Ральф Ротман

Жара

Может ли кто взять себе огонь в пазуху, чтобы не прогорело платье его?

Соломон

«Держись, старый дуб», — она часто пела эту старинную песню по-польски. Трава стояла высокая, высыхала понемножку, становясь жухлой, а лес на другом берегу казался пропылившимся насквозь. Это был ольховый лес. Он подступал к самым камышам, где сверкали на солнце крылышками стрекозы, а узкое, вытянутое в длину озеро с прозрачной зеленой водой невесомо парило в солнечном мареве. За ивами, на трубе старого кирпичного завода сидел аист, а где-то в деревне, от которой виднелась только просмоленная деревянная колокольня, запустили циркулярную пилу, та взвыла сначала на холостом ходу, а потом послышалось ее ровное серебристое жужжание. И снова все стихло — кружились бабочки, порхая над овсяным полем, и на небе, в его застывшей, по-летнему сочной синеве, не было ни облачка. Листочки на деревьях замерли, высокие, обычно беспрестанно колышущиеся травы тоже стояли неподвижно, медленно, очень медленно высыхал, испаряясь, пот, появились тучи насекомых. Но она отказалась накрыться вышитым покрывалом, только быстро покачала головой и улыбнулась. На ярком свету ее голубые глаза сделались совсем светлыми, как аквамарин, она лениво подняла руку, и под правой грудью обнажился шрам. И строчка из песни тоже поблекла на полуденной жаре, мурлыча, она напевала ее без слов, перебирая рукой травинки у себя под головой, нежными, очень нежными движениями. Собственно, она знала только припев; накрутив на палец сухую травинку, она сильно дергала за нее, причиняя себе при каждом рывке боль. «Держись, старый дуб! Цепляйся за жизнь! Тебе всего-то каких-то сто лет!»

1 глава

МЫЛА НЕТ

Если посмотреть вверх по почерневшему от копоти фасаду, то лишь с большим трудом удастся различить на лепных ветках лавра и каменных лилиях живых голубей, примостившихся там и слившихся с ними воедино. Правда, время от времени на булыжную мостовую шлепается с большой высоты птичий помет, но только еще через час раздастся сверху воркование семенящих самочек и шумная перебранка распушившихся самцов, топчущихся на одном месте по карнизу, — ворчливые и негодующие гуттуральные звуки, эхом отдающиеся в подворотнях, словно стенания отвергнутой души, — а уж потом птицы, стая за стаей, взмоют, громко хлопая крыльями, вверх и устремятся навстречу серому утреннему рассвету.

Но все это еще далеко впереди, а пока над порталами зданий слева и справа от улицы царит безмолвие и за пустыми цветочными ящиками и головками ангелов с отбитыми носами нет никакого движения. Холодный, пахнущий бурым углем ветер гонит снежную крупу по асфальту и порождает шуршание в макушках деревьев, в старых дубах, могучих каштанах, в выбоинах бетона и щелях стен. Где среди ветвей торчит уличный фонарь, там еще уцелела листва, и даже местами зеленая.

Темнеет на углу газетный киоск, но продавец уже открыл его, проверил новые поступления и выложил стопки свежих газет на продажу. На откидной доске перед окошком термос-кувшин, рядом с жестяной коробкой для мелочи пакет с завтраком, а на нем круглая шоколадная конфета в золоченой обертке. Позади кустарника небольшого скверика хлопнула дверца машины. Старая санитарная колымага пересекла Урбанштрассе. Внутри — темно.

— Праведные небеса! — восклицает мужчина и трет руки. На голове у него шапка-ушанка. — Того гляди, член отмерзнет! А еще мягкую зиму предсказывали. Чего доброго, сюда еще и ледяной ветер из Сибири пожалует. Что случилось-то? Мертвяка подобрали?

Де Лоо только с шумом выдохнул воздух. Он бросил использованную телефонную карту в мусорную корзину, покопался в карманах в поисках мелочи и попросил газету.

— Слушаюсь, господин дохтур. Какую изволите? «Тагесшпигель»?

— «BZ»[1].

— Черт побери, как можно ошибиться. Маленький экскурс в сферы высокой культуры? Конечно, конечно, на здоровье. Про девиц, между прочим, пишут на двенадцатой странице. Так что же там случилось-то? Он уже был того?

«Дохтур» пожал плечами, положил монетки рядом с пакетом с бутербродами, пробежал глазами крупные заголовки и отошел от киоска. На тротуаре валялись осколки от чашки и фарфоровая ручка, а небо над бывшим газгольдером — железный, высоко воз несшийся над городом остов купола — было черным и без звезд.

— Во всяком случае, он еще до того, как я вышел с собакой, а это, значит, примерно час назад, был белый, как покойник, и даже глаза закатил, — крикнул ему вслед киоскер. — Все равно ведь уже ничего нельзя было сделать, а?

Де Лоо пересек улицу возле бездействующего и заколоченного на зиму досками фонтана и нажал на дверную ручку закусочной. От внезапной жары, табачного смрада и вони от масляной печки у него на мгновение перехватило дыхание. За невысокой перегородкой, цветочными горшками, заполненными мелкой гидропоникой, и искусственными цветами из шелка тихие голоса, бормотание тяжело ворочающихся языков. Однако впереди, возле высоких столов и игровых автоматов, ни души. В витрине буфета практически тоже пусто — за стеклом всего две тарелки с крошечными, как клякса, порциями салата с лапшой и куриная нога без кожи. Рядом с шаурмой дымится в пузатом кофейнике горячий кофе, и несколько слоеных трубочек по-турецки вспотели от жары капельками меда.

Ханнелора бросила сито от фритюрницы в мойку и обернулась.

Чуть больше сорока, невысокого роста, с блеклым, как тесто, лицом, характерным для коренной уроженки Берлина, прямые соломенные волосы, глаза слегка навыкате, прикрытые белесыми ресницами, во взгляде испуг, даже когда улыбается анекдоту. Никогда не здоровается в ответ, произносит только самые необходимые слова: «Майонез? Кетчуп? Хлеб?» — вот и сейчас, две вертикальные складки над переносицей, подбородок слегка выдвинут вперед:

— Ну?

Он показал на кофейник. Она взглянула на часы на стене, сунула руку внутрь полки и, дунув в фаянсовую кружку с фризским орнаментом, налила в нее кофе. До краев. Обтерла тряпкой низ и поставила кружку прямо на деньги, которые Де Лоо положил ей на стойку. И снова отвернулась к мойке.

Он обогнул «живую» изгородь из тряпичных цветов, уселся рядом с музыкальным автоматом и открыл страницу объявлений в газете. Перед масляной печкой, в заднем углу закутка, сидел шеф Ханнелоры и пытался засунуть окурок в пивную бутылку с очень узким горлышком, что оказалось для него непростым делом.

— Вот чертов стул, — бормотал он. — Совсем пьяный. Я-то ведь сижу прямо.

Его лысина так и светилась. Он прищурил покрасневшие глаза, провел языком по слипшимся усам и попробовал еще раз. Окурок с шипением погас в остатках пива, а из горлышка выползла в виде вопросительного знака струйка дыма.

— Нет, ты только погляди! — воскликнул он и толкнул одного из мужчин, сидевших вокруг него за столом. Все они были в синих комбинезонах и грубых рабочих башмаках. — А ты говоришь, Осман — тупой!

— Что? Я такого не говорил! — взорвался слесарь, громадный мужик с сединой в напомаженных волосах. — Да это же Вильгельм сделал, пойми ты наконец!

— Вилли? Да как он мог? Разве мы не друзья? Да я его дольше тебя знаю. Почему же он пишет мне на машине: Osman ist dof? Я выхожу бог знает в какую рань, хочу попасть на оптовый рынок, все кругом обледенело, и моя тачка тоже. Придется шкрабать, думаю, надо идти за монтировкой, обхожу машину спереди и вижу: уже нашкрабали. На ветровом стекле: Осман — придурок. Ну за что? Э-эх!

— Дружище, да это же шутка! Ты ведь припарковался на его законном месте.

— Что я сделал? То есть как? Я думал, улица принадлежит всем. И иностранцам тоже, разве нет?

— Факт! Нет вопроса, ты это или кто другой. Но он думает, раз он всегда ставит там машину, то, следовательно, прав у него больше. Место радом с афишной тумбой всегда числилось за ним.

— Ну нет. У меня тоже есть свои привычки. Я живу на этом пятачке уже тридцать лет. Но никогда еще не писал: Вилли — придурок. Я — нет!

— Ну ладно, кончай эту канитель, не будь занудой! — сказал другой рабочий. Он был моложе своего напарника, на голове шерстяная шапочка без помпона, протянув руку, он взял с соседнего стола свечу, чтобы прикурить. — В конце концов, он прав, не находишь? Ты и в самом деле кретин!

— Конечно, — сказал Осман. — Само собой, мои хорошие. Но только это мое личное дело, и не обязательно царапать такое на ветровом стекле, чтобы каждый идиот видел, мой «опель» все знают, тычут пальцем и насмехаются над собой!.

— Надо мной, — поправил его Седой.

Турок наморщил лоб.

— Почему над тобой? А ты тут при чем? Это же моя машина. Там и стояло: Осман — придурок!

— Ой, меня сейчас кондрашка хватит, урюк, прекрати.

Тот, что в шапочке, поставил свечу на место.

— Ну и перепились вы тут, прямо как скоты!

— Как бы не так, — сказал Седой. — Я, во всяком случае, нет. Я еще никогда не надирался по-настоящему. Спроси мою старуху. Я раньше всегда думал, как это, должно быть, здорово, набраться как следует и начисто про все забыть, заботы как отрезало. Но я всегда оставался трезвым. Бочками вливал в себя разное зелье, еще и еще, а реакции никакой. И конечно, стал алкоголиком, ясное дело. Признаю. Но пьяным в стельку я так ни разу и не был.

— Это мы сейчас поправим, — сказал напарник и развернулся к стойке. Набухшие от усталости веки, липким потом покрытое лицо, упругое для его возраста и плотное. — Ханна, опять же моя дорогая Лора, принеси-ка нам три «перверсико» [2]. Три двойных. Но только еще сегодня, если можно!

Женщина даже бровью не повела.

И тут он увидел вдруг Де Лоо.

— Смотри-ка, вот дела! Да это же мой сосед сидит!

— Кто? Вот тот? Это я и без тебя знаю, — сказал Осман.

— Эй, Симон!

Де Лоо поднял в знак приветствия руку, продолжая листать газету.

— Привет, Пиддер. Давно не виделись. Ну, как вы, продержались?

— Само собой. А ты? По-прежнему на мели? И что мы читаем? Адреса девочек? — Он толкнул Седого в бок. — Ты, это мой сосед!

Тот обернулся, глянув через плечо, и тихонько прищелкнул языком.

— Ты уже говорил об том. — Он сощурился и принялся разглядывать Де Лоо.

— Живет надо мной. Один раз даже снимал меня…

— Да знаю я, — сказал Осман. — Он приходит сюда чаще вас.

— Ты что снимал-то, Симон? Как называется твое кино? Может, оно даже «Золотую пальмовую ветвь» получило или «Серебряного медведя» — или что там еще дают?

Седой выбил из пачки сигарету.

— Да ты уж сразу скажи — «Доктор Живаго».

У Османа округлились глаза.

— Нет, правда? Это где старушка Шериф? Я тоже видел! Теперь даже на кассете есть.

— Ты хочешь сказать: где старик Омар Шариф.

— Точно! Одна мелодия чего стоит! А этот-то кого там играл?

Седой отпил глоточек.

— Левую пристяжную в санной упряжке, — выдохнул он в горлышко бутылки, а Де Лоо опустил газету, откинулся на спинку стула и так долго дружелюбно глядел на него, что всем стало не по себе.

Ханнелора принесла каждому по шнапсу.

— Мир всем! — крикнул шеф. — Никто никого не обкладывает! Осман, может, и придурок, может, и dof, но только вы тут все — тихо! Понятно? Чокнемся! Ваше здоровье! Может, сосед тоже желает рюмочку?

Де Лоо отмахнулся, оторвал кусок газеты и сунул в карман. И тут же поднялся.

— Он не пьет, — сказал Пиддер. — Даже пива в рот не берет. А как у тебя с девочками, Симон? Я тебя уже видел разок с подружкой?

Де Лоо надел куртку, поставил кружку к грязной посуде возле мойки и кивнул Ханнелоре.

Пиддер хмыкнул.

— По крайней мере, никаких скандалов, a? No woman, no cry [3], так, урюк? Заходи сюда как-нибудь еще, я раздобуду парочку клевых кассет. И угощу тебя холодной сельтерской.

— Спасибо, — сказал Де Лоо. — Может, так и сделаем. Мне надо с тобой кое-что обсудить. По поводу моего душа… — Он надавил на дверь плечом. — Ну, пока. Желаю удачи с железками.

Тот, что помоложе, скривил физиономию.

— Как ты сказал? Какой удачи? Мы тебе не жестянщики, парень. Мы — слесари, мастера-виртуозы труб!

— Тем не менее все — dof, — сказал Осман и, отведя взгляд, уставился, не моргая, сквозь шнапс на высокое донышко, — между прочим, dof вроде пишется по-берлински с двумя «о» [4], так или не так?

— О нет! Ничего подобного! — закричал Седой. — Я Вилли в обиду не дам. Не-е! Ни за что!

Тонкий слой снега на тротуарах вдоль канала, на спицах рыночных тачек, и никаких следов от шин или подошв покупателей. Де Лоо стоял на мосту, опираясь на старинные перила, на решетке моста чугунные листья, снежинки летели мимо него вниз, не вызывая на спокойной черной воде ни малейшей ряби, а между многоэтажными домами ветер выл и гнал падающий снег почти вровень с улицей.

Прикрыв фрукты обтрепанным брезентом, турок-торговец тащил свою тачку в направлении станции метро «Котбусские ворота». Двое полицейских, закутавшись до подбородка в синие стеганые пуховики с капюшонами, дремали, даже не подняв головы, когда Де Лоо проходил мимо их микроавтобуса «фольксваген». Тихое бормотанье голосов в рации, треск радиосигналов. У каждого на коленях по автомату — они охраняли старую синагогу, то, что осталось от нее, и где лампадка за стеклом в приделе отбрасывала на снег бледно-розовый свет. Памятный обелиск покосился, на надписи налипла жвачка, а когда он еще раз обернулся, то все же увидел в боковом зеркале бдительное око закона.

Он прошел мимо богато отреставрированного особняка в стиле бидермейер [5], с палисадником за оградой. Никаких табличек с фамилиями, только инициалы возле кнопок дверных звонков, высокие окна с видом на канал, над входной дверью глазок видеокамеры. И огонь костра, взмывающие высоко вверх языки пламени под аркой следующего моста. Скрюченные фигуры, гортанные выкрики, огненный танец между картонными коробками и наваленными матрацами. И сладкая вонь, словно здесь сжигали прекрасных белокрылых лебедей.

Перед киоском из бело-синего кафеля, с крышей в форме луковицы, и перед минаретом Де Лоо свернул в переулок, заставленный повидавшими вид контейнерами, прикованными цепями к фонарным столбам. Многие из них доверху набиты остатками обивочного материала и пошивочных тканей, свисавшими по бокам до земли, их сбрасывали сюда расположенные слева и справа фабрики, а перед погрузочной площадкой горы сваленных металлических молний — крошечные латунные зубы, застывшие в молчании под тонким снежным покровом. Он посмотрел, что за номер дома был указан на клочке газеты.

Ворота заперты, но сбоку есть узкий проход с высоким порожком, доходящим до икр, рядом с освещенными вывесками фирм, и, подойдя чуть ближе, он услышал чей-то голос, переходящий на сердитый шепот:

— Ну давай скорее, глупая собака! Может, еще прикажешь на руках тебя перенести? Ну, как хочешь, пожалуйста, оставайся здесь и мерзни, если тебе так нравится. Ну, давай-давай, поднимай попку, у меня и без тебя хлопот полон рот! Боже праведный, ну как можно быть таким глупым псом. Каждое утро одно и то же!

Старая женщина, пытавшаяся перетащить через порожек своего толстенького пуделя средних размеров, вцепившись обеими руками ему в ошейник, испуганно взглянула вверх. Узкое восковое лицо, губы провалились. Пальто в пятнах, рукава обтрепаны, на голове вязаная, свалявшаяся от долгого ношения шапочка, застегнутая под подбородком на пуговку. Бесцветные водянистые глаза.

— Вот тебе раз! Вы тоже хотите войти сюда?

Де Лоо кивнул, и она вновь уставилась на свою собаку.

— Видишь, глупый пес, что мы натворили. Теперь ты перекрываешь людям дорогу. Им на работу надо, можешь ты это понять? Давай, будь добр, переходи, и притом по-быстрому!

Она снова попыталась перетащить пуделя через железную перекладину бокового прохода, но животное, оскалив зубы, издало рычание из перетянутого ошейником горла и не сдвинулось с места.

— Нет, вы только посмотрите, какой нахал. Ну истинный паша. Ксанф[6]! Давай быстро перепрыгивай, не задерживай людей.

— Ксанф? — спросил Де Лоо. — Редкое имя для собаки, а?

— Не-е, почему редкое, не-е-е! — задыхалась женщина, которую, в свою очередь, с силой тащило пятившееся назад животное. — Это такой порядок у чистопородных. Он, правда, толстоват, но все равно чистой породы. У него хорошая родословная. Там все упирается в алфавит. Отца звали Икар, значит, он — Ксанф.

Обессилев, она выпустила поводок из рук, уперла руки в боки и сдунула седую прядь, выбившуюся из-под шапочки и упавшую ей на глаза. — Ну конечно, мне больше нравится Сузи или Фифи… А с таким именем он непременно должен был разжиреть, а?

Она покачала головой, и волосы опять упали ей на лицо. Слегка дрожащими пальцами она заправила их под шапку.

— Скажите, пожалуйста… Мне нужно сегодня натереть полы в конторе. Я уже опаздываю. Не поможете ли вы мне? Его надо только подхватить снизу и чуть-чуть приподнять. Он вам ничего не сделает.

— Ну конечно, — сказал Де Лоо и наклонился, протягивая руки к пуделю. Злобное хрипенье прекратилось. Помахивая обрубком хвоста, собака обнюхала пальцы и рукава куртки и подняла морду, глядя на хозяйку. — Ну, тогда давай…

Пудель оказался на удивление тяжелым, взвизгнув, он засучил задними лапами. Упругое толстое брюхо, все в узелках, с мужскими сосцами, покрытое дряблой кожей, почти лишенной волосяного покрова.

— От него так хорошо пахнет, — сказал Де Лоо. — Чем это?

— Дезодорантом, — с трудом выдохнула старушка, с кряхтением перетаскивая собаку за шкирку через железный порог. — Хвойный экстракт… О боже! До чего ж тяжелый. Большое спасибо!

Де Лоо тоже прошел во двор, а женщина намотала поводок на руку и сказала:

— Ох, стоит ему пробежать мимо витрины мясника, как он уже прибавил пару фунтов. — И она захихикала. — А когда я сажаю его на диету, он целыми ночами воет, и я не могу заснуть. Вы здесь новенький?

Он кивнул.

— Я так и думала. Я вас никогда не видела. А за сорок лет знаешь каждое лицо в округе. Во всяком случае, что касается меня. У вас очень приятный голос, не то что у этих берлинских горлопанов с их лужеными глотками, если вы понимаете, что я имею в виду. Бархатный такой тембр, сказала бы я. Ну да, еще раз спасибо. Надо приниматься за работу. — Она дернула за поводок. — Давай, пошли, старая дохлятина!

Пудель, брюхо которого почти волочилось по земле, тронулся с места и вдруг прытко припустил, выбрасывая одновременно, как заяц, сначала передние, потом задние лапы, но через несколько прыжков начал хрипеть и задыхаться. К тому же его заносило влево, но старушка регулировала направление движения наклоном собственного тела вправо, слышался только отчаянный скрип ее «дутиков». Когда Де Лоо вошел в первый от ворот задний двор, их там уже не было.

Изогнутые решетчатые ставни, ржавые жалюзи, новенькие замки. На погрузочных платформах растерзанные тюки овечьей шерсти, сквозь которые светились через определенные интервалы красные сигнальные огни подъемников. Снегопад почти прекратился. Он обошел все двери, изучая фамилии на табличках возле звонков.

Слабый писк из подвального помещения. Кагель, Галантерейные товары, второй этаж, дверь слева. На первом этаже — склад старья, под навесом из армированного стекла надпись большими буквами: «For free!»[7] Пластиковые корочки для документов, свернутые флаги, стопка уличных плакатов с портретом бывшего председателя Государственного совета ГДР[8]. Облака рассеялись, полумесяц размножился в фабричных окнах всех этажей сверху донизу, и при слабом свете, падавшем на контейнер, из железных прутьев засверкали стекла бесчисленного количества очков, складированных в нем.

В следующем дворе, на занесенной снегом площадке, доходившей до брандмауэра, стояло несколько трейлеров поменьше. Бурого цвета лак, местами замазанный суриком. Только один фонарь освещал правое крыло здания — двухэтажные развалины жилого дома, и где-то между обугленными балками раздалось тревожное воркование вспугнутых голубей, когда Де Лоо выходил из арки ворот.

Он шел теперь по следам женщины с пуделем, приближаясь к строению барачного типа. Если не считать нескольких стеклянных блоков под самой кровлей, окон в нем не было, только широкая рельефная стальная дверь. Тихое гудение генераторов, дребезжанье погнутых лопастей вентиляционных установок и напрасные поиски хоть какой-то фирменной таблички. Но в полукруглой пристройке, похожей на будку привратника, за зелеными занавесками горел свет, и он постучал в дверь.

Залаяла собака, и что-то деревянное, может метла на палке, грохнулось на пол.

— Закрыто! — крикнул женский голос. — Никого нет!

Де Лоо постучал еще раз, собака залаяла громче, и вскоре он услышал шарканье ног в «дутиках» и отступил на шаг назад, в снег. Ворчливое старческое бормотанье, звяканье ключей в замке, и женщина, чуть приоткрыв дверь, на небольшую щелку, посмотрела на него подслеповатыми глазами.

— Только после семи, черт побери! — Она все еще была в шапке, правда, уже в очках, и тут же сунула в карман своего синего нейлонового халата надкусанный бутерброд. — Ах, это опять вы. А здесь-то вам что нужно?

Он взглянул на адрес.

— Я ищу фабрику-кухню… Поль. Здесь, собственно, сказано…

Ксанф протиснулся мимо ног своей хозяйки, подбежал к Де Лоо и начал радостно прыгать вокруг него, словно они были старые, давно не видевшиеся друзья.

— Вот это да! — сказала она и сняла очки. — Что это с ним? Похоже, он под конец совсем спятил. Обычно он такого не делает… Фабрика-кухня Поль? Да, это мы.

Маленькая конторка, умывальник под овальным зеркалом, кактусы и поникший плющ в кадке. Рядом с распятием на стене календарь фирмы, выпускающей майонез.

— Вы можете сесть в кресло, — сказала женщина и показала в угол. — Там вы не будете мне мешать, пока я буду натирать полы. Но перед тем как будет семь, вам придется выйти за дверь, чтоб вы это знали и чтоб между нами все было ясно. Я не должна никого впускать сюда, я всего лишь уборщица. Но при таком холоде… Или, может, вы вовсе не из-за работы сюда пришли? — Она подняла руку к шапке, высвободила одно ухо. — Как? Вообще-то тут брать нечего, это я вам сразу скажу. Только одни счета. Правда, вот у меня в кармане есть две булочки. И не думайте, что Ксанф такой ласковый. Он и укусить может, если понадобится!

Де Лоо почесал собаку за ухом, и та разлеглась перед ним на спине, подставив живот.

— Да все в порядке, — сказал он. — Не волнуйтесь. Я ищу работу.

Женщина кивнула, успокоившись, взяла пластиковую бутылку и побрызгала на зеленый линолеум жидкостью молочного цвета.

— Эта натирка пола каждую среду, скажу я вам, то еще дело. И она никогда не бывает довольна, эта женщина. Повсюду видит разводы и полосы. Там угол не до конца натерт, а тут блестит меньше, чем там, и так далее и тому подобное. Вы еще с ней хлебнете. «Луиза», — гнусавит она вечно недовольно… Она, между прочим, единственный человек, кто называет меня Луизой. Меня, собственно, зовут Луиза Бёр, но все кличут меня «морковкой». Или «старушкой». Вы тоже так можете. «Луиза, я думаю, вам нужны новые очки!» Какая чушь! Это уже третьи, которые я в этом месяце примеряю. Нашего привратника, господина Каспара. В самый раз и идут мне, да? И нижняя часть стекол почти то, что мне надо… Так что, если вы меня спросите, я отвечу: ненависть чистой воды. Она уже давно бы выгнала меня, если бы не наш шеф. Тот меня, конечно, любит. Он всегда на моей стороне, потому что я работаю здесь дольше, чем он. Попробуйте отгадать, сколько лет я здесь работаю?

— Сорок? — спросил Де Лоо.

— Черт побери! Откуда вам это известно? Точно! И именно поэтому наш шеф хранит мне верность. Он очень следит за порядком, сами увидите. Конечно, и строгость проявляет, а как же, он ведь шеф! Все как надо. Вот только она… У нее заскок с тех пор, как флигель сгорел. Он наш был, понимаете? Внизу была кухня, склад и гаражи, а наверху квартиры, и моя тоже. Короткое замыкание, раз, и ничего больше нет.

Пока она говорила, она натерла пол до задней стены конторки, где находилась дверь с надписью «Просьба дверью не хлопать!». Рядом с ней трехметровой ширины окно, через которое была видна часть темной кухни, вытяжной колпак, белая кафельная стена, магнитная планка для ножей. Женщина прислонила щетку к умывальнику, нагнулась, уперлась обеими руками в колени. Из-под халата выглядывали тренировочные штаны.

— Нет, вы только посмотрите, что вытворяет этот дурацкий пол. Ну откуда берутся эти серые разводы и круги? А все новомодные средства! Вы думаете, эта ерунда будет блестеть?

Де Лоо протянул руку к письменному столу, взял желтую бутылку и прочитал этикетку.

— Да вряд ли, — сказал он. — Это ведь чистящее средство для металлической мойки. С лимонным запахом.

Женщина взялась рукой за подбородок.

— В самом деле? Боже мой, проклятые очки, что же мне теперь делать? Как же быть? А смыть это можно? Уже почти семь, и шеф-повар, я хочу сказать…

Она вытащила из кармана халата ключ, открыла узкий шкафчик и начала там беспорядочно шарить — щетки, тюбики и совок с грохотом полетели на пол. Она подносила обеими руками различные бутылочки близко к глазам и водила кончиком носа по этикеткам. То, что она бросала назад в шкафчик, снова вываливалось оттуда, и в конце концов ей пришлось опуститься на корточки, чтобы собрать с пола мокрой губкой следы просыпавшихся порошков. Де Лоо снял куртку.

— Подождите, так ничего не получится…

Он взял ведро, стоявшее под умывальником, наполнил его теплой водой, вытащил из шкафа чистую половую тряпку, намотал ее на швабру и принялся собирать грязь с пола.

— Черт побери! — Женщина ухватилась рукой за стул и поднялась с колен. — Ловко у вас получается. Холостяк? Сразу видать. Так холостяк или нет? Хватку-то сразу видно. Picobello![9] Я только путаюсь у вас под ногами, я вижу. Куда бы мне убраться? На письменный стол, что ли, влезть? Да, я, пожалуй, сяду на него.

Де Лоо тем временем с легкостью управился с крошечным помещением. Он вылил воду, выжал тряпку, потом разбрызгал по полу зигзагообразными движениями средство для натирки пола, равномерно распределив его по всей площади. Вскоре на темно-зеленом фоне появилось отражение четырех ножек клубного кресла, бамбуковое основание кадки комнатного растения тоже уже отбрасывало круг, а пудель на половичке у двери, страшно удивившись, обнюхал свой портрет на линолеуме.

Старушка взглянула на свои часики и, довольная, заболтала ногами.

— Дружище! Прима! Эдак я еще успею… — Она извлекла из кармана халата свой бутерброд и откусила кусочек. — Самое главное — углы. И еще она каждый раз особо въедливо проверяет щели между шкафами с папками.

Во двор въехала машина, за тонкими занавесками погасли огни фар. Огромная масса холодного воздуха ворвалась в помещение, как только открыли дверь. Человек на пороге был одет в короткое замшевое пальто с каракулевым воротником, темно-русые волосы тщательно зачесаны назад. Мощные плечи, покрасневшие руки, обручальное кольцо на пальце. Губы крепко сжаты, но высоко поднятые и сдвинутые к переносице брови придавали лицу особую эмоциональную выразительность, сквозь которую проглядывала озабоченность.

— Что здесь происходит? — Он смотрел мимо Де Лоо на заднюю стенку. — Почему кухня темная?

— А с чего бы это ей быть светлой? — спросила женщина.

— Что, Клаппу еще нет?

— Никого нет. Одна я тут.

— Вот свинья! Ну погоди, я ему покажу. — Он прищурился и выпятил подбородок. — А это тут кто?

— A-а, этот. Я думаю, новый водитель.

— Вот как, новый водитель. Ездит тут на метле по всему помещению, или как прикажете понимать? Вот уж не знал, что людей на работу нанимаешь теперь ты.

— И в мыслях не было! Но у него такое симпатичное лицо, тебе не кажется? Мог бы взять его и испытать…

Мужчина, уже за порогом, с такой силой хлопнул дверью, что она снова открылась. Он уходил, печатая следы на снегу. Женщина состроила ему в спину гримасу.

— Босс? — спросил Де Лоо.

— Боже упаси! Тогда мне пришлось бы забирать документы. Это повар, наш Эмиль. Без него тут все дело встанет, к сожалению, приходится признать. Дебошир. Вообще-то он строительный рабочий, из Нойкёльна [10]. Характер — соль с перцем, и манеры как у босяка. Знаете, как он называет моего Ксанфа?

— Понятия не имею.

— «Кусок дерьма». Представляете? «Пошел вон, кусок дерьма!» А иногда и еще хуже выражается. Но готовит этот тип хорошо. В самом деле вполне прилично.

Грохот и дребезжанье металлических рольставней заставили барак содрогнуться, вскоре над кафелем вспыхнул неоновый свет, потом погас, вспыхнул еще раз и внезапно придал всем предметам реальные очертания: вдоль продольной стены стояли десять или двенадцать котлов, работающих на газе, подобно тем, которыми пользовались когда-то для кипячения белья в подвалах домов; напротив них несколько электроплит с чугунными сковородами, каждая из которых размером со стол, сверху огромные эмалированные крышки и специальные приспособления для выгрузки. Кроме того, колода для рубки мяса, вся в зазубринах, резательная машина с рабочими поверхностями из отполированной стали, а середину помещения занимал конвейер, в конце которого громоздились составленные горой друг на друга до самого потолка опасно покосившиеся зеленые ящики из полистирола. Тень от них падала на запотевшую стеклянную дверь, на схемы окороков на стене, разделки свиных туш, сортов сосисок.

Несколько ступенек вели наверх в посудомоечную с огромными каменными раковинами, над ними большой картонный барабан с моющим средством «Приль». Повар, все еще в пальто, быстро прошел по кухне и рванул дверь конторы.

— Уже десять минут восьмого, и все еще ни одной собаки! Ни души! И никакой подготовки. Если твой любимый Клаппу еще появится сегодня, я изрублю его на мелкие куски, и завтра у твоей шавки будет на обед свежее мясо.

Старая женщина нервно заерзала на краешке письменного стола и подняла зажатый в руке бутерброд, словно это был камень.

— Никакая он тебе не шавка! Оставь наконец собаку в покое, ты, пивной котел! Ей тоже хочется жить!

Повар посмотрел на Де Лоо, черты его лица выражали сейчас неуверенность, во взгляде сквозило беспокойство.

— Послушай, я, правда, не знаю, возьмет ли тебя старик, но ты можешь кое-что для себя сделать. Мне необходимо на рынок. Вон там сзади лежит фасоль, двадцать четыре мешка. По два мешка высыпешь в каждый котел и зальешь их водой, вот здесь шланг и подключение к воде. Фасоль должна полчаса размокать. Если я все еще не вернусь, спустишь воду, нальешь свежую и бросишь в каждый котел по лопате суповой зелени, она вон в том бачке. В холодильной камере за той дверью найдешь двенадцать ведер нарезанного луку. Затем включишь газ, он зажигается автоматически, и поставишь на третью степень. И будешь мешать, мешать, мешать, для этого у нас тут есть специальные весла. Не давай гуще пригореть, фасоль ни в коем случае не должна пристать ко дну, слышишь? Ни в коем случае! Старушка, ты ему поможешь!

— Кто, я? Ну конечно, Эмиль, ясное дело. — Женщина с радостью пошла за мужчинами на кухню.

Я раньше часто готовила, тебя тогда тут еще не было. Яйца под горчичным соусом, очень пикантная закуска. Или творог с льняным маслом. Езжай на свой рынок, мы уж тут как-нибудь сварганим супчик.

Де Лоо поднял мешок, а повар, пройдя тамбур, отделенный прозрачным пластиком, и стоя уже в падающем снегу, всунул еще раз назад голову.

— А дворняжка останется сидеть в конторе!

В кухне стало теплей. Узкие окна наверху запотели, по стенам стекал оседавший водяной пар. Лопатки мешалок были шершавыми, измочаленными, а ручки отполированными до блеска, и человек в джинсовых брюках с нагрудным карманом и толстом пуловере сунул одну из мешалок в суп.

— Понимаешь, он на полу, на четвереньках. Сдался. Тяжело дышит, как загнанный зверь, и я вдруг замечаю, что на нем моя рубашка, точь-в-точь такая же, небесно-голубая. Представляешь, ну, думаю, теперь все закончится мирно. Надеюсь, мне не придется его еще и… То есть, я хочу сказать, он же абсолютно здоровый человек, в расцвете сил, под шестьдесят, как и я. И брюки со стрелкой. В конце концов, каждый может разок проиграть. Оглядываюсь по сторонам — стадион полон. И ни одного пальца, не показывающего вниз, ни одного… Ну что делать, приказ есть приказ. Достаю из-за пояса нож, охренительная такая фиговина, иду на него…

Он нагнулся и уменьшил газ под котлом — сине-голубой огненный венчик.

— Тут уж деваться некуда, вот тебе мое слово. Или он, или я. А он даже глаз не поднимает. Полностью сдался. Хрипит только, бедняга, небось отец семейства, маленькая дочка, а я все равно должен это сделать, иначе они меня… Проклятая ситуация. Я вообще не пришел бы на этот бой, если бы мне раньше про правила-то… Они требовали его голову, темно-русую, с плешью вот тут, а я представил себе, что его мать сидит среди публики или его жена, гладившая ему брюки, и думаю: парень, как же ты это сделаешь? — Он расстегнул молнию на пуловере и перешел к следующему котлу. — Как мне его прикончить, не сделав ему больно?

Он энергично помешал суп. Деревянная лопатка мешалки заскребла по дну.

— И потом, дружище… Такое ведь никому не расскажешь. Так жутко было, я встал в кровати почти в полный рост. Мне кажется, я даже кричал.

Он снял бесплатные очки по рецепту из больничной кассы, потер стекла о рукав и уставился в суп.

— Я определенно не самый чувствительный человек. Служил в Народной армии[11] и все такое. Но с тех пор, как мы стали Западом… Я хочу сказать, я все еще живу в Марцане [12]. Но теперь мы имеем этот Запад, и мне все время снятся кошмарные сны. До этого ничего подобного не было. — Он обернулся. — А тебя как зовут-то?

— Симон.

— Ну, привет тебе с кисточкой. А меня — Эмиль. Я — Эмиль Клапучек. Но все называют меня Клаппу, потому что Эмилем зовут нашего повара. Небось он тут рвал и метал? Факт, так оно и было. Он меня еще поцелует сковородой. Но что я мог поделать? Когда мне снятся такие сны, я плохо сплю. А когда звонит будильник, я тут же поворачиваюсь на другой бок… Мешать надо очень сильно, Симон. Все время проверять дно. Бобовые очень коварная штука. Если кожура пристанет ко дну и подгорит, тогда жди скандала. Я ненавижу эти дни, когда мы готовим айнтопфы [13]. Стоишь и, как идиот, два часа только мешаешь. Работа еще толком не началась, а ты уже конченый.

— Но я делаю все правильно, Клаппу, видишь? Взгляни, ведь я все так сделала, как надо?

— Ты все отлично делаешь, старушка. А где же наш кучерявенький? Что-то его сегодня не видно?

— Ах, он сидит в конторе. Знаешь, как Эмиль опять его обозвал? Этот оглоед…

Ни с кем не здороваясь, между ними встал мужчина, воткнул мешалку в котел, переставил носком ботинка подачу газа и принялся мешать. На нем был серый халат, золотые браслеты на руках и несколько колец на пальцах, волосы зализаны в стиле рок-н-ролла в утиный хвост. Щуплый, с красными заспанными глазами, он тупо глядел перед собой, а его влажные губы, короткий курносый нос и слегка вздернутые брови придавали лицу несколько капризное выражение, такого вечно обиженного, с уст которого в любую минуту могло сорваться «а идите вы все…», — лицо, подсмотренное у кумиров молодежи. Он втянул носом сопли и послал ударом ботинка ведро в угол.

— Кто воду наливал? Суп слишком густой, ко дну пристает! — сказал он хриплым пропитым голосом. — Добавит мне кто или как? Я, что ли, должен мешать до посинения, пока рука не отвалится?

— Нет, вы посмотрите, наш Казанова продрал глаза! — сказал Клапучек, а старушка захихикала. — Доброе утро, мистер Пресли! Что это вы сегодня припозднились? Пили долго? Или снова никак не могли выпутаться из трусиков Марлены? Похотливый козел! Мне бы твою потенцию! Не отказался бы!

Явно польщенный, парень подавил ухмылку и выдал целый поток ругательств и проклятий, громко выговаривая слово «шайсе» [14]столько раз, сколько другие люди избегают его произносить. Форма его рта, слегка выпяченные губы, казалось, были даже сформированы этим компактным грязным словечком, выплевываемым им с мрачным присвистом и шипением, но с явным наслаждением. Брызги слюны полетели в суп.

— А теперь, Гарри, давай остановись! — сказала старушка. — Попридержи свой язык. Вечно эта грязная ругань. У нас тут новый человек, самое время для тебя продемонстрировать свою воспитанность. А то что он о нас подумает?

Гарри уставился на Де Лоо и пожевал челюстями, хотя жвачки у него во рту не было. Под носом опять заблестели сопли.

— Шайсе, меня это не интересует! — заявил он и метнул свою мешалку, словно копье, в другой котел.

Кухню окутал густой пар, не было ничего видно до самого тамбура. На потолке оседали водяные капли и падали вниз сквозь переплетенные кабели, а по отражающим голубое свечение газа оконцам под котлами сновали тени — ноги туда-сюда перемещающихся людей. Вялые утренние приветствия, покашливание, искорки сигарет. По кафельным плитам постукивали башмаки на деревянной подошве, кто-то громко рыгнул, а человек, подошедший к соседнему котлу, положил обе руки на конец рукоятки весла и прижался к нему щекой. Мечтательная улыбка на губах.

— А ты, собственно, кто такой?

Де Лоо представился. Тот другой, с толстым, вывалившимся поверх вельветовых брюк животом гурмана, закрыл глаза и вздохнул:

— Я так хорошо спал. — Он был одет в клетчатую байковую рубашку и коричневую кожаную жилетку, свои редкие, но длинные волосы он зачесывал с одной стороны на другую. Водяной пар разгладил морщины его мучнистого лица. — А ты? Ты как спал?

— Сносно, — сказал Де Лоо.

— Вид у него отдохнувший, — изрек еще кто-то.

— И жира нет. А ведь наверняка уже тоже сорок, так? А, да это все равно. Мы все проигрываем бег наперегонки со временем. Зачем ты с такой силой мешаешь, Симон? Ты что, хочешь уже в первый день получить прибавку?

— Мне так сказали, а то фасоль пристанет ко дну…

— Ну и что? Да черт с ней. Не думай об этом. Подгорит или нет, эту бурду все равно есть нельзя. Айнтопф! Что это за обед в одном горшке! Да и звучит-то как неаппетитно, все равно что подштанники. А ты был когда-нибудь в «Apricot» в Хазенхайде [15]?

— Что-то не припоминаю.

— А я был там вчера. Со своим другом. Аперитив за счет заведения, бальзам для души, на закуску ассорти, а потом мерлуза в кляре, на гарнир — дикий рис с красным перцем и апельсиновый соус-крем, чтоб мне пропасть!

— Охотно верю.

— Вот куда надо ходить. И совсем недорого было. Так что, по мне, все было оʼкей, включая и меню и цены. И очень, очень внимательный персонал, хорошее обслуживание. Меня, между прочим, Бернд зовут.

Он завел руку назад, почесал себя сзади под вельветом, и все в помещении так и повалились от дикого хохота, разорвавшего парной воздух в клочья. В конце рядов с котлами Де Лоо заметил двух женщин, шептавшихся друг с другом и то и дело поглядывавших на него. Та, что постарше, худющая, в халате без рукавов и красной бейсбольной кепочке с надписью «Хайди», сунула себе в рот огрызок соленого огурца и, стоило ему только кивнуть им, кокетливо помахала, перебирая пальцами в воздухе. Та, что помоложе, маленькая и кругленькая, крепенькая как яблочко, медленно отвернулась, ощупывая тугие завитки у себя на затылке. Судя по всему, вчерашним вечером она побывала у парикмахера.

Третья, явно беременная, по низко надвинутому на лоб платку — турчанка, стояла одна и чуть в стороне перед котлом. Зажав в локте весло, она сдирала красный лак с ногтей, но тут дверь тамбура с шумом распахнулась, ветер задул сухой снег, разлетевшийся по кафелю, и все голоса смолкли.

— Надеюсь, вы тут заняты делом и мешаете как следует, эй вы, клуши! — заорал Эмиль, открыл щиток рядом с входом и повернул выключатель. Вентиляторы в вытяжных колпаках загудели сильнее. — И ты, толстяк, пошевеливайся, иначе будешь драить сегодня вечером котлы своим золотым зубом.

— О ля-ля, le maître du cuisine[16]! Как всегда, вежлив и в отличном настроении! — сказал Бернд. — Доброе утро, мой повелитель! Что сегодня мы сделали не так? Нам опять необходим усиленный массаж?

Но Эмиль только плюхнул на стол канистру с «фондором» [17] и бросил целую связку косичек чеснока.

— Где Клаппу?

Гарри хмыкнул, старушка сняла очки.

— Не знаю. Куда это он запропастился? Только что тут был.

Все сделали вид, что старательно ищут его по углам, а Бернд помешал в котле, потыкал в гущу и закричал, наклонившись к самой середине:

— Клапучек, сладкий ты наш, выходи! Он тебе ничего не сделает. — И, закрыв глаза и тяжко вздохнув, добавил: — Он сегодня утром так сладко нежился в моих объятиях. А я все время говорил ему: любимый, тебе надо идти. Уже пора фасоль замачивать. Но он никак не хотел вставать, так нежно прижимался, ненасытный мой. Вот и заварил кашу!

— Что? Ты чего болтаешь? — Дверь в холодильную камеру отворилась, и несчастный Клапучек появился с двумя ведрами в руках, наполненными копчеными сосисками, локтем он выключил в камере свет. — Никогда не рассказывай таких глупостей, ты! Они ведь действительно начнут думать… Одним словом, у меня никогда ничего подобного с тобой не было!

Эмиль скинул пальто на деревянную колоду.

— Тогда почему тебя утром тут не было?!

В конторе жалобно заскулил пудель. Клапучек поставил тяжелые ведра на стол, скривился и потер ладони, словно ведра весили пуды.

— Почему бы не обмотать чем-нибудь ручки… — Он чувствовал на себе взгляд Эмиля, заворачивавшего до локтя рукава своей белоснежной поварской куртки, но глаз на него не поднимал. — Проспал, — сказал Клапучек. — У меня был жуткий сон, знаешь. Я вскочил, весь мокрый, в поту, измученный, как выжатый лимон, а потом плюхнулся и повернулся на другой бок..

Повар снял потный платок со лба и сунул его в карман своих брюк до щиколоток в черно-белую клеточку — последний писк моды.

— Минуточку! У тебя был — что? — Он рявкнул так громко, что жилы у него на шее вздулись. — Ты что, держишь меня за дурака?! Из-за тебя мы опоздаем с выполнением заказов. Из-за тебя нам всем придется работать сегодня дольше обычного. Из-за тебя определенное число клиентов уйдет к конкурентам, а ты — видел плохой сон?! Я тебе вот что скажу, мой дорогой: твой сон меня мало интересует! За сны здесь не платят, это тебе не курорт в столовой народного предприятия ГДР! Здесь не прохлаждаются! Если еще хоть раз повторится, заработаешь пинком под зад, да так, что будешь отдирать от задницы лохмотья! А потом пойдешь и тут же заберешь свои документы, я понятно выразился?!

Турчанка передразнила его за спиной и постучала пальцем по лбу. Но Клапучек только едва заметно кивнул и смущенно ухмыльнулся. Его очки запотели, он нервно перебирал пальцами длинные, вылезающие из ведра сосиски, поправлял их, словно цветы в вазе.

— Оʼкей. Идет. Мне очень жаль. У нас сегодня белая фасоль, а?

Какую-то минуту Эмиль еще раздумывал, бушевать дальше или уже хватит. Он был весь красный, глаза сверкали от бешенства. Но потом он взглянул на часы, развернулся и взял бумажный мешок с полки.

— Так какая у нас сегодня фасоль — белая или нет? — повторил Клапучек, и шеф-повар нахмурил брови.

— Конечно белая. Что за идиотский вопрос.

— А вот и нет! — пронзительно крикнула женщина в бейсбольной кепочке. Странный такой резкий голос — смесь уксуса с возрастом. Она снова держала в руках надкусанный соленый огурец. — На бумажке написано совсем другое.

Повар ходил от котла к котлу и сыпал маленькой лопаточкой соль в суп.

— Вот как? — буркнул он. — И что же там написано?

— Мексиканский фасолевый суп в горшочке! — крикнула женщина. — La Signora[18] все заново написала. Еще позавчера.

Эмиль застыл в оцепенении. Он посмотрел на ведра на столе, покачал головой, уставился на котел, из которого шел пар.

— La Signora случайно не стукнулась головой о шкаф? Мексиканский фасолевый суп с немецкими сосисками?! Можете поцеловать меня в одно место, вы, идиоты…

Гарри порубил топором кусок мороженого свиного жира и побросал его на сковороды. Бесшумно заскользив по горячему металлу, жир распался сначала на отдельные кусочки, постепенно терявшие свою форму, и через несколько минут полностью растопился, превратившись в три прозрачные лужи, в которых взрывались срывавшиеся с вытяжных колпаков капли воды. Бернд опрокинул в сковороду таз с горой сырых сосисок для жаренья и распределил их с помощью деревянных щипцов равномерно по всей площади, а Клапучек притащил из холодильной камеры несколько мешков овощных полуфабрикатов со специями и зеленью, производство фирмы «Leipziger Allerlei» [19], и высыпал их на остальные сковородки, куда турчанка тут же побросала кусочки сливочного масла, облизав потом себе пальцы.

— Хайди, коричневый соус!

Газ под котлами с супом выключили, но на слегка вздымающейся поверхности еще булькали пузырьки. Женщина сняла с полки бутылку с ручкой и выпустила в суп, приобретший уже желтоватый цвет, несколько длинных струек карамелизированного сахара. Жидкость сразу приобрела более интенсивный буро-коричневый цвет, а повар добавил еще измельченные в порошок стручки чилийского перца, немного паприки и сказал:

— Вот вам ваш мексиканский фасолевый суп в горшочке. Ешьте на здоровье и на первое и на второе. Перемешать. Разлить.

Крепышка подвезла тачку из нержавеющей стали под сливной кран, открыла его, и густой суп, хлюпая и чавкая, потек из крана. Она подала тачку к конвейеру, где Эмиль уже поджидал с половником в руках перед стопкой суповых алюминиевых тарелок. Он нажал на пусковую кнопку, составляя левой рукой тарелки одну за другой на грохочущую ленту конвейера и практически одновременно наполняя их супом одним шлепком правой руки. Это происходило так быстро, что крепышка едва успевала суетливо добавлять в каждую порцию по две копченых сосиски из ведра, отделяя их от выползавших оттуда длинных связок. Сосиски то и дело падали на пол, и иногда ей приходилось догонять уже уехавший суп, чтобы вложить туда полагающийся по прейскуранту ингредиент.

— Эй, Эмиль, черт тебя побери, уменьши скорость, я не поспеваю с этими проклятыми сосисками!

Повар, со злорадным ехидством в уголках глаз, сунул руку под конвейер.

— То есть как это? Уж не хочешь ли ты устроить себе сиесту и немного вздремнуть? — Он повернул ручку, и конвейер побежал еще быстрее. — Ты как миленькая разложишь по тарелкам все сосиски до одной. До сих пор ты всегда успевала это проделать!

Он вовремя наклонился. Крепышка, ухмыляясь, швырнула в его сторону пару копченых сосисок, они пролетели мимо и ударились о кафельную стену, а оттуда шлепнулись на сковороду с полуфабрикатами фирмы «Leipziger Allerlei», оправдывая ее название. Клапучек как раз размешивал на сковороде овощи с пряными добавками.

— Спасибо тебе, Лаура! — И он смачно откусил кусок сосиски.

В конце конвейера алюминиевые тарелки проходили через небольшой туннель, где их автоматически закатывали фольгой, после чего Гарри принимал готовую продукцию, проверял, плотно ли закрыты тарелки, и царапал ногтем большого пальца на фольге букву Ф. Затем тарелки отправлялись дальше, к Де Лоо, который складировал их в термоконтейнеры.

За окном уже рассвело. Собаки, вернее, их тени на фоне тамбура, отступили перед мужчиной в белом халате. Он хлопнул пару раз в ладони, прогнал их, махая руками, со двора и, похоже, не заметил, как маленькая серенькая кошечка прошмыгнула между его ног в кухню. Наморщив лоб, он огляделся, сунул кончик пальца в суп, понюхал палец и заговорил с поваром. Тот кивнул, но не прервал своей работы, а только указал половником на Де Лоо, и хозяин, лишь взглянув в его сторону краем глаза, быстро прошел дальше.

Ему пришлось втянуть голову в плечи, чтобы войти в дверь конторы.

Молоденькая кошечка, дрожа всем тельцем, сидела между термоконтейнерами и беззвучно приоткрывала свои маленькие, почти прозрачные зубки — ее мяуканья за шумом работающей упаковочной машины не было слышно, и Де Лоо наклонился к ней, дав кусочек сосиски, но в этот момент его толкнула турчанка. Она перехватила тарелки с супом, катившиеся по наклонной плоскости, и крикнула:

— Ты ходить шеф!

Хозяин сидел за письменным столом, курил короткую сигару и что-то писал в своем блокноте. Его густые седые волосы были аккуратно расчесаны на прямой пробор и тщательно приглажены щеткой. Возможно, он спал ночью с сеткой на голове. Мясистое лицо, рыжевато-бледная кожа, кончик носа почти фиолетово-синий. Рука, которой он писал, дрожала. Глаза большие и круглые, взгляд ясный и острый.

— А что вы делали до этого?

Под расстегнутым халатом рубашка кремового цвета и жилет от тройки с цепочкой для часов, на которой висела золотая зажигалка, сигары не так быстро раскуриваются. Он поднял брови.

— Заграница?[20] Какая такая заграница? Через Тегель или Моабит?[21]

— Нет, — усмехнулся Де Лоо. — Не из тюрьмы. Я был…

Мужчина поднял руку и сразу опустил ее, словно она была тяжелой для него, на крышку стола.

— Ну ладно. Подробности опустим.

Глухой голос, слегка грубоватый по тону, и еще эта манера разговаривать медленно, как бы нерешительно, маскируя свой быстрый ум.

— Собственно, знаете ли, у нас полный комплект. Но мне стало трудно ездить по городу быстро. Везде опаздываю. Да еще лестницы в офисах, а у меня сосуды, сердце… И если уж наши клиенты что ненавидят, так это отсутствие пунктуальности в работе. Вы женаты?

Старая женщина вошла в контору, ласково потрепала собаку, сидевшую под раковиной, открыла платяной шкаф и достала оттуда шарф. Мужчина выпустил к потолку кольца дыма, внимательно осмотрел пол.

— Ну вот, видишь, старушка, похоже, у тебя наконец-то появились те очки, что нужно. Блестит во всех углах. Наша шефиня будет очень довольна. — Ему было трудно дышать. Где-то глубоко в бронхах все клокотало. — Как ты думаешь? — Он показал на Де Лоо. — Новые водители должны появиться для разговора только в понедельник, но раз уж он тут… Не взять ли нам его?

— Этого? — Женщина нырнула в пальто и застегнула шапочку на пуговку под подбородком. — Конечно, мы его возьмем. Он такой миляга. И Ксанф его сразу полюбил. Прыгал вокруг него как полоумный. Он так себя только с вами ведет.

— Вот как, — сказал шеф и снял чехол с компьютера. На чехле вышитый лейбл со словами протеста против тридцатипятичасовой рабочей недели. Он кивнул Де Лоо. — Значит, пудель уже принял вас на работу. Ну, тогда я не буду вмешиваться. Помогите им при разливе. А в одиннадцать мы поедем.

Хайди, повернув козырек назад, вымыла тем временем три опустевших суповых котла и снова наполнила их наполовину водой. Когда из котлов стал подниматься пар, она вылила в каждый из них по двухлитровой банке консервированного молока и высыпала по мешку картофельных хлопьев, а Гарри придвинул электромотор с мутовкой в форме виселицы и нажал ногой на педаль — неоновые лампы тут же погасли, упаковочная машина остановилась, вентиляторы заглохли, а Де Лоо сделал во внезапно наступившей тишине неверный шаг и оступился.

Чертыхаясь, Эмиль направился к щитку с предохранителями. Свет в лампах снова судорожно задрожал, потом замигал, последние порции супа были расфасованы, а миксер принялся истошно выть, что казалось чем-то противоестественным, словно звук стремился материализоваться, превращаясь в желе. Кошечка выбралась сквозь щель в тамбуре наружу.

Турчанка положила обе руки себе на живот. Раздувая щеки, Клапучек освободил сковороды от механических зажимов, опрокинул содержимое в пластиковый бачок и поставил его рядом с сосисками на конвейер. Вой постепенно затих, в ушах остался только легкий звон, и Гарри, откинувший мутовку кверху, вдруг заорал:

— Вот дерьмо! Нет, вы только посмотрите! Рехнуться можно! Ну и видок у меня, как, как…

Как у штукатура. Его халат был забрызган картофельным пюре. Ребром ладони Гарри счищал его с себя и с отвращением кидал назад в котел.

— Эта пакость перепортит мне всю одежду! Старая рухлядь! Его давно пора выкинуть на свалку, черт! По-настоящему стоило бы заявить в отдел по наведению порядка, или какая там, черт побери, шарага занимается этими делами!

— Не сотрясай воздух, — сказал Эмиль и облизал свой палец, пробуя пюре на вкус. — Опять ты забыл положить мускат. — И тут же свистнул. — Эй! Бернд, Имре! На разгрузку котла!

