Мори Триш

На ее условиях

Глава 1

Фелипе умирал. Врачи давали ему шесть месяцев, максимум год. Ее дед умирал!

Лозы шелестели и льнули к горному склону, когда Симона бежала сквозь виноградник. Споткнувшись, она стерла слезу со щеки. Деду бы не понравилось, что она плачет по нем.

— Я стар, — сказал он ей, когда наконец решил, что Симоне пора узнать правду. — Бог дал мне долгую жизнь и мало поводов для сожалений…

Но Симона видела слезы на его глазах, когда эти сожаления затопили его душу. Печаль по жене, с которой Фелипе прожил пятьдесят лет до того, как рак победил ее. Отчаяние, когда дочь и ее муж, родители Симоны, погибли в авиакатастрофе меньше чем через три месяца после того, как Фелипе помирился с ними. И стыд от того, что, ища спасения от депрессии в выпивке и картах, он проиграл три четверти своего имения и лишился бы дома, если бы друг не оттащил его силой от игорного стола.

Эти сожаления и убивали его. О, рак тоже способствовал, вгрызаясь в кости Фелипе и сокращая его жизнь, но именно сожаления подтачивали его желание сопротивляться болезни. Сожаления нашептывали ему, что все бессмысленно и он должен сдаться, что у него нет причин жить дальше. И кто бы что ни говорил, это не имело значения, потому что каждый взгляд в окно, на лозы, которые больше не принадлежали ему, напоминал Фелипе, сколько потерь он пережил.

Симона остановилась у недавно возведенного забора на новой границе между оставшейся землей деда и поместьем семьи Эскивель. В просвет между шпалерами, по которым лозы карабкались выше ее головы, Симона могла видеть прекрасное побережье Северной Испании. У подножия горы ютился городок Гетария, защищенный каменистым мысом от Бискайского залива. Море всех оттенков синего сияло под лаской ветра и солнца. Это было так не похоже на то, к чему Симона привыкла в Австралии, что каждый взгляд на этот пейзаж заставлял ее сердце замирать.

Глубоко вдыхая соленый ветер, она смотрела на холмы, террасы виноградников, древний город внизу, слишком прекрасный, чтобы быть настоящим. Эти воспоминания будут казаться сказкой, когда Симона вернется в Мельбурн, назад к привычной жизни в дешевой студенческой квартирке. Но Мельбурну и университету придется подождать еще немного. Симона приехала сюда на пару недель между семестрами, но Фелипе заболел, и она пообещала остаться, пока он не встанет на ноги. Теперь же, с последними новостями, она знала, что не вернется домой еще какое-то время. Потому что ни за что не оставит Фелипе одного. При смерти.

Слишком много смертей было вокруг, чтобы теперь терять и его тоже, когда она только-только узнала деда. Столько лет ссора лежала пропастью между ним и его дочерью. С тех пор как Симона была маленькой, Фелипе с женой жил здесь, в Испании, а их упрямая дочь с любовником и их внучкой — в добровольном изгнании в Австралии. Столько лет было потеряно, и теперь, после долгожданной встречи, оставались считаные месяцы.

Как она могла сделать эти последние несколько месяцев лучше для Фелипе? Как облегчить боль его потерь? Симона покачала головой, глядя через забор на ярды виноградников, теперь принадлежащие другим людям. Печаль, вина и стыд ее деда были огромны. Как же Симоне хотелось исправить хоть что-нибудь!

Но не было способа вернуть к жизни жену Фелипе или его дочь и зятя. Не было денег, чтобы выкупить проигранную землю. А с многолетним соперничеством соседей не было ни шанса, что семья Эскивель расстанется с этой землей по доброй воле. Что оставляло Симону с одной-единственной безумной идеей. Достаточно безумной, чтобы она могла сработать. Если сама Симона будет достаточно безумной, чтобы ее осуществить.

— Ты ее уволила! — Алесандер Мануэль Эскивель забыл о кофе и наградил свою мать возмущенным взглядом. — Кто дал тебе чертово право увольнять Бланку?

Изобель Эскивель стояла у окна, безмятежная, как монахиня, чем только усиливала ярость сына.

— Тебя не было целый месяц, — возразила она спокойно. — Эта квартира превратилась в свинарник. Разумеется, я воспользовалась возможностью уволить эту девушку и нанять профессиональную уборщицу. Только взгляни, ни пятнышка. — Ее рука, унизанная бриллиантовыми кольцами, обвела комнату. — Не понимаю, что тебя так раздражает.

Мать считала, что он раздражен? Это было слабо сказано. Проведя пятнадцать часов в самолете из Калифорнии, Алесандер предвкушал, с каким удовольствием примет душ, а потом упадет в постель, в охотно раскрытые женские объятия. Он подавил рычание. За свое недолгое пребывание на этой работе Бланка раскрывала объятия более чем охотно.

Обнаружить, что вместо нее Алесандера ждала мать, было не очень приятно. Так что он с улыбкой сказал то, что точно вызывало у Изобель ответное раздражение:

— Ты прекрасно знаешь, Madre querida, что я нанял Бланку не за ее умение наводить порядок.

Его мать недовольно вздохнула и отвернулась к окну, из которого открывался потрясающий вид на залив Де-ла-Конча.

— Не нужно быть грубым, Алесандер, — сказала она утомленно. — Я прекрасно понимаю, зачем ты «нанял» ее. Но пока она была с тобой, ты не прикладывал усилий к поиску жены.

— О, я думал, поиск мне жены — это твое занятие.

Изобель резко обернулась, потеряв невозмутимость:

— Это не шутки, Алесандер! История семьи Эскивель насчитывает века. Ты намерен дать ей прерваться только потому, что ты слишком занят, развлекаясь с очередной puta-del-dia?

— Мне всего тридцать три года, Madre. Думаю, я буду способен на размножение еще какое-то время.

— Возможно, но не думай, что Эзмерельда де ла Сильва будет ждать тебя вечно.

— Разумеется, я не думаю ничего такого. Это было бы совершенно неразумно.

— Верно, — протянула его мать, с надеждой во взгляде делая осторожный шаг к Алесандеру. — Неужели ты наконец внял здравому смыслу и решил остепениться? — Она рассмеялась с показным облегчением. — О, Алесандер, ты мог бы сказать раньше.

Он улыбнулся ее напрасной надежде:

— Я имел в виду, что Эзмерельде не имеет смысла ждать ни минуты дольше, потому что я ни за что на свете на ней не женюсь.

Лицо его матери закаменело, как маска. Скрестив руки на груди, Изобель демонстративно отвернулась к окну.

— Ты знаешь, между нашими семьями существовала договоренность еще с тех пор, как вы оба были детьми. Эзмерельда для тебя очевидный выбор.

— Твой выбор, не мой!

Он бы скорее женился на акуле, чем на такой, как Эзмерельда де ла Сильва. Она была бесспорно красива, и когда-то в прошлом Алесандер подумывал об этом браке, но быстро выяснил, что в девушке не было теплоты, огня. Да, собственно, ничего не было в этой безупречной оболочке, кроме холодной рыбы, выращенной с единственной целью — хорошо выйти замуж. А он, для брака или вне его, никогда не согласился бы на женщину без страсти.

— А что тогда насчет внуков? — воззвала Изобель, меняя тактику и прижимая руку к сердцу. — Если ты не хочешь жениться ради фамильного имени, может, сделаешь это ради меня? Чтобы подарить мне внуков?

Теперь была очередь Алесандера смеяться:

— Ты переигрываешь, Madre. Не так уж сильно ты любишь детей. По крайней мере, насколько я это помню по своему опыту.

Изобель тихо фыркнула.

— Ты был воспитан, чтобы стать лучшим, — сказала она без малейших угрызений совести. — Ты был воспитан сильным.

— Тогда почему ты удивляешься тому, что я хочу принимать собственные решения?

Ее плечи напряглись.

— Ты не можешь играть в эту игру вечно, Алесандер, не важно, насколько она тебя забавляет! На следующей неделе Маркел де ла Сильва празднует шестидесятилетие. Мы с матерью Эзмерельды надеялись, что ты будешь сопровождать Эзмерельду на этот прием. Можешь ты хотя бы почтить этим дружбу между нашими семьями?

Для чего? Чтобы услышать «неожиданное» объявление об их помолвке в качестве экстравагантного подарка на день рождения отца невесты? Алесандера это бы не удивило. Его мать питала особенную страсть к измышлению подобных планов. С нее сталось бы поставить его в такого рода положение и вынудить к нежеланным действиям.

— Какая жалость. У меня другие планы на этот вечер.

— Ты должен там быть! Твое отсутствие будет преднамеренным оскорблением для семьи!

Алесандер вздохнул, внезапно устав подначивать мать. Конечно, он собирался на эту вечеринку. Маркел де ла Сильва был хорошим человеком, достойным уважения. Не его вина, что его дочь пошла в загребущую маменьку.

— Разумеется, я там буду. Но скажи, какое слово из «я ни за что на свете не женюсь на Эзмерельде» ты не поняла?

— Да-да, ты сейчас так говоришь, но больше никого подходящего просто нет, а рано или поздно тебе придется выполнить свое предназначение как единственному наследнику поместья Эскивель. — Его мать перестала притворяться, что объединение двух семей этим браком было ее конечной целью. — Когда ты это, наконец, поймешь?

— Я не могу дать тебе тот ответ, который ты хочешь услышать, но уверяю тебя, Madre, когда я наконец решу жениться, ты узнаешь об этом первой.

После этих слов его мать ушла, вся негодование в холеной оболочке, и ее парфюм и раздражение витали в воздухе еще долго после того, как за ней закрылась дверь. Алесандер стоял у того же большого окна, в которое недавно смотрела Изобель, но, в отличие от нее, он наслаждался видом. Лес шелестел на острове Санта-Клара, на горе Ургуль возвышалась статуя Христа, благословляющего Сан-Себастьян, и вместе с горой Игельдо это был роскошный фон для лучшего пляжа Европы.

Алесандер купил эту квартиру несколько лет назад, не глядя, после очередной ссоры с матерью. В то время ему просто нужно было убежище подальше от фамильного имения в Гетарии. Как выяснилось, он получил больше, чем просто убежище в двадцати минутах езды. Он получил самый лучший вид из окна на город.

Сегодня белый изгиб пляжа был менее людным, чем месяц назад, в самый разгар лета. Большинство туристов по мягкой сентябрьской погоде предпочитали прогулки по Конче купанию в море.

Со вновь разгоревшимся желанием Алесандер пригляделся к пляжу. Бланка любила проводить дни напролет на горячем песке, покрываясь загаром. И преуспевала в этом, насколько он помнил. Жаль, что его мать не понимала преимущества длинных загорелых ног перед чистотой ковров.

Алесандер обвел взглядом пляж. Возможно, Бланка сейчас где-то там. Достав телефон, он пролистал контакты в поисках ее номера. Изобель, должно быть, заплатила ей приличную сумму, чтобы сохранить в тайне новость о ее столь внезапном уходе. Но если Бланка все еще где-нибудь поблизости…

Почти нажав на вызов, он задержался, потом вернул телефон в карман. О чем он думал? Когда она ждала его прихода здесь, в его квартире, это было одно. Звонить ей было бы совсем другим делом. Он же не хотел, чтобы у нее появились не те мысли, верно? К тому же ее время и так подходило к концу, и Бланка знала это. С самого начала он ясно предупредил ее, что через три месяца ей предстоит искать другое место работы. Что, вероятно, объясняло, почему она ушла так тихо — она всегда знала, что это место было временным.

Все же Алесандер недовольно ворчал, стаскивая галстук: помимо грядущих хлопот с поиском новой уборщицы сегодня ему предстояло обойтись холодным душем.

Глава 2

Идея была не просто безумием. Она была бредом.

Симона стояла спиной к заливу и смотрела вверх, на здание, в котором жил Алесандер Эскивель. Ледяные мурашки бежали по ее спине, несмотря на теплые лучи осеннего солнца. Конечно, его квартира была на самом верху, как положено небожителю. Снизойдет ли он хотя бы до того, чтобы впустить ее, не говоря уже о том, чтобы всерьез рассмотреть ее предложение? Это была самая безумная идея в ее жизни. Над ней будет хохотать весь Сан-Себастьян. Вся Испания!

Симона почти развернулась, чтобы сбежать, добраться по пляжу Де-ла-Конча до автобусной остановки и до Гетарии, до убежища в домике деда. Почти.

Но какие еще у нее варианты? Быть осмеянной в городе и покинуть страну с позором лучше, чем ничего не делать. Ничего не делать значило сидеть и смотреть день за днем, как жизнь ее деда неумолимо движется к концу. Ничего не делать не было вариантом. Больше не было. Она не могла хотя бы не попробовать.

Симона глотнула соленого воздуха. Морской бриз, игравший складками ее любимой юбки, нес ароматы чеснока, помидоров и жареной рыбы из прибрежного ресторана. Желудок Симоны протестующе заурчал. Она не могла вечно стоять на обочине этой дороги. Скоро ей нужно было возвращаться в дом деда, готовить ужин. Она сказала Фелипе, что хочет купить кое-что для паэльи. Он будет волноваться, что внучка так задерживается.

Внезапно густой поток машин расступился, и ноги сами понесли Симону через дорогу. И чем ближе она подходила к зданию, тем величественнее казалось оно и тем нереальнее — ее план.

Должно быть, она сошла с ума. Это никогда не сработает.

Алесандер едва вышел из душа, когда прозвучал дверной звонок. Он обернул полотенце вокруг бедер, гадая, что могла забыть его мать. Но нет, Изобель не была склонна предупреждать о своем приближении, особенно с тех пор, как сын одолжил ей ключ от квартиры, который она привычно забывала вернуть.

Так что Алесандер решил игнорировать звонок и дернул с крючка еще одно полотенце, чтобы вытереть волосы. Он работал в офисе в городе или в фамильном имении в Гетарии, никто не навещал его в этой квартире без приглашения. Но звонок прозвучал снова, на этот раз дольше, настойчивее, в явной попытке привлечь его внимание.

Алесандер перестал вытирать волосы и задумался. Что, если Бланка ждала его возвращения, держась подальше от его матери? Она знала сроки его поездки, знала, что он вернется сегодня.

«Как удачно», — подумал он. Если она пришла сама, то не будет ждать от этой ночи ничего сверхобычного. Почему бы не получить удовольствие еще раз, в память о старых временах? А завтра или на следующий день он скажет ей, что более в ее услугах не нуждается.

— Бланка, hola, — сказал он в интерком, чувствуя первые искры возбуждения и радуясь, что сэкономит время на раздевании.

— Это не Бланка, — сказал хрипловатый голос, неуверенно запинаясь об испанские слова. — Это Симона Гамильтон, внучка Фелипе Ортксоа.

Алесандер молчал, пытаясь сложить факты в голове. У Фелипе есть внучка? Старик был его соседом, но не то чтобы они дружили. Алесандер потер лоб, вроде бы припоминая что-то о дочери, которая вышла замуж за австралийца и погибла сколько-то месяцев назад. Похоже, от нее осталась дочь. Что ж, это объясняло, почему девушка так коверкает испанский.

— Что вам нужно? — спросил он на английском.

— Пожалуйста, сеньор Эскивель, — отозвалась она со вздохом облегчения. — Мне нужно с вами поговорить. О Фелипе.

— Что насчет Фелипе?

— Могу я подняться?

— Нет, пока не скажете, в чем дело. Что такого важного случилось, что вы хотите попасть в мою квартиру?

— Фелипе, он… В общем, он умирает.

Алесандер моргнул. В поместье ходили слухи, что старик нездоров, и Алесандеру было его жаль, но Фелипе был стар, так что новость не стала таким уж сюрпризом. И Эскивель все еще не понимал, как это касается его.

— Мне жаль это слышать, но чего вы от меня хотите?

Он мог слышать шум вокруг нее: семья из квартиры ниже возвращалась с пляжа, мать ругала детей за натащенный песок, отец ворчал, утомленный так называемым отдыхом, и, вероятно, мечтал о тишине своего офиса. Гостья попыталась сказать что-то сквозь этот гвалт, вздохнула и повысила голос:

— Можно я поднимусь и все объясню? Обсуждать это через интерком очень неудобно.

— Я все еще не понимаю, что могу сделать для вас.

— Пожалуйста. Я вас не задержу. Это очень важно.

Для нее — может быть. Сколько Алесандер его знал, Фелипе был сварливым стариком и за все это время не приложил ни малейшего усилия, чтобы как-то сократить дистанцию между их семьями — результат какой-то давней ссоры. С другой стороны, отец Алесандера за всю свою жизнь этого тоже не сделал. Жаль, что его уже не было в живых, когда некий удачливый игрок постучал в дверь Алесандера и предложил ему акры виноградника, которые выиграл у Фелипе в карты. Эскивель-старший годами пытался купить эту землю.

Алесандер задумчиво провел рукой по волосам. Виноградник. Вероятно, это он явился причиной визита внучки. Неужели Фелипе послал эту тихую мышку с жалостливой историей в надежде получить землю обратно? У самого старика этот фокус точно бы не прошел. Возможно, Алесандеру стоило впустить девушку хотя бы для того, чтобы сказать ей об этом. Он глянул вниз, на полотенце. Не самое подходящее время для визитов.

— Я не одет для приема гостей. Позвоните в мой офис.

— Мой дед умирает, сеньор Эскивель, — сказала девушка прежде, чем он прервал соединение. — Вы думаете, мне есть дело до того, что на вас надето?

Хрипловатый голос тихой мышки внезапно зазвучал так, словно у нее все-таки была какая-то внутренняя сила, и в Алесандере проснулся интерес. Почему бы не одарить внучку соседа пятью минутами его времени? Ему это ничего не будет стоить, зато даст возможность увидеть, что прилагалось к этому бархатистому голосу.

— В таком случае вам лучше подняться, — сказал он, с улыбкой нажимая кнопку лифта.

У Симоны замерло сердце, когда лифт открыл перед ней двери в пентхаус. У нее шумело в ушах от неожиданного успеха и кружилась голова от голоса Алесандера. Поиск принес ей адрес его квартиры и информацию о том, что наследник Эскивелей являлся самым завидным женихом в Сан-Себастьяне, но ничто не подготовило ее к тому, каким звучным был его голос, как струился он сквозь интерком и ласкал ее слух. Но даже с таким сильным отвлекающим фактором у нее получилось справиться с нервами и добиться приема у единственного человека, кто был способен ей сейчас помочь. Алесандер Эскивель мог быть привлекательным наследником фамильного состояния, но его внешний вид или его наследство ее не интересовали. Гораздо важнее было то, что он был холост. Тридцати трех лет от роду, без жены, без невесты и согласен выслушать Симону. Она глотнула воздуха. Теперь оставалось только удержать его внимание достаточно надолго, чтобы он обдумал ее план.

— Легче легкого, — прошептала она, вытирая влажные от волнения ладони о юбку. Все, что ей было нужно, — это нажать дверной звонок и улыбнуться.

Но, когда дверь открылась, улыбка Симоны исчезла при виде двух белоснежных полотенец. Одно висело на шее, оттеняя черные волосы и смуглую кожу, другое было обернуто вокруг бедер мужчины. Очень низко обернуто.

Симона сглотнула. Подумала о побеге. Потом о цели визита. Потом о полотенце и о том, что было под ним, и немедленно пожалела об этой мысли.

— Симона Гамильтон, я полагаю, — сказал он, и его роскошный испанский акцент превратил ее имя в изысканную ласку. — Приятно познакомиться.

Симона моргнула, заставляя себя перевести взгляд выше, хотя все, чего ей хотелось, — это смотреть на его скульптурный живот и мускулистую грудь. Его темные глаза улыбались ей, уголки чувственных губ были приподняты, а его голос, казалось, скользил по ее коже под одеждой. Симона поежилась, ощущая, как напряглись соски под тонким бюстгальтером. Впервые за долгое время мысль о сексе всплыла в ее сознании внезапной фантазией о сплетенных телах, разворошенной постели и об этом мужчине на смятых простынях — без полотенец. Мысленные картинки были столь яркими и чувственными, что Симона совершенно потеряла мысль о цели своего визита.

— Я не хотела вас беспокоить, — пробормотала она. «А уж себя-то точно». — Мне лучше вернуться позже.

— Я предупреждал вас, что не одет для приема гостей, — напомнил Алесандер. — Вы сказали, что вас не волнует моя одежда.

Симона слабо кивнула. Она вправду сказала что-то в этом роде. Но ей и в голову не могло прийти, что на нем не будет ничего, кроме полотенца. Она сглотнула.

— Но вы не… То есть… Может, в другой раз.

Он улыбнулся шире, и ей стало еще более неловко. Он явно развлекался — за ее счет.

— Вы сказали, это что-то важное. Про Фелипе?

Симона моргнула, глядя на него, и вспомнила, почему она здесь. Вспомнила свой план и все причины, по которым он не мог сработать. И добавила новые причины в этот список, потому что фотографии Алесандера, которые она нашла, не отражали всей картины. Он был не просто привлекательным мужчиной в хорошей форме — он был божественен, а мужчины, которые выглядят как боги, женятся на супермоделях, на наследницах состояний и принцессах, и уж точно не на женщинах, которые появляются на их пороге, умоляя об услуге. Никто в здравом уме не мог бы предположить, что такой, как он, мог бы жениться на такой, как она.

Господи, что она вообще тут делает?

— Прошу прощения, — сказала она, качая головой. — Прийти сюда было ошибкой.

Она развернулась, но он взял ее за руку выше локтя и, прежде чем Симона поняла, что происходит, втащил ее в квартиру и надежно закрыл входную дверь.

— Сядьте, — приказал Алесандер.

Кожаный диван, на который он указал, был длиннее, чем вся ее старая квартирка, но казался незначительным в этой огромной комнате с высоким потолком и потрясающим видом на залив сквозь панорамное окно во всю стену.

— Может, теперь вы скажете, в чем, собственно, дело?

Симона послушно села, потирая руку там, где ее кожу покалывало от его прикосновения. Еще бы ей было не нервничать — она не знала, куда смотреть, чтобы не таращиться на его мускулистое загорелое тело. Как она могла начать что-либо объяснять, если не могла поднять на него взгляд, и ее горло внезапно пересохло?

— Хорошо, — сказала она. — Но сначала я дам вам время одеться.

— Я не спешу, — разбил ее надежды Алесандер, наливая свежесваренный кофе.

Не спросив, он добавил сахар и молоко и вручил ей кружку. Девушка взяла ее, стараясь не смотреть вверх и так же старательно избегая его прикосновения. Как она вообще могла подумать, что ее безумный план может сработать?

— Ну, так что там с Фелипе?

Симона снова вспомнила, зачем пришла. Как этому мужчине удавалось заставить ее раз за разом забыть то, о чем она должна была думать в первую очередь? О надежде вызвать улыбку на лице Фелипе. Ей удалась первая часть плана. Ради деда она была готова на все. В конце концов, она вернется в Мельбурн. Унижение не будет вечным…

Не так уж много прилагалось к бархатистому голоску. «Она похожа на беспризорницу», — думал Алесандер. Серо-голубые, слишком большие глаза на узком лице, почти слишком широкий рот, точно слишком свободная блузка для такого худого тела. Та вспышка уверенности, которая обеспечила его гостье эту встречу, похоже, растворилась бесследно. Девушка смотрела в кружку кофе, не видя ее, и казалась крошечной на большом диване. Совсем как та мышка, которую Алесандер представил, услышав нерешительный голос по интеркому.

— Вы сказали, он умирает, — напомнил он, и внезапно она подняла подбородок и снова нашла ту ноту, что вызвала его интерес:

— Доктор сказал, ему осталось месяцев шесть. Может, год. — Ее голос дрогнул на последнем слове, и Симона осторожно поставила кружку, прежде чем продолжить. — Я не верю, что он протянет так долго. — Пряди светлых волос выбились из ее хвостика, она убрала их за уши и подняла на Алесандера усталый взгляд. — Простите меня, — сказала она, стирая слезу со щеки. — Я зря все это затеяла. Вам это не нужно.

В этом она была права, но Алесандер был как минимум заинтригован тем, почему она пришла за помощью именно к нему. У него были предположения, но найти у себя на пороге умоляющую внучку было по меньшей мере неожиданно.

— Почему вы думаете, что Фелипе не проживет так долго?

Она пожала плечом почти нетерпеливо, словно причина была единственно возможной и очевидной.

— Потому что он сдался. Он считает, что заслуживает смерти.

— Из-за виноградника?

— Конечно из-за виноградника! Из-за жены и дочери тоже, но поймите, потерять еще и землю — это убивает его быстрее, чем могла бы любая болезнь.

— Я так и думал. — Алесандер остановился у окна, жалея о порыве впустить ее.

Он был до странности разочарован. Не только тем, что девушка с хрипловатым голосом оказалась похожа на большеглазую бродяжку, но и тем, что он оказался прав. Конечно, все дело в винограднике. И он знал, что случится дальше: она попросит его либо вернуть землю по доброте душевной, либо одолжить денег, чтобы выкупить виноградник.

Не нужно было ее впускать. А Фелипе не должен был ее посылать. О чем вообще старик думал? Что Алесандер проникнется к ней жалостью и исполнит любую ее просьбу? Ярость вскипала в нем при мысли, что кто-то, а тем более давний соперник его отца, думает, что им можно управлять так легко.

— Так он поэтому вас послал? Выпросить землю обратно?

Его слова прозвучали больше обвинением, чем вопросом, и девушка вздрогнула:

— Фелипе меня не посылал. Он вообще не знает, что я здесь. — Она замешкалась, глянула на часы на тонком запястье, потом снова на Алесандера, словно решилась на что-то. — Наверное, мне стоит уйти.

Он наградил ее суровым взглядом:

— Вы знаете, что это не я заставлял его играть и ставить на кон собственность, не так ли? Я купил эту землю честно и без обмана. И заплатил немало за эту возможность.

— Знаю.

— Тогда вы не можете ждать, что я спокойно вручу вам ее обратно, как бы ни был болен ваш дед.

Голубые глаза Симоны вспыхнули льдом.

— Вы считаете меня дурой? Пусть я не местная, но Фелипе достаточно рассказал мне об Эскивелях. Я знаю, что подобного никогда бы не могло случиться.

Это «никогда» разозлило Алесандера. Да, Фелипе и его отец имели разногласия в прошлом, и да, Эскивели относились к бизнесу всерьез, но это не значило, что у них не было чести. В конце концов, они были басками.

— Тогда зачем вы пришли? Просить денег?

Она тряхнула головой, пряди, выбившиеся из хвостика, снова упали на ее лицо.

— Мне не нужны ваши деньги. Мне нет до них дела.

— Какая же еще причина могла заставить вас нарисоваться на моем пороге и просить о встрече?

Симона встала, вытянувшись во весь свой небольшой рост. Ее сверкающие глаза и решительно сжатые челюсти делали ее похожей на разъяренную фурию, а не на тихую мышку, шагнувшую через его порог.

— Хорошо. Раз уж вы так хотите знать, я пришла сюда просить вас жениться на мне.

