Неля Языкова

Синее море, желтый песок,

или

Семь месяцев не предел

Синее море, желтый песок,

Парусник виден вдали.

Сердце мое, как у юной Ассоль

Нежно трепещет в груди.

Там, где на волнах лежат небеса,

Яхту желаний несут паруса.

Строчки сами складывались в четверостишие у меня в голове, когда самолет, разогнавшись по взлетной полосе, на большой скорости взмыл в ясное голубое небо. В моих стихах сказочные паруса несли сказочную яхту желаний. А здесь, наяву, в настоящее время, не в выдуманное, меня нес на всех парах современный авиалайнер в современный мир новых встреч и ярких событий.

Я сидела в кресле у окна и смотрела, как быстро отдаляется земля, здание аэропорта, и аккуратные домики, прилегающего к нему, поселка. Левая рука лежала у меня на выпуклом животе, а правую я отвела и вытянула в сторону, стараясь, чтобы солнечные лучи коснулись моего безымянного пальца, на котором блестело золотое обручальное кольцо.

Я могла смотреть на него часами, днями, неделями и годами. От этого я получала такое удовольствие, какое получает маленькая девочка, когда ей разрешают первый раз в жизни накрасить лаком ногти, или губной помадой губы. Эта маленькая кокетка готова смотреть на себя в зеркало вечность.

Так и я. Прошло почти шесть месяцев, как мы с Костей расписались в ЗАГСе, а я не могу спокойно, без волнения, носить этот вечный символ любви и верности на пальце. Где бы я ни была, что бы я ни делала, я везде старалась показать руку так, чтобы как можно больше людей увидело, что я замужем, что не свободна, а занята самым прекрасным мужчиной на земле.

В основном, я замечала, что прохожие смотрят на меня с улыбкой, понимая, как я счастлива. Но, бывали моменты, когда, окружающие глядели в мою сторону с недоумением, видя, как я выставляю вперед правую руку и глазею на свой палец с блаженной улыбкой на лице. Еще чуть-чуть, и они бы крутили у виска, как бы говоря, что у девицы не все в порядке с головой. Тогда я принимала строгий вид, а в душе у меня пели соловьи от радости, что мои манипуляции с кольцом не остались незамеченными для публики.

Вот и сейчас, выставив руку в сторону, я, краем глаза увидела, как Дашка с Люсей перешептываются и тихонько посмеиваются надо мной. Мои подруги, верные мне, как Санчо Пансо своему Дон Кихоту, сидели рядом со мной и точно так же, как я, летели на встречу с приятным неизвестным.

Почему с приятным, спросите Вы? Да потому, что вся наша троица находилась в приподнятом настроении. Потому, что Дашка и Люся были так же беременны, как и я. И у них, точно так же, как и у меня, торчали животы. И срок их беременности был точно таким же, как и мой — семь месяцев.

По какой-то невероятной случайности, которая бывает раз на миллион, мы все втроем залетели в одно и то же время, и, может быть, даже, в один и тот же день. Насчет дня, я, конечно, не уверена. Нужно будет спросить провидение. Но, то, что в один месяц, это нам сказала наша гинеколог, у которой мы, опять-таки, не сговариваясь заранее, встретились под кабинетом зимним февральским днем.

Я летела в женскую консультацию на прием к врачу, как ракета. Мне нужно было, как можно скорее, развеять все свои догадки и сомнения. Дело в том, что из-за загруженности работой, я не заметила, как меня, неожиданно, покинули те неблагоприятные дни, которые обычно посещают нас всех, без исключения, женщин один раз в месяц.

Выполнив заказ хозяйки косметического салона «Очарование» Виолетты Эдуардовны, я не могла себе представить, какую бурю произведу в нашем художественном бомонде. Друзья, подруги, приятели и приятельницы, входящие в круг общения Виолетты Эдуардовны, все, без исключения, приходили к ней в салон и смотрели на моё полотно.

Понравилась им моя картина, или нет, я могла судить по тому, как часто раздавался звонок моего мобильного телефона. А он, надо сказать правду, звонил без перерыва на обед и сон. Я не могла спокойно работать в студии, не могла ночью спать, потому что в самый неподходящий момент раздавалась трель трубки и приятный голос мужчины или женщины выражал мне свое восхищение моей работой и робкую просьбу и надежду, что я не откажу им на их предложение.

Удовлетворить желание всех желающих я не могла. И не потому, что не хотела. Просто у меня были свои принципы. Я, например, работала не только из-за денег, мне еще был важен сам человек, который заказал у меня картину. Мне было интересно знать, где и кем он работает. А, если не работает, то чем занимается и что он собой представляет.

Поэтому, выбирая клиентов через одного, я и так столько писала картин, как никогда еще в своей молодой жизни. Но, договариваясь с заказчиком, я обговаривала с ним одну деталь, что, если буду устраивать выставку, он, без разговоров и препирательств, отдаст мне картину на время её проведения. Без этого условия я даже не бралась за кисти.

К чести самих клиентов, никто из них и не сопротивлялся моим требованиям. Да и как тут будешь сопротивляться, если между ними установилось негласное соревнование: кто из них быстрее сможет меня заполучить в качестве «творца и подателя прекрасного». Об этом по секрету мне поведала сама Виолетта Эдуардовна, подшучивая и подтрунивая над своими друзьями.

Мне понравилась идея с выставкой. Думая о ней, я окунулась в работу с головой, и не заметила, как пролетела осень со свадьбой и венчанием Люси и Романа, и пришла зима со своими холодами и морозами.

Мысль о выставке согревала мне душу, а Костина любовь сердце и тело. Днем я купалась в легких лучах славы, представляя себя рядом со своими картинами, а, длительной морозной ночью согревалась в нежных объятиях своего любимого.

Такой темп работы, тщеславия и любви выбил, напрочь, из головы счет дням и месяцам. Поэтому, одним февральским утром, я проснулась и подумала о том, что я себя хорошо чувствую, что давно у меня не ломит в пояснице, не болит грудь и не тянет низ живота. Что ночью, во сне, я ловила рыбу, и в садке у меня плавало три больших судака. Они смотрели своими выпученными глазами, а из их рта раздавалась песня:

— Тра-ля-ля, тра-ля-ля,

Ну, давай, поймай меня.

Зная, что моей жизнью руководят не общепринятые правила, а сны, меня подкинуло на кровати и снесло с неё со скоростью ветра. Я перелетела через любимую собачку Марго, которая мирно спала у меня под боком, и понеслась на кухню, где в записной книжке был отмечен номер телефона гинеколога. Записавшись к ней на прием, я быстро начала собираться, судорожно вспоминая, когда в последний раз у меня были женские недомогания. Как я не напрягалась, вспомнить не смогла.

Поэтому, несясь на полном ходу, как винтокрыл, я, перепрыгивая через две ступеньки, взлетела на второй этаж женской консультации и, как заправский парашютист точно по курсу приземлилась на стул под кабинетом.

Анна Владимировна Головнова была молодой женщиной тридцати пяти лет и прекрасным врачом. Врачом от Бога, как отзывались о ней многие женщины. Мне она тоже очень нравилась. Причем, не только из-за внешности. Хотя, красотой она не была обделена. Прежде всего, мне импонировала её нежность и большой профессионализм.

Когда женщина на приеме у гинеколога, она чувствует свою ранимость и незащищенность. И важно, чтобы врач не применял грубое насилие и не причинял боль.

Анна Владимировна была сама нежность и внимательность. Её мягкие руки касались меня, не причиняя даже мелкого неудобства.

— Ну, что, милочка, поздравляю, — сказала приятным голосом врач, — шесть недель.

— Я не верю. Неужели это правда?

— Конечно, правда. Стоило мне Вас обманывать.

— А ошибки быть не может? — снова спросила я.

— Не говорите глупостей. Уж что-что, а определить беременность для меня, это что хлопнуть в ладоши. Не представляет никакой трудности. Так что, дорогая, Вам предстоит очень приятный период жизни. Сейчас я Вам выпишу направления на анализы и на сроке в двенадцать недель милости прошу ко мне на осмотр. Нельзя курить, пить и злоупотреблять.

— Что злоупотреблять? — не поняла я.

— Да все. Вот Вы кем работаете?

— Художником.

— Ах, да. Я вспомнила. Так вот. Вам нельзя много дышать маслеными красками. Больше гулять на воздухе и не сидеть в закрытой и вонючей студии.

— Почему в вонючей? Мне запах краски очень нравится.

— Вам, может быть и нравится. А вот Вашему малышу, я думаю не очень.

— Почему Вы сказали «малышу»? У меня что, мальчик?

— Девочка или мальчик — это определит УЗИ. Я просто выразилась, так сказать обобщенно. И вообще, Вы сейчас меньше думайте о поле ребенка, а больше о его здоровье.

— А что у него со здоровьем? — испугалась я.

— Фу ты, мамаша, что Вы цепляетесь за слова. Я сказала просто образно. Чтобы Вы понимали свою основную роль в его жизни. Вам сейчас самое главное выносить и родить здорового ребенка. Понимаете, здорового. А кто это, мальчик или девочка, не столь суть важно. Я понятно изъясняюсь? Или пол ребенка для Вас имеет большое значение? — подозрительно задала вопрос Анна Владимировна.

— Нет, нет. Что Вы. Абсолютно никакого. Просто Вы меня ошарашили этой новостью, и я растерялась.

— А Ваш муж знает о том, что Вы беременны?

— Нет, не знает. И он мне еще не муж. Пока. А, может быть, и не пока.

— Ну, что ж, самое время сообщить ему эту новость и проверить его на предмет любви к Вам.

Анна Владимировна была права. Я не могла больше скрывать от Кости свою беременность. Он должен знать, а там сам решит: простить меня за то, что я не говорила ему о своих планах и не ставила его в известность о своих намерениях в отношении ребенка или нет. Быть ему со мной или, как говорится, не быть.

С такими мыслями я открыла дверь и увидела, что под кабинетом на стуле сидит взволнованная Дарья. Лицо у нее было напруженное, и в руках она теребила маленький носовой платок.

— Привет, Дашуль, — радостно поздоровалась я с подругой, — тоже на осмотр?

— Здравствуй, дорогая, — ответила сдержанно, не проявляя больших эмоций, Дашка, — похоже это не осмотр, а констатация факта.

— Какого факта?

— Факта моей беременности.

— Ты что, тоже залетела? — нервно хихикнула я.

— Что значит — тоже? И вообще, что это тебя так развеселило?

— Дашка, ты что, не врубаешься? Тоже — это и значит тоже. Я беременна. Ты понимаешь, о чем я говорю? Или перевести на английский?

— Не может быть, — до Дашки, наконец-то, стал доходить смысл слов, сказанных мною.

— Что значит — не может быть? У тебя, значит, может, а у меня — нет. Так, что ли, понимать твое выражение? — Обиделась я на подругу. Интересно, раньше никогда не обижалась на Дашку, чтобы она ни сказала. А, сейчас, мне, вдруг стало обидно. «Это, наверное, говорю не я, а моё теперешнее состояние организма, — подумала я с радостью, — надо же, как меняется характер у беременной женщины. Теперь буду капризной, глупой и сварливой». — Мне от этих мыслей стало так хорошо, что я сразу забыла об обиде и улыбнулась Дашке.

— Дашенька, милая, любимая. Это же прекрасно, что так все получилось. Мы теперь с тобой вместе, такие огромные, величественные будем прогуливаться, как настоящие матроны. Я об этом в последнее время только и мечтала, а ты грустишь. Прочь из головы дурные мысли. Тебе сейчас нужно думать только о хорошем. Для положительных эмоций, поняла?

— Да все я поняла. Просто, это для меня несколько неожиданно.

— Ты знаешь, сколько бы кто ни старался, чтобы он ни делал, это всегда и для всех будет неожиданно. Так уж устроен мир. Это же чудо. А чудо о себе не заявляет. Оно просто появляется и все. Хватит нудить. Иди к Анне Владимировне. Пусть она официально засвидетельствует, а то, вдруг, ты ошибаешься.

— Какие там ошибки. Я тест в аптеке купила. Сто процентов.

— Вот и хорошо. Все, иди. Нечего сейчас меня нервировать и самой нервничать. Нам теперь нужен только мир и покой. Чтобы у детей была психика в порядке. Надеюсь, ты прерывать беременность не будешь? — Строго спросила я подругу.

— Нет, нет, что ты. У меня даже в мыслях об этом не было. Просто, меня колотит и все. Ничего не могу с собой поделать.

Подруга моя за последнее время сильно изменилась. Куда делась та, холодная и надменная девица, которую, как айсберг, ничем нельзя было растопить. После того, как у неё нашелся муж со своей маленькой дочкой Розой, Даша стала такой заботливой, трогательной, ранимой. По-моему, Лешку она любит еще больше. А уж о Бутончике, так мы зовем между собой Розу, то и говорить нечего. Она её просто обожает. Трясется над ней, как клуша. Какой она станет мамашкой, когда родит своего родного ребенка, не трудно предугадать.

Пока Дашка находилась у врача на осмотре, я сидела под кабинетом, ждала подругу и строила планы на будущее. О чем я только ни думала, о чем не мечтала, какие только мысли не витали у меня в голове и я с ними, представить другому человеку просто не возможно. Поэтому, я вокруг никого не замечала и была далеко-далеко где-то в своей фантазии, когда, вдруг, услышала знакомый голос:

— Вот это встреча! — Передо мной стояла Люся, вся такая красивая, свежая и розовая от мороза.

— Только не говори мне, что ты, тоже, беременная, — от радости, что вижу подругу, я весело засмеялась. Люся из приятельницы так плавно и легко переместилась в подругу, что мы просто не заметили этой перестановки в наших взаимоотношениях.

— А что, кроме тебя и меня есть еще кто-то?

— Отгадай из трех раз. — Смех меня просто душил. Еще чуть-чуть и я взорвусь.

— Неужели, Дашка? — Как бы неуверенно произнесла Люся.

— Она самая. Ты настоящий снайпер. Попала сразу в точку. Она сейчас на приеме у врача. Вся такая взволнованная и требующая к себе полного внимания, — подшучивала я над подругой.

— Как же так получилось, что мы втроем, сразу, оказались в интересном положении?

— Видно, судьба. А с ней не поспоришь, — я, почему-то была этому рада. И не просто рада, меня распирало чувство всеобъемлющего счастья. Я была счастлива за Люсю, за Дашу, за себя и за нас всех троих сразу.

— Давай дождемся твоего осмотра, а потом пойдем в кафешку и устроим посиделки и обсуждалки за чашечкой чая с тортом и шоколадом, — предложила я Люсе.

— Я и без осмотра все про себя знаю. Но, пусть врач, все-таки подтвердит. Орлов требует полного медицинского наблюдения.

— Он что, в курсе?

— Конечно. Велика тайна. Только об этом и говорит: «Когда я буду своих орлят учить летать?»

— Ну, вы даете. А вот мой Костик еще вневедении.

— Так, в чем же дело? Скажи ему.

— Сегодня и скажу. — Ответила я и про себя подумала: «Пришла пора. Звонят колокола. Тебя любил, а ты не поняла. Хм. Интересно, как поступит Костя, сразу уйдет, или еще по-сопротивляется?»

Во время беседы с Люсей, дверь кабинета открылась и оттуда вышла сияющая Дашка. Глаза горели черными агатами, а ямочки на щеках улыбались всему окружающему миру.

— Шесть недель, плюс, минус неделя, — только и смогла выдохнуть от счастья подруга.

— Ну, вот. А ты нервничала.

— Это я специально так себя вела. Чтобы не сглазить. А сейчас можно и порадоваться.

— Ну, все, девчонки. Я пошла сдаваться. Встретимся в кафе. — И Люся махнула нам рукой на прощание.

— Слушай, а что она здесь делает, — вдруг очнулась Дашка от своих мыслей, — я её только сейчас заметила.

— Что же тут непонятного. Орлиная семья скоро пополнится новым птенчиком, — улыбнулась я.

— Шутишь?

— Да, уж какие тут могут быть шутки. Истинная правда.

Уже сидя в кафе и попивая чай, мы не могли прийти в себя от такого стечения обстоятельств. Это было просто невероятно, но факт, который подтвердил квалифицированный врач. Люсино сообщение, что у нее, тоже, шесть недель беременности, чуть не выбило из-под нас землю от неожиданности.

— Это получается, что нам всем троим, приблизительно, в Новогодние праздники, небо преподнесло такой неожиданный сюрприз, — подсчитала в уме Люся.

— Получается, что так. Только это для вас неожиданный. А я над своим сюрпризом трудилась, как папа Карло почти полгода, — шутила я с подругами.

— Ну, можно сказать, что это и не труд, вовсе, — дразнила меня Дашка.

— А, полеты во сне и наяву, — поддакивала ей Люся.

И в тон нашему веселому настроению на улице была прекрасная погода. Ярко светило солнце, звонко пели птицы, зимовавшие в городе. Снег искрился и переливался всеми цветами радуги. Морозный воздух звенел, как натянутая струна. Казалось, что природа должна вот-вот, скоро, буквально через полмесяца, сама разродиться и преподнести нам свой подарок, который мы все так с нетерпением ждали — чудесную Весну.

— Костик, ты уже дома, — не столько спрашивая, сколько утверждая, произнесла я, когда зашла на кухню и увидела любимого. Маргошка весело прыгала возле меня, стараясь укусить за руку от радости.

Мы с девчонками распрощались, и я им клятвенно пообещала, что сегодня же поговорю с Костей о нашем будущем. По дороге домой я мысленно составляла пламенную речь, которую буду произносить в защиту своих прав, если на меня вдруг вздумают наезжать. Но, увидев Костю с серьезной миной на лице, всё и сразу из головы вылетело, и то, что я хотела произнести, было забыто в одно мгновение, раз и навсегда.

— Ну, и почему у нас не отвечает телефон, — прокурорским голосом заговорил Костя.

— А что за тон, — сразу встала на дыбы я, — имею право! — И приняла позу защиты: руки на пояснице и правая нога выставлена вперед.

— Все, брейк, брейк, — поднял руки вверх, как бы сдаваясь, Костик, — я не хотел возмущаться. Просто, звоню, звоню и всё в рельсу. Дай, думаю, зайду домой и посмотрю, чем это ты так занята, что не отвечаешь? Думал, в студии. Нет. Тебя там нет. Конечно, я стал волноваться. Вот, сижу, жду, нервничаю. Может, расколешься, зачем отключила телефон?

— Костя, скажу сразу, с порога, пока не раздумала и пока ты сидишь. А то, если бы стоял, то упал бы, наверное, от такой взрывной новости.

— Слушай, ну что ты тянешь. Не томи. Я уже не на шутку разволновался.

— Поздравляю, Вас, Константин Евгеньевич. Вы скоро станете отцом, — произнесла я на одном дыхании и замерла, как римская статуя в предчувствии его реакции.

— Так, так, так. — Произнес Костя и замолчал.

— Что, и это все? Это так ты реагируешь?

— Н-н-нет, — заикаясь, ответил Костя, — п-п-просто неожиданно. И, правда, хорошо, что сижу. Стоял бы — упал бы. Ну, Маха, умеешь ты огорошить. Просто, обухом по голове. Аж, звенит в мозгах.

— И? Что намерен делать? Уйдешь от меня сразу или попозже? — Сделала я ехидно ударение на последнем слоге.

— Думай, что говоришь, женщина. Чтобы я таких слов больше не слышал, поняла? И, вообще, пойди, пройдись в спальню, посмотри под подушку, там тебя ждет маленький, но очень символический подарок. И учти, я его туда положил, еще задолго до того, когда ты мне сообщила свою, так называемую, с ног сшибаемую новость. Иди, не мешкай. Это тебя приятно удивит.

Мне было очень интересно, какой такой символ имел в виду Костя. Неужели плюшевого аиста, намекая как раз на нынешнюю ситуацию.

Я влетела в спальню как метеор, подбежала к кровати и резко подняла подушку. Под ней, на простыне, лежала маленькая золотистая коробочка. У меня сердце застучало, как у пойманного зяблика, а руки задрожали, как у старого алкоголика. Я побоялась, что уроню её, и позвала Костю.

— Милый, иди сюда, — присела я с краю на кровать, — открой сам. У меня не получается.

Костя медленно и важно подошел, взял коробочку, открыл её и протянул мне. На атласной подушечке сверкало и переливалось золотое обручальное кольцо невиданной, для меня, красоты. Почему невиданной? Да потому, что какое бы кольцо мне ни подарил бы Костя, хоть медное, оно для меня будет самым прекрасным подарком в моей жизни.

— Машенька, я тебя очень люблю, — присел рядом со мной на кровать Костя, — выходи за меня замуж. Если честно, то я давно уже об этом думал и сегодня решил сделать тебе предложение. Но, так уж получилось, что твоя новость опередила меня, и теперь, в свете новых событий, я, как настоящий мужчина, просто обязан на тебе жениться.

Костя шутил, когда говорил про обязанность. Но, было такое ощущение, что он нервничает и переживает. Я видела в его глазах и надежду, что приму его предложение, и страх, что я вдруг возьму, да и откажу ему.

Мне не хотелось долго мучить своего самого дорогого человека в этом мире. Ведь я не представляла жизни без него. Поэтому, я обняла его, легко поцеловала в щечку и сказала самые простые слова, которые были сейчас именно к месту:

— Конечно, Костик, я согласна. Я выйду за тебя замуж.

— Фу, — резко выдохнул Костя, — Ура! — И крепко поцеловал меня в губы.

— Подожди, подожди, — стала отстраняться я, — а надеть. Может, оно не подойдет. — Я вытянула вперед руку и выставила вверх безымянный палец.

— Смотри, что я здесь написал, — сказал любимый, показывая внутреннюю поверхность кольца. На ней красивыми каллиграфическими маленькими буквами была гравировка: «Константин». — А, теперь, давай свой пальчик, — и Костя ловко надел на него кольцо.

Мы дружно рассмеялись, и в нашем смехе было такое облегчение, что можно было подумать, будто мы две райские птички, попавшие, по неосторожности, в силки. А теперь добрый самаритянин нас выпустил и разрешил нам полетать. И вот, мы в полете, свободны и счастливы.

— Это что было, помолвка? А когда же свадьба, — смеясь, спросила я Костю.

— На днях, — гордо ответил жених, — я уже навожу мосты.

— Какие мосты? Там заявление подают за два месяца вперед.

— Не боись, женщина. У нас все схвачено. Ты же помнишь нашего майора Владимира Николаевича, — я махнула головой, подтверждая, что с памятью у меня не так уж и плохо, — так вот, его жена, а мне она по родству троюродная сестра, заведующая ЗАГСом. Так что Наталья сделает все, что мы ей скажем: и время, на которое мы ей укажем и место, где мы захотим.

— Даже можно в «Лебединых плавнях»? — Не поверила я.

— Где твоя душа пожелает, — щедро, как заправский купец, размахнул Костя рукой. Можно подумать, что у него есть угодья.

— И мне нужно будет взять твою фамилию Тарасова?

— Я этого очень хочу. Причем, не только хочу, но и настаиваю на этом!

— Знаешь, в молодости, когда влюбляешься, или думаешь, что влюблена, на такую мелочь, как фамилия твоего избранника, не обращаешь никакого внимания. Ну и что, что Швайн? Подумаешь. Настоящая немецкая фамилия, не вызывающая у меня никакой ассоциации.

Но, впоследствии, когда муж, нередко, вел себя, как настоящая свинья, я пришла к выводу, что и их предки, хоть и немцы, не просто так давали прозвища, которые потом, с годами и столетиями перерастали в настоящее семейное тавро.

Понятно, что фамилии и имена не переводятся с одного языка на другой. Но, когда меня называли фрау Швайн, мне сразу слышалось госпожа Свинья.

Представь себе, ты на выставке полотен знаменитых и не очень художников. И искусствовед говорит:

— А вот картины молодой и талантливой художницы Марии Свиньи! — Каково, а?

Костя рассмеялся.

— Ах, ты моя маленькая талантливая свинка.

— Да, я не без амбиций. Я мечтаю о выставке, как каждый нормальный и ценящий себя, художник. Выставка, это своеобразная черта, своеобразный итог, подведенный под определенным периодом твоего творчества. Неужели это не понятно?

— Понятно, мой прекрасный поросеночек, — дурачился Костя.

— Вот тебе смешно. А я, когда после развода вернула свою родную фамилию назад, думала, что никакая сила больше не заставит меня поменять её на другую. Вторую Хряк, или Боров я бы уже не перенесла.

— А на Тарасову поменяешь? — Уже не смеясь, спросил Костик.

— С удовольствием. Она ни чем не хуже Зотовой. Только, давай уж по быстрее. А то я этого дня ждала очень долго. Вся извелась. И никаких миллионных гостей и огромной шумной свадьбы. Просто роспись, небольшой сабантуй с близкими родственниками и друзьями и — я твоя жена. Хорошо?

— Условия приняты. Завтра все будет известно. — Костя хлопнул в ладоши, потер их друг об дружку, подмигнул мне и хитро произнес, — Ну, раз уж все обговорено, давай отметим наше соглашение. Только тебе сок, и никаких споров по этому поводу. Понятно, новоиспеченная Тарасова?

Ну, что тут скажешь? Конечно, понятно.

С этого момента начались мои муки. Пить спиртное мне нельзя. В студии работать только один час в сутки, так как краски очень вредные для здоровья нашего малыша. На улице можно писать картины, но только в валенках, которые он мне, откуда-то, приволок. В теплом тулупе и шапке ушанке. И тоже не больше часа, чтобы не простудиться и не заболеть. Объяснять Косте, что у меня сапоги на натуральном меху и теплые, дубленка, не продуваемая, и в шерстяной шапке голову мороз не студит, просто бесполезно. Возражения не принимались никакие. Он строил из себя любящего отца и заботливого мужа.

Сначала это раздражало. Меня били психи, особенно когда это касалось моей работы. Но потом я успокоилась и нашла многие плюсы и положительные стороны в создавшейся ситуации. Мне было приятно, что обо мне так заботятся. Что носятся со мной, как с писаной торбой. Что даже ночью, если мне захотелось какой-нибудь вкуснятинки, Костя, без слов, молча вылезал из теплой постели, ехал в круглосуточный супермаркет и привозил мне все, о чем я только мечтала в тот момент.

А ела я, практически не перебирая. Меня не мучили никакие запахи и виды пищи. Чувствовала себя прекрасно, как только может себя чувствовать беременная женщина. Единственное, чем я отличалась от нормальных людей, это тем, что могла спать и дни, и ночи напролет. Я все время ходила, как сомнамбула. Мне постоянно хотелось прилечь. Но, как сказала врач Анна Владимировна, это пройдет. Такие симптомы только в первой половине беременности. А дальше все пойдет, как по маслу. Только во всем нужно соблюдать меру.

С подругами я регулярно созванивалась и часто виделась. На обследование к врачу мы приходили в один день, чтобы потом посидеть в кафе без надзора наших мужей. Потому что и у подруг мужья были с таким же приветом, как и мой Костя. Тоже постоянно указывали, как им быть и что им делать.

У Люси Роман постоянно кричал, чтобы она и близко к деньгам не подходила. Потому что деньги — это грязь и инфекция. И не общалась с клиентами. Потому что они все — это ходячая инфлюенция, грипп и ОРЗе.

А Дашке Лешка запрещал заходить на конюшню, потому что лошадь может ее, нечаянно, напугать. И, поскольку подруга, в основном, жила на хуторе, заставлял её все время мыть простым хозяйственным мылом руки, чтобы не подцепить какой-нибудь заразы от животных. Потому что, по словам Лешки, только хозяйственное мыло, причем не импортное и пахучее, а наше, отечественное, серое и вонючее, может уничтожить всякие бациллы и микроорганизмы.

В общем, у наших мужей тихонечко поехала крыша и мы, смеясь и подтрунивая над ними, с радостью собирались вместе в кафе обсудить этих дурачков и решить все наши планы на будущее.

В один такой прекрасный день мы, сидя за чашечкой чая, дали клятву друг другу, что не будем узнавать пол ребенка. Раз уж это подарок с неба, то пусть небо и знает. А нам ни к чему. Если это сюрприз, то пусть уж будет до самого конца сюрпризом.

— Раз колечко, два колечко. Пара получается.

Вот жених, а вот невеста у Дворца встречаются.

Он ей руку подает и к венцу её ведёт.

И они, как в песне той, стали мужем и женой! — Пела я песенку собственного производства, крутясь перед зеркалом. Сегодня — день моей свадьбы. И поэтому, настроение у меня было отличное. Еще бы! Я выхожу замуж за самого красивого и самого необыкновенного парня на Земле.

Наряд свой я продумала до мелочей. Никакой фаты. У меня она уже была. Неинтересно. Мне захотелось претворить в жизнь мечту своего детства. Мне очень нравился американский фильм «Как украсть миллион» и его героиня. Поэтому одета я была в стиле Одри Хепберн.

На мне был кремовый гипюрный костюм на розовой атласной подкладке. Короткий маленький жакетик и выше колен узкая юбка. На голову можно было надеть шапочку в виде таблетки, но это было не к месту. Я просто подкрутила волосы и распустила по плечам. Подкрасила глаза и губы. По щекам провела кисточкой с румянами. И всё. В зеркале я увидела синеглазую красивую незнакомку. Надо же, как косметика меняет внешность. Узнает ли теперь жених свою невесту? Вот в чем вопрос.

Туфель у меня не было. На дворе март месяц. То дождь, то снег. Какие туфли. И Костя, как настоящий принц из сказки «Золушка», только современный, преподнес мне на ладони визитную карточку обувного магазина, директором которого была его давняя знакомая.

Я, не долго думая, сразу же посетила этот магазин. А через час вышла оттуда с яркой коробкой. И сегодня на моих ногах красовались белые невысокие ботиночки на школьном каблучке. Белый цвет, и ажурные вставки претворили их не в простую обувь, а в нарядную. В выходную.

Маргошка тоже была одета празднично. На её шее красовался розовый атласный бантик. И мордочка её сияла от счастья. Вроде она понимала, что стала в этот момент самой красивой собачкой в городе.

Всё это время, когда Костя сделал мне предложение и до сегодняшнего дня, я провела словно в тумане. Я, как бы находилась за прозрачной ширмой от происходящей вокруг меня жизни.

Недели пролетали мгновенно, словно вспышка фотоаппарата. Щелк — неделя. Ещё щелк, и ещё одна. А между этими вспышками — белые кадры. Вроде засвеченной пленки. Ты фотографируешь, окружающие вокруг события, а на пленке ничего не отображается. Белый серпантин.

Вот так и у меня. Время и я были несовместимы, как две физические системы космоса. Время летело само по себе, я — сама по своей траектории. И, поэтому приезд моих родителей из Израиля ко мне на свадьбу прошел стороной, словно, мимо меня.

Мы с Костей их встретили, но как, я не помню. И когда папа с мамой дарили нам подарки, мне было очень приятно. Но это было точно во сне. Как бы не со мной. Вроде я сама стою в стороне и внимательно наблюдаю за происходящим. Удивительное состояние. И в то же время приятное.

Даже сейчас, когда я кручусь у зеркала, а мама стоит рядом и смахивает слезу от радости, я словно отгорожена тюлевой занавеской. Вот возьму её, приоткрою, и войду в настоящий, не иллюзорный мир. Такой манящий, и такой прекрасный.

