватор посланный мне Юпитером Венерой и Меркурием спас меня от смерти, за что я ему благодарен. Отныне Сальватор мне как сын. Он мужественен, красив, умен, благороден и предан мне. Если бы ты была жива, Юлия, то бы убедилась в том, что я говорю… Затем я устроил многодневные гладиаторские игры и конные состязания в честь своего спасения. А сейчас я задумал поход против непокорных парфян. Я отомщу им за смерть полководца Красса и римских солдат… Мне бы только добиться от римского народа одобрения на войну и собрать легионы.

А припоминаешь ли ты, Юлия, Марка Брута, сына матроны Сервилии Цепионы? Того самого патриция, который хотел жениться на тебе. Так вот он оказался твоим сродным братом, мне об этом поведала Сервилия. Так что Фортуна не зря вас развела в разные стороны. Кровосмесительство — тяжело преступление по римским законам, и за него вам полагалось единодушно одобренная смерть. Но и самого Брута нет в живых. Он принадлежал к мятежникам, но не я его казнил, он сам предпочел добровольную смерть, ибо слишком велики были наши разногласия. Наверное, ты встретила его в царстве мертвых, и он тебе много поведал о событиях мартовских ид и нашем разговоре в Мамертинской темнице.

Событий действительно много, про все не упомнишь. Когда-нибудь и я уйду в вечное царство Плутона — Тартар. Громадный Танатос в черном плаще с огромными черными крыльями и с мечом в руках прилетит к моему ложу и срежет прядь волос с моей старческой головы и исторгнет мою душу, принося мне жестокий и вечный сон, а сын Вулкана — Цекул закроет мои глаза. И тогда мы встретимся с тобой, мой цветок незабвенный Юлия и от души наговоримся…

Цезарь долго разговаривал с душой дочери, потом встал и подошел к Ивану. Император пришел в нормальное состояние и стал себя утешать.

— Да я потерял Юлию и Марка, но у меня есть и другие дети: Птолемей Цезарион, Юния Терция, Октавий и ты, Иван Сальватор. Я счастливый человек. И тебе пусть покровительствует Венера, которая воздаст вам с Домицией много детей, и в том числе и девочек. Береги их. Девочки очень привязаны к отцам. Меня Юлия очень обожала. Она была истинной дочерью Цезаря и потрясающей девушкой. Ее любили все граждане Рима за ее чудесный характер.

— Я буду очень счастлив, если у нас с Домицией будут дети. Мальчики, девочки — все равно! Лишь бы были.

— И это правильно!.. — воскликнул император. — А сейчас Иван Сальватор, возвращайся домой. Ты мне сегодня не понадобишься. Я отправлюсь к Клеопатре и буду готовить речь для сенаторов и другой римской знати дабы убедить их в необходимости объявить войну Парфию и собрать римские легионы. Поход намечается на календы мая. Итак, прощай, Иван, до следующего утра! Жду тебя у себя!

— Вале, мой Цезарь! — отсалютовал выпрямленной рукой Родин.

Император сел в паланкин и в сопровождении отборного отряда из пяти галлов-телохранителей и десяти римских солдат отправился на виллу на Тибре. А контуберналис, вскочив на своего Ганнибала, поскакал домой. Его в свою очередь прикрывал пятеро всадников-телохранителей из отряда Мамерка.

ГЛАВА 9 В ПОХОД НА ПАРФИЮ!

В храме Конкордии, где недавно побывали Домиция и Иван, император Цезарь собрал весь цвет Рима, чтобы произнести важную речь. Он хотел, чтобы сенат и другой влиятельный римский народ дали добро на проведение войны против Парфии.

— Великие мужи Рима, граждане! — пафосно начал император. — Вы прекрасно знаете, что я, ваш император, много воевал и побеждал, и я во много раз расширил границы римской Империи. Я обогатил Рим огромною по количеству добычей и овеял его великой славой. Рим могуч и силен, как никогда, он внушает страх всем народам. Для вящей славы Рима осталось только покорить парфян и отомстить им за подлую победу над Крассом. Поражение в битве с парфянами легло позорным пятном на Рим, но я ваш верховный полководец и правитель Гай Юлий Цезарь готов либо пасть на поле брани, либо доставить в Рим пленного парфянского царя Орода. Я недаром собрал весь цвет Рима в этом храме. Я жду от вас самых влиятельных римлян согласия на готовность Рима выступить в поход против парфян. Что скажите, великие граждане Римской республики?..

Кто-то из сенаторов возражает:

— Сейчас нам явно не до парфян, божественный Цезарь! Проскрипционная резня до сих пор не утихает! Римская республика залита кровью заговорщиков и их последователей. Сначала нужно дома порядок навести, а потом мстить за Рим. Не раньше, чем он прежним Римом станет! Или я неправ, римлянине!..

Но реплика смелого сенатора тонет в море тишины. Оппонент Цезаря смущенно замолкает.

Диктатор негромко спрашивает у Марка Антония.

— Кто этот дерзкий выскочка?

— Луций Барк, сын казненного Публия Луция Барка — друга Кассия.

— А отчего сын моего врага до сих пор жив?

— Это упущение можно наверстать, мой царь.

— Включи его в проскрипционные списки, славный Антоний, пусть этот оратор, попав в Тибр в зашитом мешке, с петухом или обезьяной подискутирует, но только не со мной.

— Хорошо, мой Цезарь, — соглашается консул и тут же обращается к собравшимся:

— Граждане Рима, сенаторы. Не бывало в истории нашего государства случая, чтобы мы, римляне, не отомстили за гибель нашего полководца. Если не отомстить парфянам, то многие покоренные народы решат, что Рим дрогнул, и не захотят терпеть его господство. Поход на парфян необходим, остается только решить, кто поведет войска, но кто при Цезаре посмеет назвать себя вождем?

Раздаются единодушные возгласы:

— Пусть Цезарь ведет легионы!

— Цезарь!

— Быть войне!

— Война до полной победы!

— Смерть парфянам!

— Только война!

— Цезарь, отомсти за Красса и весь Рим!

— Аве, Цезарь!..

Диктатор, обводя глазами орущую толпу, довольно улыбался. Он быстро добился своего. Сенат и римский народ дал добро на войну против Парфии. А как иначе, теперь все высокие должности в Римской республике занимают в основном друзья и сторонники великого Цезаря.

Итак, легионы Цезаря должны соединиться в Эпире, в городе Аполлония с легионами Октавиана и Агриппы. И там уже войско пойдет на Парфию. Восемьдесят тысяч пехоты и двадцать тысяч конницы — внушительное войско! И в два раза больше чем было у Марка Красса.

Даже противники Цезаря не верили провал будущей парфянской компании. Легионы как никогда сильны и боеспособны, Цезарь — непобедимый и опытный полководец. Поход Красса изобиловал огромным количеством ошибок, а Цезарь — талантливый полководец — учтет это. Тем более у императора будут его проверенные и закаленные в боях легионы качеством и количеством намного превосходящие войска Красса. И классные офицеры. И не будет хитрого лиса — вражеского полководца Сурены Михрана. Парфяне будут разбиты. Это однозначно.

После победы над парфянами Цезарь планировал второй поход через Кавказ на территорию германцев и галлов и выход в Рим. Но для начала надо было разгромить полностью многолетнего и заклятого врага римского народа — Парфянское царство.

Клеопатру вместе со своим сыном Цезарионом диктатор отправил в Александрию. От греха подальше. А Кальпурния и Сервилия вздохнули с облегчением: в последние дни перед походом Цезарь будет уделять им больше внимания, чем раньше, ведь их соперницы уже нет в Риме и вряд ли она скоро вернется.

Но вернемся к нашему бедному Крассу.

Почему он с такой радостью и охотой отправился в поход на Парфию? Дело в том, что в то время Юлий Цезарь и Гней Помпей были чрезвычайно популярны среди народа и имели славу успешных полководцев и влиятельных политиков. Красс в свои шестьдесят лет отметился лишь в подавлении восстания Спартака. Но это не была престижная победа. Походом на Восток он хотел поднять свой политический вес. К тому же Марк Красс был знаменит своей алчностью и ненасытностью. Несмотря на то, что он был богатейшим человеком римского государства, Красс хотел стать ещё богаче, но правда, жестоко поплатился за это.

Цезарь сказал Родину, что Красс допустил крупную ошибку, не заняв Вавилон и Селевкию — города, неизменно враждебные парфянам, в результате чего враг получил достаточно времени на подготовку к войне с римлянами. В Сирии Марк Красс увлекся умножением своих богатств и престал уделять должного внимания боеспособности своих легионов. Это была вторая ошибка Красса, являвшаяся следствием недооценки противника.

Третий промах — отказ Красса от союза с Арменией, которая могла дать легковооруженных воинов. Четвертая — консул завел свою армию в пустыню. Пятая — он доверился арабским проводникам, которые привели под удар парфян. Шестая — слишком тесно построил войско. А седьмая — слепая самоуверенность Красса.

Вот что еще Цезарь рассказывал Родину о войне с Парфией.

…Когда парфяне взяли в кольцо войско Красса, римляне увидели перед собой большое количество всадников в шлемах и латах. Это были тяжеловооруженна конница — катафрактарии. У них даже жеребцы были покрыты кольчугой и защитными латами. Эти всадники более походили на рыцарей средневековья, чем на античную конницу. Катафрактарии сделали попытку прорвать оборону римлян, но получили достойный отпор и отступили. Но тут на горе легионеров в дело вступила легкая конница парфян. Она, перемещаясь вокруг кольца в рассыпном строю и своими тугими и большими луками поражала римских солдат, почти не целясь, так как неподвижное вражеское каре представляло собой огромную мишень.

Тогда уже Красс приказал своим легковооруженным велитам разорвать кольцо окружения. Однако их атака быстро захлебнулась: многие из них были поражены парфянскими лучниками и катафрактариями. Увидев провал своей задумки, римский полководец приказал легионам перейти в наступление. Но парфяне не вступали в бой, а пятились. Но не разрывали кольца окружения, и беспрерывно обстреливали римлян тучею стрел, из-за которых практически не видно было солнца. Таким способом несколько веков назад персы уничтожили триста спартанцев во главе с их царем Леонидом.

Красс втайне надеялся, что парфяне израсходуют свои смертоносные стрелы, но вскоре увидел, что парфянские лучники с пустыми колчанами, раз за разом, подъезжают к верблюжьему обозу, туго наполняют там свои колчаны новыми стрелами и снова мчаться в бой. Полководец понял, что если ничего не предпринят, то его войско скоро будет уничтожено как и он сам.

И тогда по приказу Красса его сын — Публий — взял тысячу триста всадников, пятьсот лучников и восемь когорт пехоты и стал заходить врагам в тыл. Парфяне начали ложно отступать, заманивая молодого Красса в ловушку. Тот, почуяв парфянскую кровь, бросился их преследовать. Казалось, что победа римлян не за горами, но Публий жестоко просчитался.

Как только отряд Публия удалился от своих главных сил, «преследуемые» резко развернулись и уже крупными силами атаковали «преследующих». И сразу роли враждующих сил кардинально поменялись: теперь уже парфяне стали преследовать римлян. Парфянские воины сумели окружить римлян. На авансцену сражения вышли катафрактарии с тяжелыми копьями и конные лучники. Лучники стали поражать римских воинов стрелами. Отряд римской конницы попытался разорвать кольцо окружения, но его атака была успешно отражена катафрактариями.

После этого римляне отступил к песчаному холму и заняли круговую оборону, поместив лошадей в середине круга и сомкнув щиты. Но римляне, расположившиеся на склонах холма, оказались еще лучшей мишенью для вражеских лучников, которые стали их безжалостно истреблять. Атакой катафрактариев было довершено уничтожение отряда Публия. Пятьсот легионеров парфяне захватили в плен. А сын Красса приказал рабу заколоть себя. Другие римские командиры во избежание страшного и позорного плена, тоже покончили жизнь самоубийством.

А потом парфяне разгромили войска и самого Марка Красса. Смерть неудачливого полководца была ужасна. Ему в глотку залили расплавленное золото. Так жадный и алчный Красс получил свою последнюю и посмертную добычу.

* * *

И вот кабинет диктатора в курии Юлия, заваленный свитками, папирусами и табулами. Они в кабинете повсюду на столе, полу, на креслах, стульях. На стене большая карта Парфии. Цезарь внимательно ее разглядывает. С ним ее разглядывают консул Марк Антоний, начальник римской конницы Эмилий Лепид и другие известные и преданные Цезарю военачальники — Гай Вибий Панса Цетронион и Авл Гирций. Император чертит рукой воображаемые направления ударов римской армии против парфян, место ее дислокации и передвижение.

— Одна из серьезных опасностей — это тяжеловооруженная парфянская конница — катафрактарии и конные лучники, — начал полководец. — Именно эта сила и уничтожила нашего доблестного Марка Красса и его сына Публия и еще тысячи наших воинов. Римские командиры и солдаты ничего не могли сделать против как катафрактариев, так и лучников. Тяжелая конница, сплошь укрытая сталью, не дала прорваться нашим солдатом из окружения, а легкая конница просто расстреляла великим множеством стрел. Я долго размышлял, как против этой силы бороться. И вот что придумал…

Цезарь решительно скинул на пол кучу свитков и положил на стол рулончик, сделанный из многочисленных склеенных листов папируса. Полководец развернул его: на бумаге был изображен черными и красными чернилами план будущего сражения.

— Антоний, прижми здесь… — указал Цезарь на противоположный край плана, а сам придержал свой: для того, чтобы рулончик не свернулся.

Консул прижал своими сильными ладонями края схемы и взглянул на нее. Остальные военные советники обступили императора и принялись внимательно и с неподдельным интересом разглядывать кружочки, квадратики, прямоугольнички, цифры и стрелочки, начертанные рукой гениального стратега. Иван Родин тоже подошел поближе к столу, чтобы взглянуть на карту. Приближенные Цезаря обратили все свое внимание во слух.

Император показал на три холма, изображенных в виде полукругов.

— Необходимо найти хорошее господствующее и слегка лесистое место, поставить и пристрелять баллисты, катапульты, онагры, скорпионы, полиболы. Зарядить их камнями, зажигательными снарядами и стрелами. Замаскировать это место… Там будет три-четыре легиона. Это где-то пятнадцать тысяч… — указательный палец императора, с фамильным золотым перстнем-печатью, уткнулся в четыре, расположенные в ряд, квадратика под цифрами: «один», «два», «три», «четыре». — Лагерь надо поставить так, чтобы не перекрывать дорогу к этой замаскированной засаде. Пять-шесть легионов останутся в лагере для усиления засады. Это резерв в двадцать пять тысяч человек. Остальные наши силы и в том числе и наша нумидийская конница ввяжутся в ложный якобы генеральный бой. Как только битва завяжется, мы сделаем вид, что наш правый фланг не выдержал стремительного вражеского натиска и в панике отступает. Но основные фланга отойдут организовано к лагерю, к укреплениям, а нумидийская конница, как и несколько тысяч велитов и легионеров в качестве приманки помчатся дальше лагеря по этой дороге прямо к засаде…

Указательный палец императора «побежал» по нарисованной извилистой дороге и остановился у четырех квадратиков засады.