Произнося под нос ругательства, Гарри лопатой перегрузил картофельную массу в термобачки и поместил их в водяную баню, тут же поставив на конвейер новую пирамиду из алюминиевых тарелок. В отличие от суповых они были разделены на три части, и Эмиль, с лопаточкой в руке, опять запустил конвейер и принялся накладывать пюре в тарелки — шлеп-шлеп в первую из трех секций. Двумя шагами дальше турчанка добавляла овощи, а. Хайди, в розовых резиновых перчатках, раскладывала по тарелкам жареные сосиски. Бернд, сложив губы трубочкой, поливал из большого кувшина пюре соусом, а Де Лоо принимал закрытые фольгой тарелки, выезжавшие из тоннеля с горки, и передавал их дальше. Клапучеку, укладывавшему их в ящики из полистирола; он действовал согласно длинному списку, заляпанному жирными пятнами.

Дверь в контору неожиданно открылась, и в кухню прошмыгнула старушка. Она прятала за спиной поводок, держа его накоротке, так что Ксанф, у которого вывалился язык из пасти, вынужден был мелко семенить, словно приклеенный к ее ногам. Тем не менее повар заметил его.

— Эй! Что это такое? Твоей вонючке здесь не место!

Старая женщина, совсем неприметная среди огромных сковородок и их поднятых крышек, вздрогнула от испуга.

— Да-да, хорошо! Мы уже уходим. Я только хотела попрощаться с вами. Ну не будь ты вечно таким неприветливым, Эмиль!

Лопаточка ритмично скребла по краю сверкающей чистотой тарелки.

— Это кто же здесь неприветливый?! — рявкнул шеф-повар. — Ты уже попрощалась, давай проваливай отсюда!

Шапочка надвинута на самые глаза, старое пальто застегнуто наперекос. Старая женщина, шмыгая подошвами, прошлепала в своих «дутиках» вдоль конвейера.

— Меня уже нет, или ты думаешь, меня здесь что-то удерживает? Мне надо только на минутку подняться наверх… Привет, Имре! — Она кивнула турчанке, приложила палец к губам и привязала собаку к ручке двери в холодильную камеру. После этого она поднялась по лесенке в мойку.

Клапучек весь взмок. Он уже заполнил зеленые ящики тарелками и составил их в две стопки возле выхода. Небольшая, подсунутая под крышку бумажка трепыхалась на сквозняке, он протянул. Де Лоо список и сказал:

— А теперь мои клиенты, у меня самый длинный маршрут. Читай вслух, так будет быстрее.

Слева в списке стояли имена клиентов, в основном разные фирмы, учреждения, институты, справа — количество заказанных порций и начало обеденного перерыва, и, принимая выползавшие из туннеля тарелки. Де Лоо читал:

— Бюро Саваде: три порции фасолевого супа, семь порций жареных сосисок. Репро-Блиц: два раза суп, два раза жареные сосиски. Фрау Паулюс: одни жареные сосиски. Бреннер, бюро по недвижимости: четыре порции жареных сосисок. Студия синхронной звукозаписи: четырнадцать порций фасолевого супа. — И так далее. При этом он заметил, что Клапучек совсем не придерживается точного числа заказов, чаще всего кладет в ящики одну-две порции лишние.

По лесенке осторожно спустилась старушка, покопошилась, отвязывая поводок.

— Ну вот, ребятки, я ухожу. Всего вам хорошего!

Эмиль взглянул на часы и пустил конвейер быстрее.

— Я думал, тебя уже давно нет.

— Пока, морковка! — крикнула крепышка, она чистила котел проволочной щеткой. — Привет твоему любимому хомячку!

— Спасибо Лаура, обязательно передам. Он так радовался миндалю, ты даже себе не представляешь. — И она засмеялась дробным смешком.

Бернд помахал ей вслед кувшином из-под соуса.

— Чао, старушка! У тебя уже конец рабочего дня?

— К счастью. До свиданья, толстяк. Я ушла. — Она потянула за собой пуделя и зашаркала назад в контору. — Но до того я еще скажу шефу, как здесь повар обращается со старейшим работником предприятия. Такого раньше никогда не было. Уж что правда, то правда.

Эмиль задрал подбородок.

— Ну что там еще? — крикнул он. — Как я с тобой обращаюсь? Может, прикажешь тебе ноги помыть?

— Нет-нет, боже упаси, — сказала старушка и повернулась к нему спиной. — Я уж как-нибудь сама справлю свой туалет. А вот глазунью мог бы разок для меня сделать.

Снег превратился в сточных канавах в грязное месиво, а замерзшее собачье дерьмо в прозрачные обледенелые катышки. Де Лоо повернул старенький пикап марки «фольксваген» к Котбусскому мосту в районе Кройцберг, но вынужден был остановиться перед светофором. Люди на тротуарах закутанные, как мумии, их потенциальные покупатели, изо рта вырывается пар. Двое нищих положили руки на капот только что припарковавшегося автомобиля. Турецкий рынок на берегу обводного канала.

Перед бетонированным спуском к воде стоит толстая женщина в старом, местами изодранном дождевом плаще. На голове у нее огненно-рыжий парик. Она сыплет зерна риса голубям, нашедшим под перилами моста укрытие и замершим там в неподвижности. Мгновенно раздалось воркование, голуби тут же затоптались на одном месте, и земля чуть не закипела под их серым волнующимся оперением. Со всех сторон сюда ринулись еще и другие птицы, их становится все больше и больше, то одна, то другая садится на плечо или парик этой женщины, а та улыбается и посматривает на случайных зрителей. Стоило ей вытянуть руки, в ладонях полные пригоршни риса, чуть ли не все птицы устремились к ней, вцепляясь коготками в любое свободное местечко на плаще благодетельницы, они даже забирались ей под плащ и в карманы, и почти неразличимая уже женская фигура, облепленная хлопающими крыльями птицами, медленно, шаг за шагом, продвигалась к мосту. Огромное пернатое существо, в пуху и перьях, которому прохожие уступали дорогу.

— Сумасшедшая старуха, — пробормотал шеф, а Де Лоо нажал на газ. — Какое-то время она работала у нас… Теперь вон там впереди направо… Между прочим, разве вы не будете, оставаясь кинооператором, зарабатывать больше, чем у меня?

— Вполне возможно.

— Да? А тогда что же? Не смогли найти место?

Де Лоо покачал головой.

— Я и не искал.

Первый клиент — портной, занимающийся с четырьмя своими помощниками переделкой и подгонкой одежды, — посмотрел на часы и выразил неудовольствие, что обед привезли слишком рано. Господин Поль признал его правоту и извинился перед ним, но стоило им выйти из ателье, как он пренебрежительно махнул рукой.

— Главное, чтобы последние клиенты не жаловались на задержку…

— Да, но где десерт? — спросила секретарша в школе изучения иностранных языков, принимая заказанную ее коллегами еду, и шеф, запустив руки в карманы своего халата, выложил ей на стол киви, прилагавшиеся сегодня к фасолевому супу.

— О-о-о, — протянула она разочарованно, обирая острыми пальчиками ворсинки с плодов. — Только фрукты?

Поль покачал головой, вскинул брови.

— Да ведь это же «заколдованная картошка», — сказал он, а Де Лоо принял вчерашний зеленый ящик и зажал его под мышкой.

Большие и маленькие офисы, магазины, где можно перекусить стоя, ремонтные мастерские, торговые конторы и даже церковь — так сказать, жареные сосиски для мастеров органного дела. Поль, без конца смотревший на часы, дирижировал маршрутом через Кройцберг и Нойкёльн вплоть до Брица в Западном Берлине, а оттуда снова в Восточный Берлин: Адлергештель и Плентервальд в Трептове.

— Здесь поезжайте по семьдесят пятой, — говорил он, — тогда мы еще успеем проскочить у следующего светофора на желтый… Вот здесь можно срезать, смотрите только, чтобы вас не тормознули… Осторожно, за третьим плакатным щитом часто стоят регулировщики с пушкой… Если вы сумеете вписаться задним ходом в эту улочку с односторонним движением, мы сэкономим пять минут… Там впереди можно повернуть на третьей скорости… Теперь на четвертую. И газ.

Они быстро проходили коридорами фабрик, по цехам, складам строительных материалов или запчастей, лабиринтами из письменных столов, мимо припаркованных автомобилей или рядов клеток с подопытными белыми мышами в лабораториях. Поль приветствовал рабочих и начальников смен, представлял Де Лоо как своего нового шофера, а тому все чаще казалось, что они доставляют свои зеленые ящики все время в одно и то же помещение, предназначенное для обеденного перерыва: те же металлические шкафы, везде таблички с названием профсоюза, кофеварки, столы с ножками из хромированной стали и контрольные часы возле двери, пробивающие время обеда на карточках служащих.

— Ну вот и прекрасно, мы уложились почти вовремя, — сказал он, когда они четверть третьего подрулили к последнему клиенту в Восточном Берлине, владельцу огороженной территории по сбору металлолома. Курт Аккерман, Штралау, — оповещали стальные, неумело сваренные буквы над забором из проволочной сетки. Три цепи на воротах, огромные висячие замки. — Отправляйтесь к боковому входу, вон там, между кустами. И не пускайтесь с ним в долгие разговоры. Я подожду здесь…

Он вышел из машины и исчез в руинах дома чуть в стороне от дороги, где уже образовался пустырь. На крыше — запорошенные снегом пучки травы. Совсем уже выцветшая пластиковая табличка: «У Вилли и Ренаты».

Едва Де Лоо толкнул проржавевшую проволочную калитку, издавшую пронзительный визг, и сделал первые шаги между кучами металлолома, раздался громкий собачий лай, и он остановился, оглядываясь в поисках конторы или ремонтной мастерской, но тщетно. Позади аккуратно сложенных штабелями буферов, горами наваленных моторов и расплющенных кузовов он разглядел не то стрелу крана, не то экскаватора — пустой крюк в вышине и пошел на него.

Лай усилился. Масляные лужи на земле, раздавленное тяжелой техникой в крошку стекло, и только одна-единственная сорока прыгала по куче боковых зеркал, но потом и она перелетела на акацию. Позади дерева — вагон Имперской железной дороги[22], окна забиты досками, собака между колесами внезапно умолкла и села на землю. Серо-белая шерсть клоками свисает на глаза, посреди свалявшегося войлока блестит влажный нос.

— Не двигайтесь! — сказал человек, который в этот момент вышел на железнодорожную платформу под навесом. Он упер руки в боки, кивнул головой. — Она только выглядит такой безобидной, а на самом деле — лютый зверь, ясно? Вам что здесь надо?

Де Лоо поднял зеленый ящик.

— Ваш обед. Две порции фасолевого супа.

Мужчина, худощавый старик с удивительно белыми, перламутрового цвета волосами, вплотную подошел к перилам, прищурил один глаз и потер себе подбородок. На нем — рабочий костюм слесаря: заляпанная и наглухо застегнутая до самого ворота спецовка заправлена, словно рубашка, в штаны, высоко подтянутые черно-красно-желтыми [23] помочами, под бахромой обтрепанных брюк полоска бледной кожи. Стальная окантовка ботинок заржавела.

— Обед? Но его всегда приносит другой человек. Вы ведь с этой стороны подобрались, так? Небось медью интересуетесь? Я вас насквозь вижу. Откуда мне знать, что в ящике, может, там пушка спрятана? Под видом супа. Мы, конечно, доверяем вам, а вы вот сейчас возьмете и вытащите оттуда финку и укокошите нас за пару ржавых труб из старого туалета. Вы ведь за этим пришли? Или как? Что скажете?

Пока он говорил, на шее у него натянулись, словно толстые веревки, жилы, энергично задвигавшиеся под кожей. Собака грозно рычала, положив морду на лапы, а Де Лоо подошел еще чуть ближе.

— Пожалуйста, убедитесь сами. Это — айнтопф: мексиканский фасолевый суп.

Старик, сверкая глазами, скривил рот в широкую гримасу, занявшую пол-лица.

— Ха! Я на этот трюк не поддамся! Водить старого человека за нос и втирать ему очки, будто все в лучшем виде, оʼкей, так сказать?! Нет уж! Ты поднимешься сюда как миленький и поставишь все это хозяйство мне вот сюда на стол, как всегда! И положишь руки на свой ящик!

Платформа была выложена искусственным газоном, а рядом с дверью висел старый рукомойник, заполненный цветочной землей с воткнутыми в нее окурками. На Де Лоо, когда он вошел в освещенное неоновыми лампами помещение, пахнуло жаром, пропитанным неприятным запахом, а старик с ложкой в петлице его рабочей спецовки уселся на скамейку и положил на стол посудное полотенце.

— Давай сюда свою стряпню!

Печка с небольшим смотровым окном, где не столько горели, сколько тлели торфяные брикеты, стояла посреди вагона. Позади нее просматривалось некое подобие жилой комнаты со встроенной мебельной стенкой, кушеткой и полдюжиной телевизоров. Кругом лежали слесарные инструменты, куски кабеля, радиолампы, а рядом с часами с кукушкой висел бархатный коврик с вытканным портретом Джона Ф. Кеннеди.

— А собака с вами?

Собака прошла как раз мимо Де Лоо в вагон и уселась перед низенькой скамеечкой в углу.

— Давай-ка закрой теперь дверь. Или прикажешь мне заработать из-за тебя чахотку?

— Пожалуйста, верните мне быстренько вчерашний контейнер, и я уже ушел.

Старик отрицательно покачал головой и сорвал фольгу с суповых тарелок.

— Вот ты какой. Нет, дружочек, садись со мной рядышком и жди, пока мы попробуем вашу жрачку. А что касается мексиканского фасолевого супа, теперь такое каждый может заявить, так ведь, старик? — Он наклонился и поставил вторую тарелку на пол, собака тут же обнюхала суп, осторожно лизнула его и взвизгнула. Ее хвост вымел из-под скамейки вороха пыли, несколько пивных крышек и скомканный бумажный носовой платок.

— Ну как? Что это с тобой, глупый пес? — Старик попробовал суп с пола. — Да твое месиво чуть теплое!

Собака завизжала еще громче, потом залаяла, подняла лапу, несколько раз ударила по краю алюминиевой тарелки, и только когда та опрокинулась и суп лужей расползся по линолиту, она принялась лакать.

Старик ухмыльнулся.

— Не так уж и глупа наша малышка, а? Вся в меня. И супчик ей тоже нравится. Ты, что ли, новенький на фирме?

Старик уже съел большую часть супа и вцепился зубами в сосиску, а Де Лоо утвердительно ответил на его вопрос и снова попросил вернуть ему контейнер от вчерашнего обеда.

— Слушай, ну что ж ты такой зануда! Куда ты торопишься?

— Меня шеф ждет за воротами.

— «У Вилли и Ренаты», хочешь сказать? Так пойди позови его и побудьте здесь немного, зачем же сразу уезжать… А ты видел мой экскаватор? Настоящий «Liebherr» [24]! Отгадай, сколько я на нем уже работаю?

— Понятия не имею.

— Ну ты попробуй, угадай!

— Право, не знаю. Ну, несколько лет?

— Во дает! Ну и сказанул!.. Ты слышишь, малышка? Несколько лет! Да он у меня с 1960 года! — Мешая ложкой в тарелке, он краем глаза глядел на Де Лоо.

— Ни фига себе! — сказал тот.

— Вот именно! — Суп тек у него по подбородку, капал на спецовку. — А теперь вы, факт, заинтересуетесь тем, как этот старик осси[25] заполучил себе еще в те времена наше западное чудо, так ведь?

— Может, об этом как-нибудь потом? Мне надо сейчас…

Старик с шумом втянул носом воздух, почмокал губами.

— Конечно, вам очень хочется это узнать! Ну, так слушайте! — Он нагнулся вбок, открыл холодильник, достал банку пива. Затем быстро отправил в рот две ложки супа и стал резать тупым перочинным ножом сосиску. — Хотите — верьте, хотите — нет мне эту штуковину подарили. И знаете кто? Никогда не догадаетесь. Моя жена. На нашу свадьбу. Да-да, ха! Удивлен небось, поваренок? А про любовь вы когда-нибудь слыхали? Экскаватор был, конечно, не новый. У ее двоюродного брата в Западном Берлине был магазин строительных материалов. Но тем не менее… Настоящий свадебный подарок.

— Поздравляю, — сказал Де Лоо, обнаруживший тем временем вчерашнюю посудину. Он сам вытащил ее из сетки, висевшей над кухонной полкой, потом опустил руку в карман, достал оттуда фрукты и положил их на стол. — Это вам, между прочим, на десерт.

Старик тут же перестал жевать, он поперхнулся, кусок застрял у него в горле, глаза округлились и вылезли из орбит, лицо налилось красным, а вздернутые белые брови казались на этом фоне серебряными. Потом он закрыл глаза, начал давиться, язык вылез наружу, приняв форму узенького желобка, наполовину прожеванная фасоль вылетела с кашлем из горла, а на стол шлепнулся маленький кусочек сосиски, самый ее кончик. Собака подняла морду, склонив голову набок.

— Проклятие, вот шайсе! — жалобно застонал старый человек и вытер рукавом слезящиеся глаза. — Вы что, на тот свет хотите меня отправить?

Он отодвинул от себя еду, а Де Лоо уже направился было к двери.

— Что случилось? Чем вас так напугало киви?

— Проваливай отсюда! — захрипел старик, опять закашлялся и схватился за банку пива. — Все ваш десерт. Я никогда не привыкну к этому злосчастному Западу. Там даже фрукты выглядят как боевые гранаты!

Пожарные машины, запах гари, клубы желтого дыма. Прохожие зажимали рты и носы платками или прятали их в высоко поднятые воротники, а какая-то женщина накрыла своим пальто детскую коляску. Полицейские перекрыли движение, подняв светящиеся жезлы регулировщиков. Пожарные, в защитной спецодежде и тяжелых сапогах, сражались с рушащимися массами серого бетона, из которого торчали покореженные прутья арматурного железа, тащили через пенящиеся лужи шланги и в который уже раз исчезали в дыму. Иногда вообще ничего не было видно, кроме матовых отражений в стеклах их шлемов.

Два санитара занимались пожилой женщиной, сидевшей на тротуаре. Она прислонилась спиной к стене дома с рекламной вывеской зоомагазина, занимавшего нижний этаж, и, обессиленная, пыталась оттолкнуть навязываемую ей кислородную маску, которую один из санитаров старался приложить ей к губам. А другой взял ее хозяйственную сумку и принялся собирать вывалившиеся в слякоть сделанные ею покупки: упаковку нарезанного черного хлеба, два апельсина, пакет корма для птиц.

Над крышами громко выясняли отношения сороки, издавая резкие трескучие крики, эхом разносившиеся в вышине. В воздухе летали хлопья пепла. Пакет с углем в одной руке, сетка с мелко наколотыми чурками — в другой, Де Лоо повернул в узкий переулок, выходивший на Хазенхайдештрассе. Небо было черно-синим, и цветные стеклянные шарики, которые катали играющие на тротуаре дети, так и вспыхивали, когда пересекали полоски света, падавшего на улицу из окон нового ресторанчика на углу.

Прежде прокуренный притон, где задавала тон одна уличная компания, зачастую до утра превращавшая помещение, забитое всяким хламом и освещаемое затянутыми паутиной лампами, в пристанище для романтически настроенных гуляк из близлежащих домов, стал после объединения Берлина рестораном повышенного класса. Прежние хозяева и кельнеры, до неузнаваемости гладко причесанные, в белых накрахмаленных куртках и белых фартуках, стояли сейчас, крайне напуганные своим новым статусом, перед пустыми столами и обучались у приглашенного сюда из первоклассного ресторана Берлина метрдотеля, обладавшего изысканными манерами, как следует на особый, рафинированный лад накрывать столы и придавать элегантную форму белоснежным салфеткам. При этом метрдотель, в жилетке и фраке, холеные усики, бросал короткие пренебрежительные взгляды на Де Лоо и его угольные брикеты.

Толстый продавец книжного магазина, расположенного напротив, как раз вносил назад ящик с книгами, выставляемыми днем на лотке на распродажу. Магазинчик был таким маленьким, что лучше было оставаться на улице и терпеливо ждать, если внутри уже находилось двое покупателей. А кроме того, похоже было, что там торговали больше письменными принадлежностями, чем романами. И все же, когда Де Лоо решил однажды заказать дешевую книжонку издательства «Reclam» с текстами Якоба Бёме [26], книготорговец хотя и покачал головой, но тонкую желтую брошюрку с полки все-таки достал, купленную им самим двадцать пять лет назад.

Перед домом, в котором он жил, обложенная кирпичом клумба, на ней почти голый розовый куст — лишь два цветка грязно-белого цвета продержались до зимы. В помещении за клумбой, бывшей молочной, над одной из своих самых больших картин трудилась фрау Андерсен. Холст был прислонен к стене и доставал до неоновой трубки под лепниной. Почти монохромная работа на плохо натянутом на подрамник холсте; превалировал фиолетовый фон, на нем — кажущиеся черными облака. Только в правом верхнем углу светилось оранжевое пятно, которое восьмидесятилетняя художница явно собиралась увеличить. Для этого она привязала лыком к палке длинную кисть и поднялась в своих старых туфлях, надрезанных местами из-за опухших ног, на деревянную лесенку высотой в четыре ступени. Это далось ей с трудом, и она ухватилась за палку от метлы, прибитую с грехом пополам сбоку. Однако, стоя уже на возвышении с вытянутой рукой, согбенная, но в принципе еще статная женщина заметила, что кончик кисти все еще не достает до светящегося пятна.

Качая головой, она задом спустилась по лесенке и положила кисть на палке на стол, заваленный тюбиками с краской, шпателем и палитрами. Потом она пересекла, волоча ноги по земле, все помещение, нагнулась и вытащила, уцепившись за отверстие для руки, тяжелую каменную плиту из-под печки. Она понесла ее к картине на обеих руках, положила на лесенку и выдавила из тюбика, слегка дрожащими руками, свежую порцию оранжевой краски.

Макнув в нее кисть, она вновь начала восхождение, причем палка от метлы, ее опора, двигалась, как рычаг, то вперед, то назад. После каждого шага она ненадолго останавливалась, чтобы передохнуть, при этом под рабочим халатом вырисовывался ее позвоночник. Плита увеличила высоту последней ступеньки вдвое, но закрыла собой почти всю площадку: для ноги оставалась только одна-единственная возможность — поставить ее слева от плиты, и когда художница так и сделала, вес ее тела переместился на опорную палку, нижний конец которой, пробитый в нескольких местах гвоздями, тут же расщепился и подломился; Де Лоо даже показалось, что он слышал через толстое витринное стекло этот хруст.

Но само сооружение не рухнуло, и тогда фрау Андерсен подтянула вторую ногу, перенесла ее через последнюю ступеньку и край каменной плиты и уже почти поставила ее на площадку, но тут с ее сильно опухшей ноги соскочила старая туфля, больше похожая на разношенный кожаный лапоть, и шлепнулась вниз на пол.

Она повернула голову и пошевелила губами, извергая проклятия. Узловатыми пальцами она заправила седую прядь за ухо и снова спустилась с лесенки, положив кисть на стол. Потом она села в старое, очень давно покрашенное в зеленый цвет соломенное кресло, надела туфлю, медленно и с трудом нагнулась, покопалась в своем ящике с рисовальными принадлежностями; она была вся сосредоточена на себе и с мрачными мыслями задумчиво смотрела в темноту. Де Лоо сделал один шаг, войдя в тень от живой изгороди.

Она обмотала себе ступню куском проволоки от подрамника. Убедившись, что туфля больше не спадет, она выбралась из кресла и снова зашаркала ногами, направляясь к картине, взяла со стола кисть и поднялась на первую ступеньку. Потом на вторую, на третью. С большой осторожностью подняла она обмотанную ногу и поставила ее на плиту; носки туфель выступали теперь за край плиты, лесенка зашаталась, и женщина медленно, очень медленно выпрямилась.

Ее опора, палка от метлы, подломилась окончательно, она отбросила ее и повалилась на картину, упираясь в нее растопыренными пальцами левой руки; картина была прислонена к стене, с ней ничего не произошло, она только заметно прогнулась. Слегка зашевелившийся холст отбросил в некоторых местах световые блики, и показалось, что облака поплыли; женщина стояла уже прямо, но спина ее все еще выглядела согнутой, позвоночник в своей верхней части был совсем кривой, и поэтому казалось, что голову она держит вбок и что у нее какой-то странный, поверженный взгляд.

Она вытянула руку, в которой держала удлиненную кисть, и кончик с оранжевой краской на нем немного задрожал. Она все еще не дотягивалась до нужного ей места. Скривив лицо, она встала на цыпочки, и при такой чрезмерной физической нагрузке дрожание рук только усилилось. И вдруг — едва кончик кисти коснулся полотна — рука ее обрела твердость.

Де Лоо поставил на землю пакет с углем, подошел ближе к витрине, а художница легким движением кисти, как бы невзначай, нанесла краску, крошечное пятнышко, размером не больше ногтя мизинца. И после этого начала спускаться.

Вытерев кисть тряпкой, она погасила свет и покинула помещение, и когда Де Лоо обернулся, он увидел, что был не единственный, кто наблюдал за старой женщиной. Скрываясь и прячась в тени голых ветвей дрока, растущего возле двери, стоял мужчина в темном пальто. У него были длинные волосы, заложенные за уши и чуть ли не касавшиеся плеч, он был в белой рубашке, при галстуке, а в блеске штиблет отражался совсем другой район Берлина. Мужчина странно улыбался какой-то мечтательной улыбкой, очарованный тем, что только что увидел, и вдруг кивнул Де Лоо. А тот нагнулся за своим пакетом с углем и деревянными чурками в сетке. Мелкая угольная крошка оставила черный след вдоль лопнувшего шва в бумажном пакете. Когда Де Лоо выпрямился, мужчина уже исчез.

Лестница рядом с холодильной камерой вела на бельэтаж, в посудомоечную, окон там не было, а в огромных каменных мойках лежали грязные мешалки, черпаки, кастрюли и пластмассовые ведра. Здесь же находились два туалета, но и на дверях обоих помещений, предназначенных для обеденного перерыва, тоже красовались две таблички: «М» и «Ж».

Бутылка воды в одной руке, еда в другой, Де Лоо нажал локтем на ручку двери. Узкое помещение, круговые лампы дневного света над столом, прокуренный воздух. Расслабившись и опустив руки на колени, а подбородок на грудь, Гарри, похоже, спал. В тарелке с гуляшом, съеденным наполовину, лежала жвачка. Эмиль читал газету. Бернд листал проспект мебельного магазина, ел лишь один Клапучек Он только что отправил в рот вилку с жареным картофелем, произнес с набитым ртом невнятно: «Приятного аппетита!» — и Де Лоо поставил на стол свою тарелку.

— А что, туалетного мыла нет?

Клапучек покачал головой.

— Шефиня больше не кладет нам мыла. Думает, мы воруем его. Возьми «Приль».

Он снова вышел и вымыл руки, используя средство для мытья посуды. За стеклом на другом конце коридора стояла женщина и изучала его, разглядывая поверх очков. Облегающий жакет костюма, жемчуг, крупный, с ноготь большого пальца, шея в морщинах и молодежный макияж. Он потянул на себя бумажное полотенце и высморкался в него. А потом вернулся в помещение для отдыха, сел на скамейку и снял фольгу с еды.

— А ты быстро ориентируешься, — пробубнил с едой во рту Клапучек. — Когда я первый раз поехал без провожатого, я так психовал, что съехал в яму с цементом. Клиенты юмора не оценили и были недовольны, что мясной рулет поспел только к чаю. Но со временем я наловчился. — Кивнув головой на Гарри, он сказал: — Вот наш Элвис, думаю я, успевает даже заскочить между делом к своей Матильде, или как там ее зовут, и поиграть с ней в жмурки. Поэтому он всегда у нас такой замученный.

— Хочешь мою сосиску? — спросил Де Лоо.

— Ты что? Ты ее даже не попробовал.

— Бери, бери, не стесняйся.

— Большое спасибо. Печенка алкаша? Никакого жира и все такое прочее?

— Нет-нет. — Он поковырял вилкой в капусте. — Я редко ем мясо.

Эмиль взглянул на него, ухмыльнулся. Не сводя с Де Лоо глаз, он листал газету. Дошел до спортивной страницы и склонился.

— Я нахожу это разумным, — сказал Бернд. — По крайней мере, запоров не бывает и кожа дольше остается гладкой. Я бы с радостью стал вегетарианцем, да, боюсь, не выдержу. Стоит мне только вспомнить паштеты в Ка-Де-Ве[27] …

Он вожделенно почмокал губами, потом опять углубился в шкафы и кровати в своем проспекте, а Клапучек, разрезая на кусочки нежданно-негаданно подвалившую ему сосиску, сказал:

— Ну конечно, мой дорогой, не так-то это все просто. Представь себе, все станут вегетарианцами. Я тебе так скажу, у общества в целом будет множество проблем. Например, куда девать домашнюю скотину? Ведь они плодятся как полоумные и в момент съедят всю зелень, какая только есть. А под конец завалят нас с головой своим дерьмом.

В этот момент Гарри захрапел. Клапучек покачал головой.

— Нет, нет и нет. Мясоеды тоже должны быть, хотя бы для того, чтоб сила была. Когда ты пашешь, одной морковкой не прокормишься, подломишься, как стебелек на ветру… Ты хоть поддаешь время от времени?

— Ну, время от времени да, — сказал Де Лоо, чтобы от него отстали, а Клапучек хмыкнул и согнул фольгу пополам.

— Ну слава богу, мы, собственно, тоже. Я, например, пью светлое пиво, Гарри — тоже, Бернд все, что шипит, Эмиль все, что пенится… Понятно? Так что давай бери аванс, — подмигнул он, Де Лоо кивнул.

Бледное зимнее солнце светило сквозь стеклянные блоки в торце помещения, возвещая о наступлении вечера уже в раннее послеполуденное время, тени шкафов и стоячей вешалки были бесцветными, как водяные знаки, а в большой чаше, расписанной рекламой сигар, лежал смятый кусок целлофана, вздрагивая и извиваясь и пытаясь вернуть себе прежнюю форму, крошечные частички пепла просыпались на стол.

Де Лоо выпил глоток сельтерской, откинулся назад и закрыл на короткое время глаза. Белая тишина. Когда он их снова открыл, увидел в углу притаившуюся между резиновыми сапогами мышку. В передних лапках она держала кубик моркови, который моментально сгрызла в два-три приема. После этого она отважилась пройти чуть дальше в глубь помещения, обнюхала смятый бумажный носовой платок, окурок и подняла мордочку вверх, так что он увидел розовую внутреннюю поверхность ее ушей.

Повар встал и хлопнул в ладоши. Мышка исчезла.

— Хватит, пошли. Пора за котлеты приниматься.

Он закурил. Потом забарабанил кулаком по стене, и с женской половины донеслись недовольные возгласы. И Гарри, глаза все еще красные, протестующе засопел и отодвинул от себя подальше тарелку с гуляшом, причем так резко, что она стукнулась о бутылку воды Де Лоо.

— Ну что опять за шайсе! Нельзя, что ли, спокойно отдохнуть, разве у нас не перерыв? Мы же только что сели, эй!

— Ты уже достаточно посидел, — сказал Эмиль и убрал свою газету в узкий шкафчик. — А на Брахфогельштрассе даже еще и полежал.

Гарри скривил лицо, постучал себе в грудь большим пальцем.

— Кто? Я? Как тебе могло прийти такое в голову? Тот угол не входит в мой маршрут!

— Ну, тогда я хотел бы знать, что там делала твоя машина, — сказал Эмиль и вышел.

Бернд тоже встал, медленно протиснулся позади Де Лоо, положил ему свою руку на плечо.

— Спасибо, я пройду…

За дверью слышался грохот, дребезжанье металлической посуды и плеск и шум воды, падавшей на жесть противней, а Хайди громко заверещала:

— Эй, Эмиль, прекрати! Ну что ты за свинья! Вот скажу твоей жене…

Хлопнула дверь, а Клапучек открыл свою секцию в узеньком стенном шкафчике, сунул руку под кипу иллюстрированных журналов и выложил на стол две круглые конфеты «Моцарт»[28].

— Все наша добрая старушка, — сказал он и кивнул, когда Де Лоо спросил, не может ли и он получить для себя местечко в шкафу. — Вон там впереди, рядом с дверью. Но только раздобудь замок, шефиня требует, чтобы мы всегда запирали свои вещи, даже если там одно барахло. Чтобы никто ничего не мог потом сказать и тому подобное. Лучше не спрашивай меня почему…

Он соскребал ногтями золотую обертку, а Де Лоо вытащил из шкафчика газеты и пустые пивные бутылки и повесил туда свой пуховик. Когда он убирал с самого низу старые, заскорузлые от пота и грязи носки, то тоже обнаружил под ними круглых «моцартов», целых три штуки.

— Черт побери! — воскликнул Клапучек. — Ты меня обскакал.

На кухне работало радио. «Любить тебя…» Женщины мыли посуду. Бернд и Гарри таскали через тамбур пластмассовые ванны, поднимали их вверх и вываливали фарш в полдюжины холодных котлов. Эмиль вспарывал ножом бумажные мешки с панировочной мукой, высыпал ее поверх фарша, добавлял соль, перец, майоран и «фондор»; каждый раз зажимая банку под мышкой, он размашисто шагал и сыпал, подобно доброму сеятелю, приправы в фарш. Де Лоо и Клапучек уселись на ящики с овощами и принялись чистить лук, здоровые луковицы, величиной с кошачью голову, и бросали их в жестяную воронку огромной мясорубки, где луковицы еще какой-то момент подпрыгивали и с шумом падали на вращающиеся ножи, прежде чем выйти белоснежной массой из наклонного желоба.

Бернд лопатой разносил ее по котлам с фаршем, а Гарри подкатил яички, целую тележку картонных подставок с яйцами, и равномерно распределил их перед котлами. Тем временем Эмиль срезал с косички несколько головок чеснока, почистил дольки и сунул под пресс. Выползшую кашицу он смешал с кайенским перцем и оливковым маслом и добавил по ложке этой смеси в фарш. Последними в котлы должны были отправиться яйца; каждый из мужчин поставил перед собой по нескольку картонных подставок на откинутую крышку котла и стал разбивать одно яйцо за другим о его край. Клапучек еще проводил большим пальцем по скорлупе изнутри, выбирая все до последней капли. А Бернд, растопырив руки, с отвращением стряхивал с пальцев яичную слизь; его мучнистое лицо не выражало ничего, кроме полной неприязни к этому занятию. Гарри же имел такой вид, словно спит на ходу, во всяком случае, он без конца закрывал глаза и совершенно не беспокоился, если кусочки скорлупы падали в фарш или туда попадал желток с кровяными прожилками.

Только Эмиль работал с быстротой, в которой угадывалась некая злость, а может, таилась гордость, словно он не хотел, чтобы его засосала рутина и выжала из него все соки до того, как его одолеет скука. Он всегда разбивал одновременно обеими руками два яйца о край котла, просовывал средние пальцы в трещины и вытряхивал желток и белок всегда одинаковым взмахом кистей, тут же выбрасывая скорлупки.

Де Лоо захотел повторить его движения, но в его перемазанных желтком пальцах осталась только раздавленная скорлупа. Гарри снова придвинул электромотор, сменил насадку миксера, опустил ее в первый котел и нажал на пуск.

Радио умолкло. Свет в помещение проникал теперь только из тамбура и через узкие верхние оконца, и Гарри в сердцах крикнул:

— Проклятье! Нет, ты только посмотри! В один прекрасный день здесь замкнет и так шарахнет, что эта халупа взлетит на воздух и все будет гореть синим пламенем! Вот что, я это старье больше не обслуживаю, ищите себе другого дурака. Я не хочу лежать в больнице и чтобы меня потом в расход списали! Понятно?

— Перестань вопить, — крикнул Эмиль, подходя к щитку с предохранителями. — Попробуем еще разок.

«…местами заморозки, температура к вечеру…» Вспыхнули лампы дневного света, и Гарри снова нажал на пуск. Электродвигатель заработал, миксер принялся размешивать хлебные крошки, мясной фарш и яйца, причем мотор вел себя на удивление прилично, слышалось равномерное гудение, переходящее с возрастающей однородностью массы в приятное мурлыканье. Бернд положил противни на рабочие столы, Клапучек оторвал от рулона промасленную бумагу, а Эмиль слепил первую котлету. Он взвесил ее на руке и бросил назад в котел.

Он добавил еще одну лопату панировочной муки, и тут вдруг запахло жженым кабелем. Миксер заработал сначала медленнее, насадка стала застревать в фарше, а двигатель начал искрить, оттуда раздалось потрескивание, а потом выбилось синее пламя. Свет везде погас.

— Мать честная! — закричал Гарри, отступая к стене. — Вот теперь можете поцеловать меня в одно место! Но только я не уверен, что вы успеете это сделать! — Его блестевший от слюны рот принял форму буквы О, и сам он смотрел на всех остекленевшими от ужаса глазами; напомаженная прядь волос упала на глаза. — Нет, вы это видели? Вы видели это?

— Ты мне вот где сидишь! — сердито буркнул Эмиль. — Вытащи вилку! — Он присел на корточки и стал осматривать мотор, постучал по корпусу, поковырял где-то ножом.

— Ящик с инструментами? — спросил Бернд, но Эмиль отрицательно покачал головой.

— Бесполезно. Спекся. Кандидат на свалку. Засучивайте рукава, день будет долгим.

Он крикнул женщинам, чтоб спускались. Хайди взглянула на часы и натянула резиновые перчатки.

— А здесь кто работать будет? Вот так у вас всегда. Мозгов нет, кнопку не можете нормально нажать.

Имре, турчанка, встала к котлу рядом с Де Лоо, вытянула руку и нежно провела по желткам, лежавшим вплотную друг к другу на фарше или на панировочной муке, сто или больше штук, и только там, где лейкопластырь на ее пальце задевал тоненькую пленку, желток растекался. Эмиль подгонял их, торопил. Стоя по двое у каждого котла, они запустили по локоть руки в холодную котлетную массу и принялись перемешивать ее с добавками; слышалось хлюпанье, чавканье, чмоканье, а когда из ладоней ускользал воздух, вообще раздавались неприличные звуки.

— Эй, ты! — сказала Имре с наигранным возмущением, когда их пальцы вдруг коснулись друг друга.

Какая-то собака сунула свой блестящий влажный нос в щель тамбура, но тут же убралась восвояси.

Так продолжалось битый час, пока повар, наконец, был более или менее доволен консистенцией массы. Хайди стонала, Лаура ругалась по-испански, а у взмокшего Клапучека по очкам текли капли пота. Зажав сигарету в углу рта, Эмиль опять слепил мясной шарик, положил его на промасленную бумагу и шлепнул по нему тыльной стороной ладони. Все остальные, следуя его примеру, проделали то же самое. Противни быстро заполнялись котлетами, а Бернд накрывал их пленкой, чтобы они не сохли, и помещал противни в выдвижные полки.

На улице совсем стемнело.

— А тебе известно, что рабочий день у нас давно закончился? — крикнула Хайди от котла с другого конца. Она отпила глоточек молока из пакета. Ее резиновые перчатки торчали в котлетной массе. — И за это я хочу получить денежку, мой золотой. Или уйти завтра пораньше. Только не заводи мне, пожалуйста, свою вечную песню про интересы фирмы!

Но Эмиль ничего не ответил, он смотрел на свои покрасневшие руки, вращал запястьями. И вдруг снова сунул их в котел, в самую гущу котлетного месива, и прощупал пласт за пластом готовую массу, сначала очень осторожно, потом все решительнее и грубее, перевернув ее так, что обнажилось эмалированное дно. После этого он отделил массу от стенок, сбил ее в один ком в центре и начал протыкать длинным ножом. Кончилось тем, что он выдвинул назад противни и прощупал каждую котлету в отдельности, которую слепил сам, измяв и перепортив их аккуратненькие ряды. Губы сжаты, сигарета потухла. Над круглыми, цвета лесного ореха, карими глазами, сошлись углом брови.

— Que pasa? [29] — спросила Лаура.

Он выплюнул окурок, покачал головой. Слизнул с большого пальца фарш. Где-то в плотной котлетной массе осталось его обручальное кольцо.

Воздух на улице напоминал дыхание холодной печи. Имре ждал ее муж, щуплый, нервозный на вид очкарик, появившийся из-за побитого «опеля» с вмятинами на боку и открывший ей дверцу.

— О-ля-ля! — пропела Хайди, перед тем как вонзить зубы в яблоко, а Имре улыбнулась, смущенная и одновременно гордая оказанным ей вниманием.

— До завтра! — Бернд, вытащив матерчатую сумку из кармана, побежал к освещенному супермаркету.

Гарри исчез, не попрощавшись, в ближайшей пивнушке на углу.

— А где ты, собственно, живешь? — спросил Клапучек и увильнул от уличных попрошаек, направившихся к ним от моста. На общественной уборной, замурованной много лет назад каменной стеной, сидели голуби, длинный ряд выпяченных зобов и острых клювов на краю плоской крыши, абсолютно неподвижно. Только иногда ветер раздувал их перья. На воде качался хлеб, белые и круглые, как луна, лепешки. На одной из них сидела чайка. Де Лоо назвал ему свою улицу.

— Хороший уголок, да? Мне мой Марцан начинает постепенно надоедать. Слишком там шумно. Что мы, собственно, тут…

Руки в карманах, он остановился перед рыбным магазином и облизнул губы. Шпроты, угорь, рыбное филе горячего копчения. Пластмассовая петрушка. В большом аквариуме, дно которого украшали ракушки, морские звезды и ларец, имитирующий клад на морском дне, плавали форели, черно-зеленая карусель, отражавшаяся в его очках, как и продавщица, время от времени запускавшая туда свой сачок. Ее волосы, видимо, давненько приобрели свой блондинистый цвет и уже поседели у корней, халатик трещал по швам, особенно сзади, и за постоянно волнующейся водой просматривались ее крутые бока, а дно аквариума то и дело окрашивалось кровью.

— Слушай, ну и задница у нее! — пробормотал Клапучек, а продавщица, словно поняв, что он сказал, посмотрела на него сквозь витрину, наморщив лоб, и сделала ему гримасу. С ухмылкой задрал он подбородок, сунул руку в карман и произвел недвусмысленный жест, а она, закусив губу поймала большую, бешено бьющую хвостом рыбу и швырнула ее на доску. Взяв в руки деревянный молоток, она ловко утихомирила ее.

Лампочка под аркой вспыхивала и гасла, опять вспыхивала. Тяжелые ворота двигались с трудом, словно сопротивлялись, и наконец с грохотом захлопнулись на замок. Посыпались кусочки краски, оседая на колесиках внизу.

Пешеходные плиты на тротуаре, обычно опасно «живые» под ногами, были намертво схвачены морозом, калитка, ведшая к садовому павильону и старой фабрике на заднем дворе, примерзла и стояла открытой. Запах пепла и сырых стен; замазанные побелкой медные таблички рядом с лестницей: Ювента, пряжа всех видов. Тадеуш Блуменшайн, ортопедическая обувь. Выжимая половую тряпку, на звук его шагов обернулся дворник.

— Нет, ты смотри. Те же и Симон.

Свет в вестибюле, где под выключатель подсунута заостренная спичка, просвечивал насквозь прическу новоявленного ирокеза.

— Привет, Максик. Дела в ажуре?

— Более или менее. — В драном свитере и кожаных штанах, подвязанных бельевой веревкой, он еще спросил: — А Хамвер не разбудил тебя вчера?

— Ты хочешь сказать — сегодня. Да нет. Я сам проснулся. А что там у вас было? Что за вопли?

— Ну, этот козел опять надул меня, что ж еще? Пудрит всем мозги своей собачонкой, понимаешь? Командует ей, сделай то, сделай это, ну, его дворняжка и выкомаривает, одним словом, цирк. Все рты поразевали, ясное дело, а он в это время карты подтасовал. И в итоге нагрел меня. В моей собственной квартире прикарманил у меня половину социального пособия… Ну погоди, я ему такое устрою, что у него глаза на жопу вылезут…

Де Лоо открыл свой почтовый ящик — ржавую дверцу без замка.

— Шайсе, это ваша игра… Тебе что-нибудь нужно?

Он вынул рекламу, и Макс, протиравший перила с витыми столбиками, посмотрел на него с ухмылкой.

— Факт, а то как же. Как всегда, старик. Но ты мне этого дать не сможешь.

Когда Де Лоо проходил мимо него, он ухватил его за куртку и, закатив глаза, показал наверх. Потом поводил рукой у себя перед глазами, словно дворниками по стеклу, и Де Лоо выгнул шею, пытаясь что-либо разглядеть в пролетах лестницы. Но не увидел и не услышал ничего особенного. Макс продолжал протирать перила.

— Как он людям жизнь дурит, а? А я, болван, еще хотел сфотографировать его собачку. Милая такая мордочка. Все, забыто навеки. Но дворняжка такой живчик, ее надо к месту гвоздями приколачивать.

Де Лоо медленно поднимался по лестнице. Медные уголки на ступеньках хлопали при каждом шаге, все сильнее чувствовался какой-то чужой запах, то ли одеколона, то ли лосьона после бритья, с примесью хвойного аромата пинии, а на старом огнетушителе в углу дымилась непогашенная сигарета, белел ее фильтр. Поднимавшаяся прямо вверх струйка дыма метнулась в сторону, когда он проходил мимо.

Почти под самой его дверью на ступеньках сидел мужчина и смотрел через большое лестничное окно во двор. Туфли новые, дорогие, индивидуальный пошив по заказу, на фланелевых брюках четкая складка, а под расстегнутым пальто никакого пиджака, только белая рубашка, не по сезону распахнутая на груди. Жесткий рот, узкий нос, элегантно наморщенный лоб.

Де Лоо поздоровался, тот кивнул в ответ и показал изящным поворотом кисти на высокую арку окна.

— Ну не чудесно ли? — сказал он тихо, почти не шевеля губами. Края век немного покрасневшие, слегка шмыгает носом: с улицы задувал резкий холодный ветер. — Ну разве это не прекрасно и не изумительно?

В голосе легкий акцент, не берлинский, скорее севернонемецкий говор. Де Лоо задержался на верхней ступеньке. Как и все окна в доме, это тоже было обрамлено понизу фигурным цветным стеклом, плющ, гроздья винограда, розы, все как положено. Он стал искать в кармане ключ, сказав:

— Ну да, конечно, очень симпатично. Во всяком случае, летом, когда солнечные лучи пронизывают стекло насквозь. Вы кого-нибудь разыскиваете?

Но мужчина покачал головой, заправил за ухо прядь волос. Волосы, местами седые, были сейчас несколько короче, чем несколько дней назад.

— Нет-нет, не эти картинки, мой дорогой. Я имею в виду все окно!

Стекло как стекло, разве что недавно вымытое дочиста, а за ним не видно ничего, кроме старого каштана на заднем дворе да стены с обшарпанной штукатуркой. Де Лоо молчал, а незнакомец поднял голову, отчего сразу как бы помолодел; и его глуховатый, слегка простуженный голос тоже просветлел.

— Знаете, я никогда в жизни так этого не сделал. За всю свою жизнь никогда. — Он глотнул воздух, потер подбородок, и Де Лоо вдруг на какой-то момент охватило подозрение, что его влажные глаза блестят не от ветра.

— Прежде, — продолжал незнакомец, — будучи молодым человеком, я жил неподалеку отсюда. В мрачной, но зато дешевой дыре в полуподвале, с удобствами в коридоре, и когда я еще только въезжал, окно уже было настолько пыльным, что с трудом можно было прочитать рекламу на противоположной стене. Но мне было все равно. Я покупал себе бутылку вина и пачку табака, ложился на матрац и читал, не переводя дыхания, как читают только в юности. Сразу после полудня приходилось включать свет, и иногда я поднимал голову от книги и думал: а вообще-то можно было бы и помыть окно. Но после этого опять читал дальше, книгу за книгой, все, что только мог достать, всего Гессе, Достоевского, Павезе[30]. А вечером за стеклом вырисовывались силуэты друзей, мы шли куда-нибудь посидеть, поесть и выпить, и я возвращался назад с женщиной, как и положено для того возраста, каждые несколько дней с другой…

Он похлопал себя по карманам пальто, пощупал карман рубашки. Затем закинул одну ногу на другую и скрестил руки на колене.

— А когда наступала весна, в моих стенах еще надолго задерживалась зима. Летом там всегда было как осенью, некоторые возлюбленные рисовали на пыльном стекле цветочки и птичек, а я думал: дружище, ну помой же наконец окно.

Он выдохнул носом воздух.

— Но рядом с кроватью уже снова лежала целая стопка библиотечных книг, суливших мне радость, и я написал тогда свои первые стихи, а однажды вечером ко мне пришла моя первая настоящая любовь, пришла с семгой и шампанским и на практике показала мне, в чем соль поэзии. Вот так..

А утром она встала, поставила мне около кровати черный кофе, поцеловала меня и сказала: «Может, мне быстренько помыть тебе окно?» Я затряс головой, схватил очередную книжку и пробормотал: «Оставь, дорогая. Я сам как-нибудь сделаю. Вот только дочитаю эту историю до конца». Она ушла и принесла мне на следующий день снова семгу и шампанское и еще розы, а еще через день пузырек с сидолином для мытья окон…

Он застегнул наконец рубашку, задумчиво покачал головой.

— И тогда я прогнал ее. Но потом приходили, конечно, другие. Приходили и уходили, и их силуэты с каждым разом становились все расплывчатее, я их часто путал, не мог уже различить… Десять лет промчались как один день, нет, двенадцать, мне пришлось съехать, а окно я так и не вымыл… Можно ли такое представить? Невероятно!

Де Лоо усмехнулся, вставил ключ в замок, мужчина поднялся, отряхнул пальто.

— Ну, что ж, forget it[31], как говорят англосаксы. Те времена прошли. Не найдется ли у вас сигаретки?

Высокий мужчина, ростом выше Де Лоо. Сосредоточенное выражение лица, странное смешение доброты и расчетливости. Он знал, что производит впечатление, и, судя по его мине, с грустью развлекался тем, что люди принимают его за какого-то особенного человека уже хотя бы потому, что им приходится задирать голову кверху, чтобы только посмотреть на него. Но, может, это было обманчивое впечатление.

— Я не курю, — сказал Де Лоо, ему никак не удавалось повернуть ключ в замке, дверь за зиму перекосилась, а человек кивнул и стал спускаться по лестнице. Окно уже было совершенно темным, и там запрыгало его отражение. Линия воротника. Мерцающая скула.

— А жаль. Ну да что ж. Прощайте.

Линолеум за порогом рассохся и выкрошился, как пересохший крем для обуви. Прихожая внутри — овальное помещение, обитое тканью бордовых тонов, — зияла дырками. Стены выкрашены белой краской, два стандартных окна выходят во двор, а в ржавой железной печке, пожиравшей любое топливо, уже слегка подрагивало в ее открытой пасти пламя.

Прислонившись спиной к железным прутьям кровати и держа обеими руками кружку горячего чая, Де Лоо задремал. Во сне, сидя в темной комнате, он видел себя в рабочей каморке отца, как он лежит и смотрит в потолок, а тот почему-то сделан из толстого стекла. А может, изо льда. Он даже помнит блеск хромированной арматуры, шкафы в помещении, часть окна с липой перед ним, а прямо над собой четыре деревянные ножки стола, за которым сидели обычно женщина и ребенок и что-то ели. Он слышит звуки, стук столовых приборов о тарелки, расслабленные голоса, негромкий разговор, однако видит, как всегда, только нижнюю часть крышки стола, инвентарный номер и ноги женщины в купальных тапочках. Нежные подушечки больших пальцев не стеснены пластиковыми подошвами, ноги чувствуют себя вольготно. И ребенок, болтая под столом голыми, не достающими до пола ногами, обут в желтые кеды, по-видимому великоватые для него. Кеды раскачиваются под столом — туда-сюда, как два маятника, и пока мать рассказывает какой-то эпизод из своего детства, маленький детский палец подлезает украдкой в полутьме под стол и оставляет там на краю грязную полосу… А еще там стоял свободный стул, четыре светлые ножки с наклеенными на них кусочками войлока светили, словно звездочки, вниз на Де Лоо, и тогда он отправился в путь, но при этом не сдвинулся с места. Вот он бежит по лестнице, а она осыпается под его ботинками, ступеньки-то из угольных брикетов, и когда Де Лоо проснулся, то обнаружил, что сучит, поеживаясь от холода, ногами, потому что скинул одеяло с кровати. Железная печка прогорела и была холодной.

2 глава

ПЕПЕЛ СВАДЕБНОГО ПЛАТЬЯ

В канале отражались цветущие каштаны, в этот час вода в нем была черно-зеленой; освещенная солнцем, она отбрасывала блики под арки моста, и лебедь пощипывал мох на пологих откосах бетонированных берегов. Повсюду цвели гиацинты, раздавался пасхальный звон колоколов, кругом тюльпаны, а по светлой дорожке церковного двора, на пробивающейся сквозь гравий траве прыгал черный дрозд, бойкая птичка с блестящим оперением в белых точках, словно кавычки в письме, и издавала оглушительные трели. Де Лоо повернул на набережную Мерингдамм и остановился перед «Коммерцбанком», своей предпоследней целью.

— Ага, — сказала кассирша и поправила рюшечки у себя на блузке. Толстые, набухшие вокруг колец пальцы. — Смотрите, смотрите, пришел мой личный повар…

Несколько коллег тут же обернулись, а один даже взглянул на часы, когда Де Лоо поставил перед ней на барьер обед. Он взял пустой контейнер и одарил женщину взглядом, который был ей приятен, во всяком случае, в день полнолуния, как сегодня. Она прищурилась.

— Ах, у меня кровь в жилах закипает! — пропела она жеманно, сжав зубы, а девочка-ученица, еще никогда не слышавшая таких выспренних выражений, смущенно прикрыла ладошкой рот, расплывшийся в улыбке.

На Бергманнштрассе он припарковал машину перед кафе «Милагро» и заказал себе в баре горячее молоко с шоколадом. Уже и другие кафе выставили на тротуар столики со стульями, а сириец, торговец овощами, раскатал шланг и опрыскивал выложенный на продажу товар. Фрукты и листья салата купались в струе воды, которую он пускал широким веером, и сияли после этого еще привлекательнее. Горы томатов отражались в луже. Где-то скулил пес.

Кельнерша, в шортах под длинным фартуком, подвинула к нему высокий стакан с молоком и пробила в кассе нужную сумму. Он взял с тарелки квадратные дольки горького шоколада, положил их одну за другой в густую пену и, только когда опустилась последняя, помешал молоко. Пальчики с длинными ногтями ждали над прорезью, когда выползет чек, и тут снова заскулила собака. Скулеж был такой отчаянный, словно ее сбила машина, и Де Лоо повернул табурет, прислонясь спиной к стойке бара.

Подъезд к музыкальному магазину на углу был завален нотами, партитуры ползли с тротуара на мостовую, кто-то на легковушке с трудом увернулся от них. Но уже следующая машина промчалась по ним, и ноты разлетелись в разные стороны. Перед входом в дом стоял мужчина в белом спортивном костюме и с такой силой натягивал жесткий кожаный поводок, что терьер, оказавшийся промеж его ног вздернутым кверху, не доставал передними лапами до земли и только, почти уже задохнувшись, хрипел и рычал. Набухшие красные веки, выпученные глаза, а мимо, сверкая зеркальными боками, несется поток автомашин.

— Ну давай же! — кричал он. — Надевай на него! Мне что, так и стоять с ним, пока не врасту в землю?!

