Ральф Ротман

Юный свет

Here is the night,

The night has begun;

And here is your death

In the heart of your son.

L. Cohen

Это ночь.

Ночь наступила;

И это твоя смерть

В сердце твоего сына.

Л. Коэн[1]

Под землей в это время тихо, ни в шахте, ни в забое еще никого нет, мужчина захлопнул решетку, защелкнул задвижку и отошел на шаг назад. Тише, чем над облаками. Он открыл дверцу, снял трубку телефона и назвал свой табельный номер, штрек и уровень пластов залегания. После подтверждения принятых сведений он повесил трубку, и в тот же момент бесшумно задвигались стальные тросы. Потом дернулась подъемная клеть, залязгали боковые решетки, и лампа под жестяным колпачком задрожала так, что дохлые мухи попадали в плошку из матового стекла. После прохода наклонного штрека, длиной в несколько метров, все звуки умолкли, и подъемник парил теперь почти беззвучно, спускаясь под своды из горючего сланца и мергеля, в следующее же мгновение он исчез из виду. И только высокий, затихающий с каждой секундой звук доносился из глубины шахты.

Освещение в штреках включали лишь с началом первой смены, значит, минут через двадцать, мужчина затянул потуже пояс, пощупал броню и штаны, проверил содержимое карманов. Дюймовая линейка, карандаш, журнал горного надзора. Потом застегнул куртку из грубого тика, повернул фонарь на каске и на секунду прислушался. Вдалеке слышалось что-то похожее на ветер, в вентиляционную шахту нагнетали свежий воздух. Он достал из ящика с набором инструментов флягу, отпил глоток холодного чая и пошел по уходящему слегка вниз штреку. Порода была мокрой, он уверенно шагал в своих тяжелых ботинках с шипами, и слепые шахтные стволы, казалось, гасили его шаги, стук отскакивающих камешков и удары его ботинок о рельсовые стыки. Иногда казалось, что он идет навстречу звукам.

За поворотом, где стоял выбракованный скрепер, штрек резко пошел вниз, под уклон градусов так на двадцать пять. Рельсы здесь были забетонированы, он сел на броню и, притормаживая каблуками с наклепками, съехал на какое-то расстояние вниз. Вода в забое стояла по щиколотку, и через несколько шагов она набралась ему в ботинки. Шаркая подошвами, он подошел к первым крепежным стойкам, достал из кармашка для дюймовой линейки небольшой молоток и принялся выстукивать стальные верхняки, пока не дошел до вчерашних отметок мелом. Натяжение было удовлетворительным, он раскрыл журнал горного надзора, сделал пометки и принялся считать крепежные стойки – работу последней смены. Слишком мало, это он увидел сразу и даже понял причину, прежде чем сделал запись в журнале.

Над ним, между включениями пустой породы шириной в ладонь, провисла плита песчаника, метра четыре в длину, а из трещины тонкими нитями сочилась вода. В свете его лампы они сверкали как нити жемчуга. Когда мужчина стал подходить ближе, он наступил ботинком на что-то такое, явно здесь чужеродное, похоже, на моток проволоки. Он нагнулся, чтобы отбросить его в сторону. Оказалось, это была одна из тех маленьких клеток, которые горняки, несмотря на запреты, все время приносили с собой, – раздавленная, заржавевшая, и, конечно, пустая. Крысоловка. Он выбросил ее в забой, а потом слух его что-то уловил, сначала тихо, но настолько отчетливо, что сомнений быть не могло. Он медленно развернулся. В луче лампы сверкнули оголившиеся места зазоров на крепежных стойках. Сквозь сталь пробивались вихри пыли. Пласт песчаника над ним, наклоненный, как крыша, оставался неподвижным, и трещина не увеличилась. Но вода вдруг перестала течь, ее журчание смолкло – не дольше, чем на один или два удара сердца. А потом все пошло-поехало своим чередом, как раньше.

Был первый день каникул. Легкое, какое-то невероятное пробуждение в лучах солнца, косо падающих поверх цветочных горшков на кровать. Я зевнул, встал коленями на подушку и чуть-чуть отодвинул занавеску, медленно, не производя шума. Софи еще спала. Большой палец во рту, а на слегка оттопыренном мизинце блестит материн лак для ногтей.

В саду под деревьями лежали игрушки, плюшевая собачка, жестяные формочки для куличиков и игрушечная кухонная мебель. К забору прислонен топор.