— Парфянская конница, естественно, будет преследовать в панике отступающие части и выйдет на наши метательные машины. Основные наши силы пропускают вражескую конницу нам в тыл и сразу начинают по-новому развертываться против атакующих основных частей противника. Те шесть легионов, что ждали в лагере до этого (мы придадим им еще пятисот галльских и иберийских всадников), выходят из него, отрезают основные части парфян от конницы. Два легиона будут удерживать правый фланг от прорыва, а четыре оставшихся вместе с галлами и иберами со свежими силами будет атаковать неприятельскую конницу с тыла. А четыре засадных легиона и нумидийская конница будут сражаться со стороны орудий. Но только после того как мы закидаем камнями и огнем тяжелую конницу парфян. Капкан захлопнется. Мы перебьем их основную силу — конницу… — указательный палец императора решительно перечеркнул крест-накрест воображаемую парфянскую кавалерию. — Наш резерв присоединиться к основным частям, численный перевес уже будет на нашей стороне, и победа над Парфией будет в наших руках… Ну, как мой план? Разве он не заслуживает восхищения? Мы отомстим Ороду за Карры!

Как только Цезарь закончил излагать план битвы, лица его приближенных просветлели от восторга.

— Превосходно придумано! — воскликнул Антоний.

— Отличная идея! — подержал консула Лепид.

— Цезарь, ты великий! — не сдержал эмоций Панса.

— Даже боги не додумались до этого! — поддержал своих друзей Гирций.

А Иван от восхищения открыл рот. Да, Цезарь действительно великий полководец. Как великолепно он разработал план масштабного сражения.

— А теперь обсудим детали сражении — предложил Цезарь своим полководцам и военный совет стал дискутировать.

Родина позвал начальник стражи:

— Иван Сальватор, там пришла знатная матрона, она желает видеть Цезаря.

Контуберналис узнал матрону: то была верная любовница диктатора Сервилия Цепиона. Она была в траурных черных одеждах и без украшений.

Иван вернулся в кабинет и, прервав военный совет, доложил императору:

— Пришла Сервилия Цепиона. Хочет тебя видеть, божественный Цезарь.

Диктатор встрепенулся.

— Мои верные друзья, сделаем небольшой перерыв и обсудим нашу операцию после.

Консул, начальник римской конницы и военачальники с контуберналисом ушли в судейский зал курии. Там они продолжили разговор о предстоящей битве.

А Цезарь принял матрону. Он обнял ее и поцеловал.

— О, несравненная и преданная мне Сервилия, мне сказали, что ты хочешь видеть меня?

— О, да, мой Цезарь.

— Прости, но все мои мысли сейчас заняты предстоящим походом.

— Знаю.

— Ты еще носишь траур по Марку?

— Да.

— Я тебе рассказывал, моя Сервилия, что Марк не захотел встать на мою сторону и сам выбрал себе смерть.

— Да, я помню. Я не виню тебя в его смерти, больше — себя. Если бы я раньше рассказала бы тебе о сыне, то многое изменилось бы в его судьбе.

— Фатум не согласен с нами. Я думаю, ничего бы не изменилось, даже если бы я знал ранее о нашем близком родстве. Я был для него всегда врагом, тираном, душителем Республики. Он видел во мне все плохое, а все хорошее в моих недругах. Мое прощение к нему он расценил бы как слабость и обернул его в пользу заговора и на радость врагов. Мы с ним разные люди были. И одна из причин такого несогласия то, что я с детства не воспитывал его. А родная кровь еще ничего не значит.

— Это верно.

Цезарь ласково заглянул в глаза женщины.

— Так зачем тебе я нужен, Сервилия?

— Я соскучилась по твоим ласкам и телу.

— Вот что. Но у меня столько дел, я не знаю как быть.

— Я не требую много времени, всего лишь час.

— Приходи ко мне позже, Сервилия, мне необходимо завершить военный совет.

— Когда прийти мне, мой божественный Цезарь?

— Часа через два.

— Хорошо, я обязательно приду, мой Цезарь.

— И я буду тебя ожидать, о, несравненная Сервилия!

— Тогда, вале, мой Цезарь!

— Вале, Сервилия! И до встречи!..

Матрона ушла, а император направился в судейский зал к своим приближенным…

* * *

Синий павлин важно шел по дорожке из камня, распустив красивый хвост с сине-оранжевыми кружочками. За ним дефилировал еще один сноб-павлин, но только белый. С белоснежным хвостом без всяких узоров и белой грудью. Синий павлин вдруг развернулся и птицы встретились. Синий победоносно взглянул на белого и не уступил ему дорожку. Белый от неожиданного фортеля птичьего собрата задергался и заволновался. А со стороны был на лицо яркий контраст синего и белого. На фоне темно-зеленой растительности и красных роз. Наконец белый денди позорно отступил, а нахальный синий встал в позу победителя и еще сильней распушил хвост.

В саду на вилле диктатора на берегу Тибра беседовали Цезарь и Иван.

Завтра диктатор отправляется в поход, а сегодня он дает последнее наставления контуберналису. Атмосфера в саду расслабленная, мирная, тихая, слышно даже как журчат фонтанчики. Все располагает к доверительной и задушевной беседе.

Теперь диктатор снова превратился в того старика Цезаря, которого Иван увидел сразу при попадании в Древний Рим. Те же седые короткие волосы, лысина, морщины на лице, впалые щеки, грустный и усталый взгляд. Здесь вдали от назойливых людских глаз Гай Юлий расслаблялся и давал волю чувствам. А Иван под воздействием такой сердечной обстановки воспринимал Цезаря не как императора или диктатора, а как приемного отца. Их души были готовы к конфиденциальному диалогу.

И вот, наконец, император тяжело вздохнул и сказал:

— То, что я тебе поведаю, Иван Сальватор, никто и никогда не узнает. Даже в вашем предалеком будущем. Я верю тебе, мой мальчик, как своей душе, и люблю тебя всем своим сердцем. Ты послан мне Юпитером и Венерой, оттого я и расскажу о своей тайне. Я знаю, ты предан мне всецело. Так вот слушай… Я догадывался о том, что вокруг меня зреет заговор и что меня могут убить, но по своей воле не внял многим предостережениям. Был непростой момент для меня. Но ты не поверишь мне, мой Иван, направляясь в сенат, я хотел умереть…

— Умереть?.. — глаза Родина от удивления округлились.

— Да, мой славный Иван Сальватор, ты не ослышался, в последнее время я этого желал.

— Зачем, мой Цезарь! — поразился Родин.

Диктатор пояснил:

— Волею богов я достиг всего того, чего я желал в этом мире для себя: земной славы, богатства, успеха, многочисленных побед в сражениях. Меня любят самые величайшие и лучшие женщины мира. Чего еще желать? Я вошел в историю. И мое имя, как ты говоришь Иван, восхваляют и помнят даже через две тысячи лет и говорят что я великий человек. Уйти успешным и всегда побеждающим — разве это не прекрасно. И этот поход я затеял недаром. Я желал, чтобы весь мир видел, что я еще тот самый Гай Юлий Цезарь. Цезарь — победитель, Цезарь — завоеватель, Цезарь — защитник Рима и отец народов! Мне не хотелось погибнуть от божественной болезни. Или слабым, беспомощным стариком. Это была бы смерть негероическая. Пасть на поле боя в великом сражении — вот прекрасная кончина! Или умереть от мечей и кинжалов сенаторов. Это тоже достойная смерть. Люди бы тогда жалели меня и плакали. Земной путь человека, обрастающий уже при жизни легендами о его доблести и величественности, должен завершиться красиво и героически. Тогда о нем будут помнить и через века.

— Тогда отчего мой Цезарь ты передумал умирать в тот момент, когда я к тебе подбежал и схватил за плащ и сообщил о заговорщиках?

— Только боги об этом ведает. Не знаю, почему я передумал погибать. Но… вероятнее всего причина тому — моя с годами выработанная привычка драться с любым врагом до победного конца. Я прирожденный воин. Хотят убить — значит надо отразить удар и перейти в наступление. Я люблю побеждать, поэтому я всегда — победитель. Я им был, буду, им останусь. Хвала за это Юпитеру. А еще… может быть меня разъярило то, что ты назвал имена моих, как мне казалось до того мига, преданных и любимых людей — Марка и Децима Брутов.

— Да, тяжело когда тебя предают лучшие друзья. Знаешь, Цезарь, после тебя Римом будут править много других императоров, но появиться новая вера — христианство, которая станет неугодной римским правителям. Этих людей будут убивать толпами. Умерщвлять на месте, прямо в домах, выгонять на арену цирка на растерзания диким зверям, подвергать распятию, морить голодом, бросать в тюрьмы. Да их будут массово уничтожать, но они не сломаются и не отступятся от своей веры. Она обойдет весь мир и станет ведущей. Даже через двадцать веков. Миллионы людей поверят в нее, потому что она истинная вера. Они будут верить в Иисуса Христа — сына божьего…

— Иисус Христос, занимательно.

— … Так вот, его отец — Бог, типа Юпитера, послал Христа на землю к простым людям чтобы, тот открывал им божественные истины. И у него были ученики. Но один из них по имени Иуда предал учителя и сдал его прокуратору Пилату за тридцать серебряников. Это я о том, что Иисус слепо доверял этому Иуде, а он его предал. Как и в твоем случае с Брутами.

— А что произошло потом с этим сыном божьим, как там, Хри-сто-сом?

— Христа распяли, он умер в страшных мучениях, а потом воскрес, ожил. Мы, славяне, высоко чтим нашего сына божьего. И дату его воскрешения празднуем уже две тысячи лет. Этот праздник у нас называется Пасха.

— Пасха?

— Да, Пасха.

Цезарь еще больше помрачнел.

— Если я был бы богом, я бы оживил сей час одного славного патриция.

— Кого? — полюбопытствовал Иван.

— Марка Брута… — поник головой диктатор.

— Брута?! Цезарь, я тебя не понимаю! — снова изумился Иван.

— Открою тебе еще одну тайну, мой славный Сальватор. Марк Брут — мой сын…

— Сын?!

— …Я узнал об этом поздно после заговора. От Сервилии.

Иван не переставал удивляться.

— А зачем ты тогда его приказал казнить? Где тут логика, мой божественный Цезарь? Ведь это был твой родной сын! Кровь от крови, плоть от плоти твоей!

— Пойми, мой славный мальчик, Марк никогда не стал бы мне искренним и верным другом, сподвижником, сыном — слишком велики стали разногласия между нами. Но я оказал ему милость, дал меч, чтобы он мог достойно умереть. Он этого сам хотел.

— Выходит, он покончил жизнь самоубийством?

— Да, именно так.

— А тебе его не жалко, Цезарь?

— Конечно, я оплакиваю как истинный отец его кончину. Но наша жизнь — жестокая вещь. Марк так и не перешел на мою сторону. А оставлять врага за спиной — неразумно. Вот как ты рассказывал, что в мире до сих пор идут войны, государства нападают на государства и гибнут в миллионы раз больше людей, чем раньше. Жизнь не изменилась и стала еще жестче. Сущность человека не изменилась за столько лет.

— Да ты прав, Цезарь, стало еще хуже. Люди забыли, что такое любить друг друга по-настоящему, а научились ненавидеть и презирать ближнего своего. Ради денег готовы на все. Убивать, топтать, унижать, клеветать, предавать.

— Богатство — это конечно хорошая вещь. Богатство — это власть, сила. Но ты же знаешь, Иван, если ты не будешь делиться им, то не заслужишь не любовь, не популярность и уважение народа. Если я что делаю для себя, то я делаю это и для всего Рима.

— У нас все по-другому. Очень богатые люди не хотят строить приюты, больницы, школы для простых людей. Они вообще не желают заниматься любым меценатством. Все набивают себе карманы деньгами от жадности. И на Отчизну им наплевать. Живя в самой богатейшей стране на планете, наш славянский народ прозябает в нищете.

— У вас слабые правители, Сальватор. Вам нужен, такой как я, Гай Юлий Цезарь и все встанет на места. А вашему самому агрессивному и заклятому врагу как это…

— Соединенные Штаты? — подсказал Иван.

— Вот, вот, соединенные штаны. Я бы дал этим варварским штанам достойный отпор. Разгромил бы их легионы, захватил их всех в плен, а их главного вождя, как ты говоришь, «президента», приковал бы к колеснице и доставил в вашу славянскую столицу — Москва. Может у тебя, славный Сальватор получиться перенести меня к вам туда на две тысячи лет вперед.

— Если бы я мог, я бы обязательно тебя отправил к нам в Россию, мой Цезарь. И заодно бы сам туда бы отправился.

— Тебе разве плохо в Риме, здесь, со мной, мальчик мой?

— Нет, Цезарь, здесь все великолепно. Спасибо за все, что ты для меня сделал и делаешь, но там у меня осталась мать. И я очень скучаю по ней.

— Понимаю, мать. Я тоже любил свою мать…

Император вдруг еще больше погрустнел, замолк и погрузился в воспоминания…

Иван знал из учебников истории, что Цезарь обожал свою покойную мать — Аврелию. Когда-то в восемьдесят втором году до нашей эры восемнадцатилетний Цезарь, в самом начале своей военной и политической карьеры, отказался развестись по требованию грозного и беспощадного диктатора Рима — Суллы — со своей женой Корнелией. И только лишь авторитет Аврелии и её обращения к диктатору помогли спасти её сыну жизнь. Даже могущественный и великий Сулла уважал такую мужественную женщину как Аврелия Котта. В нее пошел и Цезарь.

Диктатор до сих пор не мог забыть того момента когда ему маленькому мальчику мать подарила небольшую деревянную игрушку-лошадку на четырех колесиках и римского воина тоже небольшого по размеру и тоже вырезанного из дерева.

Гуттаперчевый конь был весьма забавен. И вот почему. То ли рука резчика была неумела, то ли в момент создания безделушки мозг мастер затуманило превосходное Соррентийское вино, а то ли, что вполне возможно, ради забавы, но он придал морде коня непонятный вид. Даже юному Цезарю сначала было трудно определить, что это за животное. На первый взгляд вроде бы это лошадь — у животного есть хвост, грива, четыре ноги. Но взглянешь на неправильно сточенную и заостренную морду гнедого — и начинают одолевать смутные сомнения. То ли это лошадь, то ли это какая-то хищная птица. Вполне вероятно мастер намеревался сперва сотворить жеребца, а после хмельного праздника Сатурналии, резко передумал и решил превратить лошадь в орла. Не исключен и следующий вариант: художник уже изначально планировал вырезать из дерева какое-нибудь фантастическое животное. Типа «конеорла» или «орлаконя». И это было его и только его видение данной игрушки. На то он и творческий человек, чтобы видеть в необработанном куске дерева тот или иной образ. Даже такой фантастический и забавный, как «конеорел».