Женщина, в брючках для велосипедной езды и спортивной маечке с лейблом «Metallica», постучала пальцем по лбу. Тонкие губы, влажные волосы, по-видимому, только что после душа, и остатки лака на ногтях, как красные осколки. Она держала в руках что-то вроде пластикового намордника.

— Кто? Я? Еще чего! Да я к нему и пальцем не притронусь.

— Еще и как притронешься!

— Я что, чокнутая? Он же взбесился, ведет себя как последний идиот! Этот твой кобель вообще не соображает, что делает!

— Не разводи тут антимонии! Надевай намордник!

— Не-е! На! Попробуй сам!

— Твоя псина! Ты и надевай!

— Устроили тут черт-те что, а мне опять отдуваться!

— Так ведь ты же хотела иметь его, давай заботься о нем!

— А я что делаю! Кто таскает жрачку, все эти огромные пакеты с собачьей едой? Ты, что ли? Но когда он так бесится… — Она дернула за липучку, освобождая намордник.

— У меня же не три руки!

Мужчина, сжав губы, качал головой, нет, чтоб столько глупости, это уж слишком! С его бровей капал пот, на белых тренировочных брюках выступило спереди желтое пятно. Животное хрипело, тяжело дышало, а женщина беспомощно оглядывалась на прохожих.

— Не поможет ли нам кто?

Де Лоо встал, заплатил за молоко.

— Чем вы, собственно, занимаетесь? — спросила кельнерша, глядя на ключи в его руке. — Вы что, посыльный?

Он кивнул.

— Что-то вроде того, — сказал он, беря сдачу и не спуская глаз с перекрестка. Между двух опрокинувшихся ящиков с товаром по сниженным ценам стояла на коленях женщина, скорее, молоденькая девушка, и звала кого-то или говорила что-то на чужом языке; на ней был тонкий свитерок с длинными рукавами и капюшоном, за спиной засаленный рюкзак, из которого торчала поперечная флейта, девушка медленно поднялась с колен. В юных глазах страх, робкое возмущение, она оглядывалась на супружескую пару с терьером и только шевелила губами, они запеклись, как после раны. Темные волосы падали ей на плечи, джинсы на коленях порваны, и тоже собака, небольшая светло-бежевая дворняжка, которую она держала на руках, крепко прижимая к себе, с подбородка у девушки капали слезы, собачонка визжала, рвалась из рук, даже ударила ее окровавленной лапой по шее. Но девушка не спускала ее на землю. Потом плюнула в сердцах и бросилась бежать.

Кончиком большого пальца Де Лоо провел по краю чека, маленьким бумажным зазубринкам, а кельнерша уже повернулась к нему спиной и составляла бокалы в полку. Длинные ноги в чуть расходящемся сзади фартуке такие загорелые, словно лето уже далеко позади.

— До завтра! — сказала она, глядя на него в зеркале, он поднял руку и сел в машину.

На перекрестке никого не было. Продавец смял окровавленные ноты, а он поехал по поднимающейся в горку улице к площади Шамиссо и медленно объехал писсуар, где как раз велись реставрационные работы — чугунное литье времен Веймарской республики. Работали компрессоры, шумел вовсю пескоструйный аппарат, невидимый за брезентом с крупной рекламной надписью «Конечно же бетон!», а Де Лоо пытался хоть что-то разглядеть сквозь кусты маленького скверика. Воробей с голубиным пером в клюве приземлился было на краю детской горки, но сразу улетел и скрылся в зелени тополей. На скамейках пусто, и в теремке детей тоже нет. Он обогнул площадь и проехал мимо старой казармы полицейского управления.

Шлагбаумы, стальные заборы, натовская колючая проволока, мрачные казарменные стены, разъеденные плескающейся водой швы; в эти окна никогда не заглядывает голубое небо. Ветер морщинит лужи, качает на воде прозрачные, нежно-зеленые, пятнистые скорлупки птичьих яичек. И только один часовой, который вдруг оторвался от американских компьютерных игр и взглянул на мир вокруг себя.

Де Лоо свернул в кривую улочку позади кладбища и проехал с задней стороны мимо могил, надгробные камни которых отбрасывали остроконечные тени на брусчатку — помпезные захоронения тайных советников кайзеровских времен, поставщиков двора его императорского величества, медицинских советников, состоявших на имперской службе и удостоившихся этой чести, огромные семейные склепы банкиров, давно очищенные от праха и используемые как торфяные склады или дровяные сараи. Ржавеющие лавровые венки, а на кирпичной стене по эту сторону вечности надписи: «Кулле, милок, я тебя люблю!», или «Габи, привет тебе!», или просто только «Ты!». Кто-то нанес валиком на кладбищенскую стену эти буквы, каждая из которых размером с его машину, а он ехал уже по Хазенхайде к Херманплац и остановился сейчас на перекрестке.

Перед наземными шахтами метро расположился небольшой рынок. Всякое нужное и ненужное старье, свежие овощи, биологически чистая домашняя птица. Целый стол с баночками меда из окрестностей Берлина. Светофор переключился на желтый, и где-то рядом пронзительно и резко задребезжал велосипедный звонок, звук приближался и становился все громче. Низко согнувшись над рулем своего гоночного велосипеда, молодой человек с длинными кудрями отчаянно сигналил, сгоняя с дорожки немолодую женщину в черном костюме, поправлявшую у себя в вырезе на груди косыночку нежного цвета. Как и многие другие, она ждала автобуса, но, очевидно, не заметила, что стоит на велосипедной дорожке.

— С дороги, клуша!

Парень промчался так близко от нее, что шифоновая косыночка улетела, а женщина крутанулась вокруг себя и зажала в ужасе руками уши. Сумочка сползла на локоть.

— О боже! — Она отступила на шаг назад, коротко взглянула на остальных пассажиров. Потом посмотрела себе под ноги, на маркировку дороги. — Да, он прав, — сказала она, качая головой. — Возразить нечего, правда на его стороне…

На Хобрехтштрассе Де Лоо припарковал машину перед магазином спортивных кубков и других трофеев, взял зеленый ящик и вошел в соседний дом с вывеской «Пансион „Polska“». Дверь в стиле модерн, начало двадцатого века, глиняные плитки на полу, вытоптанный меандр, слева внизу медная табличка, и он осторожно, мизинцем, нажал на кнопку звонка. Нежная трель прозвучала три раза, послышались голоса, смех. Крошечный глазок светло-серого цвета, похожий на птичий глаз, потемнел, и женский голос за дубовой дверью произнес:

— A-а, глупости все! Он безработный, у него диабет, вдобавок он наркоман и живет у матери. И работать тоже нигде не работает.

Она распахнула дверь. Красные от хны волосы, высокий начес, и ее сладостная улыбка на привлекательных, накрашенных немного неровно губах тотчас же померкла, как только она увидела зеленый ящик.

— Смотрите пожалуйста! Новенький? — Она отступила от двери, но Де Лоо остался стоять на коврике, он подал ей через порог еду, а она завела руку за спину, поправила сзади врезавшиеся трусики и сказала: — Ну, входи, что ли! Мы не кусаемся!

— В этом я как раз не уверен…

В темном вестибюле, где в два ряда шли черные лакированные двери, пахло лавандой и дезинфицирующим средством «Сагротан». Под потолком висел вентилятор с плексигласовыми лопастями, а по темно-вишневым обоям шли золотые разводы. Маленькие лампочки с кривыми, местами обугленными пергаментными абажурчиками едва освещали перед каждой дверью остатки ковра — полукружья с листьями папоротника по черному фону. Настенные пепельницы, как в автомобиле. Полуголая женщина в топике с блестками закрыла входную дверь и крикнула:

— Шанталь? Ты опять трахаешься?

— Не-е, я сижу на толчке.

— «Чаппи» привезли! Неси пустой ящик, когда оправишься.

— Ладно. А ванильный крем есть?

Женщина взглянула на Де Лоо, подняв вопросительно брови, тот покачал головой.

— Сегодня нет! — крикнула она и указала ему на узкое помещение возле двери, что-то вроде кухни. И сюда дневной свет не проникал, окно, выходившее во двор, было закрашено черным. Настенные шкафы, микроволновая печь, большая стеклянная банка из-под леденцов, полная презервативов, а перед сервантом сидели две молоденькие женщины, на которых было надето еще меньше, чем на той, что в топике с бретельками и в блестках, обе тут же уставились на Де Лоо. Он поздоровался, избегая смотреть на них более пристально, краем глаза он видел пальчики с лаком на ногтях, лежавшие на журнале с кроссвордами, немного золота под черными кружевами, молодой рот, грызший кончик шариковой ручки. У стены напротив электрообогревательный прибор с раскаленной спиралью.

Еще чуть дальше стояла седовласая старуха в простых тренировочных штанах и возилась со штепселем. Несмотря на то что в помещении было очень тепло, на ней был толстый пуловер и меховые тапочки, она кивнула головой, указывая на скамейку у окна.

— Туда, пожалуйста. Вчерашнюю пустую тару сейчас принесут. Кофе?

Де Лоо посмотрел на часы.

— Не откажусь.

Он выставил термоконтейнеры на стол, а одна из девиц сунула руку под мойку и вытащила табуретку на ножках из хромированных стальных трубок. Он поблагодарил кивком, сел, закинул одну ногу на другую, не зная толком, куда ему смотреть. На той, что глядела в кроссворды, на блондиночке, были только стринги и бюстгальтер, да и тот мало что прикрывал — кожаная оплетка из двух петель. Он сидел так близко от нее, что мог разглядеть два-три волоска на темных кружках вокруг сосков. У второй, не старше двадцати лет, были длинные черные волосы и короткая челка, и под тонким просвечивающим боди-стрингом блестела цепочка, на ней золотой листик клевера. Она коснулась Де Лоо носком туфли.

— А где сегодня наш Гарри?

Де Лоо взял чашку с кофе и обхватил ее руками, словно озяб.

— У него изменился маршрут. Теперь этот район обслуживаю я. — Он отхлебнул глоточек. — Слишком дорого ему это обходилось.

Рыже-красная прикурила сигарету, выпустила под потолок дым.

— Охотно верю. — Она почесала под грудью, и ее блестки зашевелились и засверкали, словно весело подмигнуло солнце. — Маленький е…

Женщина в пуловере бросила на нее строгий взгляд — дружеское напоминание — и подвинула Де Лоо сахар.

— Пожалуйста, держи себя в рамках, беби, договорились?

Она говорила с легким акцентом — жесткие концы слов, короткие и глухо произносимые гласные, — а примадонна тут же закапризничала:

— Что я такого сказала?

Женщина не ответила, только посмотрела на Де Лоо. Морщинки вокруг глаз, добрая улыбка, первые возрастные пятна на руках.

— Мы не раз задавали себе вопрос, неужто он так много зарабатывает на вашей кухне. Я хочу сказать, мы, конечно, идем навстречу, уступаем в цене, если человеку необходимо расслабиться, массаж и все такое прочее. Даем скидку. Но то, что он здесь вытворял… Молодой человек! Что там у вас сегодня?

— Ризотто с грибами. Или биточки по-кёнигсбергски, — сказал Де Лоо, и она тут же всплеснула руками.

— Быть такого не может! Детки! Я ведь родилась недалеко от Кёнигсберга, теперь это Калининград, — вы знаете, где это?

— Где-то очень далеко на Востоке, — сказала та, что отгадывала кроссворды, а другая только лишь затрясла головой.

— Ну, уж чтоб так далеко, этого тоже нет. А сама-то ты откуда родом? Из Каппельна! Да в этой дыре приличного борделя даже на автобане не сыщешь! А знаешь ли ты, кто родом из моего прекрасного Калининграда? Не поверишь. Гений! Иммануил Кант! Про Канта слыхала? Он похож на твоего постоянного клиента, Рози, того маленького, что ходит по средам, ну знаешь, такой сутулый немножко, с длинным носом. Кант тоже такой был!

— Ну, мой уж не такой маленький, — сказала Рози и надула щеки. Она запустила все пальцы в свои крашеные волосы и провела ими до самых кончиков. Послышался легкий треск.

— А знаете ли вы, что изобрел Кант? — Женщина победоносно и с вызовом глядела на всех, потом протянула руку ладонью вверх, словно собирала монетки. Но все молчали. Та, что с кроссвордами, нацепила на нос очки и кинула украдкой быстрый взгляд на Де Лоо.

— Может, как кантовать ящики? — спросила она наконец, а он поднес чашку к губам, чтобы скрыть улыбку.

— Чушь! Надин! А еще говорила, что училась в университете! Что ж ты тогда такая глупая, скажи на милость! Он такую штуку придумал… — Она пощелкала пальцами. — Ну как же это называется? Весь мир про это знает, даже если ни черта не смыслит в философии. Ну? — И тут она посмотрела на Де Лоо. — А ты знаешь?

— Попробую угадать… Категорический императив, может, ты это имеешь в виду?

— Вот! Хоть один культурный человек среди нас да есть. А знаете, что это за штука такая, категорический императив? Элла?

Девица в прозрачном боди-стринге раздавила окурок и покачала головой.

— Ни малейшего представления. Вроде на садомазо смахивает. А в Кёнигсберге бордели есть?

— Еще бы, моя дорогая, еще и какие! Но ты про них и думать забудь. Там ни у кого денег нет. Как ты себе представляешь, почему все девочки сюда едут, ко мне. Пансион «Polska», если тебе дали здесь работу, это все равно что ты выиграла золотой кубок!

— Бардаки сейчас везде есть, в любом городе, — сказала Рози. — Даже у меня дома и то сейчас один открывают, все по-настоящему, ограничительная зона и все такое прочее. Это в Хагенето, представляете? Да там пипла-то — раз-два и обчелся. Смех, и только. Будешь стоять, пока ноги не отсохнут. Но мой старик находит, конечно, что это здорово. Ему теперь не надо больше ездить в Дортмунд или Эссен. Звонит мне и говорит: что ты там делаешь, в этом шайсовом Берлине, там же все куплено. Возвращайся домой, теперь ты и здесь сможешь выйти на панель. — Она постучала по лбу. — Это, называется, папочка… Дай мне жить, как я хочу, сказала я ему. А то, чего доброго, еще заявишься ко мне фраером, а?

Малышка всплеснула руками, прижав их ко рту; золотой листочек клевера исчез между грудями.

— О боже! Только представить такое. Это же чистый кошмар. Чтоб собственный отец…

Но девица в очках только обреченно хмыкнула и снова раздавила окурок.

— Ну и? Зеркало, что ли, завешивать? Или свет тушить? Клиент есть клиент, вот и вся песня!

Все обернулись на дверь, где появилась женщина в короткой кожаной юбке и белой блузке. Отделанные стразом шпильки, длинные, поразительно мускулистые ноги, грудь как на рекламном проспекте пластической хирургии. Голова наголо выбрита, за пояс заткнут парик платиновой блондинки. Поставила пустой контейнер на сервант и хмыкнула.

— Шайсе, — сказала она. — А у меня месячные.

Благостное выражение исчезло с лица хозяйки; она кивнула, приняв серьезную мину, поставила чашку на стол и открыла свой затасканный талмуд.

— Хотела бы я знать, как это получается! — надула недовольно губки блондинка. — То их вообще нет, а то приходят на неделю раньше. Стресс во всем виноват, все эти контрольные проверки. Еще и болит все. Чего делать-то?

— Ну, полечись немного, — сказала Элла. — Грелка, бутылочка шампанского, поваляйся в постели…

— Тебе хорошо говорить. А я обещала малышу велосипед! Чем же я теперь за него заплачу?

Шефиня сочувственно покачала головой, листая толстую книгу записей дальше.

— Повально красная неделя у всех. Ну, позвони Маруше, может, она заменит тебя. Жасмин тоже могла бы уже появиться. А если она не захочет, значит, вы остаетесь втроем.

Очкарик громко зевнула. Де Лоо встал, взял ящик и поблагодарил за кофе. Женщины, как по команде, повернули коленки, чтобы он мог пройти, а шефиня захлопнула свой талмуд.

— Чюс [32], мой мальчик. — Она проводила его до двери, приложила тыльной стороной руку к его щеке. — Ты ужасный миляга. Надеюсь, у тебя есть любовь и она прекрасно это знает.

Вырулив на Херманплац, Де Лоо медленно покатил к перекрестку. На автобусной остановке перед магазином «Карштадт» опять стояла та женщина в черном костюме. В руках она держала светло-зеленую лейку в запаянной пластиковой упаковке. «Мы снова открылись!» — прочел он рекламное объявление на столбе светофора. «Духовник Вальтерхен. Капелла музыкантов. Телефоны на столах. Каждая третья порция шнапса бесплатно!»

На рынке уже закрывали торговлю, выкрикивали бросовые цены, кидали порченые фрукты в сточную канаву. Он включил скорость, но не отжал педаль сцепления. Свежая повязка так и сверкала белизной между козлами лотков и ногами последних покупателей.

Подогнув левую переднюю лапу, собачонка шныряла промеж прилавков, ящиков, мешков, под брезентом и обнюхивала растоптанные овощи, подгнивший виноград, окрасившийся от порченого товара лед. И хотя она хромала, казалось, ее ничто не тревожило, она чувствовала себя абсолютно здоровой и ни на минуту не выпускала из виду, несмотря на сенсационные соблазны на земле, женщину, шедшую на некотором расстоянии и не смешивавшуюся с толпой. Иногда мелькал только мундштук поперечной флейты, торчавшей из рюкзака, один раз она подняла запачканную руку и бросила в капюшон своего свитерочка яблоко. Кто-то сзади сигналил ему, и он нажал на газ.

Запах красок, лака, скипидара. На стене над обогревательным прибором, работающим на ночной электроэнергии по льготному тарифу, несколько плечиков из проволоки, на них носки и посудные полотенца, а рядом со столом, заваленным тюбиками и кистями, запылившийся чугунный пресс. Шмыгая подошвами, художница вышла в прихожую, подержала для него дверь. Белая прядь волос, нежная, как пух, свисала на ее живые глаза и слегка раскачивалась, когда Де Лоо входил. Он опустил сетку с пахнущими смолой поленьями на подставку для зонтов в углу, а женщина подняла руку и смахнула пушинку с плеча его старой армейской куртки.

— Вечером будет, пожалуй, морозец, да?

Он кивнул. Дрожащими пальцами она накинула цепочку, сделала приглашающий жест, и он прошел по изъеденным древесным жучком половицам, прогибающимся под ногами, в жилое помещение — полутемную комнату с окном на задний двор. Кое-какая посуда, электрочайник и горшки с примулами стояли на широком подоконнике зарешеченного окна, выходившего на контейнеры с мусором. На маленьком столике чай. Под чайничком без крышки горящая свеча для подогрева, огонек колеблется на сквозняке.

— Ваша еда за последнюю неделю была очень вкусной. Что это такое было?

Де Лоо с большой осторожностью опустился в соломенное кресло. Плетеное сиденье под подушкой скрипнуло, а между сапогами посыпалась на ковер мелкая соломенная сечка.

— Какое-то рагу, — сказал он. — Думаю, из курицы.

— Очень пикантное блюдо. С карри, да?

У задней стены покрытая на день бледно-розовым велюром тахта, где она спала ночью. Рядом книжный шкаф, набитый альбомами с репродукциями картин, дверца с ромбовидными стеклами лишь прислонена, поскольку давно уже соскочила с петель. Кроме того, вдоль стены размещались еще маленький секретер вишневого дерева и темно-коричневое бюро с гибкой, закрывающейся сверху шторкой, наверху на нем стоял телевизор. Больше ни одного свободного местечка вдоль стены не было, повсюду картины, рисунки, оттиски. С поблекшими подписями и посвящениями давно умерших друзей.

В углу старинная кафельная печь, с золотыми разводами, дымоход заткнут газетами.

— Я мог бы чаще приносить вам кое-что из еды, — сказал Де Лоо. — Этого никто даже не заметит. Каждый день столько всего остается.

Женщина покачала головой. Чай, который она в этот момент разливала, выплеснулся на блюдце.

— Давайте лучше не будем этого делать. — Она подвинула ему корзиночку с печеньем. — Если кто-то начнет готовить за меня, Симон, то в скором времени мне потребуется и уборщица. И тогда — хоп! — я окажусь уже в числе тех, кто нуждается в уходе и опеке… — Она посмотрела на него. Черты ее лица приобрели с возрастом неподвижность, но, когда она улыбалась, ее светлые от природы голубые глаза делались еще светлее, почти как аквамарин. — А у меня еще столько планов!

Он кивнул, отпил чаю и показал рукой на ее мастерскую, располагавшуюся по другую сторону от прихожей. Огромная картина, над которой она работала несколько месяцев назад, все еще стояла прислоненной к стене, но была уже почти заставлена другими работами.

— Нам, пожалуй, пора навести там порядок и высвободить место?

Женщина не ответила; она наморщила брови и, вытащив кончиками пальцев ластик, попавший в корзиночку с печеньем, сунула его в карман рабочего халата.

— Что? — спросила она потом. — Картины? Нет-нет, пусть пока постоят. — Она склонилась над столом, положила ему в чашку кусочек сахара. — Может, ими кто заинтересуется. — И тихо, заговорщицким тоном сообщила: — Вчера тут приходил один почитатель!

— Не может быть! — Де Лоо тоже приглушил голос. — Надеюсь, приятный мужчина?

— О-о, даже не знаю. Я не впустила его. Он хотел видеть все, понимаете? Представился, конечно, даже сказал, откуда родом. Но я не запомнила. Видите ли, сказала я ему, мои картины, собственно, не предназначены для просмотра. Он только засмеялся…

Она откинулась назад, уставилась в пустоту, потеребила отвислую кожу подбородка.

— Впрочем… Его смех был очень милым. Но я больше никого сюда не пускаю. Вы не представляете, сколько разных людей приходило сюда, они заглядывали в поземельную книгу, видели мой возраст и кое-что кумекали себе… Слава богу еще, что упал и разбился телефонный аппарат и нет больше этих идиотских звонков!

Она посмотрела на стол, на деньги, которые Де Лоо положил между чашками.

— Что это? Неужели уже опять месяц прошел?

Он кивнул, подвинул ей зеленую расчетную книжку, она покопалась в кармане халата, извлекла оттуда огрызок карандаша.

— Я даже не заметила… — Рука перестала дрожать, как только карандаш коснулся бумаги; она поставила под суммой размашистую подпись. Потом взяла деньги и оглянулась. — И куда мне теперь их девать?

Он показал на бюро со шторкой, где она хранила договоры на аренду помещений, налоговые декларации, счета и ключи, но она отмахнулась.

— Я не могу его больше открыть, оттуда все валится. — Она отклонилась немного в сторону, вытащила из-под своего кресла обувную коробку, в которой лежали письма, квитанции, газетные вырезки и несколько кистей, и бросила деньги в уплату за квартиру туда же, почесав заодно лодыжку. — А в остальном все в порядке?

Новые шлепанцы, на размер больше, внутри на меху.

— Ну, в общем да, смотря как к этому относиться, — сказал он и полистал расчетную книжку: одна и та же сумма на протяжении почти десяти лет. — У меня протечка.

Она опустила на стол чашку.

— Как, и у вас тоже? Откуда? Вы же не на последнем этаже, или я ошибаюсь?

Он покачал головой и показал надкусанным печеньем на окно.

— Оконная рама, — сказал он с набитым ртом. — Словно не дерево, а мокрый картон. Медленно прогнивает.

Она потерла подбородок, там, где росло несколько волосков. Ее посеребренные брови сдвинулись, сойдясь над переносицей, а лицо как бы обвисло от печали.

— Подветренная сторона, да? Это, конечно, никуда не годится. Подветренная сторона — это плохо. Надо что-то делать. Еще не хватало, чтобы вы заболели… Я хочу сказать: что в таких случаях можно сделать? К кому мне обратиться? К столяру? К стекольщику?

Он неопределенно пожал плечами, а она наклонилась вперед, одернув халат на коленях, где светились ее протертые шерстяные колготки.

— То одно, то другое. Никакого покоя… Но в случае необходимости вы могли бы перейти на фасадную сторону? В квартиру Марианны? — Он молчал, переливая чай из блюдечка в чашку, а она опять покачала головой. — Ах нет, туда вы не пойдете… Глупая голова, что я только болтаю? Знаете, что всегда говорил мой отец?

Де Лоо усмехнулся.

— Попробую угадать. Кого Господь Бог хотел наказать, того он сделал владельцем дома?

Она подняла голову.

— Вы это знаете? Я вам уже… — Она хлопнула себя по лбу. — Дырявая голова… Пожалуй, мне надо закурить. Не будете ли вы так любезны?

Он поднял руку, открыл дверцу духовки для печеных яблок и вынул из холодного нутра пепельницу, зажигалку и пачку сигарет «Camel». Потом показал на пол возле бюро, где стояла невысокая пластмассовая ванна, наполненная бурой жидкостью. В ней плавали две металлические пластины.

— Вы опять занялись гравюрами?

Она выцарапала из пачки сигарету и сказала:

— Ах, пытаюсь. Но думаю, что мои глаза уже слабы для такой тонкой работы.

Он поднес ей зажигалку.

— А что это за раствор? Там, в ванне? Уж не кола ли? — Он наклонился над ванной. — Нет, серьезно? Вы травите цинковые пластины колой?

— Ну конечно, она очень даже годится для этого. Длится, правда, несколько дольше, чем кислотой. Зато нет разъеденных пальцев и дырок на халате.

Она снова откинулась, взглянула на зажигалку в его руке, на огонек, который он то зажигал, то гасил. Как обычно, когда она курила, глаза ее сделались влажными.

— Странно, правда? Человека, которому она принадлежала, давно уже нет, а она, смотрите, все еще горит. Горит себе и горит, и ничего ей не делается. Сколько же лет-то прошло?

Он не ответил, взвесил вещицу в руке. На ней были вмятины, и колпачок спереди прогорел, там, где пламя вырывается. Ногтем большого пальца он провел по названию строительного банка, поцарапал кирпичик на мнимой стене, потер медь. Живучесть вещей. О чем ты думаешь, старина? Он встал, возможно, несколько резко, женщина испуганно взглянула на него. Он сунул сигареты и зажигалку назад в печь, закрыл дверцу. Петли взвизгнули.

— Иногда я нахожу волос, — пробормотал он. — В книге между страницами. Или в платяном шкафу. Или вдруг заест молнию на старенькой косметичке, которую я давно собирался выбросить. — Он закрыл расчетную книжку и сунул ее в карман куртки. Затем поболтал остатки чая в чашке и выпил их. — Мне кажется, сегодня я видел ее.

Женщина, которая, не затягиваясь, непрерывно дымила, помахала у себя перед лицом.

— Это кого же?

Но он больше ничего не сказал, отнес чашки в раковину, а она, прижав пятку к коробке, подпихнула ее под кресло. Потом с трудом поднялась.

— Мне это хорошо знакомо, Симон. Я своего мужа потом долго везде видела. Среди прохожих, стояла, уставившись на них, сама не зная почему. Среди людей в автобусе, на эскалаторе, среди тех, у кого окладистая борода или очки. И только когда они исчезали из памяти — иногда через несколько дней, — до меня доходило: бог ты мой, да это же был Рихард!

Она шла за ним до двери, и он, забрав сетку с дровами, вышел в вестибюль. Большая картина на стене вдоль выхода во двор, изображавшая сцену сбора урожая, в рамке с лепниной, успела за столетие потемнеть, если не сказать — почернеть. Снопы, жнецы и телеги с упряжками скорее угадывались. Край серебряного кубка, круп лошади, смех в полумраке…

— А как у нас обстоят дела с пополнением запасов?

— Да-а, — задумчиво сказала она. Зажав окурок, как маленький огарок свечи, между большим и указательным пальцами, она оглянулась на ванную. — Подрамники еще есть. Вся ванна забита. Вот немного бы угольных карандашей. Среднюю коробочку. И пастели, желтой, из Швейцарии. Но это терпит.

— Заметано, оʼкей, — сказал он. — Будет сделано. Ну, пока.

— Да, спасибо. Адьё!

Солнце стояло у них за спиной в багряном уборе намечающегося заката. Дороги были забиты. С оглушительным шумом катил к взлетной полосе аэродрома Темпельхоф четырехмоторный военный самолет и вырулил на нее так близко от шоссе, что крыло машины тенью зависло над асфальтом. Они проехали сквозь эту тень.

Когда Клапучек переходил на скорости с одной полосы на другую, по жестяному подносу ездил один-единственный термоконтейнер, а по карте катались в красно-золоченых обертках круглые конфеты «Моцарт».

— Великое счастье, что Эмиль отправил нас вдвоем. Меня от напряжения каждый раз пополам разламывает, — сказал он и переключил большим пальцем скорость. Рукоятки ручки сцепления не было, конец ее был обмотан изоляционной лентой.

— У нас дома мы сами резали скот. У меня еще ребенком немела рука от долгого перемешивания крови, когда колбасу делали. А бесконечное набивание кишок! Зато потом можно полакомиться жирненькой отбивной со свежеиспеченным хлебом. Вкуснотища! Щеки так и лоснились от сочного жира!

Он выехал на Мариендорфердамм и показал Де Лоо на запыленную витрину. Помещение пустовало, дверь зарешечена, по фасаду тянулась полоска из темного стекла, во многих местах треснувшего. Поблекшие золоченые буквы вывески, давно перевернутая страница истории: «Специализированный магазин по продаже предметов гигиены брака. С 1965 года ведущая в Бер…»

— Сегодня выращивают слишком тощий скот, — продолжал рассказывать Клапучек. — Это не свиньи, а настоящие поджарые спортсменки, а? Никакого жирка. Раньше у нас, сразу после войны, перед земельной реформой, специально откармливали свиней на убой. Чем жирней, тем лучше. Военные коменданты, конечно, протестовали, войска, ясное дело, получали свинину по обязательным поставкам. И им всегда было мало, ждать они не хотели. Забивали всех свиней свыше трехсот пятидесяти фунтов весом, хрясь — и нету. Но крестьяне были хитрее. Им хотелось запустить скотину на откорм. Для этого вся деревня держала по одной свинье, всегда немного не дотягивавшей до нормы. По кличке Ольга и весом не больше трехсот сорока пяти фунтов. И когда поступал приказ: двор такой-то, поставить на контрольный пункт самую большую свинью, сдавали Ольгу. Я сам частенько подгонял нашу к дверям комендатуры. — Он притормозил, повернул за ипподромом и поехал наперерез, через стоянку автомашин, забитую грузовыми контейнерами. — Дорогу на весы она находила уже без меня…

Он остановился перед металлическими воротами, погудел, и лысый человек в белом халате, поглядев в смотровое окошко в плохо побеленной стене, согласно кивнул. Ворота медленно сдвинулись в сторону, а они въехали во двор и подкатили к новенькому, обсаженному цветочными клумбами административному зданию с полукруглыми тонированными стеклами по фасаду. От окна к окну скакало перед ними их собственное отражение, удаляясь от них.

Потом фасад внезапно закончился, и они повернули на территорию, разгороженную перегородками из стальных трубок, лабиринт пустых загонов и троп для перегона скота — голая земля, выбитая бесчисленным количеством копыт, местами покрытая кучами навоза, резаной соломой с ее характерным блеском и лишь изредка бледно-зелеными травинками. Здесь же стояли несколько больших машин для транспортировки скота, один из водителей, размотав длинный шланг, открыл кран с водой.

В загоне, клином входившем в бункер, стоял крупный рогатый скот, пятнистые быки черно-белой окраски, двадцать или больше голов. И хотя позади них было достаточно свободного места, все они упорно стремились к темно-зеленой двери бункера, стояли, тесно прижавшись боками, ревели и били копытами, словно не могли дождаться, когда же наступит их черед исчезнуть за зеленой дверью. Краска на уровне бычьих морд была начисто слизана, сталь сияла, отполированная до блеска.

Водитель, помывший колеса своего грузовика, повернул на шланге вентиль и направил струю в кузов. Грохот воды по жести был таким оглушительным, что маленькое стадо в страхе метнулось и еще теснее сбилось в кучу, на землю полились струи жидкого навоза. Некоторые быки вскидывались на других, но те уворачивались от них. Тяжелые мошонки громко шлепали по задам, покрытым коркой запекшегося навоза, рев стада эхом отдавался от бетонной стены, а у одного из вздыбившихся быков напрягшийся член, отведенный в сторону крутым боком другого животного, изверг мощную струю семени, густая слегка прозрачная жидкость медленно сползала по крупу животного.

Клапучек затормозил перед грузовой платформой, и они поднялись по маленькой лесенке наверх, нагнулись и прошли под наполовину опущенными воротами. Высокое помещение, где под потолком царил невообразимый хаос из кабелей, цепей и вентиляционных труб. Штабеля поддонов, пластиковых ванн и листов жести, а на двух опрокинутых ведрах, на каждом из которых лежало по телефонной книге, сидели двое рабочих в белых халатах и пили кофе из термоса. На подоконнике валялись их защитные шлемы, тоже белые, с поднятыми вверх стеклами из плексигласа. Клапучек кивнул рабочим.

— Опять отдыхаем?

Один из них поднял руку, внутренняя сторона рукава усыпана мелкими пятнышками, словно обрызгана из пульверизатора. У него была заячья губа, он говорил, кривя рот и выпячивая нижнюю губу.

— Клаппу, легок на помине! Мы только что говорили о тебе. Ты ведь у нас деревенский, да? Тут вот у жены нашего толстяка не хватает железа в крови, она последнее время не дает ему покоя, все жмется к нему. Не знаешь, как горю помочь?

С внешней стороны резинового сапога заткнуто несколько длинных ножей, ставших узкими от частой заточки. Клапучек, ухмыляясь, оглянулся.

— Железа, говоришь, не хватает? Не знаю. Раньше они яблоки шпиговали гвоздями. И оставляли их на ночь на кухне. А потом съедали. Без гвоздей, конечно. Где товар-то?

Не дожидаясь ответа, он открыл серую дверь, обитую до середины жестью, и закрепил ее на крючок в стене. Запотевший кафель, неоновый свет. Пары дымящегося льда устремились им навстречу, запах сырого мяса, охлажденного сала. Шеями вниз висели на длинных конвейерных линиях половинки свиных туш, медленно продвигаясь мимо них в ледяной тишине, и исчезали где-то в неясной дымке в глубине, откуда слышались шлепки печатей — ветеринары сильным ударом приштамповывали их к жесткой свиной коже.

Справа окно, за ним — контора. Одна рука на копировальном аппарате, другая перебирает бусы на шее, — молодая женщина мечтательно смотрит в небо. Всполохи сканерного луча под крышкой аппарата; мужчина с лысиной глянул на свои часы и выкатил в дверь тележку на колесиках; шесть половинок свиных туш, вложенных одна в другую, как шесть пустотелых форм, ноги торчат, не уместившись на тележке. На самой верхней половинке деревянная доска с зажимом, квитанция тут же, и когда Клапучек подписывает ее, ручка рвет квелую бумагу.

— А головы где?

Лысый уже покатил тележку к грузовой платформе, но при этих словах наморщил лоб. Лакированные туфли, заутюженные складочки на рукавах халата.

— Чего? Ты еще и головы хочешь?

— Ну а как же, будь ты хоть трижды хитер! Здесь стоит: три свиньи. А у них, по логике, три головы. Или дай мне несколько банок студня. Не откажусь.

Лысый постучал по лбу. И вернулся назад в холодильную камеру, заглянул в контейнер, высотой ему по пояс, и вынул оттуда огромную, подозрительно эластичную, растягивающуюся, как резиновая маска, свиную голову. Прикинул на глаз ее вес и кинул назад, вытащил другую и швырнул ее Клапучеку.

— Хоп! — поймал тот и кинул дальше, неожиданно для Де Лоо. Холодное мясо было скользким, ему пришлось перехватить голову руками, и он угодил большим пальцем в свинячий глаз.

— А это в самом деле головы тех свиней? — спросил Клапучек после того, как лысый кинул ему третью голову. — Какой-то у них цвет не такой…

Лысый закрыл дверь.

— Давай вали отсюда и не действуй мне больше на печенку. Может, прикажешь еще группу крови у них проверить?

Уперев руки в боки, он накинулся теперь на рабочих:

— А вы что?

Те сидели не поднимая головы. Толстяк выпускал дым себе на грудь, на заляпанный поблекшими красными пятнами халат.

— Вы сегодня еще собираетесь работать? — Он рванул рычаг, торчавший из стены, и в задней части огромного помещения, где находилась вмонтированная в пол белая кафельная ванна с передней перегородкой из плексигласа, открылся люк. Но ничего пока не произошло. Рабочие допили остатки кофе, закрутили крышку термоса, надели шлемы и поплелись в соседнее помещение. Дверь, открывающаяся в обе стороны и снабженная иллюминаторами, хлопнула за ними.

Шеф тоже ушел, а Клапучек слез с грузовой платформы, откинул бортик тележки. Вцепившись пальцами в сине-белые ребра свиной туши, Де Лоо стягивал их одну за другой с тележки и перебрасывал на согнутые руки Клапучека, а тот поворотом туловища отправлял их дальше.

— Вот свиньи так уж свиньи, тяжелые-то какие…

Они с грохотом падали на дно кузова, и последнюю половинку он затолкал каблуком подальше на середину как раз в тот момент, когда они услышали негромкое хрюканье. И тихое повизгивание.

Де Лоо обернулся. Десять или двенадцать свиней стояли в белой кафельной ванне, обнюхивали стены, пол, прижимали пятачки к плексигласу, смотрели вверх. Пустое чавканье, слюни вожжой. У той или другой на глаз свисало ухо с маркировкой, и у всех у них уже стоял штемпель на затылке. Их раздвоенные копытца клацали по кафелю, они не спеша передвигались по новому загону, лизали что-то наподобие моха на стыке плит или смотрели на дыру в стене, через которую попали сюда. Дыра закрылась.

Рабочих нигде не было видно. За раскачивающейся дверью слышался визг ленточной пилы, играло радио, приятное мурлыканье и посвистывание, а из-под купола над лампами дневного света, между рельсами и электромоторами, уже спускались толстые цепи, на каждой из которых висела скоба в виде треугольника с крюком в нижнем углу. Одновременно ванна заполнялась водой, со дна ее били фонтанчиками струи, и свиньи, после громкого испуганного хрюканья, принялись жадно пить. А потом опять подняли пятачки кверху.

Клапучек встал рядом с Де Лоо. Он что-то сосал, оттопыренная щека приняла форму круглой конфеты, а животные, с пятачков которых капала вода, смотрели на него не отрываясь; две свиньи даже подошли вплотную к плексигласу и задрали рыла кверху, так что уши откинулись назад.

— Ты гляди, Симон, они меня знают! — Он расплылся в ухмылке, зачавкал с удовольствием. — Привет, малышки! Сейчас вас еще разок знатно так искупают, а? С шампунем и разными другими прибамбасами!

Де Лоо толкнул его в бок.

— Клаппу, прекрати…

— На тот свет они отправятся куда более чистыми, чем жили на этом, — сказал он и протер пальцем одно стекло очков изнутри. — Если хочешь знать, у них взгляд как у человека. Им как будто известно про то, зачем мы здесь.

— Клаппу!

Поляк кивнул, глотнул слюну, провел языком по зубам.

— Животные умнее, чем про них думают. Они все понимают. Представь себе только: мы считаем, что они находятся на низшей ступени развития, так? А что, если на самом деле они стоят на ступеньку выше нас? Тогда вот эти здесь что-то вроде ангелов, а? Правда, в свинячьей шкуре. Мясо и жир — это так, шлак. А дух их летает сейчас где-то в другом месте, спасает жизни и тому подоб…

Де Лоо опять толкнул его в бок.

— Не стоит так говорить, мой дорогой!

Клаппу посмотрел на него.

— Почему? Что ты имеешь в виду? — Но в следующий момент до него уже дошло. — Вот черт! Ты прав. — Он быстро нагнулся и бросил свиную голову, которую держал зажатой, словно футбольный мяч, в локте, в пластмассовое ведро. И завел руки за спину.

Вентили на дне ванны закрылись. Животные стояли по самое брюхо в воде, не двигаясь. Одно из них неожиданно испражнилось, черная вонючая жижа расплылась вокруг ляжек и замутила воду. Клапучек сморщил нос.

— Эй, сарделька! Что за дела? Зачем портить ароматическую ванну?

С другой стороны, напротив входа, висел полог из цепей, его тут же раздвинул один из тех двух рабочих. Он опустил на лицо защитное забрало и крикнул:

— Где этот шутник? Уже спрятался? Вот засранец! Поторопился и обделался со страху… — Он вытянул руку и показал на нишу в стене. — Клаппу, пойди опусти рычаг вниз. До упора.

— Я? Нет вопроса, дражайший. Да я для тебя что хочешь сделаю!

Дойдя до пластмассовой рукоятки рычага, Клапучек потянул за нее — никакого эффекта. Он только почувствовал сильное сопротивление, сжав губы, он громко засопел, голова налилась красным.

— Вот дьявол… — Он ухватился за рукоятку обеими руками, приподнялся на цыпочки и потянул рычаг вниз, повиснув на нем всем телом. — Ну а теперь?

Короткий металлический треск, и Де Лоо внезапно ощутил присутствие посторонней силы в помещении, реакцию на нее занывших пломб во рту, ворсинок на пуловере, вставших дыбом. Он невольно отступил назад. Ни криков, ни визга, ни хрюканья. Массированный всплеск воды, как при искусственных волнах в бассейне, рычаг вскинулся вверх, бесшумно возвращаясь в прежнее положение, а Клапучек уставился на ванну.

— Мать честная! Что это такое было?!

Свиньи, отброшенные неведомой силой в сторону, дергались и дрыгали ногами, как после удара молнии. Нижняя часть рыла отвисла, глаза, если не были закрыты, посерели и остекленели, а вокруг их тел заметно нарастала мертвая тишина. Открылись сточные каналы, и вода, булькая, устремилась в них, оставляя на кафельном полу слизистые коричневые разводы, соломинки, щетину, зажим с уха.

— Это все из-за меня? — спросил Клапучек. — Я что, прикончил скотину? — Он схватился за горло, расстегнул ворот и переводил взгляд с Де Лоо на забойщиков скота, ходивших между свиньями. Тот, что с заячьей губой, на полном серьезе кивнул, схватился за треугольную скобу и потянул ее вниз, а его напарник только хмыкнул.

— Не накладывай в штаны, Клаппу. Ты их только оглушил. — Он ткнул пальцем в огромную пятнистую свинью возле его ног, та в самом деле громко хрипела и сопела, рабочий раздвинул ее задние ноги, взялся за них, как за ручки тележки. Второй забойщик закрепил крюк на внутренней стороне ляжки, вытащил из кармана пульт дистанционного управления, и свинья медленно поползла вверх. Язык у нее вывалился. Когда туловище свиньи находилось уже над их головами, забойщик еще раз нажал на кнопку на пульте, где-то раздался щелчок реле, и свинья, покачиваясь, поплыла, покидая помещение. — Режут их там, — сказал он и показал на полог из цепей, который, звякая, сомкнулся за убойной свиньей.

Мужчины работали быстро. Вторая свинья, у которой вожжой тянулись с морды и хоботка слюни, исчезла вслед за первой, а они уже воткнули крюк третьей в ее упругую и жесткую кожу между брюхом и задней ногой и отправили ее наверх. Голова свиньи еще какое-то время волочилась по кафельному полу, морда стирала, как ластик, мокрые следы резиновых сапог забойщиков, уши хлопали по глазам. Животное во сне чавкало.

Но вдруг — голова находилась еще над полом, на уровне пояса рабочих — открылись свинячьи глаза с белесыми ресницами. Серые глазки с черными зрачками налились кровью, и животное, сориентировавшись в следующую секунду, испуганно хрюкнуло, дернулось и принялось извиваться. Цепь зазвенела, направляющие колесики на рельсах застучали и загремели, а оба забойщика отступили назад. Быстро перебирая в воздухе передними ногами, свинья начала раскачиваться, как маятник, передача тягового механизма затрещала. Под потолком замигала красная лампочка, а из хрипящей поначалу, как бы сдавленной глотки свиньи раздался громкий визг, отскочивший от кафельных стен жутким эхом, и теперь уже из разинутой пасти непрерывно исторгался истошный крик. Де Лоо даже видел равномерные бороздки желобчатого нёба в ее верхней части. Клапучек зажал уши.

Дырка от крюка расширилась и удлинилась, наружу вывалились жировые ткани, и рабочий с пультом дистанционного управления выключил электромотор, а другой всунул свинье в пятачок два пальца и потянул на себя, так что горло свиньи напряглось и сузилось, быстрым сильным движением руки он зажал ей морду. При этом он внимательно следил за тем, чтобы не получить удара передними ногами, он стоял, втянув живот и оттопырив зад, увертываясь от копыт, и уже вытаскивал из-за голенища сапога нож.

Два-три коротких удара движением руки от плеча — так режут обычно свежий каравай. И звук, с которым хрястнули хрящи гортани, тоже походил на тот, знакомый с детства, — животное дергалось в судорогах, а из глотки вырывалось глухое предсмертное клокотание, свинья давилась и захлебывалась, было очень похоже на человека, когда его душит блевотина, а наружу не выходит. Забойщик отошел, передние ноги перестали перебирать в воздухе, медленно затихли и подломились. А потом беспомощно повисли.

Но сердце еще какое-то время работало. Ударившая в пол ванны и отскочившая от него кровь забрызгала кафельные стены, перегородку из плексигласа, а забойщик, положив на нее запачканную кровью руку, тер большой и указательный пальцы.

— Вот так, старик… Эта шутка тебе дорого обойдется.

Клапучек втянул подбородок, постучал себя по груди.

— Ты меня имеешь в виду?

Забойщик кивнул.

— А кого же еще? Не смог оглушить как следует плати договорную неустойку, ясно как божий день. Пятьдесят плетей от Общества защиты животных. Давай, киллер, готовься.

На защитных очках шлема тоже кровь, Клапучек хмыкнул, но вид у него был неуверенный.

— Ты спятил? Что я такого сделал? Разве это моя вина, что у вас в проводах вместо тока течет пресная водица? — Он наклонился, выдернул за ухо свиную голову из ведра, зажал ее под мышкой. — И потом, я ухожу. У меня рабочий день закончился.

Загоны опустели, контейнеры для транспортировки скота уехали. В воздухе летал тополиный пух, ветер гнал по асфальту маленькие свалявшиеся комочки. Секретарши покидали бойню, смеялись, размахивали руками, прикладывали их к уху рупором. Повсюду, где стояли припаркованные машины, вспыхивали огни фар.

Клапучек ехал на первой скорости. Перед ними к автобусной остановке шли пять молоденьких женщин, шагали в своих легких пальто вразвалку, царапали каблуками асфальт. Взявшись под руки, они хором пели песню и не хотели уступать ему дорогу, даже когда он погудел. Одна из них обернулась через плечо, улыбнулась, потом вторая, более дерзкая, театрально приподняла бровь, и после этого они запели еще громче.

Клапучек ухмыльнулся.

— Очень мило, а? Как вырвавшиеся на свободу пони. Вон та толстушка, пожалуй, подошла бы мне… — Он объехал группу девушек, вырулил на шоссе. — Как ты, собственно, думаешь, нужна ли мужчине женщина? Я сейчас не имею в виду только постель — для счастья и вообще, а?

Де Лоо опустил стекло. Запах сырого мяса в их машине тут же смешался с ароматом духов и косметики.

— Чувствуешь себя полноценнее, — сказал он. — А вот чтоб для счастья… Этого я не знаю. Возможно, это вообще не так важно — быть счастливым или несчастливым, а? Живешь, и ладно. А потом конец всему…

Клапучек коротко глянул на него краем глаза и нажал на газ, а Де Лоо вытащил газету из кармана с задней стороны сиденья, «Берлинер цайтунг», и раскрыл ее. Поля были исчерканы номерами телефонов, написанных карандашом, он принялся просматривать газетные заметки, прочитал комментарий к политическим событиям, на обороте — дневная красавица, увенчанная терновым венком, а на странице с объявлениями о работе зияло несколько дыр, текст вырезан ножницами или выдран ножом. Он присвистнул сквозь зубы.

— Вот те на! Ты ищешь другое место?

Клапучек мчался на огромной скорости по Колумбия-дамм и резко переходил с одной полосы на другую, свиные туши ездили с места на место.

— Я? С чего ты взял?

По днищу кузова катались головы, а Де Лоо все листал газету; он уже понял — вырезаны были не объявления о найме на работу, а герлы по вызову на обратной стороне.

— Да нет, я просто так, — сказал он. — А куда ты, собственно, едешь?

Чуть высунув язык, Клапучек затормозил перед свалкой, рядом с церковью иоаннитов, и уперся задом в ворота. Взбаламутив лужу, он потянул на себя ручку тормоза.

— Надо навестить тут одну братию… Я быстро.

Он обошел машину, отодвинул в сторону дверь и взял зеленый ящик, забитый до отказа, он даже щеки от натуги надул. Часть здания, прежняя его фасадная сторона, была снесена чуть ли не до самого фундамента, в некоторых помещениях стояла вода, и небо отразилось в толстых стеклах его очков, когда он поднял голову вверх, к часам на церковной колокольне. А затем исчез между двумя насыпанными кучами мусора и щебня, где еще торчали остатки руин, а позади виднелся садовый домик, заросший бурьяном и бузиной. Громко хлопая крыльями, взлетели голуби.

Их тени накрыли страницу газеты. «Пансион „Polska“, — прочел Де Лоо, — массаж с поцелуями, все по-французски. И по низким ценам!» Он перевернул спортивную страничку, услышал, как громыхнула стальная дверь, и глянул в боковое зеркало. Солнце стояло низко за березами кладбища с солдатскими могилами, просвечивало сквозь молодую листву, как сквозь стекло, и золотило стоячую воду на дне подвала, где зеленела ряска и плавали обугленные куски дерева. В разрушенном санузле цвела крапива, а он посмотрел на часы, сложил газету и вылез из кабины.

Засунув руки в карманы, он обошел вокруг развалин и приблизился к садовому домику со стороны заходящего солнца. Канавки из красного кирпича для труб и кабеля — зримый результат запустения; через пустые глазницы окон просматривались три этажа и обгоревшие балки крыши, промеж которых в небо глядело несколько покривившихся печных труб. Ветер лениво трепал длинную полосу отошедших обоев; в одной из дверей, ведших из одной пустоты в другую, еще торчал ключ. Желтая масляная краска по низу стены, над ней отрывной календарь, выше него зеленая краска, кухня, на кафельных плитках выцветшие самоклеющиеся цветочки с этикеток от «Приля». И повсюду в печных дымоходах гнездятся птицы, громко кричат птенцы и широко разевают клювики, завидев подлетающих родителей.

По другую сторону мусорных куч дорожка вела по деревянному настилу, пружинившему при каждом шаге под ногами, к полуподвальному этажу дома на задворках. «Fuck off!» и «Чертоги козла» было нацарапано по краске на стальной двери. Де Лоо потянул ее на себя и вошел в коридор, заваленный мусором, щебнем и обломками штукатурки. Он втянул голову в плечи, когда на него что-то посыпалось сверху. До самого потолка лежали сложенные друг на друга ржавые батареи, дыхание перехватило от запаха мочи, и он, спотыкаясь, пошел по слабо освещенному коридору.

Клапучек встретил его с ухмылкой на лице. Скрестив руки на груди, он стоял, прислонившись к двери, которая вела в помещение, где, судя по всему, не было окон. В наполовину замурованных нишах мерцали плоские чайные[33] свечки, отбрасывавшие свет на покрытые глазурью стены, лоснящиеся от этого, словно мокрые. И под крошечными известковыми сталактитами на потолке тоже блестели капли, перемешиваясь с чадом от человеческих испарений и сигаретного дыма, зависшее неподвижно облако делило помещение по горизонтали пополам. В дальнем углу стоявший на пустом ящике из-под пива электрокамин распространял вокруг слепящий свет и превращал сидевшие перед ним фигуры в тени. Смутные очертания, как на иконах, опаленные зловонным золотом, и кто-то из сидящих на полу вдруг произнес:

— То красное желе на прошлой неделе было не просто чем-то сладким на третье, Клаппу. Это был божественный десерт с того света. Я себе все свои исцарапанные пальцы облизал.

Клапучек кивнул и оглянулся.

— Приятно слышать. Обязательно передам шеф-повару. А где пустой ящик?

Пол был застелен картоном — упаковочные коробки от сушильных машин и видеомагнитофонов, набухшие от влаги края распластанных коробок походили на древесные грибы. Ни один из десяти или двенадцати человек, сидевших на кучах тряпья или изодранных спальных мешках, пластиковые бутылки с вином под рукой, не ответил на его вопрос. Скрестив ноги и согнувшись над тарелками, стоявшими на полу, они ели ложками пюре или терзали ими, кое-кто, правда, резал перочинным ножом, печенку по-берлински, обложенную кружочками яблока. Негромкое чавканье, сопение.

Кто-то рыгнул.

Клапучек двинулся на поиски. При каждом его шаге разбухший картон вздыхал, в местах разрыва хлюпало и пенилось расползшееся склизкое месиво, на стенах выступили пузыри, Клапучек сморщил нос.

— Святые угодники! Неужели нельзя проветрить? — Носком ботинка он пнул в бок бородатого мужчину, полулежавшего в углу. Прикрывая тарелку рукой, он только что отправил в рот ложку красной капусты. — Кулле, друг ситный? Это ты обмочился в штаны?

Тот с набитым ртом отрицательно покачал головой. На нем была шапка с ушами и серебряной «мертвой головой» над козырьком.

— Не я! У меня боевая закалка! Понимаешь? — Это была смачная речь настоящего берлинца. — У меня, дружище, пузырь на четыре литра!

Ложкой он показал на нишу, где кто-то лежал на спине и спал. Де Лоо поднял плоскую свечку: миниатюрный мужчина, щеки впалые, рот открыт, при каждом вдохе в гортани булькает мокрота. На ногах кеды, одет в джинсы и куртку с капюшоном, а длинная седая борода стоит торчком, словом, нечесаный бурьян. Одна рука покоилась на груди, другая вцепилась в картон.

— Полное недержание, — сказал Кулле. — Совсем конченый человек. — Он хмыкнул. — Шизик. Был когда-то могильщиком. Имел в деревне телегу и лошадь. Так он рассказывает. Похоже, что дела у него шли неплохо, трудился на всю округу. И каждый раз, когда возвращался домой, к себе в деревню, отпускал вожжи и приговаривал: «А теперь поглядим, куда мерин путь держит. Потянет его к мамкам — хорошо! Завернет во двор к „Золотому петуху“ — судьба! Значит, выпить надо…» А поскольку хозяин был не дурак, то рядом с водокачкой у него всегда стояло ведро овса… Отгадай с трех раз, какая у него теперь печень. Наверняка на ваших тарелках не уместится.

— Да-а, — сказал Клапучек. — Такое вполне могло быть… Так где этот проклятый ящик, э?

Трясущимися руками один из сидящих на полу поднял тарелку и втянул губами соус, другой облизал свой нож, а Кулле, ковырявший ногтем большого пальца в зубах, показал мизинцем той же руки на Де Лоо.

— Послушай, старик, у нас тут нет места. Нас полный комплект, как говорит русский. Сейчас придут еще четыре человека, у каждого из них тоже есть свое постоянное место, и тогда мы лежим здесь щека к щеке. Порой даже некуда задницу воткнуть. Устрой себе флетуху на Мантейфельштрассе. У них там даже походные кровати есть.