Глава 3

— Жениться на вас? — Алесандер не слушал дальше, этого хватило. Его хохот наполнил комнату, отражаясь от стен. Он знал, что она хотела чего-то, землю или денег, но предложение брака никогда не пришло бы ему в голову. — Вы всерьез предлагаете нам пожениться?

— Я знаю, это безумная идея… — Его гостья сжимала и разжимала кулаки, ее взгляд был ледяным от ярости. — Забудьте. Совершенно очевидно, я ошибалась, предполагая, что вы соизволите хотя бы пальцем пошевелить, чтобы помочь моему деду. Прошу прощения за беспокойство. Не провожайте меня.

Развернувшись так, что взвихрившаяся юбка показала ему ноги, более стройные, чем он мог представить, Симона устремилась к двери, оставив ядовитые слова висеть в воздухе. Да как она посмела, выложив подобное безумное предложение, вести себя так, словно он ее подвел?

Алесандер догнал ее, когда девушка открыла дверь, потянулся через ее плечо и захлопнул створку.

— Не припоминаю, чтобы вы просили меня шевелить пальцем.

Симона не услышала или не обратила на него внимания. Она лихорадочно дергала за ручку двери обеими руками, напрягаясь всем стройным телом в попытке ее открыть. Дверь не поддавалась, потому что Алесандер опирался на нее.

— Выпустите меня!

Он не двинулся с места, наблюдая, как миниатюрная фурия сражается с дверью.

— С другой стороны, вы попросили меня жениться на вас.

— Я ошиблась, — ответила она в отчаянии, задыхаясь от усилий.

— Что, вы планировали просить кого-то другого?

Она сдалась, глядя на дверь так, словно хотела испепелить ее усилием воли.

— Я думала, вы сможете помочь. Я ошиблась.

— И поэтому вы повернули все так, словно я вас подвел? Потому что я был честен и посмеялся над этим нелепым брачным предложением?

— Нелепым, потому что вы такая роскошная партия? С ума сойти! Вы и вправду верите, что я так уж жажду выйти за вас замуж?

Симона пнула дверь напоследок, развернулась и немедленно пожалела об этом, почти уткнувшись носом в обнаженную мужскую грудь. Его кожа была оливково-бронзовой от загара, с темными волосами, и его соски были твердыми… Боже, ну почему он не мог одеться? Она могла видеть, как ее дыхание шевелит волоски, могла чувствовать лимонное мыло и его запах, горячий, чистый, мужской…

И она вполне могла бы обойтись без понимания, насколько все это ей нравилось.

— Это вы мне скажите, — прорычал Алесандер. — Вы же об этом просили.

Он возвышался над ней, почти прижимая к двери. Симона могла метнуться в сторону, но у нее создавалось стойкое впечатление, что этому мужчине понравится, если она попытается бежать. Он явно из тех, кто наслаждается погоней. Так что она осталась на месте и заставила себя встретить его взгляд.

— Несколько месяцев, — сказала она. — Я не просила о вечности. Я не настолько мазохистка. — Что-то опасное мелькнуло в его глазах, и она задумалась о том, насколько разумно с ее стороны было оскорблять единственного человека, который мог ей помочь. Хотя это было важно до того, как он высмеял ее предложение. Теперь она ничего не теряла, говоря, насколько не прельщала ее такая перспектива. — Поверьте, если бы у меня была любая другая возможность, я ухватилась бы за нее обеими руками.

Он вгляделся в ее глаза:

— Во что вы играете? Зачем вы здесь на самом деле?

Она сказала бы ему, если бы думала, что он послушает.

— Знаете, продолжать это все нет смысла. Выпустите меня, и я обещаю больше никогда не показываться вам на глаза. Может, у нас получится забыть, что эта встреча вообще случилась.

— Забыть, как худосочная девчонка, которую я увидел первый раз в жизни, предложила мне на ней жениться? Забыть предложение о браке, завернутое в колючки и оскорбления? От женщины, которая призналась, что предпочла бы любую другую возможность? Да еще и не объяснила ничего? Не думаю, что я быстро такое забуду.

— А какой смысл объяснять? Вы весьма четко выразили вашу позицию. Совершенно очевидно, вы никогда не снизойдете до женитьбы на «худосочной девчонке».

Ее глаза полыхали холодным огнем, когда она выплюнула его же слова ему в лицо, в ярости от его оскорбления. Что ж, он мог быть не прав. Она была скорее изящной, чем худосочной, хотя у него нет ни малейшего шанса узнать это наверняка, так как ее формы надежно скрывала мешковатая дешевая одежда. Но она точно не была девчонкой. Алесандер видел округлость ее груди, видел, что ее глаза скорее синие, чем серые, оттенка неба поутру, когда солнце еще не выжгло туман с холмов. Стоя так близко к ней, он ощущал ее аромат — меда, и солнца, и женщины, несомненный аромат возбужденной женщины.

Его тело отреагировало единственным известным ему способом, удивив Алесандера. Если бы он мог захотеть Симону, то знал бы об этом, как только открыл дверь и увидел ее. Обычно так и случалось. Он снова пожалел об отсутствии Бланки. Определенно у него слишком давно не было секса, если его могла завести любая большеглазая бродяжка. Его глаза снова скользнули к вырезу ее блузки, где открытая кожа выглядела гладкой как шелк. Стоило признать, бродяжка была приятно фигуристой…

— Возможно, не такой уж худосочной, — сказал он. Несмотря на то что она была не в его вкусе, Алесандер не удержался и положил руку на ее плечо. Ее кожа была именно такой шелковистой, как он предполагал.

Симона вздрогнула под его прикосновением, распахнув глаза и прикусив губу, и метнулась в сторону.

— Не трогайте меня!

Столь быстрая смена ее настроения забавляла его.

— Что такое? — Алесандер развернулся к девушке. — Вы просите меня жениться на вас, а потом запрещаете трогать? Наверняка вы пришли сюда готовой к, так сказать, прослушиванию.

Симона крепко обняла себя руками.

— Нет! Не будет никакого прослушивания! Этот брак — для Фелипе. Только для Фелипе. — На фоне подступающих сумерек ее глаза горели холодным синим огнем, а кулаки были сжаты так плотно, что побелели костяшки. — У вас есть халат?

Алесандер улыбнулся внезапной смене темы.

— Вам не нравится то, что на мне надето?

— В том-то и дело. На вас ничего толком не надето. — Она запнулась и закусила губу, словно сказала больше, чем собиралась. — Не хотелось бы, чтобы вы простудились.

Конечно, он не поверил. Его гостья оказалась неплохим развлечением. Скорее мышка, чем тигрица, она тем не менее нашла смелость высказать ему свою безумную идею. Еще Алесандера забавляла мысль, что меньше часа назад его мать выговаривала ему за нежелание жениться. Вот если бы она тоже услышала это предложение… Хотя Изобель это скорее привело бы в ужас, чем позабавило. Представив лицо матери, Алесандер улыбнулся:

— Позвольте вас успокоить, у меня весьма крепкое здоровье. Но я не хотел бы, чтобы вы чувствовали себя неудобно.

Он пошел одеваться, не столько ради душевного комфорта гостьи, сколько потому, что сам того хотел. Он достаточно наигрался и меньше всего жаждал создать у нее впечатление, что он ее хотел. Алесандер признавался себе, что гостья его заинтриговала, и ему было любопытно услышать детали ее внезапного предложения, но поощрять ее не следовало.

Она все еще в его квартире. Симона выдохнула и повернулась к окнам с видом на миллион евро. Алесандер Эскивель не вышвырнул ее за порог, но и не дал ей сбежать. Она все еще здесь, а он наконец пошел одеваться. Два успешных достижения. И теперь, по неведомой причине, он хотел ее выслушать. Более того, когда он прикроет эту мускулистую грудь и все остальное загорелое тело, Симона сможет собраться с мыслями. Возможно. Попытки не смотреть на этот образчик мужского совершенства, когда смотреть очень хотелось, чертовски отвлекали. А когда он прижал ее к двери и коснулся плеча, молния пронзила Симону до глубины естества. Хотя, возможно, это его томный взгляд сделал прикосновение столь волнующим… Боже, что тогда могла бы почувствовать женщина, которая действительно хотела его? Симона поежилась, вспоминая возбуждающий трепет. «Опасность, — подумала она. — Определенно опасность». Слава богу, в ее планы ничего такого не входило.

— Прошу прощения, что заставил вас ждать.

Его роскошный акцент ласкал ее слух, и Симона почти поверила его словам. Обернувшись, она увидела на нем не халат, а светлые брюки и тонкий трикотажный пуловер, который облегал мускулистую грудь так, что Симона снова отвела глаза.

— Отличные туфли, — сказала она неловко, убирая выбившиеся пряди волос за уши.

Алесандер глянул на свои кожаные лоферы:

— Мне их делает очень хороший сапожник.

«Ну конечно, туфли ручной работы», — вздохнула Симона, жалея, что не может как-то спрятать собственные потертые балетки. Конечно, она знала, что он богат, но в каких же разных мирах они жили — одна пара его туфель стоила больше, чем весь ее гардероб. И он знал об этом. Странно, что он не дал ей сбежать, пока у него была такая возможность. Странно, что он не захлопнул дверь перед ее носом.

— Но вы пришли не обувь мою хвалить. — Он снова указал Симоне на диван, а сам устроился в большом кресле. — Мне любопытно услышать детали. Брак между вами и мной — но для Фелипе? Как именно это должно сработать?

Симона осторожно уселась на краешек дивана, ее сердце бешено билось от волнения. Эскивель хочет услышать больше. Ему просто любопытно или он действительно хочет обдумать ее предложение?

— Вы правда хотите знать? Не будете смеяться на этот раз?

— Вы застигли меня врасплох, — признал Алесандер, пожимая плечами. — Не каждый день женщина просит меня жениться на ней, в то же время заявляя, что лучше бы ее съели акулы.

Симона сжала губы, не собираясь защищаться. Его улыбка приводила ее в замешательство. Он был привлекательным, даже когда злился — его черты были слишком правильными, чтобы злость могла сделать его некрасивым. Но когда Алесандер улыбался, он был божественен.

— Извините, не каждый день я прошу кого-то на мне жениться.

— Я польщен, — отозвался мужчина абсолютно неискренне. — Ну так объясните мне, что за затея с этим браком? Почему вам так важно выйти за меня замуж? Чего вы хотите добиться?

— Я хочу сделать последние дни Фелипе счастливыми.

— Вы хотите дать ему счастье, выйдя замуж за сына человека, с которым ваш дед был в ссоре почти всю его жизнь?

— Я хочу, чтобы он был счастлив. — Не видя понимания в его глазах, Симона продолжила с большим чувством: — Как вы не понимаете, виноградники, что вы купили, были для Фелипе делом всей жизни! А сейчас каждый взгляд из окна напоминает ему о его ошибке. Обо всем, что он потерял. И его больше не интересуют оставшиеся лозы. И вообще ничего не интересует… — Она взглянула в глаза Алесандера, отчаянно желая, чтобы он понял. — Я знаю, это звучит безумно, но, если Фелипе увидит, что наши семьи объединятся, что виноградник снова будет единым целым, это будет значить, что его ошибки… больше не имеют значения. Он снова сможет улыбаться — если поймет, что не все потеряно.

— И умрет счастливым.

Симона вздрогнула от этих слов, и он подумал, не играет ли она. Как она могла так заботиться о человеке, которого едва знала?

— Это всего на несколько месяцев. Доктора говорят…

— Да, вы сказали. — Он резко встал и отошел к окну, повернувшись к Симоне спиной. — От шести до двенадцати месяцев. Почему я должен вам верить? Вы многое можете получить из этой сделки. Откуда мне знать, что вы не попытаетесь забеременеть и объединить наши семьи на более постоянной, так сказать, основе?

Он считает ее способной на такое? Боже, с какими людьми ему приходилось вести дела? Симона покачала головой, ощущая тошноту от самой мысли о возможной беременности в этом союзе.

— Ни в коем случае. Это будет строго деловое соглашение, ничего больше.

— Прикажете верить вам на слово?

— Отнюдь. — Ее взгляд был холоден, как северное море. — Беременность исключается, потому что не будет секса.

Алесандер взглянул на нее через плечо, удивленно выгнув бровь:

— По-вашему, брак может быть удачным без секса?

— Почему бы нет? Это же не настоящий брак, поэтому в сексе нет нужды. То, что я предлагаю, брак только по названию. Кроме того, мы даже не нравимся друг другу. Раз уж на то пошло, мы едва знакомы. С чего бы нам хотеть секса?

Алесандер отмел все ее возражения как несущественные. Он никогда не рассматривал симпатию как необходимое условие для секса. С другой стороны, его отец не спал с его матерью последние тридцать лет их брака, и это доказывало, что брак без секса вполне возможен, даже если его отец на самом деле не отказывал себе в сексе как таковом. А об этом, пожалуй, стоило упомянуть.

— Если я соглашусь на этот брак, — сказал Алесандер и остановился, заметив вспышку надежды в серо-голубых глазах. Ее стоило подавить раньше, чем девушка слишком взволнуется. — Если я соглашусь, надеюсь, вы понимаете, что в моей жизни будут другие женщины? Мне же нужен будет кто-то для секса.

Симона сжала губы, вся ее фигура звенела напряжением.

— Уверена, у вас нет недостатка в подругах и знакомых, которые будут только рады позаботиться о ваших нуждах. Я не намерена вам мешать, если вы не станете афишировать эти отношения, конечно.

Алесандер задумчиво потер подбородок, и этот жест снова привлек ее взгляд к мужественным чертам его лица. Глядя на его резкие скулы и черные как ночь глаза, Симона мечтала, чтобы он не был так хорош собой.

— Тогда это в самом деле может сработать, — сказал Алесандер. — И вы, наверное, правы насчет секса. Вы все равно не в моем вкусе.

— Прекрасно! — огрызнулась Симона, заливаясь румянцем. — Тем лучше для всех!

— Bueno. — Он улыбнулся ее раздражению. Заявляя, что не желает секса с ним, она явно не хотела слышать, почему он может не хотеть секса с ней. — Главное, что мы понимаем друг друга. Как вы сказали, мы не знаем, сколько продлится этот брак. Несколько месяцев, может, год. Вы не можете ожидать, что я буду воздерживаться все это время.

— У меня и в мыслях не было заставить вас подавлять ваши природные порывы. Хотя, возможно, немного самоконтроля вам бы не помешало.

— Зачем? Я люблю секс.

— Я ничего не хочу об этом слышать! Мне хватит того, что, если вы согласитесь, между нами секса не будет. Таким образом, не будет угрозы беременности. И осложнений.

Со вздохом Алесандер вновь повернулся к окну. Свет в небесах угасал, освещение в заливе загоралось, заливая побережье золотом. Симона права, без секса не будет нежеланных детей. Никаких осложнений, как она сказала. А это значит, что она не сможет претендовать на поместье Эскивелей.

А тем временем этот брак еще и избавит его от нравоучений матери. Алесандер почти рассмеялся. У Эзмерельды не будет причины ждать от него предложения, потому что он будет уже женат. Это чудесно. Он не помнил, когда последний раз испытывал искушение заключить настолько безумную сделку. Но поверят ли им? Поверит ли кто-нибудь, что из всех женщин в мире он решил жениться именно на этой? Он не шутил, она была совершенно не в его обычном вкусе. Алесандер любил откровенно сексуальных женщин, не бродяжек в мешковатой одежде. И хотя было что-то этакое в ее больших глазах и хрипловатом голосе и где-то под слоями ткани были спрятаны женственные формы, для его согласия условия сделки еще надо было доработать. Ему нужен лишний стимул, чтобы сделать их договор более убедительным.

— Это очень благородно с вашей стороны — пожертвовать собой ради деда. Но с чего мне ввязываться в это? В чем моя выгода, учитывая, что мы вычеркнули секс?

Симона моргнула, глядя на него, и он увидел, что она совершенно не готова к этому вопросу. Его поражала ее наивность. Неужели она думала, что он пойдет на это исключительно по доброте душевной?

— Ну, — начала она, — вы уже владеете большей частью виноградника Фелипе…

— Я сказал вам, я честно купил эту землю. Она уже моя.

— Но вы знали, как он ее потерял. Вы воспользовались несчастьем старика, потому что вам это было на руку.

— Если бы я не купил ее, это сделал бы кто-то другой.

— Но ее купили вы, и не говорите мне, что не обрадовались этому шансу. Фелипе сказал, ваш отец пытался выкупить у него эту землю на протяжении десятилетий.

— И вы считаете, если я соглашусь на эту сделку, это облегчит мою совесть? — Алесандер покачал головой. — Нет уж, моя совесть чиста, и мне не снятся кошмары. Дайте мне по-настоящему весомый повод согласиться.

Сердце Симоны стукнулось о ребра. «Согласиться»? Он серьезно? Он близок к тому, чтобы всерьез согласиться на ее безумный план? Она облизнула губы.

— Чего вы хотите? — спросила она осторожно, едва дыша в ожидании его ответа.

— Я окажусь прав, если предположу, что Фелипе оставит свою часть поместья вам как единственной наследнице?

— Д-да, он еще не встречался с поверенным, чтобы изменить завещание, но говорил, что хочет это сделать.

— Тогда вот моя цена. Когда Фелипе умрет и вы вступите в права наследства, я хочу, чтобы вы отписали остаток поместья в мою пользу.

— Весь?

— Там не так уж много осталось. И вы хотите, чтобы я на вас женился, не так ли? Чтобы Фелипе думал, что его драгоценный виноградник снова цел?

— Конечно!

— Тогда, если вы согласны на мое условие, можете считать нас официально помолвленными.

Глава 4

— И так, моя будущая супруга, что скажете? Мы договорились?

Договорились? Кровь так гремела у Симоны в висках, что она едва слышала собственные мысли. Часть ее уже праздновала — она добилась немыслимого и получила согласие Алесандера. Скоро Фелипе увидит свой драгоценный виноградник вновь объединенным под сенью их брака.

Но когда его не станет, когда их брак будет расторгнут, виноградник останется целым — Алесандер завладеет всем поместьем. По легкой улыбке, с которой он ждал ее ответа, Симона могла сказать: он предвкушает их соглашение. Стоит ли ей принять его условия? Фелипе пообещал: после его смерти то, что оставалось от его поместья, будет ее. Он хотел, чтобы лозы остались в их семье, хотел, чтобы у нее были средства. После того как ее расточительные родители оставили ее с пригоршней сувениров и больше ни с чем, это поместье должно было стать ее единственным имуществом. И если она отдаст его Алесандеру, то снова останется ни с чем. Но что пользы ей с виноградника, если она все равно собирается возвращаться к учебе в Мельбурне? Что он для нее, кроме связи с прошлым и жизнью, которой она была лишена? Ей нет места здесь, по правде говоря. Несмотря на наследственность, она не была виноделом. Она даже толком не знала языка.

— Хорошо, — почти прошептала Симона, зная, что на самом деле выбора у нее нет. — Договорились.

— Отлично, я скажу адвокатам подготовить соглашение.

— Это не должно получить огласку! Фелипе не должен ничего заподозрить.

— Вы считаете, я хочу, чтобы это стало публичным достоянием? Нет уж, мои юристы не проронят ни слова. Никто не будет знать, что наш брак ненастоящий.

Симона кивнула, внезапно почувствовав огромную усталость. Она пришла сюда и добилась того, чего не смела ожидать. Случилось невозможное, и Алесандер Эскивель согласился на ее безумный план. Скоро виноградник будет объединен, и у Фелипе снова появится причина улыбаться. Она должна быть вне себя от радости. Но вместо этого Симона чувствовала себя выжатой, морально и физически.

— Мне нужно идти, — сказала она, увидев, что за окном уже стемнело. — Фелипе будет волноваться. — Она снова взглянула на Алесандера. — Полагаю, вы свяжетесь со мной, когда бумаги будут готовы?

— Подожди, я возьму куртку и отвезу тебя домой.

— Не надо, — запротестовала она, но Алесандер уже исчез в спальне.

Она вполне может добраться на автобусе. Дорога будет долгой, зато у Симоны появится время подумать. И еще ей хотелось вдохнуть ветер, не приправленный смесью ароматов цитруса, мускуса и чистейшего тестостерона.

— Надо, — сказал Алесандер, вернувшийся с курткой и ключами. — Нам нужно многое обсудить.

— Что, например?

— Например, как мы познакомились, для начала. Нам нужно сопоставить наши истории. Полагаю, ты не хочешь, чтобы я рассказывал людям, что ты явилась ко мне на порог и предложила на тебе жениться. Плюс нам надо рассчитать, как скоро осуществить наш план. Учитывая состояние Фелипе, ты вряд ли хочешь долгую помолвку?

— Н-нет… — О таком она и не думала.

Конечно, он прав, просто Симона не позволяла себе планировать настолько далеко. Слишком не уверена она была в том, что сможет провернуть этот план и получить согласие Алесандера.

— Давай назначим церемонию на следующий месяц, а тем временем нам надо будет появляться вместе на публике. Это решим по ходу дела. Кроме того, я думаю, самое время мне поближе познакомиться с будущим родственником.

Машина Алесандера была компактной, с низкой посадкой, и выглядела так, словно ее место скорее на гоночной трассе, чем на городских улицах. Черный цвет только усиливал это впечатление. Симона осмотрела авто с подозрением.

— Ты уверен, что ее можно водить в городе?

Алесандер рассмеялся, низко и бархатисто, и усадил ее в свой суперкар. Окруженная непривычной роскошью, Симона чувствовала смех мужчины как прикосновение внизу живота. Она неловко поежилась в объятии кожаного сиденья.

Суперкар не столько ехал, сколько крался по улицам Сан-Себастьяна — хищник, отражающий натуру владельца, готовый мгновенно сменить полосу или обогнать более медленного соперника. Потом они выехали на шоссе, и мотор мягко взревел, пожирая мили до маленького рыбацкого городка под названием Гетария.

По дороге они сочинили историю о том, как случайно встретились в Сан-Себастьяне, где Симона остановила Алесандера на улице, чтобы спросить дорогу. Вернее, историю составил Алесандер, пока Симона изо всех сил старалась игнорировать головокружительный эффект от пребывания рядом с ним в очень небольшом замкнутом пространстве. Ей не нужно было поворачивать голову, чтобы знать, что он рядом. Им был пропитан воздух, которым она дышала, и запах кожаных сидений делал эту смесь еще более пьянящей. Ей не нужно было смотреть на его длинные пальцы, чтобы знать, как уверенно они сжимают руль, и она знала, когда он переключал скорость, потому что движение воздуха от его жеста ласкало ее бедро.

Это сбивало с толку. Симона не помнила, был ли в ее жизни кто-нибудь, кого бы она ощущала настолько чутко. Особенно мужчину. С другой стороны, раньше она никому не предлагала на ней жениться, не говоря уже о том, чтобы получить согласие. Это все было ново для нее, неудивительно, что она нервничала. И чем ближе они подъезжали к Гетарии, тем больше Симона волновалась. Все-таки ей следовало поехать автобусом. А теперь у нее не будет возможности предупредить Фелипе о встрече с Алесандером, как-то подготовить деда к появлению гостя на пороге. Фелипе привыкнет, она не сомневалась, но он обязательно будет ворчать поначалу.

— Не удивляйся, если Фелипе не будет с тобой вежлив, — предупредила она Алесандера. — Учитывая все, что произошло…

— Ты имеешь в виду, учитывая, что я владею тремя четвертями его поместья? — Мужчина пожал плечами. — Сколько я себя помню, да и много лет до того, наши семьи не особенно дружили.

— Почему? Что случилось?

— А что обычно становится причиной фамильных распрей? Грубое слово. Косой взгляд. Или, как в нашем случае, невеста, которую увели из-под носа у моего прапрадеда и выдали замуж за другого.

— За кого?

— За деда Фелипе.

— О, понимаю. Надо же… — Симона покачала головой. — Но это случилось почти век назад, сейчас-то оно точно не имеет такого значения. В конце концов, семьи живут бок о бок.

— Баски очень трепетно относятся к фамильной чести, и память у нас долгая. Попранную гордость забыть невозможно.

— Наверное. — Симона задумалась. Как долго будут помнить ее самый короткий брак в истории рода Эскивель? Это, несомненно, подольет масло в огонь негодования в адрес рода Ортксоа еще на век вперед. Хорошо, что она затеряется в Австралии, когда они расторгнут брак. — А твоя семья? Как они примут новость о том, что ты женишься на Ортксоа?

Алесандер улыбнулся:

— Без энтузиазма. По крайней мере, поначалу. Но я скажу им, что пора положить конец старым распрям и двигаться дальше. А потом они будут счастливы повторять, что предупреждали меня и всегда знали — этим все и кончится.

— Ты не против это выслушивать?

— Мне все равно, кто что скажет. Особенно если я получу землю.

— Ах да, конечно.

Земля все окупала. Земля, которую Симона отдаст за сделку. За это его семья, наверное, простит все что угодно.

— Скажи мне кое-что, — решил сменить тему Алесандер. — Там, в Австралии, у тебя есть бойфренд? Кто-нибудь ждет тебя домой? Кто-нибудь может расстроиться из-за твоей свадьбы и появиться внезапно посреди церемонии?

Симона рассмеялась. Она не могла ничего поделать. Мысль о том, что Дэймон может заявиться и потребовать от нее не выходить замуж за другого мужчину, была слишком абсурдной, чтобы не смеяться. В любом случае Дэймону ничего не светит, даже если бы он захотел, чтобы Симона к нему вернулась.

— Нет. Никого нет.

Алесандер бросил на нее короткий взгляд:

— Звучит так, словно кто-то был.

— Кое-кто был, некоторое время. Но он в прошлом, и там и останется. Можешь мне поверить, он точно не появится, чтобы остановить свадьбу.

— Как насчет друзей, семьи? Они не будут волноваться за тебя?

— У меня нет другой семьи.

— А родители отца?

Симона покачала головой:

— Знаю, это звучит странно, но я их никогда не видела. Папа узнал, что он приемный, в тринадцать и никогда не простил семье, что от него так долго скрывали правду. Своих родных родителей он никогда не встречал, но ненавидел их за то, что они его бросили. Я думаю, поэтому мама и папа нашли общий язык, они понимали друг друга. У них не было никого в мире, кроме друг друга.

— И тебя.

— Да, но… — Симона подняла голову, словно пытаясь сквозь прозрачную крышу высмотреть на ночном небе подходящие слова. Как объяснить что-то личное незнакомцу, который должен скоро перестать быть им, потому что они должны пожениться? Сколько ему можно сказать? И все-таки было что-то привлекательное в возможности поделиться своей семейной историей с совершенно незнакомым человеком и знать, что это не имеет значения. В конце концов, он никогда не встретится с ее родителями. Теперь уже никогда. — Я всегда думала, что папе нужна была только мама. — Она поймала косой взгляд Алесандера. — Не пойми меня неправильно, он был хорошим отцом, иногда даже замечательным… — Симона с грустью вздохнула, вспоминая один из дней в начальной школе и гонку парами для отцов и дочерей. Они финишировали последними, но это не имело значения, потому что в тот год он хотя бы удосужился прийти. У него никогда не было работы, как у других отцов, но он всегда выдумывал отговорки, и каждый год она смотрела, как ее друзья бегут со своими отцами. Но в тот год он все-таки пришел, и она была вне себя от гордости. Много лет спустя она поняла — он сделал это просто потому, что до этого она днями и неделями умоляла его пойти, и наконец он сдался. Но тот день был как Рождество. — Правда, все было нормально. Просто я думаю, они были бы очень счастливы друг с другом и без того, чтобы заводить детей. Я всегда чувствовала себя лишней.