Но маленький Гай Юлий не согласился с творческой концепцией мастера и после небольших раздумий для себя определил, что эта игрушка — боевой конь Александра Македонского Буцефал. Тем более, лошадиная морда выполняла две полезные ролевые функции. Она символизировала не только, что вполне естественно, саму боевую единицу — коня или отряд конницы, но и штандарт легиона со значком серебреного орла наверху.

Малолетний Юлий сажал бойца на Буцефала, вставлял ему щепку-копье между скрещенных рук и мчался с всадником в воображаемый бой. Мальчик представлял себе тогда великие и славные битвы прошлого. Юлий воевал, например, за Рим против нумидийского царя Югурты, против карфагенцев, против греков и др. Со временем число деревянных легионеров все росло, а бои в детских фантазиях становились все масштабнее и ожесточеннее. Будущий верховный командующий римскими легионами выбирал в игре определенную тактику и определенную стратегию сражения. Он маневрировал отрядами — лучниками, легионерами, конницей, отходил с ними за укрепленные лагеря, внезапно атаковал, делал засады, окружал врагов с флангов, шел маршем и снова вступал в схватку. Наверное, именно тогда, в этих игрушечных битвах и зарождались плоды будущих побед гениального полководца.

…Цезарь неожиданно очнулся от детских видений и продолжил прерванный диалог.

— Да, мать, матушка… Это святое слово для каждого римлянина. Я понимаю, что ты любишь свою мать и хочешь к ней вернуться. Но видишь, Сальватор, наши боги и ваш Христос пока не хотят возвращать тебя назад в твое племя. Значит так предначертано ими. Так что побудешь пока в Риме. Я придам тебя в помощь к Антонию.

— Хорошо, мой Цезарь, как тебе будет угодно.

— Вот и славно, мой доблестный Сальватор!..

Ели честно, то Ивану не хотелось покидать Рим и… особенно Домицию.

Диктор будто уловил мысли своего контуберналиса и напрямую спросил Родина:

— Я вижу ты без ума от Домиции. Не желаешь расставаться с ней?

— Да не желаю, мой Цезарь. Я люблю эту девушку и не знаю, как жить дальше без нее.

Цезарь немного оживился.

— Вот и великолепно! Что же после победоносного похода мы и сыграем свадьбу. Я хочу присутствовать на ней. Недаром же ты бился с Квинтом Фаррелом за Домицию. Она по праву твоя. Весь Рим обсуждает твою славную победу над одним из лучших бойцов панкратиона. Так что женись на Домиции, мой мальчик! А я, мой славный Сальватор, непременно завоюю Парфию и примчусь быстрее Меркурия на твою свадьбу! Слово Цезаря! Ты только жди моего возвращения. Тебя я не хочу брать в поход: опасаюсь за твою драгоценную жизнь. А здесь в Риме ты будешь в сохранности и под крылом Антония. Но будь острожен, мой мальчик. Эти нераздавленные ядовитые змеи — друзья и приверженцы казненных заговорщиков — собираются смертельно ужалить тебя. Не ходи никогда без охраны. Сальватор, всегда бери с собой легионеров. Я не перенесу, если ты погибнешь.

— Не беспокойся, Цезарь, я буду осторожен, а при случае расправлюсь с этими ползучими гадам.

Диктатор засмеялся и обнял контуберналиса за плечи.

— Славный ты юноша, Иван Сальватор! Ты во многом похож на меня! Ты решителен и храбр и силен как я! Ты прирожденный воин. Это мне нравиться. Не покидай меня, сын мой и сын гордых славян, я так люблю тебя. Будь всегда со мной! Ты мой счастливый значок на штандарте ветеранского легиона. С тобой я одержу еще немало великих побед… И в храм Юпитера я принесу немало доспехов побежденных вождей и самые их ценные сокровища. А еще я научу тебя политике и ораторскому искусству, и ты будешь первым среди и римлян. Ты и Октавиан мне очень дороги, вы мои приемные дети. Так что, сын мой, жди меня с триумфом и богатой добычей. Я преподнесу тебе такой свадебный подарок — что весь Рим ахнет от восхищения и удивления. Это будут миллионы сестерциев, тысячи рабов, земли, виллы, самые лучшие украшения мира и самые восхитительные скакуны. Ты достоин жить в роскоши и богатстве. Потому что ты мой сын — Иван Юлий Цезарь Сальватор.

Император ласково взъерошил волосы на голове Родина.

— Спасибо, мой Цезарь! Ты так добр ко мне… — поблагодарил своего благодетеля контуберналис.

После разговора с императором Иван вернулся в свой дом и начал размышлять. Цезарь хотел добровольно умереть! Вот так сенсация века! Этот факт надо непременно поместить в своей будущей книге о Цезаре.

Уже прошло две тысячи лет, а споры о личности Цезаря до сих пор не утихают. Например, Иван смотрел передачу «Суд времени» с ведущим Николаем Сванидзе, где обсуждалась тема «Кто такой Гай Юлий Цезарь? Спаситель республики или ее погубитель?» Иван посчитал, что спаситель. И опрос телезрителей и зрителей в студии тоже подтвердил это. Цифра на экране застыли к концу передачи в такой пропорции: пятнадцать процентов зрителей за то, что Цезарь — душитель, а восемьдесят пять процентов за то, что он — спаситель. Тогда действительно, как говорят некоторые историки, был кризис республики. Тогда в Риме властвовал прогнивший коррумпированный сенат, который на корню придушил свободы и права римских граждан. Борьбу против сената сначала повел Гай Марий, а потом и Сулла, а начатое дело довершил Юлий Цезарь.

Цезарь не только избавил Рим от власти сената и государственного развала, но укрепил, стабилизировал, нарастил его военную мощь и расширил границы его во много раз.

Можно перечислить и ряд других весьма полезных дел Цезаря. В первую очередь он постарался смягчить остроту долговой проблемы римских граждан. Так, например, диктатор отменил задолженность по квартирной плате за минувший год, в том случае, если эта плата не превышала двух тысяч сестерциев за месяц в Риме и пятьсот сестерциев в италийских городах. Тогда же общая сумма долга римлян была сокращена примерно на треть! Им даже зачли уже выплаченные проценты! Банкирам и ростовщикам было запрещено повышать процентные ставки свыше шести процентов в год.

Цезарь сумел изыскать денежные средства для выплаты щедрых наград своим солдата: двадцать тысяч сестерциев каждому легионеру и в сорок-шестьдесят тысяч сестерциев центурионам. Здесь сыграла свою роль и та добыча, которую диктатор получил в результате побед над галлами, другими народами, конфискации больших состояний Помпея и его сторонников, а также богатства Птолемеев и Клеопатры.

Цезарь провел одну из крупнейших римских золотых эмиссий, велев чеканить монеты из золота.

Цезарь упорядочил систему местного самоуправления. Ему удалось вернуть на земли массы римских легионеров, свыше сто тысяч человек, раздав каждому по одному земельному участку. Частично это было сделано за счет конфискаций земель Помпея и его сторонников — Агенобарба и других патрициев. Но главное благодаря тому, что Цезарь скупил остатки государственных земель, а также наладил раздачу земель в провинциях. Свободной земли было много, и он мог ее законно распределять среди своих легионеров. Тем самым Цезарь-реформатор обеспечил поддержку армии и поддержал сельское хозяйство.

И это только часть конструктивных шагов Цезаря на поприще государственного деятеля. Гай Юлий был не на словах, а на деле великим гражданином Рима, он любил Рим и его народ и желал ему всяческого процветания. И для Ивана Родина, как бы кто не говорил о Цезаре плохое, он был и будет оставаться кумиром и образцом для подражания. И за него Родин порвет любого врага. И за Домицию!

Иван пришел в свою спальню, с помощью раба снял тогу, полюбовался на портрет Домиции, помечтал о ней и… уснул.

* * *

Сегодня Цезарь на правах верховного понтифика открыл ключом тяжелые двойные дубовые двери храма Януса, украшенные золотом и слоновой костью, и это означило для всего римского народа, что отныне Рим объявляет войну Парфии. И пока война не закончиться и Цезарь не вернется с победоносного похода, врата храма будут всегда открыты.

Храм Януса представлял собой две большие арки, объединенные поперечными стенами, с двумя воротами, находившимися друг напротив друга. Внутри здания стояла статуя бога с двумя лицами, обращенными в противоположные стороны. Одно символизировало прошлое, другое — будущее. В руке у Януса был ключ, которым и воспользовался Цезарь. Этим символическим ключом бог «отпирал и запирал небесные врата», ведь Янус являлся богом времени, ведущим счет дням, месяцам и годам. На его пальцах правой руки было написано число «триста» (латинские цифры — CCC), а на левой — число «шестьдесят пять» (латинские цифры — LXV), что означало число дней в году.

В этот знаменательный день жрецы с Цезарем принесли Янусу в жертву белого быка в присутствии всех должностных лиц и возносили молитвы о благополучии римской республики.

Еще до торжественного открытия храма Януса диктатор по традиции побывал в храме Марса, где потрясая священным щитом и копьем бога, обращался к нему несколько раз с призывом: «Бодрствуй Марс!» Теперь бог войны должен помогать полководцу в битвах против врагов.

Цезарь подошел к Ивану и показал веточку миртового дерева.

— Греческая богиня Артемида не любила это дерево, однажды она зацепилась за него одеждой и промахнулась из лука в быстроногую лань. А вот моя покровительница Венера обожает его. Оно приносит удачу и оберегает меня. И мирт еще хорошо заживляет раны. Запомни это мой мальчик.

— Запомню, отец…

— Слушайся во всем Антония и береги свою римскую царицу Домицию!

— Хорошо, мой Цезарь!

— Запомни, мой славный Иван Сальватор! Всё, что мы делаем в жизни, эхом отзовётся в вечности! И ты уже знаешь это по своему далекому будущему. Великий Цезарь и через две тысячи лет будет великим Цезарем! Слава о его сражениях и делах будет без срока жить в сердцах людей многих и премногих поколений. Прощай, мой славный Иван! И жди меня с победой!

— Аве, Цезарь!

— Аве, Иван Сальватор! И прощай!..

Диктатор и контуберналис тепло обнялись и расцеловались. Попрощался император и с Антонием и другими приближенными — с теми, кто во время отсутствия диктатора на войне должен был помогать Антонию в управлении Римом и Италией.

Иван, Марк Антоний, его брат Луций Антоний, жена Антония — Фульвия поднялись на многоярусную трибуну, специально возведенную возле храма Януса по случаю парадного шествия римского войска. Там собрались все сливки римского высшего общества: сенаторы, квесторы, трибуны, магистраты, преторы, префекты, жрецы и прочие именитые и богатые граждане Рима. «Правая рука» диктатора Марк Антоний, и контуберналис Гай Юлий Иван Сальватор будут оттуда наблюдать за парадом. А простой народ заполнил все пространство по обе стороны дороги из храма. Его было так много, что, казалось, весь Рим вышел провожать боевые легионы и славного полководца Юлия Цезаря.

Иван внимательно осматривал гостевые ряды и толпу народа возле трибуны, но и нигде не обнаружил Домиции. Она не пришла на парад. Интересно почему? Заболела или просто не захотела. Спросить об этом у ее отца, что сидит в ложе почетных гостей? Но возле него находится его несостоявшийся зять и злейший враг Родина — трибун Квинт Фаррел. А Иван явно не жаждет с ним общаться и видеться. Значит, вариант с Долабеллой отпадает. Родин потом сам узнает у Домиции по какой причине она не пришла на проводы римского войска и Цезаря.

И вот наступила волнующая тишина. Затрубили торжественно сотни труб, и распорядитель парада Антоний поднял руку, призывая граждан Рима к вниманию, и громко заговорил:

— Граждане Рима! Сегодня наш великий и славный Цезарь, потомок смелого Энея и римских богов, отправляется с нашими героическими легионами за победой в Парфию! Верим, что война под командованием доблестного полководца и нашего царя закончиться победоносно и несметные богатства вражеских вождей пополнять казну римской республики, а также великое множество рабов, коней и оружия притечет из Парфии в Рим. Ибо во главе наших славных легионов стоит наш непобедимый и божественный Цезарь! Наш император, наконец, отомстит врагам Рима и убийцам Марка Красса и его сына Публия, а также убийцам наших доблестных и храбрых солдат. Парфянское царство будет завоевано, без всякого сомнения. Все знают, сколько хорошего и славного делает для римских граждан и республики божественный Цезарь. И победоносная война с парфянами — будет еще одним славным делом во имя великого Рима и наших предков…

Антоний перевел дух и начал новую тему:

— Граждане Рима! Все знают, что на нашего царя было совершено покушение в мартовские иды. А недавно хотели лишить жизни и его контуберналиса Ивана Сальватора. Но и здесь враги республики просчитались. Все наймиты убиты, а остальные заговорщики будут найдены и убиты. Слово Антония!..

Корнелий Долабелла и Квинт Фаррел испуганно переглянулись. А консул все продолжал:

— …Так пусть знают недобитые ползучие змеи с головами огненных гиен, что, несмотря на то, что наш славный Цезарь будет вдали от нас, его верный друг Антоний и ваш покорный слуга не даст спуска врагам Цезаря и Рима. Я буду преследовать их повсюду! И казнить! Верь, Цезарь, что и в твое отсутствие в Италии и Риме будет полный порядок и законы и права граждан будут полностью соблюдены и защищены. Это говорю я, Марк Антоний — сын славного отца Марка Антония Кретика и моего друга и покровителя Гая Юлия Цезаря! Теперь, римляне я ваша защита и оплот!..

Иван покосился на Антония: последние фразы консула были похожи на предвыборную речь. А оратор даже бровью не повел и говорил дальше:

— Мы, граждане Рима будет молиться нашим богам о здоровье Цезаря и наших командиров и солдат. И об успехе военного похода! Мы любим тебя, наш Цезарь! Возвращайся с победой! И Аве, Цезарь! И его покровительнице Венере!

— Аве, Цезарь! — стали скандировать сотни тысяч граждан Рима.

— Аве, Цезарь! — подержали клич многотысячные ряды легионеров.

— Цезарь, Цезарь! — хором повторял весь Рим.

От такого мощного хора просто мурашки бежали по телу. В течение десяти и более минут продолжался этот клич и овации.

Корнелий Долабелла и Квинт Фаррел нехотя делали вид, что аплодируют божественному Цезарю.

— Чтоб ты сдох, божественная Лысая Тыква, — тихо процедил сквозь зубы сенатор и саркастически добавил. — «Царь» всего Рима. Пусть судьбоносная Нона порвет нить пряди по прозвищу Гай Юлий Цезарь.

— Я тоже так думаю — поддержал богача Фаррел. — Да повторить он путь Марка Лициния Красса и его сына.

— И той же поступью пускай прошагает за Лысой Тыквой и остроносый Лепид.