А позади ревеня и кустов красной смородины вилась, пролегая между пшеничным и овсяным полем, дорожка из желтой глины, поросшая по бокам травой. Кончики колосков, когда по ним пробегал ветер, отливали серебром, и маки на краю поля тоже слегка покачивались, лепестки цветов обвисли и вспархивали на ветру. Несколько птиц, словно их кто вспугнул, пролетели над только что подновленной Ферневальд-штрассе и скрылись за силосными башнями и лентами транспортеров, торчащих из карьера. На верхушке стрелы экскаватора сидел сокол.

Соседей в саду пока не было. Песочница маленького Шульца выглядела так же, как и накануне вечером: лабиринт улиц, проходивших сквозь туннели и горы, а на них подаренные мною старинные игрушечные машинки – целая коробка из-под обуви. Себе я оставил только маленький олдтаймер, мерседес «Зильберпфайль». Во дворе у Бройеров висело белье, и вода, изредка капавшая еще с полотенец, бюстгальтеров или свисавших воротом вниз рубашек, падала в траву и блестела при этом, как капельки света. Я натянул штаны цвета хаки и босиком вышел из комнаты.

Родительская спальня стояла открытой, кровати заправлены. В ванной без окон, только узкая полоска для вытяжки, никого не было, во всяком случае, свет за волнистым стеклом в верхней части двери не горел. Однако, когда я нажал на дверную ручку, я почувствовал внезапно сопротивление и услышал покашливание матери. Она расставляла на шкафчике под зеркалом какие-то флаконы и баночки, и я ушел в гостиную. Радиоприемник включен, и в затененной комнате светилась его передняя панель с названиями городов. Музыки почти не было слышно. Рядом с диваном с выпуклой спинкой, на которую мой отец, когда смотрел телевизор, откидывал голову, стояла пустая бутылка из-под пива.

Покрашенные охрой половицы слегка скрипели. Наша кухня, как и детская, выходила в сад, окно было открыто. В пепельнице на буфете дымилась сигарета. Белые струйки дыма поднимались почти вертикально, потом неожиданно распадались и превращались в серое облачко. В кофейнике, стоявшем на холодной плите, она топилась углем, отражались красные и фиолетовые цветы. А сверху вместо давно разбившейся крышки восседало блюдце.

И стеклянная дверь из кухни в лоджию, которую мы просто называли балконом, тоже стояла открытой. Я облокотился на каменный парапет и посмотрел вниз, на балкон Горни. На столе большие чашки, одна без ручки, и Вольфганг ставил между ними поднос с хлебом, медом и маргарином. Мы были с ним ровесники и до сих пор учились в одном классе. Но после каникул он пойдет в гимназию. Я перегнулся через парапет и сквозь зубы сплюнул. Звук заставил его прислушаться, он посмотрел в сад, потом задрал голову и увидел меня.

– Эй, – показал он кулак, – вот скажу твоей матери!

– Не дрейфь, парень. Пойдешь потом со мной в клуб друзей животных?

Он замотал головой и стал раскладывать деревянные тарелки для завтрака, все в зазубринах по краям.

– Я с вами больше не играю. Вы меня обманули. Раз я плачу взнос, значит, я тоже хочу принимать во всем участие.

– А кто тебе не дает?

– Как бы не так! Что было на прошлой неделе? Вы зажарили голубя, а мне даже косточки не оставили!

– Ну, ты же опоздал…

– Я пришел вовремя! Толстяк мне обещал, что я забью голубя. Я же оплатил!

– Да забудь ты про это. – Я принялся болтать ногой. – На вкус он был резиновый, словно покрышку жевали. Мы его собаке бросили.

– Все равно. Это была моя добыча. А вы – подонки.

Он вновь посмотрел вверх. Волосы расчесаны на прямой пробор, лицо бледное и заостренное клином.

– Эй, надеюсь, ты скоро свалишься оттуда.

– Кто? Я? Да ты что, рехнулся?

Он обошел стол и разложил между тарелок ножи, один за другим, словно цифры на круглом циферблате.

– Это наш дом.

– Ну и что? Вот сейчас нассу тебе на голову, придурок.

– Хотелось бы посмотреть, как это у тебя получится.

И он скрылся в кухне.

– Духу не хватит!

Я свесился с балкона насколько возможно и прицелился на его стул. Смачно плюнул. Но плевок шлепнулся на каменный пол, такой же серый, как и хлеб. В семье Горни никогда не было на завтрак белых булочек.