— У тебя нет другой семьи? Братьев, сестер?

— Нет.

Он больше ничего не сказал, и Симону это устраивало. Она была вполне довольна возможностью смотреть из окна на лозы, которые карабкались по шпалерам так высоко, что под ними можно было гулять. О сплетении побегов было думать проще, чем о фамильных хитросплетениях. Пока она не вспомнила еще об одном.

— Папа не хотел, чтобы его жена возвращалась в Испанию, когда ее мама умирала. Он не хотел, чтобы она восстановила отношения с отцом, который, по словам папы, ее бросил. Честно говоря, я думаю, он позволил ей поехать только потому, что подумал, что Фелипе стар и от него можно получить наследство, чтобы расплатиться с их долгами. Чего он не учел, так это того, что мама и Фелипе так хорошо сойдутся. Он ждал, что они примутся за старое и будут кричать друг на друга, пока крыша не рухнет. Но в этот раз все было по-другому. Наверное, потому, что ее мама умерла. Фелипе смягчился, мама повзрослела, и они оба начали понимать, сколько всего они упустили.

— Дед наверняка был рад тебя видеть, после того как потерял Марию.

Он слишком долго этого ждал. Симона сглотнула горечь вины, которая лежала на ее сердце тяжелым камнем с того дня, как она узнала о смерти Марии. Иногда у нее получалось забыть об этой вине, но потом это чувство вырывалось на свободу и напоминало ей об обещании, которое Симона дала себе много лет назад. И нарушила.

Она глубоко вздохнула. Сейчас она здесь. И еще не поздно все исправить.

— Да, он был рад. Мы все радовались, кроме папы. Ему не нравилось, что мама говорила на непонятном языке и смеялась шуткам, которых он не понимал. — Слезы снова подступили к глазам, и Симона постаралась их сдержать. Она любила отца, но иногда ей хотелось встряхнуть его хорошенько, чтобы он увидел, что ему не нужно сражаться со всем миром, чтобы получать от жизни удовольствие. — А теперь их обоих нет, и Фелипе тоже умирает. — Она отвернулась, вытирая со щек все-таки пролившиеся слезы.

— Тебе нелегко пришлось в последние несколько месяцев.

Симона зажмурилась, пытаясь справиться со слезами, не слышать его низкий, звучный голос, не дать ему ранить ее как-нибудь еще. Если бы он не говорил так… понимающе. Ей не нужно его сочувствие. Ей нужно решение.

— Не важно, — выдохнула она, стряхивая печаль. — Я не собираюсь рассказывать никому дома об этом… договоре. Тогда мне не придется никому объяснять, что пошло не так в моем скоропалительном браке. Тебя это, может, не волнует, а я ни от кого не хочу слышать «ну мы же тебе говорили».

— С твоей стороны совсем не будет гостей? Тебе не кажется, что это будет странно выглядеть? У тебя что, нет ни одной близкой подруги?

Симона фыркнула. Некогда у нее была лучшая подруга, которой она доверяла все. С начальной школы она и Карла мечтали, как будут подружками невесты друг у друга на свадьбе. Они делили все, хорошие времена и плохие, пока однажды Симона не обнаружила, что делит с Карлой своего лживого бойфренда. Еще и в постели Симоны, что, по ее мнению, делало предательство совсем уж невыносимым.

— Не знаю… — Все это становилось слишком сложным. — Может, просто слетаем в Лас-Вегас, вернемся и скажем, что все сделали?

— И лишим Фелипе возможности отвести внучку к алтарю? Как его должно порадовать то, что тебя увезет куда-то человек из семьи, с которой он был всю жизнь в ссоре? — Он дал Симоне время осознать свои слова и продолжил: — Кроме того, мы хотим, чтобы люди нам поверили, не так ли? А что может быть убедительней, чем своими глазами увидеть, как мы поженимся?

Убедительней. Как это по-испански? Девушка прикусила губу, из окна машины глядя на узкую дорогу, по которой машина пробиралась к небольшому поместью Фелипе. Все было так просто, когда Симона придумала этот план. Выйти замуж за Алесандера и дать Фелипе возможность дожить последние дни, думая, что его драгоценный виноградник снова единое целое. Что могло быть проще? Но оказалось, она многого не продумала. Мелочей, которые могли разрушить план.

Но Симона не хотела пышную свадьбу в церкви, со всем положенным переполохом. Ей казалось, расторгнуть брак после тихой гражданской церемонии будет легче, как-то менее… фальшиво. Она хотела в это верить. Но, может, она обманывала себя? Может, идея была заранее обречена на провал? Симона только сейчас начала это понимать. Вот только Алесандер думал, что это возможно, иначе он бы не согласился во всем этом участвовать.

Симона повернулась к нему:

— Ты правда думаешь, что мы можем это сделать?

— Сомневаешься? — глянул он на нее.

— Не совсем… Но все казалось таким простым, а теперь надо думать о стольких мелочах.

— Идеи — самое легкое. Претворение их в жизнь — вот что требует работы.

Он прав.

— Так ты думаешь, у нас получится?

— Я ставлю на это.

«Земля, — вспомнила Симона. — Он приложит все силы к тому, чтобы у нас получилось, потому что сделал ставку на землю». И Симона не могла возмущаться ценой, которую платила, или сделкой, которую заключила, потому что в данный момент Алесандер Эскивель был главным элементом ее плана. Он сделает ее идею реальностью.

«О да, — думал Алесандер, — я сделал верную ставку». Он ничего не терял в этой сделке, только приобретал.

Повернув машину на дорогу к поместью Отксоа, он сразу понял, что дела на винограднике плохи. Очень плохи. В сентябре лозы должны быть густыми, гроздья ягод — прикрытыми листвой, но по обеим сторонам дороги плети винограда были переросшими, спутанными, а то и вовсе лежали на земле там, где обрушились шпалеры. И маленький дом в конце подъездной аллеи выглядел таким же заброшенным.

— Что Фелипе собирается делать с урожаем? Виноград созреет примерно через месяц.

— Ничего. Даже если б его это волновало, у него не так много сил.

— Но у него же наверняка есть работники?

Симона наградила мужчину обвиняющим взглядом:

— Ты серьезно? Что, похоже, что у него тут толпы рабочих?

Она распахнула дверцу машины, Алесандер выругался и поймал ее за локоть. Развернувшись, Симона вновь обожгла его холодным голубым пламенем взгляда.

— Я починю эти шпалеры.

— Как хочешь. — Она попыталась выдернуть локоть, но он сжал пальцы сильнее.

— Мы должны выглядеть друзьями, помнишь? Мы нравимся друг другу. Хочешь злиться на меня — пожалуйста, но не сейчас. Сейчас у нас есть дело.

— Имеешь в виду, мне следует притворяться?

— Ты не хочешь? Если так, я могу уехать прямо сейчас. Подожду несколько месяцев, пока это поместье окончательно развалится, и выкуплю его у тебя за гроши. Или мы можем сделать это по-твоему. Решай.

Симона сморгнула и глянула в сторону домика. Небритое лицо виднелось в окне — Фелипе пытался понять, что происходит перед его домом. Девушка улыбнулась ему из машины и помахала рукой, потом повернулась к Алесандеру:

— Я хочу это сделать.

— Хорошо, тогда улыбнись мне и выгляди дружелюбно.

Улыбка Симоны была такой слащавой, что могла бы наградить его диабетом.

— Спасибо, что подвезли, сеньор Эскивель, — сказала девушка — недостаточно громко для того, чтобы ее услышал Фелипе, только чтобы он видел, что люди в машине разговаривают. — Я бы сказала, что было приятно познакомиться, но не люблю врать.

Алесандер поймал ее руку и поднес к губам, наслаждаясь тем, как голубые глаза испепелили его за этот поцелуй.

— Я начинаю думать, что этот брак может стать большим развлечением, чем мне казалось.

Симона смогла изобразить смешок:

— Надо же. А я начинаю думать, что он станет сплошной головной болью. Из-за тебя.

— Ты мне льстишь.

Выдернув свои пальцы из его руки, девушка вышла из машины.

— Не забудь про улыбку, — сказал Алесандер ей вслед.

— Zer egiten ari da hemen zuen? — проворчал Фелипе из своего кресла у окна, когда Симона вошла в дом.

Девушка наклонилась поцеловать его в обе щеки, впалые и заросшие седой щетиной.

— Что ты сказал, Abuelo?[1]

— Он хочет знать, что я тут делаю.

Благодарно кивнув Алесандеру, Симона пригласила его войти. Ее злило, что он не признавал своей вины в угасании Фелипе, но она была благодарна за перевод. Она и испанский-то понимала с трудом, но, когда дед переходил на местное баскское наречие, у нее вообще не оставалось шансов.

— Я случайно встретила Алесандера в Сан-Себастьяне, — начала она историю, придуманную по дороге. — Мы разговорились, выяснили, что живем по соседству, и он предложил подвезти меня, и мне не пришлось трястись в автобусе.

Фелипе хмыкнул и демонстративно отвернулся к окну, устремив взгляд на земли и лозы, которые больше ему не принадлежали. Но Симона успела увидеть в его глазах не только неприязнь, но и горечь печали. Взглянув на Алесандера, девушка покачала головой. Эскивель пожал плечами, словно и не ожидал радушного приема.

— Как виноград, Фелипе? Говорят, урожай будет лучшим за последние годы.

Старик снова отозвался невнятным ворчанием. Алесандер сдался:

— Я пойду.

— Ты не останешься на ужин? — Симона не особенно этого хотела, последняя сцена в машине выбила ее из колеи. Но он ее подвез, и она должна была хотя бы предложить.

Алесандер покачал головой:

— Я не хочу навязываться. Фелипе, был рад с вами поговорить. Мы слишком давно не виделись.

Старик отмахнулся скрюченными пальцами, даже не удосужившись повернуться от окна.

— Но до того, как уйти, я хотел бы кое о чем попросить. — Дождавшись, пока Фелипе повернет голову хотя бы немного в его сторону, Алесандер продолжил: — В субботу вечером Маркел де ла Сильва устраивает прием в честь своего шестидесятилетия. Вы разрешите вашей внучке сопровождать меня?

С трудом повернувшись к Симоне, Фелипе встретился с ней взглядом:

— Ты этого хочешь?

— Я бы с удовольствием пошла, — отозвалась девушка. Ей понравилось, что Алесандер спросил разрешения у ее деда. Это было старомодно и уважительно, и просьба звучала искренне. Хотя Фелипе мог и не разрешить. — Если ты не против, конечно.

Ее дед только фыркнул:

— Ты можешь делать все, что хочешь.

— Тогда я пойду.

Паника охватила ее при мысли о том, что надеть. Симона не думала о выходных нарядах, когда собиралась в эту поездку, на пару недель, как она думала. Придется ей снова ехать в Сан-Себастьян и искать что-нибудь, что впишется в ее скудный бюджет. Алесандер, похоже, думал о том же. Судя по ее сегодняшнему наряду, несложно было предположить, что у нее не найдется ничего подходящего для великосветского испанского приема.

— Ты привезла вечернее платье?

— Нет, — призналась Симона, радуясь, что он не спросил, есть ли у нее вообще вечернее платье. — Но я что-нибудь найду.

— Я отведу тебя в магазин. Завтра. С утра мне нужно заняться кое-какими делами, как насчет трех часов?

— Будь с ним осторожна, — сказал Фелипе за паэльей.

— Ты про Алесандера? Мне он показался… — Симона попробовала найти другие определения, кроме «высокомерный» и «сукин сын», — обаятельным.

— Ты думаешь, ты ему интересна? Ха! Он пришел посмотреть, как скоро я умру.

— Abuelo, не говори так! С чего бы ему так поступать?

— Как это с чего? Он хочет получить мой виноградник! Три четверти у него уже есть, а теперь хочет остальное, точно тебе говорю.

Симона положила вилку, не в силах съесть больше ни кусочка. На душе у нее было тяжело не только из-за того, что она обманула деда. С этой сделкой виноградник практически оказался у Алесандера в кармане. Что бы сказал Фелипе, узнав, что она натворила?

«Но у меня есть веская причина», — напомнила себе Симона. И кроме того, какая разница, кто будет владеть виноградником, когда Фелипе умрет? Пусть уж это будет кто-то, кто знает, что делать со всеми этими лозами.

— Уверена, ты ошибаешься. Я знаю, у тебя были разногласия с его отцом, но не думаю, что Алесандер настолько жестокий, как ты говоришь.

— Он Эскивель! Конечно он жестокий!

— Мы могли бы встретиться в Сан-Себастьяне, — сказала Симона, когда Алесандер открыл перед ней дверцу машины следующим утром. — Тебе не обязательно было за мной заезжать.

— Я не о тебе забочусь, — отозвался мужчина, помахав Фелипе, который с недовольной гримасой смотрел на них из окна. — Твой дед должен привыкнуть видеть нас вместе.

— О, конечно. — Явно расстроенная, она тихо села в машину.

В голове Алесандера зазвучал тревожный звоночек. Если она решит, что он внимателен к ней потому, что она ему нравится… Этого ему совершенно не было нужно. Алесандер выждал, пока машина свернула с аллеи на шоссе, подальше от дома и проницательного взгляда старика.

— Возможно, мне стоит тебе напомнить, что мы актеры в этом шоу. Мы должны выглядеть определенным образом — сначала друзьями, потом влюбленной парой. Но это брак только на бумаге, и таковым он и останется. Ты этого хотела, и ты это получишь. Так что если я ухаживаю за тобой, — и само собой, я буду это делать, — то лишь потому, что это часть маскарада, а не потому, что я внезапно в тебя влюбился. Я только хочу убедить в этом публику. — Он бросил взгляд на Симону. — Ты поняла?

— Конечно поняла. Прошу прощения, если имела глупость подумать, что ты просто пытаешься быть любезным.

Алесандер коротко улыбнулся на ее колкость. С одной стороны, ему нравилась ее австралийская прямота. С другой, ее готовность увидеть в его простейших поступках знаки того, что она ему нравится, тревожила Алесандера. Что, если ее планы простирались дальше? С чего ей было отдавать свое наследство в попытке сделать счастливым старика, которого она едва знала и который вообще вряд ли умел радоваться?

— Позволь тебя предупредить: считать меня хорошим человеком — большая ошибка.

— Не волнуйся, — огрызнулась Симона. — Я ее не повторю.

Глава 5

Алесандер привел ее на пешеходную улочку недалеко от Ла-Авенида, главного бульвара Сан-Себастьяна. Здесь в живописных зданиях располагались эксклюзивные бутики, изысканные рестораны и дорогие частные отели. Вся улочка просто источала аромат денег.

Симона засомневалась, сможет ли она себе позволить хоть что-нибудь в том бутике, куда вел ее Алесандер. Когда он сказал, что поведет ее по магазинам, она представляла что-то… попроще.

— Похоже, это дорогое место.

— Так и есть. Тут одеваются только неприлично богатые люди.

Симона решительно остановилась. Ноги ее не будет в этом магазине.

— Это не мой стиль.

— Именно поэтому я привел тебя сюда. Сама ты не смогла бы купить нужное платье, чтобы произвести должный эффект.

— Но я не в состоянии ничего купить в таком месте!

Алесандер склонился к ней, чтобы его, а главное, ее слова не долетали до чужих ушей.

— Мы не можем дать плану провалиться. Если ты собираешься убедить людей, что достойна стать невестой наследника Эскивелей, мы не можем позволить тебе носить уцененные тряпки с распродажи. Нам никто не поверит. — Он поднял руку, когда она собралась возразить. — И уж точно не когда дело касается такого важного приема, как день рождения Маркела де ла Сильвы. Хватит тратить время попусту.

— Ты не заставишь меня…

— Я не жду, что ты сможешь заплатить. Конечно же я куплю тебе это платье. Оно окупится до последнего евро. И для справки, — добавил он на всякий случай, — я это делаю не из любезности.

Симона нашла в себе силы одарить его улыбкой.

— О, я не посмела бы обвинить тебя в этом.

У нее не было времени получить удовольствие от своей маленькой словесной победы, потому что в следующий миг Алесандер скорее загнал, чем завел ее в бутик. Оформление магазинчика было сдержанным, а вешалки немногочисленными, но даже того, что было представлено, хватило, чтобы Симона почувствовала себя крайне неуместной в этом царстве эксклюзивных шелков и дизайнерских джинсов. Но две ухоженные продавщицы ее неловкости словно бы не заметили. Они были слишком заняты, приветствуя Алесандера. Даже если бы он не был привлекателен сам по себе, они улыбались бы деньгам, которые чуяли в его кармане.

Алесандер сказал что-то на испанском, слишком быстро для Симоны, две женщины смерили ее профессиональными взглядами, обменялись возбужденными репликами, и одна из них исчезла в подсобке, пока другая представилась за них обеих. Алондра и Эвита были готовы всячески помочь и осуществить любой каприз.

— Вам очень повезло, сеньорита, — прощебетала Алондра. — Нам только сегодня доставили совершенно особенные платья. Эксклюзивные, вы не найдете таких нигде в Испании.

Ее коллега вернулась минутой позже, нагруженная четырьмя вешалками, которые она пристроила на стойку, демонстрируя насыщенные цвета платьев.

— Что вы о них думаете?

Все четыре платья были разными по стилю, цвету и фасону. Асимметричное или с открытыми плечами, огненно-красное или серебряное, все они были единственными в своем роде.

— Потрясающе, — честно призналась Симона, ошеломленная деталями, бисерной вышивкой и мягкой драпировкой длинной юбки. Казалось невероятным, что она может получить что-нибудь настолько роскошное, не говоря уже о поводе это надеть.

— А как насчет этого? — спросил Алесандер за ее спиной.

Повернувшись, она увидела, что он смотрит совсем в другую сторону, на платье цвета морской волны, которое висело на отдельной стойке. С открытыми плечами и гофрированным лифом, оно облегало тело до середины бедра, откуда расходилось юбкой с эффектным высоким разрезом. Волнующее и сексуальное, одновременно сдержанное и сногсшибательное, это платье, казалось, выражало сам дух Испании. Это была самая роскошная вещь, которую Симона видела в своей жизни.

Обычно она не задержала бы взгляд на этом платье, потому что бессмысленно было даже мечтать о нем, но сейчас другой случай, и, кроме того, она услышала, как Алесандер сказал:

— Оно подходит к цвету твоих глаз.

Поежившись, девушка бросила на него неуверенный взгляд. Когда он успел заметить, какого цвета у нее глаза?

Продавщица выстрелила еще одной трелью на слишком быстром испанском. Алесандер коротко спросил:

— Кто? — И улыбнулся ответу. Отдав серию распоряжений продавщицам, он повернулся к Симоне: — Примерь.

Вытряхнув девушку из ее дешевых капри и лимонно-желтого пуловера, Алондра застегнула на ней платье. Эвита нашла для нее туфли на каблуках и аксессуары и закрутила ее собранные в хвостик волосы в небрежный узел, который выглядел теперь практически вечерней прической. Когда ее развернули к зеркалу, Симона уставилась на свое отражение с недоверием. Боже, неужели это в самом деле она? Платье было немного длинновато, но, несмотря на это, сидело как сшитое специально для нее. Весь остальной гардероб Симоны подчеркивал, насколько она похудела за последние месяцы, но это платье обрисовывало ее формы самым выгодным образом.

— Оно роскошное, — сказала девушка, влюбленно глядя на вещь, способную превратить ее из дешевки с распродажи в великосветскую красотку.

— Подол можно подшить, — заверила ее Алондра. — Это не проблема.

— И такая красота даже без макияжа и украшений, — заметила Эвита. — Давайте покажем вас вашему парню.

Симона почти возразила, почти сказала, что Алесандер не ее парень, но вовремя остановилась. Потому что он вроде как был ее парнем, хотя бы понарошку.

Он говорил по телефону, когда она вышла из примерочной. Симона стояла молча, не желая отрывать его от дел, но он, наверное, услышал ее, на секунду замер и повернулся. Поток его слов прервался, пока взгляд его темных глаз скользил по ее фигуре. Потом он сказал что-то короткое, нажал отбой и убрал телефон в карман. Симона неловко улыбнулась ему. Она хотела, чтобы ему понравилось увиденное, хотя бы как доказательство того, что она сможет сыграть эту роль.

— Ну, что ты думаешь? Подойдет для приема?

Казалось, до его ответа прошла вечность. Неужели он уже сожалел о своем согласии, потому что уверился, что она не сможет никого убедить?

— Si, — наконец сказал он бесстрастно. — Сойдет. А теперь я тебя покину, на час или около того. Меня ждет встреча, которую нельзя отложить. Я дал девушкам распоряжения подобрать тебе дневной и вечерний гардероб, так что оставляю тебя в заботливых руках профессионалов. — И с этими словами он исчез.

Симона постаралась не показать разочарования, когда продавщицы вернули ее в примерочную и увлеченно захлопотали, предлагая ей все новые и новые вещи. Алесандер одобрил платье, этого достаточно. У нее нет причин расстраиваться. Кроме того, что этим замечанием о гардеробе он опять указал ей на то, в каких разных мирах они жили. Да еще и отдавал распоряжения так, словно совершенно не интересовался ее мнением, хотя они должны изображать влюбленную пару.

— Вы будете прекрасно выглядеть в этом платье, — сказала Алондра.

— Ваш парень думает, что вы очень сексуальная, — добавила Эвита.

Симона очень сомневалась, что он думал о чем-либо, кроме того, сможет ли она соответствовать его стандартам.

— Вслух он этого точно не произнес.

— Вы разве не видели, как он на вас смотрит? — Женщины переглянулись со знанием дела. — У мужчин все в глазах. Вы его возбуждаете.

«Все продавщицы мира одинаковы, — подумала Симона. — Их всех учат говорить одно и то же, не важно, что примеряет клиентка». Если они и видели что-то в глазах Алесандера, то это было желание наложить лапу на землю Фелипе. И он не считал ее сексуальной. Она не в его вкусе, и ее это устраивало. Так легче иметь с ним дело, зная, что он совсем ее не хочет. Ах, если бы она была настолько же безразличной к нему. Тогда она не думала бы о том, как роскошно он смотрелся в одном полотенце. И о том, каким волнующим был его запах, и о том, как его длинные пальцы обхватывали руль, и о том, как ее кожу покалывало от его прикосновения…

Слава богу, что Алесандер ее не хочет. Так они смогут выполнить обязательство не заниматься сексом. И хотя бы у одного из них будет ясная голова.

Совещание о планах на грядущий урожай тянулось бесконечно, и Алесандер успел подумать о том, насколько разумно с его стороны было оставлять в женских руках безлимитную кредитку. Но Симона не занималась шопингом. Он нашел ее и обеих продавщиц за уличным столиком ближайшего ресторана, с мохито и закусками.

— Надеюсь, это не значит, что Симона скупила весь магазин? — спросил он полушутя.

Девушка покраснела с виноватой улыбкой, словно пойманная на проступке. Алесандер улыбнулся в ответ, не только потому, что не помнил, когда последний раз видел краснеющую женщину, но и потому, что она выглядела иначе. Она сменила свой невнятный топ на кокетливую шелковую блузку с оранжевым и бирюзовым узором, и ему это понравилось, но было в ней что-то еще…

— Это мы вытащили ее сюда, — сказала одна из продавщиц. — Мы утомили Симону и решили, что она заслуживает угощения.

— Утомили, да, но столько успели! — вставила другая женщина. — Мы даже заманили ее в косметический салон через дорогу. Вам нравится ее новый вид?

Ах, так вот что было новым. Теперь Алесандер заметил, что Симоне не только уложили волосы, но и добавили в них легчайшие блики оттенков чили и корицы. В сочетании с ее натуральным медово-золотым цветом это придавало ее прическе объем. Он кивнул:

— Одобряю.

— Я не хочу тебя задерживать, — неловко сказала Симона, снова краснея — теперь уже под его пристальным взглядом.

— Это все? — спросил он, глядя, как она тянется за весьма немногочисленными пакетами.

— Платье нужно подогнать, — сказала одна из продавщиц. — Его доставят завтра.

— Но кроме платья, вот это — все покупки?

Продавщица рассмеялась:

— Ваша подруга очень несговорчивая покупательница, сеньор. Мы пытались ее убедить, но она не купила и десятой доли того, что мы ей подобрали. Вам с ней очень повезло.

Кивнув, продавщицы попрощались и вернулись в магазин, пока Симона собирала пакеты. Алесандер нагнулся, чтобы забрать их, и вдохнул ее запах. Теплые персики в солнечных лучах. Ему нравилось, даже если это был только шампунь, которым в салоне ей вымыли голову. Ему нравились перемены в ней. Она все еще не в его вкусе, но так будет гораздо легче притворяться.

— Они подумали, что мы пара.

— Да. Я не стала их разубеждать.

— И правильно, — сказал Алесандер, ведя девушку к машине. — Именно так все и должны думать. Если кто-то решил, что мы пара, просто потому что мы пошли вместе по магазинам, представь, что подумают люди, когда увидят, как мы целуемся.

«Целуемся»?

— Мы не «просто пошли по магазинам», ты решил снабдить меня целым гардеробом, — возразила Симона, пытаясь уцепиться за здравый смысл, хотя все ее существо было захвачено мыслью о его поцелуе. «Где? Как? Когда?»

Алесандер пожал плечами:

— Не важно. Главное, что мы создаем убедительное впечатление.

Они почти добрались до Гетарии, когда Симона вспомнила еще кое-что.

— Там, в магазине, что ты спросил про платье?

— О чем ты?

— Когда они принесли те платья, ты спросил что-то вроде «А как насчет этого?» про то, что висело отдельно, но вы все говорили слишком быстро, я не поняла.

Мужчина глянул на нее и качнул головой:

— Мы купили платье, разве нет?

— Но почему мне его не предложили сразу? Думали, не подойдет?

— А. Похоже, кто-то еще хотел его примерить, только и всего.

— Ты имеешь в виду, оно было отложено для кого-то другого?

Алесандер пожал плечами:

— Это уже не важно.

— Разве та женщина не будет расстроена, что это платье продали?

— Вероятно, — улыбнулся он.

Симона устроилась удобнее на сиденье. Ее сплетенные пальцы поблескивали свежим лаком, красным, насколько видел Алесандер. Да, она многое успела за день.

— Я должна тебя поблагодарить, — сказала Симона, — за платье и все остальное.

— Не думаю, что ты купила достаточно «остального».