— И то верно.

— К Харону их, к Харону.

— Да пусть будет так. Да услышат нас боги…

В это время диктатор сел на одного из любимых коней, с которыми он переходил Рубикон и тронул поводья. Парад войск открывал верховный полководец всей римской армии — император Цезарь. Он самым первым проедит через арки Храма Януса.

И вот диктатор проезжает арки, улыбаясь и приветствуя выпрямленной рукой своих соотечественников. У Ивана от этой картины заскребли кошки на душе и даже капнула слеза: благодетель и заступник его уезжает. И, может статься, навсегда. Война есть война. Никто не застрахован от вражеской стрелы или дротика. Родин действительно провожал своего отца. Он прикипел к нему душою и мыслями. Цезарь стал ему как отец. И то, что ему сделал Цезарь в этом античном мире просто не оценить! Иван с уходом императора будто лишался своей опоры. Он ощущал это физически и морально.

«Цезарь, не уходи! Останься со мной в Риме!» — кричала душа контуберналиса Ивана Сальватора.

Но полководец, несмотря на внутренние мольбы Родина, все же покидал Рим. За Цезарем следовал начальник конницы Лепид на красивом жеребце иберийской породы, военачальники Гай Вабий Панса и Авл Гирций с двадцатью четырьмя ликторами. Все ликторы ехали верхом. За спиной с пучками фасций, завязанных вокруг секиры. За ликторами ехали человек пятьдесят всадников на белых конях и пятьдесят всадников на гнедых. У всех у них были красные перья на шлемах, красные плащи, красные туники, красные щиты. Лес железных копий отборного отряда красиво сверкал на майском солнце.

За отрядом пристроился конный отряд из преторианцев в человек двести в черных доспехам с черными перьями. За преторианцами следовали двести рослых и свирепых всадников из Галлии, это были проверенные телохранители Цезаря.

Конными отряды сменяют пешие — лучники из Крита и пращники с Балеарских островов. За пешим войском следуют перфекты, трибуны, легаты, квесторы в сопровождении тоже конного отряда человек в сто.

За ними уже основа армии — легионы. В каждом легионе по три-четыре тысячи солдат. Впереди отрядов их командиры, трубачи, барабанщики, знаменосцы. По шесть человек в ряд идут солдаты, а с ними деканы и центурионы.

Вот проходит через арки храма Януса первый легион, затем второй, третий, четвертый… Первые четыре легиона — это «консульские». Их набирал Юлий Цезарь во время своего консульства в сорок восьмом году специально для войны с Парфией. Наконец появляется когорты с отборными ветеранами Цезаря.

Вот пятый и шестой легионы — они были созданы во время войны против вождя галлов — Верцингеторикса. Пятый принимал участие в период вторжения Цезаря в Италию и стоял в Апулии некоторое время. Зимой сорок девятого года он, сражался при Диррахиуме. Он принимал участие в Африканской кампании в сорок шестом году, где и получил свою легендарную эмблему — слона. Потом он дрался при Мунде. Шестой летом сорок девятого года героически сражался в Испании в битве при Илерде. Зимой сорок девятого он сражался вместе с пятым при Диррахиуме. Он дрался при Фарсале, Александрии и Зеле. В сорок пятом ветераны этих частей получили землю в Арле. После этого как не любить солдатам своего щедрого императора.

А это седьмой, восьмой, девятый и десятые легионы — они были созданы Цезарем, когда тот стал наместником Цизальпийской Галлии. Он участвовал в битве против нервиев, двух экспедиций в Британию, и в кампании близ Лютеции (современный Париж) против паризиев. Во время гражданской войны против Помпея, он воевал в Испании в битве при той же Илерде, а также при Диррахиуме, и при Фарсале и а Африканской компании.

Десятый — это самый любимый легион императора. Там собраны все лучшие ветераны полководца.

Одиннадцатый и двенадцатый легионы — набраны Цезарем для военных операций против гельветов. Одиннадцатый тоже участвовал практически во всех битвах под руководством Юлия Цезаря.

И вот шагает последний римский легион — тринадцатый. Он был сформирован императором для борьбы против белгов и армориканцев. Он был официально утвержден в пятьдесят первом и был с Цезарем, когда тот переходил Рубикон в январе сорок девятого года.

…Красиво и величаво маршируют римские воины как на параде. Высоко подняты знаменосцами древки со значками и порядковыми номерами легионов с серебреными и золотыми орлами. В руках у легионеров красные с золотистыми умбонами щиты. Солдаты в красных туниках и шлемах с красными перьями на гребне. Блестят, сверкают на солнце шлемы, панцири, копья. Красно-золотистое море отменных воинов. Какая мощь! Великолепие! Размах! Какое завораживающе зрелище.

За легионами — десятитысячная конница из нумидийцев с длинными мечами и копьями, круглыми щитами и остроконечными шлемами с конскими хвостами. Причем у каждого нумидийца было по два копья.

Иван из истории знал, что нумидийские всадники были непревзойденной легкой конницей. Обычно в сражении перед нумидийскими всадниками ставилась задача спровоцировать врага на атаку, увлечь его ложным отступлением, с целью заманить того в засаду, вынудить оставить выгодные позиции или, наоборот, опередив противника, занять стратегически важные позиции. Нумидийцы также посылали в разведку, в засады. Они едут в авангарде армии, нападают на фуражиров неприятеля. Им поручаются грабительские набеги на вражьи территории, преследование разбитого противника и захват пленных. Нумидийская конница осуществляет охрану тылов и стратегически важных пунктов. Среди поручаемых нумидийцам задач историки упоминают даже расчистку пути для легионов и поддержание порядка на марше во время перехода через затопленные рекой болота.

За знаменитой нумидийской конницей катились боевые колесницы. Штук пятьдесят. Обшитые с трех сторон щитами, они вмещали в себя по одному лучнику или копейщику и ратнику-возничему.

За колесницами шел отряд карабаллистов численностью в человек восемьсот. Метателей снарядов сопровождали их гужевой транспорт — около шести тысяч мулов и быков. Они несли на себе и на повозках разобранные осадные и метательные машины — башни, тараны, катапульты, баллисты, онагры, стрелометы под грозным названием «скорпион», лагерные принадлежности и утварь.

Обозы прикрывал мощный арьергард, состоящий из легкой и тяжелой пехоты и значительного количества вспомогательной конницы из Галлии, Иберии и Британии.

Замыкали процессию несколько сот гражданских людей, кто на лошадях, кто на повозках, а кто и пешком. В их число входили проститутки, неофициальные жены солдат, разношерстные торгаши и работорговцы, рассчитывающие скупать военнопленных. А за людьми уже бежали братья их меньшие — разношерстные и разномастные собаки. А за ними — сорванцы-мальчишки.

Народ приветливо махал легионерам и командирам, бросал в воздух лепестки роз, ликовал и кричал:

— Слава великому Цезарю!

— Аве, божественный Цезарь!

— Аве, славный император!

— Возвращайся с победой!

— Да хранят тебя боги!

Многие женщины плакали, и даже у мужчин просачивались скупые слезы. Но у всех была непоколебимая уверенность в том, что Римская армия во главе с талантливым полководцем разгромит парфян и возвратиться в Рим с триумфом и богатой добычей. А это значит, что потом обязательно будет парад Победы, чествование Цезаря, командиров и солдат, грандиозные пиры в тысячу столов вдоль реки Тибр для всех желающих, многодневные гладиаторские бои и бесплатная раздача хлеба и денег. Но все это будет потом, вот только бы дождаться победителей. А пока… армия была в начале своего пути.

И вот последние участники похода скрылись из глаз. Народ стал постепенно расходиться. Люди попроще — по кабакам и тавернам, а люди побогаче — по виллам и особнякам. Но все они будут пить за победу Цезаря и Рима. Кроме, конечно, врагов Цезаря, типа Долабеллы, Фаррела и др.

Марк Антоний, покидая трибуну, обратился к Ивану:

— Иван Сальватор, я буду на своем доме, если что вызову. А если я тебе понадоблюсь, приходи в любой час и день. Охрану твою я усилил. Еще на десять человек. Будь осторожен, Фаррел переживает потерю Домиции и свой позор на поединке в бане. Он будет тебе мстить, он так не оставит.

— Я буду осторожен, Антоний.

— Я что-нибудь придумаю с Фаррелом. Он должен исчезнуть из Рима. Либо отправлю его в далекую Африку либо в Иберию с поручение, а лучше его убить.

— Если ты избавишь меня от него, я буду за это благодарен, Антоний. Но стоит ли его убивать?

Консул жаждал столкнуть лбами двух непримиримых врагов — Фаррела и Сальватора. Поэтому он продолжил нагнетать ужас на контуберналиса.

— Тебе жаль его, Сальватор? О, юноша, ты еще не искушен в политике. Таких врагов как Фаррел нужно просто убивать, чтобы они не стояли за твоей спиной с кинжалом. Их нельзя переманить на свою сторону, купить, задобрить. Это вечный враг. Он не отступиться от тебя пока не заколет тебя. Так что лучше его… задушит, отравить или прирезать и отправить в рощу Венеры Либитины.

— Тебе виднее, славный Антоний. Ты действительно намного опытнее меня. Тебе и решать. Ты же теперь правитель Рима и Италии.

Консул похлопал контуберналиса по плечу.

— Вот так… Сальватор. А мы будем ожидать, когда наш божественный Цезарь разгромить парфян и вернется в Рим с рабами и богатой добычей на триумфальной колеснице и с лавровым венком на голове. Да поможет ему Юпитер и Юнона, матерь всех богов! По возвращению нашего царя мы устроим такой праздник — все народы и боги всех государств будут дивиться ему! Весь Рим будет веселиться до упада и на протяжении многих дней.

— Конечно, будет ждать нашего божественного Цезаря с победой, славный Антоний!

Консул хотел было распрощаться с контуберналисом, но тот его остановил фразой:

— Антоний, подожди немного…

Правитель Рима вопросительно посмотрел на Ивана.

— Что ты хотел мне сказать, Сальватор?

— Меня давно мучит один вопрос. А что стало с женой и дочкой казненного Валерия Публия Котты?

Консул подозрительно взглянул на Родина.

— К чему тебе это знать, доблестный Сальватор?

— Просто так, из любопытства.

— Из любопытства?

— О, да!..

Лицо Антония приняло жестокий вид. Губы зло сжались.

— Скажу одно, их смерть была ужасна и мучительна. Над ними, по пути в ссылку в Сиракузы, надругались два десятка пьяных солдат и затем еще живым перерезали горло. А затем закопали в лесу и доложили, что пленницы каким-то образом сбежали. Я простил стражникам эту шалость и даже не наказал.

— Простил? — изумился Иван. — Но дочь и жена Котты были гражданками Рима, а не рабынями. И пусть они были приговорены к ссылке, но не это не давало право солдатом покушаться на честь и жизнь знатной матроны и ее дочери. За это негодяев должны осудить и казнить. Они — обыкновенные преступники, а не доблестные воины. Тем более, в каких прегрешениях против Цезаря виновато семейство Котты? В том, что они оказались женой и дочерью заговорщика?

Глаза консула вспыхнули и зажглись недобрым огоньком.

— Благородный Сальватор, а не переметнулся ли ты на сторону врагов Цезаря, раз защищаешь их?

— Нет, Антоний, не переметнулся. Просто мне их жалко. Что могут сделать слабые женщины против легионеров тем более против нашего Цезаря.

— Они для меня враги Цезаря и этим все сказано! — жестко отрезал Антоний. — Если мы будем щадить всякого врага Цезаря, то расплодим их по Риму в великом множестве. И они-то, собравшись в огромный клубок змей, смертельно ужалят нашего великого царя — Цезаря! Лучше эту нечисть выкорчевывать с корнем, чем пожинать далее плоды подлых и хитроумных заговоров против нас и нашего императора. Ужели я не прав, Сальватор?!..

— Возможно, ты и прав, Антоний, но я думаю, что не следует смешивать в одну кучу настоящих противников нашего Цезаря и мнимых, безвинных, таких как жена и дочь Котты… А Цезарь знает о расправе над семейством всадника?..

Иван смело взглянул в глаза консулу. Антоний надменно усмехнулся.

— Если нашему божественному царю докладывать о каждом казненном недруге Рима, то и жизни ему не хватит чтобы выслушать все наши донесения.

— Но они были родственниками нашего великого Цезаря! — упрямился Иван. — И ему вряд ли понравиться, как поступили с ними.

Антоний хотел уже, было, «взорваться» и достойно ответить дерзкому славянину, но сдержался. Он лишь сказал:

— Иван Сальватор, когда Цезарь вернется с похода, то я ему расскажу о смерти семейства Котты…

— …Или первым расскажу я! — дерзко выпалил Родин.

Антоний снова сдержался, и злая нехорошая ухмылка скользнула по его губам.

— Вот что контуберналис, отправляйся с поручением да скорее к сенаторам, возьми курьеров, нужно оповестить всех их о внеочередном заседании. Допустим, на завтра. Отныне, раз Цезарь в походе, ты поступаешь в мое распоряжение.

— Я выполню твое поручение, Антоний, не беспокойся. Но ты, доблестный консул немного забываешь одну истину. Я личный контуберналис не твой, а Цезаря. И я подчиняюсь только ему лично и никому больше. Может разве только богу. И я имею такой же вес, как и ты. Так что приказывать мне ты не можешь, а попросить помочь можешь. До скорого, Антоний!

Мамерк подвел к своему патрону Ганнибала, Родин вскочил лихо на жеребца, бывший гладиатор тут же вскочил на свою лошадь, и Иван и начальник его охраны поскакали в сторону Родинского особняка.

Антоний даже не успел отпарировать смелому контуберналису, так быстро покинул место парада его юный оппонент. Консул в ярости схватился за рукоятку меча с головой орла наверху и подумал:

«Чтоб тебя покарала Фурия, дерзкий варвар! Нашелся тоже мне защитник слабых и угнетенных. С каким наслаждением я проткнул бы тебя, подлый славянский волчонок! Но погоди, скоро и тебе придет конец! Тебе никто не поможет! Ни Цезарь, ни Юпитер, ни Юнона! Клянусь всеми богами Рима! Иван Сальватор, ты покойник!»

ГЛАВА 10 РЕЩАЮЩИЕ СОБЫТИЯ

И вот долгожданная весточка от Домиции. Ее принесла Ивану вся та же молодая рабыня патрицианки — Ида. Итак, его любимая ждет его сегодня в полночь у себя дома. Отец ее уехал в Капую дня на три. Забрал и «своих» рабов, часть из которых шпионили за его супругой и дочкой. Остались в доме только преданные Юлии Луцилле и ее дочери невольницы, которые даже под страхом смерти не расскажут о том, кто тайно посещал дом Долабеллы. Так что сенатор никогда не узнает о таинственных гостях его семейства.