Поскольку мои родители жили у меня, то Косте пришлось последние три дня ночевать у себя в квартире с мамой и братьями близнецами. Звали их Прокопий и Прокофий. Мало того, что они похожи друг на друга, как две капли воды, так ещё и имена им подобрали почти одинаковые. И День ангела, именины по-нашему, они отмечают тоже в один день.

Кто из них Прокоп, а кто Прокоф, я не могла разобрать, как ни старалась. Мне иногда казалось, что даже их родная мать сомневалась, правильно ли она назвала имя. Я мучилась, мучилась, и плюнула на это гиблое дело. Стала звать их просто Братья — кролики. Братец один, и Братец два.

Так что, Костик накануне нашего торжества находился со своим родным семейством, и во Дворец бракосочетания каждый добирался из своего дома самостоятельно.

На первой моей свадьбе были соблюдены все обряды. Меня выкупали, и жених за всё платил. Осыпали монетами и конфетами. Не увернись я от последних, то попали бы прямо в глаз. И неизвестно, чем бы это закончилось.

Поэтому на этой свадьбе я отказалась от всех законов. И ко Дворцу подъезжала на своей Тойоте, которой сама же и управляла. Папа с мамой сидели на заднем сидении машины и всё время ворчали, что я неправильно себя веду. Что за мной должен был заехать жених. Что, в конце концов, вся улица, на которой я живу, должна разделить с ними такую радость.

Мне их ворчание было, как бальзам на душу. Я так за ними соскучилась, что не обращала вообще никакого внимания на их бурчание. Они-то хотели, чтобы было как лучше. И я их понимала. Как ни как, сама скоро стану мамой. И буду ворчать и бурчать точно так же, как и они.

Костик со всей своей семьей, Дашка с Лешкой и маленькой Розочкой, Люся с Романом, Владимир Николаевич, все уже нас встречали на ступеньках крыльца. Радостные, веселые мы зашли во Дворец.

Наташа, жена Владимира Николаевича, нас быстро и без всяких церемоний расписала и сразу же отдала свидетельство о браке и паспорта со штампом, пожелав при этом счастливой семейной жизни и здоровых и чудных деток.

Свадьба наша прошла легко, быстро и незаметно для окружающих. Почему незаметно? Потому что не было драки, скандала и пьяного угара.

Так как нам, беременным пить спиртное было нельзя, наши мужчины тоже были с нами солидарны. Спасибо, им, большое. Никто из них не напился до безобразия, и поэтому все прошло без лишнего шума и эксцессов. Что, кстати, не помешало бурному веселью.

Мой свадебный букет поймала, неожиданно, мама Кости, и мы все весело шутили и посмеивались над ней на предмет её, пока еще, незамужней жизни.

Поскольку, на мне были ботинки, то их украсть, как туфельку, было невозможно. Да и я сидела, словно приклеенная к своему, теперь уже законному, мужу. И оторвать меня от него никто даже и не пробовал. Поэтому, попытки с выкупом свелись к нулю.

Но раз невесту невозможно украсть, то возможно исполнить её просьбу. Я заказала стриптиз, и Братья — кролики выполнили его с успехом. Правда, разделись только до брюк.

Дашка жалела, что ей нельзя пить. Так как пьяной станцевать на столе и раздеться ей было легко, то она смогла бы составить им компанию. Водился за подругой такой грешок в прошлой жизни. Да, подумалось мне, всё когда-то становится прошлым.

А первую брачную ночь мы, как я и ожидала, провели втроем: я, Костя и Марго. Потому что, в гостиной, на диване, где обычно спала моя собака, было постелено папе с мамой. Те три ночи, которые Костя провел дома перед свадьбой, Марго проспала у меня на кровати. Ей так понравилось, что, как мы ни старались, согнать её с постели было, практически, невозможно.

Только её спихнешь и уляжешься, слышишь, как она, крадучись, потихоньку, пробирается на свое место между нами. Устроится, вздохнет облегченно, что всё-таки пробралась туда, куда ей надо было и захрапит. Хорошо, что родители улетали на следующий день. Задержись они, хотя бы, на несколько дней, нам с Костей пришлось бы мучиться все эти ночи. Но, это такая мелочь, на которую я не обращала никакого внимания.

Главное — это обручальное кольцо, которое блестело на моей руке, и которое я выставляла везде на всеобщее обозрение. И вовремя, и не вовремя. И к месту, и не к месту. Цель моих хитрых манипуляций, чтобы все видели. Мне так понравилось хвастаться своим замужним положением, что это вошло в привычку. А у подруг появилась возможность еще лишний раз пошутить и подразнить меня.

Не промолчали они и сейчас. Сидя рядом со мной в самолете и видя, как я выставляю руку и любуюсь на кольцо, Дашка толкнула локтем Люсю и произнесла:

— Что-то блеск пропал.

— Точно, — поддакнула Люся и добавила, — какое-то тусклое и, кажется, стало немного уже.

— Еще бы, столько лет носит не снимая, стерлось уже, — и подруги рассмеялись звонким и заражающим смехом.

Мне, тоже, стало весело, я улыбнулась и подумала: «Эх, дурынды, дурынды. Как я вас обожаю».

Дашка, все-таки, молодец. Устроила нам прекрасный вояж на недельку. Люся, как раз, пошла в декретный отпуск, Даша сама себе начальник, а я, вообще, свободный художник. И когда уже наши душеньки не могли терпеть надзора наших мужей, подруга вовремя подсуетилась. Договорилась со своим бывшим начальником Николаем Георгиевичем, и он нам барским и щедрым жестом разрешил отдохнуть у него на даче на Черном море в Румынии.

Костя, быстренько, развернулся. Подключил своего родственника Владимира Николаевича. Тот, в свою очередь, напряг все связи, и вот, мы в самолете и производим посадку в аэропорту города Констанца.

Дашка, как заправский путешественник, не выпускала из рук русско-румынский разговорник, и все время учила и бормотала всякие труднопроизносимые выражения. На мой вопрос: «Зачем тебе всё это нужно?», подруга отвечала взглядом, уничтожающим моё невежество и недоуменным пожатием плеч, типа: все умные и так понимают, а глупым и объяснять нечего.

Дружественная страна бывшего соц. лагеря встретила нас удушающим зноем и шумной толпой, которая, как в цыганском таборе разговаривала и перекликалась на тарабарском, непривычном нашему слуху, языке.

В толпе встречающих мы увидели невысокую, миловидную женщину, у которой в руке была табличка с нашими именами.

— Ну, Коля, артист, — улыбаясь, проговорила дамочка на русском языке, с легким украинским акцентом, — ведь ни словом не обмолвился, кто пожалует к нам в гости. Хоть бы намекнул, что — ли. Я ждала девчонок, а тут такие, можно сказать, роскошные панночки. Хорошо долетели?

Мы ответили, что хорошо и спросили, что нам делать дальше.

— Давайте заберем ваш багаж, а, потом, быстренько поедем. А то добираться до дачи нужно еще с час.

Ксения, так звали эту приятную и смешливую женщину, ловко рулила сначала по городу, потом по трассе, работая одновременно и шофером, и гидом.

Мы сидели в большом и очень комфортабельном Форде выпуска восьмидесятых годов. В салон, кроме нас, можно было посадить еще троих, и тесно не было бы. Кондиционер работал, как положено. Было так прохладно и уютно, что меня начало клонить в сон. Тихий разговор Дашки, которая сидела рядом с Ксенией, убаюкивал меня, как колыбельная песня. И, незаметно для себя, я заснула и увидела необычное сновидение.

Приснилась мне, почему-то, Дашкина бабця, Сюзанна Карловна. В белых длинных одеждах, она летала, как простыня, тыкала в меня своим длинным указательным пальцем, и скрипучим голосом изрекала, как оракул:

— Пятой своей дотронется она,

И вся деревня будет спасена.

Я находилась во сне, как наяву. Ощущение реальности продолжалось и тогда, когда я резко очнувшись, посмотрела в окно на пробегающие, за ним, луга и поля, и не могла сообразить, где сон, а где настоящее. Сердце мне подсказывало, что, не просто так, заявилась ко мне на свидание во сне эта вредная старушка. Её пророчество звенело у меня в ушах снова и снова. Не соображая, я спросила у Люси, которая тихонько посапывала рядом:

— Кому пятой дотрагиваться и куда? — Подруга посмотрела, в ответ, недоуменно. Со стороны можно было подумать, что у меня глюки.

«Господи, — подумала я, — когда же, наконец, закончатся эти пророческие сны и оставят меня в покое раз и навсегда?» Мои мысли прервал радостный голос нашего гида:

— Ну, вот, и приехали. Добро пожаловать в родные пенаты, — весело и громко сказала Ксения и свернула с центральной трассы в сторону.

Мы увидели в глубине открытые большие железные ворота. А за воротами был въезд в усадьбу. По бокам дороги, которая вела нас к дому, как сторожа, вытянулись с обеих сторон стройные ажурные, с маленькими шишечками, туи. Дух от них стоял хвойный, сочный. Сразу вспомнился пионерский лагерь. Там точно так же украшали въездные аллеи. Мы с девчонками рвали эти шишечки, растирали между пальцами, и запах витал такой, вроде мы находились в лесу.

Но в пионерском лагере аллеи были ухоженными, нарядными. Украшенными всякими цветами. И львиный зев, и душистый табак, и гвоздика, и Чернобривцы. Всё цвело и необыкновенно пахло. Садовники за ними ухаживали целыми днями. И пололи их, и поливали. А тут, на этой даче, место было диким, неухоженным и заросшим всевозможными полевыми травами и цветами, словно здесь никогда не ступала нога человека.

Густые заросли шиповника, кусты вечнозеленого лавра и дикой акации перемешались в саду с фруктовыми и хвойными деревьями. Смородина, крыжовник, малина соседствовали рядом с персиком, абрикосом и яблоней. И ничего. Им было хорошо и уютно в такой семье. Всё это буйно росло и колосилось.

Мне казалось, что всевышний творец просто так, не думая, взял да и закинул рукой, куда попало, все семена в землю. И они, где захотели, там и проросли, смешав в зеленую, вкусно пахнущую кучу всю, буйно растущую, флору в этом чудесном саду.

Но, апофеозом этой прекрасной картины был дом, важно выплывавший из-за поворота. Старое двухэтажное творение, с невысокими колоннами, крыльцом, большим, точно открытая терраса, и навесом над ней. Белые стены были толстые, прочные. Казалось, что даже в самую сильную жару, там, в глубине дома всегда будет веять прохлада.

Завершала все это маленькая колокольня в правом углу живописного дворика с какой-то румынской святой и красивый небольшой фонтан местного зодчего, стоявший в центре перед крыльцом. Правда, не действующий.

Вокруг были маленькие клумбы, заросшие не садовыми, а дикими ромашками, колокольчиками и гвоздиками. Сквозь них, назло всем, пробивались пышные кусты роз всевозможных цветов. Они горели желтым, розовым, бордовым пламенем и всюду источали необыкновенный аромат. Между плитками на дорожках пробивалась трава.

— И Коля молчал о такой красоте, — вырвалось у меня.

— Да, он сам не знал, что покупает. — Ответила Дашка. — Ему предложили недвижимость, он деньги вложил и все. Это уже потом, когда сюда приехал, он понял, что приобрел. А до этого видел только на фотографиях.

— Да, Коля рисковал, — сказала Люся.

— Но риск того стоил, — сделала свое заключение Дашка.

— Нет, нет, не хватайте тяжелые вещи, — быстро среагировала Ксения на то, что мы стали выгружаться из машины, — у нас есть садовник. Он должен был нас встретить. Аурел, — громко позвала кого-то хозяйка. Мы её так стали сразу называть, потому что, по правилам, она то и была настоящей управляющей всего этого хозяйства, а мы только гостями.

— Где носит нелегкая этого хлопца, — начала возмущаться и слегка нервничать наша новая знакомая, — я его недавно наняла. Хотела к вашему приезду навести порядок в саду и перед домом. Но, он какой-то бестолковый. Не садовник, а ходячее лихо. Все у него падает, разбивается, везде землю разносит. Не руки, а крюки. И ничего не понимает. Все нужно объяснять по двадцать раз.

Пока Ксения нам все это говорила, я услышала за часовенкой тихое шуршание, и увидела, как какой-то молодой парень, с перевязанным, как у морского пирата глазом, несмело выглядывает из-за кустов бузины. Только у пирата была черная повязка, а у Аурела белая. Какой-то румынский Джек Воробей, иначе не скажешь. Дарья сразу заулыбалась и замахала ему рукой.

— Буна зиуа, — прокричала радостно она ему, что, по-Дашкиному, означало: «Добрый день».

Парень приближался к нам несмело, как-то бочком с натянутой улыбкой. Казалось, что он нас побаивается, или, во всяком случае, очень осторожно к нам относится. В его одном черном глазу выражался интерес и недоумение. Он смотрел на нас так, как будто мы выходцы с другой планеты.

— Какой-то странный румын, — заметила Люся, — по-моему, он ничего не понял из того, что ты ему сказала.

— Значит, безграмотный, — безапелляционно заявила Дашка. Она, как Паганель из романа «Дети капитана Гранта» считала, что говорит на чистом румынском языке.

— Все, девочки, проходите в дом. А с ним я сама разберусь, — пригласила нас Ксения. И мы, пока поднимались по ступенькам, услышали какую-то белиберду, прозвучавшую из её уст. На моё удивление, Аурел все понял. Схватил наши дорожные баулы и потащил следом за нами.

Как я и предполагала, в доме было прохладно. Легкий свежий ветерок сквозняком обдувал наши разгоряченные тела. Окна были открыты настежь, и пение птиц отзывалось эхом в просторной и светлой гостиной.

— Как хорошо, — плюхнулась сразу на диван Дашка, — я так устала.

— Вот и отдыхайте. Я, сейчас, вам все покажу и расскажу. Здесь, на первом этаже — кухня, столовая и, как вы уже видели, гостиная. Все в полном порядке и чистоте. Я за этим всем слежу. Ко мне из соседнего сата, это, по-румынски, село, приходит молодая дивчина. Её зовут Маричика. Она помогает мне и в уборке, и в приобретении продуктов. Готовлю я сама. Никому не доверяю это хлопотное дело.

На втором этаже — спальни и ванные комнаты. Маричика их, тоже, будет убирать. Вам нечего волноваться насчет чистоты. К вашему приезду уже все готово, даже индивидуальные принадлежности: зубные щетки, полотенца и тому подобное. Так, что, можете, идти отдыхать, а я, пока, обедом займусь. — И Ксения быстро удалилась, оставив с нами дивного парня по имени Аурел.

Он был среднего роста, черноволосый, курчавый. На голове носил шапочку с полями, которую не снимал, даже, в помещении и маленькую жилетку. Своим нарядом он мне напоминал экзотическую куклу мужского пола.

— Слышишь, ты, бестолковый румын. Идем, с нами, наверх, — как глухонемому, на пальцах, показала Дашка парню, что ему надо делать. Молодой человек все понял, и потащил вещи следом за нами.

Я выбрала себе спальню окнами во двор, чтобы видеть и фонтан, и часовню, и того, кто к нам будет приходить в гости.

Через час, Ксения громко позвала нас кушать. Стол был накрыт на террасе на свежем воздухе. Запах борща, пампушечек с чесноком витал вокруг, и мог свести любого с ума, не то, что трех беременных голодных женщин. Мне казалось, что такой вкуснятины я никогда не ела в своей жизни. На второе — молодая картошка с мясом, а на десерт — холодный компот и фрукты. Очень было вкусно, но борщ побил все рекорды. Я, даже, попросила Ксению, чтобы она научила меня его готовить.

— Да без проблем. Ничего сложного. Секрет заключается в том, чтобы все было свежее и прямо с грядки.

Еда девчонок так разморила, что ноги их никуда не несли. Они поднялись к себе в комнаты. Я же, отдохнув в машине, наоборот, чувствовала себя прекрасно. Поближе раззнакомилась с Ксенией. Она мне все больше и больше нравилась. Я почувствовала, что во мне проявляются такие чувства, будто мы с ней знакомы вечность и она моя старая приятельница. Ксения была такой коммуникабельной, что, в конце концов, мы, незаметно для себя, легко и непринужденно перешли на ты. Я стала её звать просто Ксеня, она меня — Маша.

— Слушай, Ксеня, а что это с глазом у нашего садовника, — спросила я новую подругу.

— Не обращай внимание. Ячмень. Он так трепетно к себе относится. Так себя любит. Какое-нибудь легкое недомогание, а он уже в коме. Вот и сейчас, глаз сквозняком надуло. Так для него это целая трагедия. Вчера меня весь день доставал. Просил, чтобы я ему мазью мазала и перевязывала бинтом. А то, вдруг, еще какая-нибудь инфекция занесется. Работа у него, видите — ли, с землей. А на днях, так вообще, такую ерунду сказал. Не поверишь.

Мне стало интересно, и я просила:

— Да, и что такого удивительного мог сказать этот деревенский паренек?

— Не прогнать ли ему глистов? Понимаешь, раз он садовник, то, невзначай, может занести грязь себе в рот. Просто фобия какая-то. Я ему говорю, если ты такой чистюля, почему выбрал себе такую профессию? И, знаешь, что он мне ответил?

— Ну?

— Что у них в роду все мужчины — садоводы: и отец, и дед, и прадед, и дед прадеда. Что отец, не глядя, выгнал бы его из дома, подумай он хоть на минутку о другой специальности. Просто средневековье какое-то. А у самого руки, как будто не из того места растут. Он у нас уже две недели, а результата никакого. Ты видела наши клумбы? Бурьян бурьяном. Что он делает целыми днями, ума не приложу.

— Так выгони его, — предложила я.

— Не могу. Мне его жалко. У них, здесь, в селе заработка почти никакого. Одни овцы. И брынза. У многих и этого нет. Наш сад — единственный доход Аурела. Я, ведь, сама долго бедствовала, пока Коля не предложил мне эту работу. Знаешь, сколько счастья было. Поэтому, пусть уж роется потихоньку в земле. Все-таки молодой симпатичный паренек. Да и мне не скучно.

— А Коля, он тебе кем приходится?

— Двоюродным братом. Наши мамы — родные сестры.

Разговаривая с Ксеней, я, краем глаза, следила за этим «несчастным», по словам хозяйки, парнем. Какой-то он был странный. Секатор в руках держал так, словно, видит его первый раз в жизни. Во мне, вдруг, зашевелилось знакомое чувство, и в носу защекотало, как у собаки ищейки, которая вышла на след. «Интересный парень. Надо будет за ним тихонечко и незаметно проследить».

Не успела я об этом подумать, как услышала тихое и жалобное мяуканье со стороны фонтана.

— У вас есть кот? — Спросила я Ксеню.

— Да прибилась тут, недавно, кошечка. Я её гоню, гоню. А она не уходит.

— Зачем же гнать. Пусть живет. Мышей будет ловить. Киса, киса, иди сюда, хорошенькая, — позвала я кошку.

Из-за фонтана гордой осанкой, грациозно, выплыла серая кошка и неторопливо, медленным шагом приблизилась к нам. Это была самая простая, ничем не примечательная, молодая кошечка с белой мордочкой, белой манишкой и белыми носочками на лапках. Сама обыкновенная. Но держала она себя с таким достоинством, что можно было подумать, что это породистое животное. Сложена была очень красиво: маленькая головка, высокие лапки, длинный хвост. В общем, в экстерьере, она могла дать фору многим завидным животным её класса.

— И как же тебя зовут, красавица? — спросила я кошечку так, словно она могла мне ответить.

— Да никак, — ответила за неё Ксеня.

— Тогда назовем тебя Евой. Ты у нас иностранка и имя у тебя будет иностранное. Ева, Евочка, хочешь кусочек мяска? — спросила я кошку.

— Кто же его не хочет, — со смехом сказала Ксеня. — На, покорми свою питомицу. Раз уж ты приручаешь её, значит, тебе и ухаживать за ней. А то мне некогда. И так работы много.

Ева, как будто понимала, о чем мы говорим. Запрыгнула мне на колени и свернулась клубочком.

— Надо же, — удивилась Ксеня, — ни к кому не шла на руки. Даже шипела и рычала, как собака, когда я её хотела погладить. А к тебе сразу пошла. Странно.

— Ничего странного здесь нет. Просто Евочка знает, кто у неё хозяйка. Да, киса ты моя?

Я услышала, как кошка глубоко вздохнула и замурчала. Получилась так, что она и вправду нашла своё пристанище и теперь у нее все будет хорошо.

Оставив Ксеню наедине с хозяйством, я решила прогуляться по саду. Еве не сиделось без меня, и она осторожно шла следом. Сбежав с крыльца, я сначала подошла к фонтану. Это было прекрасное творение рук человеческих. Большая чаша, в ней чаша поменьше. А завершал наверху всю это композицию маленький ангел. В его руках была чудная флейта, из которой, я так думаю, и должна была струиться вода.

Но всё это, как и везде, было в плену у травы и бурьяна. Здесь не руками, а косой нужно было косить, наверное, не один час. Действительно, где этот ленивый румын, в обязанности которого, как раз и входит уборка нежелательной растительности. Мы с девчонками, как-то не сговариваясь, сразу нарекли Аурела румыном. И добавляли к этому слову всякие, уточняющие его характер и поведение, прилагательные. Но, сколько я не оглядывалась, садовника нигде не было видно.

А сад манил меня своей красотой и прохладой. Здесь, на большом участке земли, как я уже говорила, соседствовали деревья персика, абрикоса, груши с кустами смородины, малины, крыжовника. Можно было просто подойти и сорвать самый вкусный плод, который на тебя смотрит. Мне было удивительно, что за садом совсем никто не ухаживает, а он плодоносит себе, как ни в чем не бывало.

Я сняла шлепанцы и пошла по высокой траве босиком. Было приятно ощущать шелковистость прохладных растений и потихоньку впитывать положительный заряд земли. Но я, была бы не я, если бы опять что-нибудь не нашла. Хорошо, что шла тихо и неспеша. Иначе, спикировала бы вниз головой, зацепившись за какую-то мраморную плиту.

— Понатыкивают всякого хлама, — в сердцах выкрикнула я, — негде нормальному человеку пройти, чтобы не споткнуться. Её, как будто специально для меня положили. Чтобы я не прошла мимо.

Так, злясь на неизвестного мне проказника, я счищала с плиты сухую траву и мусор, количество которого было здесь предостаточно. На плите был написан текст латинскими буквами. А в середине её находилось какое-то маленькое углубление, смутно что-то напоминающее. Но что, я не успела подумать, так как услышала, что меня зовут Люся и Даша.

— Машка, — кричали мои подруги, — ты где?

— Да, иду я, иду, — громко, чтобы они слышали, отвечала я в ответ. — Чего надо? — Я подошла к своим подругам, которые уже отдохнули и были полны сил и энергии.

— Пойдем на море купаться. Мы уже все собрали. И подстилку, и перекусить.

— А куда идти, вы знаете?

— Конечно. Ксеня нам все рассказала. За домом есть дорожка. Она выведет нас из усадьбы. А там, вдоль села, дорога — прямо к морю. Двадцать минут размеренного шага, и мы у водички. Красота. Давай, Машуль, шевелись. Так искупаться хочется.

Я, чтобы не оттягивать удовольствие ни себе, на Дашке с Люсей, быстро, как только смогла, сбегала к себе в комнату, схватила парэо и спустилась вниз. Купаться в открытых купальниках при нашей «несравненной» красоте как бы неприлично. Поэтому, верх у меня открыт, а низ я прикрываю легкой цветной накидкой. И красиво, и не стыдно перед посторонними.

За домом тоже росли деревья. Но уже не садовые, а хвойные и просто лиственные. Было тихо и прохладно. Только какие-то незнакомые птички щебетали в кронах деревьев. А в траве шуршали ежики.

Ева нас провожала до конца усадьбы, но дальше за нами не пошла. Она понимала, что там не её территория.

— Машка, — смеялась надо мной Даша, — везде, где бы ты ни была, найдешь себе маленького дружка. То — Маргошу, то — Еву. И что ты с ней будешь делать?

— Заберу с собой домой.

— Как? Это просто невозможно.

— Дашуль, ты забыла? Ничего нет невозможного для нас. Особенно, когда мы вместе. Что-нибудь придумаем, — ответила за меня Люся.

— И точно, когда это препятствия нас останавливали? — Поддакнула я. И нам, от поддержки Люси, сразу стало весело. Настроение и, без того, хорошее, поднялось еще выше. И мы, счастливые и довольные, что можем всё, направили свои стопы к Черному морю.

— Поле, деревня, тропинка.

Весело с песней идем, — пела я, как казах, про то, что видела вокруг. А петь было о чем. Выйдя из зеленой усадьбы, мы очутились, можно сказать сразу лицом к лицу с румынской деревней. Дорога к морю вела вдоль неё, и пройти, как-нибудь, по-другому, было нельзя. Слева стояли дома, а справа начиналась южная степь.

Вообразите себе равнину, занимающую такое пространство, которое невозможно обхватить одним взглядом. Представьте красоту бескрайнего цветущего поля. Оно то голубое, от изобилия васильков, то белое из-за ромашек. А бывает красным, словно знамя, от распустившихся диких маков.

А вдали слышался звон бубенчиков. Это пастухи пасли свои отары в степи. Я была в восторге от увиденного. «Приеду домой, обязательно её изображу,»- подумала я.

— И приключение века, мы себе приобретем, — перебила мысль Дашка, которая быстро подхватила мою песенку.

— Тьфу, тьфу, тьфу, — поплевала Люся через левое плечо, — вот этого, как раз, нам и не надо. Приехали сюда отдыхать, так отдыхайте спокойненько. Нечего его искать на свою голову.

— Какая-то странная деревня, — сказала Дашка, — ты смотри, Маша, никто не улыбается. У всех какие-то застывшие лица.

Мы шли вдоль современных, довольно-таки, домов, больших дворов, и нам было неуютно от взглядов деревенских жителей, провожающих нас вслед. Возле каждого забора стояла куча ребятишек, но и они были какие-то безрадостные. А старики и старухи, сидевшие в глубине двора, бежали, как могли, к заборам, чтобы посмотреть на нас.

— Буна сяра — говорила всем, улыбаясь, Дашка. Но никто на её пожелание доброго вечера, почему-то, не отвечал.

— Я поняла, — сказала гордо подруга, — почему меня никто не понимает. Они не знают настоящего литературного румынского языка. Здесь, в деревне, как и во всем мире, говорят на местном диалекте. А в школу, наверное, совсем не ходят. Оно и понятно. Нищета, какая. Одни овцы и брынза. И больше ничего.

Мы смотрели на местных жителей и видели, что одежда их была скромная, не яркая. Не такая, какую мы себе представляли. Но настроения они своим видом нам не испортили, потому что мы, вдруг, учуяли запах моря.

Ах, море! Мне сразу вспомнилось детство. Каждое лето меня родители отправляли в пионерский лагерь в Евпаторию. На всю жизнь я запомнила шум прибоя, теплый песок и соленый запах ракушек, маленьких крабов и прозрачных медуз.

Мы прибавили шаг и, вскоре, нам открылся песчаный берег и бескрайняя гладь синей воды. Было уже под вечер. Солнце клонилось к закату и на блестящей поверхности моря отложило свой, золотой отпечаток. Вода была тихой и спокойной, как будто готовилась ко сну. Легкий шум прибоя создавали маленькие игривые волны, которые нежным движением ласкали теплый и мягкий песок.

На этом диком пляже не было ни души, поэтому мы, никого не стесняясь, скинули свои сарафаны и кинулись с разбега в море. Вода была, как парное молоко: теплая, ласковая. Она снимала с нас усталость и тяжесть такого, длинного и напряженного, дня.

— Всё, девчонки, я решила, — сказала я, вынырнув в очередной раз из воды, — пред отъездом за пару дней душ принимать не буду. Хочу приехать к своему Костику, как настоящая русалка. Загорелой и соленой.

— Ты будешь не русалкой, а кефалью, — засмеялась Люся и пропела, — шаланды полные кефали, в Одессу Костя приводил.

Мы с Дашкой звонко рассмеялись и начали брызгать и нападать на Люсю. Та, с высоты своего роста, быстро нас победила. Мы еще немного поплавали и счастливые, довольные и усталые вылезли на берег и сели на подстилку, которую расстелили у опрокинутого, вверх дном, старого баркаса.

Солнце уже не пекло, жара спала. И мы спокойно подставили свои лица и тела напоказ небесному светиле. Пусть нас немного позолотит и подрумянит. Нега разлилась по всему моему организму. Я прикрыла глаза, и мне казалось, что в воздухе звучало тилинь, тилинь, тилинь. «Какой ангельский напев», — подумала я. И, словно мне в ответ, услышала Дашкин голос:

— Коровы!

— Дашка, ты это о чем? Какие здесь могут быть коровы?

— Самые настоящие. Открой свои глаза и посмотри направо, мечтатель.

Я, всё еще смеясь над подругой, повернула голову и не поверила своим глазам. По пляжу, неторопливо, лениво брели две большущие коровы. Одна шла по песку, другая по колено в воде. Вымя у них было полным и тяжелым. Коровы шли, хоть и медленно, но уверенно. Казалось, что они знают, куда направляются. На шее у них висело по колокольчику. И это их звон я приняла за ангельскую песню. Вот так неожиданность. Меньше буду витать в облаках.

— Да, сказать кому, не поверят. — Смеясь, произнесла Люся. — Буду говорить, что принимала солнечные ванны и лечебную грязь: песок вперемешку с коровьими лепешками.

— Надо было захватить фотоаппарат. Щелкнули бы, как доказательство того, что нам не привиделось, — сожалела я о том, что мы про него не подумали.

— Ничего, Муся. Ты же художник. Изобразишь по памяти, — хихикнула Люся.

— Теперь мне понятно, почему Коля купил именно эту дачу, — у Дашки было такое выражение лица, словно она решила трудное уравнение. — Я все время думала, откуда у него такие огромные деньги, чтобы приобрести недвижимость, да еще на Черном море?

— И откуда, — мне стало тоже интересно.

— Просто, она, наверное, стоит не так уж и дорого. Ну кому, скажите мне на милость, понравится отдыхать по соседству с коровами? И до моря, хоть и не далеко, но топать все равно надо. Да еще эти местные жители какие-то неприветливые.

— Точно. Никто, ведь, не знает, где расположена его дача. А так престижно произносить — Черное море. Сразу все завидуют. — Поддержала Люся Дашу.

— Все это так, всё правильно. Но дом и усадьбу, если бы у меня были такие деньги, я бы купила даже и без моря. За такую красоту можно отдать все сбережения, какие у тебя есть. Это я вам, как художник, заявляю со всей ответственностью.

Солнце уже зашло, почти, за горизонт, кинув длинную тень на землю. Мы собрали свои вещи и неторопливой походкой двинулись домой. Дорога назад вела нас, опять, сквозь деревню. Я увидела церковь, которую раньше не заметила. Священника, стоявшего рядом. И, на мгновение, возле него мелькнула хорошо знакомая мне фигура нашего садовника. Сначала я подумала, что мне показалось. Но, заметив, что девчонки тоже его увидели, я подумала: «Интересно, что его связывает со священнослужителем?» И, точно, в продолжение моих мыслей, Дашка спросила:

— Они что — родственники?

— Кто, — не поняла я.

— Да, этот одноглазый румын и батюшка.

— Откуда я знаю. Придем домой, спросим.