— Ты шутишь? — Симона помотала головой. — Там столько всего! Я думать не хочу, сколько все это стоило. И чтобы ты знал, за салон я заплатила сама. Я не хочу, чтобы ты считал, что я пользуюсь положением…

Это она всерьез? Или это еще один способ заставить его поверить, что она не хочет ничего больше, кроме того, чтобы старик умер счастливым? Ни одна знакомая ему женщина не была столь скромна или расстроена возможностью тратить чужие деньги в свое удовольствие.

С другой стороны, ни одна его знакомая не придумала бы такой невероятный план.

— Твои собственные деньги тебе еще пригодятся, — сказал он резче, чем намеревался, — когда ты вернешься домой.

Его голос был так холоден, Симону словно окатило ледяным душем. Почему он так сказал? И почему ей не все равно? Он был всего лишь способом решить проблему. Она была для него всего лишь источником выгоды. Они заключили соглашение. Так почему он так старательно напоминал ей, что их сделка — только на время? Симона повернулась, чтобы взглянуть на его идеальный профиль.

— Чего ты боишься?

— Что?

— При каждой возможности ты напоминаешь мне, что наша сделка — ненадолго. Я в курсе, знаешь ли, потому что именно такой я ее предложила.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь.

— Похоже, ты думаешь, что я каким-то образом жду или планирую, что наша договоренность станет постоянной.

Алесандер отмахнулся от ее возмущения:

— У меня нет доказательств обратного, кроме твоего слова.

— Но я собираюсь подписать контракт! В нем будет пункт, на котором я сама же и настояла! Никакого секса! Когда ты мне поверишь? Ты можешь быть сколько угодно выгодной партией, но я не желаю становиться твоей женой. Только чтобы убедить Фелипе в объединении виноградника. И когда Фелипе не станет, я хочу получить самый быстрый развод в истории человечества, и хочу, чтобы в контракте это было прописано.

— Я позабочусь, чтобы ты получила свой развод, — процедил Алесандер сквозь зубы, вписываясь в поворот к поместью Фелипе.

— Вот и прекрасно. Хорошо, что мы понимаем друг друга.

— Отлично понимаем.

Следующим утром их разбудил грохот.

— Что там такое? — заворчал Фелипе, выглядывая из окна в поисках источника шума.

— Не знаю, — отозвалась Симона. — Пойду посмотрю.

Утренний воздух был прозрачным и свежим. Позже должно было потеплеть, но пока руки Симоны покрылись мурашками, а соски затвердели под тонкой блузкой. Надо было взять жакет, подумала она.

За поворотом был припаркован трактор, и кто-то работал среди лоз, где шпалеры обвалились под весом винограда. Симона вспомнила, как Алесандер говорил что-то о починке. Она не придала значения его словам, но, похоже, он в самом деле послал кого-то. Наверняка чтобы позаботиться о своей будущей собственности. Но даже если и так, Симона могла хотя бы поблагодарить работника.

— Buenos dias, — позвала она, перекрикивая стук молотка. — Могу я вам что-нибудь предложить?

— Кофе был бы кстати, — отозвался знакомый низкий голос, и Алесандер пробрался сквозь листву.

— Ты? Что ты тут делаешь?

— Я же сказал, что починю это.

— Я не думала, что ты сам… Думала, ты пошлешь кого-нибудь.

— А придется тебе терпеть меня.

Он окинул ее взглядом, и внезапно ее соски стали еще тверже уже не от холода, а от волны жара, окатившей Симону.

— Я принесу тебе кофе, — сказала она смущенно, полыхая румянцем.

Алесандер улыбнулся ей вслед:

— Принеси.

— Кто это там? — спросил Фелипе, когда она вернулась в дом. — Кто устроил такой грохот?

— Алесандер, — отозвалась девушка, наливая кофе в кружку. — Он чинит шпалеры.

— Зачем? Почему он возится с моими лозами? — Старик начал раскачиваться в кресле, словно собираясь встать и пойти высказать чужаку свое недовольство. — Это не его лозы, чтобы ими заниматься!

Симона взяла его за плечи, чувствуя себя виноватой. Скоро эти лозы будут принадлежать Эскивелю, и он сможет делать с ними все, что захочет.

— Abuelo, он просто помогает соседям.

— Помогает? Ха! — И Фелипе снова устроился в кресле, задыхаясь от усилий.

— Да, помогает соседям. Самое время положить конец раздорам между нашими семьями, тебе не кажется?

Старик пробормотал что-то по-баскски себе под нос. Обычно Симона попросила бы его перевести, но не сейчас. Она примерно представляла, что он мог сказать.

— Я отнесу Алесандеру кофе и вернусь.

— Виноградник, — сказал Фелипе ей вслед. — Он хочет виноградник, а не тебя.

Она не ответила. Ее дед прав, но она не собиралась ему это говорить. Особенно когда хотела, чтобы он поверил в противоположное.

Алесандер был занят, устанавливая подпорку взамен упавшей, так что Симона прислонилась к трактору, наблюдая за ним. Она не думала, что он умеет работать руками, но его движения были спокойными и уверенными. Он установил новый столб и начал закручивать проволоку, по которой вились лозы, и Симона залюбовалась тем, как двигалось его тело, как напрягались мускулы на руках.

Симона решительно отвернулась к морю, потому что ей совсем не нужны были мысли о том, какие у Алесандера красивые и умелые руки. Она не хотела об этом знать. И думать об этом не хотела. Что такое с этим мужчиной, что он заставляет ее думать о сексе, когда ей совсем этого не хочется? Слава богу, что он согласился, что между ними секса не будет. Никогда больше Симона не ляжет в постель с человеком, который не любит ее всем сердцем. Никогда больше она не испытает этот ужасный страх, что у нее может быть ребенок от человека, которого она не любит. Она этого ни за что не позволит.

— Это мне?

Алесандер напугал ее, подойдя неслышно. Повернувшись, Симона увидела, что лозы снова вьются высоко над землей.

— Да, конечно. — Она протянула ему кружку и отдернула руку, когда их пальцы соприкоснулись.

— Bueno. Как Фелипе сегодня?

— Недоверчив. Гадает, что ты затеваешь.

Мужчина глотнул кофе и улыбнулся:

— Он привыкнет.

Симона смотрела, как он подносит кружку к губам, красивым, чувственным губам, и ощущала неловкость. Наверное, ей стоило уйти, а не стоять и смотреть, как импозантный мужчина пьет ее кофе. С другой стороны, тогда ей придется возвращаться за кружкой…

— Почему лозы вырастают такими высокими? — спросила она, наконец найдя тему для разговора. — За ними, должно быть, трудно ухаживать.

Алесандер пожал плечами:

— Такой сорт. Ветер с моря может быть резким. Виноградные листья создают полог, который защищает ягоды. И конечно, так лозам лучше видно море, — добавил он с улыбкой.

Симона моргнула, вспомнив фразу из детства, кусочек прошлого из глубины ее памяти. Это были слова старика девочке, которая ходила за ним хвостом и задавала бесконечные вопросы, пока он подрезал лозы и отвечал ей на смеси испанского и английского. Он рассказал ей, что эти лозы волшебные и что именно делало их такими.

— Блеск моря.

Алесандер сузил глаза, разглядывая ее.

— Si. Из винограда с видом на море получается лучшее вино. Говорят, именно поэтому наше белое чаколи мерцает, когда его наливают в бокал.

— Это правда?

— Конечно, это правда. И ферментация тоже помогает. Но почему бы винограду не быть счастливым, любуясь таким видом?

Они стояли рядом, глядя на сбегающие вниз холмы, покрытые виноградом, и линию побережья. И море вправду мерцало под утренним солнцем, пока кожу Симоны покалывало от жара мужского тела.

— Но тебе, должно быть, скучно со мной, — сказал Алесандер. — Тебе же нет дела до винограда. Спасибо за кофе, я вернусь к работе.

Симона обняла ладонями все еще теплую кружку. Она ничего не знала о винограде, но что-то тянуло ее к лозам. Может, память о детстве, когда виноградник был местом ее игр.

— Разве у тебя нет более важных дел? Я думала, ты занимаешься бизнесом.

— Я вырос среди лоз, но в последнее время у меня не так много возможностей поработать руками. Мне нравится этим заниматься, быть ближе к винограду.

— Как он, ты можешь сказать? — Она сама удивилась, насколько важен ей был ответ, даже если это только повод подольше не возвращаться в дом. — Как ты думаешь, есть вообще смысл собирать этот урожай?

Алесандер кивнул, через плечо глядя на лозы. Симона старалась смотреть на виноградные гроздья, а не на его шею в распахнутом вороте рубашки. Простая белая рубашка на этом мужчине ухитрялась выглядеть почти непристойно.

— Будет преступлением не собрать этот урожай. Конечно, лозы надо было проредить и подрезать зимой, тогда они не находились бы сейчас в таком состоянии. Но это хорошие лозы, старые, но хорошие. Они дадут хорошие ягоды. Фелипе уже заказал тесты? Нет, — ответил Алесандер сам себе, глянув на недоуменное лицо девушки. — Я так и думал. Скоро ягоды надо будет проверить на сахар и кислотность, так определяется их готовность к сбору. Через две, максимум три недели.

Симона закусила губу и покачала головой:

— Как ты думаешь, я смогу это сделать? Я никогда ничем таким не занималась.

— Одна ты урожай не соберешь.

— Тогда можешь ты поговорить с Фелипе? Ты лучше меня знаешь, что надо сделать.

— Думаешь, он меня послушает?

— Вы хотя бы говорите на одном языке. — Она натянуто улыбнулась. — Я хочу, чтобы он увидел — не все потеряно, жизнь продолжается и виноградник живет.

— Тогда я поговорю с ним. Зайду в дом до того, как уеду.

— Спасибо.

Она повернулась, чтобы уйти, но он поймал ее за руку.

— Я тоже хочу задать тебе вопрос. Зачем ты все это делаешь?

— Ты уже знаешь, — нахмурилась девушка. — Чтобы у Фелипе был повод улыбнуться до того, как он умрет.

— Si, — кивнул Алесандер. — Но почему? Какое тебе дело до ворчливого старика, который живет на другом конце света и которого ты едва знаешь? Почему ты готова отдать свое наследство за его улыбку?

— Он мой единственный родственник.

— И этого достаточно? Я пытаюсь понять, но не вижу смысла. Почему тебя это так волнует?

Почему ее это волнует… Симона подняла лицо к необъятному синему небу и вспомнила себя семилетнюю, с длинными спутанными волосами и еще более запутанной семейной историей, и свое обещание, когда мать вырвала ее из объятий заплаканной бабушки, крича, что больше никогда не хочет их видеть. Симона запомнила боль в глазах бабушки, тоску во взгляде деда, тоску, которая перешла к ней.

— Когда мне было семь, родители привезли меня в Испанию. Фелипе оплатил дорогу. Он пытался помириться с мамой, конечно, но еще он хотел видеть меня, единственную внучку. Все было хорошо поначалу, я помню неделю или две тишины, но все закончилось плохо.

Ужасно.

Она помнила, как скандалил отец, как мать кричала, что ей никогда не были рады в родном доме. И лучше всего Симона помнила горе на лицах деда и бабушки, когда ее забрали из их объятий. Как будто Фелипе и Мария знали, что больше никогда не увидят детей. Симона не понимала тогда, что происходит, но она была расстроена. Она любила их всех и не могла понять, почему они не могут любить друг друга. Она пообещала тогда, что вернется и исправит эту боль.

— Я сказала, что вернусь. Среди всех этих криков я пообещала вернуться.

— И ты вернулась, — сказал Алесандер. — Ты здесь.

Симона покачала головой. Она собиралась вернуться гораздо раньше. Как только повзрослеет достаточно, чтобы путешествовать самой. Но жизнь, университет и нехватка денег заставляли ее откладывать выполнение обещания снова и снова. Она вернется в Гетарию, говорила она себе. Однажды. А теперь Мария умерла, так и не увидев ее, и Фелипе умирает тоже. Вина лежала на сердце Симоны тяжелым камнем.

— Увидимся в доме, — сказала девушка.

Алесандер смотрел, как она уходит, одинокая и печальная, и на секунду ему захотелось догнать ее. Но что бы он ей сказал? Они были чужими друг другу, даже если теперь он понимал причину ее поступка немного лучше.

Но тени ее прошлого принадлежали только ей. Бороться с ними не было его делом.

Глава 6

— О пять он тут, — проворчал Фелипе, когда Алесандер появился у их дома шестой раз за последнюю неделю. Но голос старика был уже менее недовольным.

Алесандер заходил на виноградник каждый день. В один из дней он принес контракт, и Симона внимательно прочитала его, сидя в машине, припаркованной за поворотом. Только убедившись, что в договоре значится все, что она хотела: пункты про запрет секса, про расторжение брака, про встречную выгоду, — она поставила свою подпись.

Но Алесандер появлялся каждый день, чтобы поговорить с Фелипе, и всегда находил, что починить. И Симона видела, что, несмотря на ворчание, ее деду нравились эти разговоры.

— Конечно, он тут, Abuelo, — сказала она, выходя из своей комнаты. — Он приехал, чтобы забрать меня на вечеринку. Как я выгляжу?

Фелипе повернул голову и моргнул. Его челюсть отвисла.

— Куда ты дела Симону?

— Это я и есть, — запротестовала она, пока не увидела лукавый блеск в глазах деда и не поняла, что он шутит, первый раз с ее приезда. — Ох, Abuelo, — рассмеялась она, сжимая его плечи и пытаясь не испортить макияж слезами, — не дразнись.

— Кто дразнится? — спросил Алесандер с порога.

— Фелипе, старый мошенник, — отозвалась девушка, — спрашивает, куда я дела Симону.

А потом она подняла голову и увидела его в черном костюме и белоснежной рубашке, с красиво уложенными волосами, обрамляющими смуглое лицо… У Симоны пересохло во рту. Алесандер был… великолепен.

— Пойди поторопи ее, — сказал он Симоне. — Я не хочу опоздать на прием к Маркелу.

Фелипе фыркнул, и уголки губ Алесандера приподнялись в улыбке. Симона благодарно улыбнулась в ответ.

— Схожу позову ее, — сказала она, уходя за своей накидкой.

— Не задерживай ее допоздна, — услышала она голос Фелипе. — Она хорошая девочка.

— Не выдавай моей тайны, Abuelo, — шутливо укорила она деда, наклоняясь, чтобы поцеловать его в обе щеки. — И не шали, пока меня не будет.

Дом Маркела выглядел как дворец, с галереями, балконами и высокими арками окон и дверей. Он был так залит светом, что казался золотым на фоне ночного неба, среди пальм во дворе мелодично журчал фонтан.

— Ой, — сказала Симона, когда Алесандер остановил машину перед домом и вышколенные слуги открыли для них дверцы.

Она знала, что Алесандер живет в другом мире, как только увидела его квартиру. И вот теперь ей напомнили, насколько другом. Это мир, где дома были дворцами с фонтанами, а двери открывали слуги. Это даже не ее вселенная.

Симона сделала глубокий вдох и вышла из машины, стараясь не наступить на подол собственного платья. Из светящихся окон доносилась музыка и гул разговоров, иногда прерываемый трелями смеха.

— Нервничаешь? — Отдав машину парковщику, Алесандер присоединился к девушке.

Симона кивнула, сжимая сумочку. Это вечер, когда она не только встретит его семью и друзей, но и сделает первый шаг к объявлению о свадьбе. Конечно, она нервничала.

— Расслабься, — сказал Алесандер, одним взглядом успокаивая ее. — Сегодня ты выглядишь так, словно родилась для высшего света. Идеальная невеста для рода Эскивель. Ты прекрасна.

Он в самом деле так думает? Или это слова, рассчитанные на то, чтобы вселить в нее уверенность — до того, как выбить почву у нее из-под ног очередным напоминанием, что все это временно?

Они почти не разговаривали в машине после того, как Симона поблагодарила его за то, что он поддержал шутку Фелипе. «Наверное, потому, что у него не было публики и нужды играть», — думала она.

— Я говорю правду, — шепнул он, словно мог прочесть все ее мысли и страхи по лицу.

Она почти верила ему, когда он стоял так близко и сжимал ее руку так крепко. Но это Алесандер, напомнила она себе. Он нехороший человек. Он ухаживает за ней, чтобы убедить публику, что они пара, и он хочет, чтобы она верила в это достаточно, чтобы не выбиваться из роли. Только и всего.

И ее это устраивало. Бизнес, напомнила она себе, делая глубокий вдох. Это деловые отношения. Она сможет это сделать, если будет помнить, что это бизнес.

— О’кей, — сказала Симона увереннее, чем на самом деле чувствовала. — Я готова. Давай начнем представление.

Но если взгляд на дом Маркела ошеломил ее, то, попав внутрь, Симона испытала ужас. Столько людей, столько женщин, и все они, казалось, знали Алесандера. Все жаждали узнать, кто она такая. Под их взглядами Симона чувствовала себя бабочкой на булавке.

— Алесандер, ты пришел! Я знала, что ты меня не подведешь.

— Конечно, Madre. — Он склонился, чтобы поцеловать воздух у ее щеки. — Ни за что на свете не пропустил бы эту вечеринку.

В одно мгновение женщина смерила спутницу сына взглядом, в котором были оценка, суждение и приговор:

— Вижу, ты нашел себе очередную уборщицу.

Уборщицу? Симона подняла взгляд, ожидая объяснений, но Алесандер только рассмеялся:

— Позволь представить тебе Симону Гамильтон, внучку Фелипе. Симона, познакомься с моей матерью, Изобель Эскивель.

— Фелипе? — Изобель оборвала приветствие Симоны, игнорируя протянутую руку.

— Фелипе Ортксоа, наш сосед в Гетарии, помнишь?

— Ах, этот Фелипе. Не знала, что у него есть внучка.

— Я жила в Австралии, — объяснила Симона на своем неуверенном испанском. — Я недавно приехала.

Изобель впервые улыбнулась.

— Надеюсь, вам нравится ваш отдых. — Она едва коснулась руки Симоны и взяла сына под локоть, демонстративно повернувшись к толпе. — Кстати, дорогой, ты уже видел Эзмерельду? Она великолепно выглядит сегодня.

Симона взяла бокал шампанского с подноса официанта и почти успела сделать глоток, когда Алесандер ухватил ее за руку и привлек ближе к себе. Вино плеснуло через край бокала, его мать заметила и смерила ее взглядом, выражающим «тебе тут совсем не место». Если бы Изобель должна была вправду стать ее свекровью, Симона была бы в ужасе. К счастью, ей нечего бояться.

— Алесандер вечно дергает меня в самый неподходящий момент, — призналась она с улыбкой. — Так неловко.

Словно в подтверждение этих слов, мужчина притянул ее еще ближе и улыбнулся. Симона не возражала, нисколько. Другое дело, что этот жест творил с ее внутренним спокойствием. Но все это ради благого дела.

— Вообще-то Симона задержится в Испании, — сказал Алесандер. — Пока Фелипе будет нужна ее помощь.

Его мать старательно не смотрела на их объятие.

— А что с Фелипе?

— Боюсь, он нездоров.

На миг Симоне показалось, что она видит сочувствие в глазах Изобель, но оно мгновенно исчезло, когда женщина заметила кого-то в толпе.

— Ах, вот и она. Алесандер, я сейчас вернусь.

— Кто такая Эзмерельда? — спросила Симона, отступая так, чтобы не чувствовать жар его тела. — Мне стоит ее опасаться?

— Дочь Маркела — ответ на первый вопрос, и о да — на второй.

— Почему?

Алесандер склонился к ней и прошептал на ухо:

— Потому что на тебе ее платье.

Симона смотрела на мужчину, открыв рот.

— Что?! Так ты все это время знал, кто хотел это платье? Кто так делает?

— Тот, кто уверен, что на тебе это платье смотрится лучше, чем могло бы на ней. Гораздо лучше.

Симона едва успела принять эту оценку — потому что это вряд ли было комплиментом, — когда Изобель вернулась, ведя за собой двоих гостей. У Симоны замерло сердце.

— Я же сказала, что Эзмерельда сегодня великолепно выглядит.

Не просто великолепно — потрясающе. С улыбкой величественной, но не высокомерной, с черными волосами, поднятыми в сложную прическу, с большими темными глазами и безупречной кожей, Эзмерельда выглядела идеальной испанской принцессой. По сравнению с ней Симона чувствовала себя бледной молью.

Маркел добрался до них первым. Склонившись, чтобы расслышать ее имя, он с широкой улыбкой принял ее поздравления, и толпа снова увлекла его. Симоне он понравился. А потом Эзмерельда повернулась к ним, и ее лицо расцвело улыбкой при виде Алесандера. Улыбка исчезла, когда взгляд девушки нашел Симону рядом с ним, а в особенности ее платье. Симона видела недоумение в прекрасных глазах, и гнев, и что-то очень похожее на обиду, и ей захотелось провалиться сквозь землю.

— Алесандер, как мило, что ты пришел, — сказала Эзмерельда, справившись с эмоциями и подставляя ему щеку для поцелуя.

— Ты прекрасна, как всегда, Эзмерельда. Познакомься с Симоной Гамильтон.

— Как мило, что ты привел подружку. Но у тебя всегда подружка неподалеку. Ты слишком популярен, Алесандер.

Симоне хотелось сбежать. Она чувствовала себя в логове львицы. Голодной львицы, у которой Симона пыталась украсть львенка. Но Алесандер не дал ей сбежать. Он прижимал ее к себе и явно не был намерен отпускать.

Первые звуки музыки разрядили напряжение.

— А сейчас начнется выступление тангеро, — сказала Эзмерельда. — Это особый подарок для отца, мне нужно найти его.

У Симоны подкосились ноги от облегчения, и она была благодарна Алесандеру за то, что он так крепко держал ее.

Он отвел ее на балкон, с которого они отлично видели зал, где танцоры стояли в нескольких футах друг от друга. Женщина была потрясающей, платье облегало ее как перчатка, от бедра раскрываясь широкой юбкой с узором из пайеток. Мужчина был не менее впечатляющим.

Зазвучала музыка, и тангеро двинулись по кругу, сначала настороженно, потом сорвавшись в атаку. Для Симоны это выглядело атакой — погоня, соблазнение, отказ, влечение. Это танго рассказывало о страсти. Симона видела ее в каждом выразительном жесте, в каждой скользящей ласке, и у нее кружилась голова. И сама музыка пьянила, и танцоры воплощали ее своими телами, блестящими от пота.

— Что это за мелодия? — прошептала Симона, взволнованная танцем.

— Она называется Sentimientos. — Горячее дыхание Алесандера скользнуло по ее шее, пока его палец рисовал медленные круги на ее руке. — Это значит «чувства».

Симону это не удивило. Это была самая прекрасная музыка, которую она слышала в жизни, и этот танец был самой сексуальной вещью, которую она когда-либо видела. Зрелище заставило ее затаить дыхание, и как никогда раньше Симона ощущала мужчину и то, как их тела соприкасались. Ей нравилось это чувствовать. И она ненавидела тот факт, что ей это нравится. Когда танец закончился и Алесандер выпустил ее, чтобы наградить тангеро аплодисментами, Симона воспользовалась этой возможностью и сбежала в дамскую комнату.

Когда дверь отсекла шум толпы, Симона смогла сделать глубокий вдох. Через минуту ей придется вернуться и снова улыбаться и выглядеть спокойной, но пока, эти несколько мгновений, она могла не притворяться. Она слышала, как открылась и закрылась дверь, но не подняла голову. Она все равно никого не знала…

— Мне нравится твое платье.

…Разве что обладательницу этого голоса.

Симона открыла глаза. Эзмерельда стояла у входа, пристально глядя на нее. Нарочно пришла следом? Симона подумала, нужно ли ей извиниться за платье, сказать, что она не знала… Возможно, безопасней будет сделать вид, что она все еще не знала ничего.

— Спасибо. А мне нравится твое.

Принцесса отмахнулась от комплимента.

— На самом деле я едва не купила что-то похожее. Очень похожее. Но потом решила, что оно будет выглядеть слишком дешево для такого значительного повода. Хотя тебе идет.

Симона вряд ли могла винить Эзмерельду за раздражение после того трюка, что провернул Алесандер. Но это не значило, что раздражение можно срывать на ней.

— Какое совпадение, — ответила она спокойно. — Припоминаю, я видела похожее на твое. Но решила, что это гораздо сексуальнее.

Сверкнув глазами, Эзмерельда достала помаду и подошла к зеркалу.

— Тебе его Алесандер купил, не так ли?

Все это поняли? Симона улыбнулась и пожала плечами:

— Что, если так?

— Ты спишь с ним, — кивнула Эзмерельда. — Я так и думала.

Симона не стала ее разубеждать. Эзмерельда явно сделала свои выводы, и разве не именно такое впечатление должно было создаться у гостей? Вдруг Эзмерельда перестала поправлять макияж и развернулась к гостье:

— Симона, ты мне нравишься. Ты не притворяешься кем-то особенным, и я тебя понимаю. Ты спишь с ним, он покупает тебе платье и берет тебя на бал, все легко и просто. Позволь мне тоже быть честной с тобой.

— Буду признательна. — Симона смотрела, как испанка пригладила идеальные брови.

— Алесандер любит своих женщин, это все знают. Но еще все знают, что семья для него на первом месте, не важно, на что он отвлекается время от времени. А отвлекается он много и охотно. — Склонив голову набок, она сочувственно улыбнулась. — Но между нашими семьями всегда было понимание, и ты тоже должна кое-что понять. Мы с Алесандером поженимся.

«Как любопытно, что Алесандер не удосужился упомянуть эту маленькую деталь».

— Ты любишь его? — спросила Симона смущенно. Она так не думала — Эзмерельда не производила впечатления страстно влюбленной. Но Симона уже нечаянно украла у нее платье, ей не хотелось бы отягощать совесть еще и разбитым сердцем.

Пару секунд испанка смотрела на нее с недоумением.

— Он мне нравится, и он хорошая пара, — сказала она, кивнув, словно согласилась с собственными словами. — Объединение наших семей создаст новую династию. Он будет любить меня, разумеется.

Симона улыбнулась ей, и на этот раз искренне:

— Я понимаю. Спасибо, что нашла время поговорить со мной.

Эзмерельда вздохнула и повернулась перед зеркалом, прежде чем захлопнуть сумочку и вернуть на лицо улыбку.

— Я так рада, что мы поболтали. А теперь мне пора вернуться к гостям.

— Пора, — согласилась Симона. — Эзмерельда?

— Si?

— Ты потрясающе выглядишь в этом платье. На этом приеме ты прекраснее всех женщин, вместе взятых.

Испанка улыбнулась:

— Si.

И она выскользнула за дверь, оставив Симону собираться с мыслями. Алесандер спросил, есть ли у нее парень, но она не подумала спросить у него, расстроит ли кого-то его женитьба. Она предположила, что в таком случае он не согласился бы на ее план. Но Эзмерельда явно считала себя его невестой. Пусть она не любила его, пусть с ее стороны было глупо ждать мужчину, который откровенно не собирался на ней жениться, но, когда Алесандер объявит о своей помолвке с Симоной, Эзмерельда будет в шоке. Симона не могла так с ней поступить.