Клапучек поднял повыше свечу, осветил места прокладки труб.

— На Мантейфеля все переполнено, — пробормотал он отсутствующим тоном и повернулся кругом. Лицо его разом просветлело. — Да вот же он где! — Он показал пальцем на темнеющий впереди проход, на маленькую лесенку вниз, ведшую неизвестно куда: шахта была заколочена досками, из щелей торчали пучки травы вместе с корнями. Из-под нижней ступеньки выглядывал край зеленого ящика. Де Лоо перешагивал через людей, бутылки, кучи тряпья и услышал себе вслед:

— Тебя, старик, я, конечно бы, впустил…

Но в проходе никого не было видно.

«Вентиляционная шахта А» — значилось на стене, но буквы уже совсем стерлись, и он наклонился под скошенным потолком и ухватился за ящик, но почувствовал внезапно сопротивление, еще до того, как увидел руку, и инстинктивно попятился назад. Отступая, он выпрямился и ударился головой о доски, за шиворот посыпалась земля, а за спиной послышался смех и шорох снизу, откуда-то из подземелья в несколько этажей, словно из красной, широко разинутой пасти. Ящик тут же бесследно утянули вниз, и он не разобрал, что ему оттуда крикнули. В ушах стоял звон.

— Что там еще такое? — Виден был ящик из-под овощей, несколько пакетов молока и ложе из стопки газет. Клапучек, зажав чайную свечку между большим и указательным пальцами, присел на корточки. — Эй! Алло! Маленький отдельный кабинетик, так, что ли?

Он увидел женщину, но та забилась еще глубже в узкое клинообразное помещение и выставила оттуда лезвие перочинного ножа. Пламя свечи вытянулось, но Клапучек этого не заметил. Он поправил очки и обнаружил собаку, лежавшую с поджатыми к брюху лапами в зеленом ящике. Из пасти свесился набок пересохший язык, взгляд полузакрытых глаз был мутным, собака часто дышала. Она отощала за эти дни еще больше, а повязка на передней лапе запеклась на ране, приобрела желто-красный цвет и воняла. Кроме того, в ящике лежало несколько колечек сухого собачьего корма и маленький образок в пластиковой рамке под стеклом с изображением Христа в облаках — обычное церковное пожертвование.

Клапучек сморщился, показал на бинты.

— Что за рассадник заразы? Надо немедленно все привести в порядок!

Он протянул к женщине руку, сделал пальцами требовательное движение, но она словно не поняла, только покачала головой. Экзема на треснувших губах, огромные глазища на грязном лице, а когда она затрясла головой, волосы упали ей на глаза вместе с застрявшим в кудряшках тополиным пухом.

— Нож! — скомандовал Клапучек. — Не бойся, получишь его назад. — Кончиками пальцев он схватился за лезвие ножа и вытащил нож у нее из руки. — Спасибо. — Потом отдал Де Лоо свечу, поднял лапу собаки и просунул кончик ножа под повязку, настолько заскорузлую от гноя, грязи и крови, что она лопнула, как перезрелая корка. Лапа была в два раза толще другой, и Клапучек кивнул со знанием дела. — Кто его так укусил? — Он поднял голову, протянул женщине нож. — Твой муженек, что ли?

Она не ответила и тут же убрала нож. Но где-то в глубине глаз затеплилась улыбка. А Клапучек вытащил из кармана ветровки пачку бумажных носовых платков, свернул один из них наподобие тампона и прижал к лапе, сначала очень осторожно, но собака, обессилев от боли, не реагировала, только задышала еще громче, и тогда он надавил посильнее. Маленькие, словно бисеринки, рассыпанные полукругом, выступили между буро-красными спекшимися волосками шерсти капельки гноя, густея и увеличиваясь на глазах, и, наконец, потекли ручейком на другой платок, заранее подложенный под лапу.

Платок быстро намок. Женщина завела руку назад и вытащила из-за спины картонную коробку для яиц и подала ее Клапучеку — желто-зеленая слизь закапала в коробку. Клапучек равномерно надавливал по всей лапке, спуская гной, дожидаясь, когда жидкость посветлеет, а когда под конец выступила кровь, он обернулся.

— Эй, Атце, браток! У нас «ЧП»! Не дашь нам глоточек твоего эликсира, которым ты прочищаешь душу и тело?

Послышалось шуршание, потом кашель, из кучи тряпья возникла человеческая фигура.

— Ну ладно, так и быть… Но ты принесешь мне за это твой красный десерт!

— Заметано, — сказал Клапучек, мотнул головой, и Де Лоо прошел до электрокамина и принял бутылку, протянутую братком. На руке у того была перчатка без пальцев, и он промычал:

— До встречи с тобой, старик, обнимемся тогда на радостях.

Клапучек взял бутылку и поманил к себе женщину:

— А теперь давай держи хорошенько своего любимца…

Зажав лапу между пальцами, он приподнял ее и капнул на рану немного самогона. Но животное, которое женщина крепко держала, обхватив обеими руками тельце, не реагировало и сейчас, только тихонько повизгивало. Пульс у собаки был частый, бился как бешеный под белым пятном на горле, хвост мотался из стороны в сторону, и у Клапучека от удивления отвисла губа. Тогда он вылил на место укуса целую струю, протер рану бумажным платком и повторял эту операцию до тех пор, пока шерстка вокруг ранки не стала чистой.

— Собака, должно быть, из Восточной Европы, а? Водки не боится и вообще ничего против нее не имеет.

Он взглянул на женщину. На ногах расшнурованные бундесверовские высокие башмаки на толстой подошве и джинсы, закатанные до колен. На икрах следы от блошиных укусов, разодранные в кровь. Клапучек сказал:

— Собаке нужен пенициллин. Может, что-нибудь еще, чтобы сбить температуру. Завтра утром я принесу шприц с лекарством, среди моих клиентов есть один ветеринар. А пока рану не закрывать, слышишь? Время от времени поливай этой сивухой.

Женщина не отвечала, она, не отрываясь, глядела на собаку, и тогда он нагнулся пониже, туда, где она скрывалась от всех.

— Ты меня вообще-то понимаешь? Откуда ты?

— Польша, — сказала она. — Pomorskie…

— Ну тогда: dobry wiecór.

— Dziękuje, — сказала она тихо, а он поставил ей свечку на лесенку и выпрямился.

— Итак, мои засранцы, мне надо идти. Смотрите не загадьте квартиру вконец, как говорила моя мама. Завтра будет крольчатина, прямиком из Укермарка, что недалеко от польской границы. А на малышку здесь, дорогой Кулле, запрет на охоту, ясно?

— Ну, слушай! — заворчал тот. — Иль ты думаешь, мне охота, чтоб мне рожу расцарапали или порезали.

Один из мужчин, игравших в карты перед электрокамином, поднял голову, помахал ему своей картой.

— Иди сюда, Клаппу, давай подваливай… У нас тут такая петрушка, скажу тебе: одна малость, и может выпасть «рояль флеш».

— Спасибо, но не сегодня. — Ухмыляясь, он повернулся и подтолкнул Де Лоо к выходу. — Нас еще ангелочки в машине ждут. Им срочно нужно в холодильник.

Фонари, светившие из листвы каштанов, отбрасывали на стены домов зеленоватые блики. В длинном лимузине потягивался шофер, лениво листая иллюстрированный журнал. В «Двух лунах», новом модном ресторане на углу, было полно посетителей, почти на каждом столике из ведерка со льдом торчало горлышко бутылки шампанского в золоченой обертке. Сбоку от входа меню, написанное от руки, без указания цен, а на подоконнике открытого кухонного окна новенькая, видимо, только что снятая перчатка для работы с устрицами: металлические петельки медленно стягивались, отчего пальцы перчатки вздрагивали.

— Эй, Симон, дружище! Привет тебе!

Макс, подметавший подворотню, широко заулыбался. Его плеер «уолкмен» висел на поясе кожаных штанов, а поверх была надета нижняя майка, туго натянутая на его мускулистой груди. На руке самодельная татуировка — огромный крест на холме. Он стянул наушники.

— Что у тебя за шишки? В драку ввязался?

— Ну, как на это посмотреть, — сказал он и, наморщив лоб, кивнул на освещенное окно мастерской, обложенное белым и зеленым кафелем и забранное решеткой. В этот момент как раз последовала целая серия фотовспышек, клеточками расцветивших его руку.

Макс прислонил метлу к фонарю и вытащил из кармана пачку табака.

— И не спрашивай меня. Этот тип хочет все видеть. — Он вытащил из упаковки листок папиросной бумаги. — Появился тут несколько часов назад. Даже все старые орясины пришлось вытаскивать из подвала. Смотри, как я выгляжу…

Но Де Лоо посмотрел сначала через окно в мастерскую. Небольшая, очевидно, новая алюминиевая стремянка с перильцами стояла рядом с мольбертом, и человек, которого он сразу узнал — даже обратил внимание на то, что с зимы его волосы поседели еще больше, — сидел в плетеном кресле и разговаривал с художницей. Он говорил очень быстро, при этом казалось, что его верхняя губа почти не двигается. Выразительные жесты. Запонки на манжетах. На коленях открытая фотокамера. Он только что сунул в карман рубашки отснятую пленку и доставал другой рукой из брюк новую. При этом он бросил быстрый взгляд на окно.

— А кто это, собственно? — спросил Де Лоо.

Макс пожал плечами, послюнявил папиросную бумагу.

— Понятия не имею. Какой-то человек искусства. Хочет выставку сделать, так я думаю. Старуха как помешалась. Ты только посмотри… Прямо на глазах помолодела.

Фрау Андерсен вытащила из груды картин, составленных у стены, небольшую работу, примерно семьдесят на семьдесят, и поставила ее перед собой на пол, прислонив к коленям. Потом взяла другую, соотносящуюся по цветовому фону с первой, и, подняв ее, подержала у себя на груди, задрав подбородок. Щеки ее раскраснелись, а черепаховые гребни в волосах съехали со своих привычных мест. Нежные, как пух, седые пряди разметались по сторонам, а большие глаза, обычно казавшиеся из-за направленного в одну точку как бы отсутствующего взгляда застывшими, сейчас с непривычным беспокойством всматривались в сидящего в кресле человека, оценивавшего картины, и словно что-то искали в его лице. А может, даже уже и нашли. В кармане халата оттопыривалось яблоко.

Макс свернул цигарку. Помял конец пальцами и смущенно ухмыльнулся.

— Скажи, Симон, ты ведь в прошлом тоже принадлежал к культурной фракции, так ведь?

— Я? То есть как? Что ты хочешь этим сказать?

— Ну, я имею в виду, ты тоже баловался культурой и имел отношение ко всем этим людям. Не мог бы ты мне кое-что объяснить…

— А что ты хочешь знать?

— Например, все эти картины, ведь там же нет ничего путного, ну скажи? И они все моногамные, или как это там называется?

— Ну, похоже на то, — сказал Де Лоо. — Монохромные.

— Точно. Все время одна и та же краска, то чуть светлее, то темнее.

— Да, и что дальше?

Он щелкнул зажигалкой. Выплюнул крошки табака.

— Ну, я, конечно, ничего не смыслю в искусстве, это ясно. Но все же спрашиваю себя: зачем она это делает? Все время эти огромные картины, наносит одну точку за другой, мазок за мазком, и все очень маленькими кисточками. При ее-то подагре. Да и для глаз ведь вредно, разве не так? Почему она не возьмет в руки валик?

Де Лоо хлопнул его по плечу и почувствовал, что тот с трудом удержался, чтобы не сбросить его руку. Де Лоо быстро убрал ее сам.

— Это было бы намного проще, ты прав. Но, видишь ли, это как бы не одно и то же, так я думаю. У каждой краски есть своя душа, так она говорит. А души нужно раскрывать осторожно, давать им возможность расти… Примерно так.

— Ты серьезно? — Макс выпустил струю дыма через нос, взял метлу; из наушников, висевших на шее, донесся старый панк-рок. — Опять я кое-чему научился. Спасибо тебе за это.

Человек в мастерской положил фотокамеру на пол, закинул одну ногу на другую. Опершись локтями на ручки плетеного кресла и сложив ладони на уровне лица, он кивком головы дал художнице понять, что готов смотреть новую картину. Макс продолжал мести. Зажав цигарку в углу рта, он гнал перед собой опавшие цветы, пыль, черепки и прочий мусор и бормотал:

— А моя душа, наверное, только одного серого цвета, ну, может, разве что серо-голубого.

В воскресенье утром Де Лоо отправился в передний дом, выходивший фасадом на улицу. Он вынул рекламу из ящика и стал медленно подниматься по широкой лестнице. На глаза все время попадались белые, непротравленные панельные доски и рейки, а блестевший от частого хождения по нему палас был тщательно залатан в протертых местах. Прежний, только недавно умерший управляющий домом, отец Макса, сам вырезал ковровым ножом небольшие поврежденные кусочки и заменял их новым синтетическим материалом. Отдельные заплатки были размером не больше почтовой марки, и в самых исхоженных местах он не просто приклеивал их, а еще и прибивал гвоздиками, на равном расстоянии друг от друга блестели крошечные металлические шляпки, как стежки затейливого шва.

Солнце набросало пестрых пятен на одежду Де Лоо — брюки цвета хаки и легкий пиджачок, — когда он проходил мимо окон из цветного стекла. На каждой площадке — стул и пепельница, из одной квартиры раздавалось хоровое пение — месса по радио, а на пятом этаже на коврике — туфли, вишневого цвета лодочки, и пара маленьких сандалеток, готовых улететь вместе с пчелками. Прозрачные крылышки на верхнем ремешке. Рядом — стопка старых газет и дважды перевязанный пакет с мусором.

— Нет, ты сделаешь это сейчас! — крикнул за дверью детский голос. — И притом немедленно!

Захлопнулась то ли дверца шкафа, то ли крышка сундука.

— Николь, прекрати, — сказала мать, измученный голос звучал устало. — Ты же знаешь, я не люблю, когда ты разговариваешь со мной таким тоном.

Писклявый визг, словно наступили на резиновую игрушку.

— Нет, ты это полюбишь! — крикнул ребенок, а Де Лоо подошел к расположенной напротив двери, вставил ключ и почти уже вошел в квартиру. Но вдруг невольно задержался на пороге. Овальная деревянная дощечка со звонком — изящная медная скоба в форме изогнутой змеи — исчезла, из стены торчали два кривых проводка с обмоткой из текстиля; какое-то время он глядел на дыру в штукатурке. Потом взялся за один проводок и подвел его к кончику другого. Раздался треск, посыпались синие искры. Звонок резко зазвонил, и он вошел в квартиру.

По половицам задвигались клубки пыли, исчезли под шкафом, лампа в бумажном колпаке под потолком закачалась от сквозняка. Он закрыл дверь, но все еще стоял на кокосовой циновке. Несмотря на открытую в кухне форточку, все равно немного пахло затхлостью, отсыревшим камином, черным от копоти, и бурое пятно на потолке тоже увеличилось и обросло пузырями вздувшейся побелки. Через окно маленькой комнатки, выходившее на задний двор, падали косые солнечные лучи, дотягиваясь до прихожей, один луч лег широкой полосой на зеркало, покрытое пылью, и Де Лоо провел обеими руками по волосам. Потом снял с крючка в прихожей темный пуловер с воротом под горло, встряхнул его и повесил назад.

Он повернулся, открыл дверь в ванную. Перышки в ванне, бесшумно капает из крана вода и бежит по эмали сверкающими каплями, оставляя длинный коричневый след, позеленевший по краям. Он приподнялся на цыпочки и заглянул в световую шахту с маленьким оконцем, закрытым неплотно. Голуби пытались свить в нише гнездо.

Но этот год был годом сорок. Он спустил воду в туалете и прошел через маленькую прихожую в спальню, остановившись в дверях. Рамка иконы над книжной полкой, Пресвятая Дева Мария без младенца, уже давно почернела, а на узкой кровати, покрытой красным бархатом, Де Лоо увидел, где он сидел несколько недель назад, опершись на руку и склонив голову на плечо. Покосившаяся дверь шкафа открылась, как только он вошел в комнату, он вытянул руку и прикрыл ее, не глядя в ту сторону. Потом снял с подоконника веточку самшита, сдул с нее пыль и подержал против света. Вечнозеленые листики. Слегка пожелтевшие и ставшие прозрачными, как пергамент.

Он осторожно положил самшит на место и пошел в переднюю комнату с окнами по фасаду. Это была самая большая комната в квартире и находилась пока еще в тени, но кафельная облицовка печи и стекло на письменном столе уже отражали солнечные лучи, проникавшие сюда из окон с противоположной стороны. Световые блики играли на ковре, на стенах, а когда он вышел на середину комнаты, увидел свой силуэт в хрустальном ромбе на потолке. И здесь пахло затхлостью, а на деревянном карнизе, когда-то однажды давным-давно проолифленном, лежала серым мехом пыль.

Де Лоо открыл балконную дверь, подошел к парапету и поглядел поверх дубов и каштанов на обводной канал. Прогуливающаяся публика в светлых платьях переходила далеко внизу под ним мостовую, а дети, стоя перед проволочным ограждением старого газгольдера, просовывали сквозь дырочки металлической сетки двум козам, которых там кто-то пас, свои красные и зеленые леденцы. Фонтан бездействовал, в каменных чашах собрался мусор.

Де Лоо обтер носовым платком складной стул. Потом пошел на кухню, открыл кран и стал ждать, пока стечет рыжая, воняющая ржавчиной вода и побежит светлая струя. В чайнике на дне шуршали кусочки известковой накипи, он ополоснул чайник, налил немного воды, чтоб хватило на одну чашку, и поставил его на одну из двух электроплиток, стоявших на старой плите, топившейся когда-то углем. Потом открыл полку, достал пластмассовую банку и открутил крышку. Растворимого кофе там было на донышке, он раздробил спекшиеся комочки ножом и насыпал немного в белую фарфоровую чашку. Ручка отломана, потом заново приклеена, золотой ободок почти совсем стерся.

Пока он ждал, когда закипит вода, он смотрел в окно. Боковое крыло дома было уже полностью освещено солнцем, многие окна стояли открытыми, жильцы проветривали на балконах постельные принадлежности, а между перекладинами для выбивания ковров две девочки играли внизу в пинг-понг. И облицованный клинкерным кирпичом желтый фасад заднего дома, в котором жил он сам, тоже уже частично был залит солнцем, и места попадания снарядов и пуль времен Второй мировой войны смотрелись чернее обычного, словно тени, напоминавшие о ней, запрятались они поглубже во все выбоины. В квартире Пиддера у окна стояла незнакомая женщина. Ее крашеные под блондинку волосы блестели, как обрызганные из пульверизатора, кроме нижнего белья на ней ничего не было, в подпитом состоянии она не замечала, что на нее кто-то смотрит. Смочив тряпку пивом, она принялась протирать листья комнатных растений.

Вода засипела и заклокотала под крышкой, он снял чайник и залил растворимый кофе кипятком. Обхватив чашку рукой, не касаясь приклеенной ручки, направился затем в большую комнату и остановился перед опустевшим письменным столом. Он раскрыл ноутбук, посмотрел, не отрывая взгляда, на его свинцово-серый экран, закрыл опять. Провел указательным пальцем по фотографии, стоявшей рядом с лампой, по пыльным глазам, и отвернулся. Сел на кожаную софу, стал пить кофе, имевший горький, но приятный вкус. По чашке ползла капля, в самом низу она зависла, и он смахнул ее тыльной стороной руки. Потом громко откашлялся и испугался, услышав эхо, показавшееся ему более громким, чем обычно бывает в нежилых помещениях.

Он смотрел сквозь свое отражение в стеклянной двери. За Хазенхайде поднимался дирижабль, рекламируя пиво, казалось, лопасти воздушного винта баламутят ослепительно яркий солнечный блеск. Он вышел на балкон, уселся на складной стул и поставил чашку на столик, найдя свободное от птичьего помета местечко. Небо синее, ни облачка, и первые лучи солнца уже пробились сквозь дырявый водосточный желоб у него над головой — через несколько минут фасад дома будет залит ярким светом… Он закрыл глаза.

— Нет, нет и нет! Я тебе не половая тряпка, нечего об меня ноги вытирать, запомни это! Я не потерплю здесь весь этот сброд. Убирайтесь отсюда!

Бледная от гнева, маленькая Николь вышла на соседний балкон. Она бросила тетрадь и горсть цветных карандашей на пластмассовый стол, причем с такой силой, что карандаши подпрыгнули и с громким стуком скатились на цементный пол. Девочка влезла на мешок с цветочной землей и перегнулась через балкон. С мрачными мыслями на гладком челе она смотрела какое-то время вниз, беззвучно шевеля губами. Наконец она вытянула губки, выпустила длинную струю слюны и склонила голову набок, чтобы лучше слышать, как шлепнется внизу на асфальт плевок… Ни звука, она удивленно подняла брови и еще раз посмотрела вниз, обтерев сначала подбородок рукавом модного тоненького свитерка в желто-коричневую полоску. Де Лоо наигранно покашлял.

Она мгновенно обернулась.

— Симон! — Внезапная улыбка осветила ее лицо, глаза засияли. А над домом встало в этот момент солнце.

— Привет, Николь!

Она соскочила с мешка, быстро обошла стол.

— Я видела папу в телевизоре!

— Да что ты говоришь!

— Правда, правда, вчера вечером!

— Ну и как? Впечатляло?

Она подошла к боковой стороне балкона и отодвинула несколько горшков с бегониями.

— Сначала нет. Он стрелял в комиссара!

— О боже! Надеюсь, промазал?

— Да это никакой роли не играет!

— И то правда. У твоей матери снова танцульки и снова вечер танго?

Она захихикала.

— А ты откуда знаешь?

— Ну, видишь ли. Когда ты вчера стояла перед холодильником, я вытянул шею и заглянул к вам. Наверняка уже было одиннадцать, и тебе, собственно, полагалось находиться в постели. Однако кругом на ковре опять валялись растоптанные чипсы.

Ковыряя пальцем в носу, она медленно покачала головой.

— Вот и неправда. Жареный арахис.

— Ну, или так. Хочешь, давай сходим опять в гриль-бар поесть жареной курочки?

— Да! Да! — Раскрыв таинственно глаза, она указывала большим пальцем себе за спину и говорила шепотом: — Но только без этой!

Симон пожал плечами.

— Ну, если тебе так хочется…

Она очень серьезно кивнула в ответ, потом вдруг напряглась и показала пальчиком вниз.

— Смотри! — Над улицей летали по воздуху клочья пепла, как всегда в более теплое время года, когда тяги нет, а печки еще топят. — Смотри! Кто-то сжигает свадебное платье.

— Что сжигает? Как тебе могло прийти такое в голову?

— Не знаю. Но так говорят, когда летом по воздуху летает пепел. Послушай, мой папа выглядел в фильме даже лучше тебя. Правда, правда. С такими длинными кудрями, знаешь. Я нахожу, сверхсексапильно. И они не были такими, ну, как это… — Она обернулась назад. — Мама, как правильно сказать про твои волосы? Вперемешку с мукой?

В балконной двери показалась ее мать, отодвинувшая рукой в сторону полог из крупного красного бисера.

— Обязательно так кричать? Не с мукой, а с проседью. С какой это стати вы говорите о моих волосах?

— Даже и не думаем, — сказала девочка и подмигнула Де Лоо. — Мы тут флиртуем.

— Привет, Симон… Вот неожиданность. Давненько тебя не было видно.

— Привет, Дора. Красивая блузка…

Она оглядела себя.

— Серьезно? Кто бы мог подумать, а она такая старая. Знаешь, я надеваю ее только дома.

Дочка ехидно хмыкнула. Затем отвела прядь волос за ухо и сказала, оттопырив мизинец, кокетливым тоном:

— Ты так находишь, умопомрачительный мужчина? Знаешь, я надеваю ее только…

Мать, ухмыльнувшись, вышла на балкон, хотела схватить ее, но девочка проскользнула в комнату у нее под рукой и крикнула оттуда:

— Он меня пригласил! Только меня одну! Где моя голубая водолазка?

Женщина подошла к бегониям, обобрала увядшие цветки, зажала их в ладони.

— Этот чертенок слишком рано взрослеет, уже заглядывается на мужчин. — Она пристально смотрела на него, на открытый ворот рубашки, потом покачала головой, кивнув в сторону двери. — Как тебе нравится эта история со звонком, а?

Де Лоо усмехнулся.

— Ну что тут скажешь. Я потом найду его на блошином рынке.

Она скривила рот, кивнула с грустью.

— И снова, что ли, купишь? Ах, что говорить, здесь, на самом верху, уже не так надежно, как прежде. Тем более если живешь без мужчины и с ребенком. Любой алкаш безо всякого вваливается в дом. Позавчера на лестнице лежало собачье дерьмо, огромная куча. И что? Я кинулась к фрау Андерсен, стучу, трезвоню, поднимаю шум, а она даже не открыла мне. Так, только выглянула в маленькую щелочку. Обратитесь к Максу, сказала она, как всегда с палитрой в руке. И как сверкнет на меня глазами, словно кипятком обдала.

Она немного нагнулась вперед, округлившаяся грудь напряглась.

— Ты про выставку слыхал? Я думала, что рехнусь. На Фридрихштрассе! Это после стольких-то лет… Бог ты мой, может, ее картины, конечно, и заслуживают того. Мне они, по правде, ничего не говорят, но пожелать ей успеха все-таки можно, что ты скажешь? Да и в этот разваливающийся катафалк, может, будет тогда что вложить. Как ты думаешь, сколько времени я обиваю пороги, чтобы новую ванну поставили. Но у нее никогда нет денег. Или она только вид делает. Мне кажется, мы с тобой единственные, кто регулярно платит ей за квартиру. — Она показала на чашку. — Хочешь еще кофе?

Де Лоо встал, сложил стул, прислонил его к столу.

— Спасибо, Дора. Мне надо идти.

Она кивнула, слегка разочарованно вздохнув. Увядшие лепестки бегонии, которые она, раскрыв ладонь, выпустила из руки, медленно закружились между балконами, опускаясь на тротуар.

— Да, конечно, отказываешь мне, да я ничего другого и не заслуживаю. Tomorrow never happens, itʼs all the same fucking day, man[34], — знаешь, чьи это слова?

Де Лоо отрицательно покачал головой и вошел в комнату.

— Я тоже нет, — сказала она. — Забыла. А впрочем, что ты сейчас сказал, я тебя правильно поняла? Ты приглашаешь нас в гриль-бар?

Он кивнул.

— Как-нибудь потом. Я позвоню.

Она подняла руку, помахала ему.

— Ты всегда так говоришь.

Закрыв балконную дверь изнутри и снова погрузившись в тишину квартиры, он услышал звуки флейты, кто-то в доме сыграл всего несколько тактов. Он ополоснул в кухне чашку, вытер ее досуха бумажным полотенцем и поставил назад в полку с постеленной внутри и давно уже не новой фольгой — с рождественским рисунком.

Затем он вернулся в спальню, и снова, едва он только поставил ногу на первую половицу, открылась дверца шкафа, по-хозяйски заняв с душераздирающим скрипом свое законное место в комнате и выдав к тому же его отражение в зеркале, а Де Лоо посмотрел на пальто и платья в целлофановых мешках, на аккуратно сложенные стопочкой, с пожелтевшими газетами между ними, пуловеры, цветные коробки с нижним бельем и чулками, цепочки, платки и пояса, висевшие в мешочке перед зеркалом. Он протянул руку, взял одно из украшений, пощупал его пальцами. Это были высохшие и сморщенные, цвета зерен граната, слегка заигравшие на солнечном свету ягоды шиповника, нанизанные на золотую цепочку, и он снова прикрыл дверцу.

Постояв еще какое-то время в прихожей, он посмотрел на пол, поиграл ключами в кармане пиджака. Потом прекратил это занятие и стал ждать. Когда он закрыл глаза, ему показалось, что тишина удвоилась, а боль под ключицей усилилась. Он боялся дышать, поднял голову и взглянул в зеркало, в котором мало что можно было увидеть под слоем пыли. Разве что тени.

— Где ты?

В щелку двери он смотрел на воду, та бесшумно и серебрясь сбегала по ванне вниз. Мокрое перышко. Дохлые мухи. Он повернулся и вышел. Через вытершуюся на плечах шерсть пуловера проглядывало светлое дерево плечика.

Закрыв входную дверь на ключ, он вытащил из кармана шариковую ручку и попытался написать на том месте, где висела раньше дощечка со звонком, фамилию. Но рыхлая штукатурка крошилась и сыпалась.

3 глава

ЗОЛОЧЕНЫЕ ЗАНАВЕСИ

Они сидели в «Синей обезьяне» за столиком рядом с музыкальным автоматом. На стене над ними оленьи рога с обрывками серпантина, на стойке старинные краны для разлива пива из бочек, с медными и фарфоровыми ручками, а над стойкой — вересковая пустошь в фиолетовых тонах, рамка из гипса. На полке поверх стойки в горшочках из-под горчицы цветы из пестрых лоскутков, фризский кафель и массивная верхушка старой печи из глазурованной глины, а в центре зала, между высокими столами, которые были когда-то бочками, уличный фонарь кайзеровских времен.

— По пивку? И водочки?

И хотя обе вращающиеся двери стояли открытыми, дым был настолько густым, что тех, кто сидел на круглых табуретах в конце стойки, где вспыхивали и булькали световые табло игровых автоматов, исчезая, словно мыльные пузыри, практически не было видно. Гарри, сидевший рядом с проходом в бильярдную, сморщил свой утиный нос и кивнул. Его лоб блестел, глаза покраснели, взгляд осоловел, прическа тоже потеряла отчасти форму, несколько жирных прядей в беспорядке свисали на ухо. Помимо рабочей одежды, его серого халата, на руке золотой браслет и кольцо на пальце с огромным камнем, имевшим вид обсосанного леденца малинового цвета.

Клапучек повторил свой вопрос, но Эмиль и Бернд никак не прореагировали, они играли в карты и, возможно, не услышали его в общем гаме. Гул голосов, звучавших наперебой, в которых уже чувствовалось, несмотря на раннее время, присутствие определенного количества процентов сорокаградусного алкоголя, перекрывал рвущиеся из колонок шлягеры. Де Лоо отмахнулся.

— Ну, слушай, — сказал Клапучек. — Я угощаю только раз в год. Ты же не будешь обижать меня?

— Ну ладно. Тогда закажи мне вина.

— Оʼкей. — Он поднялся. — Какого ты хочешь? Кислого или сладкого?

— Нет! — взревел Эмиль, не сменивший после работы своих черных брюк в мелкую белую крапинку. Он с такой силой хлопнул ладонью по столу, что пепел в пепельнице подпрыгнул. — Я не позволю смешивать меня с грязью! Я ишачу на них уже двадцать лет, с самого первого их банкротства. Я помог им снова встать на ноги!

Редкие русые волосы растрепались. Пот лил с него градом, он слегка пошатывался, хотя и сидел задумавшись. Он вытащил еще одну сигарету из пачки. Бернд, в шелковой рубашке, щелкнул зажигалкой, но Эмиль не смотрел в его сторону. Он прикурил от своего бычка.

— Ты представляешь, сколько лет своей жизни отдал я этой лабуде. Экстра-блюда высшего класса, торжества на производстве и Рождественские праздники, а Эмиль все готовит и готовит. По субботам, по воскресеньям, всегда, когда надо. А разве меня кто спрашивал о моих желаниях? Или о моей семье?

Бернд поднял карту, помедлил, держа ее в согнутой руке. Потом убрал и бросил на стол другую.

— Мне это было ясно с самого начала. Я все время думал, что значит вся эта хренотень. Что он с этого имеет, корячась так изо дня в день? Почему даже никогда не надует их? Так ведь все делают. Под зад рано или поздно тебе все равно дадут!

Эмиль, казалось, не слушал его. Уставившись в карты, он качал головой.

— Он пришел ко мне, понимаешь? Я не добивался этого места, давно уже снова работал на стройке и получал сдельно в три раза больше. Вдруг однажды он появляется у меня на кухне. Жена пеленала как раз малышку, я пил свое пиво, а он и говорит: «Эмиль, я снова открываюсь. Ты мне поможешь?» Конечно, я сказал «да», не мог же я бросить его в беде. Ударили по рукам, и все тут. И взялись за дело, трудились изо дня в день, с утра до ночи. Мы вернули всех наших прежних клиентов, фирму за фирмой, одного заказчика за другим. А это, знаешь…

— Ну и что? — лениво спросил Бернд. — Что ты имеешь от этого сегодня? Они тебе подсунут кого-нибудь тихой сапой, и все, конец песне. Для таких людей мы просто рабочий материал. Знаешь что, прикинься больным и раздобудь бюллетень, пока тебе и в самом деле не стало худо.

Эмиль выпустил дым через нос, медленно кивнул, вид у него был какой-то отсутствующий. Клапучек поставил на стол поднос с новой выпивкой. Он повернул его так, чтобы Де Лоо было удобнее взять вино. А Гарри наклонился вперед, схватил обеими руками пиво и шнапс и снова удалился в свой угол. Он был занят тем, что прожигал дырки в прокуренной, спускавшейся до батареи гардине.

— Нас ждут неприятности, — сказал Клапучек.

— Конечно, я не профессиональный повар, он это знал. Но охотничий соус, рулет из говядины или запеканка из лапши, бог ты мой, для этого не надо быть обученным поваром. Зато я умею энергично взяться за дело и не спрашиваю, когда конец работы, если идет запарка. Поэтому он меня и взял. И все эти двадцать лет дела идут хорошо, так ведь? Нет испорченных желудков, нет и финансовых потерь. А ты думаешь, они хоть раз додумались сами повысить мне зарплату? Как последняя шестерка, я каждый раз хожу за этим в контору…

— Да я бы после этого палец о палец не ударил, — сказал Бернд и принялся выковыривать окурок из своего янтарного мундштука. — Сходи, дружище, к врачу. Я назову тебе три или четыре места. Ты выложишь им на стол пластиковую карточку больничной кассы, сделаешь кислое лицо — и хоп! можешь четыре недели в потолок плевать. Пусть попробуют покрутиться без тебя. Или ты собираешься пахать на них до самой пенсии?

Хозяйка, маленькая женщина лет сорока пяти, с воздушной прической из взбитых волос, ходила между столами и морщила нос. Веки подведены синим, розовый пуловер из ангоры, кожаные штаны. И голос тоже как из дубленой кожи.

— Эй, парни, у кого из вас носки воняют паленым?

Клапучек ухмыльнулся и погрозил Гарри пальцем.

Тот уже спалил у себя за спиной часть гардины.

— Конечно, обстоятельства изменились, — сказал Эмиль. — Я сам вижу, когда развожу еду клиентам. Все эти новенькие офисы, забитые чиновниками с пластиковыми рожами. Оборот капитала! Карьера! Их уже волнует, сварены ли макароны «аль денте» и пожарены ли бифштексы с кровью или нет! Это в термоизоляционной упаковке-то, представь себе только! Может, прикажете мне брать с собой мясо в дорогу сырым и жарить его с кровью на двигателе? Наш профиль — простая, добротная, однако столовская пища, я сколько раз уже говорил старику об этом. У нас даже микроволновки нет. Ну как я могу приготовить на этом старье жаркое из дикого кабана со взбитым кремом из шиповника или сделать из пюре картофельные медальоны? Или говяжью вырезку «филе-миньон» с кремом из сладкого перца? А знаешь, что она мне каждый раз на это отвечает? Слушай! Да я готов ей в физиономию…

Бернд вытер пену на верхней губе, собрал карты и заново перемешал.

— Это можно было сразу предвидеть. С первого же дня. Мой дорогой, я перепробовал уже тысячу мест, и везде одно и то же. Они набивают себе карманы бабками, а тебя выкидывают на улицу и оставляют мерзнуть под дождем. Так ради чего надрываться? Пойди к врачу, пожалуйся на суставы или желудок, беспроигрышное дело, и у тебя начнется прекрасная жизнь. Задрав ноги, смотришь телевизор, и плевать тебе на эту чертову работу.

— Это ты про кого? Про меня? — Эмиль посмотрел на него оторопело. — Ну и тип же ты. А кто же тогда будет штамповать по тысяче двести порций в день?

Бернд сунул руку в кармашек рубашки и вытащил оттуда пластмассовую вилку.

— Тебя это не должно больше волновать!

Эмиль покачал головой и уставился в пивной бокал.

— Мне всегда хотелось сделать что-нибудь своими руками. А иначе зачем жить-то? Я раньше стоял на стропилах и всегда думал, — вот однажды воскресным днем ты придешь сюда со своим малышом и скажешь ему: этот угол стены выложил я. И укрепил вон ту перемычку. Но пришел старик, и мы принялись вытягивать кухню из дерьма. На душе было очень хорошо. Понимаешь? Ты сделал что-то очень полезное. Ты был нужен людям!

— Ну а теперь что? — сказал Бернд, зевая во весь рот. Он завел руку назад, сунул вилку за воротник и почесал себе спину. — Они тебя ухайдакают, выжмут из тебя все соки. Ты что думаешь, сколько прорабов и начальников отделов я перевидал, которые выкладывались сполна, отдавали последние силы? Словно речь шла о жизни и смерти. А что потом? У них еще дерьмо за ушами не просохло, которым их обдали, а они уже снова на бирже труда. И клянут всех и вся на чем свет стоит.

— Ну, слушай! — сказал Клапучек. — Эка, ты через край хватил. Эмиль никогда никому без мыла в зад не лез!

— Я и не говорил этого. Но если только все время, как последний идиот, добросовестно исполнять свой долг и делать так, как того хочет начальство… Я хочу сказать — что тебе мешает разок посачковать, поваляться на бюллетене или просто уволиться на время и получать пособие по безработице? Если трубить целый год без выходных и без отпуска, то и будешь получать одни оплеухи…

— Что ты себе позволяешь? — Эмиль гневно сверкнул глазами. — Мне пятьдесят! Что мне толку от жизни, если нет работы? Моя жена вечно болеет, дети насмехаются надо мной и ни в грош не ставят, а я, по-твоему, должен еще вдобавок утратить свою самостоятельность и сесть государству на шею, обивать пороги и зависеть от социального пособия, выпрашивать себе милостыню? Да я скорее повешусь! — Он гордо поднял голову, взглянул на Де Лоо. — А ты как думаешь?

Глаза широко раскрыты, губы сжаты, скулы дергаются, словно он без конца сжимает зубы. На бровях блестят капли пота, светлые виски тоже вспотели и потемнели, и Де Лоо вдруг ясно представил себе, как тот выглядел в юности. Он кивнул ему в ответ, но чем дольше он молчал, тем тяжелее становился взгляд Эмиля, терявшего запал, он сникал и, наконец, совсем погас. Отвернувшись от Де Лоо, Эмиль развернул в руках карты.

Бернд понюхал зубцы вилки, сунул ее снова в кармашек. Музыкальный автомат содрогнулся от синих световых всполохов, словно от вспышек молнии. Двое подвыпивших у стойки обернулись, и хозяйка, вопросительно задрав подбородок, отмахнулась от них лопаточкой, которой смахивала пену.

С улицы ввалились два человека, словно кто их силой втолкнул в дверь, причем один из них зацепился у порога оторвавшейся подметкой за коврик и чуть не упал, но удержался, ухватившись в последний момент за приятеля, за капюшон его куртки-парки. А тот обнял фонарный столб и блаженно глядел на сидящих в зале. Его волосы торчали в разные стороны, а в густой седой бороде застряли хлебные крошки и маленькое колечко лука.

— Мое вам всем!

Хозяйка кивнула. Она осторожно просунула пальцы левой руки в пышно взбитую прическу и почесала голову.

— И мое вам здрасте! А теперь кругом шагом марш и полный вперед туда, откуда прибыли, будьте так любезны!

— Ну, ясное дело, — сказал бородатый и положил своему дружку огромную лапищу на плечо. — Сейчас, сейчас… Не найдется ли у кого лишнего глоточка пивка? Мы сегодня такие чувствительные, на нас так плохо луна действует. Что скажешь, браток?

Тот ничего не ответил. Засунув кулаки в карманы засаленного пиджака, он все еще глядел на мысок своего ботинка и недоуменно качал головой. Потом поставил ногу на пятку и щелкнул оторванной подметкой, словно языком; наружу выглянули голые пальцы.

— Называется высокое немецкое качество. Можно забыть про это. Придется завтра опять шлепать в отдел социального обеспечения. Они же не… Слушай, а, собственно, как долго я их ношу?

Бородатый обернулся, поднял брови и протянул дрожащие пальцы в угол.

— Э-э, вот те на! Глянь-ка… Это же наша еда на колесах! Клаппу, кем мне быть, тебя-то как сюда занесло, живчик ты наш неугомонный? Все норовишь поближе к борделю, а? А этот шнапс чей, может, бесхозный?

— Привет, Кулле! — Клапучек, ухмыляясь, сдвинулся вбок, и оба собутыльника, бросив быстрый взгляд на хозяйку у стойки, уселись за стол. Постриженный наголо Атце зажал руки, не снимая перчаток без пальцев, между коленями и робко кивал, глядя на всех по очереди. Воспаленные веки, порезы от бритья среди пробивающейся щетины.

Купле, с грязным пластырем над бровью, положил локти на стол и уставился на стопку водки, стоявшую на подносе среди мокрых следов от стаканов.

— Ах, как ей здесь одиноко… Вы что-то празднуете здесь, а?

— Это все мои коллеги по работе, — сказал Клапучек. — Вот это — наш повар, этого зовут Бернд, а это Гарри…

Второй втянул носом сопли и протянул руку к пачке сигарет, сдвинув большим пальцем капюшон со лба; ноготь на пальце был сине-черным. Эмиль тут же отобрал у него пачку.

— Стоп, стоп, дружище. Мы так не договаривались.

— Ах, не-е? — Кулле хмыкнул. — А жаль. Что ж так?

Хозяйка приблизилась к столу, скрестила руки на груди и выпятила губки. Позади нее стояло несколько верзил с киями в руках, вытягивая шеи, они глядели ей через плечо на сидящих за столом.

— Эти двое здесь не обслуживаются, всем ясно? Запрет на посещение заведения.

Она указала пальцем на дверь, и Клапучек кивнул.

— Хорошо, хорошо, Рената. Я их выведу. Но по одному-то стаканчику можно? Чтобы они тоже разок с нами выпили? Будь человеком. У меня сегодня день рождения.

Верзилы с бильярдными киями подступили ближе, запах дешевого одеколона усилился. Золотые цепочки, «тюремные слезы»[35], цветные воротнички рубашек поверх тонких кожаных курток. Солнечные очки в густой шевелюре. Хозяйка обвела всех взглядом, посмотрела на пустые стаканы.

— Ну хорошо, — сказала она наконец. — Только по одному. А потом я хочу видеть только их спины.

Она прошла к стойке, а Кулле и Атце подняли руки к лампе, захлопали в ладоши; от перчаток полетела во все стороны пыль. Де Лоо задохнулся и уже дышал ртом.

Гарри вытянул у Клапучека зажатую промеж пальцев купюру и поднялся из-за стола. Он слегка покачивался, водка опрокинулась, когда он потянул поднос к себе, и Кулле крепко вцепился ему в рукав.

— Нет проблем, старик. Вообще никаких проблем… — Он медленно поднимал поднос, пока вместо лица не стал виден только коричневый пластмассовый круг с бородой под ним. Послышалось смачное втягивание губами пролившегося на поднос зелья. Его дружок только облизывался.

Гарри направился к стойке, а Кулле с блаженным стоном опустился на свое место. Черные глаза под лохматыми бровями заблестели, и он склонил голову набок, сложил руки перед грудью, как собака лапы, когда делает стойку, и уставился на Эмиля просительным взглядом. Тот поморщился. Но все-таки вытащил из своей пачки одну сигарету «Marlboro» и кинул ему через стол.

— Признавайтесь, может такое быть, что одному из вас пора менять подштанники?

Атце вытянул губы, постучал себе пальцем в грудь и так энергично затряс головой, что его необыкновенно длинные мочки ушей запрыгали. Но его дружок утвердительно кивнул головой.

— Катетер прохудился… — Он облизал сигарету по всей длине. — Послушай, кок. Ты меня слышишь? В твоих голубцах на прошлой неделе было маловато тмина, если позволишь сказать. У них был вкус мокрой мочалки. Честное слово. Что касается капустных голубцов, я большой спец. Нужно класть тмин, и притом не жалеть его. Скажи, Атце, ведь так?

— Чего спрашивать, ясное дело.

Эмиль, мешая карты, наморщил брови.

— Да что ты знаешь про мои голубцы? Разве ты наш клиент, или как?

— Да нет, нет, конечно, — быстро сказал Клапучек. — Это так, из благотворительности…

Бернд взял со стола карты, пролистнул их веером. Дряблое лицо, печальный взгляд.

— Как только представлю себе мокрые штаны, мне сразу дурно делается, — буркнул он себе под нос. — Мой младший брат тоже страдал недержанием мочи, ему было уже четыре года или что-то вроде того, а он все писался в штаны. И моя мать однажды сказала при всех: «Ну погоди, если ты еще хоть раз такое сделаешь, мы отрежем тебе пипку». И все за столом повторили за ней хором, словно эхо: «Отрежем пипку! Отрежем пипку!» Он так напугался, что долго ходил сухим.

Бернд склонил голову набок, переложил в руке карты.

— Но потом опять все пошло по-старому, и моя младшая сестра, старше его на два года, вбежала в кухню и закричала: «Ну вот! Он опять за свое! Надул полные штаны!» А моя мать, она гладила в это время, подмигивает мне: «Правда? Ну, значит, сейчас мы отрежем ему пипку…» Тут моя сестра и говорит: «Нет, мамочка, тебе не надо беспокоиться. Я это уже сделала».

Клапучек закрыл рот рукой. Бернд положил карты на стол, отломил фильтр у сигареты и сунул ее в мундштук.

— Малыш кровью изошел, честное слово.

Все смотрели на него, никто не произносил ни слова. Эмиль покачал головой. Только Кулле, пуская кольца дыма через стол, сказал:

— Ох! Жалко мальчонку. Засунули б ему… вовнутрь, и то лучше бы было…

Гарри принес спиртное. Несколько сморщенных, запаянных в прозрачную пленку бутербродов с колбасой лежали между стопками, в придачу еще маринованные огурчики и пакетик чипсов. Клапучек, взяв сдачу, сказал:

— Кончай со страшилками. Давайте лучше чокнемся. — Он подтолкнул к каждому пиво и стопку водки и вдруг застыл в недоумении. — Эй, а где сладкая водица для Симона?

Но Де Лоо отмахнулся.

— Оставь. С меня хватит.

— Ну, тогда… — Двумя пальцами он поднял свою стопку под самую лампу и кивнул всем. — За мою пенсию. За бойкую рыбачку и за то, чтоб она еще до того стала моей. За вас!

Они залпом выпили. Эмиль заново помешал карты, а Кулле облизнул губы. Одной рукой, ногти на ней были такими черными, словно он выскребал ими деготь, он продрал себе бороду и подмигнул Де Лоо. При этом он держал между пальцами сигарету с фильтром как нечто чрезвычайно ценное и тихонько прищелкивал языком.

— Ах ты, святая простота, вот это, я понимаю, сила! Прямо Рождество летним днем, а? Сидим в сухости и тепле с приятными людьми, пьем отличные напитки и спокойно писаем в штаны… Сейчас бы еще приличненький джойнт [36]. Нет ли у кого из вас чего-нибудь такого?..

Ему никто не ответил, а он глядел поверх стола и блаженно улыбался. Долгий такой взгляд, ясный и многоопытный, спокойный в своей скорби, благодушии и добром здравии, а Де Лоо играл с пивными картонными кружками, строил из них домик между бокалами.

— Как там дела у собаки?

Кулле задрал кверху голову и пустил в потолок струю дыма. Волосы в ноздрях тоже были седыми и торчали оттуда, как пучки проволоки.

— Ты хочешь спросить — у девчонки?.. — Он схлебнул пену с пива и выпил одним глотком половину бокала. — Она ничего, факт. Такая неиспорченная. И все время расцарапывала себе губы, изображала сифилис. Так делали беженцы в войну, чтобы уберечься от русских солдат, бабушка ее научила. Да, сладенькая, ничего не скажешь, да только нет ее больше. А раз сифилис, кто ж полезет, дураков нету… Она перебралась на Мантейфеля… Ну а где сейчас? Who knows, как говорят калмыки.

Он раздавил окурок.

— До ее пакетика, между прочим, никто не дотрагивался, так что не думай. Это только для ее белых ручек. А мы, в конце концов, что? Мы только честные берлинские бродяжки, так, Атце?

Тот кивнул. Почти пустой бокал в левой руке, бутерброд в правой, он жевал, набив щеки, и глядел на Бернда и Эмиля, игравших в карты.

— Там только и были что какие-то бабские тряпки…

Кулле покачал головой.

— Она такие глазища сделала, эта малышка… Словно увидела помойное ведро из чистого золота…

Гарри тем временем уже прожег весь край гардины дырками, его сигарета воняла как паяльная лампа, которую сунули в кучу старых колготок, и Эмиль грозно сверкнул глазами в его сторону:

— Ты, случаем, не спятил? Шайсе, надеюсь, ты немедленно прекратишь это, ты, идиот!

Ухмылка медленно сходила с лица Гарри. Он с шумом выдохнул воздух, сник и побледнел. Потом покраснел.

— Ну что тут такого? Тебе-то какое дело? — спросил он сиплым голосом. — И какое ты имеешь право указывать мне? Тем более в нерабочее время? Кто из нас двоих тут идиот? Сам дерьмо!

Эмиль закрыл глаза, помассировал правое запястье. Мышцы под майкой на груди задергались, трикотажная ткань натянулась, он бросил карты на стол. К ним опять подошла хозяйка. Тончайшие шерстинки ее пуловера шевелились при малейшем дуновении, она сгребла бокалы и стопки и составила их на поднос.

— Так, господа хорошие, по одному стаканчику, такая была договоренность… Желаю вам приятно провести остаток вечера!

Игроки в бильярд смотрели в их сторону, и Клапучек согласно кивнул, отодвигаясь со стулом от стола. Но Бернд протянул руку и снял с подноса свой бокал, на дне которого были еще остатки пива. Женщина задрала воинственно подбородок, на шее у нее выступили жилы, глаза сузились. Губы стали тонкими, а в голосе зазвучали жесткие ноты, словно заскрежетало ржавое железо.

— Конечно, если вы хотите устроить попойку…

— Нет-нет. — Клапучек встал. — Мы уже уходим.

— Ах, вот как? Это почему же? Я, — произнес Эмиль, — хочу еще выпить. — Он поднял руки, скрестил на затылке пальцы и гневно поглядел по очереди на каждого.

— Я тоже, — робко пробормотал Бернд.

— Ну, если уж на то пошло, и мы не откажемся еще разок по маленькой.

Кулле опять откинулся назад, а один из игроков в бильярд подошел поближе и положил женщине руку на плечо. На большом пальце следы мела. Старые армейские шорты с кожаными вставками, через грудь перекинут ремешок для мобильного телефона, и его бледность отнюдь не являлась свидетельством болезни или слабости, скорее она неотвратимо предвещала угрозу.

— Тут, по-видимому, кто-то глуховат на ухо, или как прикажете понимать? Этим вонючим подонкам требуется организовать улет? Сделаем!

Он держал бильярдный кий за спиной, толстый конец был зажат в кулаке, словно полицейская дубинка, и Эмиль кивнул, закуривая по новой.

— Послушай, шериф, может, ты даже и прав и, может, не такой кретин, как кажешься. Может, они и действительно вонючие подонки. Но это тебя не касается, понимаешь? Это наши подонки, за нашим столом, и если ты тут за старшего кельнера, тогда будь добр, принеси нам еще выпивки.

Атце захихикал, тихонько закряхтел и заскрипел, а вышибала, с прической «конский хвост» и маленькой бородкой клинышком, меланхолично кивнул. Его лицо, казалось, вдруг посерело, желваки заходили ходуном, и он до крови закусил губу, глядя куда-то вбок, может, на дверь, прежде чем молниеносно выбросил вперед толстый конец кия с металлическим набалдашником, зажатый до того в кулаке с татуировкой.

Хозяйка скрылась, Кулле вскочил и бросил ему и его дружкам в лицо поднос с пустыми бокалами. Закачалось световое пятно, отбрасываемое лампой. Подобно проливному дождю, со стола посыпались мелкие осколки тонкого стекла вперемешку с пеплом, а из его бороды полетели брызги слюны, когда он громко заорал:

— Бог один на всех, вы, набитые трухой мешки! И шайсе для меня не оскорбление! Я и есть шайсе. А ну давай подходи!..

Де Лоо и Клапучек тоже встали, а Эмиль сопел, промокая лицо бумажными салфетками, которые ему подавал Бернд, и бросал их на стол. Никто не успел оглянуться, как началась потасовка, Эмиль все качал головой и недоуменно смотрел на всех, словно искал свое отражение в их лицах. Но не мог уже ничего разглядеть вокруг себя, кроме разъяренных глаз. Сквозь нервно пульсирующую красную пелену ему капали на подбородок кровь и слезы, когда он вместе с Кулле врезался в толпу дерущихся, в свалку из быстро мелькающих кулаков, сапог, стульев, моментально превратившихся в щепки. Резкие выкрики, поломанные кии. Хозяйка, зажав телефонную трубку между ухом и плечом, тащила на себя обеими руками ящик с выручкой из кассы.

Бернд выбежал на улицу. Гарри рванул на себя гардину, встал на скамейку и, размахивая ею, словно флагом, бил карнизом налево и направо, куда ни попадя, по клубку тел. Кто-то схватил у стойки высокий табурет и крутил его у себя над головой, задев в конце концов вазу на полочке, — осколки и тряпичные цветы посыпались на сцепившихся мужчин, большинство из которых только подняли плечи и закрыли лицо руками.

А Де Лоо оборонялся от маленького человечка в робе каменщика, тот шатался из стороны в сторону, едва держась на ногах, но, высунув язык, бешено молотил Де Лоо кулаками, во всяком случае, пытался это сделать. При этом он все время терял равновесие, плевался, ругался, и, чтобы он не грохнулся на пол, Де Лоо ловил его удары, подставляя под его кулаки свои ладони, только раздавались громкие шлепки. Наконец он ушел от него в бильярдную, где один из вышибал загнал Клапучека в угол и пытался ударить его коленом в лицо. При этом сам он покачнулся и повалился на бильярдный стол, стоило Де Лоо рвануть его за ворот куртки. Тогда Клапучек зажал его голову в клещи, сдавил шею и прижал к столу, перевернув лицом вниз, и только после этого отпустил его, оставив блевать на зеленое сукно.

— Уходим отсюда! — крикнул Де Лоо, но Клапучек отрицательно покачал головой и стал оглядывать вокруг себя пол, прокладывая обеими руками дорогу среди дерущихся. И тут же опрокинул маленького каменщика.

— Мои очки!

Громила в кожаной куртке держал над головой на вытянутых руках глазурованную верхушку печи, стоявшую до того в виде украшения на полке. Сдвинутые мохнатые брови мешали ему смотреть по сторонам, и поэтому он медленно продвигался сквозь орущую толпу, дравшуюся под всполохи музыкального автомата, Клапучек, наткнувшись на него, замер на мгновение, глядя как на каменное изваяние, но потом продолжил свои поиски, обшаривая глазами пространство между башмаками и ножками столов.

— Я не смогу смотреть без очков телевизор!