А дома, на террасе горел свет. Стол был накрыт на ужин. Ксеня нас встретила приветливой улыбкой. А Ева от радости терлась об мои ноги и бодалась. Мы поужинали и разбрелись по своим комнатам.

День был такой насыщенный, что я с удовольствием осталась одна и растянулась на кровати под открытым окном. Небо было цветом спелого баклажана, и на его фоне ярко и красочно горел месяц, словно коромысло. На его концах вместо ведер висели яркие звезды, как гигантские серьги. Он важно покачивался и его сережки, словно на качелях, подпрыгивали и звенели, как хрусталики на люстре в парадной зале. Этот звон переливался всё тоньше и тоньше. И, наконец, зазвучал совсем тоненькой хрустальной песней:

— Жаркий день ушел за сказкой.

Звезды огоньки зажгли.

Ночь окутала нас лаской,

Взяв в объятия свои.

И волшебной флейты звон

Тишину принёс и сон.

Буэнос ночес!

— Ай, ай, ай! — Разрывал тишину летнего утра истошный крик нашего садовника. Я резко подхватилась спросонья на кровати и ничего не могла понять.

— Что случилось, — услышала я громкий голос Ксени и глянула в окно. Аурел шел к крыльцу сильно хромая. Мне стало интересно, что же там произошло. Я скинула ноги с кровати и сама заорала диким голосом. На моих тапочках лежала дохлая маленькая мышка. Это Ева ночью её принесла мне, чтобы показать, что не зря она ест хлеб и мяско.

— Ева, — кричала я кошке, которая мирно и спокойно лежала на моей кровати и, прищуривая глаза от удовольствия, глядела на меня, как я надрываюсь от испуга, — нельзя так делать!

Девчонки, ворвавшись на мой крик в комнату, тоже заорали, как сумасшедшие. Они так же боялись мышей.

Бедная Ксеня. Она не знала куда бежать. Или к Аурелу, или к нам. Увидев, что с нами всё в порядке, она помчалась, перепрыгивая ступеньки, на помощь бедному парню.

Как оказалось, этот горе-садовник, хотел покосить траву и поранил косой свою ногу. Кровь лилась рекой, и ему, от увиденного стало совсем плохо. Когда мы вышли к завтраку, он уже сидел за столом. Бледный, с перевязанной ногой, жалкий и несчастный. С лица повязка была снята. Зато теперь, бинт красовался и белел на ступне.

Завтрак, как всегда, превзошел все наши ожидания. Мы дружно уплетали за обе щеки и смотрели на нашего садовника. А ел Аурел так, словно его не кормили три дня.

— Хорошо, что наш хромой румын не поранил себе руку, — смеясь, произнесла Дашка, — а то, как бы он кушал.

И действительно, парень справился с едой быстрее, чем мы. По его счастливому лицу было видно, что он сыт и доволен.

— А мне кажется, что всё, что мы говорим, он понимает, — вдруг произнесла Люся, внимательно глядя на Аурела.

Мы посмотрели на садовника, и я увидела, как его черные глазки быстро забегали. Заметив, что мы его внимательно изучаем, Аурел кисло нам улыбнулся, встал и хромая, бочком, бочком попятился от стола подальше. Мало ли что. Вдруг вздумаем его пытать.

— За ним нужен глаз да глаз. Не нравится мне всё это. — Сказала я своим подругам. — Какой-то засекреченный шпион. Мне уже вчера показалось, что он все понимает. Но делает вид, что мы говорим на неизвестном языке.

— Устроить бы ему допрос с пристрастием, — решительно сказала Дашка, — сразу бы признался, почему ведет себя так загадочно.

— И как бы ты это сделала, — рассмеялась Люся, — пистолета у нас нет, чтобы его испугать. Рогатку на него направить?

— Да стянула бы с него трусы, как с Марата. Мгновенно бы признался, — в ответ улыбнулась Дашка.

— Нет. Пытать его надо едой. — Шутила я. — Вы видели, как он любит поесть. Не кормить его, хотя бы, день. Сразу расколется.

Так мы сидели и издевались над бедным парнем, который быстренько, несмотря на его ранение, спрятался за углом дома.

— Пошел, наверное, к своему священнику о нас докладывать. — Продолжала шутить Дашка.

— Засланный казачок какой-то, — поддерживала её Люся.

— У него большая рана? — Спросила я Ксеню, когда та пришла к нам на террасу, чтобы убрать со стола.

— Больше слёз, чем пореза. До свадьбы заживет.

Мы своим весельем заразили и нашу новую подругу. И вчетвером весело смеялись, когда услышали осторожное покашливание.

Выглянув из-за Ксени, которая собой прикрывала центральную дорожку, я увидела симпатичного молодого мужчину, приблизительно нашего возраста. Высокого, темноволосого. Его красивые кудри были стянуты сзади резинкой в хвостик. Одет он был в белую футболку, маленькую жилетку и джинсы. В руках он держал мольберт, полотно и небольшой кожаный кейс.

— Салют, — произнес мужчина приятным голосом.

— Салют, — в ответ заулыбались мы всей компанией. Ксеня улыбалась, как радушная хозяйка. Я была рада ему, как своему соплеменнику из мира искусств. Дашка же цвела, словно майская роза. Такой красивый мотылек залетел в наш цветник. А Люся улыбалась просто из вежливости. Она была так втрескана в своего Романа, что на окружающих мужчин вообще не обращала никакого внимания.

— Спроси, что ему нужно, — подсказала я Ксене. И та бойко заговорила по-румынски. Разговор их был, довольно-таки долгим, и мы всё время слышали Ксенино «Ну», «Ну».

— Как коров гонит, — сказала Дашка. — Что она там разнукалась?

— Ты же у нас переводчик. Вот и переведи нам, — дразнили мы подругу.

— Ах, отстаньте, — отбивалась Дарья. — Ксеня, что ты у него выяснила?

— Просится на постой. Говорит, что художник. Что места здесь замечательные. Давно хотел их изобразить.

— А ты? — спросила я.

— А я отвечаю — нет.

— Почему? У нас наверху одна комната свободна. Пусть заселяется.

— Да ты что? Чужой человек. Мы его не знаем. Мало ли, какие у него заскоки.

— Ксеня, не говори глупостей. Художники — отличные люди. Думают всегда о прекрасном. Так что тебе не о чем волноваться. Только готовить придется на одного больше. Ничего?

— Ну, если он вам мешать не будет, я не против, — дала согласие наша хозяйка.

Видя по веселым лицам, что его вопрос решился положительно, мужчина заулыбался:

— Мирче, — представился он, и поцеловал всем нам четверым руки.

— Какой галантный кавалер, — сразу приосанилась Дашка. Подруга была в своем репертуаре. Быстро стала проверять на бедном парне свои чары.

А Мирче, глядя на нас с улыбкой, что-то бойко говорил по-румынски.

— Что он там лепечет? — Озабоченно спросила Люся Ксеню.

— Любезности всякие. Говорит, что никогда не встречал таких красивых дам в таком красивом положении. Спрашивает, кого ждете. Мальчика или девочку?

— Да мы ещё сами не знаем, — засмеялась Дашка и махнула рукой.

— А что тут знать? — Ответила Ксеня. — У тебя и у Люси будут девочки. Это же видно невооруженным глазом.

— Ой, Ксеня! Зачем ты нам сказала? — Захныкала Дашка. — Мы ведь договорились не узнавать пол ребенка. А теперь что?

— Что? Что? Готовить розовые чепчики и ажурные платьица, — засмеялась наша новая подруга.

— А у меня? — спросила я Ксеню.

— Вот у тебя — не известно. Не могу никак понять, то ли мальчик, то ли девочка. Как-то неопределенно.

— Ксеня, ты словно рентген. Как же ты отгадываешь? — Удивилась Люся.

— Да ничего сложного здесь нет. Вы не задачки, чтобы вас разгадывать. Видно по животу. По его форме.

— Интересно. У меня живот больше всех, — сказала я, — а ты не можешь мне сказать, кого мне ждать.

И, действительно, Люся — самая высокая из нас троих. У неё был самый маленький живот. Наверное, его объем скрадывался за счет её роста. Даша была вторая по величине. И у неё живот был не очень большим. Но, все же больше, чем у Люси. Я же была меньше всех. Но мои габариты на много превышали габариты моих подруг.

— Я, наверное, ношу богатыря неизвестного мне пока пола, — с улыбкой ответила я на немой вопрос нашего нового знакомого.

— Что ты ему говоришь? Он же все равно тебя не понимает. Здесь вообще никто, кроме Ксени, нас не понимает, — вздохнула Дашка и предложила, — Мирче, идем с нами на море купаться.

— Ну инцелег, — быстро ответил тот.

— Вот. Что и требовалось доказать.

Ксеня, видя наши потуги в общении с Мирче, быстро перевела ему на румынский язык наше предложение. Парень замотал головой, что означало — нет. А Ксеня за него добавила, что он пришел сюда картины писать, а не на море отдыхать.

Не хочет, как хочет. Ему же хуже. Мы с девчонками пошли на пляж, оставив нашу хозяйку наедине с новым постояльцем.

По дороге нам встретилась хорошенькая девушка. «Наверное, Маричика, которая помогает Ксене», — подумала я. Это была невысокая румынка с длинными туго заплетенными косами. На наше «Буна зиуа» она дернулась, как пугливая лань. Косясь своими темными глазами и будучи в замешательстве, она не знала куда спрятаться.

— Да чего ты нервничаешь, — дразнила её Дашка, — прыгай сразу в кусты. А то ненароком покусаем. — И добавила, — все какие-то пугливые и невесёлые. Что за нравы?

Мы, опять, как и прошлый раз, прошли строем мимо любопытных селян и очутились на пустынном морском берегу.

— Они что, никогда не купаются? — Спросила Люся, когда мы были уже в воде. Солнце сегодня спряталось за тучи. Дул легкий ветерок. На море был небольшой шторм. И мы на волнах качались, как фарватерные буйки.

— А у них пляж — это не берег для отдыха, а тропа животных на водопой, — ответила Дашка, указывая нам на что-то пальцем. Мы повернули головы и увидели, как небольшое стадо баранов медленно брело по берегу в сторону, противоположную селу. Вожак уверенно вел свою отару. На каждом баране висел колокольчик. Это стадо звенело на все ноты и бекало, и мекало на все лады.

— И куда они идут? — Удивилась я.

— Да в степь, — безапелляционно заявила Дашка.

— Опять забыла взять с собой фотоаппарат. Ну, что за память? — Сетовала я на себя.

Выйдя из воды на берег, мы, осторожно переступая бараньи гороховые кучки, дошли до старого баркаса и удобно уселись на своей подстилке.

Солнце не пекло и не жарило. Прохладный ветерок обдувал наши тела. Девчонки между собой обсуждали, как им переслать по СМСкам такую радостную новость. Им хотелось, как можно быстрее сообщить своим любимым мужчинам о том, что они ждут девочек.

— У меня уже есть Розочка, — мечтала Дашка, — а теперь будет Лилия.

— Красивые имена, — поддержала подругу Люся. — А у нас с Романом договор: если родится мальчик, мы называем его Петром, если девочка — Лизой. Вы только послушайте, как звучит — Елизавета Романовна Орлова!

— Красиво-то, красиво. Но выйдет замуж, фамилию поменяет, что тогда? — Дразнила Дашка Люсю.

— А мы с Романом будем ей подбирать жениха с созвучной фамилией, — смеялась та в ответ.

Я в беседе своих подруг не участвовала. Кого мне ждать, пока не известно. Так зачем думать про какие-то там имена. Девчонки тихо радовались, а я изображала картины на песке. В голове у меня никакого сюжета не было, но руки, совершенно автономно, сами по себе начали чертить нашу маленькую часовню.

Мысли мои витали неизвестно где. Да их просто не было, когда я обнаружила, что за рисунок у меня получился. Почему часовня? Почему именно она? У меня ведь ещё времени не было её толком рассмотреть.

Я не смогла ответить на собственный вопрос. Что-то меня мучило. Что-то не давало покоя. Но что? Какая-то тайная атмосфера кружилась вокруг нас в воздухе. Не знаю, как Даша с Люсей, но я очень хорошо ощущала её электрические заряды. Они, как шаровая молния, собирались в кучу и должны были в удобный и нужный момент, взорваться ярким и очевидным ответом на все мои мучительные вопросы.

— Машуль, ну что ты всё витаешь где-то в облаках, — услышала я голос Дашки сквозь мысленный туман, — спустись на землю.

— А что, я что-то пропустила, — очнулась я от своих дум.

— Да нет. Просто, ты с нами, или где-то в другом месте? — Толкая меня в бок, спросили подруги.

— Конечно, с вами. Только мне не дает покоя одна мысль. Вы ничего необычного не заметили? Ну, что бы вас что-то удивило, или насторожило?

— Для меня лично необычен наш новый знакомый. Этот художник. Он меня очень удивил и насторожил всю мою ауру и энергетику на своё биополе, — заявила, дурачась, Дашка.

— Дарья. Ты в своем репертуаре. Даже беременность тебя не останавливает. А как же Алексей?

— Причем здесь беременность и мой Лешка? Я же не собираюсь заводить с художником роман. Просто мне интересно, могу ли я в своем положении заставить волноваться мужчину. Мирче такой красивый, такой сексуальный. Меня просто тянет на флирт. Ничего не могу с собой поделать. Такая уж у меня натура. — Смеялась подруга.

— А я, вообще ничего такого вокруг не замечаю. Наверное, с глазами что-то. Или с моим воображением. Разве что во дворе стоит фонтан и не работает. А должен, по идее. — Дала свои наблюдения Люся.

— Хорошо вам. А вот мне неуютно. Я спиной всё время ощущаю холодок. Как будто за нами кто-то постоянно следит.

— Фу, Марья. Вечно ты себе что-нибудь нафантазируешь. Ты же человек искусства. У тебя воображение работает, дай Бог каждому. Холодок у неё по спине. Ляг на горячий песок, погрейся и всё пройдет, — смеялись над моими предчувствиями подруги.

— Вам смешно, а у меня уже фейерверки от мыслей в голове. Было бы рядом полотно, я бы их вам изобразила.

— Что? Фейерверки или мысли, — шутили надо мной подруги.

Девчонки своей беззаботностью и весельем разбили в пух и прах мои дурные мысли. Они заразили меня своим хорошим настроением. Своим задором. Воздух, солнце и вода тоже внесли свой вклад. Мы сильно проголодались и поспешили домой на обед. Шли так дружно и слаженно, что на окружающих нас людей не обращали никакого внимания. Так что спина моя ощущала уже не холод их взглядов, а наоборот — тепло летнего дня.

— Посмотрите, какую красоту мы с Мирче вам сделали, — встретила нас Ксеня приветливой улыбкой. — Вот, — и она подвела нас к месту в саду, где между деревьями был натянут гамак в зеленую и красную полоску. — Теперь вы можете здесь и спать, и просто отдыхать. Кто как захочет.

Нам эта идея с гамаком очень понравилась. Мы, наперебой, стали спорить, кому первому предстоит честь на него водрузиться.

— Девчонки. Давайте тянуть жребий, — сказала Люся. — Кто из нас вытянет длинную соломинку, та будет первой. Кто по короче — второй. Ну, а маленькая достанется третьей. Разумное решение.

Мы, не споря, стали тянуть соломинки, которые Люся тут же вырвала из травы. Мне, как всегда, досталось третье место, так как я вытянула самую маленькую. Дашке второе, ну а Люся заняла первый пост, потому что у неё оказалась самая длинная.

За обеденным столом нас было уже пятеро, так как к нам присоединился и наш новый постоялец. Нет. Неправильно. Шестеро. Я забыла про Еву. Кошечка, на законных правах, тоже присутствовала за каждым завтраком, обедом и ужином. Только, естественно, не за столом, а у моих ног в ожидании лакомого кусочка.

Аурел сидел с кислым выражением лица. В довершении к его забинтованной ноге у него было ещё перевязано белым льняным платком горло. Можно подумать, что у него ангина.

— Ну? И что на этот раз? — Спросили мы Ксеню.

— Не поверите. Дикие пчелы. И где он их только отыскал? Я скоро превращусь в медсестру. — Бурчала Ксеня так, чтобы наш покусанный румын ничего не понял. — Дал мне какую-то липкую мазь, и просил, чтобы я ему натерла и перевязала шею. Еле отмыла от неё руки. Не он на меня работает, а я на него. Мне это нравится.

— Хорошо устроился. Ничего не делает. За ним ухаживают, как в лазарете да ещё деньги за это платят. — Люся, как банкир сразу вывела свою формулу оплаты труда по принципу: хозяин-работник, работник-хозяин.

Аурел ел так, словно за ним гнались, чтобы отобрать пищу.

— Наверное, при укусе диких пчел развивается непомерный аппетит, — сделала свой вывод Дашка. — Смотрите, как уплетает. — Мы ели и внимательно смотрели на наших соседей по столу.

При Дашкиных словах забинтованный садовник слегка дернулся. У художника тоже вилка стукнула об тарелку. Но эти два молодых человека делали вид, что не понимают, про что мы говорим. Они продолжали обед, как ни в чем не бывало. По меньшей мере, это выглядело странным. Ну для чего, скажите мне пожалуйста, нужно скрывать, что ты знаешь о чем беседа?

После сытного и вкусного обеда нас, как всегда, разморило. Люся взяла плед и растянулась в гамаке. Мы с Дашкой прошлись по саду, в тени которого стояли шезлонги. Ева шла рядом и не отставала от нас ни на шаг. Подруга, как и я, слегка зацепилась за плиту, которая, пряталась в траве.

— И для чего её здесь положили, — ругнулась Дашка.

— Ты у меня спрашиваешь? Колю своего спроси, что за место он прикупил. В саду разбросаны плиты, чтобы нормальные люди ноги ломали. В деревне странные жители в спину дышат. А по пляжу прогуливается бараны и коровы, как священные животные в Индии.

Так, подшучивая над собой, Колей и вообще всей этой усадьбой мы отдыхали в шезлонгах в тени старого фруктового сада. Отправляя Костику СМСку, я уже за ним скучала. Мне, конечно, здесь очень нравилось. Но, почему-то хотелось домой. В привычную обстановку. Поглаживая Еву за ушком, я вспоминала свою Маргошу, свой сад, мастерскую. Мне сильно захотелось взять кисти в руки, краски и нанести пусть и один, но все-таки, мазок на полотно.

— Может Мирче даст взглянуть на свою картину хоть одним глазком, — думалось мне в поисках художника.

— А ты у него попробуй, попроси? — Неожиданно ответила Дашка.

— Я что, говорю вслух?

— Нет. Это я читаю мысли. — Засмеялась подруга. — Что смотришь? Я не экстрасенс. Угадывать не умею. Ладно. Ты лежи, отдыхай, а я схожу, поговорю с Ксеней. Узнаю, как у неё работает очистительная система. Мне это интересно. Обмен опытом, так сказать. Может, у себя на конюшне применить придется. — И Дашка легкой походкой отправилась по своим делам. Мне же ничего не оставалось делать, как продолжать наблюдения за нашим новым постояльцем.

Я обвела взглядом сад и увидела Мирче рядом с часовенкой. Он стоял возле своего мольберта в застывшей позе и размышлял. Но о чем, я не знала. Мне хотелось подойти к нему, но на моих коленях уютно спала кошка, и было жаль её будить. «Ладно, в следующий раз», — подумала я.

Незаметно день подошел к концу. Было время ужина. Мы все, каждый из своих углов, поплелись к столу. Только Люся все еще спала у себя в гамаке.

— Люся, — звонко звали мы свою подругу, — кончай дрыхнуть. Пора и к столу.

Но Люся нам не отвечала. И вообще, с её стороны не было никаких движений.

Мы подошли к гамаку, чтобы разбудить свою подругу. Но он был пуст. То, что мы считали Люсей, оказалось просто смятым пледом.

— Странно, — сказала я, — куда она могла деться?

— Ничего странного в этом не вижу. — Ответила Дашка. — Просто пошла прогуляться.

— Сама?

— А что тут такого. Люся — взрослый человек. Может, ей захотелось одиночества.

— Ну, скажи на милость, где здесь гулять?

— Да везде, — беззаботно откликнулась Дашка. — Хоть у моря.

И действительно. Чего я волнуюсь. Люся, в отличие от нас, объездила пол мира. Везде была, всё видела. Никто же за ней там не ходил и не оберегал. Только вот вопрос: где Аурел? Что-то я этого голодного румына не видела в последнее время. Но Дашке говорить о своих подозрениях не стала. Подруга была спокойна и счастлива. Зачем её пугать.

Даже поздним вечером, когда мы готовились ко сну, Люси ещё не было. Ксеня меня тоже клятвенно заверяла, что здесь пропасть невозможно. Просто оставила Люсе ужин на столе, накрытый салфеткой и всё. На веранде выключили свет, и наш дом погрузился в темноту летней ночи. Запели сверчки, засвистели ночные птицы. Все жители нашей дачи уснули. Красавица Ева тоже. Только я еще долго прислушивалась, не скрипнет ли гравий на дорожке под тихими шагами моей подруги.

Мне хотелось встать очень рано, чтобы узнать у Люси, где же она все-таки была. Но из-за того, что я поздно уснула, проснулась я тоже поздно. Все уже трудились, каждый по-своему. Удивительно, но Аурел старательно поливал клумбы и не поранился, не переломался и не утонул в воде из-под шланга. Наверное, потому, что ему помогал в этом Мирче.

Я спустила ноги с кровати, и не наступила ни на какую мышку, потому что её там не было. Странно. Сбежав со ступенек и выйдя на террасу, я увидела Люсю и Дашу, сидящих на фонтане и мирно беседующих, как ни в чем не бывало. Всё было как всегда, как обычно. Но для меня воздух был наэлектризован и трещал, словно высоковольтные линии.

Подойдя к девчонкам, я, наконец-то, обратила своё внимание на фонтан. До этого момента у меня не было достаточно времени, чтобы внимательно его осмотреть. Когда только мы приехали, я подходила к фонтану, но ненадолго. А он того стоил.

Старинный, из белого камня, состоящий из двух круглых чаш и увенчанный ангелом с крыльями и бронзовой флейтой, он представлял собой прекрасный образец архитектуры прошедших столетий. Правда камень с веками кое-где потемнел и откололся, крылья у ангела пообтрепались, и флейта позеленела, но небольшая реставрация привела бы его в первоначальный вид. Только кто этим будет заниматься? Да и отремонтировать его надо, чтобы вода текла. А то стоит себе памятником, как напоминание о прошлых веках и всё.

— Девчонки, а вы не видели случайно маленького мальчика, лет семи? Такого темненького кучерявого, точно цыганенок? — Вдруг, ни с того, ни с сего спросила у нас Люся.

— Нет, — ответила Дашка, а я подумала: «Ну вот, ещё один герой странной пьесы вышел на сцену. Интересно, какую роль ему нужно сыграть в этом спектакле?»

— Ну, нет, так нет. Значит, мне показалось. Пойдем после завтрака на море. Посмотрим, кто еще сегодня из животных будет бродить по берегу. Мне это уже становится интересным. — Предложила нам Люся.

Мы с Дашкой идею подхватили с радостью, потому что приехали сюда плавать и загорать. У меня в планах было стать бронзовой, так как я имела белое тело. Дашка же — шоколадной, так как она была смуглой.

По дороге на пляж мы опять встретили Маричику. От нас она уже не шарахалась, но и приятельской симпатии не высказывала. Сдержанно поздоровалась и прошла мимо.

— Мне их недоброжелательность скоро начнет действовать на нервы, — сказала, глядя вслед девушке, Дарья. — Я такая коммуникабельная, со всеми в хороших отношения. А этих селян ничем не возьмешь.

— Да не бери в голову. — Откликнулась Люся. — Мы сюда приехали наоборот, нервы успокаивать. Поэтому, не обращай внимания. Может, у них стиль жизни такой, ничему не радоваться.

Море нас встретило ласково, как своих хороших знакомых. Легкая волна остудила наши разгоряченные тела и смыла с нас все неблагоприятные эмоции. Поэтому, из воды мы вышли, словно заново рожденные. Так было хорошо и спокойно на душе, так легко. Мы снова стали смеяться и подшучивать над собой.

— Ой, девчонки. Вы не поверите, что мне приснилось, — смеялась Люся.

— Не томи, рассказывай. Нам очень интересно. Правда Маша, — подхватила Дарья. Я махнула головой в знак согласия.

— Как будто это было наяву. Мне казалось, что маленький цыганенок ведет меня за руку за дом. И я так доверчиво с ним иду и не боюсь. Хотя не знаю, куда мы направляемся. Оказалось, что это церковь. Там меня уже встречает батюшка и какая-то старая женщина. Она на меня посмотрела и сказала: «Нет, это не она». Потом, вроде, берег моря. И всё. Просыпаюсь я в гамаке. Светает. Мне так хочется есть. Я подошла к столу, а на столе еда, прикрытая салфеткой. Я ещё подумала, что молодец Ксеня. Знает, что беременным женщинам даже ночью хочется кушать. Я все съела до крошки. И опять завалилась спать. Только уже в кровати. Проснулась отдохнувшая, с хорошим настроением. Давно мне так сладко не спалось.

— Надо же. А мы уже…,- начала отвечать Дашка, но я её так ткнула в бок, что она скривилась от боли и замолкла на полуслове.

— Что вы?

— Ничего. Видим, ты спишь. Вот мы и не будили тебя. — Быстро сориентировалась я. — Решили, что крепкий сон лучше ужина.

На пляж выбежала стайка румынских ребятишек. Наконец-то на берегу зазвучали детские голоса. А то так удивительно, море, песок и пустынный берег. Мальчишки были от нас далеко. Поэтому, разглядеть того цыганенка, который водил куда-то Люсю, не было никакой возможности. Как я ни всматривалась, а ребята были все на одно лицо: темные, кучерявые. Да и незнакома я была с ним, чтобы узнавать. Просто, мне было интересно. А вдруг угадаю. Но ничего из этого не вышло. Я, ведь, не цыганка. И таких способностей у меня нет.

«Сегодня очередь Дарьи отдыхать в гамаке. Надо будет сказать подруге, чтобы была внимательной. Никуда не ходила с неизвестными ей людьми. Ни с мальчиками, ни с девочками», — думала я предупредить Дашу. Но пока мы дошли домой по такой жаре, мысли мои были только о холодном компоте и о шезлонге в тени сада.

После обеда была сиеста, и каждый выбрал себе свой уголок для отдыха. Ксеня ушла в дом. У неё были дела. Дашка возлегла в гамаке. Люся в спальне. Аурел, как всегда, исчез в неизвестном направлении. Он проделывал этот фокус так незаметно, так мастерски, что проследить за ним я не успевала. Просто испарился и всё. Мирче с умным видом с мольбертом и красками водрузился возле часовенки. Я — в шезлонге.

Итак, все герои нашей загадочной пьесы были на своих местах. За исключением Дашки и Люси. Они просто поменялись между собой. Даже Ева лежала у меня на коленях в точно таком же положении, как вчера.

Я медленным взглядом обвела территорию. Что-то было не так. Кого-то я упустила. Ах, да! Маричика! Почему мы никогда её не видим за работой? Ксеня сказала, что она ей помогает. Но в какое время? Правда, в комнатах чисто, ни пылинки. Но когда она это делает? Когда мы на пляже? А потом растворяется в воздухе, как невидимка? Или сидит в засаде и наблюдает за нами? Вот чувствую на себе чей-то взгляд. Только чей, сказать не могу. Ну ладно. Оставим бедную девушку в покое. Пусть следит, если ей так нравится. Вот художник. Он меня в данный момент интересует больше.

В прошлый раз у меня появилось желание подойти к Мирче и посмотреть, что же он там так старательно изображает на своей картине. Но мне помешала Ева. Она развалилась у меня на коленях, и я не хотела её тревожить. Зато сейчас я была настроена более решительно. И никакая кошка в этом мне помешать не могла. Только если я сразу к нему направлюсь, он может насторожиться. Нужно всё сделать незаметно. Так, как я это проделывала, когда следила за Дашкиным Алексеем.

Господи, как это было давно. Словно в прошлой жизни. Но! Не будем отвлекаться от настоящего.

Я тихонечко слезла со своего шезлонга, и на четвереньках, как только у меня получилось, сама не знаю, проползла в глубь сада. Скрылась, так сказать, с глаз Мирче. Пусть поищет, пусть поволнуется. Может, чем выдаст себя? А сама мелкими перебежками от дерева к дереву стала приближаться к нему. Жалко только, что у меня сейчас невыгодное положение. Сильно большой живот. Спрятаться нет никакой возможности. Если стану за дерево сама, выпирает живот. Спрячу живот — сама стою на полном обозрении. Получается полная ерунда. Но я не отчаивалась. И тихонько, тихонько приближалась к намеченной цели. Еще чуть-чуть и… Под моей ногой хрустнула ветка! В тишине это был звук разорвавшегося снаряда.

Мирче подскочил на месте так, словно его ткнули тонкой иголкой в зад, и резко обернулся на звук. Увидев меня, заулыбался, как будто ожидал в гости. Быстро снял с себя футболку, накинул её на картину, а сам пошел мне навстречу, махая при этом руками и громко говоря:

— Ну! Ну! Ну!

«Да что же это такое! Еще один пастух-животновод нашелся», — в сердцах подумала я. И громко крикнула:

— Всё, тпру уже, тпру. Не двигаюсь, видишь? Стою на месте, — я подняла руки вверх в знак того, что сдаюсь и понимаю, что мне нельзя видеть его творение. Интересно, на картину смотреть нельзя, а на волосатую грудь — можно?

Мирче был красив, словно Аполлон. Высокий, тонкий в талии, пресс накачен. Грудь, как я уже сказала, покрыта нежным пушком. Ноги я, правда, не видела, так как джинсы он не снял. А жаль. Но видно было, что они стройные. Не парень, а греческая статуя. Эх, жалко, Дашка не видит. Висит в своем гамаке.

Дашка! За всеми своими следственными делами совсем забыло про подругу. Я схватила Мирче за руку и потянула его к гамаку. Мы быстро приближались. И уже издали было видно, что Дарьи там нет. На моем лице появилась досада и испуг. Мирче, посмотрев на меня, сразу стал успокаивать. В его голосе слышалось участие и уверенность, что все хорошо. Но что именно он говорил, я, конечно, не понимала.

— Ну а пердут, ну а пердут, — повторял мне Мирче по-румынски, где были слышны в основном не очень приятные моему уху слова.

— Ксеня, — позвала я громко хозяйку. Та быстро примчалась на мой дикий крик. — Переведи мне, что он там лепечет на своем птичьем языке.

— Он говорит, чтобы ты не переживала. Даша не потерялась. — Видя мое волнение, быстро перевела мне Ксеня. И от себя добавила, — разве можно так орать. Я думала, что случилось что-то серьёзное. Сердце вон, из груди выскакивает. Фу, напугала. Ничего плохого не произошло, да и произойти не могло. Ту вообще живем как в раю. Ни воровства, ни бандитизма. Вон, спим, двери не закрываем на замок. В жизни никто не войдет. На вот, лучше компотику попей. Полегчает. — У нашей хозяйки на всё и про всё был один ответ: «Компотику попей». Вроде это лекарство от всех недугов.

Но я не сопротивлялась. Взяла у Ксени стакан и выпила одни махом. Холодная жидкость быстро остудила мою разгоряченную голову. Я успокоилась, и сразу потекли прохладные и разумные мысли.