— Я думал, я тебя потерял, — сказал Алесандер, когда она наконец вернулась к нему. Вручив ей бокал вина, он увел ее к дверям, которые вели на террасу, выходящую в сад.

— Я вернулась бы раньше, но твоя девушка, и, похоже, моя новая лучшая подружка, решила, что нам нужно поговорить по душам.

— Моя девушка?

Симона закатила глаза. Их было столько, что он потерял им счет?

— Эзмерельда конечно же.

— Про платье?

Сделав глоток вина, девушка вышла во внутренний дворик, в благоухающую ночь, освещенную гирляндами цветных фонарей.

— Про платье тоже, но странным образом основной темой для беседы был ты.

— Мне стоит беспокоиться? — игриво спросил он.

Симоне хотелось его стукнуть.

— Меня предупредили держаться подальше, потому что, очевидно, между вашими семьями есть «понимание» и вы практически обручены. Представь мое удивление.

Взяв ее руку, Алесандер заклеймил ее прикосновением горячих губ.

— Представь удивление Эзмерельды, когда она узнает, что мы скоро поженимся.

Поежившись, Симона отняла свою руку. Лучше бы он не касался ее так. Хорошо бы она не дрожала от этого.

— Ты не собираешься предупредить ее, что наш брак будет недолгим?

— С чего бы мне это делать?

— Ну вдруг тебе не все равно, что чувствует женщина, которая считает себя твоей невестой. С другой стороны, глядя на то, как ты купил платье, которое она хотела, привел в нем другую женщину на вечеринку и любовался, как между нами искры летят, я делаю вывод, что тебе абсолютно все равно. Похоже, она вообще тебе не нравится.

Алесандер огляделся, чтобы убедиться, что их никто не услышит, и ответил негромко, лаская дыханием открытые плечи Симоны:

— Просто Эзмерельда — не то, что я понимаю под «И жили они долго и счастливо». Не важно, о чем там наши матери договорились за кофе.

Симона постаралась не замечать, как вибрировал его низкий голос.

— Ты обманул меня. Тебе не нужен был виноградник как повод для сделки.

— Что?

— Это твое «В чем моя выгода?», это был обман. Мой план избавил тебя от Эзмерельды.

— Я вполне способен избавиться от нее без твоей помощи.

— Но брак со мной — самый простой выход. Она перестанет мечтать о тебе, если ты уже будешь женат. И ты надеешься, что она найдет в кого вцепиться до того, как мы разведемся.

— Признаю, я думал о чем-то в этом роде.

— Так что мне не обязательно было отписывать землю. У тебя была выгода.

— Но ты отписала.

— Если бы я знала про Эзмерельду…

— Но ты не знала.

Симона отвернулась, чувствуя себя обманутой. Она думала, они заключили честную сделку, но он всегда прятал лишние козыри. Фелипе велел ей быть осторожной, и оказался прав. Алесандер все же безжалостен.

И пусть другая жизнь ждала ее за океаном. От горного виноградника в Северной Испании ей было мало проку, но Симона хотя бы могла его продать. Алесандер купил бы землю и лозы, даже такие заросшие и запущенные, она могла бы получить за них хоть что-нибудь. А в итоге она практически подарила ему свое наследство и вернется домой без гроша, как и была.

— Улыбнись, — сказал Алесандер. — Не похоже, чтобы ты веселилась на празднике.

— О, я веселюсь, — отозвалась Симона фальшиво. — Я раздумываю, каким весельем будет сказать моей новой подружке, что на самом деле она не потеряет своего мужчину, только получит его слегка потертым, но вполне годным. Вот только не знаю, сказать ей это до или после нашей свадьбы?

Симона видела, как напряглись его плечи, а самодовольная ухмылка исчезла с губ.

— Ты не пойдешь на риск, слухи могут дойти до Фелипе.

— Ты прав, не пойду. Но увидеть вот это выражение твоего лица… Оно того стоило.

— У вас странное чувство юмора, мисс Гамильтон.

— Мы опять на «вы»? Неужели я тебя чем-то разозлила?

— Отнюдь. Но время от времени ты застаешь меня врасплох.

— Правда? Это хорошо, не так ли? Было бы гораздо ужаснее, если бы нам было скучно друг с другом.

«О, скучно нам точно не будет», — подумал Алесандер.

— Как бы то ни было, я ничего не скажу Эзмерельде, — продолжила Симона. — Потому что ты пойдешь и скажешь ей, что женишься на другой.

— Что?

— До того как сделать официальное объявление, ты отведешь Эзмерельду в сторонку и расскажешь ей о нашей помолвке. Не важно, что ты о ней думаешь, она заслуживает услышать это от тебя. Прояви хотя бы немного уважения.

Вот теперь Алесандер был зол. Он не привык, чтобы им командовали, тем более какая-то пигалица ростом едва ему по плечо. И хуже всего, что она права. Без истерики Эзмерельды стоило обойтись. Хотя Алесандер не понимал, что двигало Симоной. Не сочувствие же? Похоже, характер его нежданной невесты мог таить сюрпризы.

Гости понемногу расходились. Алесандер собирался сделать объявление, пока в зале было достаточно свидетелей, способных разнести слух по городу, но Симона все же права. Не стоило портить Маркелу праздник возможными истериками.

— Могу я оставить тебя на несколько минут?

— Да, конечно. Смотри, к нам идет Маркел. — Она с улыбкой взяла подошедшего именинника под локоть. — Маркел, не составите ли мне компанию, пока Алесандер вынужден отлучиться по делам?

— С огромным удовольствием, — пророкотал раскрасневшийся мужчина. — Расскажите мне про Австралию. Это правда, что там продают вино в картонных коробках?

— Правда, хотя это не самое простое дело.

— Почему?

— Никто еще не придумал, как вырастить квадратный виноград.

Это была одна из самых глупых шуток в ее жизни, но Маркел, явно подогретый алкоголем, громогласно расхохотался.

«Изумительно, — подумал Алесандер, выискивая в толпе нужное лицо. — Теперь она еще и анекдоты рассказывает? Какие еще скрытые таланты есть у этой женщины?»

Даже не столько скрытые, сколько обозначенные намеками. С момента, когда он увидел ее в этом платье, облегающем грудь, открывающем одну ногу до бедра, он хотел содрать с нее эту ткань. Он прижимал ее к себе, пока они смотрели танго, и хотел, чтобы музыка не кончалась. И не один Алесандер желал ее, он видел, как другие мужчины на нее смотрят, и ему хотелось рычать. Какого черта он согласился на этот пункт про секс? В чем был смысл? В предотвращении нежелательной беременности? Для этого существовала масса других способов. Но она выглядела как бродяжка — и он не думал, что может ее захотеть. Что ж, это изменилось. Теперь он не просто хотел жениться на ней, он хотел владеть ею, так, чтобы ни у кого не возникло ни тени сомнений, что она принадлежит ему, целиком и полностью.

Она согласится. О, несомненно. Потому что он не оставит ей выбора.

Алесандер увидел яркое платье, услышал знакомый смех и ощутил жадный взгляд, когда Эзмерельда повернулась в его сторону. Сначала ему надо было позаботиться о деле.

Глава 7

Платье, это платье виновато. Алесандеру стоило выбрать что-то другое. Может, тогда Симона не казалась бы русалкой и ему не пришлось бы смотреть, как мужчины окружают ее, готовые поддаться ее чарам. Он сам был готов поддаться. Может, если бы это платье надела Эзмерельда, Симону бы никто не заметил.

Но вот она рассмеялась чему-то, что сказал Маркел, и мерцание ее глаз, тепло ее улыбки убедили Алесандера — платье не имеет значения. Наряд только привлекал внимание, но удерживала его сама Симона. И Алесандеру не нравилось, сколько людей — сколько мужчин — оказывали ей это внимание. Он оставил ее… на сколько, минут на пятнадцать? И вот она уже в центре мужской компании, все еще под руку с Маркелом, который явно желал сбросить лет тридцать. И Алесандер знал, почему вся эта толпа собралась вокруг Симоны. Она была прекрасна, желанна, и все эти мужчины думали, что она — его новое развлечение, и все они хотели подхватить ее, когда она надоест Эскивелю. И это его вина. Никогда раньше Алесандера не видели под руку с женщиной, если он не спал с ней и не собирался позже от нее избавиться. Все его спутницы были временным украшением. Что ж, и эта женщина была временной, но он с ней не спал. Пока. И собирался это исправить в ближайшее время.

Алесандер пересек зал, улыбаясь с таким предвкушением, что Симона нахмурилась, глядя на него, и он понял, что уже забыл о разговоре с Эзмерельдой. Предвкушение было прекрасным чувством. Словно чуя что-то, другие мужчины неохотно вернулись к своим женщинам, остался только Маркел, который улыбнулся подошедшему Алесандеру.

— Ты везунчик, Алесандер. Симона не только прекрасна, она еще и умна и с чувством юмора. Обещай, что ты приведешь ее и на другие вечеринки.

— Какое совпадение, — улыбнулся Алесандер, по-хозяйски обнимая девушку. — Я не хотел ничего говорить, чтобы не отвлекать внимание гостей от твоего дня рождения, но скоро будет еще один праздник, и ты приглашен. Симона согласилась стать моей женой.

— Женой? Это же прекрасно!

— Я надеялся, что ты так скажешь. У Изобель и твоей жены были другие планы, насколько я знаю.

Маркел отмахнулся и положил руку на его плечо.

— Я был бы рад увидеть тебя зятем, но прекрасно понимал, что этого не случится. Между вами не было искры, чувства. Я пытался сказать об этом Эзмерельде, но она не хотела слушать. — Он пожал плечами. — Предпочла верить матери, которая забивала ей голову всякой чепухой.

— Я уже поговорил с Эзмерельдой.

— Bueno. Хорошо, что ты об этом подумал. — Маркел вздохнул. — Может, теперь, когда ты женишься, она забудет свои глупые мечты и увидит, что в мире есть другие мужчины. Надеюсь на это. А вам двоим я желаю большого счастья и много сыновей.

— Как Эзмерельда приняла новости? — спросила Симона, когда они возвращались в Гетарию.

Алесандер вписал машину в поворот и добавил скорости на ночном шоссе.

— Плакала.

— О!

— Потом умоляла.

— А!

— Потом пожелала нам счастья в совместной жизни. — Он не собирался рассказывать, что еще сказала Эзмерельда: что она сразу увидела связь между ними, поэтому и велела Симоне держаться подальше — потому что никогда раньше не ощущала угрозы. Ему было неуютно от этих слов. Симоне не нужно этого знать.

— Мило с ее стороны.

— Si, а с твоей стороны было хорошо подумать про то, чтобы ее вот так предупредить. Мне бы это в голову не пришло. У тебя благородная душа.

Эти слова заставили Симону рассмеяться.

— Ну, не знаю. Я бы хотела, чтобы нам не пришлось никого обманывать. Я думала только о Фелипе и никогда не предполагала, что могу кого-то ранить этим планом. Маркел будет разочарован.

— Нашим разводом?

— Да, — вздохнула девушка, — и тем, что у нас не будет сыновей, которых он пожелал.

Алесандер улыбнулся, у него было слишком хорошее настроение. Завтра он попросит у Фелипе ее руки. Алесандер не ожидал, что старик будет этому рад, но он привыкнет, особенно когда поймет, что удача наконец повернулась лицом к семье Ортксоа.

А когда старик согласится, Алесандер изменит договоренность. Симоне это не понравится, о, она его возненавидит, но будет поздно. Она будет принадлежать ему во всех смыслах этого слова.

— К чему такая спешка? — возмутился Фелипе. — Вы едва знакомы!

Они сидели втроем в старой беседке, заросшей виноградом. Солнце струилось сквозь листву, вдали мерцало море. Алесандер в очередной раз нашел что починить, а Симона выманила Фелипе из дому — насладиться погодой и ланчем. Фелипе разлил по бокалам прошлогоднее чаколи, поднимая бутылку высоко, чтобы дать вину играть, и явно получал удовольствие. А после ланча Алесандер попросил у него руки его внучки. Симона ждала, что это будет шоком для Фелипе, и так и случилось. Старик привыкал к Алесандеру все больше с каждым визитом, но десятилетия распрей между семьями не так легко забыть.

— Иногда ты просто знаешь, что этот человек создан для тебя, Abuelo.

— Но свадьба? Так быстро?

— Не так уж быстро. Как минимум месяц, чтобы оформить бумаги. Не раньше праздника урожая.

Фелипе нахмурился и повернулся к Алесандеру:

— Ты ее любишь?

Симона поежилась. Еще одна ложь. Сколько еще ей придется врать до того, как все закончится? Но Алесандер был безмятежен. Он взял Симону за руку и встретился с ней взглядом, таким темным и глубоким, что она могла утонуть в его глазах.

— Признаю, я сам не ожидал такого. Но Симона ворвалась в мою жизнь как ветер, и как я мог не полюбить ее? Она особенная, Фелипе. Я не выпущу ее из рук.

Симона не могла справиться с жаром, прилившим к ее щекам. Ее тронуло, что Алесандер приложил усилие, чтобы найти слова, которым Фелипе мог бы поверить.

— Я думал, ты хотел получить виноградник, — сказал старик со слезами на глазах. — Я думал, ты хотел забрать последнее, что у меня осталось. Но ты приходил сюда ради моей внучки, день за днем.

Алесандер отвел взгляд, и Симона поторопилась нарушить молчание:

— Мы хотим, чтобы ты был на свадьбе, Abuelo. Я надеялась, ты отведешь меня к алтарю.

Ее дед помолодел на глазах.

— Еще как отведу! — Скрюченной от старости рукой он поднял пустой бокал. — Еще вина! Моя внучка выходит замуж, за это нужно выпить!

— Спасибо тебе.

Симона провожала Алесандера до машины. Ланч окончился, Фелипе задремал под пологом из листьев.

— За что?

— За то, что ты убедил Фелипе. Когда он спросил, любишь ли ты меня, я думала, нашему плану конец.

Алесандер выгнул бровь:

— Ты думала, я просто скажу «нет»?

— Я не знала, что ты скажешь.

Он взял ее за руку, и Симона ничего не заподозрила, потому что Фелипе все еще мог их увидеть, если бы проснулся. Кроме того, она должна была привыкать к его прикосновениям.

— Мне было нетрудно придумать, что сказать. Ты действительно одна такая, и ты ворвалась в мою жизнь, когда появилась у меня на пороге с этой безумной идеей. И как я могу выпустить тебя из рук, если ты приносишь мне такую выгоду? Фелипе был прав.

— Но ты его в этом разубедил.

— Да. Будем надеяться, он никогда не узнает правду.

— Мне совсем не нравится врать, но это для благого дела. Посмотри, как он счастлив. Он улыбается и впервые за долгое время чего-то ждет. Спасибо, что согласился на все это и что убедил его.

Алесандер улыбнулся и подтянул ее ближе. Симона затаила дыхание. Он поцелует ее? Она это позволит? Это же не будет ничего значить, они просто делают вид на случай, если Фелипе смотрит, так что она не будет его останавливать… Но горячие губы коснулись ее лба, и вздох вырвался из ее груди. Облегченный вздох, сказала она себе твердо, не разочарованный. Не важно, как сжалось ее сердце. Вот только Алесандер ее не отпустил. Он стоял так близко, что она чувствовала его дыхание на своем лице, а потом он взял ее за подбородок и приподнял ее голову.

— Я должен тебя поцеловать, — сказал он негромко, глядя в ее глаза. — По-настоящему на этот раз, и я тебя предупреждаю, поцелуй может быть долгим.

— Ради Фелипе? — прошептала Симона. — Если он смотрит?

— Ради себя, — прорычал мужчина.

Если бы этого признания не хватило, чтобы воспламенить ее кровь, прикосновение его губ довершило эффект. Он был на вкус как вино, что они делили за ланчем, и как кофе, и как обжигающая страсть. Как наркотик. Как пламя.

Сердце Симоны забилось чаще, когда он привлек ее ближе. Их языки встретились в танце, который скоро стал страстной битвой, и все тайные места в ее теле отзывались на это безумие пульсирующим жаром. О, этот мужчина умел целоваться. Никогда Симона не ждала подобного от одного лишь поцелуя. И хотя она не хотела испытывать все это, ей было слишком хорошо, чтобы останавливаться.

Алесандер остановился первым. Вдруг отстранив ее, он перевел дыхание, оставив ее губы гореть неутоленной жаждой. Симона попыталась успокоить свое дыхание, не показывать, как сильно ей хотелось продолжения этого поцелуя. Она была плохой актрисой.

— Нам нужно подумать о защите, — выдохнул Алесандер.

От поцелуя? Симона не была уверена, что поняла его.

— Что?

— Ты принимаешь таблетки? Противозачаточные?

Симона отступила в сторону, даже смогла рассмеяться.

— Какое тебе дело?

— Нам нужно будет принять необходимые меры.

— Против чего именно? Мы договорились, что не станем заниматься сексом, зачем нам какие-то меры?

— Я передумал. Я не женюсь на тебе, если не смогу заняться с тобой сексом.

На этот раз Симона нашла в себе силы отпихнуть его.

— Нет! Ты подписал контракт! Мы оба подписали. Мы согласились, что не будет никакого секса.

— Я меняю условия сделки.

— Ты не можешь. Уже поздно.

— Разумеется, могу. Мне не нравятся условия, и я их меняю.

— А я отказываюсь принимать эти изменения. В нашем браке секса не будет.

— А я говорю, будет.

— Думаешь, ты сможешь меня заставить? Я не буду ничего менять. Я этого не хочу.

— Уверена? Мне показалось, ты рада была бы отдаться мне здесь и сейчас, прямо у машины среди винограда. Если бы я сам не остановился, ты бы так и сделала.

Симона смотрела на него открыв рот.

— Ты вообразил это, потому что я позволила меня поцеловать?

— Ты больше чем позволила. Твое тело хочет меня.

— Не льсти себе, — сказала Симона, качая головой. Поцелуй был хорош, но это еще ничего не значило. — Ты ошибаешься. Я не хочу тебя. Да, мы поцеловались, и это было неплохо, но все это только ради Фелипе.

— Ну и кто теперь занимается самообманом? Ты не о Фелипе думала, когда я тебя целовал.

— Это не значит, что между нами будет секс. Я не хочу спать с тобой. Ни за что.

— Хорошо, — кивнул Алесандер, отступая. — Наверное, я ошибся. В таком случае я вернусь и скажу Фелипе, что свадьбы не будет.

— Что? Почему? Ты не можешь! После всего, что мы уже сделали! Фелипе верит в нас, в то, что мы поженимся. Верит, что поведет меня к алтарю. Ты не можешь так с ним поступить…

— Я? О нет. Это ты так с ним поступаешь. Это ты хочешь лишить его радости.

— Поверить не могу, что ты перекладываешь ответственность на меня. Хотя чему я удивляюсь, Фелипе предупреждал меня с самого начала. Он сказал, что нельзя доверять Эскивелю, что все вы безжалостны. Мне надо было его послушаться.

— Может, и надо было. — Его холодный резкий тон выбил почву у нее из-под ног.

Куда делся мужчина, чей страстный поцелуй почти испепелил ее на месте? Неужели все это было притворством? Симоне было дурно от того, насколько она его желала.

— Я тебя ненавижу. Как никогда и никого в моей жизни.

— Отлично. Я предупреждал тебя, что я не рыцарь в сияющих доспехах. Ненависть облегчит тебе жизнь, когда ты уедешь.

Глава 8

Симона хотела его ненавидеть. Лежа на своей узкой кровати посреди ночи, она очень старалась ненавидеть Алесандера, но правда была сильнее ее. Нельзя было давать ему шанс поцеловать ее. Теперь ее тело жаждало заняться с ним любовью. Но Симона не хотела этого, не могла этого сделать. Любовь делала людей уязвимыми. Симона узнала это из отношений с Дэймоном, когда они перешли от ухаживаний к сексу и к высшей его степени — к любви. Как она думала. Предательство Дэймона уничтожило ее желание подпускать мужчин близко. Она научилась держаться на расстоянии, так никто не мог причинить ей боль. Если держать людей на расстоянии, не будет никаких осложнений. Симона была права, настаивая на браке без секса. Она не хотела повторять ошибку, совершенную с Дэймоном.

И все же мысль о сексе с Алесандером лишала ее дыхания. Симона ворочалась на простынях, думая о том, как сбивается постель от страстных объятий. Ненавидя себя за то, что ждала выполнения его угрозы больше, чем боялась его. Боже, ну почему она не может заснуть?

Близилось время сбора урожая. У Алесандера прибавилось дел, но он успевал управляться со своим бизнесом и навещать виноградник Фелипе, чинить шпалеры и ямы на дороге. Даже если он заботился о своей будущей собственности, Симона не могла на него злиться, видя, как рад Фелипе тому, что его лозы снова выглядели ухоженными. Она пыталась держаться от Алесандера подальше, но он постоянно был поблизости, заполняя маленький коттедж своим присутствием, пока он беседовал с Фелипе о винограде и тонкостях виноделия. И Симона не могла совсем уж избегать его, потому что за урожаем близилась их свадьба. Алесандер нанял распорядительницу торжеств, которая должна была организовать празднество меньше чем за месяц. Симона была бы рада избавиться от хлопот, но ей некуда было деться от бесконечных вопросов. От нее хотели решений, планов, и все было срочным, и каждая мелочь была невероятно важна.

— Я не могу найти церковь, — взволнованно призналась распорядительница на одной из встреч. — Вы ждали слишком долго, все церкви в Сан-Себастьяне и даже в окрестных деревнях забронированы на месяцы вперед.

Алесандер пожал плечами:

— Тогда мы проведем церемонию на винограднике Эскивель. Необычно, но все поймут.

Женщина вздохнула с явным облегчением и повернулась к Симоне:

— Вы выбрали, кто будет подружкой невесты?

— А это обязательно? — сморгнула Симона.

Распорядительница взглянула на Алесандера:

— А вы выбрали шафера?

— Да, это мой приятель из Мадрида, Маттео Кахон.

Симона насторожилась, имя казалось очень знакомым.

— Футболист? — спросила женщина, и Симона вспомнила, где она о нем слышала — в вечерних новостях. Там сказали, он недавно подписал контракт на очень крупную сумму, что сделало его самым дорогим испанским игроком. А еще там же сказали, что он недавно бросил свою девушку, став еще и самым желанным холостяком страны.

— Si, — кивнул Алесандер. — Мы знакомы с университета. Видимся нечасто, но он нашел окно в своем расписании и сможет приехать.

— Тогда я знаю, кто будет подружкой невесты, — сказала Симона и на вопросительный взгляд распорядительницы добавила: — Я спрошу ее и сообщу вам.

Тем временем Фелипе был счастливее, чем когда-либо. Казалось, он помолодел лет на двадцать. Он кипел энергией, даже потребовал отвезти его в город, чтобы купить костюм, первый новый костюм с тех пор, как он женился на Марии больше пятидесяти лет назад. Все это того стоило. Даже если после визита в больницу врач отвел Симону в сторону и сказал, что от радости болезнь Фелипе никуда не исчезла. На это не было шансов. Симона поблагодарила доктора и стряхнула разочарование. Она знала — чуда и выздоровления не будет, и глупо было на это надеяться. Вместо этого Симона решила, что перестанет держать Алесандера на расстоянии. Перестанет пытаться ненавидеть его, а вместо этого будет изображать столько счастья, сколько сможет, для Фелипе. Она не могла подвести деда, даже если ненавидела новые условия сделки.

В один из дней в начале октября виноград отлично прошел тесты, и началось безумие. Толпы рабочих заполонили виноградники Эскивель, наполняя ящики спелыми гроздьями, высыпая их в кузовы тракторов, которые увозили урожай прямо к прессам. Симона работала на винограднике Фелипе как часть команды, которую послал Алесандер. Ей выдали большие перчатки и острый секатор, идеально приспособленный для отделения грозди от лозы, — если знать, что с ним делать. Не прошло и получаса, как Симона поняла, что работает медленнее всех. Но она упрямо наполняла спелым виноградом ящик за ящиком. Фелипе сидел на заросшем лозами крыльце и присматривал за сбором, бормоча себе под нос.

Работники сделали перерыв около полудня. Устроившись посреди лоз, они смеялись и разговаривали, любуясь лучшим видом на земле, и Симона чувствовала себя избранной. Мысль о том, что ей придется покинуть все это, пронзила ее сердце печалью. А потом они вернулись к работе, и больше не было времени для сожалений, только для винограда. Алесандер появился к ланчу, с коробками с едой из местного ресторана, и сборщики разделили трапезу за самодельным столом.

— Спасибо тебе, — сказала Симона, провожая мужчину до машины. Не имело значения, заботился ли он о своей будущей земле или проявлял внимание к людям, Симона была благодарна ему. — Большое спасибо.

Алесандер обнял ее и легко поцеловал в губы, к удовольствию зрителей.

— Мне тебя не хватало, — сказал он.

— Мы поженимся через три дня. — Думаешь, урожай успеют собрать?

Он зарычал, и она ощутила этот звук всем телом.

— Не важно. Я женюсь на тебе в любом случае. — И он снова поцеловал ее.

«Он так сказал, потому что все на нас смотрели, — убеждала себя Симона, срезая виноград. — Только поэтому».

Но все равно она хранила в памяти его взгляд.

* * *

Три дня спустя сбор урожая был закончен, и Симона надела платье, в котором должна была предстать как невеста наследника рода Эскивель. Его сшил тот же дизайнер, что и платье для вечеринки Маркела. Алесандер настоял на этом, Симона спорила, что это не обязательно, но, как только она увидела платье, все ее возражения исчезли. Оно было прекрасно. С облегающим лифом, узкой талией и драпировкой на бедрах, оно во многом перекликалось со стилем предыдущего платья, но было намного более роскошным, с многослойной юбкой и тончайшим орнаментом на лифе.

Симоне не нужно было спрашивать, как она выглядит. Слезы показались на глазах ее деда, когда она вышла из комнаты, и эти слезы сказали все. Ее обман стоил этих слез. Счастливый взгляд Фелипе того стоил.

— Ты прекрасна, — сказал ее дед слабым голосом. — Ты сделала меня самым гордым человеком на земле.

— И ты тоже прекрасно выглядишь, Abuelo.

И она не покривила душой. Симона беспокоилась, будет ли ему под силу выполнить его часть церемонии, но, свежевыбритый и в новом костюме, Фелипе был готов на подвиги.

— Пойдем, — сказал он, предлагая внучке руку. — Машина нас ждет.

Когда они прибыли на виноградник Эскивель, почти вся деревня собралась приветствовать их у винодельни, где были накрыты столы.

— Не волнуйтесь, — сказала распорядительница, — за сбором урожая всегда следует праздник. Это только лишний повод отпраздновать.

Камеры защелкали вспышками, когда Фелипе наконец выбрался из машины и взял внучку под руку, чтобы вручить ее жениху. Эзмерельда шла перед ними, такая величественная и невозмутимая, что Симона сама успокоилась, глядя на нее. Фелипе шел медленно, спотыкаясь, но сияя гордой улыбкой. «Это его триумф — больше чем мой», — подумала Симона, замедляя шаг. Фелипе снова был с людьми, среди которых прожил всю жизнь, пока смерть жены, а потом его собственная болезнь не отрезали его от них.