Дерущиеся набились в тамбур, а с Херманплац уже неслось завывание полицейских сирен, и какая-то женщина с восторгом истошно визжала. Тротуар был залит ярким светом, отбрасываемым вывеской заведения, Кулле держал в руках стеклянные пивные кружки и размахивал ими в воздухе, освобождая себе пространство и ограждая себя от нападавших на него троих громил. Когда Де Лоо оттеснял одного из них в сторону, костлявого парня с кольцом в носу, он почувствовал сильный удар в грудь и нанес наугад ответный удар. При этом поранил себе в кровь пальцы и принялся от боли трясти ими, с шумом втягивая промеж зубов воздух.

— Взгляни-ка туда, — сказал Клапучек и показал на припаркованную машину. На заднем сиденье стояла клетка с попугаями, некоторым птицам удалось выбраться, и они порхали по салону. А на крыше автомобиля лежали его очки.

— Значит, все-таки есть порядочные люди! Не перевелись еще!

В этот момент Де Лоо сильно ударили по почкам, а когда он повернулся, его ударили еще и под дых. Крик Клапучека слышался ему откуда-то издалека, словно тот летал над крышами, а сам он повалился на спину, но боль чувствовал только от впившихся в тело острых черепков и осколков стекла, и лишь последующий удар, пришедшийся точно в бровь, отозвался звоном в голове — он стукнулся затылком о брусчатку, а дома, фонари и автомобили, потеряв осязаемые очертания, поплыли от него в никуда.

Когда он снова открыл глаза, рядом с ним лежал парень с «конским хвостом». Голова запрокинута, затылок в водосточной канаве, парень громко храпел, впереди на штанах большое мокрое пятно, майка разодрана, кожаный нагрудный карман наполовину оторван. Де Лоо попытался встать, уцепившись за нижний край висевшей на фонарном столбе мусорной корзины, но дно оторвалось, и на него посыпались пустые пивные банки, перемазанные бумажные тарелки и надкусанное яблоко, а по тротуару на него медленно надвигался амбал с печным украшением над головой, оглядываясь по сторонам в поисках жертвы. Его длинная тень напоминала известный колосс античных времен перед входом приплывших в конечную гавань кораблей, и Де Лоо, передвигаясь на пятой точке, сполз поскорее с тротуара, укрывшись среди машин. На поясе лежавшего без сознания парня зазвонил мобильный телефон.

Примчались большие зелено-белые патрульные машины с отрядами полицейских, и те забрали последних драчунов, Эмиля тоже нигде не было видно. Несколько скрюченных фигур ползало со стонами между осколками стекла и ножками поломанных стульев и табуретов; Де Лоо ощутил чью-то ладонь на своей руке, он встал на колени, почувствовав, что кто-то тащит его между бамперами машин на себя. Он услышал, как тяжелая керамическая плита с грохотом проломила крышу одного из ментовозов, и увидел еще, как несколько полицейских бросились с дубинками наперевес — те вспыхивали в отблесках лучей светящейся вывески — и ворвались внутрь заведения.

Женщина что-то сказала, но он не понял что, однако подчинился ей и не сводил больше глаз с ее мелькающих икр, боясь потеряться. Но она шла очень быстро, слишком быстро для него, и он остановился, потирая лицо руками. Улыбнувшись, она подхватила его под руку и потащила в сторону от магистрали. Перед подъездом, слабо освещенным только табличками с фамилиями возле дверных звонков, он опустился на коврик, прислонился к двери и закрыл глаза. Он почувствовал себя совсем плохо и принялся хватать ртом воздух.

— Как тебя зовут-то? — пробормотал он.

Маленькая собачонка лизала его пораненную руку.

Тишина. За кустами на дамбе вдоль канала бесшумно скользил по воде прогулочный пароходик «Белого флота»[37] в полной темноте и без пассажиров. Двое кельнеров носили подносы, уставленные пустыми бокалами и пепельницами, на камбуз, а с поручней свисали вниз гирлянды цветов, волочась по воде. Нос судна бесшумно разрезал поблескивавшие волны, разбегавшиеся от пароходика в обе стороны к берегам, и как бы ни были ярко освещены столики, как ни сверкали плафоны на потолке салона, золотившие черно-зеленые массы воды, в находившейся наверху застекленной рубке рулевого было темно, несмотря на то что зачастую она впритык проходила под арками мостов, и присутствие рулевого выдавал только огонек его сигареты.

Два священника прохаживались, куря сигареты, взад и вперед перед больницей, огромным, погруженным в темноту зданием в форме куба. На скамейке перед приемной по оказанию неотложной помощи сидела в ожидании беременная женщина в атласном халате, который, по-видимому, уже не сходился у нее на животе. Она раскинула руки влево и вправо по спинке скамейки, а щуплый мужчина рядом с ней вкладывал ей в рот через равные промежутки времени картофельные чипсы из пакетика от «Макдоналдса». Она жевала с закрытыми глазами, тихо постанывая, а когда он собрался вытереть следы майонеза с ее подбородка, схватила его палец зубами и облизала его.

Трава на дамбе была густой и сухой, она доставала до нижних веток берез с тонкими желто-бурыми стволами. Остатки прошлогодней коры свисали, как лохмотья свадебной фаты.

Мусорные бачки были переполнены, посреди дороги стояла тележка из супермаркета, полная пустых бутылок и смятых жестяных банок из-под фанты и пива; на берегу лежали люди, разговаривали вполголоса, где-то торчало поднятое колено, а где-то слышалось звяканье женских браслетов, доносился легкий запах марихуаны.

— Туда, — сказала Люцилла и показала на молоденькую, растушую у самой воды акацию, на ветвях которой висел ее рюкзак и старые бундесверовские башмаки. — С этим деревом я дружу.

Маленькая собачонка убежала вперед; вытянув шею и подогнув лапу, она заняла выжидательную позицию, почуяв лебедей, спавших под шатром из ветвей плакучей ивы. Их тихое шипенье раздалось как угроза в ночи, казалось, с тишины сдирают кожу, и тогда женщина обернулась.

— Бинго? Иди сюда! Ну давай, быстро…

Но песик не послушался, зарычал, и только когда она тряхнула дерево и зашуршал пластиковый пакет, оглянулся и пулей кинулся к ней, подпрыгнул кверху и на лету схватил маленькую сосиску, которую она ему кинула.

— Хочешь есть?

Де Лоо отрицательно покачал головой, опустился на траву и прислонился к дереву, к шершавой коре. Акация практически уже отцвела, но от нее еще исходил сладковатый, немного дурманящий запах, и он посмотрел на небо над каналом. И хотя не было ни облачка, звезд тоже не было, а месяц светил где-то у него за спиной, вероятно, из-за больницы, окна которой стояли открытыми. Слышно было, как попискивают аппараты, один раз раздался жалобный стон, долгий такой протяжный звук. Может, там кто знал, что это его последнее лето, и Де Лоо закрыл на мгновение глаза и осторожно пошевелил рукой, раны начали подсыхать, в каждом кончике пальца пульсировала кровь.

— Спасибо тебе за пакет.

Теплое дуновение коснулось его лба. Летучие мыши проносились по воздуху с такой скоростью, словно это были и не мыши, а только мысли о них. В многоэтажных домах со ступенчатыми фронтонами, стоявших на другом берегу канала, света в окнах еще не было, не считая светящихся телевизионных экранов. Судя по быстрой смене кадров и синхронному изменению картинки, все смотрели одну и ту же программу. Женщина стояла у воды и грызла яблоко. Она стояла босиком, пальцы выступали за край гранита над скосом дамбы, и она догадывалась, что он смотрит на нее. Не оборачиваясь, она надела платье, подол сзади слегка оттопыривался.

— Откуда вы знали, что у меня тридцать восьмой размер?

Светлый голос, почти никакого акцента. Остаток яблока полетел в канал, и тут же по воде заскользил один из лебедей, выплывая из-под ветвей, и схватил клювом огрызок Де Лоо пожал плечами.

— В моем возрасте достаточно лишь взглянуть разок.

Она села рядом с ним, скрестила ноги, легкая ткань скользнула промеж колен; когда он повернул голову, в шершавой коре осталось несколько его волос. Люцилла вытащила из рюкзака пачку табака.

— Джинсы и пуловер тоже в самый раз, — сказала она. — А про сандалии и говорить нечего.

Она не была писаной красавицей, во всяком случае, на первый взгляд или в расхожем, житейском смысле. Ее лицо было слегка круглым или казалось таким, крепкие широкие скулы, на носу, у самой переносицы, шрам, словно след от перелома, что выглядело даже пикантно. Пухлый рот, верхняя губа вздернута, открытый приятный лоб, а в глазах мягкий свет и интеллигентность.

Она вытащила из пачки самокрутку. Ее курчавые, доходившие до плеч волосы, видимо, не слушались ни расчески, ни щетки для волос и подчинялись только ее пятерне. Она щелкнула зажигалкой, затянулась, вбирая пламя в цигарку, и тут же с силой вытолкнула его, резко выдохнув. В мочках ушей сверкнули крошечные золотые блестки. Она откинула голову, выпустила дым.

— Только бюстгальтер немного великоват. У меня размер семьдесят пять А, а не В.

— Ах, вот как!

— Но это неважно. Я все равно их редко ношу. А если надену, то будет где заначку от налогов припрятать…

— Будет — что?

— Забудь. Глупая польская шутка, я даже объяснить не могу. А чьи это вещи?

Он промолчал. Месяц поднялся выше, мимо проплыла серая полицейская лодка, а она опять затянулась самодельной сигареткой, уставилась перед собой и выдохнула дым открытым ртом. Наконец она кивнула и улеглась на траву, зажав платье между колен.

Послышались ленивые звуки гитары, кто-то играл как во сне. Нежные далекие звуки; по воде плыли стоймя пивные бокалы, легонько касаясь друг друга, словно кто воткнул их туда. Ей, видимо, мешал свет, она прикрыла глаза рукой, и он почувствовал запах ее подмышек — терпко-сладковатый, соленый и полный страха.

Лебедь, съев остатки яблока, расправил крылья, захлопал ими по воде, попробовал взлететь, оставляя впечатление, что лишь пробежал часть расстояния по глади канала. Когда он попадал в полосу света от берегового фонаря, на лапках ярко вспыхивали красные перепонки. Он вытянул шею, раскрыл клюв, отчаянно захлопал крыльями, произведшими странный механический шум, словно они крепились к телу шарнирами. Но взлететь ему так и не удалось, миновав два-три дома, он оставил свои попытки. С шумом ворвавшись в тень под мостом, он вспугнул там несколько уток.

С плавучего ресторана, где шла попойка, послышалось пение подвыпивших людей, пронзительные звуки, словно царапали по железу. Что-то с треском сломалось. Но Люцилла только улыбалась, словно ее занимала какая-то счастливая мысль, она сняла руку с лица и посмотрела на него. Безупречные зубы. Девственной белизны, как снег.

— У тебя есть ванна?

Он ничего не сказал, только кивнул, и она выпрямилась, заправила несколько прядей за уши. Она потрепала по загривку собаку, лежавшую рядом с ней, и та сразу перевернулась на спину, клацнула зубами, пытаясь схватить ее за руку, а она, не поднимая головы, сказала:

— Ну, тогда пошли, что ли?

Напротив, между стволами платанов, раздались сигналы велосипедных звонков, и свет передних фар, а затем задних красных пересек неровную из-за корней дорожку — линия прыгающих огоньков прочертила воду канала. Де Лоо встал, вскинул на плечо ее рюкзак, а она повесила на шею тяжелые зашнурованные гриндерсы.

Бинго зарычал и кинулся в прибрежные кусты, иногда они видели, как мелькает между ветвями его белое пятно и сверкают глаза, а Люцилла тихонько насвистывала про себя, вытянув слегка губы. Ее скулы мерцали в серых сумерках, словно высвеченные серебряным блеском луны, и она опять почувствовала на себе его взгляд, во всяком случае, ее бедра не преминули отреагировать на это. Она шла почти беззвучно в своих плоских сандалиях, и подол ее платья, легкий, как тень, летал то влево, то вправо.

Перед кафе «Две луны» кельнер составлял столы, приковывая их цепочкой к перилам новой террасы; внутри темного помещения, между нагроможденными друг на друга стульями, сидели перед компьютером повара. Ворота во двор дома были открыты, выключатель в подъезде не работал, но лунный свет добивал и сюда, и они молча поднимались по лестнице. Тихонько поскрипывали кожаные ремни рюкзака, а когда они добрались до пятого этажа, то услышали повизгивание Бинго, песик застрял где-то на нижних этажах. Люцилла перегнулась через перила и попыталась успокоить его; польские слова звучали так нежно, словно это был шепот лунного света, но Бинго не поддался на уловку. Тогда ей пришлось вернуться и взять его на руки.

В квартире Де Лоо открыл балконную дверь и все окна и включил бойлер. Он разбил спекшийся в комки в старой пластиковой банке чистящий порошок и поискал губку. В изгибе трубы под раковиной он нашел щетку и, отчистив ванну, сполоснул ее и оставил наполняться водой; фыркая и обдавая его паром, горячая вода заструилась из широкого крана, а он открыл запотевший стенной шкафчик с зеркальной дверкой, извлек оттуда ароматическое масло для ванны и поставил рядом с мыльницей.

Потом прошел в гостиную, где работал телевизор, а собачонка грызла на софе угол кожаной подушки. Люцилла стояла на балконе и смотрела вниз. В фонтане на Урбанштрассе журчала, стекая из верхней чаши тоненькими струйками, вода, сверкая в лунном свете, словно нитки жемчуга.

— Красивая квартира, — сказала она, не оборачиваясь. Положив руки на парапет, она стояла и чесала одну ногу другой, потом кивнула в сторону телевизионной башни по ту сторону крыш. — Там наверху крест, ты это знаешь? Его никто не видит, во всяком случае, ни один берлинец. Но он там, пусть и невидимый. Большой сияющий крест. — Она повернулась к нему. — Ты хоть раз его видел?

Свет уличного фонаря проникал снизу до балкона и просвечивал сквозь ее платье. Он подошел к ней, встал вплотную сзади, положил свои руки рядом с ее и тихо спросил:

— Где? — Его подбородок коснулся ее макушки, волосы пахли чем-то кислым, возможно, старым тальком, большими пальцами он провел по ее мизинцам. Но она откинула голову назад, прижалась к его груди и сказала:

— Только, пожалуйста, не сейчас! Только днем, когда светит солнце… Ты не угостишь меня чаем?

Она увернулась от него, хотя слегка и прильнула к нему, и он отправился в кухню, налил воды в чайник и открыл кухонную полку. Там лежало только несколько засохших серых листьев мяты, сахарница тоже была пустой, и он снова выключил плитку, поглядев на угол дома.

— Мне надо ненадолго выйти. Последи за ванной.

Люцилла сидела, скрестив ноги, на ковре, смотрела, не отрываясь, на экран и крутила цигарку.

— Здесь живет женщина, так? — Она сплюнула крошки табака с языка, а он помедлил с ответом, громыхая посудой.

— Жила, — сказал он и закрыл дверь.

Во дворе, за зарешеченным окном художницы, горела свеча на блюдечке, и он услышал тихие звуки музыки, соната. Скрежет поцарапанной пластинки был громче рояля. Кругом все погрузилось в темноту, в заднем доме уже все спали, и он, перескакивая через две ступеньки, следил за тем, чтобы не наступить на отстающие и хлопающие металлические полоски на ступенях лестницы.

В своей квартире он сложил в пластиковый пакет все, что было у него в холодильнике и на полках: хлеб, упаковку нарезанного сыра, различные сорта чая; вымыл и заклеил пластырем свои израненные пальцы. Потом подошел к окну, взглянул наверх, на окна пятого этажа в переднем доме, зажмурил глаза и сделал глубокий вдох. В кухне там никого не было, только отражался в верхних стеклах месяц, мертвые блики над кончиками тополиных ветвей.

Опять во дворе, он услышал шорох и возню в мусорных бачках. Под крышкой следы зубов на толстых пластиковых упаковках, зловещая ухмылка серой полукруглой пасти по краю пакета, а когда он снова открыл дверь на пятом этаже, залаяла собака и закричала Люцилла. Какой-то визгливый крик, словно плач ребенка, и он, оставив пакет в прихожей, открыл дверь в ванную.

Густой туман от пара, Бинго, передние лапы на краю ванны, смотрел на него, повернув морду. Женщина сидела в воде, запустив пальцы в волосы, которые странным образом почему-то склеились, имели вид черной, как деготь, массы, не то ила, не то еще чего-то тягучего, из чего она никак не могла вытащить растопыренные пальцы.

— Что это такое? Что за дурацкий шампунь ты мне подсунул? Глаза ест как, как… скипидар. Я сейчас с ума сойду!

Он кивнул, пошел в кухню и вернулся с пластиковой бутылочкой в руках.

— Ты что же, не прочитала этикетку? Сиди тихо! — Обхватив ее за подбородок, он выпустил длинную струю моющего средства ей на голову. — Это же была ароматическая жидкость для ванны.

— Я только на цвет посмотрела, — жалобно сказала она. — Мой шампунь в Польше точно такой же…

Он промыл ей волосы, сполоснул их ручным душем; вода окрасилась в серый цвет, а она отфыркивалась, откашливалась и подставляла ему лицо с зажмуренными глазами.

— Глаза тоже! — Он протер уголки глаз кончиком полотенца. Потом намылил ей волосы еще раз, на сей раз березовым шампунем, и стал с силой втирать шампунь в кожу, массируя голову, а она строптиво сопротивлялась. При этом она со свистом втягивала носом воздух, а шея и плечи покрылись гусиной кожей, когда он кончиками больших пальцев промывал ей уши.

Пока шампунь оказывал свое целебное воздействие, он взял махровую варежку и намылил ей плечи и спину. Наклонив голову и сложив руки между колен, она молча позволяла ему все; пожалуй, только притворно раскачивалась сильнее, чем нужно, когда он тер ей позвоночник, а соски, касавшиеся поверхности воды, заполнившей ванну, вычерчивали в это время маленькие островки в мыльной пене. Затем она скрестила руки на затылке, и он вымыл ей шею и подмышки, взял ее за кончики пальцев, которые уже отмокли, став мягкими и сморщенными, вытянул ее руки и намылил их. Снова окатил душем и спросил, глядя на ее бок.

— Что за шрам?

Она не ответила и стала нащупывать цепочку. Сжав крепко веки и открыв рот, она выпускала пену, стекавшую с нижней губы. Ее уши торчали из ставших гладкими волос, мягко прилегавших к голове, проколотые мочки покраснели. Узкая спина, очень подвижные лопатки, кожа цвета жженого сахара, покрытая блестящими пузырьками уходящей из ванны воды, вот уже показались изгибы ее бедер. Де Лоо прервал свое тихое, почти беззвучное посвистывание, открыл снова краны и положил варежку на край ванны.

— Как это понять? — крикнула она ему вслед. — Давай дальше!

Но он ушел в кухню и принялся заваривать чай.

Чуть позже, когда он внес поднос в большую комнату, она сидела в махровом халате на софе, обмотав голову полотенцем, и он поставил фарфоровый чайничек с горячей водой на маленький столик и подтянул к себе кресло. Она зажгла свечу, покопалась в своем рюкзаке и, насадив какой-то комочек на иглу, подержала его над пламенем. Он кивнул головой в сторону канала.

— И ты каждую ночь спишь там, на берегу?

— Естественно, — сказала она. — А где же еще? Летом это вообще самое лучшее. Конечно, если нет дождя. — Она раскрошила гашиш над чаем.

— Но это ведь не совсем безопасно, а? Разве сейчас так трудно найти квартиру? В газетах полно объявлений.

— А чего там, — сказала она и откинулась назад. — У меня ведь есть нож. А кроме того, меня Бинго охраняет. — Она подогнула колено и уперлась пяткой в край софы, при этом халат немного раскрылся, оголив ее живот. Он посмотрел на серебряное кольцо в пупке, на слегка обнажившиеся черные волосы на лобке.

— Чтобы снимать квартиру, надо иметь работу. А работу, если ты найдешь ее, то никогда не получишь без адреса постоянного местожительства, старая история. А если ты к тому же еще и иностранка… — Она поправила белую полу халата. — А что, собственно, тебя волнует? Или ты думаешь, не трахнуть ли меня?

Он с шумом выдохнул воздух, коротко покачал головой, а она сделала глоток и вытянулась на софе. Поставив чашку на живот, она ласкала пальцами ноги свою собаку.

— В прошлом году я чуть не получила работу. Хотя даже не сделала нормальной заявки, так, поместила пару слов в Интернете, будучи наполовину в трансе. И представь себе, они захотели меня взять! Где-то какая-то фирма по импорту и экспорту. Для человека с незаконченными курсами немецкого языка совсем неплохо, подумала я. Дома мне все осточертело. Я купила билет и села в поезд, который шел в Глюкштадт, Северная Германия. Знаешь такой?

Де Лоо кивнул, хотя почти не слушал ее. Разве что только прислушивался к ее голосу.

— Ну вот, я приехала довольно рано, еще и двенадцати не было, а мне надо было явиться на собеседование только после обеда, но сколько я ни изучала маленький план города на вокзале, так и не могла найти проклятую улицу. Я спросила парочку людей, но все только пожимали плечами. Тогда я села в такси. Но и водитель не знал, куда ехать, когда я назвала ему адрес. Солидно напечатанное наверху название фирмы. Ей-богу, липой это не выглядело. Но он такого адреса не знал, запросил диспетчерскую и поехал со мной в какую-то деревню под Глюкштадтом — улицу мы там нашли, но не фирму по импорту и экспорту, а только один курятник. Он объехал со мной еще пару деревень, и когда мы вновь вернулись на вокзал, деньги у меня кончились, а на глазах были слезы. Наконец таксист взял у меня письмо и сам посмотрел адрес.

Она горестно покачала головой.

— Он долго читал верхние три строчки, а потом принялся хохотать, как это делают, наверное, только на Севере Германии. Никакого веселья. Только серьезно и сказал: «Да-а, девка. Мы здесь в Глюкштадте, верно?..» А я: «Ну да, я знаю. Мне сюда и надо было». А он постучал пальцем по письму и говорит: «Нет-нет. Ехать надо было в Глюксбург. А это еще сто километров севернее, у самой датской границы…» Да-а. Так что я снова села в поезд, а когда приехала туда, то увидела, что в Глюксбурге даже вокзала нет и до них нужно добираться через Любек или Юбек до Фленсбурга, а оттуда на автобусе, который ходит раз в час, а было уже совсем темно. На фирме ни души, в кошельке пусто, и тогда я принялась гулять вдоль берега, а на ночь устроилась в пляжном соломенном кресле с тентом — первая моя ночь на улице. Так оно дальше и пошло. Потому что выяснилось, что там давно уже взяли другую, которая явилась вовремя. — Она зевнула, не разжимая зубов, протянула ему пустую чашку. — Ну как это называется? Невезение!

Де Лоо хмыкнул, отодвинул кресло.

— А почему ты не поехала домой? К своим сородичам?

Спящая собака тихонько повизгивала во сне, задние лапы вздрагивали, она кого-то догоняла. Женщина стянула под подбородком ворот халата и уставилась глазами в пол.

— Каким еще сородичам…

Де Лоо отнес поднос в кухню, сполоснул чашки под струей воды, вытирая их, он смотрел в окно. Две сороки прыгали по коньку крыши заднего дома, затем бесшумно ринулись вниз, их тени промелькнули по окну его квартиры, а когда он вернулся в комнату, Люцилла уже заснула, он прошел в соседнюю комнату, сгреб с постели стеганое одеяло и осторожно накрыл им женщину. Потом закрыл балконную дверь, потушил свечу, послюнявив пальцы, и, когда еще раз обернулся, увидел, что она смотрит на него в упор.

Полотенце лежало возле софы на полу. В лунном свете ее волосы казались совсем черными и как бы сливались с ночными тенями, а белки глаз сверкали, как жемчужины. Она ничего не ответила на его тихое «Спокойной ночи!», только подняла руку, понюхала пальцы и снова закрыла глаза.

Но когда он уже стоял в дверях, она шепотом позвала его.

— Кто это? — спросила она сонно, и он вернулся назад, склонился над ней. Вздернутая верхняя губа немного вздрагивала. — Кто эта женщина, чью одежду я ношу? Чьим ароматическим маслом пахну?

Он кивнул, провел по ее мягким волосам, причем его рука слегка дрожала.

— Это ты сама и есть.

Когда он на следующий день пришел после работы, рюкзака в комнате не было. Квартира была пустая, кровать аккуратно застелена, пепельница сполоснута, а вся одежда снова висела в шкафу. Сандалии стояли на полу. Ни словечка, ни записочки. Сняв с софы пару волосков собачьей шерсти, он вышел на балкон и пустил их летать по ветру, медленно опускаясь на асфальт. Потом поглядел на телевизионную башню по ту сторону сквера и новых крыш домов. Вечернее солнце отражалось в окнах, в ячейках огромного блестящего шара башни, прочерчивая небольшую линию вниз, по вертикали, и небольшую по горизонтали: сияющий крест.

Половицы прогибались при каждом шаге. Кран в прихожей подтекал — струйка, изливаясь на стаканы и посуду в мойке, убегала с легким журчанием в трубу. Между письмами, печеньем и кисточками на столе лежал раскрытый журнал. «Внутренний мир красок». Фотография под заголовком изображала женщину за работой. На заднем фоне — букет тюльпанов в сигаретном чаду; на соломенно-белых волосах пятно в хромово-зеленых тонах.

— Ну и ну! — сказал он и сел в плетеное кресло. — Да вы под конец становитесь знаменитостью?

Она усмехнулась, налила ему лимонада. Ее рука не дрожала.

— Почему под конец? Я только сейчас начинаю, Симон. — Она поставила бутылку на ковер, сложила на коленях руки и скрестила пальцы. — Прекрасная, впрочем, статья, этот человек не дурак. Понимает толк в искусстве.

Он выпил глоток, а она показала рукой на страницу.

— То, что он говорит о красках, могло бы быть сказано мною… Вот, посмотрите, я подчеркнула: «Ее картины каждый раз другие, каждый раз новая счастливая интерпретация света. Одного и того же света». Неплохо ведь, а? Или вот: «Ее краски, особенно нежные, достигают эффекта духовного осмоса, и неожиданно вдруг начинает казаться, что детальное созерцание картины становится совершенно излишним, чтобы ее увидеть». Черт побери, подумала я, о ком это он говорит? Обо мне? — Она протянула Де Лоо корзиночку с печеньем. — А теперь он еще и выставку хочет сделать. Моих работ! Я все время думаю, а хочет ли кто сегодня вообще видеть чьи-то картины? И насколько современны мои работы? Ведь теперь в галереях сваливают в кучу телевизоры и поливают их сверху медом, вот что им интересно, разве не так?

— Ну, не только, — сказал Де Лоо и подвинул к ней деньги и книжку с квитанциями. — А у вас уже были когда-нибудь выставки?

— Ну конечно, когда ходила в мастер-класс, да, тогда это и было. В тридцатые годы, вместе с десятью или двенадцатью другими учениками. Мой отец всегда был против этого. Он думал, что это плохо подействует на меня, развратит как художницу. Но не препятствовал мне. Вы слышали когда-нибудь про художника Крона? А я училась у него. И два семестра у Дишингера во Фрейбурге. Но оттуда я быстро ушла. А после войны мне пришлось взять на себя заботы о фирме. Заняться консервированием овощей. Когда не хватало людей, я сама набивала банки огурцами. — Она странно захихикала. — Иногда меня охватывали забавные ощущения. Особенно при полнолунии. Я ведь была совсем молоденькой.

— А что делает этот господин… — Де Лоо полистал журнал в поисках имени автора.

— Россе, — сказала фрау Андерсен. — По имени Свен. Я не знаю. Думаю, он искусствовед. — Она взглянула на будильник, стоявший под букетом тюльпанов; листья и стебли уже завяли и сильно пожелтели, цветки опустились на подоконник. — Ему, между прочим, давно уже пора быть здесь. Я даже пыталась позвонить ему, но эта глупая штуковина просто больше не функционирует!

Кто-то прикрутил новый диск на разбитый во многих местах и обмотанный изоляционной лентой телефонный аппарат и поставил его на шкаф, рядом с телевизором. Де Лоо показал на розетку в стене.

— Но он ведь даже не подключен.

— Да я знаю. Но господин Россе подарил мне новый, похожий на киви. Подождите, я сейчас.

Покопавшись в своих больших карманах, она вытащила оттуда несколько цветных карандашей, тряпку, чтобы вытирать руки от краски, и, наконец, маленький аппаратик, понажимала на все кнопки, какие были, и прижала его к уху.

— Ничего, — сказала она. — Ни звука. У вас тоже есть такая штуковина? Вы что-нибудь понимаете в них?

Она протянула ему аппаратик, он кивнул.

— Только он не называется киви, фрау Андерсен.

— То есть как это? А что я сказала?

— Киви.

— Ах, вот как! А почему он не действует?

Он взял в руки телефон, повертел его со всех сторон. Она перегнулась к нему через стол.

— Нет батарейки?

Он покачал головой.

— Я думаю, дело не в этом.

— А в чем тогда? Я там что-нибудь сломала? Жала не на те кнопки?

— Возможно. — Он повернулся к окну, вытянул руку, нажал большим пальцем на пуск Никакого впечатления. Тогда он встал, подошел поближе к шкафу и нажал еще раз. Позади экрана что-то щелкнуло, и телевизор засветился. — Ну вот, пожалуйста, все функционирует.

— О боже. Небо, сжалься надо мной! Это же нечто совсем другое. А где же тогда телефон?

Она снова похлопала себя по карманам, но тут раздался звонок в дверь, и она с ужасом взглянула на него.

— Ну, вот видите. Это наверняка господин Россе! А я даже волосы в порядок не… Вы ему откроете? Пока я дойду до двери… Только ничего не говорите ему про киви, или как он там называется. Я его где-нибудь найду. Скорее всего, я его куда-то засунула.

Слабый румянец на морщинистых щеках, она расправила складки на халате, стряхнула крошки печенья с груди и оглядела свои пальцы, узловатые на костяшках, попыталась содрать с них следы краски. Де Лоо направился к двери и вытащил цепочку из гнезда. Кто-то потрудился над частью почерневшей картины на противоположной стене коридора, очистил кусок пшеничного поля. Стали видны снопы, красный платок на груди и кончик серпа, ручка, однако, пока еще не выбралась из тьмы. Мужчина нисколько не удивился.

Правда, улыбку свою на полтона убавил, задрал подбородок и молча кивнул в знак приветствия. При этом он на мгновение закрыл глаза. С маленьким букетиком роз, скрученных медной проволокой, и белым маком в одной руке и двумя папками в другой, он переступил порог и прошел мимо Де Лоо в квартиру. Как зеленое зерно среди старых пожухлых, как золото, блеснувшее в грязи.

— Ах нет! — воскликнула фрау Андерсен помолодевшим голосом, в котором было чуть больше надежды, чем обычно. — Это мне? Нет, право, в этом не было никакой необходимости!..

— Ну конечно, — услышал он его ответ. — А когда в этом есть необходимость, тогда, значит, уже поздно, как говаривал мой дядя.

Де Лоо закрыл дверь и прошел сквозь облако аромата его туалетной воды назад в комнату. В глазах старухи, которая теперь сидела в плетеном кресле с прямой спиной, светилось беспокойство. Она успела немножко мазнуть себя помадой по тонким губам. Мужчина сел на его место.

— Вы знакомы? — спросила фрау Андерсен, держа цветы на коленях, и Де Лоо кивнул в тот самый момент, когда другой отрицательно покачал головой. И наморщил после этого вопросительно брови.

— Разве?

— Мы уже встречались однажды. На лестничной клетке.

— Ах да, верно, — сказал он и повернулся опять к художнице, постучав пальцем по журналу. — Ну, как? Довольны? Хорошо получилось, не находите? Фотографии, правда, немного отдают в синеву, но что поделаешь… Не все в наших силах. Как-никак два разворота, тут уж не до жалоб.

Старуха положила цветы на пол.

— Я просто не знаю, как вас благодарить, — сказала она. — Такая комплиментарная статья! Если бы об этом узнал мой отец. Это, вероятно, ввело вас в расходы, сама публикация? Я имею в виду, глянцевая бумага, цветная печать…

Мужчина засмеялся.

— Напротив! Я еще гонорар с них получу, если они, конечно, заплатят. Но вообще-то это солидный журнал. Кое-кто очень даже удивится. А те, что в галерее на Фридрихштрассе, будут еще кусать себе локти, что отказались от ваших картин.

На поникшем лице художницы появилось слабо выраженное разочарование; только что радостное, сияние голубых глаз утратило вдруг свою жизнерадостность.

— Ах, вот как? Они так поступили?

Но Россе махнул рукой.

— Да бог с ними, какое это имеет значение. Они все равно хотели пустить вас по дешевке. Немного мошенничества в этом деле всегда присутствует. Триптих в огненных тонах за какие-то злосчастные три тысячи! Еще и каталог мы тоже должны были сами оплачивать. Я хочу сказать, кто же мы тогда для них? Нет, я нашел кое-что получше. Действительно потрясающая вещь.

Небольшая заминка, быстрый взгляд краем глаза в сторону Де Лоо, но тот взял с полки нож, которым она обычно резала холст, и уселся на вращающийся стул перед секретером. Обтерев лезвие о штанину, он взял с подоконника яблоко и принялся его чистить. Россе тихонько прищелкнул языком.

— Тауенциенштрассе [38], — сказал он наконец, как бы выкладывая козыри на стол, и фрау Андерсен, которая почти уже поднесла стакан ко рту, снова опустила его на стол. Она недоверчиво покачала головой, а он подтвердил сказанное кивком головы.

— Нет, правда? Когда же я была там в последний раз… Бог ты мой. — Она вздернула брови. — Знаете, что там было раньше? До войны, до бомбежек, имею я в виду. Там стоял дом моего отца, наше семейное гнездо, так сказать. Моя детская, книги, мои ранние эскизы — все осталось под руинами. Тауенциен, 12.— Она прикрыла рукой рот. — Если мне удастся там выставиться… — вымолвила она сквозь пальцы, которые опять дрожали. — Это будет как бы…

Россе разломил печенье пополам, отправил половинку в рот.

— Да, — сказал он, жуя печенье, — это будет как возвращение домой, Лия. Именно так это и надо рассматривать.

Она долго смотрела на кожицу, которую Де Лоо прозрачной спиралью срезал с яблока, но, казалось, ничего не видела. Когда она закрыла глаза, из-под век выкатились слезы, она вытерла их рукавом халата. Потом взяла стакан обеими руками и отпила немного лимонада; послышался громкий, твердый звук, словно она глотала комки, застрявшие в горле.

— Да, знаете, папа не любил смотреть на мою мазню. Она приводила его в бешенство. Выходи замуж и рожай детей, говорил он каждый раз, в этом и есть твое искусство. — Она засмеялась мелким хриплым смешком, шмыгнула носом. — Он был такой же представительный мужчина, как и вы. Но не очень-то церемонился с женщинами. Моей матери приходилось многое терпеть.

Она слегка повернулась на стуле. Ее глаза были ясными, как всегда, только по краям слегка покраснели и на ее восковом лице смотрелись немного воспаленными.

— Разве это не прекрасно, Симон? Тауенциен?

Он кивнул, протянул ей ломтик яблока.

— А разве там есть галерея?

— Ну конечно! — воскликнул Россе, и в его голосе послышались нотки упрямства. Он задрал подбородок, перекинул одну ногу на другую, обхватил руками колено. — Рядом с Европа-Центром. Бреннер. — Острые носки ботинок, черных, с зеркальным блеском, легкий костюм, белая рубашка, на носках тот же рисунок, что и на галстуке.

— Разве это не агентство недвижимости?

— Именно так, любезный. Да еще и какое! У них есть фойе… — Он повернулся к художнице. — Там хватит места по меньшей мере для пятидесяти картин. И потом: если Бреннер приглашает выставиться, придут не только эти педерасты от искусства, любители потягивать шампанское, которые сами никогда ничего не покупают. Туда придет настоящий богатый Берлин! Лучшего адреса для этой публики не сыщешь.

Фрау Андерсен кивнула, погруженная в свои мысли.

— Тауенциен, — прошептала она. — Управляющий так любил гардении… А я, недотепа, вечно путала их с геранью. — Потом она подергала себя за белые волоски на подбородке и взглянула на окно, выходящее во двор. — Да, это было бы здорово. Я, правда, не очень верю в такое, но если появится немного денег благодаря картинам, это было бы очень здорово. Тогда я смогла бы кое-что вложить в этот гроб. Дом разрушается быстрее меня… — Она надкусила ломтик яблока и принялась жевать беззубым ртом.

— Шансы у нас не самые плохие, — сказал Россе. — Во всяком случае, я подал заявку в Комитет охраны исторических памятников.

Она скривила лицо.

— У-у, это весьма сомнительная и ненадежная организация… А что, у них есть деньги? Да только для кого… Не для меня же…

Он вежливо улыбнулся, одним уголком губ, и сделал широкий жест рукой.

— Это все здесь нужно сохранить. Памятник уникален сам по себе, два стиля — бидермейер и модерн — в переднем и заднем дворе. Подать ходатайство — ничего не стоит и никаких затрат. Напротив. Если решение будет положительным, вы получите большие деньги от сената. Для санации зданий.

— В самом деле?

Он пожал плечами.

— Конечно. Есть, правда, несколько гнилых мест. Дом осел, дал трещины, плесень на стенах, жучок. Но все это, так я думаю, можно еще отремонтировать. А тогда, значит, нет препятствий для получения субсидии со стороны городских властей.

Женщина удивленно покачала головой.

— Ни один человек никогда не говорил мне ничего подобного! Даже мой консультант по налогам. Он только следит за порядком выплат. Черт побери! В домах, значит, вы тоже разбираетесь?

Россе усмехнулся.

— Разве что как искусствовед. Хотя, если честно признаться, семинары по архитектуре всегда нагоняли на меня скуку. Весь этот набор колонн и карнизов, кому это охота запоминать. — Он показал на папки. — Я, между прочим, немного ознакомился с состоянием дел и более или менее разобрался в этом, спасибо большое. В бывшей сапожной мастерской можно устроить хранилище для картин, с кондиционером, увлажнителем воздуха и так далее. Это обойдется примерно в четыре тысячи, но не упускать же такой случай. Кроме того, еще две квартиры пустуют. А та цена за квадратный метр, которую вы назначаете сегодня, это, конечно, просто смешно. И потом, еще вот здесь, в боковом флигеле… — Он открыл папку. — Некий Клемке. Уже битых пять месяцев он не платит вам арендную плату.

— Что? Людгер? Правда? Я этого как-то не заметила. Ну что это он. Всегда был таким приветливым. Ну, я ему задам… А что, собственно, я ему скажу? Он еще, чего доброго, разъярится под конец, а? Я ведь всего лишь старая женщина…

Россе засмеялся.

— Но, Лия! Существуют ведь еще кое-какие правовые пути. Сначала я напишу ему, потом дам бумаге нужный ход. Человеческий материал, так сказать, как я это называю, и работа с ним… У вас еще достаточно подрамников?

Художница, взявшаяся опять за журнал, показала на Де Лоо.

— Молодой человек снабжает меня всем наилучшим образом. Так ведь, Симон? Вот разве что немного краски нашему дому не повредило бы.

Он кивнул, встал и отнес остатки яблока в прихожую. Кожица соскользнула с доверху заполненного ведра, свернулась на полу в тугую спираль, а он вытащил из ведра пакет и туго завязал его. Мобильный телефон лежал поверх мойки в мыльнице.

— Мне надо идти, — сказал он, фрау Андерсен сделала огорченную мину и подняла дрожащую руку, помахав ему на прощание. Россе, снова склонившийся над папками, даже не поднял головы, а Де Лоо попробовал еще раз завернуть кран, но бежавшая оттуда тоненькая струйка не прервалась.

Пороховой заряд угодил в лопатку, по рогам они вычислили возраст оленя, рассмотрели остатки «меха» на пантах и потухший сине-молочный глаз над слезным мешком. Подвешенная на крюк туша слегка раскачивалась, свисал вывалившийся язык, они чуть-чуть отодвинули тушу в сторону, чтобы пройти к термошкафу. Через моечную, где в каменных раковинах, образуя живописную картину, горой были навалены судки, перепачканные соусом, кастрюли в жире, сковородки со следами жарки, мешалки и половники, они прошли в прокуренную комнату отдыха, и Де Лоо, надув щеки, потянул за цепочку над своим стулом, опрокидывая фрамугу и впуская свежий воздух.

Клапучек и Бернд, оба в длинных фартуках, уже поели. Они курили немецкие сигариллы с серебряным фильтром и сдвинулись немного в сторону, освобождая место. Эмиль просматривал газету. Синяк под глазом был по размеру больше повязки, а из раны под скулой торчали ниточки шва.

В комнате распространился кислый запах винного уксуса, стоило Гарри снять фольгу со своей порции еды. Кислая капуста, расплющенная в алюминиевой тарелке, имела вид поблекшей травы, придавленной камнем, а кровяная колбаса лопнула при закатке фольгой. Он поддел вилкой пюреобразную массу и сунул себе в рот. Де Лоо мешал ложкой свой гороховый суп.

— Ты уже видел? Они сровняли «Чертоги козла» с землей. Там теперь будет новостройка, — сказал Клапучек. — Шик-модерн. Посольство Ватикана.

— В Кройцберге?! — удивился Бернд. — Ты в этом уверен? Это и в самом деле было бы недурно. То есть я хочу сказать, я вовсе не религиозен и не собираюсь им становиться. Но у этих молодых священников такая кожа…

Съев две полные ложки, Де Лоо отодвинул от себя суп и вытащил из шкафчика несколько шоколадных бомбочек, освободил их от тонкой обертки.

— А что стало с твоими дружками?

— С Атце и Купле? Не беспокойся, я их пристроил, — сказал Клапучек. — Я здесь каждую подворотню знаю. А малышка с собакой, помнишь ее? У нее теперь квартира-люкс.

Де Лоо посмотрел на него вопросительно, и тот передернул плечами.

— В Берлине за этим не очень строго следят… Между прочим, я навестил вчера нашу рыбачку. Ты думаешь, она встретила меня приветливо или сказала ласковое слово? «Спасибо. Пожалуйста. До свидания». Всё! Такая задница, дальше ехать некуда! Можно подумать, я скинул ее в последний раз с кровати. При этом она не лишена юмора и все такое прочее. Выловила для меня одну из этих живых форелей… Ну, скажу я тебе, видок, когда она шурует сачком в аквариуме, промеж этих юрких тварей, а ты стоишь сбоку и можешь заглянуть ей в ворот халата… Mama mia. А когда она швырнула одну из них на свою разделочную доску, шмяк, и размахнулась деревянным молотком, я и говорю ей: «Не стоит трудиться, любезная пани, не надо убивать рыбку. Я ее так съем!» — милая такая шутка. А она обернулась на меня и как рыкнет: «Ну хотя бы немножко оглушить ее, а?» А потом как жахнет…

Он раздавил сигариллу о фольгу, потер подбородок.

— Проклятье, прямо не знаю, но он у меня встал. Может, я извращенец какой… А когда вышел, до меня дошло, какую ошибку я совершил, что за идиот! Я, собственно, пожелал ей хороших выходных.

— И что в этом плохого?

— Ну, понимаешь, я хотел сегодня снова туда пойти.

— Ну и что?

— Вот чудак! Да пойми ты! Если я в четверг пожелал ей хороших выходных, не могу же я снова заявиться в пятницу! Она примет меня за полного идиота, а?

Де Лоо усмехнулся.

— Ну, особой связи между одним и другим я не вижу… А может, она обрадуется… Где, ты сказал, сейчас та маленькая полячка?

Гарри извлек из кармана халата банку пива, дернул за кольцо.

— Ну где же ей быть… — Пена закапала на кровяную колбасу, и он поспешил отпить глоток, булькая и рыгая. — Клаппу у нас великий сутенер. Love те tender [39],торгует девушками.

Клапучек отмахнулся, сдвинул очки на лоб, и ухмылку на его лице мгновенно стер громкий свист, который донесся вдруг из моечной. Шаги по кафельному полу, кто-то постучал — все молчали, затаившись, никто не поднимал глаз, а Бернд откинулся назад, скрестил на груди руки и прошипел:

— Кто сейчас первый пикнет, тому конец.

Снова стук в дверь. Дверь открыли — дым и тяжелый чад пришли в движение, заклубились в помещении.

— В чем дело, мои дорогие? Поднимаемся?

В ответ тишина, никаких намеков на движение. Невидимая глазу нервная дрожь. Эмиль опустил газету, покачал головой.

— Что это опять такое? Мы только что сели. Прикажешь мне еще и язву желудка тут заработать? — Он с таким неудовольствием отодвинул от себя наполовину съеденное второе, что алюминиевая плошка стукнулась о пепельницу. — Ни тмина в кислой капусте, ни муската в пюре, а колбаса пахнет негритянской задницей, и теперь нам еще и перерыв сокращают?

Высокий колпак почти задевал дверную перекладину, когда Годчевский, новый шеф-повар, сунул голову в помещение. Розовощекий свежеиспеченный инженер-пищевик с дипломом заочного обучения в кармане и явной неспособностью смотреть в глаза другим — разве что не дольше мышиного писка. Его серьга, маленький бриллиантик, сверкала в сигарном дыму, а он дергал себя за красный платочек, вытягивая его кончик из нагрудного кармана двубортного пиджака.

— Ну, не надо, мой дорогой. Я смотрел на часы. В конце концов, вам ведь хочется закончить смену вовремя? Тогда давайте, пошли вкалывать!

Он щелкнул пальцами, показал на шкафчики.

— Симон, Клаппу, вы наденете свежие халаты и поедете со мной в Далем[40]. Гарри и Бернд уберут новые поставки в подвал. Эмиль, ты сваришь чечевицу для Каритас [41]. К шестнадцати часам все должно быть закончено. А потом, пожалуйста, надраить полы…

Он исчез, и Гарри скроил ему вслед рожу, пренебрежительно махнув рукой.

— Свистун долбанутый! — Он раздавил сигарету. — Сейчас намотаю отменный кусок печенки себе на… — Он осекся.

Годчевский снова всунул голову в помещение.

— Надраить, сказал я, а не просто помыть, Гарри. Это понятно?

Гарри кивнул, а Бернд поднял свою бутылку с пивом и чокнулся с ним.

— Выпьем, чтоб служба была в радость! — сказал он с ухмылкой и сделал глоток. — И чтоб гнуться было веселей, — добавил он уже не так громко, а Эмиль встал и собрал алюминиевые плошки, сложив их одна в другую, и так прижал газетой, что с боков вылезли остатки капусты, пюре и кровяной колбасы. Затем он швырнул всю эту сплющенную массу в мусорный бак.

Лаура и Хайди принесли запаренную чечевицу из холодильной камеры, несколько ведер, покрытых плесенью, синюшные пятна с налетом светло-серого или зеленоватого пушка. Годчевский взял деревянную лопаточку, сдвинул верхний слой в сторону, опустил мизинец в мокрое набухшее месиво.

— В порядке, — сказал он, чмокая губами. — Опрокидывайте этот мох в котел, прокипятите — и в дело.

Тем временем уже начали загружать три машины, увязывать и крепить шнурами и эспандерами спиртовки, подставки и кастрюли, чтобы в дороге они не ездили по машине. В автомобиле Де Лоо, бывшем транспортном средстве булочной-кондитерской, было полно полок с отделениями, — холодные закуски на больших серебряных подносах, затянутых фольгой, разместили именно там, а Де Лоо сел за руль и спросил у Годчевского адрес.

— Флидервег, один, — крикнул он ему через боковое стекло. — У метро «Тильплац». Поезжай осторожно!

Де Лоо выкатил в ворота, Клапучек за ним, и перед Котбусским мостом он свернул вправо, не снимая ногу со сцепления. Кончиками пальцев он держал перед собой новый хлопчатобумажный белый халат, с фиолетовыми отворотами и такими же обшлагами. На нагрудном кармашке сочными желтыми буквами было выведено Fun-Food-Corporation, Give us a call [42].Он перекинул халат через спинку кресла рядом с водительским и только теперь нажал на газ.

Маленькую закусочную снесли, минарет превратился в груду развалин. Мужчины с защитными масками на лицах размахивали кувалдами, разбивая гипс и кафель, слышался грохот, и летела белая пыль, оседавшая на водах канала, поверх скользили тени прохожих, а он свернул и медленно покатил по Хобрехтштрассе, очень медленно, все время поглядывая в зеркало заднего вида и наблюдая за тихим подрагиванием закусок, затянутых фольгой. И, как водится, недоглядел и тут же угодил в выбоину на дороге — на мостовой не хватало двух булыжников.

Он припарковался перед витриной граверной мастерской и вошел после этого в здание в стиле модерн. В тамбуре он столкнулся с мужчиной, который оторопело взглянул на него, а потом уставился куда-то в пустоту. На верхней губе блестели капельки пота, открывая одной рукой дверь, он проверил другой, в порядке ли у него джинсы. Де Лоо нажал звонок на медной табличке, где пластырем были заклеены все прежние часы работы заведения, а поверх написаны фломастером новые.

Никакой реакции, но слышно, как в кухне гремят посудой, работает миксер, он еще раз нажал на звонок и держал его, не отпуская пальца. Миксер умолк, глазок потемнел, и лично сама шефиня — в платиновом парике, эластичных лосинах в обтяжку и купальных тапочках — взмахнула перед ним фиолетовыми ресницами. Она провела тыльной стороной ладони ему по щеке и отступила, приглашая войти, на несколько шагов в глубь вестибюля.

— Ну, тебе наконец тоже захотелось засунуть свою бесценную игрушку куда поглубже? Я уже спрашивала себя, что это за комичный такой святоша? Доставляет только еду и даже не пользуется моментом… Ну, заходи, милок, заходи! Все девушки твои и даже со скидкой. Расслабься разок Ты давно это заслужил.

Де Лоо закрыл за собой дверь. Длинная резиновая дубинка, висевшая на петле рядом с глазком, легонько закачалась.

— У меня, собственно, совсем нет времени, — сказал он. — Маленькая полячка здесь, у вас?

Шефиня прошла в кухню, выбила себе из пачки «John Players» сигарету без фильтра и включила тостер.

— Что ты тут ищешь днем с огнем? Католическую церковь в Риме? Хорош, нечего сказать. Да у нас здесь только одни полячки и есть, мой сладкий. Большие, маленькие, толстые, тощенькие, всякие. Если хочешь, можешь поиметь сразу двух.

Спираль накалилась, она поднесла к ней сигарету. Впалые щеки, старая морщинистая шея. Золотая цепочка в вырезе майки съехала вбок, и показался хрустальный крест. — Или возьми Маруху, два метра четыре сантиметра. А какое великолепное тело! Красавица и все такое прочее, настоящая великанша. Правда, ее никто не хочет. Сидит целыми днями и вяжет крючком, потому что парни, конечно, думают: ну-ну, too much [43]. А при этом у нее совсем, совсем… — Она сдвинула ладони так близко, что те почти сошлись вместе. — Если я скажу тебе, какие у нее маленькие тампоны, ты не поверишь.

— Да нет, я имею в виду Люциллу, — сказал Де Лоо. — Малышку с песиком.

Но шефиня — она достала с полки банку кофе и насыпала его в фильтр — была мыслями все еще с великаншей.

— Вяжет и вяжет. Это уже становится опасным, скажу тебе. Если не проследить за ней, она обвяжет нас с ног до головы и все вокруг. Даже подушки… Да у кого же тогда после этого встанет? — Она поскребла немного дно, счищая накипь. — Кого ты хочешь? С собачкой? Таких не держим. Домашним тварям здесь не место, пусть остаются на улице, это я всем говорю. Свиньи — пожалуйста, особенно если они хорошо платят. А собачки — нет… А вы не могли бы опять биточки сделать? Ну те, что из Калининграда?

Она открыла кран, а Де Лоо услышал смех в конце коридора. И собачье тявканье. Женщина взглянула на него краем глаза, кисло улыбнулась; ее низкий, пропитой и прокуренный голос вдруг произнес с серебряным переливом в интонациях:

— Может, сделать тебе минет по-быстрому? Раз уж ты так торопишься… — Она показала на табуретку между холодильником и плитой. — Давай. Зубы я могу вынуть.

Но он резко повернулся и пошел вдоль комнат, большей частью открытых и слабо освещенных, как две капли воды похожих одна на другую: кресло из искусственной кожи, этажерка для газет и журналов, торшер из «IKEA». Стены, с зеркальным кафелем по углам, покрашены для разнообразия где красной, а где золотистой масляной краской, над круглыми кроватями — вентиляторы, а на полочках над раковинами флаконы с гелем для душа и жидкостью для полоскания рта, рядом маленькая пирамидка из пластиковых стаканчиков. На зеркалах кое-где наклейки «No smoking». Опять затявкала собачонка, на сей раз погромче, словно подзадоренная голосами и звонким смехом за дверью, и Де Лоо потянул ее на себя.

Бесконечное «серебряное» царство. Внезапно все смолкло, только тихое «Ух!». Стены и потолок комнаты затянуты зеркальной фольгой, на краю розовой кровати, вокруг которой стояло не меньше дюжины полуголых женщин, сидел огромного роста детина, вытянув руку, он успокаивал собачку, забившуюся в подушки; под его огромной лапищей собачонку почти не было видно, она перебирала на кровати белыми лапками на кошачий манер.

Большинство женщин держали в руках предметы нижнего женского белья, нежные прозрачные вещички, через которые просвечивал лак их ногтей или кольца на пальцах, многие узнали Де Лоо и приветливо закивали ему. Спекулянт-перекупщик вытащил изо рта зубочистку и ткнул ею на постель.

— Ну так что берем?

На кровати были разложены трусики слипы и танга, топики и тишотки, боди из крупной и мелкой сетки, стринги из кожи с заклепками и из шифона, расшитые блестками, или из яркого эластана; девушки наклонялись, щупали ткань, разглаживали кончиками пальцев этикетки, читали, что из какого материала сделано. Некоторые примеряли белье на свою фигуру, а одна из них, крашеная блондинка в пеньюаре, бросила трусики на кровать и отрицательно покачала головой.

— Нет, Рикки, колется что-то. Это не для меня. Я же подбриваюсь, а тут меня постоянно будет что-то царапать, фи, и вызывать зуд, гладенькая гузка станет шершавой и красной. Кому же это понравится? Нет ли у тебя того же из хлопка? Или креп-сатина?

Мужчина наклонился, покопался в своей спортивной сумке, стоявшей между ногами, и выбросил в воздух что-то невесомое из черных кружев, взлетевшее под самые зеркала на потолке и опустившееся потом на женщин. Но прежде чем одна из них успела протянуть руку, из-под обвязанных крючком подушек пулей вылетела собачонка и схватила трусики зубами, зарычала и завертела головой и принялась трепать их почем зря. Тонкая шерстка встала дыбом, словно ее распушили феном, и Де Лоо поспешил закрыть дверь.

Шефиня проводила его до двери. Она даже вышла с ним на тротуар, посмотрела, щурясь, на небо. Здесь она показалась ему куда изящней, чем внутри помещения, почти даже миниатюрной.