«Точно, всё, как с Люсей, — думала я. — Погуляет и вернётся. Только где она ходит, вот в чем вопрос? И кто её водит? Опять цыганенок? Люся говорила что-то про церковь. Может сходить туда и посмотреть, что она собой представляет?» Но мне одной почему-то не хотелось туда идти.

Я вышла за угол дома и пошла по дороге, которой мы всегда ходим к морю. Может здесь, среди этих деревьев и травы я найду какую-нибудь улику? Но ничего такого, что указывало бы на Дашку и её проводника, я не нашла. Вернувшись назад, увидела, что Люся меня ищет. Я окрикнула свою подругу, и та, когда шла мне навстречу, нечаянно, запнулась о плиту, лежащую в саду.

Крикнув Люсе, чтобы она была осторожной, а то можно травму получить, я заметила одну вещь. Плита, часовня и фонтан были расположены между собой, как равнобедренный треугольник. Часовня — фонтан и фонтан- плита, это два одинаковых катета. А плита и часовня — гипотенуза. Почему треугольник? Почему именно так, а не иначе? Опять загадка? Не много ли загадок в одном месте?

От этих всех мыслей, бегатни, слежки я так проголодалась, что могла бы съесть быка. Настало время ужина. Дашки за столом не было, но Люсю почему-то это никак не волновало. Она вообще о Дашке не спрашивала. Создавалось впечатление, что она знает, где подруга находится. Ну что же, не хочешь говорить, не надо. Сама обо всем додумаюсь.

После ужина я предложила Люсе пройтись по саду, прогуляться. Заодно осмотреть часовню. Мы ведь к ней еще близко не подходили. А мне так хотелось её поближе рассмотреть. Увидеть, что она собой представляет.

— Давай, — согласилась Люся, — я не против. Тем более, что вечер такой прекрасный. Не жарко. Можно и прогуляться перед сном.

Взявшись под руки, мы медленным шагом приближались к часовне. Я кругами, исподволь, подводила подругу к ней. Не хотела, чтобы Люся думала, что у меня какой-то личный, особенный интерес.

Часовня была красивым старинным сооружением. Сделана, как и фонтан, из белого камня, который с годами стал темным. Она состояла из двух частей: основания и небольшой арки, где и стояла маленькая статуя святой Богородицы. Прекрасной и непорочной. Видно было, что это одна и та же рука зодчего. Со стороны архитектуры, ничего особенного в ней не было. Но взгляд отвести нельзя. Словно заворожила. «Наверное, это и есть настоящее мастерство», — подумала я.

Уже поздно ночью, оставив Дашке ужин на столе и завалившись в кровать, я подумала, что наступила теперь моя очередь окунуться в мир тайн.

Посмотрим, что принесет мне наступающий день и встретим его достойно. А ночь, вступившая в свои права, была тихой и спокойной. Впрочем, здесь все такие ночи: южные, теплые и звездные.

Я так думала, когда засыпала. Но не всегда твои думы бывают правильными. Иногда можно и ошибиться. Особенно насчет спокойствия. Потому что как раз глубокой ночью, почти под утро меня разбудил невероятный шум в моей спальне.

Кто-то носился с дикой скоростью по комнате и сильно сопел. Этот кто-то не кричал. Наверное, не хотел меня разбудить. Но ничего не получилось. Я спала чутко и проснулась в один момент. В ответ я слышала грозное шипение и рычание. «Откуда здесь леопард», — спросонья подумала я и включила свет на тумбочке возле кровати. Моему взору предстала ужасная картина.

По комнате в плавках из стороны в сторону, словно угорелый, носился Мирче. А у него на голове, вцепившись ему в волосы, сидела моя Ева, и громко и угрожающе рычала, как собака. Пасть разинута, язык малиновый, клыки торчат. Ужас! Кровь течет у художника по щекам, а он не может оторвать кошку от головы.

— Штеен! Хенде хох, — прошипела я, как гадюка, первое, что пришло в голову, потому что тоже не хотела никого разбудить.

Мирче застыл, как вкопанный. «Ах ты гад, — подумала я, — значит по-русски не понимаешь, а немецкий впитал с молоком матери, что ли?»

Не думая о том, как выгляжу, я соскочила с кровати и в чем была одета, в том и подбежала к Мирче. Без проблем сняла Еву с его головы, взяла его за руку и повела к Ксене. Как мы смотрелись со стороны, без смеха не расскажешь. Ещё бы!

Плавки у художника четко подчеркивали то, чем обычно гордятся все мужчины, без исключений. И ноги у него были стройные и красивые. Я, конечно, не сексуальная маньячка. Но, тем ни менее. Мои глаза, помимо моей воли, сами собой опускались на предмет его мужской гордости. Если бы это было, к примеру, на пляже, где всякий парень выставляет на показ свои прелести, я бы даже внимания не обратила. Подумаешь. Их там миллион. Что, на всех смотреть, что ли? Или в художественной студии на натурщика. Там тоже всё как-то привычно. Но здесь, в спальне. Ночью. Один на один. Это, по крайней мере, выглядело интимно.

И смешно. Представьте себе эту парочку. Я с большим животом, в футболке, которая еле-еле прикрывает мои бедра — впереди, и Мирче, весь в крови и в плавках — за мной. Держится за мою руку и идет, как паинька.

Когда Ксеня открыла нам двери, то застыла в немом ужасе.

— Вот. Отмой и перевяжи. А что он делал среди ночи в моей спальне, я с ним потом разберусь, — пряча улыбку от Мирче, попросила я хозяйку.

— У меня что, перевязочный пункт? Где взять столько бинтов? Как будто здесь лазарет. — Бурчала Ксеня, но её бурчания до меня уже не доходили.

Я шла к себе в спальню досыпать свой сон. Лежа в кровати, и вспоминая, как Ева меня самоотверженно охраняла, я похвалила свою кошечку.

— Молодец, — сказала я ей, — завтра получишь награду. Вернее, уже сегодня.

Ну и кошка, думала я. Просто собака, только в кошачьем обличье. Я вспомнила, что моя Ева ни к кому не идет на руки, кроме меня. Еду требует только у меня. И всякую гадость в кровать, вроде придушенных мышек, подкладывает тоже мне. На, мол, перекуси. Не голодай.

А какая она охотница! Никакая букашка, кузнечик, ящерка не пролетит и не проползет мимо неё. Сегодня днем в зубах тащила какого-то суслика. Я думаю, опять ко мне в постель. Но мы с девчонками так кричали и верещали, что она не донесла его даже до крыльца. Бросила посреди двора от испуга. А сама снова нырнула в траву в поисках какой-то живности. И, наверняка, притупить нашу бдительность. Кричите, кричите. А я всё равно поступлю так, как считаю нужным. Хитрюга ещё та.

Аурел, как всегда, был в полуобморочном состоянии. И орал громче меня с девчонками. Видя придушенного суслика, быстро присел на край фонтана. Очевидно, ноги его не держали. А от моего предложения взять лопату, и закопать где-нибудь в саду бедную еврашку, он чуть от ужаса не свалился в этот самый фонтан.

Зато Мирче повел себя, как настоящий мачо. Прихватил лопату, и скрылся глубоко в саду. Сделал всю работу за нашего садовника спокойно, и не торопясь.

Что за дивный кусочек зеленой природы — этот сад. Это даже не сад. Это — Эдем! Среди каких-то диких степей, жаркой равнины, этот древний смелый человек, или умный, не знаю, как правильнее сказать, не побоялся, засадил и вырастил такие чудесные деревья. И не только деревья. Кусты благородных ягод, южного лавра, шиповника. Всё смешалось, и, что удивительно, росло и плодоносило на этой земле.

Его никто не поливает, никто не ухаживает за ним. А он растет себе спокойно всем на радость, и одаривает нас своими ароматными и сладкими фруктами.

Виноград был посажен вдоль забора почти по всему периметру усадьбы. Его тяжелые полные гроздья наливались живительным соком и зрели под жаркими лучами солнца. Сами, не прося ни у кого помощи. Просто удивительно.

Наверное, где-то под землей близко протекает подземная река, и питает всю эту растительность своей прохладной водой. Эта же река наполняет наш колодец, откуда насосом подается вода к нам в ванные комнаты и на кухню. Очевидно, эта же река своими рукавами и руслами питает пресными водами и село, которое находится рядом с нашей усадьбой.

Не знаю. Так ли это? Но, чтобы там не было, а я благодарна тем людям, которые много лет назад создали здесь на земле свой уютный уголок. Свой рай.

А за завтраком наш стол напоминал прифронтовой госпиталь. Аурел, как всегда с перемотанным горлом и ногой, и к нему добавился еще один раненный — Мирче. Мне всё это легче было изобразить на полотне, потому что словами трудно описать. Но я постараюсь.

Ну, и картина! Голова у художника плотно перевязана бинтом, и, чтобы он не слезал, Ксеня перехватила его под подбородком. Получилась, белая шапочка с тоненькими повязочками. Завязанными на маленький бантик. Уши торчат, а на щеках приклеен лейкопластырь полосами крест на крест. Точно жених из мультфильма «Жил был пес». И везде просачивалась зеленка.

Он был похож на живого языческого идола, которого аборигены, чтобы плодоносила земля, мазали во всех местах. Только вместо крови у нас была зеленка, а на голове вместо перьев бинт. Такой себе вегетарианский божок.

Девчонок распирало от смеха, меня от злости. Какой нахал! Залез ко мне ночью в спальню и ему хоть бы что! Ни тени смущения, ни стыда. Сидит себе спокойненько, и жует блинчики со сметаной. Ну ладно. Не хочешь по-хорошему, будет по-плохому. Я тебе сейчас устрою Кузькину мать.

— Что-то мне это напоминает, — заговорила я ехидным голосом.

— Что? — Быстро подхватила Дашка, услышав в моем тоне провокационные нотки.

— Такое впечатление, что у нас за столом сидят два военных разведчика. Они совсем недавно были засланы с тайной миссией на вражескую территорию. Их там враги схватили и зверски пытали. Но они каким-то невероятным способом вырвались из плена.

— В госпитале санитарка Ксеня их раны промыла и нежно перевязала, чтобы, не дай Бог, не причинить никакой боли, — продолжила за меня Дарья.

— А потом их отправили глубоко в тыл для восстановления здоровья, — не осталась в долгу и Люся.

— И теперь они на засекреченной государственной даче на Черном море зализывают свои рубцы и шастают по ночам в комнаты местных, порядочных дам, — продолжала я, упорно глядя на нашего художника. И от злости меня несло всё дальше и дальше:

— Бандитская пуля, товарищ,

Задела меня, невзначай!

На море лечу свою немощь,

И пью свой заваренный чай!

— Пела я громким голосом, не отрываясь от Мирче. Пусть он своей бабушке рассказывает, что не понимает, о чем я ему сейчас говорю. Лицо у художника стало пунцовым, а зеленка на щеках и голове — бурой.

Аурел тоже не поднимал глаз от чашки. Мастерски делал вид, что его ни что не может отвлечь от гадания на кофейной гуще. Так внимательно он всматривался в неё, так наклонял голову, что видно было его затылок. Но уши! Предательские уши говорили совсем другое. Они были настроены, как локаторы. Даже слегка вибрировали в тон нашего разговора.

Поиздевавшись, таким образом, над художником и садовником, мы отправились на море. По дороге, как всегда, нам встретилась Маричика. Мы уже приготовились к её очередному испугу и дерганью. Но девушка, на удивление, нам улыбнулась и махнула головой в знак приветствия.

— Сегодня волк в тундре окочурился, — засмеялась Люся. — Маричика нас не боится. Надо же. Какое-то невероятное превращение.

— Нет. Это с катаклизмами природы не связанно. Просто, мы её быстро приручили, — как всегда, самоуверенно, произнесла Дашка. — У меня ведь практика на своей конюшне. Я с жеребцами дело имею. Это вам не фунт изюма. А тут какая-то румынская девушка. Скоро все жители села с нами будут здороваться с радостью. Вот посмотрите, — и она самодовольно улыбнулась

— Ага, особенно батюшка и его старушка, — ответила я на Дашкино заявление. Подруги мои повернули свои головы в сторону церкви и посмотрели на них.

— Люся, ты видишь то же, что и я? — Спросила Даша Люсю.

— Да. Тот же батюшка и та же старуха.

— Так. Ну-ка, быстро колитесь, что знаете вы и чего не знаю я, — приказала я своим подругам.

— Муся, да что там колоться, — ответила Дашка. — Ты и так всё знаешь. У меня случилась та же история, что и у Люси. Меня так же водил цыганенок в церковь. И также старуха произносила: «Это не она!» Причем, говорила она по-румынски. А мне было всё понятно, словно по-русски. Просто мистика какая-то. Сначала я думала, что мне приснился точно такой же сон, как и Люсе. Было даже интересно. Ну, как такое может быть? Но теперь, когда я внимательно всмотрелась в лицо батюшки и этой старой женщины, я поняла: это не сон. Это — реальность.

Так, разговаривая, мы на автомате по пути здоровались с сельскими жителями. Потом дошли до нашего места на пляже. На автомате разделись и окунулись в прохладное и ласковое море.

За всеми этими рассуждениями мы даже не замечали, что делаем. Покупавшись, вылезли на берег и улеглись под солнечные лучи возле баркаса. Хорошо, что было ещё утро и солнце беспощадно не пекло. Потому что, от нашего прозрения мы были так удивлены, что изжарь нас сейчас на сковородке, все равно ничего не заметили бы.

— Интересно. И где же вы ходили пол ночи? — Задала я вопрос, который меня так мучил. — Вот где можно лазить?

— Если честно, девчонки, то я не помню. Вроде бродила по берегу моря. Да и что тут удивительного? Я же говорила, всё было, как во сне. Проснулась под утро в гамаке, перекусила и опять завалилась спать. Только на этот раз у себя в спальне. Я же вам рассказывала.

— А вот мне удивительно, — воскликнула Дашка, — потому что я тоже гуляла по берегу моря. Причем, я это запомнила очень хорошо. Была такая красота, словами не опишешь. Нужно тебе, Машка, картину написать. И назвать её «Ночи Востока».

— Почему востока? Мы же на юге находимся, — недоумевала я.

— Восток, не как сторона света. А Восток, как страна чудес. Представь себе. Ночь. Тишина. Луна на небе, словно жирный рогалик. Такой же сдобный и аппетитный. Звезды на темном небосводе, что твои стразы Сваровского, величиной с кулак. И сверкают. Пахнет дынями, розами и пахлавой. Легкий ветерок дует с моря, словно опахало рабыни. И ты одна, как Шахерезада. Наслаждаешься негой и прохладой.

— Я вижу Восток, где мечети в зарницах.

Где звезды с ладонь, и горят небеса.

Арабский скакун легким шагом промчится.

И женщин гарема слышны голоса.

И шейх, и духи. И медовый шербет.

Там сказочный край. Только нас в нем там нет. — Пропела я девчонкам на восточный манер и улыбнулась. Так неожиданно и красиво получилось.

— Точно! Какая же ты умница, — похвалила меня Дашка. — Талант! Ты не только картины хорошо пишешь. Ты и вирши слагаешь, как Омар Хайям.

— Да, я такая, — мне была приятна Дашкина похвала. Ну, ничего с собой поделать не могу, прямо вся свечусь, когда кто-нибудь поёт дифирамбы в мою честь.

— Девчонки, — засмеялась Люся. — Вы такие фантазерки. Такие выдумщицы. Послушаешь вас, и захочется в Персию. Или в Эмираты. Но, спуститесь с небес на землю. Мы с Дашкой, не сговариваясь, прохлаждаемся на берегу моря ночью, сами, под луной? Это что? Такой восточный обычай, обряд, традиции? Это массовый психоз, вот что. Понятно?

Люся из нас троих самая реальная. Земная, что ли. Дарья, та везде носится со своей идеей фикс — конюшней будущего. В её гениальных прожектах роботы-конюхи будут убирать навоз за лошадьми. А биосистема очищать сточные воды, и чистыми впитывать в землю. Как это будет, она пока сама представления не имеет. Но зато имеет амбиции. А это уже кое-что.

Обо мне и говорить не надо. Я — художник. Человек искусства, так сказать. Я вообще живу в нереальном мире. В каком-то возвышенном. Спроси меня сейчас, где я нахожусь, и ответа не получишь. Потому что, не знаю. О чем я думаю, чем дышу, можно увидеть, в аккурат, по моим картинам. Они — мой голос, взгляд, ощущения. Все свои переживания, мысли я выливаю на полотно. И вот она я — смотрите, думайте, наслаждайтесь. Критикуйте. Кому как нравится.

А вот Люся — это совсем другое дело. Она по жизни имеет дело с самым натуральным товаром — деньгами. Их курсом, стоимостью, номиналом. Поэтому, её реплики и замечания всегда к месту и вовремя. И действуют отрезвляюще, когда нас с Дашкой куда-то заносит.

— Но ведь ничего плохого не произошло? Давай не будем заморачиваться, — предложила Дарья. — Подумаешь, прогулялись немного.

— И то верно, — усмехнулась Люся. — Озона побольше вдохнули в свои легкие.

— Итак, подведем итоги, — открыла я наш женсовет. — Значит, во всем этом замешан и Аурел. Помните, когда мы только приехали, мы видели его у церкви. Мы так и подумали, что он как-то связан с батюшкой. Но что батюшка связан с нашими видениями — это мы проморгали. Не усмотрели в этом никакой связи. А должны были. Просто какое-то затмение на нас нашло. Гипноз. По-другому не скажешь.

— В моем сне я ни церковь, ни батюшку хорошо не помню, — сказала задумчиво Люся. — Поэтому и не увидела связи. Это вот сейчас, когда женщина появилась, мне все стало ясно. Вот её я хорошо запомнила.

— Точно! — Воскликнула Дашка. — Люся права. У меня так же. Я, если честно признаться, наутро всё позабыла. Кроме этой старухи. Но и она мне не казалась такой уж зловещей. Мне вообще было совсем не страшно. А наоборот. Очень даже хорошо. Спокойно. Наверное, прогулка по морю на меня так подействовала. Утверждать не стану. Не уверена. А вот спала я без задних ног. Это сказать могу. Вроде, с ночной смены пришла.

— Ой, можно подумать, что ты знаешь, как ночью работать, — засмеялась Люся. — Ты если и работаешь, то в роли ночной бабочки у Лешки под боком.

Нам с Люсей стало смешно. Я сразу представила себе Дашку, почему-то, в каске с фонариком и на высотном кране. В каком-то заводском цеху.

— Вира…а…а…а! Майна…а…а…а! — И только эхо, как теннисный шарик быстро и легко отскакивает от высоких заводских стен и в конце своего пути залетает в маленькую кабинку, где сидит с важным видом Дашка. Она машет своей головой, что поняла. И с умным лицом жмет на рычаги. А свет из её фонарика (работа ведь в ночную смену) озаряет и рельсы по которым ездит её высотный кран, и груз, который она то поднимает, то опускает. Как, кому и когда нужно. Почему-то ночная работа у меня была связана с заводом и сталеплавильным цехом.

— Да, Дашка. Завод и ты — вещи несовместимые, — смеялись мы все вместе, потому что я рассказала своим подругам своё представление о Дашкином ночном дежурстве. — Но смех, смехом, а мы не будем идти у них на поводу.

— И что ты предлагаешь? — Заинтересовались девчонки.

— Они ждут, что я улягусь в гамак, как и вы, — продолжала я, взяв бразды правления нашего маленького, но очень импульсивного собрания, в свои руки. — В принципе, я так и собиралась делать. Но в связи с новыми событиями, мы сделаем кульбит. Поворот на сто восемьдесят градусов. Мы не ляжем в гамак, а отправимся на экскурсию в Констанца.

Сколько мы здесь? А всё своё время находимся то на пляже в компании блуждающих животных, то в саду в шезлонгах среди персика и абрикос. Всё! Проводим время как интеллигентные люди. Побродим по старым улочкам. Сходим в казино. Посидим в кафе и поедим мороженное. Мы ведь за границей, в Румынии. Так и будем гулять, как иностранные туристы. Вперед и с песней! — Воскликнула я, и взмахнула рукой, как пламенная революционерка.

— И шоколад! — Воскликнула Дашка. — Я поняла, почему у меня торможение в мозгах. Мы давно не ели шоколадных конфет. Всё фрукты да компот. Компот да фрукты.

— И молочный коктейль! — Подхватила Люся. — Обожаю молочный коктейль. Большую порцию мороженого и взбитые сливки с черносливом!

— Ура, девчонки, — закричала я, подхваченная возбужденным водоворотом, — устроим себе праздник! Долой косые взгляды и раненые лица. Да здравствует прямая дорога в райское наслаждение тортов и шоколада!

Солнце уже изрядно припекало, но нас это не трогало. Мы дружно освежились в воде, быстро собрали свои пожитки и скорым шагом отправились домой.

По пути своим румынским «друзьям» из деревни мы мило улыбались, а очень любопытных и довольно-таки смелых мальчишек мне удавалось даже погладить по голове. В ответ я видела на их лицах робкую улыбку, украдкой брошенную нам вслед.

«А ведь Дашка права, — думала я, — еще немного, и лед будет сломан».

На даче всё, как всегда. Ксеня на кухне и за хозяйством. Аурел и Мирче перевязанные ждут нас с нетерпением к обеду. На этот раз мы от обеда отказались. Попросили у Ксени ключи от Форда. Она, конечно, их нам дала. Но с сожалением. Ей тоже хотелось прокатиться по городу. Отдохнуть от плиты. Но… Дома оставались два ненадежных постояльца. Вернее постоялец и работник, за которыми, нужен глаз да глаз. Поэтому, Ксеня осталась дома следить за ними, а мы отправились в настоящее путешествие в страну Румыния в интересный портовый город Констанца.

Как я уже говорила, Форд — машина прекрасная. Даже с двадцатилетним стажем. Салон, словно малогабаритная квартира. Кондиционер веет прохладой. Мотор работает, как часы. Поэтому, в город мы доехали с комфортом, но все-таки и с небольшой проблемой.

Когда мы выехали из своей усадьбы, а потом примкнули к центральному шоссе, за нами увязался маленький автомобиль. Мне показалось, что это Фольксваген. В народе именуемый Жуком. Я не ошиблась. Это действительно оказался зеленый Жучок, который старался незаметно, но упорно следовать по нашему пути. Правда, он пропустил впереди себя два автомобиля. Но его хитрость была разгадана. В зеркальце заднего вида я все время видела его зеленый бок.

Я бы не обратила на него никакого внимания, если бы не вспомнила, что пока мы собирались в город, пока переодевались в более пристойный наряд, скинув свои пляжные халатики, то наши румынские травмированные мужчины пропали из нашего поля зрения. И теперь, видя за собой зеленого Жука, я не могла с точностью определить, кто это едет: Аурел или Мирче?

— За нами хвост, — как Штирлиц, сообщила я своей Кет в двух лицах.

— А что, это нас сильно напрягает? — Спросила первая Кет Дашкиным голосом.

— Нет, не очень, — ответила я тоном резидента.

— Тогда, пусть шифруется, если ему так хочется, — разрешила вторая Кет голосом Люси.

Таким образом, наш дорожный консилиум выбрал правильное отношение к происходящему и мы на приличной скорости направили свой Форд прямо к намеченной цели.

Город нас встретил раскаленным асфальтом, народной и бегущей толпой и шумной зеленью. Мы, конечно, в новые районы не заезжали. В порт тоже. Смотреть там нечего. Сплошные доки, краны и контейнера. А проехались по историческому центру и старым улицам.

Что вам сказать? Это не Сухуми и не Ялта. Скорее — это Одесса. Со своими старинными особняками, зелеными скверами и узкими улочками.

Почему мне так показалось, я не знаю. Просто в детстве, когда мне было лет пятнадцать, мы с мамой отправились в Одессу отдыхать и в гости к маминой приятельнице тете Иде. Это была маленькая, но очень добрая и приятная женщина. Сама она была прописана в одной комнате в коммунальной квартире на Дерибасовской. А жила со своим сыном совсем в другом районе. Вот эту комнату она нам и отдала в полное наше распоряжение.

Представьте себе коридор метров пятнадцать, а то и двадцать. Сколько точно, сейчас не скажу. Но, очень длинный. Очень. И вдоль этого коридора двери по обе стороны. Пять справа, и пять слева. Может чуть меньше. Утверждать не буду. Одна общая кухня, общий туалет и ванная комната.

Денег за проживание с нас тетя Ида не взяла. Но в этой коммунальной квартире как раз, когда мы заселились, была её очередь мыть полы в коридоре, в туалете и на кухне.

Это был адский труд. Швабры у тети Иды не было. Пришлось моей маме лазить на четвереньках. Она мыла полы, а я носила ей ведра с водой. Сколько я их принесла, не считала. Но мне сейчас кажется, что убирали мы эту общую территорию не меньше, как пол дня. Устали, страшно. Но, по договору с тетей Идой, мытье полов и было платой за постой.

Таким образом, отстрелявшись, мы уже ничего и никому не были должны. Поэтому весь свой отпуск прогуляли с чистой совестью. Я конечно уже всего не помню. Это было давно в прошлом веке. Но Одесский театр, который мы так и не смогли посетить из-за вечного ремонта, Потемкинскую лестницу и парки да скверы запомнила хорошо. Одесса была зеленым городом со старыми разлапистыми высокими деревьями.

Вот почему Констанца мне напоминала её. В этом городе, так же, как и в Одессе были старинные особняки, большие пышные деревья. И такое же красивое казино, как Одесский театр. Такое же вычурное. С вензелями. Только театр в Одессе стоял на площади среди города, а казино в Констанца на каком-то островке. Как бы отдельно ото всех.

Мы, конечно туда не заходили. Насчет того, чтобы побаловаться рулеткой — это была шутка. Но фотки получились замечательные.

Еще мы поездили старыми зелеными улицами. Фотографировались на фоне чудесных особняков, на фоне какого-то мемориала с пропеллером. В цветущих скверах. И, наконец, довольные сели отдыхать в тени столетнего, не меньше, каштана в открытом летнем кафе.

Заказав побольше мороженного, конфет, каких-то немыслимых кусочков торта (и как это официантка нас поняла, неизвестно), мы устроились поудобнее и отдались на растерзание желудку и античному Богу чревоугодия.

И все это время, пока мы ездили по городу, пока фотографировались, пока набивали свои животы конфетами, зеленый Жук следил за нами, не переставая. Он как будто был привязан к нам невидимой нитью. Вроде тащили мы его на леске. Или наш Форд притягивал его мощным магнитом. Просто какая-то парочка, не разлей вода.

— Вы это видели? — Спросила я девчонок, когда мы, сытые и осоловевшие от обилия сладостей решили немного пройтись перед поездкой назад домой.

— А давайте его пугнем, — предложила Люся.

— Это как?

— Подойдем незаметно и посмотрим, кто там за рулем.

— И как ты себе это представляешь?

— Мы будем идти медленно, словно прохаживаемся. А сами потихоньку приблизимся к нему. Дашка ляжет на капот, а мы подбежим к дверцам и откроем их.

— Чего это я должна ложиться на капот? — Смеясь, спросила Дашка. — Как вы себе это представляете с таким животом? Мне лечь на спину или на бок? — Продолжала дурачиться подруга.

Я себе живо представила Дашкину позу: на спине, руки разбросаны в стороны, правая нога приподнята и согнута в колене. Выпирающий живот, а на лице нега. Я прыснула от смеха.

— Ты чего? — Спросили меня девчонки. Я им описала Дашкину позу, и уже мы втроем заразительно смеялись в полный голос. Так, что окружающие люди стали обращать на нас внимание.

Еще бы и не обратить. Троица белокожих женщин, выстроенная лесенкой дурачков по росту. Люся самая высокая, потом Дашка, а за ней я. И наоборот. Лесенка животов. Сначала мой самый большой живот, потом Дашин средний. И Люсин, самый маленький.

Пока мы так развлекались, Жук исчез. Пропал. Испарился в неизвестном направлении. Словно угадал наш маневр. Ну и ладно. Все равно мы не смогли бы исполнить задуманное. Нужно было возвращаться домой. Ксеня взяла с нас клятвенное обещание, что мы приедем засветло. Чтобы она не нервничала. А обещания нужно исполнять.

Домой ехали в приподнятом настроении. И даже то, что я опять увидела сзади это противное зеленое «насекомое» не испортило нам прекрасные впечатления от отдыха.

Уже темнело, когда мы вырулили на дорожку перед домом. Свет на террасе горел. Ксеня и Мирче встретили нас с распростертыми объятиями. Вроде мы не были дома минимум неделю.

— Ну, и что нового на этот раз, — спросила я нашу хозяйку, потому что по её лицу было видно, что она нам хочет что-то рассказать.

— Откуда ты знаешь, что у нас опять маленькое происшествие? — Засмеялась Ксеня.

— А у нас каждый день что-нибудь да случается. Это уже стало нормой. Чему же тут удивляться? Давай отгадаю. Аурел, наверное, травмировал себе руку.

— Как ты угадала? — У Ксени было такое выражение лица, словно я, по меньшей мере, Копперфильд.

— Да что же здесь сложного? Глаз у него уже был? Был. Нога тоже. Шея была? Была. Что осталось из конечностей. Голова и руки. Ну, голову мы откидаем по системе вероятности. Одна голова у нас уже есть. — Я махнула в сторону запыхавшегося Мирче. Интересно, чего это он так дышит? Бежал наверное откуда-то. — Значит что? Остались руки Аурела. И еще одна маленькая мужская конечность. Но мне, честно говоря, не хочется, чтобы с ней что-либо случилось. А то совсем жалко парня будет. — И мы с Ксеней улыбнулись, понимая о какой конечности я говорю.

— Это точно. — Хихикнула она. — Ещё не хватало ему там перевязку делать. Но, как бы не было смешно, а этот упертый садовод, прости Господи, что так выражаюсь, полез на дерево ветку пилить. Я ему говорю, что обрабатывают деревья либо осенью, либо ранней весной. Но кого он слушает? И вместо ветки чуть палец себе не оттяпал. Мы с Маричикой его спасали. С дерева еле сняли. Висел приклеенный, как павиан. Кое-как в чувство привели. Такой нежный, как девочка.

— И на какой руке палец? — Спросила я Ксеню.

— На левой. А что? Это так принципиально, какая рука?

— Конечно. У него после травм всегда зверский аппетит. Как он будет есть, если поранена правая? Левой-то кушать неудобно, — засмеялась я и поднялась к себе в комнату.

Кошечка уже лежала на своем месте на кровати. Вылизывала свои лапки и готовилась ко сну. Я почувствовала, как усталость мешком навалилась мне на плечи. Очень активный день. Даже про Костика забыла, и СМСку ему не послала.

Костик! У меня защемило в душе. Всего каких-то несколько дней мы в разлуке, а кажется, будто вечность. Мне так захотелось к нему под бочок, подмышку. На своё любимое место. Слышать его низкий тембр голоса. Ощущать его руки и стук сердца. Я вдруг здесь, в Румынии, за тысячу километров унюхала запах его любимого одеколона. Вроде Костя только что был здесь, в этой комнате. Просто на секунду вышел. И легкий шлейф его парфюма все еще витал по спальне и говорил о вкусах и характере его хозяина. Какое-то необъяснимое явление природы. По другому не скажешь.