А потом она увидела Алесандера. Высокий и широкоплечий, он был невероятно красив, и он улыбался снисходительно, словно понимал, почему они идут так медленно. Эта улыбка согрела Симону до самого сердца. Неудивительно, что ей так трудно ненавидеть этого мужчину.

Наконец они добрались до конца прохода, Симона поцеловала деда в обе щеки, и он передал ее в руки жениха. «У меня получилось, — думала Симона, произнося брачную клятву. — Мой безумный план сработал».

Почти сработал. Их объявили мужем и женой, и осталось пережить празднование, а потом те изменения, что Алесандер внес в контракт…

С праздником получилось легко. Жители деревни действительно были настроены веселиться, и Фелипе был в самой гуще этого веселья. Симона видела, как он выбрался танцевать, и беспокоилась, надолго ли у него хватит сил. Но она не могла его остановить, когда он получал столько удовольствия.

— Как ты это сделала? — спросил Алесандер, кружа ее в танце. — Как убедила Эзмерельду стать подружкой невесты?

Симона улыбнулась и нашла глазами пару, которая танцевала с первых нот музыки, привлекая внимание фотографов даже больше, чем виновники торжества.

— Я сказала ей, что ничего не понимаю в организации свадеб, и попросила помощи.

— И все?

— Упомянуть, кто твой шафер, тоже помогло.

Алесандер рассмеялся:

— Вы восхитительны, сеньора Эскивель.

Симона взглянула на него, желая, чтобы все сложилось иначе:

— Ты тоже.

Он привлек ее ближе к себе, и она расслабилась в его объятиях и позволила ему вести в танце и обнимать ее. Она наслаждалась этим волшебным моментом, пока могла, потому что знала — он не продлится долго.

Так и вышло: не прошло и минуты, как они услышали вскрик. У Симоны ушли секунды, чтобы понять, почему музыка затихла, и она бросилась к Фелипе. Старик лежал на танцполе без сознания.

Глава 9

Алесандер обнимал ее за плечи, пока машина скользила по ночным улицам.

— Ты слишком напряжена.

— Правда? — Симону это не удивило.

Она думала, что сможет расслабиться, когда выйдет из больницы. Алесандер обнял ее, и она позволила, ища поддержку в его силе, но это не помогло ей успокоиться. Врачи заверили ее, что Фелипе всего лишь перенапрягся и завтра его можно будет забрать домой. Но ее облегчение растворилось, как только Симона поняла, куда Алесандер ее везет. В свою квартиру. В свою постель. Облегчение от того, что Фелипе в надежных руках, сменилось мрачным предчувствием того, что предстояло ей. Тяжесть руки на ее плечах, прикосновение пальцев к ее коже, жар бедра вдоль ее ноги — все это только усиливало ее напряжение. Алесандер изменил условия договора вопреки ее воле и теперь собирался потребовать от нее исполнения супружеского долга. Шантажом. И то, что он дождался свадьбы, не успокаивало Симону, потому что эта ночь пришла.

— Доктора сказали, твой дед будет в порядке. — Алесандер приобнял ее сильнее, поглаживая ее плечо, неверно понимая причины ее волнения.

Это только больше ее разозлило. Этот брак был фальшивкой, средством достичь цели, ничем больше. Алесандер совершенно ее не знал. Он не понимал, как она думает, не знал, что ее беспокоит, как должен понимать настоящий муж, любящий муж. И при этом он собирался лечь с Симоной в постель и разделить с ней высшую степень близости, как если бы вправду был ее мужем. Как если бы заботился о ней. Черт бы побрал этого мужчину, который не мог смириться с мыслью, что существует женщина, не желающая бросаться к его ногам!

— Ты, наверное, разочарован, — сказала она, отодвигаясь от него, насколько позволял узкий салон машины. — Это мог быть самый короткий брак в истории, и ты бы уже получил весь виноградник.

Что-то мрачное мелькнуло во взгляде, который Алесандер бросил на нее.

— Похоже, нам придется потерпеть друг друга еще немного. Конечно, это нас обоих не радует, но есть в этом и кое-то хорошее.

— Правда? — фыркнула Симона. — Что именно?

— Ну что же еще, — улыбнулся он, легким жестом поправляя завиток волос у нее на лбу, — мы скоро займемся сексом.

Если бы Симона еще не питала неприязнь к этому мужчине, сейчас бы она точно его возненавидела за эту самодовольную уверенность. И за то, насколько его мягкое прикосновение заставило ее кожу покрыться дрожью. Алесандер хотел успокоить ее, вместо этого девушка чувствовала на своих обнаженных плечах вес обязательств, которые несла эта ночь. Их первая брачная ночь, которой не должно было быть. Все это так неправильно. Так фальшиво. Симона отвернулась к окну, предпочитая смотреть на ночные улицы и не думать о человеке, который должен значиться ее мужем только на бумаге, а собирался стать им в самом интимном смысле слова. Вот только настоящий муж любил бы ее, хотел бы прожить с ней всю жизнь, а не рассчитывал получить землю и залезть к ней под юбку в дополнение к сделке.

К ее рассеянному удивлению, машина остановилась за несколько кварталов до его квартиры.

— Что ты делаешь? — спросила Симона, когда Алесандер вышел и протянул ей руку.

— Вношу изменения в план, — отозвался он с улыбкой. — Ночь так прекрасна, прогулка по пляжу пойдет нам на пользу.

Симона вгляделась в его напряженное лицо, пытаясь найти настоящую причину, но не увидела ничего. И хотя знать, что он не настолько спешил раздвинуть ей ноги, было облегчением, она беспокоилась, потому что он явно видел больше ее эмоций, чем Симона хотела показывать.

— Спасибо, — сказала она просто, потому что идея прогулки ей нравилась хотя бы как отсрочка неизбежного.

Взяв его руку, она позволила Алесандеру притянуть себя ближе и увести по мощеной, залитой светом дорожке. Теплый ночной ветер целовал кожу Симоны, круглая луна украшала ленивые волны серебряной лентой. Откуда-то доносилась музыка, пела скрипка. Алесандер молчал, словно был рад перерыву в их противостоянии.

«Он был прав насчет прогулки», — подумала Симона, пока они медленно шли вдоль побережья. Ночь действительно была прекрасной, словно созданной для влюбленных. В соленом воздухе была разлита нота предвкушения, словно вот-вот должно было что-то случиться. Симону опечалило, что эта ночь не для них. Ее ждало не предвкушение, а обязательства. Хотя…

Она украдкой бросила взгляд на своего спутника. Он был словно нарочно создан для того, чтобы гулять с ним в такую ночь. Симона поежилась, стараясь не думать о том, что скоро случится. О сексе с ним.

Почему она так нервничает? Она была в постели с мужчиной, она занималась сексом. Она знала, какие части тела в этом участвуют. Иногда ей даже нравился процесс. Но это было с Дэймоном, и они были вместе почти год. Симона даже думала, что любит его, до того, как обнаружила его измену. Но они были друзьями до того, как стать любовниками. Но секс практически с незнакомцем? С человеком, который завлек ее в постель шантажом? Ни за что на свете она не получит от этого удовольствие. И своим чувствам не сможет доверять, потому что за это снова придется платить слишком высокую цену.

— Тебе холодно? — спросил Алесандер, чувствуя ее дрожь.

— Я в порядке. — Симоне не нравилось, как он читает язык ее тела, как замечает ее чувства.

— Почему бы нам не пойти по пляжу?

— Ты имеешь в виду босиком?

— Если хочешь, можешь идти по песку на каблуках.

Симона увидела его улыбку в лунном свете, блеск его глаз, и его предложение было таким неожиданным, что она рассмеялась:

— Почему бы и нет.

Выскользнув из серебряных туфель, она сняла чулки и снова взяла его за руку, когда он разулся. Песок был прохладным под ее босыми ступнями, а ладонь Алесандера источала тепло, пока его палец рисовал медленные круги на ее запястье. Симона попыталась сосредоточиться на том, как песок поскрипывает от ее шагов, как свет фонарей заливает побережье, как мерцают звезды в ночном небе. Но это прикосновение было трудно не замечать. Дэймон не любил держаться за руки. Он считал, что это проявление собственничества и плохая черта характера. Был ли Алесандер собственником или ему просто нравилось ее касаться? Как бы то ни было, у него были красивые и горячие руки. Симона была не против, что он держал ее руку, пока они брели по песку. Лунная лента на волнах мерцала серебром, огни города заливали побережье расплавленным золотом, а ночной воздух был свежим и чистым. Симона вздохнула:

— Здесь так красиво. Тебе повезло жить так близко к заливу.

— А ты живешь близко к морю?

— Нет, к сожалению. Я живу в квартире размером с обувную коробку, рядом с университетом, где учусь. До пляжа около часа езды, даже два, если до хорошего пляжа. — Она снова вздохнула. — Там красивые пляжи, но нет ничего похожего на этот.

Они помолчали несколько минут, слушая пение скрипки, наполняющее ночь.

— Что ты изучаешь?

Вопрос настолько застал Симону врасплох, что она рассмеялась.

— Что смешного?

Девушка покачала головой:

— Просто странно — мы только что поженились, а ты не знаешь, чем я занимаюсь. Обычно люди узнают такие вещи до свадьбы.

— Обычно женщины не появляются на пороге с предложениями о браке.

— Да, — признала Симона, глядя под ноги. — Ты прав. Я изучаю психологию. Последний курс.

Они подошли к зданию, расположенному на пляже. Это был тот ресторан, у которого Симона перешла дорогу в первый день, — а это означало, что квартира Алесандера совсем недалеко. Музыка зазвучала громче, Симона могла видеть музыкантов на балконе ресторана, выходящем к морю. Скрипка пела так сладко поверх фортепиано и ударных, что девушка остановилась послушать.

— Что они играют?

— Старую народную песню, — улыбнулся Алесандер. — В ней говорится про горы, и море, и людей, которые обжили эти места когда-то давно и сделали их домом. Но часто текстом пренебрегают, оставляют петь скрипку.

— Это прекрасно, — прошептала Симона, глядя, как скрипач извлекает нежнейшие звуки из своего инструмента.

Несколько мгновений вокруг них существовала только музыка и шелест прибоя, потом Алесандер шепнул:

— Это ты прекрасна.

Симона взглянула на него пораженно, и, может, музыка была тому виной, что его улыбка наполнила ее сердце. Ночной воздух обнял Симону, мелодия заворожила ее, сплетаясь с шорохом волн, и бархат неба с серебром луны, — это они виноваты. Симона не хотела все это чувствовать, не хотела, чтобы Алесандер улыбался так, не хотела слышать, что он считал ее прекрасной, а их брак — чем-то большим, чем он являлся. Она вдруг пожалела, что согласилась на эту прогулку, что позволила держать себя за руку, словно они друзья или любовники. Это не так. Они заключили деловое соглашение, условия которого Алесандер изменил, когда она уже не могла отступить. И вся эта прогулка за руки, уверения в том, что Симона ему нравится, вся эта затея для того, чтобы он получил, что хотел.

Симона помотала головой, отвергая его слова, когда новая мелодия, смутно знакомая, достигла ее слуха. Это застало Симону врасплох. Она узнала мотив, танго, которое играли на приеме у Маркела. «Чувства», как Алесандер назвал его, тот страстный, сексуальный танец. Музыка, которая показала Симоне, каким должен быть брак. Без чего он никогда не будет настоящим.

Без чувств. Глубоких, искренних чувств. Это стало последней каплей.

— Прости, я так больше не могу.

— Не можешь идти по пляжу?

Симоне хотелось его ударить. Он нарочно прилагает усилия, чтобы понимать ее неверно?

— Смотреть на луну, идти по пляжу, держаться за руки. Я не хочу всего этого. Я не романтичная невинная невеста. Я не могу с трепетом ждать первой брачной ночи, которой я не хотела и в которую ты втянул меня шантажом.

— Неужели заняться со мной любовью — такая жуткая перспектива?

— Если я этого никогда не хотела и не хочу? Конечно!

— Не хотела?

— Я с самого начала об этом говорила!

Алесандер замер на мгновение, словно слушая чувственный голос скрипки.

— Ты согласилась на новые условия.

— Ты угрожал сказать Фелипе, что наш брак фальшивка! О, как я ненавижу тебя за это! Ты не оставил мне выбора и имеешь наглость предполагать, что я радостно упаду в твои объятия? Поверить не могу, какой ты самовлюбленный! Да ты все, что я ненавижу в мужчинах, и последнее, кого я могла бы захотеть в роли мужа! — К концу тирады она задыхалась, не сомневаясь, что его ответная атака будет яростной.

— Потанцуй со мной, — сказал Алесандер.

— Что?

Его глаза сверкнули, когда мелодия взвилась в ночном воздухе. Он шагнул, нет, скользнул по песку, расправив плечи, высоко подняв голову.

— Потанцуй со мной.

— Нет. Ты сошел с ума. Я не умею.

— Умеешь, — сказал он. — Ты это делаешь сейчас, словами. Используй свое тело, покажи мне, насколько ты злишься.

— Нет! — Симона упрямо отвернулась. Танцевать с этим человеком на пляже было глупостью. — В этом нет смысла.

Но она едва сделала шаг, как Алесандер поймал ее за руку и развернул к себе, так что чулки и туфли вылетели из ее руки. Воздух выбило из ее груди, когда Симона столкнулась с ним, и ярость вскипела в ее крови от жара его тела.

— Я сказала — нет! — Симона оттолкнула его, но Алесандер по-прежнему держал ее за руку и вернул ее, задыхающуюся, в свои объятия. — Негодяй! — Симона снова попыталась оттолкнуть его, но руки мужчины обвили ее талию, и она была бессильна что-либо сделать, пока он двигался вокруг нее, как те танцоры, которых они видели. — Что ты делаешь?

— Танцую. Со своей женой. У тебя с этим проблемы?

— Да! — У нее были проблемы с тем, как властно его руки обнимали ее, какой горячей была его грудь под ее ладонями. Симона видела эту грудь обнаженной во всей красе, и сейчас ее пальцы жаждали коснуться смуглой кожи. Алесандер был таким сильным и стройным, таким роскошным, что Симона хотела сбежать от него как можно дальше, потому что ее тело желало прижаться как можно плотнее к нему. — Я не могу. Не этот танец.

— Тебе будет проще, если ты обнимешь меня за шею.

Проще? Вряд ли, но хотя бы ее руки не будут чувствовать, как играют его мускулы. Симона расслабила пальцы, позволяя им скользнуть к его шее. Алесандер издал довольный рык, низкий и бархатный, отозвавшийся во всех клеточках ее тела, и закружил ее в объятиях. А потом он взял ее руку и поднес к губам, и Симона задохнулась от прикосновения его языка к ее нежной коже. Его темный взгляд, музыка, созданная для страсти, его объятия — все это было чересчур для нее.

Алесандер сделал медленный шаг, потом еще один, увлекая ее по песку. Его движения были уверенными, чувственными. Он вел ее прикосновениями и своим телом, он кружил ее и выгибал, удерживая так надежно, что она не боялась упасть.

— Вот видишь, — сказал он, — ты можешь танцевать.

Он медленно поднял ее, так что она чувствовала его жар грудью, и животом, и ноющим местом между ног.

— Я тебя ненавижу, — отозвалась Симона, потому что ей слишком нравилось все это, его прикосновения, его голос, то, как они скользили по песку вместе.

— Так только лучше. Страсть и ненависть в прекрасной упаковке.

— А кто говорит о страсти?

Алесандер развернул ее, так что свадебное платье взвихрилось волной складок, и прижал ее спиной к себе. Симона ахнула, бедрами ощутив его возбуждение. Откровенное. Бесстыдное. Волнующее. Все ее тело отозвалось на его жар. Она должна была разозлиться. Потребовать отпустить ее. Но жар наполнял низ ее живота, ее груди отяжелели от желания, и все, что она могла сделать, — это не вжиматься в него бедрами еще сильнее.

— Твое тело говорит о страсти каждый раз, когда я касаюсь тебя.

Симона содрогнулась, не в силах отрицать этого, но не желая признавать.

— Это ничего не значит. Не значит, что ты мне нравишься. Это чисто физическая реакция.

Смех Алесандера прокатился сквозь ее тело, его дыхание обласкало ее шею.

— О, чистое желание меня вполне устроит.

С ужасом Симона поняла, в чем призналась.

— Нет! — вскрикнула она, отчаянно пытаясь вырваться из плена его объятий. Он слишком самоуверен, слишком доволен собой, слишком прав. — Это не значит…

— Это значит, что ты меня хочешь.

Он был быстрее ее, сильнее ее, он поймал запястья Симоны, когда она вырвалась, и снова прижал ее к себе, вплетая пальцы в ее волосы.

— Нет.

— А я хочу тебя.

— Нет… — Но это прозвучало скорее мольбой, чем протестом.

Алесандер улыбнулся, глядя ей в глаза, поглаживая ее приоткрытые губы.

— Интересно, что нужно сделать, чтобы ты согласилась?

— Никогда, — выдохнула девушка, зная, что сопротивление бесполезно.

Она смотрела на его губы, уже ожидая его поцелуя, почти чувствуя его вкус. И все же, когда Алесандер поцеловал ее, шторм эмоций, что обрушился на нее, застал Симону врасплох. Как полноводная река, ее желание вышло из берегов, грозя захлестнуть с головой. Симона держалась за Алесандера, утопая в прибое его поцелуя, впервые за долгое время ощущая страсть. Соблазн. Желание.

Он пил ее дыхание, и Симона позволяла это, потому что в ответ могла пить его, чувствовать соль на его коже, легкую небритость его смуглых щек. Она не хотела выпускать его из рук, когда наконец-то могла ощутить все его совершенное тело, от которого отказывалась так бессмысленно долго. Страсть завладела ею, и музыка, все еще текущая над пляжем, обещала Симоне, что этот момент изменит всю ее жизнь. Девушка поверила, когда новый поцелуй лишил ее дыхания. Губы Алесандера скользнули по ее шее, и Симона ахнула. Сильные руки ласкали спину, она выгнулась, перестав притворяться, что не хотела этого.

Он был горячим, таким горячим. Страсть Симоны вдруг полыхнула, из потока став пламенем, угрожая поглотить ее, как лесной пожар. И свидетельство мужского желания, прижимающееся к ее бедру, обещало еще жара, сколько она хотела и еще больше. Намного больше. Она хотела Алесандера, хотела ощутить его глубоко внутри. Несмотря на шантаж, несмотря на его самодовольство и победу над ней. Если наградой за все это была такая страсть, Симона могла это принять.

— Я хочу тебя, — прошептал мужчина хрипло и чувственно, прервав поцелуй.

Одна его рука охватывала грудь Симоны, лаская сосок, пока плоть не затвердела почти до боли, другая дразняще скользила по бедру, словно бы воспламеняя ее кожу.

— Я знаю, — выдохнула Симона.

— Ты хочешь меня. — Это было утверждением, не вопросом, и во взгляде Алесандера горел вызов — осмелится ли она признаться в своем желании.

Симона слабо качнула головой:

— Это не имеет значения.

— В этом все и дело. — Низкий рокот его голоса заставил ее задрожать. — Это не обязательно должно иметь значение.

Глава 10

Захлебываясь новым поцелуем, Симона хотела спорить, хотела возразить, что любовь, секс, страсть имеют значение. Но его тело прижималось к ее, его горячий язык проникал в ее рот, и ее мысли разлетались. Логика и память покинули Симону, сдавшись под натиском жажды. Заняться любовью с Алесандером было не просто обязательством по контракту. Это было неизбежностью такой же, как шелест прибоя под луной. Невозможно остановить силы природы.

Словно в тумане Симона обнаружила, что двери лифта закрылись за ее спиной. Она не помнила, как Алесандер перевел ее через дорогу, по-прежнему босую, не выпуская из объятий. Ничего из мира вокруг не имело значения, когда страсть поглощала ее, грозя испепелить.

Лифт двигался медленно. Алесандер был быстрее. Прижав девушку к стене, он вплел одну руку в ее волосы, другой забираясь под пышную юбку, стремясь коснуться разгоряченной женской плоти. Симона ахнула от острой волны, которой отозвалось ее тело. «Еще несколько секунд, и он возьмет меня прямо тут, в лифте!» — подумала она со стоном, когда его пальцы скользнули между ее ног. Но двери лифта открылись, выпуская их в холл. Алесандер стянул пиджак, не отрываясь от ее губ, галстук полетел на пол, ключ щелкнул в замке, и мужчина отстранил Симону, глядя на нее взглядом темным от желания.

— Я хотел сделать все медленно, — сказал он, задыхаясь. — Но вряд ли выдержу.

Симона была не против. Приняв решение, она не хотела отступать, не хотела дать разуму вмешаться. Для логики еще придет время, может, даже для сожалений. Но сейчас ее кровь кипела.

— Хорошо. Я тоже.

С низким утробным звуком Алесандер подхватил ее на руки, словно не замечая ее веса, пинком захлопнул дверь и понес Симону в спальню. Девушка нервно закусила губу, зная, что скоро случится, но не представляя, как это будет. Она занималась сексом раньше, и иногда ей это даже нравилось, так что принцип был ей знаком. Но в этот раз она чувствовала — все будет иначе. Может, оттого, что в этот раз она была с мужчиной, по сравнению с которым Дэймон казался мальчишкой. Так ли плохо, если на крошечное мгновение Симона представила, что все по-настоящему, что она вправду невеста в первую брачную ночь?

Из окон спальни открывался тот же роскошный вид на темные воды залива, окаймленные пеной и залитые светом фонарей. Горы несли стражу над ночным городом под луной влюбленных. Но Симона не смотрела в окно, у нее был ее собственный роскошный вид. Смуглокожий, с резкими чертами, с телом, созданным для греха, этот гордый испанец был прекрасен. И его глаза горели черным пламенем желания, когда он медленно опустил ее на ноги. От мысли, что Алесандер желает ее, у Симоны кружилась голова. Когда зимней мельбурнской ночью она будет лежать в своей одинокой постели в своей крошечной квартирке, она вспомнит эту ночь, и ей станет немного теплее. Симона могла ничего не значить для него, но сейчас она с ним, и он ее хочет.

Сильные руки гладили ее плечи и обнаженную спину. Симона ощутила, как расходится молния платья, и заставила себя не хвататься за ткань, которая с шелестом упала с ее тела. Она была обнажена, не считая пояса для чулок, забытых где-то на пляже вместе с туфлями, и крошечных шелковых трусиков. Алесандер втянул воздух сквозь зубы, соски Симоны напряглись под его жадным взглядом и лаской прохладного воздуха.

— Прекрасна…

Влившись в Симону, этот выдох устремился к самому тайному месту внутри ее. Алесандер коснулся ее шеи, и она могла почувствовать свой ускоренный пульс под кончиками его пальцев. Его рука проследила ее ключицу прикосновением мучительно чувственным, слишком волнующим, чтобы терпеть, чтобы остановиться. А потом его пальцы скользнули ниже, к изгибу ее груди, и мир Симоны замер на пороге агонии, на пороге экстаза.

— Я думала, ты не хотел ждать.

— О, прошу прощения, — отозвался мужчина. — Ты не знаешь, как ты прекрасна. Я залюбовался.

Симона зажмурилась, не позволяя этим словам упасть ей в душу. Она не хотела им верить.

— На тебе слишком много одежды. — Ее голос дрожал так же, как ее колени.

От низкого и бархатного смеха Алесандера ее груди налились жаром.

— Говорят, терпение — добродетель.

— К черту добродетели.

Его низкий рык заставил низ ее живота сжаться сладким спазмом.

— Ты этого хочешь? — спросил мужчина, сжимая ее сосок безжалостно-чувственной лаской.

Симона всхлипнула, не в силах держать глаза открытыми, и не сразу поняла, когда он взял ее за руку.

— Или этого?

Ощущение твердой плоти, размер и жар ее, вырвали изумленный вздох из груди Симоны. И облегченный, потому что она не решилась бы сама потянуться к нему. Алесандер сбросил рубашку, пока ее пальцы исследовали его, Симона ощутила, как сама стала влажной, ее внутренние мышцы трепетали в предвкушении.

— Ты хочешь этого?

— О да, — призналась она. Страх, что он был слишком большим, отступал перед желанием ощутить его внутри. Она жадно облизнула губы, расстегнула молнию и скользнула ладонью в его брюки. Шелковое белье не скрывало его контуров, и Симона легонько провела по твердому стволу ногтями. — Пожалуйста.

С хриплым стоном он схватил ее за запястье.

— Ты меня получишь. Но не так. Я хочу быть в тебе, когда я кончу.

Больше он не медлил. Подняв Симону из вороха ее платья, Алесандер почти с благоговением уложил ее на мягкую постель. Брюки и белье исчезли с его тела быстрее, чем девушка успела моргнуть. У нее замерло дыхание. Перед ней стоял бог. Широкоплечий, мускулистый, обожженный до смуглоты в горниле страсти. Пламя горело в его глазах, жаром исходила его мужская плоть. Он был великолепен. И Симона знала, чего он хотел, опускаясь на кровать, и это знание делало ее еще более влажной.

— Теперь ты слишком одета, — мурлыкнул он и двумя быстрыми движениями исправил эту несправедливость, оставив Симону полностью обнаженной.

Его короткий вдох прошел дрожью по ее коже, а потом его губы снова накрыли ее рот. Каждое прикосновение его сильных рук, каждая ласка, каждый новый поцелуй заставлял Симону пылать все жарче.

— Алесандер! — ахнула она, когда его пальцы нашли центр ее наслаждения.

— Я знаю, — шепнул он, целуя ее грудь.

— Пожалуйста!

Между его губами на ее соске и его рукой между ее ног Симона словно плавилась, задыхаясь в огненной буре. Потом Алесандер приподнялся, и она получила мгновение передышки, когда ее ласкало только дуновение воздуха. В следующую минуту мужчина снова оказался над ней.

— Скажи, чего ты хочешь, — выдохнул он, кончиками пальцев скользя в ее лоно, сводя ее с ума.

— Тебя!

Улыбнувшись, он склонился к ней в еще одном поцелуе, позволяя их телам слиться в самом интимном из прикосновений.

Он был большим. Она знала это, но, когда он коснулся ее входа, Симона испугалась, что не сможет его принять. Но она готова была попробовать. Хотела попробовать.

— Открой глаза, — приказал Алесандер. — Смотри на меня.

Смущенная, Симона разомкнула ресницы.

— Расслабься. — Он коснулся ее губ легким поцелуем. — Расслабься и дыши.

— Такой большой… Я не знаю, смогу ли…

— Конечно сможешь, — шепнул он, целуя ее грудь, и его пальцы снова скользнули к тому маленькому местечку, что дарило столько удовольствия.

Симона застонала от жаркой волны, когда он двинулся глубже, и уронила голову на подушку, закрывая глаза.

— Нет, смотри на меня.

— Не могу, — выдохнула она едва слышно под напором жара, когда Алесандер вошел еще немного.