Естественно, идя на свидания к Домиции, ради своей безопасности Иван возьмет с собой доблестного Мамерка и его команду. Значит и Мамерка ждет любовное рандеву, но уже с матерью Домиции. Когда Родин сказал македонянину о том что, они сегодня в полночь идут в гости к Домиции и Юлии, то бывший пират, не сдерживая эмоций, воскликнул:

— О, Зевс, хвала тебе! Ты снова проявляешь ко мне божественную милость! Ты услышал мою просьбу тогда на пиру у Долабеллы. Я принесу тебе в жертву самую лучшую овцу из стада моего друга Ивана Сальватора! Вот когда мы в скором времени поедем на виллу в Байи, то я попрошу хозяина об этой милости, он мне не откажет. О, Зевс, продолжай и далее поступать со мной так мудро и справедливо! И я о тебе тоже не забуду! Слово Мамерка!

Глаза начальника охраны счастливо засияли, улыбка не покидала его уст, он ходил по атриуму и поднимал руки вверх, благодаря всех богов Олимпа за их неслыханную щедрость.

Иван тоже не находил себе места. Внутри бурлили эмоции, он сгорал как спичка от страсти. Минуты ожидания тянулись для него слишком долго.

Вот осталось пять часов, вот четыре…

Иван пробовал читать Вергилии, но не смог. Пытался поспать часок — тоже не получилось. Волнение в его душе все нарастало. Он пошел к Мамерку и его воинам. Они точили мечи, ножи и натирали доспехи и шлемы. Они готовились к ночному походу и к неизвестным испытаниям.

Иван сказал Мамерку:

— Я пойду в легких доспехах и возьму меч. Береженого бог бережет, как говорят у нас у славян. Я думаю, Квинт Фаррел и его банда не дремлет.

— Без щита? Тогда я возьму щит. Если что я тебя прикрою им.

— Спасибо, Мамерк. Как долго тянуться часы.

— И не говори, Иван Сальватор, время будто застыло на месте. Я жду не дождусь встречи с Юлией.

— А я с Домицией…

Иван пошел на конюшню и стал беседовать с Ганнибалом. О жизни, о Домиции, о любви. Конь внимательно слушал Ивана и лишь качал головой. Иногда встряхивал гривой или всхрапывал. Он как будто во всем соглашался с хозяином. И это настраивало Родина на оптимистический лад. Если из лошадиных глаз не текут слезы, значит с Иваном ничего не случиться. Животные обладают великолепной интуицией. Это общение Ивана с Ганнибалом заняло ровно час.

Прошло еще два долгих и мучительных часа…

Иван все смотрел на водные часы — клепсидру в виде колонны и на фигурку воина с вытянутой рукой, в которой был зажат меч. На колоне имелись отметины, которые соответствовали определенному часу. Ноги легионера были прикреплены к поплавку. Как только вода наполняло трубку сифона на определенный уровень, поплавок поднимался выше, соответственно поднимался и воин с мечом. Оружие и указывало на «пробивший» час.

И вот игрушечный легионер вздрогнул, подскочил вверх, и малюсенький клинок застыл на долгожданной отметке. Наступило ровно одиннадцать часов вечера.

Мамерк все-таки уговорил Ивана взять щит, так, на всякий случай. Сам же начальник охраны кроме щита взял два меча, фракийский и римский, два кинжала, иберийский и кельтский. Надел доспехи, шлем, наручники, поножи. Он готовился основательно к бою. Если вдруг он случиться, то тогда Мамерк встретит врагов Сальватора в полной боевой готовности и во всеоружии. И противникам не будет пощады. За Юлию и Ивана Сальватора он порвет любого на куски! Так что трепещите, подлые наймиты, лучший гладиатор Римской республики Мамерк расправиться с каждым из вас!

К Ивану пришел начальник внешней стражи Аппий Поллион и спросил напрямую:

— Славный Иван Сальватор, ты я вижу, собираешься со своими телохранителями совершить ночную прогулку по Риму? В полном вооружении? Видимо прогулка будет весьма опасная для вас. Не нужна ли моя помощь и помощь моих солдатов? Антоний приказал сопровождать тебя везде.

— Доблестный Поллион, не беспокойся за меня. Мы просто прогуляемся до одного моего знакомого патриция. Очень важное дело и срочное. Это в интересах Цезаря и Римского государства. Поэтому я беру мало людей с собой, чтобы не привлекать излишнего внимания к моей персоне. А вооружил я воинов так на всякий случай, мало ли разбойников и грабителей шатаются по ночному городу. Так что, если, допустим, Антоний будет спрашивать тебя об этой прогулке, то скажи, что это я приказал тебе остаться дома. А я ему сам все потом расскажу о моем променаде. Поэтому не переживай за меня, славный Поллион, будь дома — ведь здесь все мои ценности и документы. Не дай бог, какой-нибудь вор проберется в мой кабинет. А тебе в помощь я оставляю управляющего Ахиллеса.

— Хорошо, мой славный Иван Сальватор.

— И жди меня рано утром. В часов шесть. Или в шесть тридцать. А если я не приду в назначенный час, то сообщи об этом Антонию.

— Будет сделано, Иван Сальватор.

— Вот и превосходно, центурион… Эй, Мамерк, зови воинов, пора идти.

Родин и Мамерк вышли на улицу.

Их сопровождали пять человек: двое спартанцев, один афинян, один самнит, и один фракиец. Каждый был вооружен до зубов: у кого был дакийский или галльский меч, у кого персидская сабля, у кого римский гладиус, у кого греческий кинжал, у кого копье, а у кого и боевой топор. У всех были щиты. Один только телохранитель взял лук и стрелы. Это был афинянин.

Отряд шел скрытно и не торопясь. Старались не греметь оружием и щитами. Впереди шли двое спартанцев, Мамерк, Родин, а арьергард замыкали фракиец, самнит и афинянин.

Ахиллес вышел из дома и долго смотрел отряду вслед и шептал молитвы. Он просил олимпийских богов спасти и сохранить его хозяина. Ведь такого доброго, чуткого, справедливого, а главное, щедрого господина ему будет потом трудно найти. Даже во всей Римской республике. Так пусть Зевс и Гера позаботятся об Иване Сальваторе и о его охранников.

* * *

Иван практически не ходил по Риму в ночное время. И было очень интересно.

Практически город погружен во мрак. Где-то горят редкие фонари и лампады, светильники. Освещены обычно перекрестки и важные для ориентации места. Но тоже слабо. В чахлом свете неполной луны угадываются очертания широкой улицы с лавками и трактирами. Все они закрыты надежными засовами. Это дома бедноты.

На улицах — идеальная тишина. Хотя в городе насчитывается около миллиона человек. Тишину нарушает лишь журчание воды в квартальном фонтанчике. Он сделан очень просто: четыре толстых плиты из травертинаобразуют квадратную емкость, над которой возвышается стела. Свет от луны с трудом, но позволяет разглядеть высеченный на стеле лик божества. Это Марс со шлемом на голове, из его открытого рта течет струйка воды. Днем к водному источнику устремляются с деревянными ведрами и емкости жители Рима: женщины, дети, старики, рабы, чтобы набрать воды и отнести домой. А сейчас возле высеченного Марса нет никого.

Где-то вдали в каком-то квартале гремят по булыжной мостовой железные колеса повозок и тачек, слышатся человеческие возгласы, ненормативная лексика, ржание коней и лай собак. Это некоторые поставщики подвозит товар в лавки и дискутируют с их владельцами.

Дорога перед отрядом расширяется, открывая освещенный участок. Луна выхватывала из темноты гигантскую сетку базальтовых плит, которыми была вымощена улица.

Иван и Мамерк шли навстречу своей мечте и судьбе.

* * *

Желтая луна-серп, с любопытством рассматривая двух всадников на Аппиевой дороге, освещала их бледно-лимонным светом, а крупные золотистые звезды на черном небе составляли ей компанию.

Этими всадниками были Квинт Фаррел и Корнелий Долабелла. Чуть поодаль стоял конный отряд сопровождения сенатора во главе с его телохранителем Балдегунде и человек пять охранников трибуна. Между трибуном и сенатором шел конфиденциальный разговор.

Долабелла гневно сжал кулаки и, не сдерживая эмоций, воскликнул:

— Будь проклят этот любимчик Лысой Тыквы! Да порази его Юпитер-громовержец! Все-таки он пробрался к моей дочери!

— Что-о-о!!! — взревел Фаррел и схватился за меч. — Я разрежу его на куски! Это будет последняя его ночь! Тысячи Эринний на его голову!

— Балдегунде не успел его перехватить.

— Сколько у него людей?

— Этот щенок, его телохранитель-македонец и человек пять гладиаторов-греков.

— Получается семь. Нужен двукратный перевес. Человек четырнадцать- пятнадцать. И хорошее вооружение. У этого, да порази его факелы Фурии-мстительницы, хорошие воины, так что мы возьмем их численным превосходством.

— Возьми лучшие мечи, ножи, копья, стрелы, щиты. И сколько нужно людей вместе с Балдегунде. Фаррел, этого щенка надо убить! Он не должен уйти живым. Но в моем доме его нельзя убивать: хитрая лиса Антоний вычислить меня и нас казнят в Мамертинской тюрьме, а после спустят по Гемонии! Пусть этот мерзавец отойдет на приличное расстояние от моего особняка. И там его режьте на куски. А тело его потом засуньте в мешок и выкинете в Тибр на корм рыбам. И мы будем оба довольны: я получаю его голову, а ты получаешь мою дочь. Я думаю это справедливо. Тем более ты сам грезишь, как бы его убить и жениться на Домиции.

В темный глазах трибуна вспыхнул огонь ненависти и ярости.

— На этот раз я убью его! В этом не сомневайся, славный Долабелла! Я пойду сам к твоему дому!

— А если тебя узнают или ты попадешь в плен?

— Не беспокойся. Долабелла! Если что я заколю себя мечом. Живым я в руки цезарианцам не дамся. Но, а если Фортуна будет ко мне явно немилостива, и я попаду в плен в полуживом, израненном состоянии, то я и рта не раскрою на счет тебя, славный Долабелла. Я тебя никогда не выдам. Клянусь Геркулесом, моим покровителем! Все будет хорошо, Корнелий! Пусть с одной стороны будут германцы с твоим вождем, а я возьму троих человек и буду с другой стороны чуть поодаль. Контуберналису и его людям не вырваться из окружения. Если у тех не получиться, то у меня, во всяком случае, получиться.

— Верю твоим словам, мой славный Фаррел! И я уверен, что на сей раз ты уничтожишь этого славянина-варвара! Да поможет нам в этом праведном деле Марс и его супруга Нериена! А также их дочь — богиня Беллона! Единственное что меня тревожит это его начальник стражи — македонянин.

— Мамерк? — подсказал трибун.

— Да, Мамерк, — подтвердил сенатор. — Он один стоит, скажу без излишнего преувеличения, центурии, а то и двух центурий самых храбрых и отменных воинов. Я видел, как он дрался с моим германцем на арене Большого Цирка. И это впечатляет.

— Не переживай, Долабелла. Его мы убьем при внезапном и стремительном нападении из-за угла. Он не успеет и меча вынуть, как его поразят сразу несколько клинков.

— А если сей гладиатор отразит твой неожиданный выпад? Что тогда, Фаррел? Тогда он в ярости разнесет весь наш отряд вместе с Балдегунде.

— И это я предусмотрел, Долабелла. Я измыслил самый безотказный способ устранить македонянина.

— Какой же?! — с интересом воскликнул сенатор.

— Я возьму одного искусного лучника и оставлю его в другой хорошо замаскированной засаде, — начал объяснять свой план трибун. — У него будут отравленные стрелы. Вот ими он поразит не только Мамерка, но и Сальватора, это только в том случае, если мои и твои люди будут убиты, а они останутся живыми. У них нет шансов, Долабелла, они скоро поплывут на лодке Харона в Аид. Да поможет мне в этом Геркулес!

— А если в темноте твой непревзойденный мастер лука и стрел Парис промахнется и убьет другого, а на Ахилла-Мамерка, что тогда?

— Они, полагаю, пришли в твой дом в роскошных доспехах, которые сверкают золотом и серебром. Сальватор в последнее время опасается покушения с моей стороны. Так что лучнику не составит труда поразить столь заметную цель. Да и стрелы отравленные. Раз, ты, доблестный Долабелла, привел в пример героя Троянской войны — Париса то я замечу, что хотя сын царя Приама и промазал в Ахилла, стрела случайно попала в пятку, то все равно славный победитель Гектора не избежал смерти: ведь наконечник стрелы был смазан сильнодействующим ядом.

— Ты молодец Фаррел! Даже премудрая Минерва не додумалась бы до такой идеи. Тогда я спокоен за данное предприятие. Но постарайся быстро и без излишнего шума умертвить всех до единого. И вот что… — сенатор заметно оживился и хлопнул себя по лбу ладонью. — Ах, какая идея пришла мне на ум, Фаррел! И как я до этого не додумался раньше! Не нужно Сальватора сбрасывать в мешке в Тибр, я придумал что-то более интересное, чем эта затея. Хорошо бы, доблестный Фаррел, сегодня ночью изловить кого-нибудь из шайки Клодия, они же ночью промышляют грабежами, пусть даже поймать парочку грабителей.

— Для чего, славный Долабелла?

— А вот для чего. Их пойманных умертвить и оставить на месте засады. Пусть Антоний и Цезарь считают, что их любимчик пал от рук людей их же любимчика Клодия. Каково?!..

— О, Долабелла! Ты блистаешь не только великой храбростью, но и великой мудростью! Как ловко придумано!

— Что я и говорю! И тогда при успешном исходе дела, на что я весьма надеюсь, мы будет якобы не запятнаны кровью этих приспешников Лысой Тыквы и останемся в тени! И тогда гнев диктатора минует нас и сохранит наши головы до лучших времен. А такие времена настанут, да поразит меня своей молнией Юпитер Статор, если я не прав. Лысая Тыква, в конце концов, умрет, и скоро, а власть будут делить естественно Антоний и Октавиан — это и к Сивилле не обращайся. А мы с тобой, мой будущий родственник, поддержим в данной сваре племянника Цезаря и свалим с ног этого ненавистного нам Антония, а там посмотрим, что предложит нам Октавиан, какие должности и почести. Неплохо бы тебе стать начальником его преторианской гвардии, а мне его доверенным лицом. Тогда мы сможем его легко устранить, а властителем Рима стану я — Корнелий Домиций Долабелла! Да помогут мне в этом мои влиятельные друзья и влиятельные родственники — дяди, братья, племянники… И мой будущий зять — Квинт Луций Фаррел Какова моя идея, сынок?!

— Отец, вы радуете меня! От таких мыслей у меня кружиться голова. Но стоит ли забегать вперед, ниточка в этом клубке успеха — Сальватор и его надо уничтожить, как и его наемника — Мамерка.

— Так пойди и уничтожь этого славянского гаденыша Сальватора, мой сын! Действуй!.. Я дам тебе сейчас в помощь Балдегунде.