Я прикрыла глаза, и в волнении от переполнявших меня чувств, слова просто сами собой складывались в стройные рядки:

Я руки ощущать хочу твои,

И голос слышать хочется мне твой.

Хочу, чтоб чувства сильные мои

Сквозь время донесла к тебе домой

Моя любовь! Тебе пою!

Мой друг, услышь ты песнь мою!

О, надо же! Никто меня ночью не похитил. А, понятно. Весть о моей охраннице разлетелась со скоростью звука. И теперь никто не рискнет появиться у меня в спальне. Не то что ночью, но даже и днем. Вот это, я понимаю, почта! Работает, как часы.

«Так. Здесь мы с Евой порядок навели. Теперь посмотрим, что у нас делается в усадьбе», — мысли мои радостно катились впереди меня. Я же за ними летела вдогонку.

Сбежав по ступенькам, как только может бегать беременная женщина, я увидела за столом всю нашу молодую команду. Девчонки меня не ждали. Завтракали во всю. Я на них и не обижаюсь. Разве можно обижаться на беременных и вечно голодных красавиц.

Мирче уже сидел без бинта на голове, и лейкопластыря на щеках. Правда, всё ещё зеленый. Ксеня зеленки не пожалела. Намазала от души. Даже там, где и не надо было. Сразу видно — творческая личность. При моем появлении художник приветливо приподнялся и поздоровался:

— Салют.

— Салют, — выдохнула я в ответ, и приземлилась рядом с Аурелом.

Наш садовник, как говорят врачи, это вообще интересный случай. Просто какая-то патология. Ходить, всё время, перебинтованным, покалеченным, перемазанным. Наверное, это у него карма такая.

— Ну что, дорогие? У нас, я вижу, всё хорошо! — улыбнулась я всей компании.

— Как ты догадалась? — Прошамкала Дашка с полным ртом.

— По пальцу Аурела. Вон как его прямо держит. — И, действительно, большой палец на левой руке, весь в бинту, торчал, как символ, как утверждающий знак. Как будто его спросили: «Как дела, Аурел?» И он радостно выставил вперед руку с поднятым вверх большим пальцем, словно говоря: «Вот так у меня дела! Вот так!»

— Всем показывает, что большой оптимист, — улыбнулась Люся.

Уже с утра, мы с девчонками были решительно настроены не поддаваться никаким провокациям. Самим разрулить создавшееся положение. Не быть овечками. И не идти на поводу у обстоятельств. Если хотите, мы сами их можем создать. Только зачем нам это нужно. Их и без нашего вмешательства полным-полно. С этими, хотя бы разобраться, как положено.

Мужчины наши, конечно же, нас понимали. Прожорливый Аурел сразу спрятал свою раненную руку под стол. А Мирче усмехнулся.

— Ах Аурел, Аурел, — жалостно вздыхала Ксеня. — Ну, как ты будешь работать? Опять просидишь на террасе целый день.

— Давайте решим проблему по-другому. Как работает, так и ест. И если не работает, то и не ест, — опять выдвинула свой лозунг Люся, словно тезис.

У хитрого садовника лицо сразу скисло. И в глазах промелькнул страх. А вдруг, и правда, не будут кормить?

Мне стало жалко парня.

— Не боись, Аурельчик. Никто у тебя тарелку супа не отберет, — похлопала я его по плечу. — Вон, бомжам не отказываем. А уж тебе-то и волноваться нечего. Голодным не оставим. Вот ты мне только скажи, что тебя связывает с вашим батюшкой? — Вдруг, как на допросе задала я неожиданно каверзный вопрос.

Аурел чуть не подавился. Закашлялся. Из глаз полились слезы. Мы все перепугались. Начали его бить по спине. Кричать:

— Дыши носом! Дыши носом!

Бедный садовник от испуга шумно вдыхал через нос, раздувая при этом широко ноздри, и выпучивая на нас глаза. Его черные зрачки вращались во все стороны, словно у хамелеона.

Мирче так бил Аурела по спине, что мне казалось еще чуть-чуть, и позвоночник будет сломан.

— Фу ты, Машка, — орали на меня девчонки, — умеешь ставить вопросы. Вон, почти паралич случился с бедным парнем. Еще заикаться начнет.

— Да кто же знал, что он такой неженка, — кричала я в ответ. — Глаза, глаза не таращи! А то еще повылазят из орбит! И не лупи ты его так! — Обратилась я к Мирче. — Он такой хрупкий, словно тростинка. Еще сломаешь.

Аурел, точно марионетка, то шумно дышал, то глаза щурил. На наш крик прибежали Ксеня и Маричика. В руках у девушки был стакан с водой, у Ксени — флакон с зеленкой. В этом дурдоме никто даже и не обратил внимания на девчонку. Вроде так и надо, что она здесь и ухаживает за нами.

— Палата номер шесть, — подвела я итог нашему сумасшествию.

— Ну что, мы так и будем делать вид, что нас это не касается, — спрашивала я девчонок, когда мы уже искупались в Черном море и довольные лежали и загорали. — Предупреждаю! Я не буду тупой овцой. Я не хочу, чтобы меня водил за руку какой-то, хоть и маленький, но цыган.

— А что ты предлагаешь? — Спрашивали меня в один голос Люся и Дарья.

— Предлагаю самим начать действовать. Нападение — первое дело в военных маневрах.

— Почему в военных?

— Потому что я объявляю войну! — От волнения я встала и прошлась за баркас посмотреть, не подслушивает ли нас кто-нибудь.

Но, вокруг никого не было. Только деревенские мальчишки вдалеке плавали и ныряли в воде.

— Я предлагаю такой план действий, — заговорщицки зашептала я, словно мы были на секретной явке. — Нас приводили в церковь всегда после обеда. Значит и мы сами заявимся туда, именно, в это время. Посмотрим, как на наш выход среагируют и батюшка, и старуха. Да и вообще, не грех свечку поставить и помолиться. Вот вы в церкви, когда были в последний раз? — Спросила я подруг.

— Когда Люся венчалась, — ответила за всех нас Даша.

— Точно. Поэтому, сделаем сразу два важных дела. И в церкви побываем, и со старухой разберемся.

— А что, если они прикинутся шлангом. Вроде, я ни я, и хата не моя, — спросила Дашка.

— Будем действовать по обстоятельствам.

— А я предлагаю взять с собой Мирче, — вдруг подала отличную мысль Люся. Подруга вообще говорила редко, но метко. — Заодно проверим, вместе они или это разные группировки.

— Точно. Нам надо, наконец, выяснить, кто есть кто. — Подхватила Дашка. — Но, как это сделать?

— Нет проблем. Положитесь на меня, — заверила я подруг. И подумала, как Мирче сможет мне отказать в просьбе пойти полюбоваться на старинные иконы. Разве что признаться в том, что он вовсе не художник. И искусство — это не его конёк. А что его конёк? — Продолжала я свою мысль. — По ночам по спальням чужим лазить?

— Ну, а теперь, раз уж мы составили план действий, пойдем, окунемся и в путь. К исполнению задуманного, — предложила Люся. Мы подхватили её идею с радость. И, наперегонки, кто как смог, плюхнулись в соленые, шумные и такие приятные морские волны.

Какое всё-таки удовольствие это море! Какие бы ни были мысли в голове, но, когда ты ныряешь в ласковые и теплые воды, они просто смываются сами собой. Как рисунок на песке. Волна осторожно подкатила и нежной лапкой стерла все отпечатки, которые оставила после себя природа. То ли след морской птицы, то ли человека. А может и коровы. Да, да. Не удивляйтесь. Такое явление, как корова на пляже — для нас уже не экстрим.

По дороге домой, мы обратили внимание на церковь. Дверь была открыта. Во дворе ходили какие-то люди. Все было, как всегда. Тихо и спокойно. Ни что не предвещало ничего необычного или неординарного. Но мой нюх сыщика говорил мне совсем другое. Я чувствовала, что сегодня произойдет что-то удивительное. Будто я раскрою книгу и прочитаю в ней то, что касается меня лично.

Конечно, художники — люди творческие. И как творческие личности наделены всевозможными фантазиями. Я — такая же фантазерка. И когда у меня предчувствия чего-то необыкновенного, то я сразу же начинаю вырисовывать у себя в воображении всякие сюжеты, которые мне мгновенно хочется изобразить на полотне. А так как я давно не держала кисти в руке, то желание меня захлестнуло волной. В этой волне слились сразу и ощущения предстоящих событий, и желание творить. Чего было больше, не знаю.

Мирче сидел на подвесном летнем диванчике на террасе и мерно раскачивался. Голова его была закинута назад, и было видно, что мысли его витали не здесь, а где-то там, во вселенной.

Я позвала Ксеню, чтобы она перевела ему мою просьбу. Экспериментировать сейчас с Мирче и устраивать театральное представление по поводу понимания русского языка мне не хотелось. Хватит! С утра ловила Аурела. И что из этого вышло? Чуть не подавился несчастный. Поэтому, помня, как реагируют наши румынские друзья на мои вопросы, я попросила Ксеню, чтобы она по-румынски спросила у Мирче: можно ли мне воспользоваться его полотном и красками.

Я вся дрожала от нетерпения, пока хозяйка переводила мои слова на румынский язык. День был в разгаре. Солнце жарило вовсю. Но мне было всё равно, так хотелось творить.

— Дашка, — кричала я в нетерпении. — Ну что они так долго разговаривают. Ты же учишь этот язык, так переведи. О чем они там беседуют?

— Торгуются, — как всегда, уверенно заявила Дарья.

— Ты поняла по их словам и выражениям?

— Да нет. По лицам. Тут и слов знать не нужно. Видишь, какой собственник нашелся. Аж дергается, так не хочется ему давать тебе краски. — И добавила. — Жадина-говядина.

— Ксеня, — воскликнула я, — предложи ему деньги.

— Ты что, с ума сошла? Деньги предлагать, еще чего. Обойдется. И так почти задаром столуется. Ничего. С него не убудет. Ишь, куркуль нашелся. Это ему не Америка. Здесь — наша территория. И никто не жмотничает. Всё! Я сказала! — И Ксеня выставила грудь вперед и поставила руки на талию, словно говоря: «А плевать мне, на каком боку у тебя тюбетейка!»

Мирче, видя выражение лица и воинственную позу хозяйки, заулыбался. Потом рассмеялся. Улыбка у него была обаятельной, заразительной. Мы, глядя на неё, тоже заулыбались. Потом рассмеялись. И инцидент был исчерпан. Приподняв правую руку ладонью вверх, как бы говоря «Сейчас», Мирче пошел к себе в комнату. И через некоторое время вынес мне и мольберт, и краски, и полотно. Не забыл, даже, палитру. Всё такое новенькое. Словно из магазина. Среди тюбиков краски валялась и берлинская глазурь. Надо же! Не ожидала.

Я, конечно, понимала, что никакой он не художник. Что всё это маскарад. Бутафория. И для чего это ему нужно было? Вопрос, на который надо ответить. Но, сейчас, когда я взяла в руки кисти, я забыла обо всём. О том, что пора обедать. Что девчонки, в отличие от меня, не творческие личности. И питаются они не духовной, а самой настоящей, натуральной пищей. Что нас ждет турпоход в церковь. Что вокруг витает незаметным облаком какая-то тайна. Или секрет. Как хотите, так это и называйте. Мне было в тот момент всё равно.

Когда я забеременела, Костя сразу ограничил мой контакт с красками. Мне, как художнику, как творческой личности, это было трудно перенести. И честно сказать, я тихонечко страдала. Как назло, когда нельзя, то очень хочется. И мне всё время хотелось писать, писать и писать. А Костик за мной всё время следил, следил и следил. И пятьдесят процентов того, о чем я мечтала, не было исполнено.

И теперь, когда я знала, что мне никто не будет мешать, никто не будет стоять за спиной и дышать мне на лопатки, я раскрыла крылья, словно царь — птица. Моя фантазия взлетела до неимоверных высот. И я почувствовала, как моё желание и эта фантазия слились воедино, и ни кто и ни что меня в эту минуту не сможет остановить.

Мы пошли в сад. Мирче, как галантный кавалер, понес за мной все пожитки. Установил мольберт в том месте, куда я его попросила, и оставил меня наедине с моей мечтой.

Я стояла немного сбоку, где в поле зрения находился дом, окруженный со всех сторон старыми широкими и ветвистыми деревьями. Каменный, потемневший от времени, фонтан с ангелом и его флейтой. И чудесное произведение неизвестного мастера — часовня. Всё было расположено именно так, как мне хотелось отобразить.

Мои друзья давно уже поели. Мужчины перетащили поближе ко мне шезлонги. И все сели сзади меня наблюдать за моей работой. Как в зрительном зале кинотеатра. Даже Аурел не пропал никуда. Остался. И Ксеня. И Маричика. Такого единения у нас еще не было.

А я не обращала на них никакого внимания. Они мне совсем не мешали. Я была в своем мире, в своих мыслях. И никто никакими силами не мог меня оттуда вытащить.

Невероятно, но искусство действительно творит чудеса. Прошло всего каких-то несколько часов, а картина была полностью завершена. Я её написала на одном дыхании. И то, что мне когда-то хотелось попробовать почерк импрессионистов и не получилось, да, было такое. Но теперь! По виду моей картины можно было сказать, что это стиль Мане.

На террасе я расположила несколько смазанных женских фигурок. Много зелени, воздуха, света. Картина была живой, яркой, жизнерадостной. Она дышала. А время на ней, словно, откатилось назад. Отмотало года, как кадры немого кино. Вроде фантастическая машина времени включила свой волшебный мотор и перенесла нас в первые годы прошлого столетия. Такая беззаботность и покой веяла от моих отдыхающих героев этой летней идиллии. Эпоха коротких платьев, маленьких шапочек с перьями, длинных блестящих бус и чарльстона. Глядя на картину, действительно ощущаешь доброту, мир и покой. Золотые двадцатые, так называют эти года историки.

Когда работа была завершена, и последний мазок коснулся полотна, я вздохнула с облегчением и обернулась лицом к своим друзьям. То, что я увидела в их глазах, говорило о многом.

Это было и восхищение моим творчеством у Мирче. И легкое недоверие к моему таланту у Аурела. Ему казалось, что невероятная магическая сила помогает мне в работе. И восторженные взгляды Ксени и Маричики. Надо же! На их глазах за какое-то мгновение простой белый холст превратился в художественное произведение искусства. А о девчонках я вообще молчу. Их лица говорили сами за себя. Как же иначе? Они мои ярые поклонницы.

От удовольствия я рассмеялась:

— Ну что друзья мои? — Радостная и счастливая, воскликнула я. — Сеанс окончен. Очень хочу есть. Я ведь не обедала. Давайте, кормите меня.

Все вскочили со своих мест. Захлопотали. Мужчины убирали шезлонги на место. Ксеня с Маричикой побежали накрывать на стол. Проголодалась не только я. Было время полдника. И перекусить захотелось всем.

Помимо основной еды, на которую я налегла, как голодный волк, на столе появился торт.

— У нас что, праздник? — Спросила Люся.

— Можно сказать и так, — скромно ответила Ксеня. — У меня сегодня День рождения.

— Что же ты молчала, — воскликнула Дашка. — Сама хотела съесть свой торт? — Продолжала шутить подруга.

— Ой. Ну что вы говорите, — засмущалась Ксеня. — Я специально испекла, чтобы вечером посидеть в тесном и дружном кругу и отметить, так сказать, мое маленькое торжество.

— Ну, давайте, садитесь с Маричикой за стол. Будем гулять так, как мы это умеем. Где шампанское? — Спросила я.

Ксеня что-то сказала Мирче. Тот подхватился, сбегал на кухню и принес кока колу в баночках и бокалы.

— У меня тост, — сказала я, подняв свой бокал, в котором вместо шампанского был налит совсем другой напиток. Но с моими чувствами это никак не было связано. — Раз уж ты так тайно хотела отметить свой День рождения, чтобы никто не знал и не сделал тебе подарка, то, пусть моя картина и будет тем самым неожиданным и приятным, надеюсь, сюрпризом от всех нас. Правильно, девчонки? Повесишь её на стене, и будешь вспоминать трех взбалмошных беременных подружек, вечно перебинтованного Аурела и мнимого художника. Так вот, — продолжала я, не обращая внимания на красное, как рак, лицо Мирче, — маленький экспромт:

Мы Ксеню дружно поздравляем!

Свою картину оставляем.

Пускай картина каждый раз,

Напоминает ей о нас!

— Поздравляем! — Закричали девчонки, и захлопали в ладоши.

У виновницы торжества в глазах стояли слезы.

— Это очень дорогой подарок, — произнесла Ксеня. — Я не могу его принять.

— Не бери в голову. — Успокоила я подругу. — Дружба дороже. И потом, у меня такое хорошее настроение, я так счастлива, что готова обнять весь мир. Так что, подарок мой — от души. Только давай договоримся, что когда у меня будет персональная выставка, то ты мне её одолжишь на время. Хорошо?

Ксеня махнула головой в знак согласия и утерла ладошкой слезу радости. Мне так хотелось, чтобы это были слезы не только оттого, что она получила подарок. А ещё и оттого, что на неё произвело впечатление моё творчество. Что моя картина может волновать душу, сердце. И заставлять плакать от удовольствия. Мне именно так хотелось думать, и не иначе. Да, признаюсь. Я немного тщеславна. Да. Мне приятно, когда кто-то восхищается моим талантом. Ну и что? Имею я право на небольшой недостаток или нет?

— Ну вот, и ладушки. А теперь, нам с подругами нужно прогуляться немного. — И я толкнула в бок Дашку. Та непонимающе на меня посмотрела. Вот кулема. Забыла уже, куда мы собирались вечером.

— Ксеня, переведи Мирче, — попросила я новую подругу, — что мы приглашаем его пойти с нами в церковь и посмотреть на здешний иконостас. Ему, как специалисту, это должно быть интересно.

Конечно, мнимому художнику хотелось отказаться. Но как это сделать и не привлечь к себе пристального внимания? Тем более моя просьба была произнесена неожиданно, и, как говорится, прямо в лоб. Нужно было мгновенно придумать причину отказа. Но, умная мысль не пришла в голову сразу. Забуксовала. И Мирче ничего не осталось сделать, как ответить нам на наше приглашение. Он конечно, не Аурел. В обморок не упал. Просто смирился со своим поражением, и всё. Ну, не всегда же выигрывать. Можно иногда и проиграть.

И мы медленным шагом, прогуливаясь, направились по намеченному маршруту: я с Люсей впереди, Дарья с Мирче сзади.

По дороге я всё время всматривалась в кусты, в деревья. Не встретится ли нам случайно этот румынский цыганенок, который так искусно играл свою маленькую роль в такой странной, на первый взгляд, постановке.

— Муся, что ты всё время вертишься? — Беспокоилась Люся.

— Да смотрю, чтобы Дашка, вдруг, на наших глазах не испарилась.

— За неё не беспокойся. Мы с ней уже это проделывали. Вот ты, совсем другое дело. Это за тобой нужен глаз да глаз.

— Да? Тогда держи меня крепче, дорогая, — засмеялась я и поближе прижалась к Люсе.

Никакие невероятные причуды не могли мне сейчас испортить настроение. Сегодня у меня от них настоящая защита. Кольчуга. Мой организм, словно железным щитом, был отгорожен от всяких негативных явлений. Чувство, что со мной произойдет что-то неожиданное, не покидало меня на протяжении всего нашего пути. А те позитивные эмоции, которые я получила в последнее время, добавили ещё больше силы и уверенности. Так что никакие ветряные мельницы мне не были страшны. Тем более, что рядом со мной сейчас мои верные подруги.

В нашей жизни ничего нет случайного. Все предусмотрено задолго до рождения. Тот путь, который тебе суждено пройти, и те люди, которые встретятся у тебя в жизни, давным-давно расписаны в огромной и значительной книге бытия. Этот план и список составлен, и заверен настоящей печатью Всевышнего. И ни что не может ему помешать. Нет такой силы, которая смогла бы изменить траекторию нашего полета. Этот план и этот список мы, люди, называем судьбой. И как бы нам ни хотелось, и чтобы мы не делали, а мы обязательно окажемся в том самом месте и в то самое время по велению этой, такой капризной, и, в тоже время, очень исполнительной дамы.

Вот и я никогда не думала, мне никогда в голову не могло прийти, что я однажды окажусь каким-то невероятным образом в румынской деревенской старинной церкви. Да ещё с подругами. Да ещё в сопровождении такого красивого парня, как Мирче. Кто бы мог подумать, что я здесь встречу отца Николая, который меня крестил двадцать лет назад? Такое даже сочинить невозможно. Воистину, пути Господни неисповедимы!

Ясно и понятно, что издалека я его не смогла узнать. Прошло столько лет. Человек меняется за год, не то что за двадцать. Батюшка постарел. Пополнел. И голос стал на тон ниже. Но, когда мы вошли в церковь, когда я его увидела, что-то знакомое показалось мне в выражении его глаз, его повороте головы, осанки. И те ямочки на щеках, которые запомнились маленькой девочке, совсем не постарели. Время их не коснулось. Как, впрочем, и улыбки.

Крестили меня почему-то дома. Какие на то были причины, я не помню. А может, я их просто не знала. Дело это происходило много лет назад. Молодежи верующей было мало. И вести в церковь средь белого дня свою, почти взрослую, дочь, тем более, пионерку, было не принято. Наверное, родители посовещались, и решили меня тихо, громко не афишируя окрестить. Исправить, так сказать, свою ошибку молодости. Потому что, такими вещами занимаются, когда ребенок еще на руках, а не, простите, в пионерском отряде.

Дело было зимой. В четыре часа вечера уже темно. И батюшка, отслужив свою основную службу, приехал к нам домой. Ему ещё не было сорока. Высокий, плотный. С ярким румянцем на щеках от мороза. В черной длинной рясе и с большим крестом на груди. Спокойный и величественный. Он тогда поразил мое воображение. Своим красивым голосом читал молитвы и выполнял ритуал таинства.

Когда он положил мне свою ладонь на голову, мне показалось, что какой-то невидимый и теплый поток света прошел сквозь меня. Ощущение было необычным и удивительным. Наверное, так и должно было быть. Во всяком случае, меня это всё сильно поразило. И, в глубине своего сознания, я думала о том, что когда вырасту, то выйду замуж за священника. Так он был красив и величав этот батюшка.

Но детские мысли, словно тополиный пух. Прошло время его цветения. Налетела гроза. Смыла этот пух одним большим ливнем. Как примерная хозяйка, природа всё прибрала за собой. И вот уже в головке чисто и светло. И есть много места для очередных воображений и желаний. А мои воображения неслись огромными скачками, словно гигантская жаба. И я, как и они, тоже в припрыжку скакала за ними.

Когда родители хотели отблагодарить отца Николая, он конверт не взял. Сказал, что Божьи дела за деньги не делаются.

Это так запало мне в душу, что даже сейчас, когда я стала взрослой и мне нужно зарабатывать себе на жизнь, я, прежде, чем взять заказ, ориентируюсь, не на кошелек своего клиента, а на его духовность. Как он живет и чем дышит. Какие у него приоритеты. И какое у него в жизни кредо.

Нечего было и надеяться, что отец Николай меня узнает. Но я все же сделала попытку.

— Здравствуйте, батюшка, — отвечая на его улыбку, улыбалась я.

— Здравствуй, раба Божья, — приветствовал меня отец Николай. — Очень хорошо, что не прошли мимо святых мест. Зашли в нашу церковь.

Меня совсем не удивило, что батюшка говорит на русском языке, да еще и без акцента. Я то знала, кто он. А вот девчонки были приятно удивлены.

— Мы рады принять в свою обитель любой люд, даже странствующий, — продолжал отец Николай. — Хотели бы причаститься? Свечку поставить?

— Батюшка, Вы меня не помните? — Робко спросила я. — Давно, давно, лет двадцать назад, Вы приходили к нам домой, и крестили меня, маленькую девочку? Я понимаю. Много лет прошло. Изменилась жизнь. Мы с Вами. Я уже выросла. Но, может, Вы все-таки припомните? Дело происходило зимой. Мне тогда было около десяти.

По лицу священника было видно, что он действительно меня узнает. Брови приподнялись, ямочки заиграли сильнее. Улыбка стала еще радушнее.

— Точно! — Воскликнул батюшка. — Синие глаза. Я тогда еще, когда зашел к тебе в комнату, то увидел, какой синевой блестели твои глазки. Сразу подумал: «Надо же, какой цвет очей у этой девчонки! Такая маленькая, а синим брызгает, что твои самоцветы. Сапфиры, не иначе». Я таких глаз больше ни у кого не видел. Потому и помню. Вот ты сейчас вошла, посмотрела, и всё вокруг, словно, залила синевой. Как кусочек неба. Удивительные глаза. Запомнились навсегда. И зовут тебя Мария.

— Крепкая память. Прошло столько лет, и помните. А как же Вы здесь очутились? — Задала я, мучивший меня, вопрос. — Если это не секрет, конечно.

— Да какие там секреты, — засмеялся батюшка. — Всё очень просто и неожиданно. Так, как всегда бывает в жизни. Человек предполагает, а Бог располагает.

Тогда, как раз двадцать лет назад, приехал я в Румынию, выражаясь по мирскому, на симпозиум священнослужителей. И, будучи на экскурсии в одной из церквей, познакомился со своей будущей матушкой. Вот и весь ответ. Она родом из этой деревни. И это оказалось очень хорошо, так как, я священник, а у них здесь есть церковь. Место в тот момент было вакантным. Я принял румынское православие, и вот уже много лет служу в нашем приходе.

— А не трудно было, я имею в виду ваши церковные законы, переходить из русской церкви в румынскую?

— Православие — оно везде православие. И не важно, на каком языке ты проповедуешь законы Божьи. Главное, чтобы они дошли до сердца каждого прихожанина. А о том, трудно или не трудно, не надо думать. Человек на этой земле для того и создан, чтобы трудности эти преодолевать. Вот вы? Пришли сюда по делу, или по любопытству?

— Во-первых, я художник. И пришла, действительно посмотреть на Вашу церковь. Она, хоть и православная, но абсолютно не такая, как у нас.

— Это точно. Архитектура здесь совсем иная. Очевидно, имело влияние древнее готическое направление. Куполов, как в русских церквах, практически нет.

Батюшка правильно подметил. Когда мы подошли к зданию, оно нас удивило своим строением. Выполненная из дерева, которое стало черным за долгие века, церковь имела вид четырехугольника. И крыша деревянная четырехугольная. А на крыше маленький чердачок, покрытый такой же маленькой крышей. И высокий шпиль в виде конуса, венчавший это сооружение, тоже был четырехугольный.

Если убрать шпиль, а уголки этих крыш приподнять вверх, то будет, точь-в-точь, китайская пагода. Только у китайцев она нарядная и красочная, а здесь — темная и какая-то невеселая.

И вообще, смотрелась церковь угловато. Такое впечатление, что состоит она из одних углов. И весь её вид был какой-то воинственный. Вроде приняла оборону от кого-то. Совсем не то, что наши церкви. Округлые, светлые и родные.

Мало того. Это здание было таким старым, что почти вросло в землю. Интересно, какого она века?

Везде горели свечи. Пахло ладаном. Подруги мои вместе с Мирче тихонечко прогуливались по церкви, рассматривая иконы. Было тихо. И свет, проникающий через этот маленький чердачок, смутно и невыгодно освещал их.

Я, как всегда прямолинейно и не боясь, зарядила отца Николая своим вопросом точно в лоб:

— А скажите, батюшка, Вы ведь моих подруг знаете?

В ответ священник крякнул, отвернул своё лицо в сторону, чтобы не смотреть мне в глаза. Постучал тихонечко ногой об пол. Глубоко вздохнул, словно решаясь на что-то. Потом повернул назад ко мне голову и произнес:

— Конечно, знаю, дочь моя. Вернее, раньше-то я их не знал. А вот теперь, по воле случая, пришлось познакомиться.

От его откровения у меня все слова застряли в горле. Когда я в батюшке признала отца Николая, то мне все время казалось, что мои подруги что-то напутали. Что в их таком странном исчезновении священник не принимал никакого участия. Что это вообще какой-то бред сивой кобылы. Да и зачем священнослужителю такие причуды? Зачем тайком водить в церковь? Не проще ли было прийти и сказать, что ему от нас надо? Сплошные зачем, зачем, зачем? Вот я ему их и задам.

— Зачем? — спросила я батюшку.

— Что зачем, — не понял он.

— Зачем Вам, высоко порядочному человеку понадобилось ввязываться в такие сомнительные авантюры? Вы ведь прекрасно понимали что делали?

— Да что ты, Мария. Ничего предосудительного, плохого и в мыслях не было, — только начал говорить батюшка, как в этот момент из боковой комнаты вышли старая румынская женщина и мальчик.

Это была совсем старенькая бабушка, но приятного вида. Маленькая, сухонькая. Опрятная. В темных, не по возрасту, густых волосах почти не было седины. Стянуты они были пучком на затылке. А на подвижном лице, словно угли, горели черные глаза. Передвигалась она очень плохо, поэтому опиралась на паренька.

— О! — Воскликнула Дашка. — Наш цыганенок.

— Ага. И наша старушка, — поддержала её Люся.

Старушка медленно приблизилась к нам, и, глядя прямо мне в лицо, прошептала что-то на своем диалекте. Я не поняла её слов, но почувствовала, что то, что она произнесла, касается меня лично. Что всё то таинственное напряжение, которое в последние дни витало вокруг меня, найдет в эту минуту свой выход. Что сейчас, как в театре, я приподниму завесу, и начнется последний акт нашего странного, мягко выражаясь, спектакля. Так сказать, его кульминация.

Все внимательно слушали, что произносит эта пожилая женщина. Дашка с умным видом знатока румынского языка, делала вид, что ей очень интересно, о чем идет беседа. Люся просто вслушивалась в слова. Пыталась хоть что-нибудь понять из сказанного. Мирче был так поражен, что нечаянно раскрыл рот. А его глаза округлились от удивления. Батюшка же послушно кивал головой, словно соглашаясь с тем, что вещала эта бабулька. И все время после каждого кивка повторял:

— Ок. Ок. Ок.

Моё лицо выражало жуткий интерес и любопытство. Я вся горела от возбуждения и ждала, что кто-то, наконец, мне пояснит, что здесь происходит. Я не могла спокойно стоять на одном месте. И, как та, норовистая молодая кобылка, переступала в нетерпении с одной ноги на другую.

Только маленькому пацаненку из нашей компании было всё фиолетово. Он смирно стоял подле своей бабушки и ковырял пальцем в носу. Философский навык, доставшийся нам в наследство от наших предков. Этот процесс его волновал больше, чем какие-то чужие люди и их проблемы. Чувствовалось, что ему хотелось, как можно быстрее, закончить со всеми этими ненужными для него делами, и побежать поскорее к своим друзьям ловить бабочек, жуков, или вылавливать рачков и медуз.

Как я его понимала! Мне тоже надоела вся эта неопределенность. Надоело стоять, и, как глупая курица, молча внимать всем этим рассуждениям на непонятном мне языке. Я дернула Дашку за футболку, и спросила:

— Ну что? Ты что-нибудь поняла из всего, что сказала эта бабулька, или нет?

— Кое-что — да. — Важно произнесла Дарья.

— И? Что это — кое-что?

— Два.

— Два?

— Ну да, два. Слышишь, говорит «доу», словно доит кого-то. Это по ихнему два. Или двое. Точно определить не могу. Очень тихо шепчет эта старушка. И очень быстро говорит. Не успеваю переводить.