— Вечно в полумраке. Изо дня в день. Бордель очень нездоровое место, поверь мне. Теперь я знаю, кого ты ищешь. Малышку из Дравско, ее? Она здесь переночевала два раза. Я подумала, ну пусть, после двенадцати здесь все равно никого нет, комнаты пустуют, можно дать и переночевать, раз ей негде. — Она улыбнулась. Пудра покрылась трещинами. На ресницах крошечные комочки туши. — Но она не шлюха и клиентов здесь не обслуживала, эта малышка, так что не бойся за нее, мой сладкий. Для этого она немного… — она обдумывала, как бы сказать, вертела запястьем, подыскивая слова, — немного с порчей.

Де Лоо сел в машину. Через Херманплац он поехал на Хазенхайде, где, не проехав и двух домов, попал в пробку. Несчастный случай на Зюдштерн. Но и после они продвигались вперед крайне медленно; в машинах слева и справа от него доносились из приемников ритмические удары, возвещавшие о приближении конца недели, мембраны в стереоколонках вибрировали как сердечные клапаны при надвигающемся инфаркте, и некоторые водители молотили кулаками по рулю в такт ритму, не двигаясь с места. Когда он наконец добрался до Далема, Годчевского там уже не было, только машина Клапучека стояла на маленькой дорожке, которая вела к двухэтажной вилле, новенькому чуду под старыми дубами.

Сам Клапучек сидел на лестнице, в тени претенциозного, крытого сверкающей на солнце медью портика, и протягивал ему ключи. Хотя верх портика и особенно колонны были, судя по всему, очень мощными, они казались почему-то пустотелыми.

— Ох, и бушевал же он…

В янтарном брелке яйцеобразной формы застряли две мухи и хвойная иголка, а Де Лоо, разглядывая фасад здания, штукатурку кремового цвета и оконные рамы с зелеными ставнями, сказал:

— Опаздывают только нищие. Никого нет?

Клапучек покачал головой.

— Домоправительница отправилась разбираться с дочкой и учителем музыки или что-то в этом роде. Сейчас появится кто-то из нанятого обслуживающего персонала. Составь все в кухню. А мне пора уходить.

— Рыбачка?

— Точно. — Он сел за руль и завел машину. — Иди все время прямо, за столовой налево. Не распускай сопли, когда увидишь Рембрандта, а то, чего доброго, запачкаешь его, слышишь?

Он газанул, и гравий брызнул из-под колес на цветы, а Де Лоо огляделся. Звонка еще не было, в штукатурке дырка, в клубке проводов кто-то раздавил сигарету, и хотя дверь была из тяжелого массивного дерева, она легко открылась после едва заметного усилия при повороте ключа. Где-то хлопнуло окно.

Дорогостоящая тишина. Пахнет обойным клеем и лаком. Паркет блестит, овальный, облицованный до середины стен деревянными панелями холл, белые каллы перед зеркалом в золотой раме. Де Лоо поставил дверь на фиксатор внизу у плинтуса — маленькую фигурку всадника — и, достав из машины первый поднос, понес его через холл.

Лари и низкие буфеты из китайского антикварного магазина, большой плоский телевизионный экран и несколько белых, на вид очень мягких кресел и такие же софы, фланкированные с обеих сторон высокими напольными вазами, вот и вся меблировка. Светлые, с вкраплением серебряной нити в ткань, необычайно длинные гардины, края полотнищ лежат на паркете, и все, что бросалось в глаза, включая два натюрморта Боннара[44] на стенах, в которых преобладали оранжево-огненные и серо-розовые тона, выглядело, конечно, изысканным и дорогим, но самыми умопомрачительными по роскоши были, конечно, панели в простенках, подчеркивавших размеры богатого особняка.

Перед софами, на маленьких столиках из прозрачного стекла, стояли вазочки с трюфелями, марципаном и птифурами, а кроме того, графины с ликерами и плоские фарфоровые блюда с кубиками зеленого, красного и желтого желе, слегка дрожавшего при каждом шаге проходивших мимо. На широкой мраморной лестнице детские книги с картинками, запаянные в целлофан, и пустышка с ценником на шнурочке; Де Лоо прошел мимо всего этого в столовую. Столешница огромного стола и тяжелые стулья с темно-зелеными кожаными сиденьями, отражавшиеся в широкой стеклянной двери в сад, отличались диковинной по узору древесиной, незнакомой и приятной на глаз. Он склонился над стулом, понюхал спинку. Оливковое дерево, значит, и панели на стенах такие же.

Через открытую раздвижную дверь он вошел в кухню, пол выложен ромбовидными каменными плитами, черными и белыми, он поставил поднос рядом с водяной баней, подставками для поддержания тепла в кастрюлях и сковородах, большими блюдами с салатами, которые составили одно на другое его коллеги. За исключением ряда высоких шкафов с дверцами из матового стекла, оборудование кухни было выполнено из нержавеющей отполированной стали; с половников — от самых больших до маленьких разливательных ложек, висевших в длинном ряду под вытяжкой, — еще не были сняты круглые этикетки одной очень известной фирмы. На разделочной доске ни зазубринки.

Букет цветов, обернутый небрежно, торчал головками вниз в раковине, предназначенной для отмокания грязной посуды. Де Лоо вышел из кухни через другую дверь, чтобы принести остальные подносы. По темно-красной ковровой дорожке он прошел мимо целого ряда закрытых дверей; только ванная комната без окон стояла открытой, и он вытянул руку, чтобы нажать на выключатель или на то, что он за него принял. Свет вспыхнул раньше, чем он дотронулся. Пол, стены и потолок с встроенными маленькими лампочками-светильниками, посылавшими сильные яркие лучи, были облицованы плитками из натурального сланца, что делало помещение похожим на грот, а классическую музыку, включившуюся вместе со светом, отчасти на эхо. На умывальнике — «черный метеорит» — лежал дамский бритвенный прибор.

Опять в кухне, он услышал телефон, но не смог его нигде обнаружить. Звонок раздался три-четыре раза, затем включился автоответчик с голосом, купленным вместе с аппаратом; однако после звукового сигнала никто не объявился. Де Лоо посмотрел на часы, висевшие над стеклокерамическими поверхностями электроплит фирмы «Церан»; время вроде бы соответствовало действительности, но секундная стрелка двигалась то вперед, то назад. Вперед — назад.

Под прозрачными колпаками тихо доходили до кондиции готовые блюда. Де Лоо снял с магнитной планки один из множества ножей и содрал пленку с лезвия. Потом распаковал цветы, красные розы с муаровыми краями лепестков, и надрезал стебли.

Он открыл первый попавшийся шкаф. Белая фаянсовая посуда слегка овальной формы из самого простого сервиза, чашки для «эспрессо», тарелки для улиток, китайские фарфоровые ложечки, но ни одной вазы. Не было ее и во втором шкафу, где стоял такой же сервиз с золотым ободком, и тогда Де Лоо открыл крышку мусорного бачка и вытащил из-под цветочной упаковочной бумаги большую, слегка продавленную пластмассовую бутылку. Он проткнул ее ножом и принялся отрезать верхнюю часть примерно на треть. От визга отрезаемой пластмассы сводило скулы.

— Минуточку! Что здесь происходит?

Он обернулся. Женщина, стоявшая в дверях, прислонясь к косяку, была стройной, почти худой, в жакете из черного бархата и светлых, широких в верхней части брюках с кожаной вставкой. Под сорок, а может, уже за сорок, короткие седые волосы и цвет лица, неяркая бледность которого подчеркивалась только что накрашенными губами. В левой руке наполовину заполненный стакан, большим пальцем она вытерла по краю стакана помаду и придала себе, задрав подбородок, несколько воинственный вид, но ее подернутый налетом печали взгляд не очень соответствовал резкому тону голоса.

— Ну и? У вас что, язык отнялся? Что вы делаете здесь? — Голос, которым пришпоривают коня: вероятно, для нее было привычным делом давать распоряжения, которые всегда выполнялись незамедлительно, и Де Лоо, вытащив нож из бутылки, показал им на подносы с едой. Она жестко ухмыльнулась и допила стакан, не сводя с него глаз. Потом оттолкнулась от стены, посмотрела на розы, лежавшие на краю мойки, на сердцевину обрезанных стеблей и наклонилась вперед.

Ее косынку из белого шелка скрепляла жемчужина, женщина сузила глаза, как это делают те, кто носит контактные линзы или плохо видит, и, шевеля губами, прочитала надпись на его нагрудном кармане.

— «Fun-Food-Corporation»?! Вы что, там все с ума посходили?

Когда бы там ни должен был начаться званый ужин, она давно уже опередила его с выпивкой, и Де Лоо, улыбнувшись краешком губ, отрезал до конца горлышко бутылки. Женщина обернулась, возможно, чуть резче, чем нужно, слегка покачнулась и сказала:

— Да-а, где здесь могут быть вазы, я тоже хотела бы знать… — Она поставила стакан и движением подбородка указала на противоположную стену — сплошной стол из нержавеющей стали. — А это что такое?

— Закуски, — ответил он, и она с трудом кивнула, закрыв на мгновение глаза, потом села на чурбак для рубки мяса, на его закругленный край.

— Что вы говорите! — Она покачала ногой. — И им что, полагается тухнуть под фольгой, как вас там?.. Да как вас, собственно, зовут?

Он снял фольгу с подносов, назвал ей свое имя, а женщина скрестила руки на груди. Глазам предстал взбитый крем с кусочками омаров в окружении ломтиков копченой семги, суфле из трюфелей в валованах из слоеного теста, паштет из утиной печенки на мяте из Греции, глазированные в желе перепелки в клетках из картофельных палочек размером с тоненькие спички, черная и отливающая янтарным блеском красная икра — и, кроме того, блюда, которым Де Лоо даже не знал названия, они выглядели как часы-куранты, и внутри них играла солено-сладкая музыка. Женщина присвистнула.

— Недурно, Симон. Можете начать обслуживание с меня. А что у нас там?

Она встала, сняла две серебряные крышки со сковородок и держала их как музыкант тарелки, перед тем как сыграть туш. Горячие блюда представляли собой разные сорта мяса: филе говядины — края кусочков выступали как благоухающие архипелаги в море соуса мадера; телячий зоб в завитках черной лапши; панированные свиные уши в капусте с изюмом; молодой барашек с бобами и что-то, что Де Лоо принял за курицу, — очень светлое, с жареными фисташками, — посыпанное чем-то сверху бедренное мясо птицы с азиатскими овощами. Женщина недоуменно подняла брови. Ее глаза были такими же серыми, как и ее платиновые волосы, но сейчас в них замелькали зеленые фасетки.

— Эти крокодилы выглядят немного бледноватыми, не находишь?

Де Лоо только пожал плечами, опустил уголки губ, изобразив гримасу, а она закрыла крышку и сказала:

— Ну что ж, это моя вина. Мне непременно хотелось видеть индейку. — Потом она увеличила в приборах для подогрева подачу тепла и обернулась к нему с улыбкой. Зубы у нее были красными от губной помады. — Хорошая работа, дружище. Давай выпьем за это.

Он поднял обе руки.

— Большое спасибо. Но мне надо двигаться дальше.

— Ну, это ясно! — Не думая о шипах, она взяла розы и воткнула их в обрезанную бутылку. — Мы все должны двигаться дальше, мой дорогой. Только вперед, и никуда больше. Но немножко горючего в этом деле не помешает. — Она кивнула ему и прошла впереди него в столовую. — Откуда вы, собственно, родом, Симон? Где вы живете? В Восточном Берлине?

— В Кройцберге, — сказал он, а она открыла дверцу стенного шкафа.

— И правильно делаете. — Дверцы шкафа доходили до потолка, и оттуда раздалось эхо, когда она сказала: — В Далеме живут одни идиоты. — Вспыхнул свет, осветив стоявшие в несколько рядов друг над другом бутылки, а она поставила еще между ними розы, посмотрела на него сразу из множества зеркал и тихо спросила, почти пропела: — Джин? Смотрится как вода и почти не оставляет после себя никакого запаха… Или хотя бы соку?

Он хмыкнул, кивнул, и женщина наполнила оба стакана из одной бутылки, на которую навинчивающаяся крышка была только надвинута, нарезала лимон и протянула ему неохлажденный дринк. Слегка качнув бедрами, несколько неуклюже, она опустилась на софу и чокнулась с ним виртуально.

Их разделял только сине-черный, мерцающий, как ночь, шелковый ковер с орнаментами по углам, и Де Лоо отпил глоток, рассматривая туфли дамы, которые до этого момента не бросились ему в глаза, старые sneakers [45] серебряного цвета. Она заметила его взгляд и подняла ногу.

— Ну, это же понятно. Разве вы поедете на машине в сапогах для верховой езды? Да вам икры разорвет!

Он сел в стоявшее рядом кресло.

— Могу себе представить.

Она резко встала, снова подошла к бару.

— Ничего ты не можешь себе представить, Зигфрид, абсолютно ничего! Проклятие, да где же здесь… — Она громыхала посудой из хрусталя, вазочками, крышечками, выдвинула наконец хромированную полку. — Не знаете, где здесь могут быть кубики льда?

Он покачал головой. А когда она нажала на какой-то рычаг, заурчал мотор, и машина выплюнула содержимое прямо на выдвижную полку, где, вероятно, должен был стоять стакан. Кубики запрыгали по паркету, и женщина опустилась на корточки и подобрала несколько штук.

Потом она открыла маленькую бутылочку «Перье» и показала ею на цветы, некоторые из них уже поникли.

— Розы открытого грунта… Извращение какое-то! — Она налила минеральной воды в бутылку с розами, оглянулась на него. — Алло, мистер Фан-Фуд, я с вами разговариваю! И что вы все изучаете меня… А вы, собственно, отдаете себе отчет в том, что такое розы открытого грунта?!

Де Лоо неопределенно кивнул, а она снова опустилась на софу и выпила еще глоток, задержав его на мгновение во рту. Вертикальные складки над верхней губой придавали выражению ее лица что-то жесткое, непримиримое, глаза сузились, и он, откашлявшись, спросил:

— А что вы сегодня празднуете?

Она поставила ногу на софу, ослабила шнурок.

— Я? Как что? — Голос утратил твердость и взвился в высоту, она понюхала свои пальцы. — Вам, пожалуй, можно спросить! Разве не видно по мне? Развод, конечно! — Она с ухмылкой посмотрела на него. — С розами открытого грунта…

— О-о, — сказал он. — Мне очень жаль.

Она фыркнула, ослабила второй шнурок, скинула с ног кроссовки.

— Ясное дело, мой дорогой, тебе очень-очень жаль, просто ужасно жаль. Может, ты даже заплачешь сейчас? — Потом она вытянула руку, протягивая ему стакан с бархатной улыбкой. — Но прежде, чем начнешь, плесни мне еще, а? Все равно чего, только не зеленого.

Он подошел к шкафу, налил немного джину поверх дольки лимона, а когда обернулся, женщина лежала уже на софе, уставившись в потолок, на большой лепной овал с маленькой птичкой посередине — ласточкой. Он поставил стакан на прозрачный столик, рядом с подносом со сладостями, и снова сел, а она закрыла глаза. Две морщинистые впадины, в которых затаился возраст. Или страх перед ним.

— Боже ты мой…

Она скрестила руки на затылке, помассировала большими пальцами шею. И вдруг громко засмеялась, грубо, по-театральному, ожидая, как ему показалось, вопроса. Но он не задал его, и тогда она, кивнув, сказала:

— Самое смешное во всем этом то, что все можно предвидеть заранее, так ведь? И тем не менее поделать с этим ничего нельзя. Нужно пройти через все это, даже еще и сейчас. Знаете, когда я была ребенком, мы всегда играли, ну, как играют девочки. Мы строили в песочнице кухню, кругом лежали донышки от бутылок и осколки стекла, это была наша посуда. Я сидела на краю песочницы, мне набились в резиновые сапоги песчинки и мелкие камешки, они причиняли боль. Мучительным проклятием всегда было снять сапог без посторонней помощи, они были такими тесными, и я знала: если я тем не менее попытаюсь это сделать, последует рывок, я потеряю равновесие и полечу в осколки, порежу себе руку. Я четко представляла себе это. Но все равно принялась за свое, стала с трудом стягивать с ноги сапог, вот он уже почти съехал на пятку, еще чуть-чуть, каких-нибудь два миллиметра, первые песчинки уже высыпались из сапога — и вдруг меня неожиданно качнуло назад… — Она подняла руку, показала мизинец, белый рубец у самого основания пальца. — Его почти отрезало. Я даже кость видела.

Она взяла джин.

— И потом пошло-поехало, и так всю жизнь. Угощайтесь…

Де Лоо, крутивший трехъярусную вазу со сладостями, взял шоколадный батончик и показал на лестницу, на книги и соску-пустышку.

— У вас есть дети?

Она кивнула, разгрызла кубик льда.

— А как же… — Потом поставила стакан себе на живот, придерживая его кончиками пальцев, ногти не накрашены, и горько усмехнулась. — У меня же был муж, так ведь? — Она содрала зубами кусок кожи с губы и выплюнула его. — С меня вполне хватало этого ребенка.

Солнце уже садилось, свежий ветер шевелил кусты сирени перед окнами и дверями террасы, и в какой-то момент показалось, что комната плывет.

— Большой мужчина с маленьким чемоданчиком… Это первое, что приходит в голову, когда я о нем думаю. — Скулы свела судорога. — И еще растерянное и беспомощное лицо, когда он стоит перед моей дверью поджавши хвост, потому что его снова выгнала очередная женщина.

Она замолчала. Когда сквозь ветки пробивался луч света, кубики желе вспыхивали огнем, а сахарная пудра на шоколадных трюфелях казалась стеклянной крошкой.

— Я была уже старухой, далеко за тридцать. А он… Ах, что за прекрасное явление! Я жила тогда в Шёнеберге [46], у меня была крошечная квартирка и своя практика тут же, я хотела уехать от своих родителей и такого вот барахла, как здесь. Но тут все как раз и началось. А потом я постелила ему постель на кушетке, где осматривала больных, выслушала его причитания — женщины, женщины, что же еще? — и разрешила ему переночевать у меня несколько дней. Пока он не нашел себе следующую подружку с роскошной квартирой. Когда он ушел со своим маленьким чемоданчиком, я не сомневалась, что мой счет за телефонные разговоры будет ничуть не меньше платы за аренду помещения. Пиявка… Или присоска, одним словом.

Она громко и горько икнула.

— И несмотря на это, я опять пустила его пожить у меня. Мне не нужен был его уживчивый характер. Я хотела кое-чего получше или того, что я тогда принимала за это. Я хочу сказать, мы медитировали. О да, только ни в коем случае не доводить до плохой кармы, таков был его девиз. А потом я позволяла ему трахать меня, и он снова и снова уходил. Только его почта приходила ко мне, исключительно от финансовых ведомств или полицейского управления, целыми пачками.

Она посмотрела на него, похлопала по карману своего жакета.

— Может, покурим?

Он отрицательно покачал головой, и она опять уставилась перед собой, пошевелила большими пальцами ног в чулках.

— Он постоянно жил сверх своих возможностей, все было рангом выше, чем он мог себе позволить: отели, мотоцикл, автомобиль. И к тому же еще собственные инициалы на номере: альфонс низшего пошиба, а? При этом он жил в какой-то дыре на задворках, практически без отопления. Туалет в коридоре, окна всегда грязные, чтобы ничего не было видно внутри, но при этом золоченые занавеси.

— Золоченые занавеси? — переспросил Де Лоо.

— Ну да, такая цветная декоративная фольга. И я, идиотка, попалась на этот трюк. Приняла за тонкую иронию.

Она допила джин и поставила стакан на ковер, на самый краешек. Стакан опрокинулся.

— Но ее и в помине не было, — пробормотала она, села и отшвырнула ногой стакан. Остатки льда вывалились на ковер, засверкали на солнце, как капельки ртути, и всепоглощающая, все больше сгущающаяся и нагоняющая тоску тишина зависла в воздухе. Она закрыла глаза, икнула, и Де Лоо поднялся. Но она затрясла головой, сжала губы и начала дышать так глубоко, что ноздри ее раздувались.

— Все, что угодно, — сказала она тихо. — Но только не эти проклятые золоченые лохмотья.

Она тоже решила встать, но сделала это слишком резко и не удержалась на ногах. Оперлась на край столика, раздавила желе, и нежный фруктовый аромат разлился в воздухе, освежая его. Де Лоо порылся в кармане халата, протянул ей бумажную салфетку. Но она даже не взглянула на нее. Погрузившись в свои мысли, она смотрела на пальцы, разноцветные от раздавленных сладостей, и, казалось, забыла про него и его присутствие. Он положил салфетку на софу, попрощался и направился к выходу.

В дверях он еще раз обернулся. С другого конца огромного помещения она показалась ему намного меньше, теперь она улыбалась бесцветной улыбкой с потухшим взглядом.

— Раньше, когда мы красили в детстве пасхальные яйца, помните? Руки всегда были такими. Красными, зелеными и желтыми. Только голубого не хватало. И папа всегда намыливал их мне…

Он вежливо кивнул, а она откашлялась, одернула полы жакета.

— Ну, forget it. — Зазвонил телефон, но она не обращала на это никакого внимания. Вытянув носок, она старалась поддеть свои туфли. — Неправильно думать, Симон, что с возрастом человек становится менее восприимчивым, что его уже ничто не трогает. Вранье это, и подсовывает его нам сама жизнь, чтобы мы смелее двигались дальше. Вперед и дальше.

Тыльной стороной руки она провела по своим волосам.

— Как там моя прическа?

Когда он вернулся во двор, в кухне уже было темно. Только в конторе еще горела настольная лампа, отбрасывая через стекло слабый отблеск на котлы и кухонное оборудование. Старый Поль сидел за компьютером, Годчевский смотрел ему через плечо, и Де Лоо повесил ключи от машины на щиток к другим ключам. Посреди помещения все еще висела туша оленя. Кто-то набросил ему на рога кухонное полотенце.

И в комнате отдыха, где пахло холодным сигаретным дымом и апельсиновыми корками, он тоже не стал зажигать свет. Он повесил в шкафчик свой халат и вынул ветровку; плечики ударялись о железку, и только когда он прикрыл дверцу и повернулся, он заметил, что в углу кто-то сидит, позади бутылок на столе и пустых молочных пакетов.

Он испуганно вздрогнул, но не удивился. Она сидела на стуле рядом с мусорным ведром, подтянув голые ноги на сиденье и обхватив колени руками. Вечерний свет, падавший через фрамугу из-за ее спины, оставлял ее лицо в тени, медный отблеск лежал только на волосах и на плече, где платье было порвано, и тогда Де Лоо включил неоновый свет.

Круглые трубки принялись, как всегда поначалу, неровно вспыхивать. Люцилла заморгала, подняла голову, попыталась улыбнуться, опять закрыла глаза. В волосах у нее запутались кончики бахромы и еще остатки травы. На правой скуле светился синяк, нижняя губа кровоточила. И на шее фиолетовые пятна и запекшаяся кровь. Он подтянул стул, сел, дотронулся до ее руки. Но она не только не разжала пальцы, а, напротив, еще крепче обхватила колени и уставилась на него немигающими зрачками. Суровый и мрачный взгляд из-под черных бровей.

Он отвернулся.

— Где собака? — спросил он негромко, но ответа не получил. Какой-то момент было так тихо, что стало слышно, как капают на одежду ее слезы. Он протянул руку, отвел несколько вьющихся прядей, а она коротко тряхнула головой, как бы отталкивая его. Но прежде чем пряди снова упали на лицо, он кое-что увидел в мигающем свете. В мочках больше не было золотых блесток — два рваных окровавленных следа.

— Скажи что-нибудь, — прошептал он, и она кивнула, с трудом проглатывая слюну, похоже, это причиняло ей боль. Над переносицей глубокие вертикальные складки. Он нагнулся вперед, терпеливо ждал. Запах, который, как ему показалось, он уловил, мог быть не обязательно тем, о чем он подумал. Сквозь незапекшуюся рану на губе донесся едва различимый шепот, и он приблизил ухо к ее губам, почувствовав ее дыхание.

— Хочу домой.

4 глава

ЦЕЛАЯ ЖИЗНЬ

Долге… Вымощенная булыжником, местами заасфальтированная дорога под каштанами, слева и справа несколько серых, покрытых штукатуркой домов, при каждом хлев с мелким рогатым скотом, свиньями и домашней птицей, сады и огороды. В центре деревни большое хозяйство, в прошлом государственное, ныне разграбленное до основания, вплоть до последней оконной рамы; на обломках стены тянутся к небу две нежные березки. Плуги, бороны и старая сноповязалка ржавеют в крапиве, перед кучей навоза цветут мальвы, а на полу конторы плесневеет множество толщенных, разбухших от влажности до неимоверных размеров бухгалтерских книг. А в сене под провисшими перекрытиями в стойлах для скота, в ржавых корытах и каменных желобах плодят свое потомство одичавшие бездомные кошки.

И от старого кирпичного заводика осталось лишь несколько островков фундамента, и торчит высокая, перетянутая трухлявыми стальными обручами труба, давно уже не такая прямая, как прежде, и с гнездом аиста наверху. По дикорастущей мяте, пробивающейся сквозь кирпичную крошку, можно дойти до самого озера, натыкаясь порой на старый завалявшийся кирпич довоенного образца с немецкой маркировкой «Weigel, Pommern»[47].

В деревне нет никакого товаропроизводства, нет ни пекаря, ни мясника, только одно питейное заведение — барак из волнистого этернита, где помимо водки и пива могут выдать еще приторно-сладкий лимонад красного или светло-сиреневого цвета, выпить который можно на террасе, под виноградной лозой. На другой стороне улицы киоск, женщина в очках со стеклами толщиной в палец продает там молоко, школьные тетради и некоторые медикаменты, а по субботам и воскресеньям также и газеты. На полках и под крышей этого маленького сооружения висят клетки с канарейками, и их желтый, оранжевый или белый пушок оказывается на любом товаре, даже на буханках свежего хлеба.

По обочинам дороги сверкает росой клевер. Новые деревянные ворота под каменной аркой открыты; перед сараем стоит черный «мерседес»; сарай — высокое дощатое строение, покрытое кровельной дранкой, — прикрывает участок от холодных северных ветров, имеющих соленый привкус моря. Раньше здесь стояла запрягаемая шестеркой лошадей длинная телега с решетчатыми боковыми стенками, полная соломы; сейчас ее кузов подпирает только несколько проржавевших велосипедов.

Перед сараем — газон с круглой клумбой посредине, цветут георгины. Траву недавно скосили, неубранные стебли травы налипают на кроссовки. Солнце стоит еще невысоко над оставленными под паром полями, раскинувшимися по холмистому склону по другую сторону озера, длинные тени накрыли цветы, а из дома, из широко распахнутого кухонного окна, доносится запах кофе. Простой, но очень просторный деревенский дом на каменном фундаменте и под четырехскатной крышей, где под желобом гнездятся ласточки. Дом стоит вдоль южной границы участка, за ним еще только огород и замшелая стена из натурального камня.

Несколько смещен по периметру и потому не сразу виден, когда входишь во двор с улицы, бывший хлев для свиней и остальной мелкой живности, небольшое кирпичное строение, излучающее дневное тепло даже тогда, когда над краем участка уже загораются первые звезды. Зеленая двустворчатая дверь открыта, виднеются протравленные половицы и часть кровати, перед ней на полу дорожная сумка.

Газон слегка поднимается в гору, и на самом его верху располагается под прикрытием густой липы с коротким, но очень толстым стволом перестроенный коровник, вытянутое в длину строение барачного типа, замыкающее двор и придающее ему форму открытого с одной стороны каре. Несмотря на время года, зелень дикого винограда смотрится на фоне розовой штукатурки стен так, как будто только что распустилась — нежно-зеленые листочки, почти прозрачные на солнце, которые, пожалуй, только на следующее лето дотянутся до крыши. В этом помещении, помимо музыкальной студии, заваленной кейбордами и гитарами, с микшерным пультом и разными музыкальными компьютерами, размещаются еще стойка бара, бильярдный стол и камин, а за стеной снаружи проходит дорожка для боулинга, с низким, по щиколотку, ограждением, бывшим цементным бортиком выгребной ямы — вместилища навозной жижи; дорожка тщательно утрамбована — ни камушка, ни соломинки.

Студию затеняют вишни, а по другую сторону тонких побеленных стволов, где траву не скашивали и где верхушки кустов дрока качает теплый ветер, земля идет под уклон, словно делает длинный свободный выдох, убегая на восток и устремляясь к озеру, этому зеленому зерцалу воды, сверкающему на солнце и уплывающему вдаль за заросли ольхи на берегу.

Долге… Несколько домов среди деревьев, поля вокруг — сказочный сон, вобравший в себя целую жизнь, способный воскресить и оживить в памяти все, стоит лишь произнести это слово…

В доме никого, в кофеварке клокотала вода и капала через фильтр. Он стал подниматься по лестнице. Ее комната стояла открытой, стеганое одеяло лежало перекинутым через подоконник. Возле рюкзака брошены трусики и сандалии, а на другой стороне коридора, в комнате Марека, никого и ничего. Только Катарина, его черная с рыжими пятнами кошка, спала, свернувшись калачиком, на его постели, и Де Лоо, широко расставляя ноги и перешагивая через белье и ноты, прошел к окну и повернул набалдашник ручки. Как пригоршня желтых и белых, брошенных в воздух лепестков, запрыгала и запорхала стайка бабочек над лужайкой.

Он услышал гитару и одно или два слова, сказанные Люциллой, ее он, правда, не видел, но ее отфыркивание и плескание звучало, казалось, рядом, хотя этого никак не могло быть; он направился в кухню и налил в термос кофе. Потом взял три чашки из шкафа, масло и хлеб, поставил все на поднос и пересек двор. Дорожка по заросшей луговине вилась долго, и крыши деревни уже наполовину скрылись из виду, даже петушок на церковной колокольне и тот исчез. Кругом ни души, только соседская коза паслась неподалеку, и чем ближе он подходил к озеру, тем тише становилось вокруг.

Уже чувствовалось, что будет жара. Марек, в грязной майке и спортивных трусах, поднял руку, ухмыльнулся несколько смущенно. Он ни слова не говорил по-немецки и знал только отдельные английские слова, и когда Де Лоо спросил его, не groggy[48] ли он, он только затряс головой. «No, no, — сказал он. — Аспирин».

Гитара, эта разбитая, со стальными полосками по бокам, снабженная адаптером для усиления звука походная подруга, треснула на задней стороне и наверняка была самым старым и самым уродливым из его инструментов, но больше всего он любил играть именно на ней.

Светлые и чистые, отмеченные тонкой грустью аккорды и слабое дуновение ветерка, лениво шевелившего вытянувшиеся верхушки золотящихся на солнце трав. Де Лоо опустил поднос на землю, показал на термос с кофе.

Марек кивнул. Его худющие плечи обгорели. Белесые волосы, коротко подстриженные на затылке, патлами свисали спереди на лоб и глаза, для чего он их специально и отращивал, а жидкая щетина усов на верхней губе никак не закрывала его чувственного рта. Глаза воспаленно-красные, лицо серое, и рука, которой он подкручивал струны, дрожала. Но, несмотря на перебор алкоголя, он сиял как сама нетронутая чистота, а когда улыбался, морщинки в уголках глаз производили такое впечатление, будто это маленькие кавычки, подвергающие сомнению всю его жизнь. За резинку трусов была заткнута пачка немецких сигарет «Caro», самых крепких из тех, что продавались в Польше.

Люцилла, еще в воде, помахала ему. В волосах у нее застряло несколько прошлогодних листьев. Озеро было нешироким, за десять минут можно было перебраться на другой берег, но, чтобы проплыть его из конца в конец по длине, понадобилось бы, наверное, не меньше часа и при этом пришлось бы снова и снова проплывать через пахнущие гнилью заводи, пересекать холодные течения с бьющими ключами, заросшие травой участки стоячей воды. Она уже стояла ногами на мягком илистом дне, круто обрывавшемся у нее за спиной, вот она вышла рядом с мостком на берег. И на какой-то миг попала в тень, отбрасываемую ветками ольхи, видна была только ямка выбритой подмышки, когда она подняла руки, чтобы выжать волосы. Потом она сняла с дерева полотенце, поднырнула под сук и вышла на солнечное место.

Она была, не считая носочков из ила, совершенно голой и только улыбнулась им. Вокруг ее шеи и плеч летали тучи комаров. Лицо расслабилось, никаких следов разбойного нападения, а груди такие темные против солнца, что соски почти не выделялись на их фоне. Она даже немного поправилась, а ноги и попа напряглись от плавания, и когда она вытирала спину, на ее руках вздрагивали мышцы. Сбегавшая по телу вода образовала из волос на лобке острую бородку.

Она стряхнула с ляжек ряску. Потом села на одеяло, отломила кусок свежего хлеба, провела им по маслу. С довольным урчанием она вонзила в хлеб зубы, принялась жевать и закрыла от блаженства глаза, а Марек протянул ей свою чашку кофе, черного и очень крепкого. Она пробормотала что-то по-польски, и он в ответ покачал головой.

Де Лоо посмотрел на нее.

— Я спросила его, может, здесь опять кто утонул, — сказала она. Крошки сыпались ей на живот. — Это какое-то заколдованное озеро, чтоб ты знал. Люди приписывают ему бог знает что. Если они заболевают, виновато озеро. Если у них плохое настроение и они разбивают об голову друг друга бутылки, причина тому тоже озеро. А если женщина снова забеременела, то уж это точно проделки озера. Кроме того, оно поет.

— Кого ты имеешь в виду? Снова озеро? — спросил Де Лоо, и Марек кивнул; он хотел положить ей сахар в кофе, но его рука так дрожала, что ложка упала на одеяло. Она насмешливо хмыкнула.

— Прежде чем мой брат смог купить землю, он поклялся крестьянину, что никогда не будет купаться в озере голым. В память о его утонувшей жене… Ты вообще-то знаешь, что по-немецки озеро и душа тесно связаны друг с другом? Как слова [49], имею я в виду. Я читала об этом. Древние германцы верили, что души умерших живут в воде, поэтому они и назвали так эти воды, почти так же, как души.

Позади них заблеяла коза, серо-белое животное, привязанное к колышку. Зазвякала цепочка, и Марек поднялся, немного покачиваясь, протянул руку поверх куста ежевики и покормил ее хлебом. Де Лоо отпил глоток, уставился на дно чашки.

— Каким образом такой молодой человек смог приобрести эту недвижимость?

— Кто? Мой брат? О-о, он уж не так молод, как кажется, это водка так его проспиртовала и законсервировала. Он, правда, выглядит как freak[50], читает одни комиксы да книги про грибы, кайфует каждый день и имеет свои слабости. Но он очень твердый и жесткий. Подожди-ка…

Она повернулась, посмотрела поверх высоких метелок и что-то крикнула. Но ответа не последовало. Закинув гитару на плечо, Марек поднял руку и направился к дому.

— Ну, как знаешь… — пробормотала она и снова села.

— Сразу после объединения Германии он делал тут большие деньги. Мы, собственно, из Щецина, но он знал эту местность со школьных лет, с тех времен, когда школьников посылали сюда осенью на уборку урожая. Здесь нет ни одного крестьянина, с кем бы он не пьянствовал. Поэтому он и знал, кто что собирается здесь продавать, и когда социализм закончился, он снова приехал сюда, сфотографировал все усадьбы, сделал красочный каталог, ну и так далее…

Де Лоо налил ей еще кофе, и она макнула туда кусочек хлеба и, чавкая от удовольствия, съела его.

— Иностранцу разрешается приобрести в Польше кусок земли только в том случае, если до этого он брал его в аренду в течение тридцати лет. Так что нужно иметь подставное лицо, которое покупает недвижимость якобы для себя, а потом сдает ее иностранцу, ну да, официально в аренду. Вот это и проделывает мой маленький братец, и при этом не за красивые глаза, как ты, наверное, догадываешься. И даже на ежегодные налоги, которые он должен вносить как официально зарегистрированный владелец, он тоже накидывает приличную сумму. Тут он все ходы и выходы знает. Если ты, к примеру, покупаешь здесь землю, то первые пять лет после совершения сделки ты освобождаешься от уплаты налога за землю, так сказать, любезность со стороны государства. Чтобы у тебя хватило пороху для строительства или перестройки. Но иностранцы, а в основном это немцы, не знают этого. И конечно, мой братец собрал с десяти или двенадцати дворов налоги, которые вовсе не требовалось платить. Тут уж, естественно, можно себе позволить разные чудачества, как ты думаешь?

Де Лоо поднял голову. Рога козы блестели на ярком солнце, ее нижняя челюсть с бородкой непрерывно двигалась, пережевывая жвачку, и желтые, разделенные расположенными по горизонтали зрачками глаза казались холодными и безжалостными. Из-за кустов дрока доносилась музыка, песня «Битлз», акустическая гитара. «…take a sad song, and make it better».

Люцилла тоже слушала. Она только что окунула кусок хлеба в кофе и держала его пальцами, не обращая внимания на то, что кусок загибается, медленно наклоняясь вперед. Когда хлеб шлепнулся ей, наконец, на живот, она с визгом вскрикнула, — Де Лоо обхватил ее бедра и съел этот кусок с ее пупка, а она опять тихонько взвизгнула и оттолкнула его.

— Не здесь! Прекрати!

Огромные глаза, угрожающий взгляд, но ее сопротивление уже ослабло, и он спросил:

— Где же?

Она не ответила. Музыка умолкла, он лег на спину и стал смотреть в безоблачное небо. Было тихо, озеро лежало неподвижно между стволами деревьев и зарослями кустарника, и вдруг он услышал всплеск рыбы, какой-то стеклянный звук в застывшем от солнечного блеска мареве. Люцилла просунула ему руку в ворот рубашки, гладила и ласкала его волосы на груди. Она наклонилась к нему, внимательно посмотрела на него, склонилась еще ниже, и тепло и податливость ее губ помутили на какое-то мгновение его сознание. Ощущая в ладони ее круглую трепещущую грудь, он сделал глубокий вдох, а она сжала его пальцы на своей груди. Он просунул ей колено между ляжек, и то, что произнесла Люцилла, было скорее едва слышимым дыханием, чем звуком, ее страхом, зависшим в воздухе.

— Идет кто-то?

Она оглянулась вокруг, не закрывая рта. Где-то вдали, на трубе бывшего кирпичного завода, хлопал крыльями молоденький аист, и Де Лоо потянул ее назад, впился ей в шею. Он почувствовал между зубами золотую цепочку, подарок Марека.

— Прекрати сейчас же! Там кто-то есть на мостке.

Она оттолкнула его в траву, закуталась в одеяло, а он провел обеими руками по волосам. Якуб, старик сосед, стоял на коленях на замшелых досках и выбирал свои верши. На подошвах его резиновых сапог налип навоз из хлева. По-видимому, он давно их заметил, но даже не обернулся, когда Люцилла поприветствовала его, только кивнул и что-то пробормотал себе под нос. Лысая голова, клетчатая байковая рубашка и синий комбинезон. Он положил свой нож на мосток рядом с рабочими перчатками. Затем рванул на себя вершу, подержал ее на вытянутых руках в воздухе и хмыкнул. Вода стекла, и проволочные ячейки заскрипели. Внутри извивались щуки, две крупные, размером по локоть, и одна помельче, еще молоденькая, практически раздавленная двумя другими, бившимися в бешенстве и отчаянии, во всяком случае, она почти не двигалась. Сильные темно-зеленые в крапинку тела с белым брюхом, солнце играло на их спинных плавниках и блестело на острых зубах, когда они, извиваясь друг вокруг друга, остервенело кусали проволоку.

Якуб положил вершу на мосток, поставил на нее ногу и надел одну из перчаток, левую. Потом осторожно просунул руку в отверстие, вытащил щуренка и швырнул его назад в воду. Тот сначала без движения качался на воде, насекомые облепили его со всех сторон. Потом вдруг ударил хвостом по воде и мгновенно исчез, а Якуб наклонился, взял за жабры одну из щук и вспорол ей брюхо. Серые внутренности вывалились на мосток, но рыба продолжала еще бешено дергаться, а он раздвинул ей большим пальцем бока и нащупал желчный пузырь, размером не больше горошины. Якуб осторожно покрутил его разок-другой, пережал кончиками пальцев скрученные желчные протоки, вырвал пузырь и бросил его в воду. Все то же самое он проделал и со второй щукой. Потом соскреб ножом рыбьи потроха в пластиковый мешок, привязал его к поясу, подцепил пальцами щук за жабры и направился к ним, хвостовые плавники волочились по траве, он бросил одну из них к их ногам и сказал на ломаном немецком: «Gutt Appetit!»

Люцилла вздернула брови, всплеснула ладошками, но проследила за тем, чтобы придержать одеяло, зажимая его под мышками. Она поблагодарила Якуба по-польски, а он ухмыльнулся, почесал себе под заплатками на комбинезоне брюхо и что-то сказал в ответ, что, очевидно, привело ее в смущение. На щеках выступил легкий румянец. Сияя глазами, она погрозила ему пальцем, а когда Якуб ушел, Де Лоо спросил, что он сказал. Разделанная рыба еще шевелилась у ее ног, хвостовой плавник дергался. Кровь стекала на траву.

— А, да он сумасшедший, — сказала она. — Раньше, когда он хотел лечь со своей женой в постель, она всегда как бы жеманилась. Иногда целый день. Но потом вдруг говорила: «Пойди съешь рыбу и побрейся!» И тогда он знал, что делать.

Она оглянулась и посмотрела старику вслед, а когда он уже скрылся из виду, распахнула на груди одеяло и прижалась всем телом к Де Лоо.

— Щука, между прочим, для Марека, — шепнула она. — Завтра у него день рождения…

Ее волосы пахли озером, кожа тоже, он сдунул муравья с ее плеча. Кончиками пальцев провел по ее спине, попке, она закрыла глаза и млела от блаженства.

— И ты правда хочешь уехать назад в Берлин?

Тоненькие завитки волос по бокам поясницы, на ее бедрах, идеально гладких и безукоризненных, как синева неба над ними и ее отражение в озере, его собственная рука, касавшаяся их, вдруг показалась ему чужой. В горле запершило, и он кашлянул. Но щемящая тоска так и не ушла.

— Ну почему же нет? Люди ведь радуются, когда к ним приходит мужчина и привозит еду. А что мне еще остается делать?

Она пожала плечами.

— Ты мог бы сделать фильм о немцах в Польше. Или о щуках в озере. Почему ты не хочешь снова вернуться к работе оператора? Разве ты не был хорошим киношником? Наверняка ты им был, ведь так?

— Откуда ты знаешь, каким я был?

Она взяла его за руку, поцеловала его пальцы, ласково покусала их.

— Я это знаю.

Он покачал головой.

— Чего уж теперь… Время ушло, во всяком случае, для меня. Видишь все меньше и меньше. Становишься слепым от всего этого зрительного мусора.

Она подняла к нему лицо.

— Что ты имеешь в виду?

На одной груди отпечатки пуговиц от его рубашки. Она прикусила нижнюю губу, втянула ее вовнутрь и пощупала пальцами ноги затихшую рыбу. Ноготки были покрыты ярким лаком. Де Лоо показал на берег.

— Посмотри туда. Что ты видишь рядом с мостком?

— Там? Цветок.

— А точнее.

— Изящный голубой цветок с желтыми прожилками. Что-то вроде ириса, в таком же роде.

Он кивнул.

— Голубая водяная лилия. А теперь посмотри на нее еще раз и подумай: это не цветок и не лилия. Это всего лишь краски — желтая и голубая. А еще дальше — это не озеро, и не камыш, и не край леса, и вообще не зеленого цвета… Ну давай, сконцентрируйся и скажи себе это с чувством! Проникновенно.

Она слегка наморщила лоб, но потом губы ее задвигались, она словно произносила про себя только что услышанное. При этом она, затаившись, смотрела на берег, ее зрачки расширились, ноздри вздрагивали. И вдруг ее словно что пронзило, совсем легонько, но в ямочке на шее и между грудями кожа стала другой, словно кто дотронулся до нее. Она сжала веки, встряхнулась.

— У-ух! Даже жуть берет, а? Словно все это заговорило собственными голосами.

Он кивнул, сорвал травинку, пожевал ее.

— Вот это я и имел в виду. Теперь ты действительно все увидела. Картины или слова способны кое-что высветить. Но однажды и они заслоняются от тебя. Словно кто надел поверх них невидимый колпак, через который никакой свет не проникает.

Становилось жарко. Пахло застарелым потом от его рубашки, он расстегнул ее, а она снова быстро взглянула на него краешком глаза. На коленку ей села муха, быстро пробежала вниз по голени и исчезла во вспоротой щуке, жабры которой еще немного двигались. Де Лоо провел травинкой по другой ее ноге, снизу вверх. Она, смеясь, ударила его.

— Какой ты тощий… Подожди, мне надо принять душ.

Она встала, но он крепко схватил ее за лодыжку и смотрел из-под ее грудей ей в глаза. Она явно насмешливо оглядела его джинсы и то, что обозначилось в них.

— Иди сюда, — сказал он. — Ты даже еще не вспотела как следует…

Муха вылезла промеж зубов, когда она наклонилась и схватила щуку за хвостовой плавник.

— Оставь, Симон. Я не могу с тобой здесь этим заниматься. У травы тысяча глаз. Да и Марек где-то рядом. Поляки, знаешь, жуткие католики.

— Ну давай переплывем на тот берег, укроемся в лесу.

Она перекинула щуку через плечо. «Мне надо принять душ». И стала медленно подниматься по луговине к дому. Тень от огромной рыбины падала ей на спину, и глаз, все еще не потухший, сверкал на солнце. Немного крови или, может, розовой сукровицы стекало по ее телу вниз, капало ей на попку.

— После обеда он уедет в город, ему нужны новые струны. Вот тогда у нас будет время…

Де Лоо сел. Парочка кошек уже шли ей навстречу, ластились, мяукая, у ее ног, и она разговаривала с ними. Голос был сейчас мягким, мелодичным, почти по-детски звонким, и он еще сильнее почувствовал, что она говорит на своем языке не только голосовыми связками, но и всем телом, словно купается в нем. Он допил свою чашку до конца и посмотрел на озеро, где появилась узенькая весельная лодка. В ней лежал человек. Надвинув соломенную шляпу на лицо, он спал.

Где-то в деревне запустили циркулярную пилу, какое-то время она работала вхолостую. Подмышки у него вспотели, он вытащил из кармана солнечные очки и направился к озеру. Извилистая тропинка, шириной в стопу ноги, вела по траве и через кустарник к воде, и две стрекозы, длиной с палец каждая и словно из синего хрома, летали как бы рывками вокруг него, но на некотором отдалении. Он шел мимо бесцветной полоски тростника, местами такого густого, что даже воды не было видно. Чавканье и хлюпанье под ногами по корневищам тростника, а там, где лучи солнца пробивались между острыми листьями, блестел черный ил. Разноцветные улитки, ракушки, отпечатки маленьких птичьих коготков. Где-то журчал ручеек, пахло жидким навозом, а ромашки и репейник, с его фиолетовыми цветами, доходили ему до пояса.

От старых дворов за вершиной холма видны были только коньки крыш, печная труба или флюгер. Замшелые каменные заборы, сбегавшие от скотных дворов вниз по холму к озеру, давно уже поросли травой и разрушились. Над головой ветки ольхи, листва березы, по краям уже пожухлая от солнца, а высоко в небе два аиста, делавших большие круги в синеве и поднимавшихся все выше и выше.

Где берег делал изгиб, журчала вода, плескался маленький ручеек, бег которого по заросшей ложбинке можно было проследить по качанию папоротника. Он начинался где-то в лесу по ту сторону большого хозяйства, снабжал всю деревню водой и так сильно подмыл два старых дуба, промеж которых бежал к озеру, что их кроны сплелись. Де Лоо уцепился за корень одного из них и долго пил отдающую металлом воду.

Когда он поднял голову, он увидел белую цаплю, большую птицу, стоявшую позади старых, почти горизонтально нависших над водой берез, она смотрела на него и не двигалась. Святая благодать. Отдаленное родство сердец. Любой оказался бы неправым перед этим силуэтом, этим взглядом из самого сердца живой природы, и он быстро обтер рот и подбородок тыльной стороной руки и неслышно отступил в тень, скрывшись в камышах.

Берег пестрел осколками битого кирпича, красного и желтого, местами даже с фиолетовым оттенком, и в воде можно было различить вдавленные в глину и поросшие нежным мхом цифры и клеймо фирмы. По небольшому отвалу из осколков кирпича он поднялся к зданию. Остатки каменных стен под обугленными балками. Кусок какого-то меха, очень светлого, висел на ржавом гвозде. В производственном цеху росли теперь березки, а из круглой печи для обжига, массивная чугунная дверца которой, снабженная поворотным кругом, валялась в сорной траве, раздавался оглушительный писк птенцов, превратившийся, стоило ему сунуть голову в отверстие — облепленное изнутри птичьими гнездами жерло печи, — в панический крик. С боков сквозь трещины печь пронизывали лучи света, а сверху над ней нависал горой птичий помет. Тучи ласточек взметнулись из вытяжной трубы и со свистом пронеслись мимо него на просторы в сторону озера. От поднявшейся кирпичной пыли у него запершило в горле.

Мощенный булыжником двор, где все еще стояли смесительный барабан, остатки ленточного транспортера и разбитый трехколесный грузовик. Он прошел к небольшому административному зданию фирмы, украшенному башенкой и карнизом. «Weigel, Pommern» — выпуклые немецкие буквы над дверью. Глазурь на надписи откололась. И он остановился на пороге и заглянул через обвалившийся пол в подвал. Толстые половицы, металлические шкафы, горы мусора, частично уже поросшие травой. Поблекшая фашистская свастика на противоположной стене, польские слова, следы от пуль. Наполовину скрытая рухнувшей балкой пишущая машинка, клавиатура повреждена и напоминает раздавленную челюсть.

Стоячая вода в бывшем глиняном карьере завода была зеленой от клоповника и ряски, и лягушки тут же замолкли, как только Де Лоо подошел поближе. Из воды торчал остов экскаватора, а между катушками для троса и мощными цепями цвел водяной перец. Увидев что-то отливавшее синеватым блеском, он сделал шаг в сторону, к краю карьера. Поднялся рой мух с трупика летучей мыши, открывшей мордочку с крошечными зубками для последнего, давно уже отлетевшего крика.

Когда он обходил местность с задней стороны обжиговой печи, то заметил скобы на высокой трубе и посмотрел вверх. Хворост и ветки, белые от помета, торчали в воздухе над отверстием трубы, и он услышал, как хлопают крыльями аистята, но не увидел их. Из швов кирпичной кладки посыпались кусочки застарелого цементного раствора, когда он подергал за скобы. Они уже стали трухой, во всяком случае, с внешней стороны, и легко отслаивались, стоило ковырнуть железо пальцем, почти как сланец, тем не менее он попробовал подняться на ту высоту, которая позволила бы ему заглянуть поверх купола печи.

Здесь пахло холодным пеплом и паленой кожей, а на кирпичах уже везде пробивался мох. Под собой он увидел прибрежную полоску камыша, более зеленого на этой стороне, чем на той, а за ним озеро во всю его длину, в форме полумесяца, до самого его стока, до скрытого куполами деревьев шлюза. Идеальная гладь воды, словно зачарованная тишиной. Несколько голубей летало вокруг просмоленной деревянной колокольни костела, из крыш по ту сторону луговины поднимался дымок, топили дровами, слышно было, как звякают тарелки и столовые приборы. Далеко позади него, за лесом, убирали пшеницу, желто-серая пыль от комбайнов растворялась в синеве. Но слышно ничего не было.

На деревьях на берегу уже застряли в паутине сухие листья, и медленно плыла, прорезая гладкую поверхность воды, выдра; полуденный воздух был настолько кристально-чистым, что Де Лоо видел отражение ее усов в воде.

Он еще чуть-чуть поднялся, протянул руку вверх, чтобы схватиться за скобу, но рука шарила в пустоте. Остатки раскрошившегося железа торчали из кладки, и он вцепился пальцами в кирпичи, в вымытые в них дождями и ветрами углубления. Наконец он смог увидеть то, что пряталось за холмом, сады и дворы — вплоть до деревенской улицы, где на булыжной мостовой спала собака, а сама улица переходила за домами в длинное, затененное дубами и липами извилистое шоссе, которое петляло по полям и добиралось до Дравско.

Повсюду курятники, полно гусей, уток, а старый Якуб стоял подле своей циркулярной пилы и нагружал тачку распиленными на дрова кругляшами, которые он потом отвез к сараю. В огороде росли на высоких прямых стеблях бобы, зеленел лук и наливалась капуста, много красных и оранжевых гладиолусов сгибались под тяжестью крупных цветов. На замшелой каменной ограде лежала Катарина и лениво потягивалась, подставляя солнцу свою белую шерстку на брюхе, а во дворе стояли на подоконниках при открытых окнах стереоколонки, на ветках липы висело белье. Внизу под липой в тени стояла бутылка в оплетке и два стакана, а перед сараем на чурбаке для колки дров сидела Люцилла, и Марек подстригал ей волосы. Она накинула на плечи белый платок, держала в руках зеркало, и каждый раз, когда на солнце сверкали ножницы, на платок падала очередная прядь ее волос длиной в палец.

Де Лоо обошел все озеро, не встретив ни человека. Рубашка прилипла к телу, руки расцарапаны кустами ежевики, штанины полны шипов и колючек репейника. Он вошел в кухню и открыл шкафчик с посудой. Марек, в джинсовой рубашке поверх тренировочных штанов, резал овощи и хмыкнул, глянув на него. Рядом с большой кастрюлей стоял бокал вина, наполовину еще полный. По краю бокала налипли табачные крошки.

— Хай, босс! I am cooking![51]

Де Лоо кивнул, взял с полки большую чашку, открыл кран и подставил ее в ожидании воды.

— Thatʼs fine[52], — сказал он, из трубы послышалось громкое бульканье, потом все замерло, а через некоторое время все повторилось сначала, и лишь под конец раздался скрежещущий звук. Воды не было. Он ждал, держа чашку обеими руками, — ручки не было.

Марек высыпал в кастрюлю нарезанные кусочками лук-порей, морковь и сельдерей и распределил их равномерно по дну. Потом подошел к холодильнику и вынул оттуда уже очищенную от чешуи щуку, положил ее на разделочную доску; пятнистая расцветка слегка поблекла, уже не была такой ярко-зеленой, скорее серой; Марек снял со стены топорик и отрубил щуке голову.

Доска загремела. Вздрагивающая водопроводная труба внезапно плюнула с такой силой, что вода стрельнула в раковину, но потом полилась спокойно, и Де Лоо наполнил чашку и жадно выпил. Вымыл лицо.

— Where is your sister?[53]

— O-o! — осклабился Марек и показал в угол. — She is sitting there, isnʼt she?[54]

У стола со стороны торца сидела на стуле Катарина. Над столом виднелась ее голова и часть шеи в белых пятнах, ее прозрачные уши, одно из которых было надорвано, непрерывно двигались, она с большим напряжением следила за действиями Марека. А тот закурил немецкую сигарету и попытался уложить рыбу в форму, но она все еще была слишком велика, и тогда он отрезал хвостовой плавник и толстый кусок от головы и положил их отдельно на овощи. Потом полил все белым вином и посыпал пряными травами. Де Лоо открыл ему духовку.