— Открой глаза! Я хочу видеть, как ты кончишь.

С трудом преодолев желание зажмуриться и сосредоточиться только на том, что он с ней делал, Симона выполнила приказ и встретила темный взгляд мужчины. Его лоб блестел от пота, лицо было напряжено, и в глазах его она увидела такую раскаленную жажду, что это стало последней каплей.

— Алесандер! — вскрикнула она, сжимая руки на его сильных плечах, когда разрядка захлестнула ее, и с последним толчком он был полностью в ней.

«Dios, какая тесная!» Симона выгнулась под ним, сжимая его внутри самой жаркой лаской, и он мог только стиснуть зубы и пытаться сдержаться. Он не хотел, чтобы все кончилось так быстро. Пока девушка приходила в себя, он покрывал ее поцелуями. Ее влажная от пота кожа атласно сияла в лунном свете.

— Лучше? — мурлыкнул он, едва касаясь губами ее уха. — Расслабилась немного?

— М-м-м, — согласилась Симона. — Так хорошо…

— Вот и чудесно.

Ее глаза распахнулись, когда он подался назад, на миг замер и снова медленно двинулся вглубь.

— Что ты делаешь?

— Даю тебе еще того, чего ты хотела.

— О, — удивление в ее взгляде сменилось удовольствием, — да!

Она вскрикнула, когда Алесандер погрузился в нее до основания, в тугой охват горячей глубины. «Я не продержусь долго, — подумал он со стоном. — Не смогу…» Возглас ее финального наслаждения наполнил Алесандера чувством, которого он раньше не знал, и опрокинул за грань.

Глава 11

— Надеюсь, ты в настроении для кофе.

Симона сонно моргнула, слабо понимая услышанное. Что-то о кофе? Да, аромат свежего кофе примешивался к густому запаху секса, который все еще наполнял комнату. Неудивительно, учитывая, что прошлой ночью молодожены больше занимались любовью, чем спали.

Но кофе, в самом деле? Этот мужчина не только был сложен как бог и заботился о том, чтобы партнерша достигла оргазма, он еще и кофе ей в постель принес? Симона угнездилась среди подушек. Ей наверняка все это снилось.

— Как ты себя чувствуешь?

Ее глаза распахнулись помимо ее воли. «Как я… что?» Алесандер выглядел роскошно: недавно из душа, одетый в один из тех пуловеров, что так заманчиво обрисовывали его мускулистую грудь, и брюки, которые подчеркивали длину его ног. И он действительно держал в руке чашку кофе. Симона села в постели, прижав покрывало к груди, и убрала спутанные волосы с лица.

За окнами залив мерцал под солнцем, обещая еще один ясный день. В душе Симоны грозил начаться новый шторм.

— Я… в порядке, — пробормотала девушка заведомую неправду. Она не хотела представлять, на что похожа после ночи бурного секса.

— Я боялся, тебе может быть немного больно. Не стоило заниматься с тобой любовью еще раз этим утром, — улыбнулся Алесандер так спокойно, словно предлагал ей молоко в кофе. — Надо было дать тебе больше времени на отдых.

— Я не… не была…

— Девственницей? Я знаю, но совершенно очевидно, что опыта у тебя немного.

— У меня был секс, знаешь ли. Несколько раз. Даже много раз. — И даже оргазм иногда, изредка и с собственной помощью, уж точно не так, как прошлой ночью. — Я же говорила, что у меня были отношения.

— Ах да, приятель. — Улыбка Алесандера стала снисходительной. — Помню. Возможно, он тоже был не особенно опытным.

Скорее уж не так шикарно оснащенным! Симона предпочла смотреть в чашку, а не на мужчину, чтобы не сравнивать их с Дэймоном плечи и рельеф мышц. Наконец она пожала плечами, чувствуя, что он ждет ее ответа.

— Он был сложен совсем по-другому, только и всего.

Алесандер улыбнулся ей через плечо:

— Говорят, размер не имеет значения.

«О, это не так. Совсем не так».

И тут Симона сделала ошибку, взглянув на часы. Ее шок от того, что время перевалило за полдень, был искренним. Чашка звякнула о блюдце, когда девушка выпрямилась, все еще прижимая к себе покрывало.

— Я должна позвонить в больницу, узнать, как там Фелипе.

— Я уже звонил. Он в порядке и отдыхает. — Алесандер бросил ей халат, его собственный, и она с трудом подавила желание прижать мягкую ткань к лицу и вдохнуть его запах. — Я подумал, ты захочешь его навестить, так что нас ждут перед ланчем.

Растроганная, Симона завернулась в халат:

— Тебе не обязательно было это делать.

— Ты не хочешь навестить деда?

— Я имею в виду, тебе не обязательно было звонить. Я от тебя этого не ждала.

Алесандер пожал плечами, любуясь видом из окна:

— Ты спала. Я подумал, ты захочешь знать новости. Ты чем-то недовольна?

— Тебя не волнует, что я могу подумать, что ты на самом деле способен быть любезным?

Она шутила, но, похоже, он не принял это как шутку.

— Что бы ты обо мне ни думала, я не зверь. Я способен на элементарную вежливость. Кроме того, разве так уж странно с моей стороны беспокоиться о моем новом родственнике?

Развернувшись, Алесандер наградил ее долгим и пристальным взглядом. «Наверняка гадает, чем он заслужил такое испытание», — подумала Симона, прячась за спутанными волосами. В следующий миг мужчина подошел к кровати, приподнял лицо Симоны за подбородок и поцеловал ее в губы.

— Кроме того, ты достаточно умна, чтобы не принимать это за что-то большее.

И он оставил ее одну, совершенно сбитую с толку. Они уже женаты, Симоне некуда от него деться. Зачем ему было быть вежливым с ней сейчас, когда некого убеждать в том, что он заботливый муж? И все же он позвонил в больницу и принес ей кофе…

Выбравшись из постели, она босиком добралась до ванной, действительно чувствуя слабую боль. Алесандер стал ее мужем не только на бумаге, но во всех смыслах слова. Их браку было суждено продлиться несколько месяцев, не больше. Но после такой ночи, когда Алесандер заставил ее мир рассыпаться звездами, а потом собрал его поцелуем, перспектива казалась почти идеальной. Возможно, Симона и выбрала бы в мужья именно этого мужчину, где-нибудь в параллельной вселенной, где они встретились бы при других обстоятельствах, без сделок и шантажа, отравлявшего все, что было между ними.

«Черт, черт, черт!» Что Алесандер с ней сделал, что она задумалась о нем как о желанном муже? Неужели он настолько хорош в постели, что заставил ее забыть о том, что все это лишь бизнес? Все еще чертыхаясь, Симона выскользнула из халата и встала под душ, подставив лицо мягким струям. Зачем Алесандер настоял на сексе? Зачем ему понадобилось все осложнять? Секс всегда все осложнял. Но Алесандер назвал эту цену, и Симона согласилась. И не важно, насколько головокружительным был секс, она не была уверена, что это того стоило.

* * *

Фелипе выпустили из больницы на следующий день, только потому, как узнала Симона, что Алесандер договорился о круглосуточной сиделке. Доктора предупредили девушку, что ее деду осталось недолго. Но свадьбу старик вспоминал с удовольствием.

Зима подкрадывалась к винограднику. Фелипе сидел в своем кресле у окна, за которым с лоз облетали листья. Глаза старика были полуприкрыты, он не ответил, когда Симона негромко окликнула его, так что она решила, что он спит. Симона потянулась за его кружкой и вздрогнула от неожиданности, когда узловатые пальцы сомкнулись на ее запястье.

— Mi nieta![2]

— Si. Что случилось, Abuelo?

— Я хочу тебе кое-что сказать, — прошептал Фелипе, оглядываясь по сторонам. — Давно пора было… Алесандер здесь?

Симона покачала головой:

— Нет, он где-то на винограднике. Найти его?

— Нет. То, что я хочу рассказать, оно для тебя одной. Сядь рядом.

— В чем дело? — спросила девушка, придвигая кресло.

Старик сипло вздохнул:

— Я должен тебе рассказать. Мне не так уж долго осталось…

— Нет, Abuelo, не говори так.

Фелипе погладил ее по руке, словно это Симона нуждалась в утешении и сочувствии.

— Доктора уже мало что могут для меня сделать. Но послушай, с тех пор как ты приехала и вышла замуж — я никогда не был счастливее. Спасибо, что осветила остаток моей жизни, mi nieta.

— Пожалуйста, Abuelo, не надо…

— Надо-надо. Разве ты не видишь, что сделала? Ты дала мне надежду. Ты объединила два рода, которые больше чем за сто лет едва друг другу слово сказали.

Симона опустила голову. Если бы он знал, он не благодарил бы ее. Но она нашла в себе силы на улыбку:

— Я рада, что ты счастлив, Abuelo.

— Больше чем счастлив. Это давняя ссора, я не думал, что увижу, как она закончится. Но Алесандер хороший человек. Хотел бы я иметь такого сына, как он. — Со вздохом старик опустил голову. Симона подумала, что он вернулся мыслями к прошлым сожалениям, но Фелипе вдруг снова взглянул на нее: — Ты знаешь, что случилось?

— Алесандер рассказал. Твой дед сбежал с невестой Эскивеля.

— А, si, так и было. — Он кивнул и выдохнул кашляющий смешок, потом снова стал серьезным. — А он сказал, что было потом?

— Только то, что ссора и взаимная нелюбовь между семьями затянулись на сто лет.

— А про остальное не сказал?

Симона перебрала свои воспоминания о том разговоре.

— Нет, больше я ничего не помню.

— Значит, не сказал, — кивнул ее дед, — Может, и к лучшему. Все равно теперь это уже не важно.

— Что, Abuelo? — спросила Симона, замерев. — Что не важно?

— Когда было уже поздно, когда его невеста уже стала женой другого, Ксальбедер Эскивель поклялся отомстить семье Ортксоа. Он поклялся выжить нас с нашей земли раз и навсегда. Сто лет это было целью Эскивелей, вот почему нам приходилось так сражаться с ними. — Фелипе вгляделся в глаза внучки с улыбкой, какой Симона раньше не видела. — Теперь ты понимаешь? Проклятия больше нет. Твое замужество означает, что Эскивели никогда не выживут нас с нашей земли, потому что Ортксоа теперь едины с этим поместьем. Я так горжусь тобой, mi nieta, так горжусь!

Фелипе притянул ее в объятия, и, хотя его жилистые руки обнимали ее, Симона чувствовала, как земля уходит у нее из-под ног. Если бы он только знал, что она наделала. Боже, что же она наделала! Своими руками отдала последнюю надежду рода Ортксоа остаться на этой земле. Симона не просто позволила проклятию свершиться, она заставила его сбыться.

— Пожалуйста, Abuelo, не надо мной гордиться, — взмолилась она, ощущая подступающую дурноту. — Я этого не заслужила.

Фелипе отмахнулся от ее возражений:

— Ты дала печальному старику новую надежду. Я жалею только о том, что не доверял Алесандеру раньше. Я думал, ему нужна только земля. Но он тебя любит, я это вижу. То, как он смотрит на тебя, в его глазах столько любви…

— Abuelo, не надо… — Слезы выступили у Симоны на глазах, слушать о любви, которой не могло быть в ее браке, было невыносимо.

Но Фелипе упрямо продолжал:

— Дослушай меня, девочка. Мне мало осталось, и все, на что я могу надеяться за гранью, — это воссоединиться с Марией и спать спокойно. А в жизни я мечтаю еще об одном. Я мечтаю услышать новости о ребенке, до того как уйду.

— Никуда ты не уйдешь, Abuelo! — вскрикнула Симона, сжимая его узловатые пальцы. Этому желанию было не суждено сбыться, не могло быть и речи о ребенке.

— Скажи мне, если это случится, — потребовал ее дед. — Пообещай, что ты скажешь мне, сделаешь меня счастливым перед смертью.

— Обещаю, — всхлипнула девушка. — Я скажу.

— Не плачь обо мне, — сказал Фелипе, не так поняв причину слез, струившихся по ее лицу. — Я не заслужил твоих слез. Я не хотел, чтобы ты плакала.

— Прости меня. Мне так жаль. — Симона еще раз отчаянно обняла его и бросилась прочь из дома.

Что же она натворила…

Симона бежала сквозь виноградник, за бурей эмоций не замечая волшебного вида и лоз, цеплявших ее волосы и одежду. Ужас ее поступка заставлял ее сердце сжиматься. Она солгала деду. Да, чтобы сделать его последние дни счастливыми, но какое значение это имело, если в процессе она лишила его последнего, чем он дорожил? Она громоздила ложь на ложь, пока он не поверил в ее идеальный брак. Идеальную ложь. И Фелипе сказал, что гордится внучкой, благодарил ее за спасение семьи от векового проклятия. Симона сама стала этим проклятием. Она предала Фелипе и его доверие, любовь последнего человека, который оставался у нее на этом свете.

Но сквозь шторм ее чувств, сквозь вину, стыд и отчаяние, пробивалась волна ярости. Потому что Симону саму предали. Алесандер знал! Все это время он должен был знать о клятве его предка. Симона практически на блюдечке принесла ему исполнение этой клятвы. И земли ему оказалось недостаточно, он захотел получить и Симону тоже. Было ли это частью мести? Наверняка он смеялся над ней все это время.

Симона чувствовала себя дурно. Он сделал из нее идиотку. А она думала, что небезразлична ему. О боги!

Она остановилась на том же месте, у нового забора, куда прибежала в слезах, узнав, что Фелипе умирает. На этом месте она придумала свой план сделать его последние дни счастливыми. Идиотский план. Придуманный идиоткой, которая думала, что это может сработать. Имела глупость считать, что вся эта ложь останется безнаказанной, что ей не придется за нее платить. Потом она думала, что ценой стал секс с Алесандером, но нет. Ценою было предательство.

С отчаянным вскриком Симона сползла на землю, рыдая и задыхаясь, цепляясь за старую шпалеру. Прекрасное побережье перед ней окаймляло мерцающую лазурь моря, красные крыши Гетарии ютились за каменным мысом, — а Симона была готова в мгновение ока променять этот волшебный пейзаж на то, чтобы оказаться в своей крошечной студенческой квартирке с шумными соседями и ужасной погодой за окном.

Все это время Алесандер знал. Все это время он смеялся над ней, любуясь, как она одна сделала то, к чему стремились все поколения его семьи. Они будут смеяться, когда она уедет. Они, вероятно, смеются сейчас, ожидая, пока умрет старик. А она просила Алесандера о помощи. Как ей теперь смотреть в глаза Фелипе?

— Симона!

«О боже! — думала она, когда этот голос донесся до нее. — Только не он. Кто угодно, только не он». Она попыталась спрятаться в путанице плетей, но ее яркое платье было слишком заметно.

— Симона! Наконец-то я тебя нашел.

Она повернулась к Алесандеру спиной, стирая слезы со щек.

— Фелипе сказал, что расстроил тебя.

— Уйди, — отозвалась девушка, не оборачиваясь.

— Что случилось?

— Оставь меня в покое.

Алесандер не послушался. Подойдя к Симоне, он положил ладонь на ее плечо. Она успела привыкнуть к его прикосновениям. Они разжигали в ней страсть. Но сейчас девушка осталась холодна.

— Симона, что происходит?

— Не трогай меня! — закричала она, разворачиваясь и сбрасывая его руку. — Не смей ко мне прикасаться!

— Да что случилось? Что такое с тобой?

— Почему ты не рассказал мне всю историю?

— Какую историю?

— О ссоре Эскивелей и Ортксоа.

— А что с ней? — нахмурился Алесандер. — Что я, по-твоему, упустил?

— Маленький такой кусочек, который ты удобно так забыл! Про клятву Эскивелей выжить Ортксоа!

Алесандер пожал плечами, поднимая ладони в примиряющем жесте:

— И что с того? Я не думал, что это важно.

— Что с того? Ты смеешься? Ты думаешь, я вышла бы за тебя, если бы знала, что с самого начала ты хотел только выставить Фелипе — нас — с нашей земли?

— Dios! Не забывай, этот брак был твоей идеей. Ты его придумала, он был нужен тебе!

— А ты настоял на том, чтобы земля была частью сделки! Потому что знал, знал все это время — твоя семья хотела этого. И ты увидел возможность выжить нас раз и навсегда!

— Только послушай себя! Ты в самом деле думаешь, что мне есть дело до случившегося сто лет назад? Ты всерьез считаешь, что я ввязался во все это ради земли Ортксоа?

— А что еще я должна думать, когда ты именно землю так настоятельно потребовал? А теперь мой дед думает, что я спасла семью от чего-то типа проклятия, а я только знаю, что его осуществила. Своими руками. Как, ты думаешь, я себя чувствую сейчас? Как?

Колени Симоны подогнулись, и она обмякла, оседая наземь. Сильные руки Алесандера подхватили ее, подняли, прижав к мускулистой груди.

— Почему ты вообще беспокоишься об этой земле? Ты собираешься уехать, ты сама сказала — тебе здесь не место.

Девушка оттолкнула его изо всех сил.

— И это все меняет? Это твое оправдание? — Она стукнула его кулаками в грудь, но он не отпускал ее, и Симона ударила сильнее. — Не трогай меня!

Алесандер отстранил ее на расстояние вытянутой руки, но Симона все равно попыталась ударить его. Тогда он поймал ее запястья в стальную хватку пальцев и притянул ее ближе.

— Да что с тобой такое?

— Ты знал, — обвинила она, безуспешно пытаясь вырваться из оков его объятий. — Все это время ты знал про проклятие.

— Оно ничего для меня не значит.

— Но для Фелипе значит! Эта земля значила для него все, и ты забрал ее! Я ненавижу тебя за это!

С тихим рычанием Алесандер качнул головой, в его глазах горел темный огонь.

— О нет. Ты меня не ненавидишь.

Его низкий голос огладил ее как бархатная перчатка, и Симона ощутила первую дрожь страха. Первую безошибочную дрожь желания.

«Нет!» Она не позволит ему победить. Симона отчаянно рванулась из рук мужчины.

— Отпусти меня.

Алесандер притянул ее ближе, так что Симона ощутила жар его кожи, и она знала, что он собирается сделать, и ни за что на свете…

— Отпусти меня!

Он шагнул к ней. Она отступила. Он сделал еще шаг, и она споткнулась, упершись спиной в ту шпалеру, за которую цеплялась раньше. Тогда Симона была рада опоре, сейчас проклинала ее за невозможность побега. Алесандер отпустил ее руки, вплел пальцы в ее волосы, и Симона стиснула шпалеру, чтобы не дать своим жадным рукам обнять его.

— Что ты делаешь? — прошептала она, уже зная ответ.

Когда Алесандер ее поцеловал, это не стало сюрпризом. Но его страсть… Остаться безразличной было невозможно — его жаркие губы, казалось, хотели завладеть ее душой. «Что он со мной сделал? — гадала Симона, когда его язык словно бы оставил огненный след на ее горле. — Что он во мне разбудил?» «Чувства», — пришел ответ, когда она сдалась поцелую, отвечая на него с равным пылом. Алесандер пробудил в ней страсть, и Симона подчинялась ей. Подчинялась ему.

Симона выпустила опору, за которую держалась. Она срывала с него одежду так же торопливо, как он — с нее. Он расстегнул молнию ее платья, она вытащила его рубашку из брюк. Алесандер склонился к ее обнаженной груди, руки Симоны нашли его горячую кожу. А потом его пальцы скользнули, к трусикам, и Алесандер стащил их. Ласка ветра была приятна ее разгоряченной плоти.

— Алесандер! — вскрикнула девушка, полумольбой, полупротестом, пытаясь высвободить его из ткани брюк. Это было нелегко, таким твердым он был.

— Я знаю, — пробормотал Алесандер, целуя ее шею, ее губы, пока помогал ей.

В следующий миг он приподнял ее и вошел в нее, и Симоне стало все равно, даже если бы мир рухнул вокруг. Она вскрикнула, когда он опустил ее на себя. Она закричала, когда он подался назад, и она поняла, что ошибалась — она не хотела, чтобы мир рухнул, если в этом мире возможно такое наслаждение.

Алесандер двигался в ней яростно и мощно, и она с силой сжимала его внутри, принимая снова и снова, пока ее жажда росла с каждым его резким толчком.

— Ты меня ненавидишь? — спросил он сквозь сжатые зубы. — Ты ненавидишь меня сейчас?

Тело Симоны пульсировало от желания, она едва держалась на той грани, за которой лишь жаркое беспамятство, и она не могла сказать правду:

— Я ненавижу тебя. — «Не из-за Фелипе, или клятвы, или земли, но из-за того, что ты делаешь со мной». — Я всегда буду тебя ненавидеть.

Алесандер ответил ей глубоким толчком, и еще, и еще одним, все более отчаянными и настойчивыми, от которых крик наслаждения поднимался к ее горлу. «Он не заставит меня кончить, — сказала она себе, сжимая мужчину внутри себя изо всех сил. — Я ему не позволю. Я не сдамся». Симона сражалась с собственной страстью, но это было так трудно, когда его губы ласкали ее шею, его пальцы сжимали ее соски, его твердая плоть пульсировала так глубоко в ней… Оргазм обрушился на нее с яростью бури, вознося Симону в водовороте чувств в десять раз более могучем, чем если бы она сдалась раньше. Когда угасла яркая вспышка, она ощутила себя вновь на земле, или это Алесандер отпустил ее, позволяя слабо опереться на шпалеру.

Она ненавидела его за то, что он мог сделать с ней такое — превратить спор в бурю, а ярость в страсть. За то, что он мог превратить ее в стонущий клубок желаний. За то, что она любила его.

«Боже, о чем я думаю?» Симона попыталась прогнать нежеланную мысль, отрицать ее. Но правда не поддавалась отрицанию или изгнанию, она сияла, как солнце на небе. Симона любила Алесандера. Думать об этом было так странно. Так непривычно. Но это объясняло, почему она хотела быть рядом с этим мужчиной и почему боялась этого. Она любила его из-за того, как чувствовала себя рядом с ним. И ненавидела, ведь в любой момент он мог наградить ее самодовольным взглядом и объявить, что взял над ней верх.

Но, похоже, не сейчас.

— Mierda! — выругался он, выходя из нее и отступая, словно она была ядовитой. — Ты не на таблетках.

— Ты это знал. — Симона моргнула, все еще собираясь с мыслями и не понимая, какое это имело значение.

— Я не надевал презерватив.

Глава 12

— Господи!

Это было последним, что ей нужно. Приятная дымка, оставшаяся после разрядки, исчезла, как туман под палящим солнцем. Симона прижала руку ко лбу, вспоминая предыдущий случай подобной паники, когда она боялась худшего. Боже, она обречена любить неподходящих мужчин и, едва избежав несчастья с одним, немедленно попасть в катастрофу с другим! Ее страх расцвел гневом.

— Как ты мог? О чем ты думал?

Алесандер врезал ладонью по шпалере над ее головой.

— А ты попросила меня его надеть?

— Так это моя вина? — Симоне в голову не приходила мысль о предохранении, правда, но черт бы ее побрал, если она позволит этому самцу свалить вину на нее. — В том, что ты не можешь себя контролировать?

— А ты разве этого не хотела?

— А разве я об этом просила? Я когда-нибудь просила тебя о сексе, или это ты его потребовал, как ты всегда это делаешь?

— Тебе понравилось, ты не можешь отрицать.

— Это не то же самое, и ты это знаешь.

Алесандер отвернулся от нее, тяжело дыша, и Симона ощутила потерю, смешанную с облегчением. Ее чувства были противоречивым вихрем. «Неужели любовь может придать этому всему смысл?» С того первого дня в его квартире их споры сбивали Симону с толку, спутывали ее желания. Что, если теперь она еще и беременна? Однажды она уже пережила этот ужас беспомощного ожидания, страх зачать ребенка от мужчины, который не любил ее. К счастью, тогда это оказалось только задержкой, и вот теперь кошмар повторялся. Надежда, страх, бессонные ночи, пока она не будет уверена хоть в чем-то… Она хотела уехать. Она должна была уехать, так или иначе, до того, как Алесандер узнает правду. Потому что влюбляться в него не входило в условия их сделки.

— Я был не прав, — признал мужчина внезапно, совершенно выбивая почву из-под ее ног. — Я не должен был заниматься с тобой любовью. Не здесь. Не так.

Симона попыталась справиться с шоком и паникой и думать рационально.

— Все может обойтись. У меня начало цикла, так что только если не повезет… — Как бы она сама хотела верить, что и в этот раз удача окажется на ее стороне.

— Везение тут ни при чем, — прорычал Алесандер, не глядя на нее. — Этого не должно было случиться!

— Ты совершенно прав. — Девушка подобрала с земли свои трусики и скомкала их в кулаке, пытаясь сохранить хоть остатки достоинства. — Может, к следующему разу ты постараешься это запомнить.

Алесандер развернулся, сжимая кулаки. «Не будет никакого следующего раза! Черт бы ее побрал, и этого-то не должно было случиться!» Он был человеком страстей, это правда. Но такой ошибки он не совершал никогда, даже в ту, самую первую безумную ночь, когда он был совсем еще мальчишкой, а его партнерша — опытной развратницей, позволившей ему осуществить все его горячечные фантазии. С тех пор везение ему не требовалось. И подростком он больше не был. У него нет оправданий.

Разве что… винить Симону? Это он мог сделать, потому что это ее вина. Эта женщина пробуждала его желания, она заставляла его сходить с ума от страсти так, что он не мог соображать как следует.

— О ребенке не может быть и речи.

— Ты всерьез думаешь, что я его хочу?

— Почему нет? Ты получишь столько выгоды, если эти отношения продлятся.

— Думаешь? На кой дьявол мне хотеть оставаться с тобой? Нет уж, я вернусь домой, когда все это закончится. И твой ребенок в виде сувенира мне совершенно не нужен.

— Если он уже есть, ты не можешь изменить это, просто захотев.

— Черт бы тебя побрал, Алесандер. Я говорила тебе, что не заниматься сексом — это единственный шанс избежать осложнений. Но нет, мистер Не-могу-прожить-без-секса не мог справиться со своими порывами!

— Разве тебе не нравилось? Разве ты не кричала с каждым оргазмом? — Как еще он мог убедить ее признать это? — Ты хотела меня с первого дня нашей встречи. Думаешь, я не чуял тебя? Думаешь, я не знал, какой влажной ты была под этими дешевыми тряпками?

Звук пощечины разнесся над виноградником. Несколько мгновений Алесандер смотрел на девушку молча, в ярости раздувая ноздри.

— Правду ты не любишь, — сказал он холодно.

Симона зажмурилась. Что есть правда теперь, когда она нагромоздила столько лжи? Она лгала Фелипе, притворяясь, что счастлива в браке, она лгала себе, что не хотела Алесандера, когда сгорала от страсти в его объятиях, и вот теперь она дала ему пощечину, думая, что любит его. Но с одной истиной он не сможет поспорить.

— Раз уж мы говорим о правде, вот тебе одна: если бы ты соблюдал первоначальную договоренность, нам бы сейчас не пришлось разговаривать о возможной беременности.