— Никакой от тебя помощи, — досадовала я на подругу.

— А что ты хочешь? — Оправдывалась та. — Я недавно учу этот язык. Чем критиковать, сама бы попробовала. Думаешь так легко? Это тебе не английский, который мы слышим с детства. Тут вообще, не слова, а какие-то каряки: «Инцилег», «пердут». Абсолютно не созвучны с нашими. Попробуй запомнить такое.

— Ну да, ну да. Ты права, — утешала я Дарью. — Мне легко говорить. Я даже не пытаюсь их понять, такое здесь трудное наречие. Значит, будем стоять и ждать, когда батюшка выслушает эту старушенцию, и переведет нам то, что она ему там наговорила.

— Будем ждать, — согласилась со мной Дашка.

Пока мы с ней шушукались, Люся внимательно слушала разговор батюшки и бабульки.

— Девчонки, — сказала нам подруга, — по-моему, они говорят о какой-то святыне.

— Это ещё что за новости? Мы- то каким боком здесь? — Воскликнула Даша.

— Люся, давай подождем батюшку. Не будем ничего сочинять и выдумывать. А то, занесут нас наши выдумки вообще в другую сторону. Попробуй потом, оттуда выберись, — предложила я, и внимательно посмотрела на Мирче. Наш художник, словно привязанный, не отходил от батюшки и его собеседницы. Так старательно слушал, о чем они говорят, что ничего не замечал вокруг. Мне казалось, что вот сейчас возьми и выстрели из хлопушки, даже не дернется. Не шевельнется.

Наконец совещание трех закончилось, и все повернулись в нашу сторону. Мы, Люся, Даша и я, гордо выпрямились, и потуже сомкнули свои ряды. Сплотились так сказать, в момент неизвестности. Теперь, ощущая плечо и локоть своих подруг мне не было страшно выслушать всё, что только пожелает сказать отец Николай.

А батюшка, взяв меня за руку, и по-доброму глядя мне в глаза, начал свой монолог.

— Вот значит как, Мария! То, что я тебе сейчас поведаю, похоже на выдуманную историю. Я бы и сам не поверил, расскажи об этом кто другой. Но, поскольку, являясь участником настоящего действа, мне нельзя сомневаться в происходящем. Не имею права. Ибо, не дано простому смертному, даже слуге Божьему, разгадать посылы Всевышнего.

Вот ты думаешь, что это просто по воле какого-то случая, нас с тобой свела судьба. Что я просто так появился в твоем доме, и в твоей жизни? Признаться и я так думал до сего времени. Вернее, я вообще не думал. Окрестил тебя, и забыл. Сделал, что нужно, и пошел дальше по своим делам.

А мне бы тогда задуматься. Человеку вообще нужно больше думать. Сам Господь Бог послал мне маячок в виде твоих синих глаз. Ведь никогда больше в жизни я не встречал таких очей. Они словно сигнализировали мне, словно освещали мне путь и направляли меня. Как бы говорили мне: «Не забывай нас. Мы ещё встретимся». Мне бы задержаться, сопоставить всё. Ан, нет! Не вышло у меня той прозорливости, на которую можно было бы опереться. Не сподобился я. А оно, видишь, как выходит. Оказывается, сам Отец наш отметил тебя своим вниманием. Именно тебя послал он к нам на благое дело. Во утешение, так сказать, и успокоение. У нас на тебя одна надежда и осталась.

Отец Николай говорил, говорил, говорил. А у меня в голове стучал единственный вопрос: «Где я нахожусь? Во сне? Или наяву?»

— Подождите, батюшка. Остановитесь, — взволнованно воскликнула я. — Вот Вы говорите, что меня отметил наш Господь. Но чем? Родинки, величиной с грецкий орех, у меня нет. Руки, ноги на месте. Голова нормальная. Не тыква. И, прости Господи, не двуполая я. Чем? Чем меня отметили?

— Не спеши, дочь моя. Имей терпение, — отец Николай строго взглянул на меня. — Не перебивай. Всё впереди. Так вот. На чем это я остановился?

— Вы сказали, что у Муськи глаза, как маяки, — встряла Дашка.

— Фу ты, Дарья! — Крякнул батюшка. — Не понимай так дословно. Это аллегория. И сказал я, что они словно, понимаешь, словно маяк давали мне сигнал, который я не разгадал. А должен был. Поняла?

— Да, всё понятно. Только Вы так медленно говорите, так всё подробно рассказываете, что у меня терпение скоро лопнет. Так хочется узнать Машкину отметину. Что такое есть у неё, и чего нет у меня и Люси?

— У тебя тоже есть. И у твоей подруги есть, — засмеялся отец Николай, — только не в таком количестве. Вы тоже играете не последнюю роль в этой истории. Ну, ладно. Не буду вас всех мучить, и скажу прямо, не таясь. Мария! — Голос у батюшки зазвенел от торжества. — Носишь ты под сердцем не одного ребенка, а двух. Две девочки у тебя. Радуйся, дочь моя.

От его слов у меня, на мгновение, перекрыло дыхание.

— Ну и дела! Вот так улет!

Река судьбы меня несет

В огромный море — океан,

Которым мне подарок дан.

И не один, а целых два!

Ай да кудесница судьба!

Сердце остановилось и сразу же застучало, запрыгало, словно заяц по кочкам в тундре. Бух! Бух! Бух! Отдавалось оно и в грудной клетке, и в голове, и в ладонях. А в животе мои крошки устроили такой танец, слово поняли, какую радостную весть принес мне батюшка. Теперь стало ясно и понятно, отчего у меня такой большой живот.

Раньше, когда я смотрела на свои габариты, я думала, что пью много жидкости, и поэтому такая большая. И когда мои крохи крутились у меня в животе, выставляя напоказ свои ножки и головку, я думала, что у меня растет футболист, или бегунья. Так сразу, и во всех местах можно было определить их пяточки. Мне казалось, что мой ребенок такой быстрый, такой увертливый. Что в одно мгновение он может меня стукнуть сразу в нескольких местах. А оказывается, это две крошки, которые сигнализировали своей мамочке. Говорили: «Ау, мамуля! Нас здесь двое!»

Я не знала, что мне делать от радости. Плакать, или смеяться. Вот, оказывается, почему Ксеня не могла определить, кого я ношу, мальчика или девочку? Вот почему у меня был самый большой живот. А я грешила на свой рост. Думал, раз самая низкая из подруг, значит, и живот будет смотреться самым большим. Какая глупость.

А как же Костя? Он ведь ни о чем не знает. Даже не подозревает. Хотя, он то, как раз, и должен был подозревать. У кого имелось два братца близнеца? У него, или у меня?

Я купалась в лучах счастья. Сколько сил пришлось мне приложить, чтобы выполнить задуманное. И Костя тоже молодец. Мастер с большой буквы. Просто ювелир. Изловчился, и у меня внутри бьются два маленьких сердечка.

Я на мгновение представила их себе, и нежность теплой волной затопила всю меня без остатка. Такая радостная весть, такое чудо может произойти только в святом месте. В таком, как эта старинная церковь.

Я посмотрела на отца Николая. Было видно, что он очень рад за меня. Ямочки на его щеках улыбались и подтверждали это. Но, так же ощущалось и его нетерпение, и желание побыстрее поведать нам остальную часть своего рассказа.

Отстранившись от своих девчонок, которые повисли на мне от радости, как гирлянды на елке, я спросила священника:

— Батюшка, а кто эта старенькая бабушка? Это она Вам сказала обо мне?

— Познакомься, Мария. Этот малый сорванец — мой младший сынок Ион. А эта старушка — родная бабушка моей матушки. Зовут её Виорика. Она последняя в их роду, да и во всей деревне, может предсказывать и лечить. Но и у неё этот дар с годами иссякает, а передать некому.

— Вашей матушке пусть и передаст, — предложила я.

— Так то оно и так. Но не может она этого сделать.

— Почему?

— Вот здесь и кроется вторая половина моего рассказа. И твоя помощь всем нам. Твоя. И твоих подруг.

Раньше, много лет назад село это процветало. Пасло большие стада овец. Каждый двор был зажиточным. Имел не одну корову. Это я говорю о простых людях, не то, что о богатых, которые жили в усадьбе.

Торговали брынзой, шкурами, шерстью. Рыбой, которую ловили в море. Еще славилось это село своими знахарями и предсказателями на всю Румынию. Слава их летела за пределы государства.

И церковь в этой деревне была сильна своей верой. Имела свою святыню. Но, случилось несчастье. В один прекрасный момент пропала святыня, которая оберегала этих людей. Вернее не пропала она, а спрятали ее так глубоко, что не могут отыскать и по сей день.

И потихоньку, потихоньку стал падать и доход селян. То мор на овец нападет. То несколько засушливых лет подряд принесут с собой неурожай. Отвернулась удача от этих людей. Ушла вместе со святыней.

Даже предсказание и знахарство постепенно отступало от них. С каждым годом всё меньше и меньше рождалось тех селян, которым можно было передать свой опыт и свои знания.

И теперь из поколения в поколение люди этой деревни становились всё безрадостней. Да и откуда ей взяться, этой радости?

— Вот. Точно. — Встряла Дашка. — Мы сразу по приезду увидели, какие кислые и постные их лица.

— Но вы, как раз своим приездом, и внесли в их сердца надежду, — ответил батюшка.

— Какую? — Спросила Люся. — Мы этих людей и не знали бы никогда, если бы не приехали сюда в гости. Причем, заметьте, чисто случайно. Мы не планировали эту поездку. Собрались спонтанно. Как мы можем повлиять на настроение этих людей? На их образ жизни? Какую надежду может дать им наш приезд?

— Всё верно, батюшка, — поддержала я Люсю. — Вы во второй раз говорите о том, что мы с девчонками имеем какое-то отношение ко всей этой Вашей легенде. Но, это всего лишь предание и не больше. Какая-то сказка для взрослых.

— Вот ты говоришь — сказка. А это ты видела? — Отец Николай протянул свою руку по направлению к алтарю.

— Ну, вижу. Алтарь, — недоуменно произнесла я. — Что тут такого удивительного? В каждой церкви он есть.

— Да ты не туда смотришь. — Батюшка опять крякнул от досады. «Что-то он сегодня очень много крякает, — подумала я. — Видать, достали мы его своим непониманием». — Ты на стену смотри возле него. Видишь, в рамке висит старый лист? На нем ещё текст латинскими буквами начерчен.

— Да, видим, — за всех ответила Люся. — Но нам это ничего не говорит. Мы латинского языка не знаем.

— А там написано не латынью, а старым румынским языком. Мы этот лист нашли чисто случайно. Когда ремонтировали церковь. Крыльцо сильно просело. Вот мы его и решили подлатать. Да нашли под ним схованку. Старую металлическую капсулу, сургучом залитую. А в ней этот пергамент, так сказать.

Кинулся я по историческим музеям. Кое-как, вышел на специалиста. Мы с ним и со старой Виорикой что смогли, то и перевели. Многого не поняли, потому что бумага испортилась под бременем лет. А текст, примерно такой:

«… году придет страшное лихо. И покроет всю нашу землю. И долго будут несчастья нашему люду. И спрячет святыню народ. И не увидит её никто, доколе не появятся в июле 8 года и дважды по тыще лет чужестранки. Числом три, а по сути семь. И поможет нам та, которую своей лаской отметил Господь. И обретем мы свою святыню. И прольются слезы радости. И струя забьет живой водой. Вот Вам мое слово. Да благословит их Бог».

— Ну? Теперь вам всё понятно? — Спросил нас батюшка. — Три чужестранки — это вы. Числом семь, это вы и ваши дочки, которых вы носите под сердцем.

Вот поэтому мы так ждали вашего приезда. Виорика совсем стала старой и немощной. Она бы сама к вам пришла. Но ноги у неё всё хуже и хуже ходят. Вот и пришлось хитростью приводить вас в церковь. Сначала думали, что это самая высокая девица. Потом, самая эффектная.

— А, оказалось, самая пузатая, — рассмеялась я.

Старенькая бабушка давно уже не стояла, а сидела на стуле, который ей принес откуда-то Ион. Она внимательно прислушивалась к нашему разговору, будто понимала, о чем мы говорим. Её лицо выражало такую надежду, такую уверенность в том, что мы ей поможем, что я даже стала верить, хоть и немного, но все-таки верить во все эти небылицы.

Лицо же маленького Иона напротив, ничего не выражало. Свое философское занятие он давно бросил. Наверное, устал. Или нос заболел. А может палец. Не знаю. Но теперь, он с таким же увлечением грыз ногти. Хотя ему уже всё это и надоело (видно было по его позе), но свою прабабушку он не оставил. Стоял возле неё, словно верный оруженосец возле своего рыцаря.

— А Вы, батюшка, сами-то хоть искали свою святыню? — задала я вопрос отцу Николаю.

— Искал. И не просто искал. А с миноискателем.

— И где же вы взяли эдакой прибор? — Удивилась Люся. — У Вас что, в магазине можно купить?

— Да нет. У местного односельчанина попросил напрокат. — Смеясь, ответил батюшка. — У него еще со времен второй мировой в амбаре завалялся. Только это секрет. Узнают, отберут. И неприятностей не оберемся.

— Этот ваш миноискатель, он хоть не поломанный? — Вставила Дашка. Давно вопросов не задавала, эффектная наша. И действительно, с подруги можно брать пример. Она всегда выглядит с иголочки. Всегда при макияже. Не то, что я. Хорошо, хоть, у меня брови и ресницы темные. Красить не надо. Из-за работы мне не до туши с пудрой. Вечно я вожусь с красками. То нос себе измажу, то щеки. О руках я вообще молчу. Столько на них крема извела. Ужас. Не вылажу из растворителей.

А вот Дарья, та без косметики не может. Недавно себе сделала татуаж на веках. Стрелочки навела. Это чтобы на своей конюшне быть всегда при параде. Даже утром, встав с постели и еще не умывшись (пока та вода нагреется), подруга должна быть в свежем виде. С граблями и с лопатой, вычищая навоз из-под лошадей, она всегда при помаде и маникюре.

— Не поломанный, — отвечал на Дашкин вопрос батюшка, — проверяли. Но здесь всю церковь облазили. Куда только могли его просунуть, везде совали. Не пикнул. Молчал, как заговоренный.

— А что она собой представляет эта святыня, — задала Люся вопрос, который мы, почему-то, пропустили в своем таком бурном обсуждении.

— И правда, батюшка. Что это такое, если не секрет? — Добавила я.

— Какой там секрет, если ничего секретного нет. Никто её не видел, и никто про неё ничего не знает. Все, кто хоть что-то слышал, давно оставили нас в этом бренном мире. Священника немцы расстреляли. Стояли здесь обозом во время войны. А Виорика забыла. Память её подвела. Одна надежда на вас.

— Вот это да! — Воскликнула я. — Пойди туда, не знаю куда. Найди то, не знаю что.

— Вы даете нереальные планы, — шутя, поддержала меня Люся.

— Я понимаю, Мария. Со стороны это выглядит, по меньшей мере, неправдоподобно. Вымысел — и всё. Но все-таки, ты подумай хорошенько. Тебе голова для чего дана? Не только прически на ней делать. Ты глянь со стороны. Свежим глазом, так сказать. Незамыленным. Может что-то и предложишь.

— Хорошо. Уговорили. Надо подумать.

— Точно, Муся, — поддержала меня Дарья, — ты же художник. А у художников фантазии, что макового зерна. Такого можно насоображать, аж дух захватывает.

— Только придумывай что-нибудь реальное. То, с чем можно справиться. И без голых тел. — Резонно заметила Люся. Кого-кого, а меня-то она прекрасно знает и понимает, куда могут привести фантазии творческой личности.

— Хорошо, девчонки. Давайте на минутку закроем глаза и представим себе что-нибудь необычное. То, что нас здесь окружает. С чем таким мы столкнулись, что нас удивило.

— Давай, — откликнулись мои подруги, и мы все вместе закрыли глаза.

— Ну, что? — Спросила я Дашку через три минуты.

— Часовенка. Даже не знаю, почему. Может, очень старинная.

— Мне фонтан, — сказала Люся. — Заросший лебедой и всякой другой травой. В нем должна быть вода, а не полевые цветы.

— Так. Хорошо. А мне — дом. Ну, и что сие значит? — Подвела я наш итог и посмотрела на священника.

— Сие значит, что я не додумался с миноискателем пройтись по вашей усадьбе. А она ведь тоже такая же старая, как церковь. Дом при немцах разрушили. Но первый этаж, фундамент и подвал остались прежними. Только верх новый. Восстановлен уже после войны.

— Значит так! — Подняла я указательный палец и подвела им пунктирной линией наше сумбурное собрание. — Дело вот в чем! Уже поздно. Нам и нашим детям пора спать. — При мысли о своих крошках у меня потеплело на сердце. — Мы будем усиленно соображать. А завтра, на свежую голову что-нибудь придумаем. Утро вечера мудренее. Я правильно излагаю, батюшка?

— Тебе виднее, дочь моя. Ты теперь за главного. Нам тебя надо слушаться во всем.

— Значит, решено. Эй, Мирче! Что стоишь, как засватанный. Иди, проведи своих красивых дам домой. А то вдруг кто-нибудь нападет и воспользуется нашей слабостью, — пошутила я.

Удивительный парень этот мнимый художник. Всё время, пока мы с батюшкой беседовали, он стоял так тихо, словно мышь. Ведь слышал и понимал, а делал вид, будто его это не касается, стервец. Шифровался. Ну, ладно. Раз ему так надо, пусть шифруется. Жалко, что ли.

Мирче на мой призыв радостно заулыбался. Улыбка у него, надо быть правдивой во всем, изумительная. Располагающая. Я бы сказала, изюминка его внешности. Он улыбнулся, и в церкви стало светлее. Можете мне не верить, но это так. Я ему сразу простила всё. И его вранье. И то, что он делает вид, что не понимает наш язык. И что художник он никакой. И что лазит по ночам, где не следует. Да всё. Вот такая у него улыбка. И вот такая я слабая женщина.

Уже было совсем темно, когда мы пришли домой. Мирче всё время шел за нами с таким видом, будто охранял нас от бандитов. Вроде мы — его сокровище. А нам было смешно. Кому мы нужны? Да, и какие тут могут быть бандиты? Виртуальные, разве что.

Для местных же жителей мы были, по меньшей мере, богини, сошедшие с Олимпа на грешную землю. И должны были совершить своё благое дело — найти их пропажу. Вот наша святая задача и наша земная миссия. Вот что я видела во взгляде, которым нас провожала старая Виорика.

Поздней ночью, когда все уже угомонились, и разбрелись по спальням, я, лежа в кровати, подводила итоги прошедшего дня. У меня такая привычка, выработанная годами. Каждый раз, когда заканчивался день, и я уже была в постели, я перед сном еще раз прокручивала в уме все детали прошедшего дня. А прокрутив несколько раз, и все внимательно продумав, составляла планы, приблизительные конечно, на завтрашний.

Ева свернулась под бочком калачиком и спала так сладко и крепко, что, даже её длинные усы подергивались во сне. Удивительная кошка. Пока мы были в церкви и общались с батюшкой, она всё это время ждала нас на краю усадьбы. А когда мы возвращались, радостно встретила и, с гордо поднятым хвостом вверх, шагая важной поступью, провела до самого дома.

И после ужина, после всех вечерних водных процедур, когда я зашла в свою комнату, она уже лежала на постели, как бы говоря: «Ну, что ты так долго. Я тебя жду, жду. А ты задерживаешься. Давай уже, ложись скорей».

Я не сопротивлялась. Рухнула в кровать, как подкошенный сноп. После таких новостей, таких сумбурных разговоров у меня не было сил пошевелить не то, что ногой. Даже рукой. Набрать текст и послать СМСку Косте. Сообщу ему завтра, решила я. Один день ничего не изменит. Даже не день, а ночь. Всё равно он спит.

Спали и мои крошки. В животе было тихо и спокойно. Никто не кувыркался. И не толкался.

Я лежала в темной комнате. Луна играла со мной в прятки, поэтому её на небе не было. Мерцали только дальние звездные планеты. Но их свет был таким призрачным, что заглянуть ко мне в спальню он не мог. Далекий и слабый сигнал.

Легкий ветерок теребил занавеску на окне. Пели сверчки, или цикады. Не знаю. Я в этом не разбираюсь. Но пение их было чудесным. Пискнула ночная птица. Летучие мыши бесшумно порхали в небе. Наверное, и ночные мыши шуршали в траве. Ну, насчет мышей не уверена, а вот ежики точно вышли на охоту.

Это только нам, людям, кажется, что зашло солнце, опустилась ночь на землю. Все уснули. И тишина.

Ничего подобного. Ночная жизнь в полном разгаре. Только нам этого не увидеть. Человек должен ночью отдыхать. Такие его биологические часы.

И мне тоже уже хотелось отдыхать и ни о чем не думать. Отступить от своего порядка и не составлять никаких планов на завтра. Вернее уже сегодня. Пусть, как будет, так и будет. Проспать бы до утра без сновидений. А то приехала сюда отдыхать, а сама не высыпаюсь. Даже ни разу не покачалась в гамаке. Все времени нет. А так хотелось полежать в нем. Расслабиться.

Но желания не всегда совпадают с реальностью. Я уже уснула и крепко спала, когда меня внезапно разбудило нервное рычание кошки. Я приподняла голову от подушки и услышала, как возле двери моей спальни кто-то осторожно скребется. Хорошо, хоть не заходит. А то опять были бы перевязки.

— Кто здесь? — Тихо спросила я.

— Это Мирче, — прошептал голос в ответ. — Пожалуйста, не включай свет. Я не хочу никого разбудить. Можно войти? Мне нужно с тобой поговорить.

— А говоришь ты со мной на русском языке, и даже без явного акцента, — шипела я в ответ.

— Ну что мы с тобой будем переговариваться через комнату, — слышался просящий тон в его шепоте. — Скажи своей кошке, чтобы она не рычала и не бросалась на меня.

— Ну, ладно. Заходи. Она тебя не тронет. — разрешила я Мирче, а сама пригрозила пальцем Еве. Кошка спрыгнула с кровати и прошла мимо художника с таким видом, вроде его вообще не существует. Как мимо стула. Вот предмет есть, а интереса к нему нет.

— Присаживайся ко мне на кровать, — предложила я Мирче, и сама удобно уселась на постели, скрестив по-турецки ноги. — Не стесняйся.

В комнате было довольно светло. Луна бросила свое глупое занятие, играть со мной в прятки. И светила на ночном небе, как волшебный рожок. Поэтому, лицо Мирче я видела прекрасно. Особенно муки его мысли, которые выражались морщинами на лбу и кислой миной.

— Не знаю с чего начать, — скривились его губы в поисках подходящего слова.

— Начни, наверное, с извинения за то, что тайно ночью лазил в моей комнате, — съязвила я. — Не ожидал, что у меня такая защитница?

— Не ожидал, — улыбнулся Мирче, и автоматически провел рукой по щеке. Зеленки на ней уже не было, зато царапины очень хорошо напоминали о себе. Розовые, свежие. Они пекли и неприятно саднили. Это было видно по тому, как сморщилось его лицо, когда он до него дотронулся.

— Вот и расскажи, что ты искал, — решила я не поддаваться на его улыбку и не жалеть его. Шрамы — это украшение любого взрослого мужчины. А тут царапины. Подумаешь. За неделю заживут, и следа не останется.

— Ты можешь мне не верить, конечно. Это выглядит со стороны неправдоподобно. Но я вас охранял. Дай мне всё объяснить, — вскинул руку вверх Мирче, останавливая меня таким жестом. — Потом вставишь свое слово. У тебя ещё будет время.

В твоей комнате я оказался случайно. Просто спальни девчонок были закрыты, а твоя открыта настежь. Я проводил свой ночной обход, и заглянул к тебе. А тут — Ева. Если бы не она, всё прошло бы спокойно и без эксцессов.

— Правильно. Я дверь держу открытой из-за кошки. Надо же ей охотиться. Она зверь ночной, в отличие от некоторых. — Съязвила я. — И кто это тебя уполномочил нас оберегать? Мы что, особи королевской крови, — как всегда неожиданно задала я прямой вопрос.

— Вы ни в чем не виноваты. Всё закрутилось еще тогда, когда нашли этот так сказать манускрипт древней пророчицы. Мы со стороны тихонько следили за жителями этого села. Если она существует эта святыня, может, кто-нибудь и отыщет её. Важно, чтобы она из страны не исчезла. Все-таки национальное наследие. Наше достояние.

А тут вы. Чужестранки. Точно, как по написанному. В деревне сразу зашевелились. А мы заволновались. Вдруг, началась охота на раритет? Моё начальство среагировало мгновенно. И меня откомандировали к вам.

— Мое. Мы. А кто вы? — Спросила я Мирче.

— Если сказать доступно, то служба безопасности Румынии.

— Слава Богу, что не бандюки. И что это за прикид с мольбертом и красками? Ничего лучшего придумать не смогли?

— Делали всё очень быстро. Узнали кто чем занимается. Ну, не мог же я сказать, что интересуюсь лошадьми. Это выглядело бы очень странно. Причем здесь лошади на даче возле моря? Или, что я банкир. Ага. Можно подумать, что банкиры отдыхают автостопом. Кто приютит, там и загораем. Так, что ли? Нет, не подходит. Лучше всего — это легенда свободного художника. Вот он может запросто путешествовать, где ему захочется. И жить там, где ему не откажут. Вы, ведь, не отказали?

— Не отказали.

— Значит, легенда сработала правильно. Не дураки, наверное, у нас в конторе сидят. Просчитали все ваши слабости, тонкости. И наживка сработала. Ну-ну! Не обижайся, — в голосе Мирче зазвучали нежные нотки. — Не надувай губы. Никто вас за дурочек не считает. Наоборот. Мы очень за вас волнуемся. Кругом всё открыто. Ворота нараспашку. Охраны вокруг никакой нет. Может, еще кто-то ищет эту святыню. Вон, Аурел. Какой-то безрукий садовник. Он кто? Ты этот вопрос себе не задавала, случайно?

— Задавала точно так же, как и про тебя, — огрызнулась я. — Не думай, что только ты был у нас на подозрении. А зеленый «Жук» — твоя машина?

— Моя.

— Значит, это ты нас преследовал?

— Не преследовал, а охранял. Вы же втроем в таком интересном положении находитесь. Вдруг кто-нибудь обидит? А тут я. Рядом.

— И где же ты хранишь своё «насекомое»?

— Да у нас в саду. Возле забора, у входа. Там ещё такие разросшиеся кусты жасмина. Не видела?

— Сад очень большой. Весь ещё не обошла. Да и времени у меня не было. Мысли были настроены на другое. Я ведь нутром чувствовала, всеми своими фибрами ощущала, что в воздухе витает заряд чего-то таинственного. Мое тело постоянно принимало чужие вибрации. Словно неизвестные поля проникали сквозь него. Какие-то посторонние биотоки. Сам бы попробовал при таких ощущениях еще и по саду побродить. Полюбопытствовать, а что там в кустах шиповника спрятал какой-то неизвестный злодей? Не «Жучок» ли случайно там маскируется?

— Да. Понимаю тебя.

— Ой, ну что ты можешь понимать? Ты ведь не беременная женщина. Вот я думаю, что это у меня какое-то подсознание сработало. Материнский инстинкт, что ли? Защитная реакция организма на проникновение постороннего интереса. Я ведь всё время ощущаю на себе чужой взгляд. Вот ты за мной следил? Скажи честно. Следил? Давай, признавайся уже, — шутя, спросила я Мирче.

— Конечно, следил. И за тобой, и за Люсей, и за Дашей, — улыбнулся он мне в ответ.

— Только не это, — засмеялась я. — Не надо на мне проводить свой эксперимент. Эта твоя улыбочка на меня не сработает.

— Так уж и не сработает, — продолжал шутить со мной Мирче.

Я даже не представляла себе, что мне будет с ним так хорошо. Легко, свободно и весело. Словно это мой давний и близкий друг. Мы с ним смеялись, шептались, а в комнате, между тем, начало светать. «Опять не высплюсь», — пробежала мысль в голове.

— И что ты теперь намерен делать, — зевая, спросила я Мирче.

— Буду вам помогать. Может, и правда, что вы — те самые чужестранки, которые смогут отыскать эту святыню. Хотя, если честно, то мне не верится. Столько времени прошло. Целый век. А может и два. Если бы это с кем-то случилось, я бы ещё мог поверить. Но, когда сам участвуешь, всё это кажется невероятным.

— Ладно. Будущее покажет. А теперь баиньки. Спать хочу. И любимые крошки тоже хотят.

Не смотря на то, что в комнате было уже светло, глаза мои закрывались. Птицы щебетали во весь голос, но это не мешало мне провалиться в глубокий сон. В сон, в котором не было ни Кости, ни пророка, ни Дашкиной бабци.

— Погодка, словно создана для того, чтобы мы занимались кладоискательством, — говорила Дашка радостным голосом. И действительно, солнце спряталось за тучками. Не дождевыми, а, как говорится, облачными. Жара спала. Легкий прохладный ветерок гулял по нашему саду, заглядывая в его самые укромные уголки. Не оставил без своего внимания и нас. Обдувал со всех сторон. Легко и приятно касался открытых тел. И весело, и шутя играл подолами наших сарафанов.

Море штормило, выбрасывая на берег пенные воды и мелкий ракушник. Злилось на неблагоприятную для морского купания погоду. И ворчало. Ворчание это озвучивалось рокотом и шумом грозных волн, которые с силой выпрыгивали далеко на берег и широко расплывались, захватывая всё больше и больше теплого и сухого песка себе в плен.

Чайки кричали и суетились над волнами, жадно ловя в воде рыбу и стремительно унося её к себе в гнездо для птенцов. Заботливые родители. Они, несмотря ни на что, трудились в поте лица. Некоторые ходили вдоль берега, расставляя широко в сторону свои крылья. Другие, взлетев, планировали в потоках ветра как дельтапланы. А третьи качались на волнах как белые комочки снега, такие маленькие льдинки, которые какое-то неизвестное до сих пор науке подводное течение занесло в эти далекие и теплые края.

Из-за такой погоды мы купаться не ходили, а прохлаждались после завтрака в шезлонгах в саду. Я, наконец-то, возлежала в гамаке, а Мирче с девчонками расположились возле меня полукругом, как в амфитеатре. Мы все сосредоточенно думали. И мысли наши резво шевелились в головах, а не растекались, словно растаявшее масло в жаркий день.

— Мы, точно, черные археологи, — сказала Люся. — Только те роют везде лопатой, а мы роемся у себя в мозгах и не можем никак придумать, с чего начинать наши исследования.

— Батюшка сказал, что подвал в доме старый. Давайте, для начала, исследуем его, — предложила я девчонкам. — Хотя, что искать, мы себе и не представляем.

— Зато, я представляю, — Дашка аж заколыхалась от собственной сообразительности. — Это такая маленькая косточка какого-то древнего святого. То ли палец, то ли хрящик. В старинной деревянной коробочке. Исцеляющая всех и каждого.

— А может это кусочек ткани от одежды этого святого, — подала свое предложение Люся. — Тоже ценная для церкви вещь.

— Нет. Это не хрящик и не ткань. Уже бы давно превратилось в тлен. Это что-то такое, которое может храниться годами, как дерево или металл. Давайте, все-таки, исследуем подвал. Мирче, пойди, скажи Ксене, пусть его нам откроет, — попросила я парня.