Марек показал на бутылку, но Де Лоо покачал головой и поднял свою чашку, тот молча кивнул и принялся что-то отрезать от остальной рыбы. При этом он нежно разговаривал с Катариной, а та уже поставила на край стола передние лапки и нетерпеливо мурлыкала. Он ухмыльнулся, издав несколько манящих звуков, и кошка мгновенно оказалась среди посуды на столе, пригибаясь при каждом его движении и ожидая, что он ее прогонит. Однако он подманивал ее еще ласковее, и медленно, прижимаясь к столу, выпятив лопатки выше спины и своих зеленых глаз, она стала подкрадываться к Мареку.

А тот как раз очистил большой кусок рыбы от кожи и держал его на весу, вытаскивая из него кости, когда кошка цапнула кусок лапой. Он вырвал у нее рыбу, и кошка издала громкое рыкающее урчание, снова цапнув лапой, когти впились ему в руку. Он застонал. Из царапин на руке выступила кровь, капельки величиной с булавочную головку, и он с силой ударил кошку куском рыбы по морде.

Та отступила, облизнулась. В глазах холодный блеск, он ударил ее другим куском рыбы, прозрачная мякоть стеклянного цвета, быстро забирая его назад. Но кошка была проворнее. Она крепко держала кусок в передних лапах и уже вцепилась в него зубами, а Марек с силой протащил ее через полстола, при этом на пол полетели ножи, вилки, кочанный салат и кусок сливочного масла. Катарина зажмурилась, перевернулась на спину, била и царапала его задними лапами, и только когда он опрокинул бокал с вином и тот со звоном разбился о кафельный пол, он отстал от кошки.

С добычей в пасти, она опрометью кинулась в ванную, забилась под старую ванну, и Марек, отбросив ногой осколки стекла, вытащил из ящика большую деревянную ложку и побежал за кошкой. Стиснув зубы и ругаясь, он опустился на четвереньки, приложил щеку к полу, чтобы чугунные ножки ванны не мешали ему смотреть, и в ужасе отшатнулся. Ложка упала, а Марек открыл узкий шкафчик в ванной.

— Марек… — попробовал унять его Де Лоо, но тот не реагировал. Он снова опустился на колени и стал медленно просовывать под ванну, высунув от напряжения кончик языка, щетку. Кошка издала жалобное мяуканье. Похоже, она забилась к самой стенке, и он старательно направлял в нужное место палку щетки. Потом сильный толчок, и он прижал Катарину жесткой щеткой к кафелю, причем, по-видимому, так сильно, что та не могла двинуться ни взад ни вперед, и ей не помогали ни удары лапой, ни царапанье когтями, ни громкое шипение и фырканье. Словно желая вонзить ей в брюхо колючую щетину, Марек все время бил кошку щеткой, не ослабляя удара и не давая ей двинуться с места.

Его голова стала красной. Он тяжело дышал, из носа текли сопли, а крики кошки под ванной приняли какую-то странно низкую, непривычную окраску, словно кошка от боли и отчаяния готова была заговорить в любую минуту человечьим голосом.

— Марек!

Де Лоо наклонился, схватил его за плечо, не предполагая, что оно такое хрупкое и нежное, и в этот самый момент кошка выскочила из-под ванны и помчалась, шерсть дыбом и хвост трубой, по витой лестнице наверх. И исчезла в комнате Люциллы. Он медленно убрал свою руку.

Марек все еще сидел на полу, прислонившись спиной к ванне. Кулаки на коленях, он смотрел на растерзанный кусок щуки на щетке, качал головой и что-то бормотал по-польски, все время одни и те же звуки, тихо, жалобно, и наконец взглянул на Де Лоо. Губы его тряслись, глаза покраснели, на подбородок капали слезы.

Тайное и явное, опыт и неопытность в одном: под белой блузкой на перламутровых кнопках темный бюстгальтер с синими кружевами, а джинсы в обтяжку обрезаны так коротко, что вылезают наружу уголки карманов, когда она садится. Он уже составил тарелки и сложил столовые приборы. Ветер в кроне липы порождал на столе игру света и теней, пустые бокалы сверкали.

— А ты знаешь Польшу? — спросила она. — Бывал ли ты здесь хоть разок? — Она скрутила цигарку, а он подлил в стаканы воды, отрицательно покачав головой.

— Я знаю лишь приблизительно, где находится Варшава.

— Смех, да и только, — сказала Люцилла. — Каждый поляк учит в школе про Германию все: географию, историю, культуру страны. А для большинства немцев мы — белое пятно в их головах. Они переезжают границу, скупают у нас по дешевке бензин, водку и сигареты, трахают наших дармовых проституток и урывают для себя лучшие земельные участки для ферм с подземными плантациями, залитыми искусственным светом, но не знают нашей страны. Как это так получается?

Де Лоо сделал гримасу. Выудил кончиками пальцев остатки салата из салатницы.

— Возможно, потому, что она расположена слишком близко к нам.

Она щелкнула зажигалкой.

— Однако противоугонные замки на руль велосипеда вы называете «польскими»… Знаешь, что случится с нами со временем? Вторая интервенция. Кругом одни немцы. Западные немцы. По цене маленького автомобиля среднего класса они скупают у крестьян земельные наделы, ведь чтобы купить такой в Германии, нужно быть миллионером. А потом они окружают свои охотничьи угодья высокими заборами.

Яростная ненависть придавала ее лицу некоторое очарование. Солнечные очки съехали на кончик носа, и тут он заметил, что она подвела глаза серебряной тушью.

— Между прочим, мой отец тоже побывал тут. Солдатом. Он даже знал немного язык, любил польскую поэзию.

— О боже! — воскликнула она сквозь дым. — Эстетствующий нацист?

Де Лоо наклонился к ней, смахнул крошки табака с ее колен.

— Он был солдат, не нацист. Его здесь ранили.

Она тихонько фыркнула.

— Неповинен, ясно. Как все.

— Нет. Он все-таки знал за собой вину. Но на то были другие причины, скорее личные… Его заставили казнить друга, боевого товарища, тот дезертировал. Они вместе учились в университете. Его схватили и расстреляли по приговору военно-полевого суда.

— И это сделал твой отец?

Де Лоо пожал плечами.

— Их было пятеро солдат. У стены стояло пять винтовок, и офицер сказал, что в одной из них холостой патрон. Так что каждый мог думать: приговоренного убила не его пуля. Они вскинули винтовки и выстрелили. Действительно, на трупе было обнаружено только четыре входных отверстия.

Люцилла медленно покачала головой, подвинула очки на место.

— Боже мой!.. Как же он это пережил? Я имею в виду: как можно жить с таким кошмаром в душе? Собственного друга…

— Он написал письмо его родителям. Но письмо перехватили. И поскольку там было кое-что написано против офицеров-нацистов, его застрелили бы самого, если бы он не выполнил приказа, а так его засунули в штрафной батальон, что, собственно, тоже означало смертный приговор. Но он выжил, хотя и был тяжело ранен.

— А потом?

— Что «потом»?

— Как все шло дальше?

— Нормально, как у всех. Он женился, произвел на свет сына… Ну да. Но, конечно, он был сломлен. Тебе бы он понравился.

Она улыбнулась.

— Это почему? Он был миляга? Приятной наружности?

— Ну… Да не знаю… Но то, как он жил, это уже было нечто из ряда вон выходящее. У нас была какая-то жуткая квартира в Вильмерсдорфе [55]. Комнаты с косыми углами и закутками, а потолки с лепниной. Помещения тянулись бесконечно, уходили куда-то в боковой флигель, во всяком случае, так казалось мне, тогда еще ребенку. Резкий трезвон дверных звонков, заставлявший вздрагивать каждого в переднем доме, доходил по длинному матерчатому проводу до кухни в виде только еле слышного хрипа, приглушенного еще к тому же шляпкой звонка, заляпанного краской.

Ухмыляясь, он покачал головой. Провел указательным пальцем по выступившим жилам на левой руке.

— Мой старый отец, когда намазывал хлеб маслом для бутербродов с колбасой, как правило, этих звонков не слышал. Или не хотел их слышать, потому что они мешали ему во время его штудий. Это доводило мою мать до белого каления. Но как бы быстро ни бежала она по половицам длиннющих коридоров — иногда, в какие-то фантомные моменты, казалось, что она бежит даже быстрее своих каблучков, неизменно выстукивавших по полу: так-так-так, — она все равно находила каждый раз только хлебные крошки да облако сигаретного дыма. Или ниточку чайного пакетика, раскачивающегося на краю мусорного ведра.

Он выпил немного воды, уставился в стакан.

— Тогда она рывком открывала дверь в кладовку: помещение, похожее на длинную трубу, с множеством полок, заставленных черными закопченными горшками, огромными кастрюлями и формами для духовки, такое узкое, что в него даже трудно было протиснуться, во всяком случае, взрослому человеку. В детстве я любил там прятаться. Расставив ноги, я забирался по доскам на самый верх, под высокий потолок, и мои товарищи по играм долго искали меня.

В задней стене кладовки была дверь, скорее лаз, независимо от роста, голову приходилось втягивать в плечи, если, конечно, хотелось туда проникнуть. Вот именно там, где во времена кайзера жила повариха, находилась рабочая комната моего отца. Неприступная крепость. При попытке заставить его открыть дверь и поговорить с ней у моей матери выскочил из кольца камень, так она колошматила в дверь. Аквамарин. Позднее, правда, я чуть не проглотил его вместе со шпинатом.

Люцилла улыбалась, глядя на него. Долгий такой взгляд. Он наморщил лоб.

— В чем дело?

— Ты выглядишь так молодо, когда рассказываешь… А что твой отец делал?

— Ты имеешь в виду его профессию? Он был юристом. Его забрали в армию сразу после государственного экзамена. А после войны он уже не захотел работать адвокатом. Он распаковал свои книги, разложил их на оттоманке и предоставил зарабатывать деньги на жизнь своей жене. У нее было маленькое, со временем начавшее процветать налоговое бюро. Только во время ее беременности, в пятидесятые годы, он устроился корректором в газету «Тагесшпигель» и ездил каждый вечер на велосипеде на Потсдамер-штрассе. Я думаю, он был очень доволен. Во всяком случае, моей матери так и не удалось разжечь в нем честолюбие. Он забивался в каморку за кухней, вешал на ручку табличку с выполненной методом летрасета[56] синей надписью и оставался корректором. До самого выхода на пенсию.

Люцилла погасила сигарету, оглянулась. За двустворчатой стеклянной дверью бывшего коровника сидел на стереоколонке Марек и играл на бас-гитаре, наяривая по струнам большим пальцем и кулаком. Наушники на его голове были размером с блюдце.

— А что было написано на табличке?

— Просьба не мешать… В комнате ничего не было, кроме оттоманки, маленького столика и покосившейся полки, сильно перегруженной литературой. Большинство книг в комнате были старые фолианты разных энциклопедий, купленные у старьевщика, каталоги мод эпохи бидермейер, специальная литература по давно забытым отраслям знаний — все это было сложено, как кирпичи, вдоль стен, — и когда солнце, пробившись сквозь липу перед окном, пробиралось в комнату, от пыли не было видно ничего, кроме следов золота на корешках отдельных томов. И светлого гипсового носа — так он отреставрировал мраморного Гёте, собственноручная работа отца.

Люцилла подняла ноги на стул. Она обхватила их руками, прижалась щекой к коленям.

— И что он там делал?

— Исследовал. Во всяком случае, он так это называл… На доске, прибитой над окном, стоял длинный ряд пронумерованных скоросшивателей, и иногда, когда он бывал в хорошем настроении, он приглашал меня переступить порог и показывал мне плоды своих трудов. Там, например, была такая папка под № 12, Нубийцы, в которой было собрано все про этот африканский народ, его племена и иерархии внутри них, про их одежду и войны: тщательно наклеенные на бланки из конторы моей матери газетные вырезки и копии старинных гравюр, дополненные машинописными вставками или колонками текста из энциклопедий. Если вырезки были сделаны неаккуратно или отсутствовала часть текста, находившаяся на обратной стороне, мой отец дописывал недостающие строки от руки. При этом ему удавалось удивительно точно передать соответствующий шрифт сообщения… Или, например, папка № 74, Керамзитобетон, где можно было все узнать про тип гравия, необходимые сорта цемента и про области применения этого строительного материала. Или Хвойные леса, № 126. Или Ручей. И когда он перелистывал передо мной свои богатства, он даже давал мне иногда попробовать немного ликера, который прятал в кафельной печке.

Она улыбнулась, поставила ногу ему на ляжку, поковыряла пальцами ног шов на джинсах. Ноготки были накрашены красным лаком.

— Позднее я тоже завел себе несколько тетрадок: Знаменитые индейцы, Дикие лошади, Животные джунглей и т. д. Но у меня не хватало терпения на вклеивание картинок с оберток жвачек или пакетиков с приколами. Я просто закладывал их между страницами.

— А твоя мать?

Он помолчал немного, разглядывая свое лицо на обратной стороне столовой ложки, и нашел его не в меру разгоряченным.

— Ну да, трудно сказать… Незадолго до того, как я стал жить самостоятельно, все это уже выглядело не так, как раньше. Чем больше он уходил в тень, тем решительнее она переходила в наступление. Ее каблучки то и дело стучали по мозаичному полу из мелких камешков, а потом в голову ему летели горшки и сковородки с полок, звякали ножи и вилки, а однажды мой отец вылез из своего укрытия и простонал: «Меня как распяли. Что вы за люди такие?» Обеими руками он зажимал уши. «Меня доконал этот шум и грохот! Как я могу здесь думать?!»

Тут уж оторопела моя мать, развеселившись, она покачала головой и сказала: «Да что ты говоришь? А зачем тебе думать? Это за тебя делаем мы. Интеллигентность — большой порок».

Но мой отец со стаканом воды в руке никак на это не отреагировал. Во всяком случае, до той минуты, пока его жена могла его слышать. Однако против своих правил он оставил дверь открытой, и я с любопытством вошел к нему. Сквозь гардины падал слабый свет, медленно провел он рукой по трем-четырем прядям на лысой голове. Он был уже старым человеком, намного старше моей матери, но когда он смотрел на нее, у него был взгляд ребенка.

«За что же так… — сказал он тихо, почти шепотом, и положил перед собой руки, словно они были для него чужими. — Ты можешь мне объяснить? Почему нужно все время что-то делать и чего-то добиваться? Разве нельзя просто только жить?»

Де Лоо взял тарелки со стола. Перламутром отливали рыбьи кости на краю тарелок.

— Вот так это все было… Через добрых два десятка лет, когда я забирал себе оттоманку из его комнаты, чтобы поставить ее у себя в квартире, мне опять попалось на глаза его наследие — папки-скоросшиватели. Кто-то сложил их в углу горкой, высотой в человеческий рост. Один листок выпал из стопки папок, я прочитал наверху девичью фамилию моей матери — юрист Добротт, налоговое бюро. А под этим капителью [57] красиво написано: особенности охоты нубийцев.

Они перешли в кухню, вымыли посуду. Под лампой описывали свои геометрические фигуры мухи, и хотя в помещении царил сумрак, было почти темно, Люцилла не сняла солнечные очки. Выжимая тряпку, она, тихонько насвистывая, смотрела в окно, на слепящий квадрат в стене, перекрываемый в отдельных местах диким виноградом, на пронизанные солнцем кончики листьев. Волосы были подстрижены крайне неумело, слишком коротко. На затылке белела кожа выстриженной полоски.

Сквозь недостающую дранку на крыше сарая падали пыльные лучи, словно столбы света, между которыми двигался Марек и собирал гитары, вдоль и поперек залепленный изоляционной лентой кейборд и усилитель, чтобы погрузить все в машину, старый похоронный лимузин «мерседес-бенц», загаженный ласточками.

Руки в мыльной пене, кастрюли и миски то и дело ударяются друг о друга, Люцилла, орудуя металлической мочалкой, обернулась к нему. Послеобеденная тишина была такой плотной и тягучей, что она невольно заговорила приглушенным голосом. Во всяком случае, он не расслышал ее, подошел сзади и поцеловал в шею, и кожа тотчас же отреагировала на его поцелуй. Ее словно зазнобило, она с дрожью втянула в себя воздух и тихо сказала:

— Эй! — Она поставила одну ногу на мусорное ведро и посмотрела на сарай: — Меня побрили.

Он закрыл глаза, обхватил руками ее грудь. Синее белье заскрипело под блузкой, а он провел губами по колючим волоскам на затылке и пробормотал:

— И к тому же плохо…

Но она затрясла головой, оттолкнула его. Снаружи хлопнула дверь, и сразу вслед за этим перед окном вырос Марек, заговорил с ней. Он смочил волосы водой и зачесал их назад — выпуклый гладкий лоб придавал ему особую чистоту и свежесть. Но голос звучал хрипло и дребезжал, взгляд был мутным. На нем был серо-голубой костюм и трикотажная рубашка, из нагрудного кармашка выглядывала полоска таблеток Люцилла повернулась к Де Лоо.

— Он спрашивает, не нужно ли нам чего из Щецина. Сосиски, макароны, колеса. Но мы этим вроде не интересуемся, или как?

Де Лоо отрицательно покачал головой, и Марек отошел от окна, подняв руку. На пальцах серебряные кольца. Царапина залеплена пластырем. «So long, good-bye, Widdesehn!»[58] На черных матерчатых туфлях пыльные отпечатки кошачьих лап.

Затем похоронный лимузин с матовыми боковыми стеклами, украшенными скрещенными пальмовыми ветвями, выехал из ворот, и Де Лоо лишь огромным усилием воли удалось еще задвинуть в полку тарелки и бросить сверху кухонное полотенце. Пошатываясь, он подошел к раковине. Обхватив его за шею, Люцилла так сильно прижалась к нему всем телом, что он почувствовал ее лобок. Рот, неуемный язык, затуманенный сладострастием взгляд — в противоположность ему она пила вино во время обеда, и легкий запах алкоголя обволакивал их пьянящим дурманом. Ее ладонь нетерпеливо теребила его джинсы, но он отстранился от нее и пошел к двери.

— Теперь мне надо принять душ.

Маленькая собачонка выскочила из георгин и опрометью кинулась — голова щуки в пасти — на улицу. Де Лоо закрыл ворота. В бывшем хлеву, где кровать была застелена цветным, расшитым птицами и цветами покрывалом, было прохладно. По половицам запрыгала высыпавшаяся из карманов брюк, когда он раздевался, мелочь. Луч света заплясал по монеткам, как по гальке на берегу, а он направился в ванную, открыл кран и стал ждать воды. Ворчание и гудение в трубах шло откуда-то издалека, ногтем он сделал зарубку на новом куске мыла и услышал рядом с собой звук передвигаемых колец на карнизе. Освещение в приоткрытой двери изменилось, появилась бархатно-красная приглушенность света, и какой-то момент он даже видел, как раздевается женщина. Но тут внезапно ударила сильная струя воды и выбила у него из рук мыло.

Когда он вышел из душа, покрывало лежало рядом с кроватью, постель была застелена свежим бельем, пахнувшим лавандой.

Люцилла подложила себе под спину несколько подушек и листала его Библию, качала удивленно головой.

— С ума сойти… Я почти ничего не понимаю. Как называется этот шрифт?

Он вытирал полотенцем голову.

— Зюттерлин[59], — сказал он, а она раскрыла первую страницу и показала на выцветший экслибрис, орнамент в стиле модерн.

— А кто такая Лия Андерсен?

— Художница. Я живу в ее доме.

Люцилла положила книгу.

— Ты все еще молишься? Я перестала молиться. Я хочу сказать: словами. Я больше ни о чем не прошу. Богу и так известно, чего мне хочется, иначе какой же он Бог, так ведь? Я просто сижу и…

Она вдруг недоуменно замолчала.

— В чем дело?

Без всякого заметного полового возбуждения его член увеличивался в размерах. Де Лоо не стал вытирать его. Он схватил ее за щиколотки и немного раздвинул ноги, поглядел на щель внизу живота. Нежный жировой бугорок блестит от крема, чуть ниже курчавый завиток. Она подняла брови, улыбнулась.

— Ну и? Как я выгляжу?

Несколько оставшихся волосков тут и там, возможно, это были те места, где ей неудобно было сбривать, он кивнул и сказал:

— Прекрасно. Как ощипанная курица.

В ответ она лягнула его ногой, попыталась ударить, но он держал ее крепко, одним рывком оторвал ее от стены и подтянул к себе.

— Эй! Нельзя ли поласковее, ты, кобель!

— Нет, — сказал он резко и встал одним коленом на матрац.

— Давай, иди сюда быстрее!

Когда она смеялась, у нее появлялся маленький второй подбородок. Он навалился на нее. Но она свела лодыжки, вся напряглась и укусила его в шею. Правда, только губами.

— Не гони, ковбой. Делай все медленно, совсем медленно.

Он целовал ее груди, взасос, чтобы вытянуть запавшие соски, и бормотал наполовину с лаской, наполовину с угрозой:

— То давай быстрее, а то делай медленно? — Она закрыла глаза, подведенные веки, ей нравилось, когда он немного басил. Он лежал на ней, его лицо нависло над ее лицом, кончики их носов почти касались друг друга, обе руки внизу живота, она приоткрыла губы, выдохнула ему прямо в рот и сказала тихо-тихо:

— Хвастун и воображала.

Хотя Де Лоо принял холодный душ, он чувствовал освежающую теплоту, благодатный, тончайший, как кисея, живительный покров на теле, и какое-то время они просто тихо лежали, нежно ощупывая друг друга.

— О-ох, — выдохнула она, а он гладил ее спину, молодую упругую кожу, и принуждал себя делать это медленно, слегка дрожал при этом. Под пальцами словно скользило прожитое им время. Квинтэссенция прошлых лет.

Вдруг где-то раздался громкий дверной скрип, и Люцилла вся сжалась, села в кровати. Дверь во двор была только притворена, сейчас она слегка приоткрылась. По половицам разлился солнечный свет, и потом, через целую вечность между двумя ударами сердца, прошмыгнула тень. Катарины. Но в помещение она не вошла. Осталась на пороге, уселась там и принялась намываться.

Де Лоо снял с шеи Люциллы свой волос, седой волос. В ее глазах промелькнула озорная искорка, она обхватила его член, потерла большим пальцем головку и сказала:

— Ну и как?.. Есть уже капелька счастья?

Он застонал, шлепнул ее по заду. Губами она обхватила его рот, укусила за нижнюю губу, их зубы стукнулись друг о друга. Груди ее напряглись, стали твердыми, кружки вокруг сосков покрылись пупырышками, словно и их охватил тот внезапный страх, только что пронизавший ее, она тяжело задышала, когда он опрокинул ее на спину, но снова вывернулась с каким-то плаксивым выкриком, хотя он уже ощутил низом живота ее нежные бритые волоски. И очутилась поверх него.

Он опустился на спину, заглянул ей промеж ляжек. Мышцы блестят, напряжены до предела, он обхватил ее бедра и надавил пальцами в паху, но она не села на него, а наклонилась вперед, сунула руки под подушки и прошептала:

— Подожди. Нам надо кое-что еще сделать.

Он наморщил брови.

— Нам надо — что? Почему?

— Потому.

— Да мы за все эти дни так ничего не сделали.

— А сейчас надо. Так вот.

Зубами она надорвала серебристый пакетик презерватива, а он приподнялся на локте. Эрекция несколько ослабла, его член склонился набок, вздрагивал от бьющегося в нем пульса.

— Но я не хочу ничего такого делать, — сказал он.

Она задрала подбородок. Ее взгляд сделался вдруг намного старше ее самой — не по годам, а по восприятию жизни, и она коротко тряхнула головой, словно отметая пустые отговорки. Потом закрыла глаза, набрала воздуха и дунула в презерватив, кончик выскочил вперед и закачался.

— Не разговаривай со мной так, слышишь? Я молода, я глупа, но я взрослая женщина… И хватит. Точка. — Левой рукой она опять прижала его к кровати. — Ложись и будь паинькой. Сестра сделает тебе сейчас отличную перевязку, сам увидишь…

Она собрала во рту слюну и выпустила большую каплю кристально чистой пены вовнутрь кондома. И после очередного насмешливого взгляда и жесткой ухмылки Де Лоо она натянула на него резинку, скатав закрученные края вниз — двумя руками, неоднократно корректируя свои движения и ощупывая кондом пальцами, при этом она смешно оттопыривала мизинцы. Затем она придирчиво осмотрела его член, словно только что смоделировала его, и сказала:

— Ух! А он станет еще больше? — Она подвинулась поближе, наклонилась. Ее соски коснулись волос у него на груди, хладнокровно, без всяких эмоций, она вытянулась в длину, а он тихо, с присвистом втянул в себя воздух. И со стоном выдохнул его.

А потом он увидел «утку»[60]. Белый и забрызганный илом «ситроен» несся на колоссальной скорости по луговине, обогнул липу и снова исчез из поля зрения, ограниченного полоской щели в полуоткрытой двери. Поскольку «утка» не производила никакого шума, только молниеносно беззвучно пронеслась, он даже подумал на момент, что ему померещилось, и он снова с большой осторожностью занялся Люциллой. Она закусила нижнюю губу, отвела назад его волосы, теплый, как янтарь, запах исходил от ее подмышек, — и вдруг раздался страшный треск и рев, какой издает мотор, когда тормозят, резко переключая скорости. Она в испуге уставилась на него.

И тут же вскочила.

— Боже мой! — Ее лицо стало красным, она быстро нагнулась, натянула на себя трусики. — Ты не запер ворота на засов? — Нет, он только притворил их. Кончиком ноги она поддела джинсы, поглядела в щелку между занавесками и щелкнула кнопками на блузке. Воротник завернулся вовнутрь, она покачала головой, печально улыбнулась. — Это Тыцу, — сказала она, все еще немного задыхаясь. Потом скривила лицо и сжала руками грудь, видимо, она испытывала боль.

Де Лоо надул щеки, отодвинулся на край кровати, снял с себя презерватив, а она провела рукой по его волосам и вышла.

По дороге в ванную он внезапно вырос рядом со своей тенью, даже ухватился рукой за платяной шкаф. Он вымыл лицо, надел к джинсам свежую майку и сунул себе в карман бюстгальтер Люциллы. Потом открыл дверь. На пороге блестело свежее кровяное пятно, размером с мелкую монету, а жара, когда он вышел во двор, показалась ему невероятной, градусы уже не играли никакой роли — словно прошлое, а заодно и будущее спеклись в некое единое настоящее, в одну синеющую и пылающую жаром точку здесь и теперь, и он неожиданно почувствовал себя от этого слабым и усталым. Очертания предметов плавились и плыли, сверкая на солнце, а он шел по траве и подбрасывал при каждом шаге вверх скошенные травинки.

Они сидели под липой. Мужчина, которого она называла Тыцу, скрестил на затылке пальцы и с любопытством разглядывал его. Тыцу был стройным, почти тощим молодым человеком со светлыми глазами и удивительно большими ушами. Каштановые волосы, с солнечными очками надо лбом, завязаны на затылке, одет в тренировочную майку и грязные, драные на коленях джинсы. Босиком. Волосы под мышками склеились от пота.

Люцилла представила их друг другу, и Тыцу кивнул.

— Из Берлина? Мне туда путь заказан… — Веки воспалены. Он говорил по-немецки, и произносимые им звуки словно ударялись о тонкий, слегка надтреснутый стеклянный бортик, о который разбивался и тут же терялся его голос. Люцилла встала и пошла в дом. — Но только никакого пива! — крикнул он ей вслед, и Де Лоо увидел, что он завязывает сзади волосы, чтобы скрыть плешь на макушке.

Тыцу сузил глаза, поднял подбородок и тяжело задышал.

— От нее пахнет прямо… — Он говорил, почти не двигая губами, ноздри его вздрагивали. — Вот шайсе, да чем это от нее пахнет? Нагретым, что ли, теплым лесом? А?

Де Лоо не ответил, а поляк кивнул, махнув рукой в сторону сарая.

— Классный у тебя автомобильчик, Симон. Fun-Food-Corporation. Весь такой пестрый из себя. Не продашь его мне?

Он отрицательно покачал головой.

— Автомобиль мне не принадлежит.

Тыцу наклонился вперед, уставился на него.

— Серьезно? — Он облизал уголки губ. — Тогда тем более надо обмозговать это дельце как следует. Могу дать тебе за него родной «Fiat Spider». Нужно только его перекрасить и поставить новый распределительный вал, и порядок. Что скажешь?

Внезапный порыв ветра, далекое громыхание. Люцилла вынесла из дома поднос. Хлеб, копченые колбаски и полный кувшин апельсинового сока, поставила все это на стол и сделала кивок в сторону «утки».

— Ну и? Сколько новых зарубок посадил ты за это время на маховик? Или тормоза опять в норме?

— А куда там! — сказал он и хлопнул по столу пачкой табака, скрутил себе цигарку. — Зачем тормоза? Здесь-то, в деревне… И что это за жизнь без опасности! Или, может, я вам помешал?

Взгляд, полный искреннего добродушия, скрывающий ухмылку, и Де Лоо принялся отламывать маленькие кусочки от копченых итальянских колбасок «кабаносси» и скармливать их кошкам. Тыцу поднял руку, поправил Люцилле воротник блузки.

— Ты никогда не можешь помешать, — сказала она, а он вытащил из кармана зажигалку.

— Вот это я и хотел услышать. — И сунул цигарку в рот, глубоко затянулся и задержал дым в легких, прежде чем сказал: — Не можешь разбавить мне немного сок? А то он для меня слишком крепкий.

Небо стали затягивать тучи. На соседнем участке кукарекали петухи. Она подняла руку к дереву и вытащила оттуда наполовину опустошенную бутылку водки, зажатую в расщелине сучка.

— Как ты, собственно, здесь оказался? И кто смотрит за твоими детьми?

Тыцу кивнул и выпустил дым.

— Ну как кто, собаки, конечно. А кроме того, дети уже выросли. Я так считаю. Кто обо мне заботился, когда мне исполнился год? Да никому до меня и дела не было.

Он протянул Люцилле цигарку. Она затянулась разок, закашлялась, постучала себя кулаком в грудь. Глаза ее заслезились.

— Да-да, — сказал Тыцу. — Здорово хватает, а? Товар высшей пробы. Из грибов и конопли. Чем беднее страны, тем лучше сапожники.

Он налил себе водки, показал бутылкой на Де Лоо.

— У меня пять собак. Я люблю собак, особенно если в них есть что-то такое эдакое, могут, например, провести бой, понимаешь? И у меня четверо детей.

— От четырех жен, — добавила Люцилла, а он отмахнулся.

— Ну и что? Разве эти потаскухи о ком-нибудь заботятся? Одним словом, шайсе, а не бабы! Пьют да трахаются, а остальное вешают на меня. Весь груз на моей шее. Я, значит, стою у плиты и кашеварю впрок, ясно как божий день, каждую неделю целый бак перловки на молоке. Здоровая пища, я тоже ел. Сначала ее получают собаки, с кусочками мяса в миске. И съедают в момент. А потом уж очередь детей, все очень просто.

Люцилла кивнула.

— И из той же миски.

Теперь уже громыхнуло посильнее, далекие еще пока удары грома, словно кто-то за облаками двигал над ними тяжелые гири, а заодно и тонны минувших дней.

— А вот и неправда! — закричал он, и жилы у него на шее вздулись. — Я перед этим ее споласкиваю. И не заводи мне тут канитель про гигиену, не доводи меня до бешенства! Не нравится, приезжай и убирайся!

Де Лоо тоже затянулся цигаркой и впервые заметил, что огромный сарай стоит криво. По его фронтонной стороне была натянута красная веревка, на ней висела рубашка, трепыхаясь на ветру, а теплые струи воздуха со стороны озера шевелили пластиковые прищепки.

— Ну ладно, ладно. Неужели ты думаешь, что я еще хоть раз приду на твой склад оружия? Давай выкладывай, чего надо?

Сточные ямы, прикрытые травой, начали издавать едкий запах. Зашумела и зашуршала липа, и семенные коробочки взметнулись вверх с ее песочного цвета листьев, навстречу серым тучам.

— Склад оружия! Что ты такое несешь, свистушка. Как же Симону войти со мной в дело, если у него сложится такое представление обо мне. — Он повернулся к Де Лоо, который еще раз затянулся цигаркой. — Так они все время называли меня в Берлине. Свистун. Не знаю, правда, почему.

— Зато я знаю, — буркнула Люцилла, встала и прошлась по газону. Откинув голову назад и сморщив нос, она посмотрела на небо. Затем сняла рубашку с веревки, сложила ее, держа перед собой на весу, а Тыцу, не спускавший с нее глаз, высунул вдруг кончик языка.

Потом одернул для порядка джинсы.

— Значит, «Fiat Spider» ты не хочешь, — сказал он. — В общем и целом, могу тебя понять. С запчастями к нему не так все просто… — Он понюхал свои пальцы. — Но если тебе вдруг захочется иметь кусок земли, с этим здесь действительно проблем не будет, Симон. Во всяком случае, для немца. Тебе ведь нужно немного яблок и яичек, а остальное, всю эту бумажную волокиту, налоги, я берусь уладить. При этом качественно. Спроси путану.

Люцилла заглянула в его машину, не имевшую номера, сдвинула немного назад верх машины.

— Что ты тут привез? Грязное белье?

— Я? А то как же. Можно подумать, ты выстирала для меня хоть один носок… Это все кораблики, для Марека. Сделаны руками моих ребятишек.

— Это — что? — Люцилла открыла заднюю дверцу, вытащила бельевую корзину. Тыцу потирал подбородок.

— Пари, которое я проиграл в виде исключения. Бывает, конечно, всякое… Сто бумажных корабликов, день в день ко дню рождения, — я, собственно, человек слова, если ты, конечно, еще не забыла об этом.

— Ах, так? И о чем вы поспорили?

В доме хлопали двери. Раздувались, словно паруса, занавески, вырывались наружу из окон, уже упали первые капли дождя, и Тыцу подвинул свой стул поближе к стволу дерева. Потом еще раз нагнулся вперед и переставил стакан на сухое место.

— Черт побери, сестрица! Если бы ты не вернулась, клевый катафалк был бы сейчас моим. Я давно его хотел… Но нет, тебе надо было опять здесь появиться! «Она сделает то же, что делают все остальные, — сказал я. — Если у нее хватит, конечно, мозгов. Выйдет в Берлине на панель и будет при этом работать сдельно». А он: «Не сделает она этого. Приедет назад». А я ему: «К тебе, что ли? Бесплатной медсестрой? Ой, держите меня, сейчас умру со смеху. Ставлю на кон мои лопушиные уши, вот прямо здесь, не сходя с места». — «А я свой „бенц“, — говорит он и делает широкий жест. — Но мне не нужны твои уши. Я хочу сто бумажных корабликов». Вот как все было.

Дождь пошел сильнее, тяжелые капли падали на землю, кошки сделались как дурные, забрались все под машину. Де Лоо тоже встал, чтобы подвинуть свой стул поближе к дереву. Тыцу вытянул руку, подцепил пальцем синюю бретельку, свисавшую у него из кармана, и вытащил бюстгальтер.

— A-а, носовые платки для настоящих мужчин, так, что ли? — Он покачал на пальце предмет дамского туалета. — А кто тебе волосы стриг, сестрица? Вид такой, будто тупым ножом…

Но Люцилла не ответила. Она повернула ладошки к небу, закрыла глаза. Большие капли падали косым дождем ей на блузку, на ее загорелые ноги, делаясь все плотнее и тяжелее, и она открыла рот. Дождь шумел спокойно и ровно, и вдруг, одним рывком, она расстегнула кнопки на блузке и побежала к озеру. При этом она бросила в воздух белую блузку через голову.

— Пойдем со мной! Ну давай, не отставай!

Теперь вода лила и через листву липы, падала, хлюпая, на стаканы, кувшин, заполнила пепельницу, и Тыцу, побежавший с бутылкой водки в руке к дому, остановился на приступке под навесом и постучал пальцем по лбу.

— Совсем спятила! Ведь молния сверкает!

Но Де Лоо последовал за ней по извилистой, теперь очень скользкой тропинке между сумахом и дроком, на который выползло множество черных улиток, и когда он добрался до ольхи и скинул одежду, она уже плавала среди плясавших вокруг нее серебряных капель и оглядывалась на него. По ту сторону леса небо уже посветлело.

Вода в озере была теплее дождя, он осторожно сходил в воду, нащупывая ногой сквозь ил, старую листву и корневища твердое дно, и когда он уже стоял по грудь в серого цвета воде, в которой отражалось серое небо, она подплыла к нему, обхватила его руками и ногами и издала ликующий вопль. Она целовала его, но он не ощущал ничего, кроме ее языка и губ, и тщетно пытался оттащить ее от себя.

— Сколько, собственно, у тебя братьев?

Она, не открывая глаз, нежно укусила его в шею и стала ловить в воде его член.

— Только Тыцу, а что? Ты не бойся, он не умеет плавать. Иди сюда поближе…

Она опять принялась целовать его, еще более настойчиво, причем держала его за уши, и неожиданно он почувствовал сильную горячую струю у себя на ляжках.

— Эй!

Она широко улыбнулась.

— А что такого? Мы же в озере!

Глаза их сошлись так близко, что даже косили, его ладони лежали на ее бедрах, на тонкой талии, и он вдруг отчетливо ощутил, как всколыхнулось в нем все, что накопилось за целую жизнь, — это было как далекий отзвук колебаний, сообщивших когда-то толчок молекулам, через века обретшим форму, придавшим очертания берегам, рисунок коре, цвет зеленой ряске между серыми камнями; он почувствовал мощные подводные струи, бездонную глубину у себя под ногами и до боли крепко прижал Люциллу к себе, так что она даже сердито вскрикнула «ой!».

— А кто же тогда Марек?

Она оторвалась от него и поплыла прочь. Дождевые капли, словно вода лилась теперь откуда-то из заоблачных высот, становились все холоднее, и она оглянулась, весело наморщив лоб.

— Шутки шутишь?

Над серединой озера заклубился легкий туман, как раз на такой высоте, что их головы исчезли в нем, и через какое-то время он видел только контуры тела Люциллы и почти не слышал ее. Может, она что-то и говорила, но ему это сейчас больше не представлялось важным.

Потом вдруг черный блеск ее волос оказался совсем рядом. Дождь барабанил ей по спине, под зеленоватой водой сверкали ее ягодицы, раздвигающиеся и вновь плавно соединяющиеся ноги, казалось, были длиннее, чем на самом деле, и он оттеснил ее вбок, в камыши. Она лягнула его, швырнула ему в лицо целую горсть ряски и уплыла. Сквозь пену и брызги, поднятые ее бьющими по воде ногами, он увидел раскрывшуюся половую щель.

Она плыла быстро, но, поскольку дно здесь было твердым, он бежал за ней, цепляясь за камыши и ветви ивы, быстрее ее, схватил за лодыжку и рванул на себя.

— Нечестно! — закричала она и попыталась, дрыгая ногами, стряхнуть его руку. Но он подтянул ее еще ближе, завел в камыши, где дождь стучал сильнее, обхватил ее талию. Она выгнулась назад.

Оба они немного запыхались, и она скользнула взглядом по его телу вниз. Одна капля скатилась жемчужиной по ее локонам, другая вслед за ней столкнула ее с кончиков волос на губы, и Люцилла медленно опустила руку в воду. — Похоже на куриное сердечко… — Он усмехнулся, а она ухватилась за его бедра и присела на корточки. — И имеет вкус рыбы, — почмокала она губами и языком, и когда он поднял ее вверх и хотел поцеловать, она хоть и смотрела на него нежно и призывно, но выпустила всю воду изо рта ему в лицо.

Туман распался, над озером плавали его отдельные клочья, она вырвалась из его рук и поплыла на середину озера. Он поплыл за ней, нагнал ее и схватил за затылок. Дрыгая ногами, они ушли под воду, оттолкнулись друг от друга, и он еще увидел только ее ключицы и груди и пупок с серебряным кольцом. А ноги и лодыжки скрылись в темноте, и он подумал, что в зубах у него остался только листок какого-то растения или даже чей-то жесткий плавник.

Люцилла подплыла к другому берегу и ждала его возле старого, выбеленного жарой и ветрами мостка, скосившегося набок и наполовину ушедшего под воду. Она стояла по пояс в воде, а он нырнул и поплыл к ней, глядя сквозь светлое, крапленное дождем зеркало воды, как она, наморщив лоб, напряженно всматривается и вертит головой в разные стороны. Она даже обернулась на кромку леса, облизав нижнюю губу.

Положив локти на мосток и слегка выпятив живот, она улыбнулась, когда он неожиданно вынырнул перед ней. Смахнув воду с лица и с груди, он с трудом пытался нащупать твердое дно, путался ногами в корнях и прошлогодних стержнях камышей и падал. Потом ухватился за ее зад, оттопыривавшийся под водой, и плавно вошел в нее, скользнув вместе с водой, а когда первый, громко выдохнутый испуг утих, она прошептала с закрытыми глазами:

— Смотри, чтоб я не забеременела, слышь?

Он держал ее за талию двумя руками. Дождь опять пошел сильнее, ее дыхание приобрело какой-то сиплый свист, и пока она полностью отдавалась ему, приоткрывая иногда веки, так что на мгновение показывались белки, он все же то и дело приподнимал голову и следил за берегом, бухточками и кромкой леса. Вот камыши слегка зашевелились и из кустов в конце озера высунулся нос лодки Якуба.

На носу висела пустая верша, и Люцилла соскользнула с мостка вниз, оставшись лежать затылком на досках, но не удержалась, когда Де Лоо, отступая назад в озеро, потянул ее за собой. Он зарылся ногами в ил, схватил ее за крепкие, мускулистые ляжки, а она скрестила лодыжки у него на пояснице. С розовыми пятнами на шее и на раздувающихся трепещущих щеках, выталкивая сквозь стиснутые зубы воздух, вытянув сильные, покрытые с внутренней стороны легким загаром руки, она уцепилась ими за край мостка. Дождь безжалостно лупил по ее напрягшемуся телу и весело отскакивал светлыми брызгами, но внезапно, после какого-то почти детского вскрика, она оцепенела и выпустила опору из рук.

Он быстро наклонился к ней, и она обвила руками его шею, дрожала всем телом, вздрагивала и плакала. Он нащупал ногой замшелое бревно, сел на него, откинулся, как смог. Лодка исчезла, и Люцилла, обе руки промеж ног, прижалась к нему, когда он ее обнял. Ее все еще била дрожь, жила на шее сильно пульсировала.

— Мой любимый, мой самый любимый мужчина… — По грудь в воде, она открыла глаза и, с трудом переводя дыхание, нежно залепетала: — Сразу видно, что у тебя в жизни было много женщин.

Он засмеялся, отфыркиваясь от воды, поцеловал ее в лоб. Откуда-то донесся запах дыма, но не было слышно ни звука.

— Это всегда была одна и та же женщина, — сказал он невнятно, а она подняла голову и посмотрела на него. Долгий взгляд с налетом грусти в уголках губ, и только дождик пробивал тишину. Она тихо вздохнула.

— Знаешь что? — Но он закрыл ей рот рукой.

Она нежно укусила его за большой палец, положила ему голову на плечо и подняла из воды ногу, показались красные ноготки. Потом глотнула воздуху и опустила руку вниз, на глубину. Через толщу воды рука казалась смещенной в сторону, но он почувствовал ее пальчики, они заигрывали с ним, а потом и ноготки, они впивались, как зубки. Ничто не подействовало на него, и тогда она, затаив дыхание, прошептала:

— Давай еще разок, а?

Когда они встали, с них потекли белесые капли, она повернулась к нему спиной и распласталась на воде. Но он отшатнулся от нее. Наморщив лоб, она оглянулась через плечо.

— В чем дело?

— А тебе не будет больно?

Она не ответила, черпнула только воды и плеснула ему на член, и он стал искать опору в камышах, среди жестких и острых листьев. Руки на краю мостка, виском прижавшись к собственной руке, она задержала дыхание и осторожными, совсем короткими толчками двигала своим задом, помогая его встречным движениям; наконец мышца медленно раскрылась и тут же снова сомкнулась, пропустив головку и сжав ее плотным кольцом. Он ответил на это сжатие и вдруг почувствовал, как его член засасывает некий вакуум, он на полную длину вошел в нее, а она крепко зажмурила глаза и слегка застонала, глухой звук вырвался сквозь оскаленные зубы.

— Конечно, будет больно, — пыхтя и задыхаясь, сказала она. — Во всяком случае, в самом начале. Но это ведь сладкая боль.

Она немного выпрямилась, уперлась руками в доски и прогнула спину.

— Боль, которая красит. Правда, у меня прелестная попка?

Он ничего не ответил. Дождь светлыми струями стекал с ее спины слева и справа по бедрам и дальше вниз, ее груди отражались под ней в воде, а у него полоскались в воде яички, она снова оглянулась.

— Ну скажи! Что у меня самое красивое? Что лучше всего? Моя попа?

Он схватил ее за волосы — пряди заскользили у него между пальцами, извиваясь, словно молодые угри, — оттянул ее голову назад и буркнул:

— Лучше всего, когда ты молчишь.

Вода между ними бурлила и пенилась, когда она толчками двигалась назад, энергично и сильно и все сильнее и сильнее, словно хотела наказать его жесткими объятиями анального секса. Он снова потерял опору под ногами, качнулся вперед и вцепился в ее груди. А то, что он закричал, он осознал только со следующим ударом сердца, когда его крик эхом отозвался над водой.

— У-ух, — сказала она и осторожно освободилась от него. — Неплохо, мой щуренок! Так семя чувствуется гораздо горячее. — Нити перламутровой слизи, качавшиеся на воде, разбавил утихающий дождь, разорвал на части, и постепенно вода унесла их. Де Лоо опустился на склизкий мох бревна, закрыл глаза, а Люцилла осторожно обмыла его член.

Ветер в камышах, прохладное кипение воды, по поверхности побежали пузырьки, из-за леса снова послышалось кукареканье петухов, а из воды принялись выпрыгивать маленькие рыбки. Она выбрала из его волос на груди застрявшие старые листья и маленькую улитку и, прошептав что-то, что он не понял, оттолкнулась от скользкого мостка. Вода вдруг сразу замутилась, поднялся ил, словно кто-то взбаламутил дно, и в тот же момент он почувствовал что-то теплое и шелковистое на коже, обволакивающее все тело. Она еще раз приблизилась к нему, поцеловала его в глаза, посмотрела ему в лицо. А потом потянула за собой в озеро.

Они медленно поплыли к другому берегу, он перевернулся на спину и смотрел в небо, местами уже снова голубое.

Радуги не было. Но зато была видна луна, уже почти полная, множество водяных блошек и других насекомых прыгали по поверхности и вытягивали за собой, когда выскакивали из воды, тонкие, как волосок, водяные нити. Над озером летали ласточки, некоторые так низко над водой, что их крылья прочерчивали водную гладь; птенцы аистов на трубе кирпичного завода опять громко клацали клювами, а они вдруг попали в прохладную, почти ледяную струю воды, по-видимому, в этом месте бил ключ.

— О нет…

Он обернулся. В воде отражался подбородок Люциллы, крылья ее ноздрей, вода на ресницах, а сама она уставилась на дерево, на котором висела ее одежда. В закатанных до колен джинсах, с вышитым покрывалом на плечах, у мостка стоял Марек, и она подняла из воды руку и что-то крикнула ему по-польски. Его волосы склеились и закрывали ему лицо, под глазами круги, он втянул подбородок, выпятил губы, с нависшими на ними мокрыми волосами, и ответил ей жалобным, почти плаксивым тоном, показывая при этом на свои голые ноги, а она чуть заметно ухмыльнулась и пробормотала:

— Машина у него испортилась. Он добрался только до Дравско, а потом весь путь шел назад пешком.

Она поплыла быстрее, вышла на берег, торопливо задала ему пару вопросов. При этом она быстро натянула на себя трусики, сдернула с дерева блузку, а Марек крепко держал ее за локоть, заправил пальцами в трусики этикетку. Покрывало, с кровати в гостевой комнате, соскользнуло у него с плеч, и он наступил на него ногой, крикнув в сторону озера:

— Тоже мне, «Deutsch Mercedes»! И гитара промокла!

Де Лоо остался в воде, а Люцилла задала Мареку еще какие-то вопросы, застегивая кнопки на джинсах. Он нагнулся за камушками, бросил один, целясь в кувшинку перед камышом, но не попал, а звуки, которые он при этом извергал, могли быть только ругательствами или проклятиями. Вдруг оба они замолчали и пристально поглядели друг на друга, причем выражение ласковой насмешки и иронии превосходства на ее лице усиливалось с каждой минутой. Он недоверчиво потряс головой, ноги держали его плохо, уперевшись взглядом в траву, он тихо повторил свой ответ на только что заданный ею вопрос и сунул камушки, которые все еще держал в руке, себе в карман. Люцилла махнула рукой в сторону озера.

— Машина тут ни при чем, — крикнула она. — У него просто бак пустой.

И она обняла его за плечи и пошла с ним к дому. Белая ткань блузки прилипла к спине, а тонкий пиджачок ее мужа был настолько промокшим, что проступала майка. Она даже ни разу не обернулась.

Незадолго до полуночи, при полной луне, он сел на груду обломков во дворе старого кирпичного завода и смотрел на озеро, в котором отражались черные силуэты деревьев и кустарника. Блеклая матовая дорожка извилистой узкой лентой протянулась по воде, блестевшей в лунном свете, слилась в середине с другой, а из деревни донесся собачий лай, ночная перекличка дворовых псов. Облака наползали на луну, и когда они ее закрывали, казалось, что вода какое-то мгновение еще сберегает ее свет.

Красные и желтые осколки у него под ногами давно уже просохли и были все еще теплые от дневной жары. Над трубой с гнездом аиста плотно высыпали звезды, кругом руины, покрытые сажей, из обжиговой печи раздается негромкий писк и чириканье, и он вслушивался в ночь, но звука мотора нигде не слышал и не видел света фар среди полей.

Когда небольшой, освещенный луной колокол пробил на колокольне двенадцать раз, он спустился вниз к ручью и снял покрывало с бельевой корзины, достал оттуда несколько корабликов. Один за другим спустил он их на воду и смотрел, как они плывут до большой ветки, которой он перегородил им путь, положив ее на корни дерева. Они сгрудились перед ней, крутясь в водовороте, а он перешагнул через ручей, едва журчавший в густом папоротнике, покопался в своих карманах и вытащил зажигалку. Огонек появился только после того, как он несколько раз встряхнул ее. Затем он раскрыл пакетик, висевший у него на поясе, зажег одну за другой все чайные свечки, которые нашел на кухне, дюжину или даже больше того, и поместил на каждый кораблик по плоской свечке, затем отступил в сторону, убрал сук и осторожно освободил им проход.

По узкой тропке Де Лоо прошел вперед вдоль берега и все время оглядывался назад. Слабые огоньки сквозь камыши по ту сторону низко росшей над водой березы, дрожащие, медленно скользящие по воде отблески, и после нескольких завихрений и качаний на большой воде они вышли в озеро, на чистую воду, эти плывущие огни. Течение было для них слишком сильным, некоторые из них тут же перевернулись сами по себе, а за другими стали охотиться рыбы, хватали их пастью, после чего они слегка накренялись, но прытко двигались дальше, проплывая по собственным теням. Только один кораблик застрял в камышах, и от него вдруг вспыхнуло растение, его сухие листья, но быстро обуглились во взметнувшемся пламени и с шипением и треском осыпались на зелень и воду. Это вспугнуло уток, они снялись с места.

Он взошел на мосток. Чем дальше их уносило в озеро, тем медленнее плыли кораблики, натягивая за собой длинные струны отражений огоньков в темной воде, легкое дуновение ветра колебало их, и в тишине, которая сама скользила, словно тень, ему вдруг вспомнилась та песня, слова которой ему перевела Люцилла. «Держись, старый дуб! Цепляйся за жизнь! Тебе всего-то каких-то сто лет!»

Он долго смотрел корабликам вслед, даже немного замерз, застегнул доверху молнию на пуловере. Скрестил на груди руки, закрыл ненадолго глаза и потом обнаружил, что они все исчезли, то ли погасли, то ли потонули, а озеро вновь плыло в своей неподвижности, и под вязами на другом берегу снова возник неподвижный силуэт серой цапли, он даже смог различить короткие топорщащиеся перышки у нее на макушке.

Собаки залаяли громче. Когда он подошел к дому, Тыцу, Марек и Люцилла все еще не вернулись. Он составил в мойку посуду, стаканы, вытер стол и пошел в свою комнату, лег, не раздеваясь, на кровать. Но не смог заснуть — он ждал при открытой двери. Один раз зашел старый Якуб, заглянул в помещение, что-то прошептал и, прежде чем Де Лоо успел зажечь лампу, снова исчез. Под утро по двору прошла его коза, она тащила за собой цепь с колышком, потом проследовало семейство ежей, и когда по ту сторону озера стало светать, он собрал свою сумку. Кое-что из вещей он перекинул через руку и пошел, держа в руках тряпичные кеды, босиком по траве к машине. Ворота стояли открытыми, на дороге валялись детские игрушки, пестрая книжка с картинками, и еще не слышно было ни одного петуха. Свернувшись калачиком, на чурбаке с зазубринами от колуна спала кошка, и Де Лоо повернулся, отступив на шаг. Он попал ногой во что-то мягкое. Прохладное и мягкое, легкое и скользкое. Горстка отрезанных волос.

Молодой птенец, уже достаточно большой, практически научившийся летать, выглянул из гнезда, но не издал ни звука. Солнце стояло низко, но все еще освещало ветви деревьев, лучи так и пронизывали листья каштанов, блеклые и увядающие, сплошь и рядом уже в дырочках, птенец, возможно, принял резко очерченный на фоне неба силуэт за птицу своей породы, ту, что приносила ему пищу, кусочки падали, птенчиков голубей. Во всяком случае, он широко разинул клюв, держал наготове свою бездонную пасть, а та другая птица раскинула крылья и быстро оглянулась назад, прежде чем нагнуться и выклевать ему глаза. Она сделала это не торопясь, двумя точными ударами, и когда из его глазниц брызнула кровь и покатилась густыми каплями, быстро следовавшими друг за другом по его белому оперению на груди, птенец затрепыхался, дико забил крыльями и начал истошно кричать, призывая на помощь родителей.

Ястреб вонзил ему когти одной лапы в спину, другой крепко держался за склеенные пометом прутья и сухие ветки. Ветер топорщил коричневое и серо-бежевое оперение его сильного тела, и ни одна из сорок, прилетевших из сквера и наблюдавших за происходящим с расположенных вокруг домов, не рискнула даже приблизиться к дереву. Громко крича и ругаясь, прыгали они с карниза на карниз, с трубы на антенну и обратно, двадцать или больше птиц, причем длинное хвостовое оперение сорок вздрагивало и качалось, и если одна из них решалась подлететь к каштану, ястребу, стоявшему обеими когтистыми лапами на оглушительно орущей жертве, достаточно было только поднять голову и глянуть на нее своими неподвижными желтыми глазами, как сорока тут же поворачивала назад и присоединялась к остальным, сидевшим на крышах домов или газгольдера.

Только родительская пара набралась наконец решимости подлететь к дереву, снизу, подальше от гнезда, откуда, перескакивая с ветки на ветку, они стали осторожно подниматься все выше и выше, то и дело наклоняя голову набок, высматривая, что и как, и прислушиваясь к тому, что происходит наверху, они звали свое дитя. Но наверху все стихло, никто больше не оборонялся и не сопротивлялся, и они тихо затрещали по-сорочьи, когда первый белый пушок, еще розовый у основания перышек, а вскоре после этого и черно-зеленые блестящие перья хвоста и крыльев закружились в воздухе, падая мимо них вниз.