Сенатор подозвал Балдегунде. Тот подъехал к хозяину и приготовился выслушать его приказ.

— Ты пойдешь под начало доблестного Фаррела. — сказал германцу сенатор. — Ваша цель — уничтожить Ивана Сальватора, его телохранителя и твоего соперника Мамерка и еще пятерых гладиаторов. Никто не должен остаться в живых. И чтобы не было ни одного свидетеля. Если они появятся, то убейте их на месте.

— Клянусь Тунаром, я убью и мальчишку и македонянина! — пафосно воскликнул Балдегунде. — Я отомщу Сальватору за моих друзей.

— Вот и славно! Ступай к своим людям, доблестный гладиатор.

— Слушаюсь, мой господин…

Германец вернулся к своему отряду.

Теперь Долабелла снова обратился к трибуну:

— Запомни, сын мой Фаррел. Я должен быть вне подозрений для Цезаря и его верного пса Антония. Впрочем, как и ты. И постарайся сделать все без излишнего шума. Как только сделаешь дело, пришли мне тайного гонца с вестью о гибели контуберналиса и гладиаторов. Я прибуду в Рим через дней пять, когда все утихнет. Вот тогда и будем думать о свадьбе. Только не уезжай никуда Фаррел, Антоний сразу заподозрит тебя. И даже если он заподозрит и пригласит тебя на беседу, то держись до последнего и говори, что ты не причастен к этому покушению, и что Сальватор победил тебя в честном поединке, и он по справедливости был бы будущим муж Домиции. И что зла на него не держал. И еще скажи, что перед моим отъездом ты пришел ко мне на ужин, и мы сильно поссорились. И я выгнал тебя из дома. А по приезду в Рим, если понадобиться, я подтвержу твои слова и накажу своим рабам, чтобы они подтвердили это событие даже под страхом смерти и пытками.

— Не сомневайся, отец мой Долабелла, я сделаю, так как ты и как я задумал. Фаррел слов на ветре не бросает. Эта гидра — Сальватор — будет заколот моим мечом. Я повторю подвиг Геркулеса. И Мамерк тоже отправиться в рощу Либитины.

— Верю, сын мой, удача нас ждет впереди. И славная победа! — будущие родственники крепко и тепло обнялись. — Аве, Фаррел!

— Аве, Долабелла!..

Они вскинули вверх правую руку в приветственно-прощальном жесте.

Сенатор двинулся только с четырьмя всадниками на виллу в Капую, а все остальные присоединились к трибуну Фаррелу, Балдегунде и его люди. Дружный конный отряд направился в Рим за жизнью контуберналиса Цезаря — Ивана Сальватора и начальником его охраны — Мамерком.

* * *

И вот вскоре наступит волшебная ночь любви! Иван и Домиция в великом предвкушении: они ее так ждали!

Иван и Домиция держатся за руки. Девушка одета в тонкий прозрачный покров, сквозь который видны все девичьи прелести. На ней нет ни нагрудной, ни набедренной повязки — то есть отсутствует нижнее белье! Ее бирюзовые бездонные глаза просто сводят с ума! Девушку просто трясет от страсти, впрочем, как и Ивана. Губы их нетерпеливо и жадно соприкасаются и сливаются в долгом и упоительном поцелуе.

— Какие у тебя сладкие губы! — восклицает Иван.

Она счастливо смеется. Страстные поцелуи захватывают обоих. Возбуждение все нарастает. Руки Ивана уже начинают путешествовать по телу патрицианки, не пропуская ни одного интересного места. Также активна и Домиция.

Домиция уже в великом нетерпении. Она первая сбрасывает покров. Иван ошеломлен красотой ее совершенного и стройного тела. Какое оно упругое, гладкое, ухоженное. Туника и набедренная повязка Ивана сброшена тоже на пол. Сальватор касается упругого девичьего тела, благоухающего самыми изысканными ароматами. Грудь ее — налитые яблочки. Соски — спелые вишни. Родин восхищен: как они приятны на вкус и пахнут неизъяснимыми благовониями.

Домиция тянет Ивана за собой к ложу. Ложиться… Принимает соблазнительную позу. Иван, как дикий изголодавшийся зверь, набрасывается на девушку.

…Они долго наслаждались друг другом. И вот они умиротворенные и почти обессиленные лежат на ложе. Девушка прижалась к Ивану. Голова ее лежит на его груди. Беседа влюбленных доверительна, нежна и нетороплива.

— И когда ты пойдешь к отцу обговаривать нашу помолвку и сроки свадьбы? — спрашивает своего ненаглядного девушка.

— Как только он приедет из Капуи, так сразу и прейду, — отвечает Родин.

Домиция счастливо засияла.

— Слава Юноне, да пусть будет так. О, мой мужественный и обласканный богами Иван Сальватор, я обожаю тебя и буду постоянна и верна тебе как Северная звезда. Ты спас не только нашего Цезаря, но и меня. И не только от одиночества и томительного ожидания какого-то чуда. Ты спас Домицию Долабеллу от той жизни, где бы никогда не присутствовал тот человек, которого бы я сильно обожала. Теперь эта жизнь у меня есть и все благодаря тебе, дерзкий сын могучих славян. Ты ворвался в мою судьбу со скоростью Меркурия и покорил меня с силой Юпитера! Отныне я безраздельно принадлежу тебе, о, мой славный Иван! Я люблю тебя!

— Я люблю тебя тоже, Домиция!..

Она стала осыпать его губы, шею и грудь такими дразнящими и сладкими поцелуями, что у Ивана аж мурашки по телу пробежали. И мужская сила стала быстро восстанавливаться.

— А ты года разорвешь помолвку с Квинтом Фаррелом? — спросил девушку Родин. — Когда ты отдашь ему золотое кольцо без драгоценного камня и скажешь заветные слова: «Твоим предложением не воспользуюсь?»

Домиция улыбнулась.

— Скоро. Уже скоро, мой любимый. Завтра он намеривается лицезреть меня, вот тогда я ему все и скажу.

— В общем, расставишь все точки над «и».

— Что это означает, славный Иван, расставить все точки над «и». Это опять славянское выражение?

— Ну да.

— Так как его понять, что оно означает?

— Означает? То есть решить все проблемы сразу.

— Ясно.

Домиция снова так приласкала Ивана, что он снова был готов к любовным подвигам.

— А сколько ты хочешь детишек, чтобы я тебе родила? — спросила Домиция.

— Троих, — ответил Иван.

— Троих? Интересно, я тоже хотела троих. Двух девочек и одного мальчика — продолжателя рода.

— Нет, лучше двух мальчиков и одну девочку, — поправил возлюбленную Иван.

— Так давай осуществлять наши мечты сразу. Да поможет нам в этом боги, и в том числе Эрот и Венера! Кого мы будем зачинать сегодняшней ночью? Сына или дочку?

— Сына. Он подрастет, а потом родиться его сестренка и он будет нянчить ее. Я правильно рассуждаю, моя несравненная Домиция?

— Правильно! На то ты и глава будущего семейного союза самых красивейших и достойнейших граждан Рима — Ивана Сальватора и Домиции Долабеллы.

— Итак, начнем?

— Начнем!..

Они оба рассмеялись и снова сплелись в тесных объятьях. Они не могли насытиться друг другом.

* * *

А в это время мать Домиции — Юлия — наслаждалась гладиатором Мамерком. Прошло пять блеклых лет страданий и дикой неудовлетворенности и вот для матроны наступили часы безумного блаженства и счастья. Давно она не испытывала таких ярких и сладостных ощущений. Юлия просто боготворила это совершенное, физически развитое мужское тело, его неутомимость, ненасытность, страсть. И вот наступила временная передышка и только тогда Юлия заговорила:

— Мой доблестный Мамерк, я должна сказать тебе главное. Вчера, хвала Весте, я подслушала, о чем разговаривали мой муж и наш несостоявшийся жених Квинт Фаррел. Они обсуждали убийство… Причем убийство Ивана Сальватора — твоего хозяина. Недалеко от нашего дома должна быть засада. И возможно она будет сделана сегодня ночью.

— О, боги Олимпа, ужели это правда?

— Клянусь Юноной!

— Странно когда мы шли сюда, никто не напал на нас.

— О, мой мужественный Мамерк. Но не стоит думать, что мой муж и Квинт Фаррел отложат свое мщение. На обратном пути они обязательно вас подкараулить. Среди них точно будет это страшный зверь — Балдегунде и его германцы. Присутствие Фаррела возможно, но я в этом полностью неуверенна.

— О, благодарю тебя несравненная Юлия, за твою любовь ко мне и заботу. Зевс меня спасет. Мне нужно поговорить с хозяином об этом деле.

— Немного позже, Мамерк, я готова продолжить нашу любовную встречу.

Тела влюбленных снова сплелись в тесных объятьях.

* * *

И опять временная передышка. И у Ивана и у Мамерка. Македонянин вызвал Ивана на разговор в кабинет Долабеллы.

— Мой Сальватор, Юлия сказала мне, что недалеко от дома нас ждет засада. Ее муж и Квинт Фаррел наняли убийц во главе с Балдегунде.

— Балдегунде? Теперь я догадываюсь, кто покушался на меня тогда, и кто перерезал всех моих слуг. Среди убитых наемников были сплошь германцы.

— И это верно. Балдегунде достойный и опасный соперник. С ним нелегко справиться, но Геракл нам поможет. А еще Юлия сказала, что в покушении может принимать участие и сам Фаррел со своими людьми.

— Вот как? Это становиться опасным. Явно, что численный перевес окажется на стороне врага. И они сто процентов будут неплохо вооружены. Мы можем все погибнуть. Но что же делать, Мамерк? Брать помощь у Антония неразумно: начнется всеобщая паника, к дому Долабеллы сбежится толпа зевак, мы подставим под удар и Юлию и Домицию. Так кто нам поможет?

— Нам поможет наша отвага, сила духа и воинское умение. И конечно боги. Я думаю, они будут за нас.

— Так это так. Но… не отправить ли нам одного человека гонцом хотя бы к стражникам моего дома во главе с центурионом Аппием Поллионом… Хотя он, кажется, человек Антония и шпионит за мной и все расскажет консулу. Правда Антоний не выдаст меня, он знает про меня и Домицию. Хотя… в последнее время Антоний как-то холодно ко мне относиться. А на параде римских войск я и вовсе поссорился с ним.

— Возможно, ты и прав хозяин, послать гонца можно, но… сейчас нас семь человек, и если посыльный попадет в засаду, то нас останется уже шесть. А мои воины стоят троих. Мы просто ослабнем на одну боеспособную единицу.

— Так что ты предлагаешь, Мамерк? Какой выход из этого положения?

— Мужественно драться и прорываться. А любовь нам даст дополнительные силы в сражении с врагами. И на нашей стороне Фортуна, мой покровитель Геракл и все боги Олимпа и Рима. И ты, Иван Сальватор, посланный нам и Цезарю свыше. Ты полубог, получеловек, с тобой нас никто не победит. Я верю, что у нас все получиться.

Ивану это высказывание явно польстило, но было все рано страшновато. Впереди неизвестность и смерть и как вырваться из ее объятий он пока не знал. Но признаться Мамерку в своей слабости Родин не хотел. Терять лицо перед смелым македонянином и его людьми Ивану явно не хотелось.

А, будь что будет! Двум смертям не бывать и одной миновать. А вдруг действительно прав бывший гладиатор, и им повезет в сражении.

— Хорошо, Мамерк, будем прорываться, да помогут нам боги, и ваши и наши. Выступаем через час.

— Вот и славно, Иван Сальватор!

И он разошлись по спальням. Надо было прощаться с возлюбленными.

* * *

Ночь-заполночь, а Марк Антоний сидел дома и решал дилемму: спасать контуберналиса Цезаря или не спасать?

Только что приходил к нему Поллион и доложил о экспедиции Ивана Сальватора в сторону дома Долабеллы… И рассказал что видел человек пятнадцать вооруженных людей в триста шагах от дома сенатора. В одном из них он, кажется, узнал трибуна Квинта Фаррела. Ясно, что это засада. И по душу Ивана Сальватора. Антоний был прав, говоря Ивану, что таких врагов как Фаррел нельзя оставлять в живых. Вот он приготовил очередную смертельную ловушку контуберналису, из которой ему уже не выбраться. Их всего семь, а тех пятнадцать! Двукратный перевес. И на стороне трибуна и опытные воины и внезапность нападения. Фаррел и его отряд переколют всех гладиаторов и самого Ивана Сальватора.

Конечно, Антоний может спасти Ивана. Вызвать отряд легионеров, и они уничтожат засаду Фаррела и его самого, но… стоит ли это делать. Ведь убийство контуберналиса — это и его, консула, тайное желание. Не будет Сальватора — значит, не будет одного конкурента за верховную власть. Фаррел в данной ситуации является неплохим средством в достижении целей Антония. Да, несомненно, Цезарь придет в ярость и сильно огорчиться, узнав о гибели любимчика, но… не Антоний же его убивал, а его несчастливый соперник Фаррел. Консул чист, виноват трибун. Вот его и казните…

Казните!!

Антония осенило: так вот решение проблемы! Квинт Фаррел убивает Ивана, а Антоний уничтожает отряд трибуна и самого Фаррела захватывает в плен. Вот и готов козел отпущения. Цезарь, не ходи и к прорицателю, само собой распорядиться казнить трибуна, а верный друг царя Рима Антоний так и сделает! И цель будет достигнута! Даже две! Минус один соперник за власть и минус два конкурента за сердце Домиции.

Превосходно!

Отлично!

Здорово!

В этой игре повезет лишь Антонию, а несчастливые проигравшие будут заслуживать лишь смерти — и так тому и быть!

Консул вызвал доверенного раба и приказал:

— Скачи что есть силы к дому Ивана Сальватора и найди там центуриона Аппия Поллиона. Скажешь, Антоний приказал отряд Квинта Фаррела уничтожить, а его самого захватить в плен. Но… это весьма важно… после того как Фаррел убьет своего соперника. Кто его соперник центурион прекрасно знает. Давай, скачи да поможет тебе Юпитер!

Раб покорно кивнул и исчез из кабинета…

Антоний радостно распростер руки к верху и воскликнул:

— О, боги вы, наконец, услышали меня! Да сопутствует мне во всем удача! Я буду властителем Рима! Я буду пожизненным диктатором! Да поможет мне всемогущий и справедливый Юпитер-громовержец!

* * *

Иван не стал рассказывать Домиции о засаде Фаррела. Опасался, что этим известием он посеет в сердце любимой тревогу и страх. И возможно бурные переживания. У парня и так нелегко на душе, а стенания и причитания Домиции усугубит его состояние и скажется на боевом духе и крепости руки.

И вот наступил час прощания для любовников. Домиция грустно глядела в глаза Ивану и спросила его:

— Славный Иван, желаешь ли ты задержишься в моих покоях еще на час? Я просто не могу тобой насладиться. Словно в жаркую погоду пью прохладную воду и не могу никак напиться.