Тишина легла между ними, полная шелеста виноградных листьев на ветру, криков чаек над морем, и тяжести сожалений и вины.

— Так когда ты будешь знать?

Симона потрясла головой, пытаясь сделать глубокий вдох, чтобы преодолеть дурноту.

— Три недели. Может, меньше. — Она надеялась, что меньше. Попросит ли он сделать тест? И что потом? В современном мире были способы… По крайней мере, в Австралии были. — Я не стану… Я не сделаю…

— Об этом не может быть и речи, — сказал он, обрывая эту ее мысль. — Значит, три недели? Я подожду. И за это время докажу тебе, что я могу себя контролировать и обходиться без секса.

Симона невесело рассмеялась:

— Тебе не кажется, что для этого поздновато?

Может, и так, но время вдали от нее пойдет ему на пользу. Алесандер наслаждался ее ласками эти несколько недель, и, возможно, в этом и проблема — в том, что он слишком наслаждался. Расстояние между ними пойдет на пользу им обоим. Фелипе слабел день ото дня, его болезнь была неумолимой. Скоро Симона улетит домой, так что привыкать к ее присутствию смысла не имело. И он не хотел, чтобы она привыкала к нему. Женщины в его жизни были временным явлением. Он так хотел и намеревался придерживаться этого и дальше.

Они почти дошли до коттеджа, когда до них донесся звук падения и сдавленный крик.

— Фелипе! — вскрикнула Симона, срываясь с места.

— Они не хотят его выписывать, — всхлипнула девушка. — Я должна была находиться рядом. Я не должна была оставлять его одного. — Она сидела в больничной комнате ожидания, которую только что покинул врач.

— Твое присутствие ничего не изменило бы. Фелипе болен, у него хрупкие кости. Если бы этого не случилось сегодня, то могло бы случиться завтра или послезавтра.

— Я должна была быть рядом.

Алесандер обнял ее за плечи, притягивая ближе:

— Ты не виновата.

— Фелипе ненавидит больницы. Он хотел бы видеть лозы из окна.

— Симона, он умирает. Он уже слишком болен, чтобы находиться дома. Ты не можешь за ним ухаживать, присматривать круглые сутки.

Она снова всхлипнула. Алесандер знал — никакие его слова не принесут ей облегчения. Фелипе нуждался в ней, а ее не было рядом. Она была… О боже, неужели Фелипе все-таки получит свое последнее желание? Такую цену ей придется заплатить за его счастье? Симона спрятала лицо в ладонях и разрыдалась.

— Я должна была быть рядом с ним.

* * *

С этого времени состояние Фелипе только ухудшалось. Перелом бедра приковал его к постели, и Симона проводила рядом с ним почти все свое время. Бывали дни, когда он был в ясном сознании и рассказывал, как он познакомился с Марией и ухаживал за ней. Бывали моменты, когда его речь становилась смесью из испанского, баскского и английского, бессвязной и бессмысленной. По вечерам Алесандер забирал Симону из больницы, увозил в свою квартиру и заставлял что-нибудь съесть до того, как девушка падала на подушку и утром просыпалась, чтобы все это повторить. Алесандер смотрел, как она замыкается в себе, видел, как ложатся тени вокруг глаз, как западают худые щеки, и поражался ее внутренней силе. И он желал Симону, желал до боли. Он хотел обнять ее, утешить, прогнать ее горе. Он хотел заняться с ней любовью и вернуть искру жизни в ее прекрасные голубые глаза. Но он дал слово, и он не касался ее. Она же вообще едва его замечала, и Алесандеру не становилось от этого легче. По ночам он смотрел, как она спит, любовался спокойствием на ее прекрасном лице, хотя бы на несколько коротких часов, до того, как утром вернется боль скорой потери.

— Тебе не обязательно проводить там каждый день, — сказал он Симоне после первой недели. — Потрать один день на себя, отдохни.

Но девушка только покачала головой:

— Я должна пойти. Я все, что у него есть. А он все, что есть у меня.

Эти слова были как нож в сердце Алесандера. Она столько потеряла. А остаток забрал он. «Это сделка», — напомнил он себе, но эти слова были пустыми. И его ранило, что она не давала ему места в своем мире. Неужели те месяцы, что они провели вместе, ничего для нее не значили? Все те ночи, что она лежала в его объятиях, приходя в себя от страсти? Конечно, они собирались расстаться после смерти Фелипе, но почему мысль о том, как мало он значил для Симоны, так беспокоила Алесандера?

Фелипе позволили умереть дома. Машина привезла его из больницы, и две сиделки поставили его кровать в коттедже, где он родился, у окна с видом на виноградник, на котором Фелипе прожил всю жизнь. День, сказали они Симоне. В лучшем случае два. Девушка провела первый день у постели деда. Когда он мог слушать, она рассказывала ему о том, что происходило на винограднике, или о том, как она жила в Австралии. То и дело ей казалось, что он перестал дышать, и Симона замирала, чтобы вздрогнуть, когда новый судорожный вздох вырывался из его впалой груди. Иногда его дыхание ускорялось, словно он бежал, а иногда Фелипе беспокойно метался, бормоча что-то неразборчивое.

На второй день Симона привыкла к паузам в его дыхании. Или просто смирилась с тем, что любой его вдох может стать последним. Она ждала этого, и на третий день чувствовала себя совершенно измотанной. Фелипе ничего не ел и не пил, но он все еще цеплялся за жизнь. Симоне было больно слушать, как хрипело у него в груди. Девушка держала деда за руку, когда ей казалось, что он ее слышал, и вытирала его лицо, когда он метался в бреду. Его беспокойство усиливалось. Он теребил край одеяла, бормоча что-то, чего Симона не понимала. Взяв его за руку, она ласково укорила старика:

— Ты замерз, Abuelo. Спрячь руки под одеяло.

Одна из сиделок отвела ее в сторону, когда Фелипе уснул и Симона встала размять ноги.

— Это признак конца, — сказала женщина. — Его кровообращение замедляется, все его тело постепенно выключается.

— Но почему так долго? — всхлипнула Симона. Она не хотела, чтобы ее дед умирал, но еще меньше ей хотелось, чтобы он страдал. — Почему он так беспокоится? Он хотел тихо умереть во сне, почему он так мечется?

Сиделка сочувственно тронула ее руку:

— Иногда живые не хотят отпускать тех, кому пора уйти. А иногда люди сами не могут уйти, потому что не закончили какое-то дело. Есть что-то, о чем он может волноваться, вы не знаете? Что-то, что он не завершил?

Симона покачала головой:

— Он хотел снова встретиться с Марией.

— Ничего другого, чего бы он мог ждать?

Девушка со вздохом закрыла глаза. Было кое-что, чего Фелипе хотел. Но она не могла исполнить его желание. Неделю назад у нее начались месячные, так что те страстные объятия с Алесандером под сенью винограда не продолжились беременностью. Симона не удосужилась сказать ему об этом, а он не спрашивал, потому что не следил за датами или потому что ему было все равно, она не знала. Может, потому, что поверил, когда она сказала, что все будет в порядке. Или потому, что его волновала только земля, и каждый день приближал его к цели. Как бы то ни было, Алесандер явно не хотел об этом знать.

И если подумать, Фелипе тоже незачем было об этом знать. Закусив губу, Симона взглянула на него, прикованного к постели, едва в сознании. Что изменит еще одна ложь? Крошечная неправда в числе других? Ничего, решила Симона, глядя, как скрюченные пальцы теребят одеяло. Она села на край кровати Фелипе, взяла его холодную руку в свои и легко сжала:

— Abuelo, это Симона.

Одна из сиделок позвонила Алесандеру, предупредила, что осталось недолго. Он сомневался, стоит ли ему там присутствовать. Последние дни Симона жила в коттедже, и Алесандер не появлялся ей на глаза. После последнего их разговора он не был уверен, что она вообще захочет его видеть.

Но он не мог остаться в стороне. Она скоро уедет. Со смертью Фелипе у нее не будет причин оставаться. Она соберет вещи, уедет в Мельбурн, и Алесандер вряд ли увидит ее снова. Он хотел встретиться с ней до того, как это случится. Кроме того, она должна вот-вот потерять единственного родного человека. Кто-то должен был находиться рядом с ней. Алесандер хотел быть рядом. Он хотел, чтобы Симона знала, что он рядом, даже если ей все равно.

Когда он шагнул через порог коттеджа, его глазам понадобилось несколько секунд, чтобы привыкнуть к сумраку. Симона сидела у постели своего иссохшего от болезни и старости деда.

— Abuelo, это Симона, — сказала она, легонько сжимая его холодные пальцы, чтобы поделиться своим теплом.

Фелипе пробормотал что-то тихое и неразборчивое, но он был в сознании и слушал.

— Abuelo, у меня хорошие новости. — Слезы текли по ее щекам, когда Симона готовилась солгать ему в последний раз. Если эта ложь позволит ему уйти с миром, она будет самой важной из всех. — Твое желание исполнилось, Abuelo. Я… Я жду ребенка. И я всем сердцем надеюсь, что это будет мальчик, чтобы мы могли назвать его в твою честь. Мы назовем его Фелипе.

Его морщинистая рука сомкнулась на ее запястье, Симона наклонилась ближе, пытаясь разобрать слова среди его тяжелого дыхания.

— Что?

— Счастлив, — выдохнул Фелипе. — Gracias, mi nieta, gracias. — Это усилие отняло у него последние силы, и старик осел на подушках. — Мария… Мария ждет. Я пойду к ней.

— Si, — кивнула Симона. Ее слезы капали на одеяло. — Она долго тебя ждала. Она будет так рада тебя видеть.

Одна из сиделок тронула ее за плечо:

— Он ушел.

Симона слабо кивнула — она почувствовала момент, когда душа Фелипе ускользнула, чтобы встретиться с любимой женой.

Все закончилось.

Глава 13

Симона ждет ребенка.

Спотыкаясь, Алесандер покинул комнату, оглушенный этим признанием у смертного одра. Симона беременна и даже не удосужилась сказать об этом ему, отцу ребенка. Он должен злиться на нее. Как долго она знала — несколько дней, неделю? Алесандер должен… нет, не просто злиться, быть в ярости! Случилось то, чего он боялся все это время, — обстоятельства их сделки внезапно сильно усложнились. И Симона ему ничего не сказала.

Ища ответы, он поднял лицо к небу и сделал глоток воздуха, такого же прохладного и чистого, как чаколи, что производили на этом винограднике. Почему он не злился? Вместо ярости он чувствовал почти облегчение. Алесандер выдохнул, только тогда поняв, что затаил дыхание. Теперь Симона не сможет вернуться домой. Странным образом эта внезапная мысль показалась ему единственно правильной. Он не отпустит Симону. Она ждет их ребенка.

Теперь она не сможет уехать.

Фелипе умер. Чувствуя себя одинокой и опустошенной, Симона опустила руку деда на его грудь, последний раз поцеловала его небритую щеку и встала из кресла, в котором провела последние три дня.

— Прощай, Abuelo, — сказала она. — Спи спокойно.

У нее ныла спина, болела голова, а на месте сердца зияла пустота. Abuelo умер, и больше ничто ее здесь не держало. Скоро она соберет вещи и вернется домой. Но даже эта мысль ее не утешила.

— Симона?

Алесандер стоял на пороге, такой близкий, такой сильный, что сердце Симоны сжалось. Но потом она вспомнила, что не должна его любить.

— Фелипе больше нет, — сказала она, наконец позволив себе поверить в это, и с признанием из ее глаз хлынули слезы.

Она упала бы, но Алесандер подхватил ее и прижал к груди:

— Я знаю.

Его руки были теплыми, надежными. Сколько времени прошло с тех пор, как он последний раз вот так держал ее в объятиях? Он казался одновременно чужаком и другом. Симона глубоко дышала, пытаясь насытиться его запахом впрок, зная, как ей будет не хватать его после отъезда.

Алесандер обнимал ее, пока ее слезы не утихли.

— Пойдем, я отвезу тебя домой.

А где ее дом? Когда-то она отчаянно хотела покинуть Испанию и вернуться в Мельбурн. Но теперь? Теперь она влюбилась в это скалистое побережье, и лазурные волны, и в лозы, вьющиеся над головой и любующиеся морем. Теперь она полюбила человека, с которым должна расстаться. Симона не знала, где теперь ее дом.

Алесандер привез ее в квартиру, когда город затопили сумерки. Он молчал, пока лифт поднимал их наверх, только обнимал ее за плечи, и Симона никому и никогда раньше не была так благодарна за тишину и поддержку. В спальне Алесандер раздел ее до белья, и Симона ему позволила. В том, как он ее касался, не было ничего сексуального, он словно раздевал ребенка, нежно и бережно, но спокойно. Симона забралась в постель, почти плача от прикосновения к прохладным гладким простыням. Она думала, что Алесандер оставит ее спать одну, но он удивил ее, скользнув под одеяло рядом и обняв ее. До этого он не трогал ее почти месяц, и Симона не беспокоилась. Она была пустой и оцепеневшей внутри, но ей было спокойно в его объятиях. И сейчас это было самым важным.

— Спасибо, — прошептала она в грудь мужчины, касаясь губами жестких волосков на его коже.

— За что? — спросил Алесандер, целуя ее волосы.

— За то, что ты рядом.

Его рука заставила ее приподнять голову, в темноте комнаты Симона скорее чувствовала, чем видела его взгляд. Его выдох скользнул по ее щеке, и Алесандер поцеловал ее в губы. Совсем легко, но это прикосновение словно побегом скользнуло в ее память, пробуждая прошлые поцелуи. О, как Симона скучала по этим губам. Как она будет скучать по ним, когда все закончится. Скучать по Алесандеру.

Темнота была слишком густой, и Симона вдруг острее ощутила, как близко Алесандер прижимается к ней, в скольких местах соприкасаются их тела, как напряжен мужчина в попытке защитить ее от самого себя. Желание взяло верх над ее оцепенением, ее спокойствие превратилось в жажду. Завтра ей придется думать о делах, организовывать похороны, подписывать документы. Собираться перед отъездом домой. Но это завтра. А пока у Симоны была эта ночь. Возможно, их последняя ночь.

— Алесандер? — Ее груди налились, тугое тепло пульсировало внизу ее живота.

— Да?

Симона выгнула шею и прошептала в его губы:

— Поцелуй меня еще. Сдавленный стон был ей ответом.

— Если я…

— Я знаю, — шепнула девушка, скользя ладонью вдоль его сильной спины и по округлости его ягодиц, впитывая жар его кожи. — Мне это нужно. Нужно почувствовать себя живой.

Ей не пришлось просить дважды. Его губы накрыли ее рот, и она пила его жар и его вкус, по которому скучала так остро, что сейчас не сдержала стона. Алесандер приподнялся в тревоге.

— Ты уверена в этом?

«Как мило, что он спрашивает так, словно хочет меня, а не просто секса…»

— Совершенно.

Он не спешил. Это было совершенно не похоже на ту пылкую стычку на винограднике. Алесандер не спеша изучал тело Симоны, замечая, насколько она похудела, пока ухаживала за дедом. Ничего, он позаботится, чтобы она хорошо ела. Теперь ей придется хорошо питаться. Его ладонь обхватила грудь Симоны, тронула сосок, и девушка застонала от желания.

— Ты прекрасна, — шепнул Алесандер, приподнимаясь над ней. Он не понимал, как мог оставить ее одну так надолго. «Теперь, — пообещал он себе, — я ее не отпущу».

Симона открылась для него, и когда он провел вниз по ее бедрам, то нашел ее влажной, готовой.

Она вскрикнула и выгнулась на постели, когда его пальцы тронули самое чувствительное место. Алесандер знал, что должен уделить этой ласке больше времени, не спешить и приласкать ее как следует.

«Следующий раз». Он знал, чего она хотела сейчас.

Алесандер не надел презерватив, это больше не было нужно. Симона уже беременна, уже носит его ребенка. Он провел ладонью между ее ног, погладил пока еще плоский живот, идеальную грудь, которая будет кормить их дитя. Симона выдохнула стон, и Алесандер направил себя в нее, влажную, горячую, восхитительную. Одним движением погрузившись до конца, он застонал, когда весь его мир сократился до этого тугого охвата и ее податливых губ, в которые мужчина ворвался поцелуем. А потом он начал двигаться, и все стало еще лучше. Вот только это не могло продлиться долго. Слишком долгим был перерыв, слишком жадными были пальцы Симоны на его коже, слишком страстными ее стоны. Она хотела этого так же, как он. Может, сильнее. Она двигалась с ним и навстречу ему, тугая и горячая, такая совершенная, что он хотел, чтобы это длилось вечно. Но его вероломное тело не поддавалось контролю, настойчиво ускоряло жаркий ритм, и, когда Симона закричала, выгибаясь под ним, Алесандер ответил ей гортанным стоном, изливаясь в ее пульсирующую глубину.

Когда он устало устроился рядом с ней и притянул ее ближе, Симона прижалась к его боку.

— Спасибо, — прошептала она.

Алесандер поцеловал ее в макушку, слушая, как успокаивается ее дыхание, когда Симона соскользнула в сон. Он гадал, когда успел измениться так, что мысль о том, что она останется, начала вызывать у него удовольствие. А мысль о ребенке — ощущение счастья. Он не знал, когда это случилось и почему. Может, утром его мысли прояснятся. Хотя утра Алесандер ждал не только поэтому. Восход солнца означал, что женщина в его объятиях проснется, и они снова смогут заняться любовью. И может, потом Симона почувствует себя лучше и будет в настроении поговорить. Наверняка тогда она вспомнит, что хотела рассказать ему о ребенке.

Глава 14

Когда Симона проснулась в объятиях Алесандера, ее печаль никуда не исчезла, но она чувствовала себя лучше, чем несколько последних недель. Согретой, обласканной и, может, даже немножко любимой. Когда она уедет, ей будет приятно думать, что Алесандер хотя бы немножко ее любил. Потому что прошлая ночь доказала Симоне, что она любила его. Он помог ей прогнать оцепенение, показал, что жизнь продолжается, он подарил ей не только секс, но и нежность, и за это она любила его еще сильнее. Уехать от него мучительно, но она будет утешаться памятью об этой ночи.

Симона хотела заняться любовью еще раз, зная, что у нее оставалось мало времени, но Алесандер мягко отстранил ее, поцеловал в лоб и, сказав, что она не должна перенапрягаться, пошел готовить ей завтрак. Смущенная и немного обиженная, она заподозрила, что Алесандер уже отдаляется от нее, ожидая ее отъезда.

За завтраком, когда она ела приготовленный им омлет, мужчина смотрел на нее так, словно ожидал от нее чего-то. Боялся, что она внезапно начнет биться в рыданиях, поэтому так заботился?

— Что-то не так? — Она опустила вилку, снова поймав на себе его взгляд искоса.

— Не знаю, — отозвался Алесандер неискренне. — Ты, случайно, ничего не хочешь мне сказать?

Симона моргнула:

— Например?

— Ну… — Уголки его губ выгнулись в улыбке. — Может, ты знаешь что-то, чего не знаю я, и захочешь поделиться? Чем-нибудь интересным, какой-нибудь тайной?..

По спине девушке пробежали мурашки. Он не мог знать. Это было невозможно, он никак не мог догадаться. Они едва слово друг другу сказали за последний месяц, а прошлой ночью ей было не до слов…

— У меня нет секретов.

— Совсем никаких? Ничего, что ты хотела бы мне сказать?

«Ничего, что ты хотел бы услышать».

— Я понимаю, что тебе может быть трудно это сказать. Я столько раз тебя предупреждал, но теперь наши отношения изменились. Я не хочу, что бы ты что-то от меня скрывала.

Симона нервно сглотнула. А если он чувствовал к ней то же, что она к нему? Неужели он ее полюбил? После прошлой ночи она хотела в это верить. А с тем, как он смотрел на нее сейчас, как нежно и ободряюще взял за руку, это могло оказаться правдой.

— Не волнуйся. Скажи мне.

— Хорошо. — Симона попыталась найти смелость, чтобы сказать правду. — Есть кое-что…

— Я так и думал. Что?

Его рука была сильной и теплой, и девушка улыбнулась, глядя в его темные глаза:

— Алесандер, я люблю тебя.

Мягкость в его взгляде сменилась недоумением.

— Что? Это все? Я думал, ты скажешь мне о ребенке. Когда ты собиралась сказать мне о ребенке?

— О чем? Нет никакого ребенка.

Алесандер потряс головой и выпустил руку Симоны.

— Я слышал, ты сказала Фелипе…

О боже. И она только что сказала, что любит его.

— Ты был там?

— Конечно, я там был. Мне позвонила сиделка. И я слышал, ты сказала Фелипе, что беременна. Что у нас будет ребенок, и мы назовем его Фелипе. Я слышал это!

— Алесандер… — Симона запнулась. — Ты должен понять…

Мужчина вскочил со стула и пересек комнату, вцепившись в волосы.

— Черт возьми, ты сказала это. Зачем, если это неправда?

— Потому что Фелипе хотел это услышать.

— Фелипе вряд ли мог тебя слышать, не говоря уже о том, чтобы понять!

— Нет, ты не понимаешь. В тот день, когда он упал… до этого он сказал мне, что больше всего он хотел бы услышать о ребенке до того, как умрет. Он хотел знать, что его род продолжится после его смерти.

— Но в тот день…

— Я помню.

— Мы не предохранялись, и с тех пор ты молчала, а потом я услышал, что сказала Фелипе, и подумал…

— Мне жаль. Я тебе не сообщила, неделю назад у меня были месячные. Мы с тобой едва разговаривали, и я не думала, что тебе это интересно.

Ребенка не будет. Алесандер смотрел в окно и не видел роскошного пейзажа. У Симоны были месячные. Она не беременна. И думала, что ему все равно.

«А почему мне не все равно?»

Несколько недель он пытался изображать безразличие, но, услышав ее слова у постели Фелипе, Алесандер осознал, насколько ему важно, чтобы она осталась с ним. И насколько важен ему этот ребенок. Которого не существовало. Его малыша. Его сына. Это ранило Алесандера гораздо больше, чем он мог ожидать.

— Ты вообще когда-нибудь говоришь правду? — развернувшись, бросил он в лицо Симоны.

— Алесандер, — взмолилась она, — пожалуйста…

— Ты лгала с самого первого дня.

— Потому что должна была! Я лгала только Фелипе и ненавидела себя за это, даже если он умер счастливым.

— Ты вообще умеешь говорить правду?

— Я сказала тебе правду.

— Ты на это не способна.

— Алесандер, — повторила Симона твердо. — Я сказала тебе правду.

— Но ты…

— Я сказала, что люблю тебя.

Он закрыл глаза, возвращаясь мысленно к ее словам. Она действительно это сказала, вот только он ждал совсем других слов, хотел услышать другие слова, поэтому не принял эти.

— Это правда. Мне жаль, что это не та правда, которую ты хотел услышать.

«Верно. Но почему меня это не раздражает?» Возможно, потому, что внутри его что-то отзывалось на ее признание. Алесандер не хотел, чтобы она уезжала. Он надеялся, беременность заставит ее остаться, и был подавлен, узнав, что ребенка не будет. Но если Симона его любит, может, этого достаточно, чтобы она осталась?

— Ты хочешь вернуться в Австралию?

— Что?

— Я знаю, тебя там ждет учеба, но ты хочешь вернуться? В конце концов, в Испании тоже есть университеты. Ты можешь получить диплом здесь.

У Симоны сильнее забилось сердце. Она боялась поверить в его слова.

— Алесандер?..

— Потому что если ты не хочешь уезжать, может, останешься со мной?

— Даже если я не беременна?

— Откуда ты знаешь? Мы не предохранялись прошлой ночью. Я думал, это не нужно, если ты беременна. И теперь ты в самом деле можешь быть.

Надежда Симоны увяла.

— Ты хочешь, чтобы я осталась, на случай, если появится ребенок.

— Да, я хочу ребенка, но и тебя тоже. Я этого не понимал. Я хотел, чтобы ты осталась со мной, и когда я услышал о ребенке, то был уверен, что это заставит тебя остаться. Я хочу, чтобы ты осталась. Потому что я люблю тебя, Симона…

Девушка растерянно моргнула:

— Что ты сказал?

— Я люблю тебя. И хочу, чтобы ты осталась. И мы не будем предохраняться столько, сколько понадобится, если это гарантирует, что ты согласишься.

— Алесандер…

— Знаю, тебе было со мной нелегко. Я плохо с тобой обращался, и я не имею права просить тебя о любви.

Ее сердце билось так быстро, что кровь шумела в ушах.

— Ты говорил, чтобы я не верила, что ты можешь быть милым.

— Я не милый, и я первый это признаю. Но еще я признаю, что влюблен в тебя. Симона, ты останешься в Испании, со мной? Станешь моей женой по-настоящему и матерью моих детей? Обещаю, мы назовем сына в честь твоего деда Фелипе. Что скажешь?

— Да! — вскрикнула Симона, вне себя от счастья. — Я скажу — да. Я люблю тебя, Алесандер, я так тебя люблю!

С улыбкой он привлек ее в свои объятия и целовал, пока у Симоны не закружилась голова.

— Я тоже тебя люблю. Я всегда буду любить тебя.

Эпилог

Схватки у Симоны Эскивель начались теплой осенней ночью, когда виноградные гроздья наливались соком на высоких шпалерах, а ветер с залива перебирал шелестящую листву. Это случилось ровно через год после того, как она появилась на пороге Алесандера с безумной идеей, год, полный отчаяния, потерь, надежды и новой жизни.

Алесандер волновался больше, чем Симона, пока вел машину и вез ее в больницу. Он суетился и не находил себе места, и, когда Симона велела ему успокоиться, мужчина попытался распоряжаться персоналом, раздавая приказы и требования, чтобы никто не усомнился, что это маленький Эскивель собирается прибыть в этот мир.

Алесандер держал жену за руку во время схваток, и нервничал, и подавал ей воду, и массировал спину. И когда их ребенок родился, Алесандер в благоговении смотрел на сильную женщину, которую он любил и которая родила ему сына.

— Ты ему не солгала, — сказал он позже, сидя у ее постели и любуясь крошечными ручками младенца, намертво вцепившимися в его палец. — Фелипе, — объяснил Алесандер в ответ на непонимающий взгляд жены. — Перед его смертью ты сказала ему правду, что у нас будет сын и мы назовем его Фелипе. Малыш был зачат в ту ночь. Ты сказала правду.

Симона смотрела на него с улыбкой. Она вышла за этого мужчину, чтобы сделать счастливым деда, но она отдала ему свое сердце и подарила сына. И в ответ он подарил ее совести покой.

— Алесандер Эскивель, я говорила, что люблю тебя?

— Да, но я должен был поверить тебе гораздо раньше. — Склонившись над ребенком, которого они создали, мужчина бережно поцеловал ее в губы. — Больше я никогда в тебе не усомнюсь.

Примечания

1

Дедушка (исп.).

2

Внучка! (исп.)

Content

Мори Триш
На ее условиях

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Эпилог

Примечания