Кровь сочилась из донышка гнезда, падала светло-розовыми на свету, черными в тени каплями на землю, обе взрослые птицы потерлись немного клювами об окровавленные ветки и стремительно вылетели вдруг из листвы, взмыли вверх, непривычно для себя войдя в штопор, словно потеряв от горя и ненависти голову, поднялись над гнездом с сидящим на нем ястребом в самое небо, чтобы потом, подбадриваемые громкими трескучими криками сорок, атаковать хищника в стремительном падении вниз.

Но тот, вытаскивая кишки из птенца, опустил голову и распластал крылья, накрыв ими гнездо, что заставило одну из сорок тут же повернуть, а вторая сумела-таки нанести ястребу удар, в клюве у нее торчал ястребиный пух, и тогда хищник оставил ненадолго свою жертву, видны были только торчавшие кверху желтые ноги сорочонка, и неуклюже и тяжеловесно перепрыгнул на пару веток ближе к напавшей на него птице. Он даже устал от такого маневра, вытянул шею, издал на удивление высокий крик, а его холодный взгляд, затененный горизонтальной бровью, отливал металлическим блеском. Сидевшие кругом сороки тут же вспорхнули и улетели к пустырю на Хазенхайде.

Только родители, перебравшись на две крыши подальше, наблюдали за продолжившейся трапезой хищника: как он долбил клювом мясо, рвал его на куски, снимал длинными полосками с костей их птенца, как откидывал назад голову, когда глотал, вытягивал шею, или как отрыгивал тот или иной кусок, чтобы разделить его еще раз. Это продолжалось не меньше часа, наконец он прыгнул на край гнезда, испражнился, пустив жидкую струю вниз, и, почистив немного перья на груди, ринулся камнем вниз, упал между домами, чтобы после нескольких ударов темных крыльев — отражение прыгало по сверкающим чистотой окнам — взмыть в красное небо и описать там несколько кругов.

Казалось, они собьют друг друга в полете крыльями, с такой поспешностью кинулись родители с топорщившимися перьями к дереву. Но сели все же на некотором расстоянии и стали медленно приближаться к гнезду, поднимаясь с ветки на ветку. Только когда ястреб окончательно исчез из виду, они опустились на край гнезда, по очереди спрыгнули в его середину, поклевали свежие косточки своего птенца, потерлись клювами о его клюв, еще раз и еще раз, молча, не издавая ни звука. Потом неожиданно ударили друг друга клювами и разлетелись в разные стороны.

Позднее — Де Лоо скатал ковер и внес с балкона пластиковые мешки с платьями и другим домашним скарбом в комнату — к гнезду подлетела ворона и попыталась поживиться остатками пиршества ястреба, но ей это никак не удавалось. Обглоданный череп с удивительно длинной шеей каждый раз перевешивал набок, ворона теряла равновесие и выпускала добычу из клюва. Но потом она все-таки нашла точку приложения своих сил, вцепившись в два верхних ребра, спрыгнула с гнезда и улетела с окровавленным скелетиком в клюве.

Де Лоо закрыл дверь, но не стал ее запирать. Он медленно спустился по лестнице вниз. Фрау Андерсен уже ждала его перед своей мастерской. Несмотря на галдевших, игравших в классики и отчаянно споривших детей в подворотне, она задремала. Старая женщина сделала прическу, на ней было синее бархатное платье, ажурная оранжевая накидка из ангорской шерсти на плечах, и Де Лоо, слегка дотронувшись до нее рукой, протянул ей ключи. Сцепив на коленях пальцы, она взглянула на него. Нижние веки покраснели.

— Вы уверены, что вы этого хотите?

Де Лоо кивнул, и она взяла у него связку ключей и сунула их в свою маленькую, обтрепанную по краям сумочку из крокодиловой кожи.

— Ну, хорошо. Тогда пусть он сдает квартиру. Назад ничего уже не вернешь. — Она поправила платье, подавила зевоту. — Ну, так поедем?

Он встал сзади нее, вынул у нее из волос завядший желтый цветок дрока. Потом отпустил тормоз, взялся за перекладину и покатил инвалидную коляску по тротуару, а она еще раз обернулась. Вздохнув, она оглядела серый, разрушаемый ветром и непогодой фасад переднего дома, местами обвалившуюся штукатурку и вылезшие наружу кирпичи.

— О боже!.. А ведь когда-то это было очень нарядное здание, Симон. Здесь жили кайзеровские офицеры. И когда солдаты маршировали, направляясь на учебное стрельбище в Хазенхайде, они салютовали, проходя мимо балконов. А сейчас приходится радоваться, если облицовка не свалилась кому-то на башку. Я три раза перекрещусь, как только избавлюсь от этих проблем. Знаете, что всегда говорил мой отец?

— Вы теперь уже все продали? — спросил Де Лоо, медленно везя ее по тихой улице, и женщина задумчиво кивнула. Она высвободила из-под манжета браслет из светлого янтаря.

— Чтобы так все сразу и быстро, это, знаете ли, не получается. Всякие там формальности. Адвокаты еще работают над договорами. Мне ведь тоже надо подстраховаться. Хотя бы побеспокоиться о процентной ставке! И о том, кто даст мне гарантии, что деньги будут поступать регулярно. Я ведь, знаете, старая женщина…

Он остановился. Кельнер с подносом, уставленным свечами в защищенных от ветра подсвечниках рубинового цвета, вышел из «Двух лун» и расставил свечи по столикам на террасе.

— Минуточку, — сказал Де Лоо. — Вы продали дом на условиях ежемесячного получения пожизненной ренты?

— Да, — ответила старая женщина, рассматривая свои узловатые пальцы и пытаясь счистить ногтем следы краски с руки. — Ну и что?

— Но, фрау Андерсен! Вам уже за восемьдесят!

— Я это прекрасно знаю. — Она подняла к нему голову, улыбнулась. — И я проживу по меньшей мере до ста, сказал господин Россе.

Де Лоо покатил коляску дальше. Теплый ветер пронесся по листве каштанов, пожелтевший лист и несколько пушинок закружились в воздухе и опустились на скатерти на столах. Художница покачала головой.

— Ему, конечно, придется заплатить базовый взнос. Это он должен сделать… И деньги это немалые, скажу я вам. А иначе все было бы… Так что с юридической точки зрения тут придраться не к чему, исключается. Мой племянник уже пытался. Но с моральной, конечно, может, и есть что предосудительное. А взнос исчисляется в процентном отношении от общей стоимости недвижимости, так утверждают адвокаты. И это составит, по-видимому, солидную сумму!

— И он сможет ее внести? — спросил Де Лоо. — Какой-то искусствовед?

Женщина ничего не ответила, во всяком случае, на этот вопрос. Она показала рукой на другую сторону улицы.

— Боже мой, Симон… Раньше, когда мы только перебрались сюда с Тауенциенштрассе и я стояла со своей матерью в эркере бельэтажа, напротив дома никого и ничего не было. Только брусчатка. Огромные булыжники. И однажды, я это хорошо помню, я крикнула: «Ой, мама, смотри! Тут у кого-то еще на этой улице есть автомобиль!» Но и через десять лет их было всего лишь три или четыре. А теперь? Другую сторону улицы вообще не видно из-за этого металлолома. Вот, например, как мы переберемся на другую сторону?

Из подворотни, имевшей наклонный спуск к проезжей части, Де Лоо выкатил коляску на улицу, подождал между стоявшими мотоциклами удобного момента в уличном движении и потом наклонился к ней снова.

— Итак, еще раз, — сказал он. — Откуда господин Россе возьмет столько денег для базового взноса? Он что, богат?

Она осторожно пощупала свои волосы на затылке.

— Куда там! Но он мой галерист… — Она потрогала изящную сеточку с перламутровыми бисеринками на своем жиденьком пучке волос. — Скажите, что за уродство они соорудили мне там на голове?

— Нет-нет, все выглядит очень хорошо. Что это значит: он — мой галерист?

Она улыбнулась уголком рта.

— Ну, что это должно значить? Что тут такого особенного? У него права на все мои картины. Согласно договору, ему полагаются шестьдесят процентов всей выручки от продажи картин, это же все как обычно. А вы ведь сами видели, сколько их. Тысячи. Вся сапожная мастерская заставлена ими, не говоря уже об акварелях в подвале. И он все это квалифицированно оценил, он же специалист в этом деле. Составил нотариально заверенные списки. Тот огненно-рыжий триптих, припоминаете? Только за него кто-то хочет заплатить ему восемьдесят тысяч, так он сказал. Если вы все это подсчитаете и суммируете… Ну да, он этого пока не собирается делать, а когда меня в один прекрасный день не станет, прибыль будут переводить в Фонд. Короче говоря: базовый взнос практически почти уже полностью компенсирован. А потом я еще буду получать приличную ренту каждый месяц, иметь право бесплатного пользования жилым помещением пожизненно… Чего мне еще желать?

Тормозные огни проезжающих мимо машин вспыхивали на хромированных колесах коляски. Обхватив покрепче ручки, Де Лоо встал рядом с коляской и вытянул шею, чтобы видеть поворот на улицу Кёртештрассе. Женщина подняла голову. Большие круглые глаза, беспокойный взгляд. Она потуже стянула накидку на плечах и хрипло спросила:

— Или вы думаете, мои картины не стоят таких денег?

Де Лоо ответил не сразу. Водитель автобуса затормозил, и он смог перевезти коляску на другую сторону, развернул ее перед бордюрным камнем и осторожно поднял на тротуар.

— Конечно, они их стоят, — сказал он и завернул за газетный киоск, который как раз закрывался. Зеленые рольставни с грохотом опустились вниз, и он показал на людей, стоявших перед соседним домом на Урбанштрассе, где был арендован зал для выставки. — Смотрите, любители живописи уже собрались и ждут. Хотя до открытия еще целых полчаса. Вы нервничаете?

— Я? С чего это вы взяли? И почему я должна нервничать?

— Ну разве это не первая персональная выставка в вашей жизни?

— Ах, господи… Да для меня всегда было важно только писать, а не выставляться. Поэтому вы и не найдете у меня на картинах моей подписи. В лучшем случае на задней стороне. В каждом показе есть что-то лживое, не спрашивайте меня, что… А здесь есть вообще-то пандус?

На скругленных ступенях лестницы сидело несколько женщин среднего возраста на маленьких подушечках из термонеопрена, на коленях толстые блокноты, все они делали эскизы с березы, росшей на разделительной полосе. Та или другая из рисующих прищуривала глаз, делала карандашом первый набросок и, высунув кончик языка, придавала ему более четкие контуры на листе бумаги. Когда Де Лоо провозил мимо них инвалидную коляску, они зашушукались, склонясь головами друг к другу. Нигде ни единого плаката. Дверь все еще заперта.

Идущая слегка в гору гравиевая дорожка огибала дом, вела в сад, затененный громадным раскидистым красным буком, под ним ничего не росло, ни травинки. На террасе стоял стол, заваленный «снеками» из сэндвич-бара и заставленный напитками. Де Лоо повез женщину через открытую стеклянную дверь в выставочное помещение, ярко освещенное прожекторами телевизионщиков местного канала.

Серебристый свет, направленный рефлекторами в каминный зал бывшей виллы фабриканта, на ослепительно белый букет — каллы. Россе уже махал им оттуда. Женщина-гример, рука с сигаретой за спиной, пудрила ему лоб и нос, а техник-оператор прилаживал у себя на голове наушники. Затем установили еще один прожектор, и Россе, в кремовом костюме, положил локоть на мраморный подоконник, скрестил руки на груди и заговорил прямо в камеру.

Де Лоо медленно катил художницу по паркету, некоторые картины еще стояли прислоненными к стене, у панелей, и она оглядывалась, качая головой.

— Пресвятая Дева Мария. Сколько же я всего намазюкала в жизни.

— Прошу тишины! — зашипел на нее ассистент, и она испуганно зажала рот ладонью. Под очень высокими лепными потолками Россе расположил работы в хронологическом порядке. Здесь были картины и линогравюры периода увлечения экспрессионизмом; рисунки углем, запечатлевшие руины Берлина и истощенные детские лица; абстрактные композиции на акварельной бумаге; и, наконец, монохромные работы последних десятилетий — всего полных три зала, каждый из которых был сам по себе немаленький; кроме того, работы висели в два и даже три ряда друг над другом, так что экспозиция производила весьма внушительное впечатление.

Более легкие картины слегка колыхались на сквозняке, и Де Лоо повернул коляску так, чтобы художница могла охватить взглядом всю экспозицию.

— Ну и? — спросил он. — Вы довольны?

Но она ничего не ответила. Она лишь едва заметно качала головой, шевелила губами, сжимая под подбородком концы ажурной накидки. И только когда он наклонился к ней, она прошептала ему в самое ухо:

— Ах, дружочек! Все это старый хлам.

Он промолчал. Прожекторы в каминном зале погасли, оператор надвинул чехол на объектив, а Россе отдал свой микрофон и направился к ним, весь сияя. Его плетеные кожаные туфли слегка поскрипывали, и он, раскинув руки, воскликнул:

— А вот и сама звезда нашего сегодняшнего вечера!

Он схватил ее руки, поцеловал ее в щеку. На белом воротничке сорочки окантовка цвета свежего мяса. Художница кивнула.

— Прекрасные помещения. В самом деле, очень красиво. Я даже не знала, что поблизости от нас есть такое. А скольких трудов тебе это стоило!

— Трудов? Да это же была чистая радость, Лия. Значит, тебе нравится? То, как это висит, имел я в виду, сама композиция выставки?

— О да, конечно. — Она дергала себя за мочку, осматриваясь вокруг. — Может, несколько многовато всего? И поэтому несколько скученно, одно налезает на другое, а?

Но Россе воздел брови, строго помахал указательным пальцем. На тыльной стороне его рук тоже была пудра.

— О нет, тут ты ошибаешься, моя дорогая. Твои картины вполне это выдерживают. Им не нужно излишнего пространства, они сами как пространство, понимаешь? А потом, речь ведь идет о показе всего творчества, люди должны увидеть, каковы возможности приобретения картин.

Он подмигнул Де Лоо. Художница ненадолго закрыла глаза. Прерывистое дыхание, бледность лица.

— Ну, хорошо, если ты так считаешь. — Она схватила его за запястье, посмотрела на часы. — Я так устала, Свен… Нельзя ли мне где-нибудь отдохнуть?

Россе наморщил лоб, оглянулся по сторонам.

— Да-а… Это совсем некстати. Сейчас появится пресса, понимаешь? Они наверняка захотят поговорить с тобой. И ответственный референт по культуре тоже… Ему же нужно кое-что знать из твоей биографии для вступительного слова. И, кроме того, практический курс по занятиям искусством вечернего университета культуры…

— Да мне только четверть часика! — настаивала старая женщина, и Де Лоо направился в центральный зал, где на стремянке стоял мужчина и вкручивал маленькие лампочки в светильники. Судя по плакетке на халате, он был хозяйственником. Спустившись вниз, он с пониманием кивнул.

— Бюро забито битком! Там стоят все упаковки от картин и все такое прочее. Я даже до своих бутербродов добраться не могу. Может, где впереди, рядом с гардеробом?

— Но только действительно лишь четверть часа! Потому что потом все и начнется, — сказал Россе, а Де Лоо снял коляску с тормоза и покатил ее в вестибюль. Двери в оба туалета стояли открытыми, перед ними тележка из дешевого супермаркета «Aldi», полная тряпок, пластиковых бутылок, ведерок. Уборщица протирала кафельный пол, пахло «Доместосом», и он направил коляску в угол, в пустое пространство под широкой лестницей, которая вела наверх. Здесь, посреди коробок с бумажными тарелками и пластмассовыми ножами и вилками, художница еще раз взглянула на него, а он переставил спинку кресла, чтобы ей было удобнее.

— Как вы думаете, Симон? — Она прошептала эти слова, но они отдались негромким эхом от стен, облицованных синтетикой. — Для чего все это? Есть ли в этом какой смысл?

Он погладил ее по плечу. Нежно, почти не касаясь, дотронулся до виска, словно она была ребенок с глазами на мокром месте, а она уставилась в стену, отковыряла там маленький кусочек облицовки, потом прижала его назад.

— В этом целая жизнь, — сказал он тихо, и после его слов она действительно задремала.

Когда он вернулся в каминный зал, Россе перелистывал какие-то списки и не поднял глаз.

— Разве она не чудо? — пробормотал он и отцепил один листок.

Но Де Лоо ничего ему не ответил, прошел мимо него к террасе, приоткрыл дверь, и тогда Россе поднял голову.

— Между прочим… — Улыбка исчезла с его лица, и он зажал в руке шариковую ручку, уперевшись верхним концом в подбородок. — Я что-то не могу найти ваш договор о найме квартиры, возможно, наша милая Лия забыла про него по неряшливости. За художниками такое часто водится… Может, вы при случае передадите мне копию.

Вопроса в голосе не было, и Де Лоо, шагнув за порог, молча кивнул. Телевизионщики расселись на садовой мебели под буком; они курили, просматривали газеты, звонили по телефону, и он сел на стул рядом со столом с напитками, наклонился вниз и включил маленький монитор, стоявший между мотками кабеля и прожекторами.

— Нет никакого договора о найме, — сказал он.

Тот, другой, вновь уткнувшийся в списки, втянул немного щеки и посмотрел на него.

— Ах, так? Хм. Это очень неожиданно для меня. Я даже не подумал о таком варианте. Значит, вы жили просто так, слепо полагаясь на веру и доверие… Я имею в виду у вас не возникало потребности в гарантии, в обеспечении своих жилищных прав и так далее? Обоюдно, так сказать?

Де Лоо коротко тряхнул головой, он крутил ручки настройки. После недолгого мелькания тестовой картинки и проезда камеры по только что виденным залам, на экране снова возник Россе, и Де Лоо стал смотреть в его голубые, удивительно уверенные в камере глаза и ответил ему, словно разговаривал с взаправдашним человеком:

— Я верю в добрые лица.

Тот, в телевизоре, положил локоть на полку над камином, скрестил руки на груди.

— Эти картины как окна, — сказал он и сделал паузу, казалось обдумывая что-то. — Большие, чисто вымытые окна, сквозь которые мы видим наконец тот совсем нематериальный свет — о нем нам поведали древние мистики — и которые позволяют заглянуть на миг в собственную душу: какой прекрасной, какой чистой, ах, какой божественной она может быть, если мы наконец освободимся от подлости, расчетливости и жадности. Жить — так легко. Умереть — тоже легко. Самое трудное — это страх перед жизнью, страх перед смертью, и от него нас может избавить только искусство, хотя бы на мгновения.

5 глава

ИНЕЙ

Ветер гнал по асфальту первые снежинки, кружил их в свете уличных фонарей на разделительной полосе, бросал на окна, где они тут же таяли, из кафе просматривался перекресток и был виден заколоченный досками фонтан. Перед ним стояла легковая машина с вмятиной на корпусе, переднее стекло разбито, трещины, словно звездные лучи, разбежались в разные стороны. Мусор под оранжево-красной корзиной, висевшей на светофорном столбе и теперь лишь хлопавшей крышкой на ветру, запорошен белым снежком. На деревьях и кустах почти нет листьев; на другой стороне сквера перед телефоном для вызова такси стоит одна-единственная машина. А за ней виднеется фасад старой больницы на Урбанштрассе: низкое здание из желтого клинкерного кирпича, где располагались раньше приют для странников, лаборатории и отделения больницы. Над окнами часовни, теперь это приемное отделение психиатрической лечебницы, фиолетовыми буквами по желтому написано: Сеется в тлении, восстает в нетлении — прочитать это в темноте можно только благодаря тому, что буквы стали белыми из-за голубиного помета на них. Ветер нес по улице листву и клочки бумаги, с оглушительным треском лопнул вздувшийся пластиковый пакет, попавший под колеса автомобиля, медленно проезжавшего перекресток перед площадью Херманплац. Светофор не работал.

В кафе сидело всего несколько человек, витрина у стойки была пуста, и гриль «Донер кебаб», похожий к вечеру на истонченную и стесанную донизу мясную шишку, был выключен; работал только кондиционер, гнавший теплый воздух, и Ханнелора надела поверх халата шерстяную кофту. Скрестив руки на груди, она не отрываясь смотрела на иллюстрированный журнал, лежавший перед ней на мойке, и не обращала никакого внимания на ругань шефа. Тот стоял перед масляной печкой засучив рукава и чесал в затылке.

— Опять эта керосинка гикнулась. Каждую неделю одно и то же. Купил у оптовика, у турка нашего, здесь. «Измир». Видишь? Знаменитый фирма. Такая дороговизна! Но немецкий масло не годится, жидкий, что ли, или, может, еще чего. Просачивается сквозь вентиль, горелка делается мокрой, и все, капут! Шайсе так уж шайсе, одним словом, полное дерьмо. Слушай, ты не можешь немного подвинуться?

Клиент, сидевший за маленьким столиком рядом с печкой, подвинул немного свой стул, а хозяин сунул руку в пластиковый мешок и набил печку рулонами туалетной бумаги, глядя потом на них в отверстие.

— Этот страна для меня слишком холодный, — ворчал он. — Нужно целый лето ишачить, чтобы потом было на что топить зимой, и пальто купить, и длинный кальсон. А если ты сделал паузу и присел где-нибудь на земле, так у тебя уже простата.

Он опять сунул руку в печку, вытащил пропитавшиеся маслом рулоны, с которых капало, и с такой силой бросил их в ведро, что во все стороны полетели брызги. А потом засунул в печку еще полдюжины новых.

— Эхма! — воскликнул он. — Что ты себе думаешь? Осман, как всегда, doof? Нет, просто нужно знать финт ушами. Сейчас будет тепло. Ханнелора? Что ты там делаешь? Пойди прибери тут. Я что, должен все делать сам?

Женщина, только что открывшая три бутылки пива, даже не взглянула в его сторону. Левой рукой она подхватила три бутылки, удерживая узкие горлышки между пальцами, а правой балансировала маленьким овальным подносом, на котором подавала обычно кофе. Сейчас там стояли три порции шнапса, и она, выйдя из-за стойки, прошла мимо турка, не удостоив его ни единым словом. Осман кивнул.

— Да я так, только спросил. Тыщу извинений, что я вообще рот раскрыл. Пардон, что я — твой шеф. Мне очень жаль. — Он подмигнул клиенту и опять склонился к печке.

— Мне — тоже! — буркнула Ханнелора и поставила бутылки на столик у окна, где сидели двое мастеровых в рабочих комбинезонах и следили за тем, как Клапучек записывает результаты игры. Необычно маленькие, розового цвета кости лежали между пивными бокалами, и он покачал головой, поджал губы и подвел черту. Карандаш аж чиркнул за край блокнота.

— Оʼкей, ребята. В виде исключения мой черед. Пьем за мой счет.

На нем были теплые сапоги из свиной кожи и плотная стеганая нейлоновая куртка. Над ним, на ручке окна, висела шапка-ушанка. Один из собутыльников поднес к краю стола стаканчик для игральных костей и ссыпал их туда.

— Ну, слава богу, — сказал он. — Я уж думал, тебе будет вечно везти.

Ему было около пятидесяти, он был толстоват, на голове бумажная пилотка.

— Ничего не поделаешь, — сказал Клапучек. — Не везет так не везет, приходится платить. А в итоге все вроде как счастливы. Или хотя бы довольны.

Другой рабочий был молодой худощавый мужчина в сером пропыленном свитере и штанах с нагрудником, его остро выступающий кадык был весь в бритвенных порезах. Уйдя в себя, он пил мелкими глотками пиво, не обращая внимания на Ханнелору, стоявшую рядом с ним в ожидании пустой тары. Другие игроки чокнулись друг с другом полными бутылками.

— Я не знаком с этими западными строительными материалами, — бормотал тот себе под нос, собирая в кучку крошки хлеба на столе. — Для меня это как целина, а? Я ведь его спрашиваю: «Скажите, туда входит известка?» Там ее, собственно, не должно быть, так ведь? При этих готовых смесях никогда не знаешь… И вот мы оба читаем, что стоит на мешке: сухая строительная смесь для внутренних и наружных работ, предназначается для отделки фасадов, оштукатуривания стен и заделки швов. Ни слова про известку. «Ну, тогда замешивайте и приступайте к работе», — говорит он. А я ему: «Если она там все-таки есть, то все накладки за ваш счет». Он кивает и уходит к себе.

Он протянул Ханнелоре бутылку и взял с подноса шнапс.

— Я, значит, все это возвожу — парапет, колонны, арки, все чин чинарем. У него там такая терраса на плоской крыше, скажу я вам… На ней вся моя квартира уместится. Пол-Берлина видно. Ну да. И через несколько дней начинаю заделывать швы, не раствор, а сметана, и он по-настоящему happy, даже еще чаевые добавляет. Мол, дело мастера боится! А потом… Свят, свят!

Он опрокинул стаканчик с костями, постучал им несколько раз, и Клапучек, вытянув шею, записал числа.

— Потом пошел, конечно, дождь. А почему бы и нет? В конце концов, должен же он был когда-нибудь пойти. И на следующий день он звонит мне и орет, матерится и ругается на чем свет стоит, обзывает меня бездарью и неумехой и тому подобное. Безруким болваном в том числе. Ну, я, конечно, не стерпел и тоже выдал. Кто это будет такое терпеть? Я сам знаю, что я могу, а чего нет. Но потом все-таки отправился туда… Боже праведный! Все насмарку. По красному кирпичу везде белые разводы, как сверху кто помочился. И тогда я ему говорю: разве я вас не предупреждал? Значит, в пакетах все-таки была известка, а она боится воды. И с таким раствором нельзя производить фасадные работы, во всяком случае, по кирпичной кладке. Дождем вымыло выбоины, нарисовало подтеки, в результате мы имеем этот рисунок, причем навсегда. От него нельзя избавиться.

Он выпил свой шнапс, облизнул губы.

— Тут он делает большие глаза и спрашивает: «Даже соляная кислота не возьмет?» А я ему: «Даже и это не поможет. Надо сбивать все покрытие». Ну, тут и началось. Он просто закипел и стал брызгать слюной. Он подаст на меня в суд и все такое прочее. Возмещение ущерба, о-ля-ля!

Он достал сигарету из пачки, которую ему протянул другой рабочий, и неподвижно смотрел на язычок пламени, прежде чем прикурил. Следы раствора на тыльной стороне руки, на ресницах белая пыль.

— Не знаю я эти проклятые западные строительные материалы. Да и откуда?! — Он покачал головой, поглядел на своих коллег. — Разве у нас были такие проблемы? Мы делали кладку как в учебнике: лопата цемента, три лопаты песка, ну, может, еще несколько капель моторного масла — и готово. А здесь… Это все равно что в аптеке со всеми тамошними тонкостями. При этом строят они не лучше нас. Только пыли больше, когда ломают. — Он снова опрокинул стаканчик с костями. — Как вы думаете, он может подать на меня в суд? Я уже истратил все, что получил от него. И моего малыша икотка хватит, если я опять не куплю ему компьютер… Сколько он вообще-то стоит?

Клапучек считал его очки.

— Ты что, больной? Черта лысого он тебе что сделает. Ты ведь работал у него по-черному — или как?

Рабочий откинул голову, выпустил дым под лампу.

— Ну да, можно сказать, по-темному.

— Ну вот видишь. Как же он может заявить на тебя? Или, может, он не знает, куда деньги девать. Брать нелегалов на работу чертовски дорогая штука.

Каменщик поднес бутылку с пивом уже ко рту, но опять поставил ее на стол; его толстый напарник хлопнул Клапучека по плечу.

— Черт побери, дружище. Да ты настоящий спец, хитрый западный лис и дока по всем вопросам, а? Если мне доведется строить твою виллу, я добавлю тебе в набрызг французскую сметану crème fraîche.

Клапучек кивнул и кинул кости.

— Но сначала ты поставишь нам по новой, мой драгоценный. Ты, собственно, опять проиграл.

Турок захлопал в ладоши, присвистнул. Отблеск огня заплясал на его лице с толстым носом, лысина заблестела, Осман взял кочергу и задвинул отверстие крышкой.

— Сейчас будет тепло, — сказал он и толкнул клиента в бок, тот тем временем уже задремал. Сейчас он взглянул на турка покрасневшими глазами и провел рукой по бородке. — Можешь опять придвигаться поближе. Сейчас мы сделаем уютно. Еще кофе?

Мужчина кивнул, и, когда шеф протянул руку и взял его чашку, на пол упала ложечка, и из-под стола раздалось злобное рычание. Он отступил на шаг, наклонился, уперся руками в бока.

— Ну а тебе, зверюга, чего надо? Может, ты думаешь, я тебя боюсь? Я ведь могу и по-другому. Посмотри-ка лучше сюда! На эти ботинки! Это настоящие бойцовские бутсы против злобных собак! Кем мне быть! — Он повернулся и направился к стойке. — Ханнелора! Кофе!

Толстый каменщик покачал головой.

— А история про крышу — это просто супер, верх всего, что только может произойти, последняя, так сказать, точка над i. Его нервы не выдержали, ясно, да и понять его можно. — Он заглянул в кожаный стаканчик, высыпал содержимое на ладонь. — Скажи, старик, маленький попутный вопросик что это за штучки такие, из-за которых я вечно проигрываю? Самоделка? Твоя работа?

Клапучек кивнул.

— Из костей семги, парень. Отшлифовано в тисках.

— Я даже готов тебе поверить… С тех пор, как ты живешь с этой жирной селедкой, у тебя все из рыбы, а? А расческа в кармане у тебя из чего? Тоже из старых рыбьих костей?

Клапучек смущенно улыбнулся.

— Так что там было с крышей, я не понял?

— Двенадцать. Записывай… С какой крышей? Ах, это. Так то было совсем с другим домом, еще до того. Уже давно все быльем поросло, ты тогда еще на кухне горбатился. Они ведь получают бабки от сената, если ремонтируют крышу и благоустраивают чердаки. И тогда им надо все быстро, столица ведь теперь. Столица! А при спешке и получается одна халтура.

— Но то был совсем особый случай, — сказал его напарник, и толстый хмыкнул.

— Еще какой особый, уж поверь мне. Значит, он приказывает сорвать все старые крыши, с переднего и заднего дома, с боковых флигелей, одним словом, все. И тут кое-что вылезло наружу, мой дорогой. Десятки лет там гнездились голуби, все балки, чердаки, перекрытия — все покрыто птичьим пометом и мертвыми голубями, толщиной в метр. И вдруг на все это падают солнечные лучи, в разгар летней жары, когда все кругом плавится на солнце и длится к тому же неделями. Началось брожение, а как же иначе?

Напарник раздавил окурок.

— Птичья кака вспучилась и начала дымиться?

— Точно. И все эти клещи, черви и личинки, прекрасно спавшие до того в темноте, ожили и зашевелились, в буквальном смысле все закипело, так сказать. Начало с бешеной скоростью размножаться и искать новые тенистые места. Они поползли в печные и каминные трубы, в канализацию и водопровод, залезли за деревянные обшивки, во все трещины и мгновенно захватили дом до самого подвала. И притом не за дни или недели, Клаппу. А за часы, прямо на глазах, цап-царап, так сказать. Представь, сидит кто-то перед телевизором, смотрит футбол, «Херта» против Мюнхена, попивает пивко, закусывает бутербродиком с колбаской и пребывает в прекрасном настроении. Берет второй бутерброд, надкусывает, и тут его охватывают сомнения: странно, с каких это пор у них в доме завелись бутерброды с этими креветками-малявками? Вглядывается получше, а бутерброд шевелится… Да-а. Или, например, просыпается другой сосед и думает: с чего это вдруг на моих обоях появился рисунок? А кормящая мать заглядывает в детскую коляску, а младенец там…

— Прекрати, — сказал Клапучек. — Меня мутит.

— Но дальше еще хлеще. Ведомство по охране здоровья, по соблюдению общественного порядка, техпомощь, пожарные — все были тут как тут, заявились с синими мигалками, ясное дело. Потому что весь дом, все сдаваемые внаем квартиры подлежали немедленной эвакуации — в одну ночь. А владелец, который хотел по-быстрому отстроить мансардный этаж и сдавать его втридорога, вынужден был оплатить всем квартиросъемщикам номера в гостиницах или другое их временное жилье. И при этом не на одну или две ночи! Каждое помещение в отдельности, любую подсобку и клетку подвала, где хранились брикеты угля, надлежало освободить от вещей, вычистить и наглухо запечатать, чтоб не было доступа воздуха. А потом специальная фирма продезинфицировала все это, нехило полила химией, так что глаза болели, как от слезоточивого газа, а комнаты пришлось потом проветривать битых шесть месяцев, прежде чем там снова можно было дышать и не заработать рак. О том, чтоб жить в них, и речи быть не могло… Да-а. Это, конечно, влетело владельцу в копеечку. Ему теперь ни за что не выбраться из долгов. Ни боже мой.

— Да, вот уж это определенно стоило нервов, — сказал тощий. — Есть отчего рехнуться, когда вдобавок ко всему еще и выбоины на фасаде, ясно, что он с катушек сошел.

Толстый усмехнулся, потер подбородок.

— Так-то оно, конечно, так, но только и мы повели себя довольно подло в этом деле. Оʼкей, мы — тупые, чужие здесь, все пришлые. Не знаем особенностей их растворов, путаем шпатель и шпахтель и так далее и тому подобное. Но я всегда говорил: бедность — мать гениальности. И когда я ему сказал, как он мог бы сэкономить себе все эти гигантские суммы, у него окончательно подкосились его отутюженные ноги. Да и бабочка побледнела.

Другой строитель поднял руку, щелкнул пальцами. Ханнелора вопросительно задрала подбородок. Он описал рукой над столом круг, она кивнула и сняла с полки бутылку. Клапучек застегнул до ворота молнию куртки и бросил беглый взгляд на клиента, сидевшего в самом углу. Опустив голову на грудь и скрестив руки, тот, казалось, спал. Несколько хлебных крошек застряло в его бородке. Помимо парки, на нем были еще старые джинсы, но носков на ногах не было. В обтрепанных кедах посиневшие от холода голые щиколотки в царапинах. За печкой — собака.

— Послушай, — сказал каменщик, дергая Клапучека за рукав. Край его бумажной пилотки намок, и он потер лоб пальцами. — Все эти маленькие, отвратительно скользкие твари, всякие там личинки, червячки, клещи или что еще, откуда мне знать, всего лишь простой белок, только и всего, протеин в чистом виде. Спросите мою дочь, сказал я, она изучает биологию. В принципе все эти твари даже съедобны, хотя, конечно… Дело вкуса, что называется. Может, еще дойдет и до этого. Во всяком случае, белок обладает одним интересным свойством, это вам подтвердит любая домохозяйка. А именно?.. Точно. Белок засыхает и затвердевает.

Тощий с ухмылкой взглянул на Клапучека.

— У того чуть глаза на лоб не вылезли. До него постепенно стало доходить…

— Мое вам с кисточкой! — Напарник принял тем временем маленький поднос, принесенный Ханнелорой, где стояли три запотевшие от холодного шнапса стопки, и подал ей пустые пивные бутылки. — Какой надо сделать из всего вывод? Вместо того чтобы тратить миллионы — или сколько там — на эвакуацию жильцов, их многомесячное временное проживание и дезинфекцию ядохимикатами, надо было прожарить как следует помещения, говорю я ему. Это, конечно, тоже стоило бы каких-то затрат на пропан, но не больше того. Закрыть все окна и двери, запустить обогреватели на три часа на полную катушку, так, чтоб обои пересохли и с треском отвалились, и дело в шляпе: все твари попадали бы со стен как засохшие козявки, оставалось бы только их вымести. Мы, во всяком случае, всегда так делали…

Напарник надул щеки, расстегнул на пуловере молнию.

— Он сначала не хотел верить, этот хитрец-мудрец. А потом сам попробовал, в каком-то там чулане не то мастерской, где все еще кишело этими тварями. Или опять началось по новой. И? Естественно, все сработало.

— Факт! — сказал толстый и поднял стопку. — Но с тех пор мы в его глазах больше не котируемся. Мы, восточные немцы, осси, хочу я сказать, нас как не существует. Будьте здоровы, дорогие товарищи! А что это мы пьем водку всухую? Чей черед ставить пиво?

Клапучек поглядел на часы, затряс головой.

— Я — пас! Мне, ребята, пора на оптовый рынок. А потом мне надо непременно поспать часок-другой. Завтра я целый день в магазине один.

— Сегодня, — сказал тощий, и Клапучек опрокинул кожаный стаканчик, смахнул кости со стола в руку и убрал их в карман, при этом две из них упали и запрыгали по полу.

Вздыхая, он встал, поднял стопку.

— Итак, мои дорогие, за ваш особый случай! И не забывайте: бананы приносят радость, а рыба способствует потенции. Так что заглядывайте ко мне почаще.

— Что мне толку от этой потенции? — сказал толстый, и они разом опрокинули стопки. — Хрен, он, конечно, может, и встанет, да только что из того? Моя старуха возьмет и повесит на него мешок с прищепками.

Напарник ухмыльнулся, обтер тыльной стороной руки рот.

— А здесь-то что за твари скребутся?

Клапучек обернулся назад. Внезапный хруст игральных костей, испугавший его до полусмерти, раздался из пасти собаки, черной дворняжки с лохматой шерстью, нависавшей ей на глаза; собака была небольшой, примерно ему до полноги, она облизывалась, коротко обнюхав вторую кость, она быстро схватила ее зубами и моментально разгрызла. И тут же спряталась за печку.

— Слов нет! — Клапучек снял с оконной ручки свою шапку. — Эта скотина сожрала мои кости!

Хозяин собаки, казалось, ничего не замечал. Подложив руки себе под ляжки, свесив голову на грудь, он тихонько посапывал, и Клапучек почесал в затылке.

— Адская работа. Что вы думаете, сколько времени я на это угробил… — Он подошел ближе, толкнул мужчину рукой. — Эй!

Тот испуганно вздрогнул, поднял глаза вверх. Робкий, почти детский взгляд стареющих глаз. Веки воспалены, белки мутные.

— Ваша собака сгрызла мои игральные кости!

Человек, еще не пришедший в себя окончательно после сна, наморщил лоб и, казалось, что-то обдумывал. Он тяжело дышал, слегка хрипел и повернулся к печке.

— Она — что сделала?

— Сгрызла мои кости!

Турок, рубивший за стойкой овощи, поднял голову.

— Ну, слушай. Что ты театр устраиваешь? Давай поиграй лучше с собачкой в кости. Поддай ей как следует и погляди в глаза, тогда узнаешь, что почем.

Строители ухмылялись, а мужчина обтер себе пальцами уголки губ. Ногти длинные, по краям сине-черные. Он опять оглянулся, проглотил слюну, но так ничего и не сказал. Волосы растрепаны, прилизаны на затылке, кое-где струпья; над редкой седеющей бородкой выпирают скулы, губы растрескались.

— О-о, эта? — Голос звучит слабо, невыразительно, взгляд в сторону собаки. — Это не моя. Она просто сидит тут.

Толстый каменщик хрюкнул, наклонился вперед. Он снял свою намокшую пилотку и положил ее на подоконник. Маленький кусочек бумаги приклеился к его влажному лбу.

— Не давай этому бродяге спуску, пусть не дурит тебе голову. Я его каждый день вижу с этой псиной в нашей округе.

Клапучек кивнул, подошел еще ближе, уперся кулаками в стол, на крышке которого остались мокрые следы от бокалов и чашек. Он казался большим и массивным в своей утепленной куртке, и человек, взглянув на него, отшатнулся назад. От его заляпанной парки несло кислятиной, под ней была видна коричневая жилетка из твида и клетчатая, для этого времени года слишком открытая у ворота рубашка, все какое-то немного заскорузлое от грязи. Рядом с его чашкой лежала пара дырявых шерстяных перчаток. Поверх них ложка.

— Не может этого быть, — произнес Клапучек, склонил голову и посмотрел на мужчину поверх очков.

Тот вяло улыбнулся, скорее смущенно, внезапно закашлялся и сжал губы, чтобы подавить приступ кашля. Немного слизи выступило из носа, и он вытащил растерзанный бумажный платок из кармана, причем его пальцы дрожали. Сгибы пальцев были изранены.

— Это неправда, а?

Клапучек медленно присел на свободный стул, на самый его краешек. Одним движением руки он отодвинул пепельницу, перчатки и чашку к стенке и наклонился вперед. Жара рядом с печкой была невыносимой, его очки сразу запотели.

— Не верю своим глазам. — Он снял очки, скривил лицо. — Ты ли это, старик? Симон, ты?

Тот откашлялся, взял чашку, заглянул в нее. Потом поболтал остаток на дне и снова отставил чашку.

— Привет, Клаппу, — пробормотал он. — Давненько не виделись.

Это подкрадывается незаметно, год за годом, и постепенно захватывает человека. Трудно даже сказать — что. Предчувствие появляется раньше. Словно кончинами пальцев осторожно снимаешь фольгу с лучика света. Вот оно: осанка не та, дыхание затруднено, голос увял. Уже не хочется смотреть в зеркало, вспоминать свой день рождения, отвечать на телефонные звонки. Кожа делается дряблой, взгляд мутным, ногти на ногах врастают в мясо, и в один прекрасный день исчезает и последнее — светлая радость от первой зелени на березках, от первого выпавшего снега… А потом, через какое-то неопределенное время, все вдруг снова возвращается, но уже совсем некстати. Утром в день выздоровления. Вечером перед смертью.

Ханнелора опустила рольставни, шеф составил стулья на столы. На полу белые следы от башмаков строителей, там, где сидели каменщики, и турок забрал с подоконника пилотку из газеты, смял ее и положил в пепельницу. Клапучек обернулся. Русые его волосы поредели, на висках появилась седина. Лысина на затылке слегка загорела.

— Но мы можем еще коротенько посидеть и выпить по маленькой?

Он посмотрел промеж составленных кверху ножками стульев на дверь. Она запотела, стекавшие по ней капли сверкали цветами светофора, который вот уже час как снова заработал, и турок сказал:

— Ты можешь посидеть и подольше и даже выпить побольше, но твой друг пьет только кофе, а?

Де Лоо отмахнулся, а Клапучек показал на собаку, поедавшую остатки мяса с гриля «Донер кебаб», которые Ханнелора размельчила электроножом и положила ей на газету.

— А ты помнишь того пса нашей старушки? Этого квадратного пуделя? Как его звали-то?

Симон положил руку на печку. Она опять была холодной.

— Ксанф, — сказал он, и Клапучек хмыкнул. Маленькие глазки за стеклами дешевых очков; большой и очень неглупый, смотрел он на Симона поверх оправы, оплаченной больничной кассой. Обручальное кольцо впилось ему в толстый палец.

— Такая была жирная скотина. Она все горевала о нем, уже лежа на смертном одре. И все время рассказывала про тебя, как ты ей пристроил доску-качалку, чтобы собака могла утром перебраться через порог. Помнишь? Прямо как в цирке, когда пес шаг за шагом поднимается по узкой крутой лесенке наверх до середины, а потом она опрокидывается и… — Подняв руку, он согнул ее в запястье. — Он, как клецка, переваливался на свои лапы вниз. Фантастика!

Турок протянул руку к полке, показал на бутылку.

— Ну так как? Выпьем по одной? У меня есть наша ракия — один глоточек, и ты сразу без запинки заговоришь по-арабски.

Де Лоо покачал головой, застегнул до конца молнию на парке.

— Я — нет, спасибо. Мне надо идти.

Клапучек, изучавший этикетку, повернулся кругом.

— Как это? Почему именно сейчас? Я хочу сказать, куда ты пойдешь? В такой холод? Не говори ерунды… Слушай, у меня идея: идем со мной на оптовый рынок. Мы погрузим рыбу, а потом пойдем ко мне, отлично позавтракаем. Жена уехала к своей сестре, в Кёльн.

Симон ничего не сказал, отодвинул свой стул. Он с трудом поднялся. При каждом вдохе в груди у него словно гармошка играла — в бронхах все клокотало и хрипело. Он сжал губы, зажмурился, подавляемый кашель так сотрясал его тело, что у него не было сил поднести руку с мятым платком ко рту. Худое лицо налилось краской, приобрело землисто-красный цвет. Виляя хвостом, собака подбежала к двери, потыкалась носом в стекло.

— Симон, мой дорогой… — пробормотал Клапучек и пошел к кассе, доставая кошелек Ханнелора выложила ему на стойку сдачу, а он мотнул головой и показал на чашку Де Лоо. Но она уже повернулась к мойке и засучила рукава. Турок, приставив бутылку к губам, только махнул рукой.

Выпал свежий снежок. Ветер сдувал белые струйки с кончиков ветвей, собака скрылась в кустах. Де Лоо посмотрел на небо, натянул на голову капюшон. Он шел медленно, ступая осторожно, выглядел немного скованно, заледеневшие подметки хлопали по мостовой. Но через несколько шагов он остановился, посмотрел на свои пальцы. Постукал по карманам парки.

— Эй, Симон! — крикнул Клапучек. — Куда ты? Если ты собрался на Мантейфеля, то тебе сюда.

Он обернулся. Бородатое лицо в тени фонтана, улыбающийся взгляд. Его джинсы обтрепались и были в пятнах, кеды без шнурков.

— Ах да, так… — Пар изо рта. Он сунул руки в карманы и повернул в другую сторону, не обращая внимания на собаку. А та, все время пропахивая снег носом, была уже на другом конце маленького сквера.

Клапучек натянул рукавицы на овчинном меху.

— Ты уверен, что не хочешь пойти ко мне? У меня тепло. Довольно уютно. Можно принять ванну и все такое прочее. И парочка теплых шмоток у меня тоже найдется… Ты сейчас все равно не сможешь туда войти. Они плотно задраивают все переборки в одиннадцать часов. Так, во всяком случае, было раньше. А сейчас… — Он отвернул край рукавицы. — Почти половина четвертого!

Но Де Лоо шел дальше. «Я знаю немного привратника, это мой друг. Он вспомнит меня. У него только один глаз, припоминаешь? И если он зажмурит его, я проскочу в темноте туда, куда мне нужно».

— Почему ты ничего не отвечаешь?

Они пересекли перекресток и свернули в узкую улочку, которая вела на Хазенхайде. Здесь снега почти не было, ветер гнал его, не давая задержаться на гладких, крупных и блестевших, словно отполированные, булыжниках брусчатой мостовой. Разве что на стыках. Клапучек шел перед ним спиной по направлению движения.

— Но ты должен прийти к нам, слышишь. Моя жена понравится тебе. Она такая шутница. Если бы мне кто раньше такое сказал… Я хочу сказать, холостяком мне жилось совсем неплохо! Я был вполне доволен, разные кошечки, одна, другая, третья… Но сейчас: ты просыпаешься, и кто-то лежит рядом с тобой, теплый и мягкий, и ты знаешь, это — любовь, и ничего другого, любовь, и все тут… Спятить можно, а?

Де Лоо кивнул едва заметно, остановился. Невысокие баки из пластмассы, заваленные засохшими ветками кустарника, большими разорванными пластиковыми пакетами, из которых вылезает всякое тряпье, детская обувь. Ветер надул парусом его капюшон, медленно сдвигая его с головы. Белый лоб в свете уличного фонаря, ввалившиеся виски, и он вынул руку из кармана, поднял подбородок. Бородка немного торчала вверх, отделившись от жилистой шеи.

На улице очень тихо. За дворники многих машин засунуты картонки, чтобы те не примерзли к стеклу, и тени от старых деревьев наложили на тротуар свой ажурный рисунок. Кое-где тонкий проломленный лед на лужах цвета разлитого свинца, и тут Клапучек поглядел на другую сторону. Дом на той стороне улицы ремонтировали, его обнесли лесами и закрыли со второго этажа доверху синим, слегка раздувающимся на ветру брезентом. За лопнувшей витриной магазина на первом этаже, покрытой пылью и забрызганной раствором, сложены доски и мешки с цементом. В подворотне компрессор и контейнер, полный строительного мусора, кто-то зажег за брезентом свет. Синее окно под открытым небом. По дому кто-то ходит. Вот хлопнула входная дверь, ведущая во двор, свет погас.

Над крышей никакой луны, нигде ни звездочки, и хотя по улице не было движения — ни мопедов, ни машин, ни автобусов, даже со стороны Хазенхайде, — послышался вдруг тонкий, шедший откуда-то издалека звук, загадочный и настолько отчетливый, что Клапучек сдвинул брови и оглянулся. Но никого и ничего не увидел. Все окна темные, самолетов в небе тоже не видно.

Он боялся дышать. Он никогда еще такого не слышал и даже рот открыл, уставившись в ночь. Тональность звука менялась необычайно плавно, переходила в новые, неземные аккорды, и он почувствовал, как каждый волосок на его теле шевелится под одеждой: при всей нежности и мажорности мелодии, в ней было что-то зловещее. Словно ангелы пели за упокой. Хотя на самом деле это мог быть только ветер, ясное дело, ничего другого в такое время суток, завывание в трубах или строительных лесах, мелодичное пение, как в горлышках пустых бутылок или при игре на тростниковой дудке, и длилось это не дольше двух ударов сердца. Он с облегчением вздохнул. Но когда все умолкло и поменялось направление ветра, стало еще темнее, чем прежде.

Он резко повернулся.

— Бог мой!

Он чуть не поскользнулся на мокрых плитах, покрывшихся на морозе тонким скользким слоем льда. Он отодвинул ногой в сторону мешок с листвой, присел на корточки.

— Что это? — спросил он тихо, смял в руках свою шапку и подложил ее под голову, не предполагая, что она может быть такой легкой, почти невесомой. Бледное лицо, серого цвета закрытые веки, рот немного приоткрыт. Видны зубы. Пальцы узкой, лежащей ладонью кверху руки медленно сжимались, и Клаппу оглянулся, обводя взглядом фасад здания. Лепные карнизы, балконы, словно саркофаги, прилепленные к стенам на разной высоте, глиняные горшки, ржавчина. Скрипят старые петли, засиженный насекомыми уличный фонарь освещает рядок голубей, сжавшихся комочками на фоне своих теней. Искусственные цветы из пластика.

— Вы не можете вызвать неотложку?!

Клапучек произнес это, обращаясь к открытому окну в эркере над их головами. Женщина в утреннем стеганом халате держала кошку, прижимая ее обеими руками к груди. Но животное, передние лапы у женщины на плече, вытянулось всем тельцем и жалобно мяукало, явно просясь назад, в тепло. Качая головой, женщина смотрела на обоих мужчин, поджав губы. Вот тебе и раз, смотри, мамочка, зима пришла! Ветки, листья и зелень травы сверкали в сияющем убранстве — тонком наряде из инея.

— Не-е, — сказала она, услышав не берлинскую речь. — И не подумаю. Мне это принесет одни неприятности.

Примечания

1

«Берлинер цайтунг» (нем.). (Здесь и далее примеч. пер.).

2

Ироничное название для смеси приторно-сладких персикового и сливового ликеров с добавлением аромата зеленого перца.

3

Хит культового певца Ямайки Боба Марли (1945–1981) (англ.).

4

Doof (берлин. жарг.) — тупой, глупый.

5

Стилевое направление в австрийском и немецком искусстве, включая архитектуру, середины XIX столетия.

6

По древнему преданию, глуповатый философ, хозяин легендарного раба-мудреца, греческого баснописца Эзопа, жившего в VI в. до н. э.

7

«Для свободного пользования» (англ.).

8

Имеется в виду бывший лидер ГДР Эрих Хонеккер (1912–1994).

9

Супер! (нидерл. — ит.).

10

Окраинный район Берлина.

11

Армия ГДР.

12

Окраинный район Восточного Берлина, не пользующийся хорошей репутацией.

13

«В одном горшке» (нем.) — густой суп, заменяющий первое и второе блюдо.

14

Русский аналог: говно, вульгарное, но смачное и популярное немецкое ругательство, особенно в Берлине.

15

Лесопарк в районе Нойкёльна; само название Хазенхайде свидетельствует о том, что в прежние времена там водились зайцы и на них велась охота.

16

Шеф-повар (фр.).

17

Комплексная приправа для супа.

18

Госпожа (ит).

19

«Всякая всячина из Лейпцига» (нем.).

20

Фамилия Де Лоо указывает на голландское происхождение.

21

Тегель — международный аэропорт в Берлине; Моабит — берлинская тюрьма.

22

Единое для Германии название железной дороги сохранялось и на территории бывшей ГДР.

23

Цвета национального флага Германии (в том числе и бывшей ГДР).

24

Крупный западногерманский концерн.

25

Бытующее сегодня в Германии обозначение восточных немцев.

26

Якоб Бёме (1575–1624) — сапожник из Гёрлица, натурфилософ и мистик, известный как «немецкий чародей» и «тевтонский философ»; оказал влияние на взгляды Гёте, Гегеля и Шеллинга.

27

«Торговый дом Запада» на Курфюрстендамм.

28

Традиционная австрийская конфета, изготовляемая первоначально только в Зальцбурге, родине В. А. Моцарта; имеет форму шоколадной бомбы, начиненной марципаном, нугой и фисташками; отличительная особенность — нарядная красно-золотистая обертка с изображением Моцарта.

29

Что происходит? (исп.).

30

Чезаре Павезе (1908–1950) — итальянский писатель, критик, переводчик.

31

Забудь, выбрось из головы (англ.).

32

До свиданья; пока (берл. жарг.).

33

Маленькие плоские свечки, помещаемые в металлическую подставку для под держания тепла, чтобы чай на столе не остывал.

34

Хит Дженис Джоплин (1943–1970), рок-певицы 60-х гг. (англ).

35

Тюремная наколка в виде точек, где каждая точка означает отсиженный тюремный срок.

36

Joint (амер.) — самокрутка, где в табак подмешивается гашиш или марихуана.

37

«Белый флот» (нем.) — городское пароходство Берлина.

38

Одна из центральных улиц Берлина в районе Курфюрстендамм.

39

Хит Элвиса Пресли (англ).

40

Аристократический район вилл, университета и музеев в Западном Берлине.

41

Благотворительный фонд милосердия католической церкви.

42

Фирма по производству «еды-развлечения», позвоните нам (англ.).

43

Слишком много (англ.).

44

Пьер Боннар (1867–1947) — французский живописец, представитель постимпрессионизма.

45

Кроссовки из натуральной кожи (англ.).

46

Старинный зажиточный район Западного Берлина.

47

«Вайгель. Померания» (нем.).

48

Вялый; без сил; с похмелья (англ.).

49

Der See — озеро, die Seele — душа (нем.).

50

С причудами, со странностями (англ).

51

Я готовлю! (англ.).

52

Мило! (англ.).

53

Где твоя сестра? (англ.).

54

Вон сидит… Она, что ли? (англ.).

55

Старинный район Западного Берлина, облюбованный художниками и артистами.

56

Летрасет — переводные изображения букв (полигр.).

57

Капитель — печатные буквы, имеющие начертание прописных (заглавных), а размеры — строчных букв (полигр.).

58

Ну, пока, до свиданья! (на смеси англ. и ломаного нем.).

59

Рукописное готическое письмо, разработанное берлинским графиком Людвигом Зюттерлином (1865–1917).

60

Прозвище горбатого «ситроена» с выпученными «глазками»-фарами.

Content

Ральф Ротман
Жара

1 глава МЫЛА НЕТ

2 глава ПЕПЕЛ СВАДЕБНОГО ПЛАТЬЯ

3 глава ЗОЛОЧЕНЫЕ ЗАНАВЕСИ

4 глава ЦЕЛАЯ ЖИЗНЬ

5 глава ИНЕЙ

Примечания