— Я тоже не могу тобой насытиться, я готов заниматься любовью с тобой сутками. Но не стоит дожидаться рассвета, все пока должно быть в тайне, тем более твоя мать будет под ударом. Если твой отец узнает о ее связи с Мамерком, то ей точно не поздоровиться, как и моему начальнику охраны. Я надеюсь, что у нас еще будет время снова встретиться. Пусть не здесь, а у меня дома. Ты же обещала посмотреть на свой портрет в моей спальне. Если не у меня дома, так еще где-нибудь. Но, непременно, встретимся, моя прекрасная Домиция.

— Я буду с великим нетерпением ожидать этой минуты, мой Сальватор. Тогда пришли раба, чтобы я знала время и место встречи. Мне, кажется, ты уйдешь, и я не выдержу ни минуты и… умру. Я так никого не любила как тебя.

— Я тоже никого не любил на свете как тебя, моя Домиция.

Девушка вдруг обвила руками его шею и стала осыпать его лицо страстными поцелуями.

— Не уходи, любимый!

— Нет, Домиция, мне нужно идти.

— Умоляю тебя!

— Нет, не могу…

— Хорошо, иди, но я подарю тебе кольцо. Оно досталось мне в наследство от моей бабушки. Пусть оно напоминает тебе обо мне. Подожди…

Домиция убежала и вскоре вернулась с золотым перстнем, украшенным множеством драгоценных камней. Она протянула его возлюбленному. Иван восхищенно засмотрелся на золотое украшение.

— Красивое, — только и мог сказать Родин. — Оно стоит целого состояния.

Домиция прильнула к Ивану.

— Теперь ты меня никогда не забудешь, мой Сальватор.

— Тебя и так никогда не забудешь.

— Вы все мужчины так говорите, а потом влюбляетесь уже в других и нас забываете. Но знай, я тебя не отдам никому. И соперниц моих я всех изведу, так и знай. Отравлю, заколю, подошлю убийц. Ты принадлежишь мне и только мне, Иван Сальватор.

— А я разве против, моя прекрасная Домиция. Я только за. Я сам тебе хочу попросить, чтобы ты не отдавала меня никому.

— Да хранит тебя Юнона! Я люблю тебя!

— Я тоже…

Прощание Мамерка и Юлии носило такой же непростой характер. Патрицианка не хотела отпускать воина. Она плакала, умоляла его остаться еще на некоторое время, но обстоятельства были ваше их, и им пришлось расстаться.

Отряд смертников во главе с доблестным Мамерком и не менее доблестным Иваном Сальватором смело шагнули в ночную тьму навстречу опасности и врагам…

* * *

И снова пустынные и тихие улицы вечного города. Иван втянул воздух в ноздри. Как приятно пахнет розами, цветами мирта, апельсина, миндаля. Аромат умопомрачительный. Умирать просто не хочется в этот день. Тем более свершилось счастье. Разве полагается погибать самому счастливому человеку на земле. Боги не допустят этого.

А смерть где-то рядом, но он, почетный контуберналис Юлия Цезаря, должен выжить. Ради Домиции, ради будущего. Иван в великом беспокойстве оглядывался по сторонам и нервно сжимал рукоятку меча.

Сердце взволновано застучало…

Стоп! Внимание! Пять теней! Около одного дома сидели сбившиеся в кучку какие-то бродяги. Он были недвижимы, кажется, они спали.

— Нищие что ли? — насторожился Мамерк.

— Не знаю, — внутренне напрягся Иван.

Интуиция подсказывало, что здесь что-то не так. Возможно, это и есть засада. Но противников только пятеро, а где остальные?

Отряд Родина приблизились к бродягам. Вдруг… кучка, как по команде рассыпалась, вскочила, и сверкнули в лунном свете клинки, а за спинами лже-нищих загромыхали щиты.

— Засада! — воскликнул Иван. — Берегитесь!

В ночной тишине раздался звон клинков. Мамерк проявил блестящую реакцию: метнувшийся было с мечом к Ивану один из лже-попрошаек был пронзен прямо в горло.

Да это были не нищие, а хорошо вооруженные войны.

Вдруг к Мамерку подлетел огромный свирепый германец, словно бешеный гигантский смерч, грозящийся разрушить все на своем пути. Наемник вынес вперед свой щит и нанес сильный рубящий удар по доспехам начальника охраны. Македонянин, оттолкнув своим щитом низ щита врага, сблизился вплотную с германцем, нанес почти одновременно два колющих удара — в живот и в пах, и отпихнул от себя пораженного противника. Тот рухнул навзничь, как Капитолийский холм.

Мамерк крикнул Ивану:

— Мы окружены! Помощи ждать неоткуда, надо прорываться! Я задержу их!

Родин схватился с одним киллером. Отбил первый выпад, отбил второй. Отступил, подставив щит под вражеский меч. Щит затрещал, но выдержал удар. Все как учил Фабий. А теперь ловкий прием, которому его научил Мамерк. Раз, колющий удар — и один германец упал то ли раненый, то ли убитый. Но одновременно с павшим врагом погиб один спартанец из охраны Сальватора. Его атаковали сразу два наемника. Отразив выпад одного противника, грек пропустил атаку второго.

Иван принялся фехтовать еще с одним наймитом.

Мамерк поразил в бок другого мощного германца. И тут возник грозный Голиаф — Балдегунде в блестящем многоцветном одеянии и доспехах, раскрашенных и инкрустированных золотом. В руках верный пес Долабеллы держал стальной германский меч и круглый щит. Он сразил самнита и устремился к начальнику охраны Сальватора.

— А, Балдегунде, ты здесь! — насмешливо воскликнул македонянин. — Все натерпится отправиться в Аид! Так что ты медлишь, иди ко мне, в мои смертельные объятья!

— Это ты попадешь туда в царство мертвых, Мамерк, клянусь Тунаром! Тебе не поразить меня!

Мамерк схватился один на один с германцем.

Теперь он может применить прием то борьбы, которой его научил Иван.

Бывший пират пугнул противника мечом, сделав ложный выпад, хатт выставил вперед щит, но открыл низ живот. Мамерк только это и ждал. Он из-за всей силы ударил Балдегунде ногой в пах. Германец не смог стойко пережить боль. И не смог в полной мере отбить мощный выпад меча. Прямо в кадык. Звякнул упавший меч и германец стал медленно оседать. Кровь хлестала из рассеченного горла. На этот раз схватка двух достойных противников оказалась весьма скоротечной. Душа Балдегунде отправилась во дворец к Одину пировать. Но снова, как и на арене Большого цирка, победил гладиатор Мамерк.

Иван сумел ранить своего противника, да так что тот не мог уже продолжать бой. Он истекал кровью и готовился на аудиенцию к Одину. Правда, в ту минуту пал смертью храбрых еще один спартанец.

Засада наемников рассыпалась как карточный домик. Они запаниковали. Убит их главарь и еще потеряно пять товарищей. Теперь численный перевес был на стороне команды Сальватора. Четверо против троих.

Едва Мамерк поразил еще одного врага, как вдруг откуда не возьмись подлетел Фаррел и его трое подручных.

Мамерк схватился сразу с двумя легионерами, фракиец тоже с двумя, но с германцами. Афинянин сцепился с третьим подручным трибуна, а Иван сошелся в смертельном поединке с самим Фаррелом. Теперь Иван оказался лицом к лицу с очень сильным и запредельно мотивированным воином. К тому же боевой опыт Квинта был нечета Родинскому. Трибун побывал во многих крупных сражениях того времени.

— Ну, счастливый жених теперь тебе не поможет ни божественный Цезарь, ни его покровительница Венера и даже не Юпитер Статор. Готовься к смерти, мразь!

— Сам готовься к смерти, ублюдок!

Фаррел не знал, что означает на славянском слово «ублюдок», но догадывался о его ругательном значении. Поэтому он тоже выкрикнул в ответ:

— Это ты ублюдок, славянский щенок! Скоро твоя Лысая Тыква или пьяница и блудник Антоний воткнет в твой безжизненный рот монету и засмердит твое мертвое тело от костра! Ты поджаришься как Остийская свинья!

Фаррел кинулся в атаку…

Дела у Ивана сразу стали обстоять плохо. Он только с трудом защищался, не переходя в контрнаступление. Получил несколько ран, но несерьезных. Фаррел все теснил Сальватора, нанося яростные удары. Он готовился нанести решающий выпад и поразить контуберналиса. Но счастье улыбнулось Ивану. Мамерк разделался с двумя легионерами и налетел на Фаррела.

— Иван, беги, я задержу его! — крикнул македонянин и сделал первый выпад в сторону трибуна.

Фракиец разделался с двумя германцами, но и сам упал от смертельных ран. Афинянин поразил своего соперника в бок, но и сам пропустил укол противника в живот. Оба упали на землю и стали корчиться от боли.

Родин, бросив щит, чтобы не мешал, кинулся бежать. Не успел Иван пробежать и десяти метров, как раздался противный свист, и отравленная стрела попала в Ивана. Это сработал сидевший до поры до времени в засаде лучник Квинта Фаррела.

Иван потерял сознание. Темнота накрыла его с головой. В это время Мамерк поразил Фаррела и кинулся к упавшему Родину на помощь…

* * *

— Иван проснись, ты не видел мою воду с димедролом?

Родин открыл глаза и с удивлением обнаружил себя в своей московской квартире, за тем же столом. Рядом с студентом лежала открытая книга о Цезаре. Возле него стояла мама и удивленно на него смотрела.

— Воду?.. Какую воду?.. А, воду, я, кажется, ее выпил…

— Выпил? Тебе плохо?

— Почему плохо, хорошо. Мам, я был в Древнем Риме и познакомился с Цезарем, Антонием, Лепидом и великолепной девушкой по имени Домиция. Я участвовал в реальных поединках на мечах и по панкратиону. Я был богатым и знатным патрицием…

Мать присела на кресло, держась за сердце.

— Что за шутки, что за Рим? Тебе все это приснилось. Но где ты так молниеносно загорел? У тебя прекрасный бронзовый загар. Как будто ты отдыхал на адриатическом побережье.

— Я же говорю, я в Риме был.

— Какой Рим. Или ты меня решил разыграть: небось, намазался каким-то тональным кремом?

— Какой такой крем? На, потрогай…

Мать коснулась щеки сына. Глаза ее округлились.

— Кожа сухая, ничего не понимаю. Надо к врачу на прием записаться. Что-то у меня со зрением плохо, или с психикой. Какие-то зрительные галлюцинации. Ладно, потом разберемся. Лучше сходи, Иван за хлебом и молоком. Да, еще и муки купи… Да, чуть не забыла фарш еще возьми. Хороший возьми. Говядина там, свинина. На ужин беляши сделаю. Вот деньги.

— Хорошо, мам.

Женщина ушла на кухню.

Иван задумался: если у него бронзовый загар, значит, он в Риме все-таки был? Родин пошарил в карманах джинсов. А вот и подтверждение этому — кольцо Домиции! Сверкает, сияет, переливается бриллиантовым светом. Оно настоящее, он ощущает его. Какое оно красивое — просто глаз не оторвать! Точно Иван был в далеком прошлом! И это ему действительно не приснились. Ни улицы древнего города, ни люди, ни эпоха. Интересно осталась ли у него на теле рана от стрелы? Надо проверить. Родин снял футболку…

Вот она! Красная метка на левом плече прямо в том месте, куда попала стрела. Но она каким-то чудесным образом зажила. Невероятно! Теперь Иван окончательно утвердился в том, что он на самом деле был в древнем Риме. Но кто ему поверит? Даже родная мать не поверила, а кто-то посторонний — тем более.

Парень открыл учебник истории. Интересно: раз он побывал в Древнем Риме, мог ли он, Иван Родин, студент четвертого курса МГУ, поменять что-то во всемирной истории?

Иван бегло пробежал глазами по главам учебника… «Диктатура Суллы», «Восстание Спартака», «Триумвират», «Гражданская война»… А вот… «Властитель Рима — Цезарь»…

Кажется, Иван поменял кое-что в истории, но незначительно. Вот, например, Гай Юлий Цезарь. Дата его смерти не пятнадцатого марта сорок четвертого года до нашей эры, а пятнадцатого июня этого же года. Умер, возвращаясь из победоносного похода в парфянском городе Селевкии от неизвестной болезни. Выходит, прожил Цезарь на три месяца больше, чем в первоначальном варианте своей жизни. Правда, появилась в анналах истории дата еще одной битвы. Она произошла второго июня сорок четвертого года до нашей эры в нескольких километров от духовной столицы парфян — города Ниса. Великий римский полководец Юлий Цезарь в генеральном сражении разбил практически все войско парфянского царя Орода Второго. Знаменитая парфянская конница была заманена в засаду и полностью уничтожена. С помощью катапульт, онагров, баллист, скорпионов, нумидийской конницы, велитов, критских лучников и пяти легионов римских солдат. И все это согласно плану императора, разработанному в курии Юлия в апреле сорок четвертого года до нашей эры. Очевидцем этого события и стал непосредственно сам Иван Родин.

Иван углубился в учебник дальше… Или вот например… Убийство Марка Туллия Цицерона. Его лишили жизни не седьмого декабря сорок третьего года до нашей эры, а раньше — в ночь с пятнадцатого на шестнадцатое марта сорок четвертого года до нашей эры. Выходит, все равно погиб насильственной смертью великий политик и оратор, но почти на два года раньше. А вот Марк Юний Брут… Покончил жизнь самоубийством не в сорок втором году до нашей эры, а на два года ранее — в сорок четвертом… Только интересно… Вот… Корнелий Домиций Долабелла… Ага, заколот бывшим гладиатором Мамерком по просьбе жены сенатора Юлии Луциллы в том же сорок четвертом на вилле сенатора в Капуи.

О Домиции ни слова, только исторический факт, что у сенатора Корнелия Долабеллы была такая дочь.

Иван тяжело вздохнул… Интересно, как там сейчас поживает Ахиллес? Ищет третьего по счету хозяина? Или может, сделался свободным человеком? Кто теперь ездит на его великолепном жеребце Ганнибале? И кто о нем заботиться? Как там Домиция? Наверное, горюет о потери его, Ивана Сальватора. Или думает, что он снова воспарил в небеса к Юпитеру и теперь молит верховного римского бога вернуть к ней любимого. Жаль, что не возвратиться Ивану туда… к ней, к Домиции.

Родин пролистнул еще пару страниц…

Что поделаешь, история не терпит сослагательного наклонения. Все равно Цезарь умер, потом была война Антония против Октавиана. Внучатый племянник Цезаря победил и стал первым императором Рима, как в военном, так и в политическом значении. И Римская империя все равно придет в упадок и будет разрушена дикими германскими племенами. Тут так и записано. Ничего существенного не изменил Иван во Всемирной истории, даже ценой спасения Цезаря от заговорщиков-сенаторов. История изменилось в мелочах, но не в главном. Правильно говорят люди: историю не изменить в целом. Она грядет своей поступью. И ее не остановить. Одно Ивана утешает: книга о Цезаря получиться просто замечательной! Родин опишет императора, его приближенных, врагов, друзей, жизнь Древнего Рима, его обычаи, уклад. Причем с такими подробностями, с такой достоверностью и такими красками — что даже маститый профессор или академик позавидует черной завистью его осведомленности и знаниям о той эпохе! Ведь контуберналис Юлия Цезаря — Иван Родин — очевидец событий. И ему перо в руки!