Девчонкам я ещё до завтрака рассказала о нашем с ним разговоре. Они художника сразу же переименовали в охранника. И конечно, шутки в его адрес полились рекой.

— Мирче, — томно шептала за столом Дашка, — покажи мне свой пистолет. Я должна лично его проверить и убедиться, что он заряжен и находится в боевой готовности.

— А какая у тебя красивая улыбка, — делала ему комплимент Люся. — От девушек, наверное, отбоя нет. Как ты с ними справляешься? Применяешь карате? Или защищаешься от них броней?

— Ага, броней, — посмеивалась Дашка, — со вкусом клубнички или банана. Да, Мирче?

Парень всё понимал, и относился к шуткам девчонок положительно. Вместе с ними смеялся над собой и не стеснялся своей улыбки, а наоборот. Пользовался ею умело. Улыбался во весь рот, демонстрируя нам свои белые зубы.

Аурел же был в недоумении. Силился понять, отчего это у нас изменилось в положительную сторону отношение к Мирче. Сидел за столом с умным видом и морщил свой лоб от мыслей. Между прочим, эти самые мысли не отвлекали его от завтрака. Ел он, как всегда, за троих. Хотя, за троих, должна была, по идее, есть я. Но мы ему не мешали и не рассеивали его тревожных предположений. Ну, не могли же мы Аурелу всё рассказать. Это был наш маленький секрет.

И так, лесенкой дурачков, я впереди, за мной Дашка, за Дашкой Люся, за Люсей Мирче, мы спустились в подвал. Ксеня с нами исследования не проводила. Открыла его, покрутила у виска пальцем, как бы говоря, что у нас не все дома, и пошла по своим делам. А мы разбежались по нему по всем углам в поисках сокровищ.

Хотя слово — разбежались, не совсем правильное. Скорее разбрелись с трудом. Потому что, чего только в этом подвале не было! И огромные деревянные бочки с кляпом на боку. Видно, в них когда-то старые хозяева делали вино. А новый хозяин — Коля, пожалел их выбросить. Подумал, наверное, что в хозяйстве всё пригодится. И деревянные ящики с какой-то рухлядью. И нержавеющие баки. И банки с краской. И малярные принадлежности. Стояли огромные стеллажи, на которых лежали всевозможные инструменты. Все это было хорошо видно, потому что сквозь окна пробивался дневной свет.

Внизу в углу я обнаружила какой-то рычажок. Покрутила его против часовой стрелки, ничего не сдвинулось. В стене ниша не открылась. И половица не поднялась. «Странная бутафория, — подумала я, — и для чего он, интересно?» Но на мой вопрос ответа так и не нашлось.

Исследовать подвал, так как нам бы хотелось, не представлялось возможным. Ну, не двигать ведь, в самом деле, все эти ящики и бочки? Да и кто будет это делать? Мы, со своими животами? Или Аурела попросить, чтобы он себе уронил ящик на голову? А потом мы его лечили от сотрясения мозга? А Мирче один не справится. Чтобы всё здесь расчистить для поиска, понадобится неделя.

— Глухо, как в танке, — сказала Люся. — Кругом вонючки, и результата никакого. Пошли отсюда.

Из подвала на свежий воздух мы вышли с радостью и с облегчением. Нет. Лазить по темным углам, в паутине — это не для нас. Куда приятнее искать что-то на природе. Там светит солнце, и нет пауков, которых мы боимся точно так же, как и мышей.

— Может, возьмем лопату и начнем где-нибудь копать, — неуверенно предложила Дарья. — Пойдем в сад, поищем какое-нибудь, скрюченное дерево. Наверняка, под ним обнаружится клад. Я знаю. Я читала. В старые времена всегда всё прятали именно под деревья. Или в дупло. Точно. Пошли, поищем дерево с дуплом.

— А кто будет копать? — Спросила Люся. — Я этим делом заниматься не буду.

— Для этого у вас есть настоящий мужчина, — гордо заявил Мирче. — Я копать умею. Так что не волнуйтесь. Аурела просить не будем. А то оттяпает пол ноги. Будем виноваты.

Мы засмеялись, представив себе садовника с перевязанной ногой. На костылях.

— Да, — выразила я общее мнение, — нам еще костылей не хватало.

Мы шли в сад, посмеиваясь над Аурелом, когда наш охранник чуть не упал, зацепившись за плиту.

— Стоп! — Заорала я диким голосом, перепугав всех вокруг. — Плита!

— Что, плита? — Не поняли девчонки.

— Она ведь тоже старинная? — Задала я свой вопрос. И это был даже не вопрос. Это было утверждение. — Мы про плиту забыли. Все за неё запинаются, и никто не задал себе вопрос, почему она здесь лежит? Кто-нибудь интересовался этим?

— Давайте у Ксени спросим, — предложила Люся.

— Отличная мысль. Ксеня, — позвала я хозяйку. Отчего-то поднялось волнение в душе. Начали дрожать коленки и потеплели пальцы. У меня всегда такое состояние в предчувствии чего-то необычного. И вообще, в голове у меня зашевелилось какое-то воспоминание. Что-то я должна была помнить, но забыла. И это что-то крутилось в мозгах и не давало покоя. Я силилась вспомнить. И не могла.

— Ну, что вы меня сегодня все время дергаете, — ворчала Ксеня. — Обедать не будете, потому что из-за вас я не могу готовить.

— Вот. Плита. Ты что-нибудь знаешь об этом? — Спросила я нервно хозяйку.

— Конечно, знаю. Мне батюшка рассказывал. Жила здесь давно, много лет назад, одна знахарка. И лечила она всю деревню. Да и не только деревню. Со всей Румынии к ней приезжали. А излечивала она странным способом. Прикладывалась к больному месту, и вытягивала всю боль на себя. Все люди были ей за это очень благодарны. И исполнили её волю. Предали земле здесь, в усадьбе.

— А чем прикладывалась, — я вдруг почувствовала, что получу тот ответ, который раскроет все мои догадки.

— Пятой.

— Вот! — Закричала я, и захлопала в ладоши. — Вспомнила! «Своей пятой дотронется она, и вся деревня будет спасена!» Дашка! Это твоя бабця мне говорила, когда мы только сюда приехали.

Подруга смотрела на меня, как на больную.

— Муся, очнись. Совсем поехала. Какая бабця?

— Сюзанна Карловна.

— Ты в своем уме? Как она тебе может что-нибудь сказать? Она же на небесах давно.

— Как, как? Во сне.

— Ну, что за старуха, — в сердцах воскликнула Дашка. — Мне покоя не дает. Вот теперь и на моих подруг перекинулась.

Ксеня на нас внимательно посмотрела, пожала плечами и, улыбаясь, сказала:

— Как-то дивно вы себя сегодня ведете. То по подвалам шастаете. То с потусторонним миром общаетесь. На вас напала какая-то странная лихоманка. Это, случайно не заразно? Пойду, компотика попью. Я его сварила из свежих фруктов. По специальной противовирусной рецептуре. — И, засмеявшись, Ксеня удалилась восвояси пить своё лекарство.

— Так. На Ксеню обращать внимания не будем. Она нормальный человек. А нормальному человеку не понять, какой фигней мы здесь занимаемся. Ему даже в голову не придет, что мы среди белого дня ищем клад. Ну, что? С какой стороны начнем копать? — Потирая ладони, сказала Дарья.

— С ума сошли совсем? — Люся схватила Мирче за руку. Он уже встал в стойку и приготовил лопату к употреблению. — Мы же не сдвинувшиеся археологи, а здравомыслящие люди. Да и перерыть весь сад, не зная, где зарыто это сокровище — мартышкин труд. Только время зря потеряем.

— Всё правильно, — спокойно сказала я. — Мы не туда смотрим.

— А куда? — задали вопрос в один голос подруги и Мирче.

— Вот. — Указала я пальцем на углубление прямо посредине плиты. — Видите? Что это вам напоминает? На что похоже?

— На детскую ступню, — сказала Люся.

— Нет, дорогая. Это не детская ступня. У тебя какой размер обуви?

— Сороковой.

— Вот. Поэтому тридцать шестой для тебя кажется детским. А это нормальный взрослый размер. Только очень узкой ноги. Как у меня. Смотри. — И я сняла сандаль, и протянула вперед свою ногу. Она действительно выглядела детской в сравнении с моим телом. Я ведь в данный момент была большая, толстая. А ноги, в отличие от моего тела, не поправились. Не отекли. Были такими, как и до беременности. — И еще. У всех людей пальцы на ногах расположены в основном равномерно, как бы веером. А у меня слегка уголком. Видите? Такое впечатление, что слепок на плите лепили именно с моей ноги.

Мирче, Люся, Даша — они смотрели то на плиту, то на мою ногу открыв рот. То, что мы увидели, всех нас, и меня в том числе, сильно потрясло. Мы даже слегка пригнулись от открытия. Словно большая тяжелая плита прилегла на нас и чуточку придавила.

— И что теперь делать? — Спросил Мирче.

— Наверное, стать ногой в это самое углубление. Так во всех фильмах показывают. Но, я боюсь. — Меня даже слегка трясло от страха.

— Муся. Не бойся. Мы с тобой, — поддержала меня Люся. — Ты ведь знаешь. Ничего нет такого, с чем бы мы не справились. Тем более там, где у нас есть свой интерес. А здесь его видно невооруженным глазом.

Дашка станет справа от плиты, я — слева. Мирче сзади и обхватит тебя со спины. Ты нам протянешь свои руки. Мы возьмемся за них крепко. И все тебя будем держать. А ты шагай смело. Тот пророк, который писал это послание, не желал никому зла. Во всяком случае, мне хочется в это верить.

Люсина речь подействовала на меня крепко. Я верила своим подругам. И знала, что они меня всегда поддержат в трудную минуту. Даже, если для этой минуты понадобится простая грубая сила. Я глубоко вздохнула, зажмурилась и произнесла:

— Ну, все. Решаюсь. Во имя Отца и Сына и Святого духа.

— Аминь, — прокричали мы все хором, и я, поддерживаемая своими друзьями и так сказать, начинающими археологами, смело шагнула правой ногой вперед. Моя ступня легла точь-в-точь в нужное углубление. Как говорится, тютелька в тютельку. Не успела я это осмыслить, как плита слегка дрогнула и просела буквально на миллиметр. Со стороны этого не было видно. Но я то прочувствовала. И слегка дернулась.

У меня от страха немного шумело в голове, поэтому скрип раздвигающегося камня я услышала не сразу. Чуть позже. А вот Мирче среагировал самым первым. Он глянул в сторону часовенки, и увидел, как к ней, стремглав, бежал Аурел. Мирче кинулся ему наперерез. Они неслись с такой скоростью, что, столкнувшись, садовник и наш охранник покатились кубарем в пыль. Они катались по траве, песку, словно два диких зверя. И рычали еще громче и сильнее моей Евы.

Глядя, как стремительно развиваются события, мы с девчонками сначала застыли и онемели. Я очнулась первая.

— Вперед, — закричала я так, что Дашка и Люся от неожиданности дернулись. И, видя, как я рванула, бросились за мной следом.

Да. Это был еще тот бег. Глядя на эту картину, можно было лопнуть от смеха. Я, в одной сандалии, вторая была забыта возле плиты, припадая вправо, неслась, как только может нестись беременная женщина на восьмом месяце. За мной, равномерно и высоко подбрасывая ноги, словно молодая кобылка, бежала Дашка. За Дашкой — Люся. Но она не бежала. Она как бы шла семимильными шагами. Широко расставляла свои длинные нижние конечности, как Гулливер в стране лилипутов. Руками мы держали свои животы, будто надувные мячи, боясь не расплескать и не растрясти свое сокровище. Они колыхались в такт нашего бега, как огромные буи на морских волнах.

«Да, семь месяцев — это не препятствие для таких шустрых и энергичных дам», — думала я, оглядываясь на своих подруг и на то, как они скачут галопом, словно мустанги по прериям.

Наверное, если бы существовал забег для беременных женщин, то мы бы побили все рекорды мира. Я бы заняла первое место, так как примчалась на поле брани первая, Дашка — второе, а Люся, поскольку завершала наш кросс последней, третье.

Когда мы неслись к часовне как угорелые, я, краем глаза, заметила, что со стороны дома выскочила Ксеня. За ней поспевала Маричика с пластмассовым ведром в руках. Они, конечно, до наших мужчин добежали первыми. И девушка, надо сказать, смелая девушка, окатила этих разбойников с ведра холодной водой. Эффект был потрясающим. Аурел и Мирче разлетелись в разные стороны, словно физические элементы с одинаковыми зарядами. Они фыркали, стряхивали с себя воду, и смотрели друг на друга злым, испепеляющим взглядом.

А в то время, когда мы с девчонками добежали до нашей компании, от угла дома отделилась детская фигурка и громко крича, бросилась в сторону деревни. Это был маленький Ион. Сын батюшки. Надо же. Оказывается, румынский цыганенок следил за нами. Просто какая-то мания. Тотальная слежка. Все за всеми подглядывают. Подсматривают. Даже батюшка послал своего сына, чтобы не дай Бог, что-нибудь не пролетело мимо его внимания. И теперь этот маленький сорванец несся со скоростью ветра и так звонко и громко кричал, что у нас заложило в ушах. Наверное, было слышно даже в самой деревне.

— Аляля…! Аляля…! Аляля…! — С ударением на последней букве слышалось мне в его крике. О чем он орал, я не понимала. Наверное, звал своего отца. А может, сообщал всем, кто его слышал, что произошло невероятное чудо.

А чудо действительно произошло. Я не знаю, кто были эти древние инженеры. И для чего это делалось. Это сверх моего понимания. Но то, что открылось моему взгляду, превзошло все наши ожидания. Это было, как в кино. И мы были не зрители, а главные и самые настоящие герои этого действа.

Маленькая часовенка преобразилась. Верхняя часть, которую составляла небольшая арка и статуя святой, отделилась от основания и отъехала в сторону. Нижняя часть открылась и в ней образовалась глубокая ниша.

Пока Аурел с Мирче дрались, а Ксеня и Маричика обливали их водой и разнимали, мы с девчонками осторожно приблизились к часовне, и заглянули в нее. В нише, завернутый в древнюю тряпицу лежал сверток. Я медленно, боясь какой-нибудь западни, вдруг треснет чем-то по рукам, так всегда придумано по ходу сюжета, осторожно взяла этот предмет.

Это была твердая и тяжелая вещь. Килограммов пять. Старая и потемневшая под бременем лет ткань не давала рассмотреть, что это такое.

— Даша, — прошептала я. От волнения у меня сел голос. — Возьми, сними эту тряпочку.

Подруга трясущимися руками развернула сверток, и у нас перед глазами в золотом окладе, украшенном разными самоцветами, оказалась старинная изумительной красоты икона Богородицы. У меня захватило дух. И у всех, от увиденного, перехватило дыхание. Мы остолбенели, как соляные столбы.

Море качается раз. Море качается два. Море качается три. Морская фигура замри! Это были мы. Семь фигур замерло в немых позах. Кто как стоял, тот в такой позе и застыл. Даже время для нас остановилось. Даже пение птиц смолкло в эту минуту. И тишина, словно густой туман, словно стена отгородила нас от окружающего мира.

Икона, лежавшая у меня на руках, поражала своей красотой. Широкий, зеленого оттенка золотой оклад мягко блестел на дневном свете. Драгоценные камни — изумруды, сапфиры, рубины, переливались всеми цветами радуги. Жемчуг нисколько не изменился за эти годы. Цветом топленых сливок украшал он лик Святой Девы. И только темное дерево слегка потрескалось в нескольких местах. Эти трещинки, словно морщинки на лице старой женщины, говорили о том, как много лет этому шедевру.

Двести, триста, четыреста лет. Я не понимала. И чья это икона, какого живописца, какого века, я не знала. Я не специалист по церковному искусству. Но то, что это великое произведение неизвестного мне мастера не имело цены, я была твердо убеждена. Да и не только я. Не зря же за нами все следили. И Аурел. И Мирче. И отец Николай со своим сыном. Может и Маричика. Я не знаю. Я её за этим делом не поймала. Все. Кроме Ксени, конечно. У той от происходящего, отвисла челюсть.

— Невероятно. Жить рядом с таким сокровищем и не найти его, это могла только я, — воскликнула наша хозяйка. — Рассказать кому, не поверят. — Ксеня держалась за щеки руками и качала головой в стороны, находясь в легком шоке.

— А ты и не смогла бы его отыскать. Здесь все продуманно древними Кулибиными. Они с точностью до миллиграмма рассчитали центр тяжести и его вес. Стань ты на плиту, у тебя все равно ничего бы не вышло. — Ответил ей Мирче.

— Тю. Девчонки! Вы только его послушайте. Он, оказывается, прилично говорит по-русски, — воскликнула Ксеня. — Треснуть бы тебя сейчас вот этой лопатой.

— За что? — Отпрянул от нее Мирче. А вдруг и правда навернет.

— За красивую улыбку. И за то, что на Аурела накинулся. Откуда ты вообще взялся, нахал такой? — Ксеня была хороша в гневе. Щеки разрумянились. Глаза горят. Руки в боки. Мелкими шагами она приближалась к Мирче. А тот, от такого неприкрытого натиска, стал от нее пятиться. Ещё чуть-чуть, и она точно запустит в него лопату.

— Да, не трогай ты его. Он из служб безопасности Румынии. Отлупишь, чего доброго, дело пришьют, — хихикнула Дашка.

— Откуда ты знаешь? — Оторопела Ксеня.

— Он нам сам признался этой ночью. — Мы уже стали немножко отходить от шока. Если Дашка шутит, значит все в порядке.

Я протерла икону салфеткой, которую взяла у Ксени из кармана фартука, и поставила её на часовенку. Надо же! Каменная Святая Дева охраняла деревянную Святую деву. У всех на виду. А мы не могли додуматься.

Человек вообще слеп по своей природе. Хоть ему и даны глаза, но он всё равно ничего не видит у себя перед носом. Для того, чтобы сделать открытие, которое лежит у него на ладони, ему для этого нужны века и тысячелетия.

Хотя, для нас есть, все-таки, оправдание. Мы ведь даже не знали, что ищем. Какую-то святыню. А что она собой представляет, никто понятия не имел. То ли косточку, то ли тряпицу, то ли монету.

И в это время, вроде так задумал сам автор всей этой пьесы, между туч выглянуло солнце. Его луч, словно кисть великого художника, коснулся святого лика, и на глазах Божьей Матери засверкали капельки влаги. То ли в соприкосновении с воздухом и светом, то ли по какой-то ещё не известной мне причине произошла эта химическая реакция. Но факт остается фактом. Икона заплакала.

— Надо же! — Воскликнула я. — Плачущая Святая Дева. Помните, что говорил батюшка? «И прольются слезы радости».

Пока я это говорила, пока мы все удивлялись, в воздухе зазвучал звук льющейся воды. Такой булькающий и осторожный. Буль… Буль… Буль…

— Вы слышите? — Воскликнула Люся. — Вода. Смотрите! Фонтан заработал.

Так как Люся была здесь самая высокая, не считая Мирче, и более сообразительная, чем многие мужчины (не зря она занимала такой пост в банке), то она первая увидела, как из фонтана полилась вода.

— И струя прольет живой водой, — процитировала подруга слова батюшки. — Наверное, подводные русла нашли, наконец, тот самый выход, который проектировали старые умельцы.

— Очуметь, — воскликнула Дашка. — Всё! Рожаем и на следующий год едем в Мексику.

— Чего мы там не видели? — Удивилась я Дашкиному предложению.

— Мы не видели сокровищ Майя. Их никто не видел. А мы будем искать и найдем.

— Это каким же способом? — Спросила Люся.

— В пирамидах. Я буду тыкать в каждую дырку свои пальцы. А Машка — свои ноги.

— А что я буду делать?

— А ты будешь в них искать всякие подсказки. — Решила за нас, обалдевшая от находки, Дашка.

— Э! Постойте. Причем здесь ваша Мексика? Мы в Румынии. Лучше объясните, что мне делать с этим фонтаном? — Отрезвила нас Ксеня своим вопросом. — И как, скажите на милость, мне теперь с этим управляться? Где я его буду выключать на зиму? Он что, круглый год должен работать?

Глядя на расстроенную хозяйку, у меня сразу, в ту же минуту, сработала четкая мысль. Я вспомнила, вдруг, тот маленький рычажок в подвале, который повертела против часовой стрелки, а назад не закрутила. Видно, вовремя открыла заветный краник. День сегодня интересный. Сплошные такие нужные, и такие удачные совпадения.

— Не переживай, дорогая, — успокаивала я Ксеню. — Покажу тебе, где этот краник находится.

И тут же послышался странный гул со стороны деревни. Шум этот приближался, и гул становился всё сильнее и сильнее. Создавалось такое впечатление, что это движется немалая толпа народа. Не только я его услышала, но и все, кто был рядом со мною, повернули свои головы в сторону села.

А шум этот приближался всё ближе и ближе. И вот из-за дома показалась толпа народа во главе с отцом Николаем. Его чёрная ряса развевалась на ходу подобно крыльям гигантского ворона.

«Так вот о чем кричал Ион, — догадалась я. — Он сообщил о нашей находке. И теперь всё село, весь румынский сат спешит полюбоваться на свою святыню».

Люди шли скорым шагом и очень быстро очутились возле нас. Мне показалось, что вся деревня и стар, и млад, собрались у нас в усадьбе.

Аурел подбежал к батюшке и поцеловал ему руку. И они вместе, подойдя к святому лику, приклонили перед ним колени. Отец Николай прочитал краткую молитву, встал и поцеловал икону. Взял её в руки, поднял над головой и произнес торжественным голосом:

— Радуйтесь прихожане, — переводила мне на ухо слова батюшки Ксеня. — Мир, покой и счастье пришли в ваши дома. Отныне и навсегда удача будет сопутствовать нам во всем.

Что тут началось! Радостные крики прозвучали со всех сторон. Люди целовались, обнимались и плакали от радости одновременно. Батюшка с Аурелом подошли к нам и поклонились в пояс.

— Спасибо, тебе Мария. Я верил, я знал, что Господь не оставит нас на произвол судьбы. Что поможет тебе в поисках.

Я себя чувствовала неловко. Все селяне смотрели на меня, как на какое-то чудо. И чтобы разрядить обстановку, я спросила батюшку:

— Скажите, отец Николай. Аурел — ваш родственник?

— С чего ты взяла, — у батюшки был удивленный вид. Наверное, не ожидал такого вопроса. — Нет. Он мне не родственник. Это наш церковный служка.

— А что же он делает у нас на даче? Почему представляется садовником?

— Мне стыдно, конечно, за этот обман. За эту мистификацию. Но что поделать? Я же не знал, кто приедет сюда отдыхать. А может авантюристки, какие? Вдруг, специально, чтобы украсть нашу святыню. Вот я загодя и послал Аурела под видом садовника к вам на дачу. И мне хорошо. Все под присмотром. И хозяйке помощник.

— Да уж, помощник, — вставила свое слово Ксеня. — Ходячее лихо — этот Ваш Аурел. Литр зеленки на него извела, да десять метров марли. Что ни день, то травма. Из кухарки превратилась в медсестру.

— Извини, хозяюшка, но парень он у нас действительно неумелый. В церкви у него тоже всё валится из рук. Боюсь, как бы он её не пожег ненароком. Но другого кого послать, не было.

— А почему Вы сразу не сказали, что Аурел Ваш служка? Ещё тогда, когда мы с Вами в церкви разговаривали? — Спросила я батюшку.

— Как-то к слову не пришлось. Вы не спрашивали, а я о нем и не подумал вовсе. Признаюсь честно, не до него было.

— И он, конечно, всё понимал, о чем мы говорили?

— Понимать-то он понимал. Но, изъясняться по вашему не умел.

— Это что же, получается, — подвела я черту под нашим разговором, — Аурел за нами присматривал. Мирче — охранял. Выходит, что они подозревали друг друга напрасно. Думали, что противники, а на самом деле — союзники. Выполняли одну работу на двоих. Вот это да! Мирче, Аурел! — Позвала я ребят. — Сегодня знаменательный день. Нельзя ссориться. Быстро пожмите руки в знак примирения.

Парни, все еще нахохлившиеся, как молодые петухи, нехотя взялись за руки.

— Да ладно вам, — засмеялась я, и сцепила мизинцы Мирче и Аурела. — Мирись, мирись, мирись, и больше не дерись, — шутила я над ними. — Долой унылые лица! Сегодня радостный день. Все хорошо закончилось. Вы ведь, если правильно мыслить, должны быть друзьями. Вы защищали честь своей страны. Вы думали, что сражаетесь с противником. А оказалось совсем наоборот. Ну? Мир, друзья мои?

— Конечно, мир, — расплылся своей очаровательной улыбкой Мирче, и обнял нашего маленького и такого вредного садовника. Даже удивительно, но Аурел сегодня был и без зеленки, и без бинтов.

Пока мы разговаривали с батюшкой, народ шумно выражал свою радость. Толпа гудела и галдела на своем наречии. И среди этого человеческого рокота, как гром среди ясного неба прозвучал такой родной и такой в этот миг, невероятный голос. Голос, который я обожала и не смогла бы спутать ни с каким другим голосом в мире.

— Муся, что здесь происходит? Кто эти люди? И почему все плачут? — Громко гремел баритон у меня за спиной.

— Дашка, — позвала я подругу дрожащим шепотом. — Ущипни меня. Я превращаюсь в Жанну Д,Арк. У меня галлюцинации. Я слышу голос Костика.

— Я тоже в нее превращаюсь, потому что у меня видения. Я вижу не только твоего Костика, но и своего Лешку и Люсиного Романа, — хихикнула нервно подруга. — Повернись, и ты их сама увидишь.

Я повернулась, и не поверила своим глазам. Перед нами во всей своей красе стояли наши мужчины. Впереди Костик, за ним Лешка и Роман. Все с перекинутыми через плечо дорожными сумками и с удивленными глазами. Они хотели увидеть нас, а увидели своих любимых жен в окружении такой колоритной толпы. Селян в национальной одежде, батюшку в рясе с иконой в руках. И конечно, красавца Мирче. Этот уж точно не прошел мимо их внимания.

— Муся, — видя, что я вообще на него не реагирую, опять спросил меня Костик, — что это у тебя за вид? Почему ты в одной сандалии? Где вторая?

Точно. Ну и видок у меня! Наполовину босая, волосы растрепались от бега и всей этой кутерьмы. Я глянула на девчонок. Они выглядели не лучше. Меня вдруг разобрал смех. Я рассмеялась и бросилась на шею своему любимому.

— Милый! Ты не поверишь! Мы нашли старинную икону, — сообщала я Косте новость между поцелуями. Девчонки тоже повисли на своих мужьях, словно груши на дереве в саду.

— Значит, ты опять встряла в авантюру? Опять за своё? Я как чувствовал. Так, мужики, — повернулся Костя лицом к ребятам, — с вас по сто баксов. Да, Муська, на тебе, как на элитной кобыле можно зарабатывать. Не буду заниматься ремонтом оборудования. Открою тотализатор. Выигрыш обеспечен.

— Костик, ты чего? — Не поняла я. — Спорил на меня, что ли?

— Конечно. Я еще в самолете с ребятами побился об заклад, что вы обязательно вляпаетесь во что-нибудь. Они мне не поверили. Но я то тебя знаю. Ты минуты прожить не можешь без приключений. Вот. И кто оказался прав? — Костик чмокал меня в нос, глаза, губы, а я нежилась в тепле его любви. Я так за ним соскучилась, за его руками, его телом, запахом, что от счастья ничего не понимала, что он мне говорит. Просто слушала звук его голоса, ощущала его дыхание, и плыла по волнам собственного удовольствия.

— Забрось меня ветер в долину,

Где нежность польется рекой.

Я руки от счастья раскину,

Любовь разделю я с тобой!

Моя душа, мои мечты,

Мой сон, любимый, — это ты!

— шептала я ласковые слова своему Костику.

— Машка, ты как всегда в своем репертуаре, — прижимая меня к себе еще крепче после таких слов, говорил Костя. — Кругом люди, а я уже завелся. Ну, никак не можешь без этих своих штучек.

— Дорогой, ты ведь еще не знаешь последнюю новость.

— Да? И что такое интересное я мог пропустить за эти несколько дней, что мы не виделись? — Дурачился Костя.

— У нас с тобой будут две девочки. Две крошки. Представляешь?

— Как? — Ахнул Костя.

— Вот так! Близнецы, или двойняшки. Но какая нам разница, правда? Нам ведь всё равно?

— Ты это серьёзно? — Не поверил Костя.

— Серьёзней не бывает. Мне одна бабулька сказала.

— Муська. Ты что, здесь по бабулькам ходила?

— Ой, ну конечно же нет. Это длинная история. Я тебе все подробно расскажу. Только не сейчас, потом. Ладно?

— Как скажешь, — согласился со мной Костя, не отпуская меня от себя ни на секунду.

Я оглянулась по сторонам. Дашка целовалась с Лешкой. Люся обнималась со своим Романом. Мужчины, женщины, дети, старики и старухи, стоявшие вокруг нас, тоже обнимались, целовались и смеялись. Просто, какой-то румынский карнавал счастья. Фейерверк эмоций.

— Батюшка, — попросила Ксения отца Николая, — пусть уж ваши миряне пойдут по своим домам. Ко мне новые гости приехали. Мне их нужно принять, как положено. А тут Бразилия, честное слово. Вас же прошу к нам на обед. Откушаем, чем Бог послал. Заодно, отметим такую важную находку.

Деревенские жители, конечно, не сопротивлялись. С радостными лицами направились к себе домой. А мы разбрелись парочками по своим спальням. Мужчинам нужно было умыться с дороги перед обедом. А нам на них полюбоваться. Потому что девчонки, я уверена, скучали по своим мужьям точно так же, как и я по своему Костику.

— Дорогой, — говорила я мужу, когда он еще влажный после душа, зашел в комнату, — что это на вас всех нашло? Вы же не собирались сюда приезжать? Не собирались. У кого вдруг созрела такая мысль, сделать нам сюрприз. А? Осчастливить нас, так сказать?

— Конечно, у меня. — Заулыбался Костя. — Но виновата ты. Хотя, если быть честным, я даже рад, что мы сюда приехали. Такая кругом красота. А воздух! Одним словом — курорт.

— Это вы еще на море не были. Вода — одно удовольствие. Теплая, ласковая. Берег — желтый песок. Мягкий, чистый. И коровы с баранами, — засмеялась я.

— Бараны, говоришь? Ну, мне это знакомо. — Хмыкнул Костя и покачал головой.

— Что ты имеешь в виду? — Удивилась я. Интересно, откуда он знает? Я ему ничего не писала в СМСках про животных.

— Когда ты прислала мне первое свое послание и написала «Здравствуй Козлик» вместо Костик, я не обиделся. Подумал, что ты теперь так нежно и ласково стала меня называть. Соскучилась, наверное.

Потом через день от тебя пришла еще одна СМСка. В которой ты просила передать привет моим младшим баранам. Я подумал, что это опечатка. Что ты хотела написать братцам, и ошибочно набрала баранам.

Но, когда в последнем письме ты подписалась «Целую. Обнимаю. Аурел.», я понял, что промедление смерти подобно. Нужно срочно вылетать.