Ивана разрывали противоречивые чувства. С одной стороны он был огорчен, что покинул Рим, Цезаря и возлюбленную Домицию, а с другой стороны был счастлив, что вернулся в настоящее. В ту самую жизнь, которую он и должен прожить. А это уже его судьба и его история.

Но надо спешить в магазин. Родин захлопнул книгу и вышел из квартиры на лестничную площадку. Дождался лифта, сел в него и доехал до первого этажа. Вышел во двор. Свернул направо за угол дома, прошел чуть дальше и, невзирая на красный свет светофора, перебежал через дорогу.

А вот и конечная цель Ивана — супермаркет!..

* * *

Родин купил в супермаркете все, что просила мать, и хотел было идти к кассе, чтобы рассчитаться за товар, но снова о себе напомнила жажда. Иван развернулся на сто восемьдесят градусов и направился в отдел «Соки-воды». Для решения своей питьевой проблемы Иван решил взять литровую упаковку апельсинового сока с мякотью. И тут в отделе бывший контуберналис Цезаря увидел симпатичную девушку в коротком цветастом сарафане. Пригляделся… и тут же обомлел: покупательница — вылитая Домиция Долабелла!

Не может быть!!!

Невероятно!

Как она здесь очутилась?!!

Не выдержав первого порыва, парень беспардонно перерезал незнакомке путь.

— Девушка, извините, а вас случайно не Домиция зовут?

Девушка, немного опешив от нахальной прыти незнакомого парня, сердито на него взглянула и назидательным тоном сказала:

— Могли бы придумать и другой способ знакомства? Этот уже давно устарел и не оригинален. Нет, вы ошибаетесь, молодой человек, я точно не Домиция.

— Да?.. А я вот недавно вернулся из Древнего Рима, я служил у Гая Юлия Цезаря, и там была девушка точь-в-точь похожая на вас. И я ее любил… Вернее и сейчас люблю…

— Вот, вот, вы либо обыкновенный сумасшедший, либо необыкновенный ловелас. Правда, с бурной фантазией. А если и вернулись из Рима — то этим сейчас никого не удивишь. Я кстати тоже там была, причем дважды.

Родин как-то сник. Неужели он ошибся, и эта девушка вовсе не Домиция. Тем более как бы она из тех времен сюда попала? Но… он же как-то попал в Древний Рим? Так почему бы и Домиции не перенестись из древнего века в век нынешний. Это вполне логично и объяснимо. Ведь это же ее волосы, глаза, рот, фигура! Ее мимика, жесты. Девушка пахнет теми же самыми духами, что и дочь сенатора. Она даже разговаривает как Домиция! И смотрит как Домиция! Это вылитая дочь Корнелия Долабеллы! Что тут еще можно к этому добавить!

— У вас все ко мне? — победоносно посмотрела на растерянного Родина девушка и, гордо повернувшись к нему спиной, красивой походкой последовала дальше.

Родин снова настиг девушку. Улыбнулся ей и представился:

— Меня зовут Иван. А вас?..

Строгий взгляд девушки немного оттаял: а этот нахал очень настойчив. Едва уловимая, но прекрасная улыбка, коснулась ее красиво очерченных губ.

— Вот так бы сразу и действовали, Иван. А то: «вы случайно не Домиция», «а я служил в войсках римского императора». Такое начало знакомства сразу наводит на мысль, что вы немного не в себе… Меня зовут Светлана…

— Очень приятно.

— Мне тоже… Значит, я похожа на девушку вашей мечты?.. Хочу заметить, что эту фразу тоже часто применяют при знакомствах. Бывает и другой вариант: «О, моя леди, или о, моя крошка, я часто вас видел во сне, а вот теперь встретил наяву». Но это уже тривиально и не цепляет. И не интригует. Ну, ничуть. Может, Иван в вашей системе по соблазнению девушек есть что-то пооригинальнее? Вы кстати случайно не скучающий пикапер, а?

— Извините, Светлана, но вы на самом деле похожи на ту девушку. Как две капли воды.

— Да-а-а? А она из Рима? Итальянка? Что же я вас поздравляю, Иван. Вам повезло. Женитесь на ней, уедите на Апеннины и будите наслаждаться прелестями европейской жизни.

— Не верите?! Хотите я вам докажу, что вы та девушка?! — запальчиво воскликнул Иван.

— И каким образом? — скептически поджала губки-бантики Светлана.

— У вас родинка вот здесь… — Иван ткнул пальцем во внутреннюю часть своего бедра. — Крупная.

Девушка покраснела.

— Но допустим, вы угадали. Ну и что?

— А покажите ваш безымянный палец.

— Вы хотите узнать, замужем я или нет? Пока нет. Мне еще рано быть связанной узами Гименея, я учусь на втором курсе в финансовой Академии. И пока я его не закончу думать о замужестве не хочу. Вот так…

— Я тоже учусь, но только на четвертом курсе и в МГУ на историческом. И тоже пока не думал о женитьбе, но… кажется, встретив вас, передумал. И все же покажите ваш безымянный палец, я просто хотел примерить на него кое-какое украшение.

— О, это точно оригинальное знакомство. Сразу кольцо на руку — и в ЗАГС. Вы решительный человек, Иван. Я, кажется, начинаю вас уважать…

Она с готовностью протянула Родину правую руку, как будто для поцелуя.

«Странный парень, но какой-то необыкновенный, оригинальный и, самое немаловажное, симпатичный!»

Родин все больше и больше нравился девушке.

— Может закрыть глаза? — сыронизировала Света.

— Можете… — вполне серьезно сказал Иван.

Девушка закрыла глаза и с улыбкой ждала действий парня. Тот коснулся тонких девичьих пальцев с красивым маникюром… затем изящного тонкого запястья. Взял его трепетно в руку — и от этих нежных и бережных прикосновений девушку пронзило приятным током. Стало блаженно на душе. Иван достал перстень Домиции и одел его на палец девушки. Украшение пришлось ей в пору, будто она его всю жизнь носила.

Светлана открыла глаза, и они озарились восхищенным блеском.

— Какое красивое кольцо! — невольно воскликнула она. — Старинное! И дорогое! Какие крупные бриллианты! Ему просто цены нет! Это целое состояние. Откуда оно у вас, Иван?! Фамильная драгоценность от прапрабабушки или вы его похитили в ювелирном магазине? А вы случайно в свободное от учебы время не подрабатываете налетчиком на ювелирные магазины?

— Нет, я честный человек и с законом дружу. Это украшение из Древнего Рима. Подарок Домиции. Вы, Светлана, абсолютное воплощение ее в современном мире, так что кольцо ваше, носите на здоровья. А я должен жениться на вас, иначе я умру от горя.

— Жениться? — ошеломленно сказала девушка. — Но мне надо закончить университет.

— Я подожду. Но недолго. Значит, Свет, вы уже не против выйти за меня замуж?

— Кажется, уже нет. Хотя минут десять назад я этого явно не планировала.

— Жизнь невозможно запланировать, Светлана. Я когда шел в супермаркет за покупками тоже явно не предполагал что встречу свою будущую невесту. И свою судьбу.

— Свою судьбу?.. Вот это размах, Иван! Вы меня еще так мало знаете и уже я — ваша судьба? Вы просто берете меня голыми руками.

— А зачем мне вас знать хорошо? Мне достаточно было увидеть вас и понять, что вы и есть моя судьба. Это на уровне души. И это высшее понимание и восприятие любого человека. И оно ценно!

Девушке не хотелось уходить от этого интересного и необычного парня. Он словно ее притягивал магнитом. Как и это кольцо, сверкающее изумительными бриллиантами. Его просто не хотелось снимать с руки, будто оно ее родное и она всю жизнь его носила. И будто она уже сто лет знает этого симпатичного парня с бронзовым загаром. Он ее просто загипнотизировал. С ним было как-то легко и непринужденно.

— Может, куда-нибудь сходим? — предложил Иван. — Я даже ради вас отменю свою тренировку по карате.

— А куда?

— Куда угодно, главное чтобы нам было весело и интересно.

Она кивнула головой и засмеялась.

— «Куда угодно» согласна.

— Встретимся через минут пятнадцать у супермаркета, а там решим куда пойдем. Договорились?

— Договорились… А кольцо возьмите. Оно дорогое — боюсь потерять.

— Светлана, а давай лучше на ты, а то какое-то у нас официальное общение получается…

— Давай, я не против.

— А кольцо это, Свет, я не заберу, оно твое по праву. И даже не возвращай его. Это мой свадебный подарок.

— Спасибо. Раз ты так решительно настроен на мне жениться, так может, познакомишься с моими родителями? И заодно поможешь мне донести тяжелые пакеты.

Иван обрадовался.

— А почему бы нет? Ты меня подожди… Здесь… А я сбегаю, занесу продукты домой, а то мать будет ругаться. А потом я вернусь к тебе. Идет?

Девушка согласно кивнула.

— Конечно, идет! Такие женихи как ты Иван просто так на дороге не валяются. Надо использовать момент, а то вдруг какая-нибудь другая Домиция в современном воплощении перехватит тебя. Мне будет очень-приочень обидно, если так произойдет.

— А мне вдвойне…

Спустя двенадцать минут Родин очутился вновь у супермаркета. Там его поджидала Света с тремя тяжелыми пакетами с символикой магазина. Настоящий джентльмен, не говоря ни слова, взял их у девушки и понес. Проходя мимо машины «Порше Кайен» красного цвета, девушка попросила Ивана остановиться. Достала ключи, пикнула сигнализация, раздался щелчок разблокировки дверей и Света открыла заднюю дверь.

— Бросай пакеты сюда, — распорядилась девушка.

— Твоя что ли колесни… тьфу ты, то есть тачка? — поинтересовался Родин.

— Моя. Папа подарил мне в честь поступления в ВУЗ. Я пошутила на счет помочь мне донести. Если только потом на седьмой этаж. Садись.

— А папа случайно у тебя не Юлий Цезарь?

— Если по характеру то да. А может и по внешности. По должности точно не император, но где-то рядом: он генерал. А что испугался? Как девушку звать замуж не страшно, а как согласилась — так сразу в кусты?

Иван отрицательно покачал головой.

— Нет, я отвечаю за свои слова и поступки. Раз сказал, что женюсь, то женюсь.

Светлана улыбнулась.

— Молодец, Иван, так держать!

Они сели в машину. Девушка завела двигатель. Иван посерьезнел.

— Свет, я еще хотел что-то сказать… Важное…

— Что?.. — лукавые голубые искорки заиграли в ее глазах.

— Во-первых, у нас будет трое детей… Двое мальчиков и одна девочка.

Она невольно улыбнулась.

— Трое? Вот это размах! Хорошо, я согласна, но лучше две девочки и один мальчик. Не возражаешь? А ты сможешь их потом содержать? Дать хорошее образование? Это очень важно.

— Смогу, слово мужчины. К тому же я буду доктором исторических наук, профессором, а потом и академиков РАН. Буду преподавать в МГУ, ездить по миру с лекциями, напишу немало научных трудов и даже кучу художественных книг. Буду выступать по телевидению и по радио. А мой роман о Гае Юлии Цезаре станет мировым бестселлером и будет множество раз переиздаваться. И у нас и за рубежом. У нас будет много-много денег. Ты будешь домашней хозяйкой, и я куплю тебе очень супердорогую и престижную машину. Устраивает?

Девушка удивленно-восхищенно покачала головой.

— Да, я еще больше проникаюсь к тебе уважением, Иван, ты такой амбициозный! Мне кажется, ты добьешься своего в жизни. У тебя такой сумасшедший настрой на цель! Молодец, Иван… А что второе?..

— А?

— Ты сказал, во-первых, а что тогда, во-вторых?

— Во-вторых?… Ну…знаешь… В общем… Я люблю тебя, Свет…

— Что?

— Люблю. Уже давно, а теперь вот с первого взгляда.

— Непонятно что-то. Так давно или с первого взгляда?

— Какая разница. Главное я люблю тебя вот и все.

— Действительно… Значит все точки расставлены над «и»… Что ж… мне осталось лишь признаться тебе в любви, познакомить со своими родителями и обговорить дату подачи заявления в ЗАГС.

— Тогда давай по пути я куплю розы, шампанское и коробку конфет. Мы же едим к твоим родителям. У меня есть заначка: я тут нескольким первокурсникам и второкурсникам курсовые работы помог написать.

Девушка, кажется, окончательно сдалась. Она восхищенным и теплым симпатизирующим взглядом оглядывала парня.

— Хорошая идея… Закрой глаза. Теперь я тебе подарок сделаю…

Он закрыл глаза. И вскоре почувствовал, как ее мягкие теплые губы коснулись его губ… Последовал сладкий, пронизывающий все тело, поцелуй. Иван, не выдержав девичьего порыва, обнял Свету и ответил таким же сладостным поцелуем…

Потом свежеиспеченные жених и невеста минут десять самозабвенно целовались. Когда они разомкнули свои объятья, глаза их счастливо сияли.

— Скажи, Иван, а разве неожиданное счастье бывает? — спросила девушка. — Я до сих пор не могу поверить в то, что сейчас происходит со мной.

— Бывает, Светлана, еще как бывает! — охотно ответил Иван. — И мы тому — прекрасный пример! Теперь ты — мое солнце! И я тебя точно никому не отдам. Не на миг, ни на час, ни навек!

— А я разве против? — засмеялась девушка.

— Ну, тогда держись, мое солнце!..

Их губы в едином порыве сблизились и слились в поцелуях до полного самозабвения. Еще минут на десять… А потом еще и еще…

Москва,

июль — сентябрь2013 г.

Content

Олег Мазурин
Контуберналис Юлия Цезаря

ГЛАВА 1 МЕСТЬ ДИКТАТОРА

ГЛА ВА 2 РИМСКАЯ ЭПОПЕЯ ПРОДОЛЖАЕТСЯ

ГЛАВА 3 НЕОФИТ ИВАН РОДИН

ГЛАВА 4 ХЛЕБА И ЗРЕЛИЩ!

ГЛАВА 5 ПОКУШЕНИЕ

ГЛАВА 6 ПИР У ДАЛАБЕЛЛЫ

ГЛАВА 7 ПОЕДИНОК

ГЛАВА 8 МОГУЩЕСТВЕННЫЙ ВРАГ

ГЛАВА 9 В ПОХОД НА ПАРФИЮ!

ГЛАВА 10 РЕЩАЮЩИЕ СОБЫТИЯ