В быстром порядке собрал наш мужской совет. Лешка с Романом признались, что и у них тоже какие-то странные СМСки. Поэтому наше собрание в полном составе из трех членов вынесло вердикт: срочный вылет.

Еще в самолете я ребятам сказал, что вы спокойно отдыхать не будете. Что найдете себе какое-то развлечение. Вы ведь без этого не можете. И обязательно вляпаетесь в какую-нибудь историю. Но они мне не поверили.

И вот мы здесь. Приехали и видим: толпа народа. Вы в центе внимания, и как всегда, не обошлись без приключений. И что? Кто был прав? Мало того. Какой-то красавчик ходит, отирается. Я его сразу приметил. Муся, ну почему ты не можешь, как все нормальные женщины, отдохнуть без всяких этих твоих выкрутасов? А?

— Все нормальные, это кто? Дашка с Люсей? — Засмеялась я.

— Нет. Эти уже тоже стали ненормальными. Ты их заразила. У вас троих патология. Вам нужен доктор. — Смеялся вместе со мной Костя.

— У меня уже есть свой врач, — шутила я. — Он меня лечил, лечил. И долечил. Запустил какой-то микроорганизм, и я стала беременной. И не одним ребенком, а сразу двумя. Слишком старательный доктор мне попался. Не находишь?

— Муся. Я так тебя люблю. Еще в самолете, когда летел, думал, что на куски порву этого Аурела. Как тузик грелку.

— Костик! Да он мальчишка совсем. Ему лет девятнадцать, двадцать. Нашел к кому ревновать.

— А что, разве это не тот красавчик, который возле тебя отирался? И что у него с лицом? Кто это его так разукрасил?

— Не обращай внимания. Происки врагов. Его зовут Мирче. Он вообще-то из органов безопасности Румынии.

— Ничего себе. Чего такого можно натворить, что бы за вами прислали спеца?

— Дорогой, я тебе всё расскажу. Не торопи меня. А сейчас пойдем, пообедаем. Кушать очень хочется. Я ведь не одна. Нас теперь трое. И мы все очень голодны.

Когда я с Костей спустилась на террасу, за столом уже сидела вся наша компания. Батюшка предложение отобедать не оставил без внимания. Пришел, даже, со своей матушкой. Очень приятной и миловидной, средних лет, женщиной. Типичной румынкой. Невысокой. Кареглазой. Черноволосой. С тугим узлом на затылке. Прилично и аккуратно одетой в неброское мягких тонов длинное платье. И теперь они вместе с радостью разделяли нашу, так сказать, трапезу.

Не представляю себе, как Ксеня со всем этим справилась? Но на столе было и первое блюдо. И второе. И салаты. Её фирменный компот и пирожки с абрикосом. Невероятно. Какой нужно быть хозяйкой, что бы всё это успеть налепить? Ведь пол дня за нами бегала. То мчалась на наши крики, думая, что с нами что-то случилось. То летела, чуть не спотыкаясь, на помощь Аурелу, когда на него Мирче набросился. Во сколько же она встает?

А Ксеня, как ни в чем не бывало, быстро и легко носила тарелки из кухни к нам на террасу. Конечно, Маричика ей помогала. На наших глазах произошла удивительная метаморфоза. За один миг из такой тихой и застенчивой девчонки, расцвела прекрасная красивая девушка. Она была весела и порхала вместе с Ксеней, словно бабочка. Вот что радость с людьми делает.

— Ксеня, Маричика! — Позвала я наших хозяек. — Хватит бегать. Садитесь с нами за стол.

— Не откажемся, — за себя и за девушку ответила Ксеня. — Устала. Целый день на ногах верчусь. — Наша хозяйка села и выставила на стол бутылку сухого белого вина. Видно из холодильника. Бутылка была холодной и запотевшей. — Выпивка для мужчин. Чтобы, так сказать, отметить сразу и их приезд, и нашу находку.

— У меня тост, — вставая, сказал Мирче. — Вернее, не тост, а предложение. Я тут со своим шефом посоветовался, и он мне сказал, что за необыкновенную и такую дорогую для нас находку, в благодарность от страны, мы можем выполнить все ваши пожелания.

— Интересно, когда ты успел? — Спросила Ксеня.

— В век компьютеров и новых технологий это не проблема. Мобильная связь.

— Понятно, — ответила за Ксеню Дашка. — Раз ты такой умный, то объясни мне тогда. Почему, когда я с тобой разговаривала на румынском языке, ты делал вид, что ничего не понимаешь?

— Прости, Даша, но ты говорила по-молдавски. Я, конечно, его понимал. Но, по известным тебе причинам, отвечать на него не мог. По моей версии я, ведь, румынский художник, а не молдавский.

— Как по-молдавски? — Удивилась подруга. — У меня разговорник русско-румынский. При чем тут вообще Молдавия?

— Видел я твою книжонку. Это молдавский словарь.

— Лешка, — накинулась на своего мужа подруга, — это ты, паразит, подстроил? Ну-ка, признавайся, балбес.

— Дашенька, дорогая, прости, — заныл Лешка. — Я не знал. Честное слово. Ты, когда меня в магазин отправила, я по дороге встретил старого друга. Он узнал, за чем я иду. Сказал, что его жена учила румынский язык. И что дома у него есть то, что мне надо. Я ему поверил. И не проверил. Даже не мог подумать, что он спутает Румынию с Молдавией.

— А должен был проверить! Так опозорить меня на всю страну. — Засмеялась Дашка. — А я еще думаю, чего это на меня все косо смотрят и не отвечают на мои приветствия?

Хороший характер у моей подруги, подумала я. Отходчивая. Долго не сердится. И не держит обид.

— Раз так, то мне бы хотелось иметь у себя на конюшне биоочистку. — С умным видом заявила Дарья. — Такую, как здесь у Коли на даче. Стоит она где-то порядка шести тысяч евро. Так что ваше государство не обеднеет. А мне хорошее подспорье. Мы с Лешей только-только стали выходить на плюсы. Поэтому, залазить опять в долги не очень-то хочется.

— Без проблем, — ответил Мирче. — Сделаем. Только скажите когда.

— А мне ничего не надо. — Сказала Люся. — Разве что, если ваш национальный банк будет выпускать золотую монету с изображением нашей иконы, мне бы хотелось её иметь. У меня уже собрана неплохая коллекция монет. И эта — была бы для меня памятным и дорогим подарком.

— Всё, что прикажете, мадам, — как гусар, прищелкнул летними сандалетами Мирче. Тоже мне, поручик Ржевский, нашелся.

— Я бы Вас попросил, если можно, — робко заговорил Роман, — чтобы мне, как историку, прислали все материалы по этому факту. Очень интересно узнать, что это за икона. Какого мастера, школы. Всё, всё, что будет о ней написано, мне бы хотелось иметь. Раз Люсенька принимала непосредственное участие в поисках, то мою просьбу, я полагаю, можно считать приличной.

— Только оставьте свой адрес в Интернете. Я сам лично Вам всё перешлю. Ну, а Вы, девушка? — Обратился ко мне наш охранник. — Почему молчите? Неужели у Вас нет просьбы?

— Почему нет? Есть. Во-первых, никаких интервью и корреспондентов. Чтобы даже их духа здесь не было. Я знаю, что такое находка века. Проснешься утром, а у тебя в кровати незнакомый мужик с микрофоном на подушке лежит. И уже вопрос наготове. Или в туалете всякие жучки и кинокамеры понатыкивают. Потом на весь мир покажут, как знаменитые кладоискатели нужду свою справляют. Это приказ, а не просьба. Понятно?

— Есть, мой командир. — Отсалютовал Мирче.

— А во-вторых, мне бы хотелось увезти с собой свою Еву. Предоставьте все нужные для этого справки, чтобы меня с ней не задержали в аэропорту. Это возможно?

— Для Вас ничего невозможного нет. Тем более, что я сам заинтересован, чтобы это животное убралось с моих глаз раз и навсегда, — засмеялся Мирче и мы вместе с ним.

Наши мужья тоже заулыбались. Скорее всего, из вежливости. Хотя почему мы смеёмся им ведь невдомек. Об этом я Косте говорить не буду. И с девчонок взяла слово, чтобы они тоже молчали. Такие истории мужчинам рассказывать нельзя. Ничего ведь не было, а от подозрений не отмоешься. Будет вспоминать потом всю жизнь. Особенно мой Костик. Он меня ревнует ужасно. Хотя я ему повода не давала. А если еще узнает, что по ночам в моей спальне бродят мужчины, то будет полный капец. И ничего, ведь, не докажешь. А он окажется прав.

— А кто это Ева? — Тихонько, чтобы никто не услышал, спросил меня Костик. — Маленький барашек?

— Почему именно барашек? — Удивилась я.

— Ну, ты же мне писала, чтобы я передал привет своим баранам. Вот я и подумал, не с ней ли связано?

— Да нет, что ты, — засмеялась я. — Это молоденькая кошечка.

— Необыкновенной, надо полагать, породы, раз ты её хочешь привезти к нам домой? — Съязвил муж.

— Как раз наоборот. Самой обыкновенной. Только эта кошечка замечательна совсем другими своими качествами.

— Это какими же надо обладать качествами, чтобы ты везла её домой аж из Румынии? Кошка вундеркинд?

— Скоро узнаешь, — заверила я мужа, а сама подумала: «Интересно, как Ева его встретит? Подружатся они, или нет?» На этот вопрос могла ответить только сама кошка, но, как назло, она куда-то сбежала. Испугалась, наверное, толпы народа. Раньше у нас на даче было несколько человек, к которым она привыкла. А тут такое событие! Конечно, её от страха ветром сдуло. Где она сейчас, ума не приложу. Хоть бы вернулась к вечеру. Голодная, поди. Где-то лазит по кустам в поисках живой пищи, бедолага. Хотя, кто из них бедолага, моя Ева или то несчастное животное, которое она проглотит, это еще спорный вопрос.

А за столом царило веселье. Батюшка, Ксеня, Мирче, девчонки — все, наперебой, рассказывали свои впечатления и высказывали свои мысли, которые у них появлялись в ходе нашего расследования. Хохотали до упаду, вспоминая, как Ксеня крутила у виска пальцем, глядя на наши поиски. Как Аурел, вечно весь перебинтованный, сидел где-то в засаде и следил за нами, чтобы мы, не дай Бог, не украли его святыню.

— Вот вам смешно, — вытирала Ксеня от смеха слезы, — а что я буду говорить Коле, когда он узнает, что в его усадьбе нашли такое сокровище? Без хозяина вскрыли тайник и забрали клад. Будет скандал.

— Ничего не будет. Успокойся, — сказала Люся. — Если бы Коля нашел икону, чтобы он с ней сделал? Повесил бы у себя на стене? Конечно, нет. Спрятал бы в подвале? Зачем? Чтобы самому тайно наслаждаться таким сокровищем? Бред. Коля не из тех, кто тайно владеет шедевром и не может им похвастаться. Вывезти её невозможно. Сразу арестуют. Остается одно — сдать государству. Что мы и сделали.

— А благодарность? — Спросила Ксеня.

— А в благодарность, — ответила Люся, — мы ему отремонтировали фонтан. Привели в действие такой раритет. Это дорогого стоит. Будет теперь наслаждаться в жаркий день прохладной водичкой. И красиво, и приятно. Можешь попросить у государства, чтобы они его ещё и отреставрировали за свой счет. Вот это будет справедливо.

— А мне, друзья, хотелось бы отблагодарить Марию, — сказал, вдруг, батюшка. — Если бы не она, не её сообразительность, не видать нам нашу святыню, наверное, никогда. Как интересно получилось, мирская Мария нашла Святую Марию.

— Да что Вы, — замахала я руками, — какая благодарность Мне ничего не надо. Уже то, что я сама лично участвовала в таком интересном деле, и есть настоящая награда. Когда держала икону в руках, то испытывала такие чувства, что словами не опишешь. И удивление, что обладаю необыкновенной красотой. И счастье, что нашла её. И радость за всех ваших деревенских жителей. Что наконец-то прекратятся все невзгоды и удача повернется к ним лицом. Что рассеются хмурые тучи, и смех будет слышен в их домах. Что справедливость восторжествовала, хоть и не так быстро, как того хотелось. Да разве можно всё это рассказать? Это можно только ощутить. Нет, нет. Я удовлетворена сполна.

— Но церковь всё равно тебя благодарит. Ты ведь с мужем не повенчана? — Вдруг спросил отец Николай.

— Нет.

— Я так и знал. А рожать и не быть в законном браке не положено. Не по христиански плодить незаконнорожденных детей. Поэтому, я вас завтра и обвенчаю.

От такого неожиданного предложения, все за столом замерли, и повернулись в нашу сторону. А мы не знали что сказать.

Подруги мои, после ЗАГСа, сразу поехали в церковь, и закрепили свой гражданский союз святыми узами, так сказать. На Дашкином венчании я не была, так как мы еще не знали друг друга. А вот на Люсином с Романом присутствовала. Решение о венчании они приняли, даже, раньше, чем роспись в ЗАГСе. Только в наших церквах без официального документа не венчают. Поэтому, им пришлось зарегистрировать свой брак, как положено.

А мы с Костей перед собой такой задачи не ставили. Я была так счастлива, что мне было довольно и кольца на пальце. Костик никогда не заговаривал о церкви, а я и не настаивала.

Но вот сейчас, в свете новых событий, мне почему-то так захотелось венчаться. Так захотелось, чтобы найденная Святая Дева освятила наш с Костей брачный союз.

— Вы что, молодой человек, боитесь взвалить на свои плечи законный груз обязательств? — Спросил батюшка Костю.

«Всё, — подумала я, — перчатка брошена. Как на неё отреагирует Костя?»

Молчание затянулось. Все смотрели на моего мужа. Девчонки с интересом, как он к этому отнесется. А ребята с поддержкой. Не трусь, говорили их лица. Ты не один такой. Посмотри на нас. Мы рискнули, и с нами ничего не случилось. Живые и невредимые.

Костя улыбнулся. Обнял меня. Поцеловал в щечку.

— Господи, Муся. О чем разговор? Если для тебя это так важно, я не против.

— А для тебя? Для тебя это важно?

— Если честно признаться, то я никогда не задумывался над этим вопросом. Но! — Поднял руку Костя, останавливая мои слова, готовые сорваться в возмущении с губ. — Я человек честный и смелый. Я не боюсь взвалить на себя законный груз обязательств, как выразился батюшка. Тем более, что жить-то я собираюсь с тобой вечно. Навсегда. — При этих слова Костик чмокнул меня в нос, и продолжил. — Поэтому, риска для себя я здесь не вижу никакого. А если это так важно для наших милых крошек и для тебя, то я готов с радостью. Начнем жить по закону. — И Костик притянул меня к себе ещё крепче.

Что тут началось! Все загалдели вместе. Разом. Каждый старался высказать свои поздравления. Свои пожелания. Дашка всплакнула. А у меня сердце стучало так, что мне казалось, его радостное биение слышно, даже, на небесах. Поистине, необыкновенный день!

Вчера был необыкновенный день. А сегодня какой? Как я его назову? День моих сомнений? Моих колебаний? Или наоборот. День исполнившихся желаний?

Я так хотела выйти замуж за Костика, так мечтала. Просто бредила. Но никогда не думала, что мои желания не только исполнятся, но и превзойдут все мои чаяния.

Я была на седьмом небе от счастья, когда мы с Костей расписались, что ни о чем уже судьбу и не просила. Меня даже в снах так далеко не заносило. А сны мои, как я уже говорила, играли в моей жизни не последнюю роль. Мне было достаточно простого, человеческого брака. И всё.

А тут венчание! И не просто венчание. А благословение святыней — плачущей иконой Богородицы. Нет, такого заключительного акта этой реальной пьесы я не могла предугадать даже в своих, таких буйных, и таких дерзких фантазиях.

И конечно, сегодня я настолько взволнована предстоящими событиями, что меня трясет, просто колотит от переизбытка чувств.

— Марья, кончай трястись, — смеялась Дашка. — Ты точно в лихорадке.

— Ничего, ничего. Пусть немного потрясется, — шутила надо мной Люся, — главное, чтобы температура тела была нормальной.

Подруги смеялись, а меня бросало то в жар, то в холод. Меня мучили сомнения. Потому, что то, что я сейчас совершу, этому обратной дороги не будет. Это раз и навсегда.

А вдруг у меня не получится навсегда? Вдруг я возьму, да и разлюблю Костю? У меня в жизни уже так было один раз. Был один горький опыт. И что? Ни к чему хорошему это не привело. Вот что.

Я стояла у окна. Смотрела на Костю, а руками теребила золотое сердечко, которое висело у меня на шее. Это сердечко мне подарил Костик, когда мы с ним еще только встречались. Оно было мне очень дорого, и я с ним никогда не расставалась. Вроде талисмана. И в трудную минуту, когда мне нужно было принять окончательное решение, я всегда хваталась за это маленькое золотое украшение, как за спасательный круг.

В отличие от меня, Костя весел и счастлив. Он без всякого взял, да и рискнул. Смело сделал свой шаг. И ни о чем не тревожится. Не жалеет. Вон с ребятами во дворе висит в гамаке и посвистывает бравурный марш. Конечно, ему хорошо. Он выспался. А я всю ночь не спала, думала.

Уже и Костя видел десятый сон. И Ева осторожно, бочком протиснулась мимо нас и легла тихонечко в ногах на краю постели. Наверное, была на стреме. Вдруг незнакомец разозлится, и пнет её. Будет откуда быстро смыться.

Умная кошка. Молодец. Она сразу поняла, кто в доме хозяин. Сразу учуяла доминанта Константина. Поэтому, погладить себя дала, но немного. Чуть-чуть. Всё косилась на мужскую руку. А я нервничала. А вдруг цапнет? Что тогда? Но Ева терпела. Только уши сильно прижимала.

И вот теперь они спали, а я нет. Было пять часов утра, а у меня сна ни в одном глазу. В доме стояла тишина. Даже Ксеня еще не встала и не начала свою бурную деятельность.

Мне вдруг страшно захотелось на море. Я ведь по своему гороскопу рак. Знак воды. Поэтому, воду обожала во всех её проявлениях. То ли море, то ли река, мне было все равно. Лишь бы окунуться в их ласковые волны.

Я тихонько, чтобы не разбудить Костю, слезла с кровати, надела купальник, накинула халат и выскользнула из комнаты.

На дворе была прекрасная погода. Ярко светило солнце. Радостно пели утренние птицы, и я легко шла по дороге к морю. Так легко и свободно, словно не было этой бессонной ночи, и этих тревожных мыслей.

Я даже не заметила, как очутилась на берегу, потому что по пути сюда прокручивала в голове всю свою прошлую жизнь. Своё прошлое замужество. Его положительные стороны, и отрицательные. И поняла, что отрицательных сторон было значительно больше, чем положительных. Но там я оставляла себе лазейку в случае чего. Там был обыкновенный гражданский брак. И был возможен обыкновенный гражданский развод. А что здесь?

А здесь у меня венчальная лихорадка, думала я, окунаясь в прохладное и прозрачное море. Вчера был небольшой шторм. Мы купаться не ходили. Да и день был сумасшедший. А за ночь море успокоилось. Разгладилось. Превратилось в огромное серебряное зеркало, сквозь которое видно было глубокое дно.

Не было никого на этом диком пляже так рано утром. Ни единой живой души. Красота. Можно хоть чуточку поплескаться в одиночестве. Наедине с природой, так сказать. Не оглядываться на окружающих, и быть самой собой.

Я плавала, ныряла, наслаждалась. И единственными свидетелями моего наслаждения были морские чайки, которые точно так же, как и я, ныряли и покачивались на воде, с опаской косясь в мою сторону.

Мне казалось, что море, как всегда, будет на моей стороне. Что его ласковые волны сотрут из моей головы, терзающие меня, мысли. Промоют, и прополощут мою буйную головушку. Но, этого не случилось. Море осталось глухо к моим мольбам. Оно решило, что я должна сама разобраться в своих переживаниях.

И оно было право. Мне оставалось только осознать и согласиться с тем, что обратной дороги нет. Что все уже решено и продумано за меня. Что запасного выхода, как в заводском клубе, нет. Если что, развестись я уже не смогу. Церковь разводов не дает. Только, по-моему, в двух случаях. В моем — это когда от жениха дурно пахнет. И при физиологической сексуальной несовместимости.

Ну, во-первых, Костя у меня не то, что вкусно пахнет, он просто благоухает. У него, даже, простите за такую интимную откровенность, нижнее белье с ароматным запахом. Поставил на свою полочку в шкафу освежитель воздуха. И теперь от его трусов и маек несет мужским парфюмом аж за три версты.

Да и сам чистюля. Утром и вечером из ванной комнаты не выгнать. Все время моется. А что там мыть, Господи? Нигде складочки нет. А если и есть, то такая маленькая и незначительная, что на нее и трех минут хватит. Так что здесь зацепиться не за что.

Теперь о другом. О сексуальной несовместимости. Тут так же всё ясно, как в майский погожий день. Вон она — «несовместимость». Выпирает уже восьмой месяц. Да, и по выражению моего лица видно, какая у меня сексуальная жизнь. Оно у меня стало просто блаженное. Как будто я с утра и до вечера ем эскимо. Улыбка весь день от уха до уха. Мотивчики всевозможные мурлыкаю круглосуточно. А сияние глаз только усилилось. Так и брызжут во все стороны. Так и слепят. Только глупый может не заметить, или абсолютно равнодушный человек.

И что? Какой итог всему этому? А итог один: развода мне не видать, как собственных ушей.

Вот те нюансы, которые я знала, и которые я разложила по полочкам, сидя уже за столом за завтраком. От мыслей, которые роились у меня в голове, и которые не давали никакого покоя, я не могла ничего есть. Пирожок застревал в горле. Я пила один компот, и думала про эти полочки, а они выстраивались у меня в мозгах, словно стеллажи в магазине. Пустые и чистые. Хоть бы какой маленький советик на них завалялся, что ли.

Эта борьба между «да» и «нет» не давала мне покоя даже тогда, когда я с подругами собиралась на свое венчание. Когда задумчиво, в мыслях, стоя у окна, я смотрела на своего любимого, теребила свой медальон, свой талисман, и спрашивала сама себя, глубоко заглядывая себе в сердце: «А хочу ли я этого развода? Нужен ли мне этот запасной выход?»

А не хочу! И не нужен! Так ясно и так отчетливо я вдруг увидела ответ на мучивший меня вопрос. Он вспыхнул у меня в глазах, и сразу всё стало на свои места. Я посмотрела на происходящее другим взглядом. Словно заново заглянула в калейдоскоп. Те же камушки, тот же состав, а повернула разок, и всё иначе. По-другому. Всё резко изменилось. Всё вокруг засияло и заиграло веселыми яркими красками. И моё настроение. И радостные лица Ксени и Маричики. И счастливые рожицы моих девчонок.

Те ранним утром пошли в сад, и сплели мне венок из полевых цветов. Я надела венок на голову и почувствовала себя в нем красавицей. Только одежда моя не соответствовала празднику.

Я, ведь, не думала и не гадала, что попаду в такую ситуацию, и выходного платья не брала. Ну, скажите мне, пожалуйста, куда тут ходить? На дискотеку? Да если бы она здесь и была, ну разве я пошла бы на неё? Конечно, нет. В кино? Кинотеатры, как класс вообще нигде, практически, не существуют. В кафе? Летом в кафе можно пойти и в шортах. Поэтому, вечерних нарядов в моем гардеробе не было.

Маричика хотела мне предложить что-нибудь из своих вещей, но что я могла сейчас в таком виде на себя надеть? Так что, на мне был мой единственный летний сарафанчик, и единственное подвенечное украшение — венок, который венчал мою голову, словно корона принцессу.

Да, именно принцессой я себя и ощущала. А там, во дворе в гамаке со своими дружками оруженосцами, ждал меня храбрый принц, который должен был взять меня за руку и отвести под венец.

Храбрый. Потому что, не моргнув глазом, ответил на вызов батюшки. Не раздумывал ни минуты. Без тени сомнения, не то, что я, взял, да и рискнул. А рискуют только храбрецы. И, как правило, побеждают, не оставляя при этом никакой лазейки, никакого запасного выхода. И, в конечном итоге, получают свой большой приз. И не жалеют потом никогда.

Калейдоскоп, все-таки, чудесное творение рук человеческих. В детстве я не понимала, как могут всего несколько каких-то цветных стеклышек создать такую гамму разноцветных орнаментов. Чуть-чуть повернул, и невзрачная картинка заиграла совсем по-другому. Яркими разноцветными красками.

Этот волшебный калейдоскоп и сейчас сыграл свою добрую роль. Он зажег окружающий меня мир весёлым цветом. Я, вдруг, зажила настоящей жизнью, не иллюзорной. Мне мгновенно захотелось кушать. Ведь я ничего с утра не ела. Нервничала. Поэтому, голод сразу же дал о себе знать. Заурчало в пустом в животе, так как в нем ничего, кроме компота не было.

— Ксеня, милая, принеси мне, пожалуйста, кусочек колбаски. — Попросила я подругу. — Если сейчас не укушу чего-нибудь, до церкви не дойду. Свалюсь с ног от голода.

— Вот, — засмеялись подруги, — это по-нашему. Давно бы так. А то стоишь вся зеленая и холодная, как лягушка.

Ксеня быстро, словно ласточка, слетала на кухню и принесла мне несколько пирожков. Один я слопала сразу, а со вторым в руке в сопровождении подруг, спустилась по ступенькам крыльца навстречу своему суженому.

Костя в джинсах, светлой футболке, в жилетке и шляпке, которые ему преподнесли местные жители в качестве подарка, быстро шел, улыбаясь, мне навстречу. Такой себе светлолицый и светлоглазый румын.

И так стыдно мне стало за свои сомнения, за свои глупые мысли. Зачем вообще думать: «А если будет так?», «А если будет вот эдак?» Если любишь, никогда не думай о запасном варианте «на всякий случай». Выбрось его из головы. Нет этого «всякого случая», понятно?

Ну и что, что ошиблась один раз? Жизни не бывает без ошибок. Лучше ошибаться, чем постоянно думать: «А вдруг?», и не жить на полную силу. Это ведь так прекрасно, когда свободен от дурацких мыслей, от сомнений, от того, что может что-то не получиться.

Да, может и не получиться. А если получится? Если это такая любовь, что на всю жизнь? Как это узнать?

Будешь сомневаться, пройдешь мимо. Пролетишь, как фанера над Парижем. И нет никакой гарантии, что судьба сыграет свой дубль, и опять, во второй раз принесет тебе на блюдечке с голубой каёмочкой еще одну настоящую любовь, которую ты ждешь с таким нетерпением.

Эти правильные советы, как яркие вспышки, пролетели у меня в голове со скоростью света, пока я сбегала по ступенькам крыльца навстречу Косте. И только я коснулась последней ступеньки, как невидимая стена, будто гильотина, отсекла от меня все мои невеселые думы. Я выпорхнула, словно мотылек, из тени на свет, и все дурацкие и глупые рассуждения остались там, позади. В темноте коридора и террасы.

А здесь, во дворе царило солнце, свет и радость. Ребята после завтрака сбегали на море, искупались, освежились. Набрались от него позитивной энергии. Их лица сияли, как майские розы. Ещё бы! Есть повод повеселиться и выпить по уважительной причине. А непросто напиться. Вот хитрецы!

Они взяли нас под руки, и мы стройным и веселым парадом пошли дружно, по парам, в церковь. Я, доедая на ходу свой пирожок, с Костей впереди, за нами Люся с Романом, Дарья с Алексеем. Вот только Мирче повезло больше. Аурела с нами не было. Он прислуживал батюшке. Поэтому охранник шел рядом с двумя красавицами: Маричикой и Ксенией.

Завершала наш парад Ева. Она провожала нас до конца усадьбы, и её гордо поднятый хвост видно было далеко за пределы участка.

По пути в церковь мы весело шутили друг над другом. Друзья прошлись по поводу моего с Костей венчального наряда. Что и говорить. Парочка со стороны выглядела комично. Я в нелепом, совсем не свадебном, сарафане с венком из полевых цветов на голове. И Костя в румынской жилетке со шляпой на макушке. Какие-то театральные костюмы. Но, ничего не поделаешь. Это и есть наш настоящий театр. И мы, как и полагается, играем в нем свои житейские роли.

— Это просто здорово, — сказала Люся, — что мы не можем предугадать своё будущее.

— Почему? — Откликнулась Дашка.

— Да потому, что так жизнь ярче. Веселее, что ли. И сюрпризов в ней от этого побольше. А я, ох как люблю сюрпризы, — засмеялась Люся.

И мы все засмеялись, вспомнив знакомство подруги с Романом.

Вот такой веселой и шумной гоп-компанией мы вошли во двор церкви, который был полностью заполнен деревенскими жителями. Кто только не пришел к нам на праздник. И детвора, снующая по двору туда-сюда, и молодежь в современной одежде. И старики в национальных нарядах. Веселье и смех звучали со всех сторон. Казалось, что вся деревня пришла нас поздравить в этот счастливый момент.

Отец Николай и Аурел встречали нас на пороге церкви. Она была украшена цветами, и от этого казалась радостнее и светлее. У Аурела был такой серьезный вид, что он совсем не напоминал того нелепого садовника, с которым мы познакомились на даче. Они торжественно провели нас в святая святых, где батюшка и начал свою праздничную службу.

Художники — это люди не от мира сего. Я думала, гадала, где этот мир, но так ничего не выгадала и придумать не смогла. Из какого-то, наверное, параллельного. Потому что, попадая в нестандартную ситуацию, в экстраординарную, так скажем, они сразу уходят в себя, в свои ощущения, в свои воображения.

Я, как и предполагалось, отключилась от реального мира сразу. Как только Дашка поднесла корону над моей головой, меня занесло неизвестно куда. Я уже ничего не видела и не ощущала, потому как витала где-то в другом измерении. В этом измерении мы были одни. Вокруг стоял золотой туман, и сквозь единственное окошечко церкви на нас с Костей падал небесный, словно легкая пудра, свет.

И точно, как по сценарию, который написан неизвестными нам силами, я услышала чарующую музыку. Она лилась сверху, и обвивала нас своей прекрасной мелодией. Я шла за батюшкой вокруг алтаря, но сама была словно в волшебном сне. Мелодия отдавалась у меня в сердце, стучала в висках, а в голове звучали удивительные слова:

— Любовь прекрасная, как сказка.

Да будет с вами мир и ласка.

Пусть вас венчают небеса,

Чтоб не кончались чудеса,

Чтоб счастье правило судьбой,

Пусть вас хранит всегда любовь.

И тут Костин поцелуй развеял мои грезы. Параллельное измерение исчезло. Венчание окончилось. Золотой туман рассеялся. Я очутилась здесь, в реальном мире. Среди настоящих, любящих меня друзей. И мелодия, казавшаяся мне небесной и такой прекрасной, оказалась, на самом деле, земной венчальной румынской песней, которую старательно и любовно выводили местные девушки.

Я была так счастлива, так наполнена волнующими меня эмоциями, что мне хотелось обнять весь мир.

— Ну, что же вы стоите, — воскликнула я в радостном возбуждении, — давайте, поздравляйте нас!

Все кинулись обниматься и целоваться. А я про себя подумала: «Как хорошо, друзья мои. Как хорошо!»

Content

Неля Языкова
Синее море, желтый песок,
или
Семь месяцев не предел