На узкой стороне лоджии, почти над столом с двумя стульями, было окно. Я слез с парапета и прижался носом к стеклу, пытаясь сквозь щель в занавесках разглядеть хоть что-нибудь. Но увидеть ничего не смог. В общем-то, комната была частью нашей квартиры, но у нее был отдельный вход и умывальник. Когда-нибудь я буду в ней жить. Но сейчас ее сдавали. Я пошел на кухню, открыл пачку кукурузных хлопьев и насыпал в тарелку. Некоторые упали на пол, я быстро подпихнул их под плиту ногой и достал из холодильника бутылку молока. Потом сел за стол на балконе, и, поедая свой завтрак, смотрел поверх сада на поля, на дорогу на Дорстен, уже забитую грузовиками. За терриконами кружили вороны вокруг башенного копра, колеса которого крутились навстречу друг другу, как у тарантаса в телесериале «Бонанца»[2].

В кухню вошла мать и не сразу заметила меня – балкон был узкий и прятался в тени. Она подошла к буфету, потушила бычок. Потом взяла из пачки новую сигарету и прикурила. Тогда она курила Chester, и мне совсем не нравился желтый цвет их пачек. А вот Gold-Dollar она разлюбила. Она находила отвратительным, когда крошки табака залипали на ее накрашенных губах. И это было правдой. Кроме того, от них желтели пальцы. На ней была белая блузка, серая юбка от костюма и светло-серые туфли на шпильках. Она мечтательно смотрела в окно, и из ноздрей у нее шел дым.

За пшеничной нивой виднелся кусок проселочной дороги, ведшей к клеверному полю. Дорога почти всегда была пустой, машин практически ни у кого не было, лишь иногда можно было увидеть жителей Ледигенхайма, которые учились там ездить на велосипеде. Это были португальцы и сицилийцы, бывшие рыбаки и батраки, работавшие теперь на шахте, и большинство из них никогда не сидело на велосипеде. Когда они пытались проехать часть пути, вихляя из стороны в сторону и все время падая, на всех балконах в нашем поселке от души развлекались над ними, и даже мой отец, почти никогда не улыбавшийся, однажды вечером захохотал так громко, глядя на одного из них, особо неуклюжего, что Софи даже заплакала.

Моя мать потрогала свои волосы, осторожно, словно проверяла фасон прически. В выходные она снова сделала себе перманент, на ногтях блестел свежий лак.

– Я здесь.

Я произнес это очень тихо, чтобы никого не разбудить за окном. Она кивнула, продолжая вглядываться в поле. На шее висела коралловая нить.

– Я знаю. Ты уже позавтракал? – И, не дожидаясь моего ответа, сказала: – Снимай штаны, я их постираю. Возьми в шкафу чистые. И сегодня до обеда побудь дома с сестрой, слышишь? Я еду в город.

– Но я уже собрался в клуб друзей животных!

– Сходишь попозже. Я вернусь к часу.

– Так поздно?… Мы же договорились. Ведь у меня каникулы.

– Вот именно. И у тебя есть время сделать кое-что и для меня. Мне нужно на обследование. Все!

Ее скулы, покрытые мелкими прожилками, густо кустившимися под тонкой кожей, энергично задвигались. Она открыла кран, сунула под струю только что закуренную Chester и выбросила ее в ящик с углем. Затем вышла из кухни.

Я приклеил на руку новый пластырь. Ссадины больше не болели. Два дня назад я не сделал домашнее задание, что наказывалось очень строго: нужно было протянуть пальцы вперед и Дей, наш учитель, поднимал руку и бил по ним линейкой. Линейка была деревянной, но с металлической окантовкой, а количество ударов оглашалось заранее. Если отдернул пальцы – добавлялся дополнительный удар. Больно было так, что наиболее провинившиеся даже начинали плакать.

Дей, по кличке «Кривой Дей», вызвал меня к доске и продиктовал задачку. Многие тут же подняли руки, но он помотал головой.

– Сначала те, у кого неважно с арифметикой.

И пока я тупо смотрел на цифры, сдирая с мела бумагу, я все время слышал позади себя усердные щелчки пальцами тех, для кого написанное на доске проблемой не было. И чем дольше длилась моя беспомощность, тем громче становились щелчки.

Я втянул голову в плечи, закрыл глаза, кусал губы, но Дей не отпускал меня. Он ждал. Перепачканными мелом пальцами я стер с висков пот, а он, вздохнув, произнес наконец свое обычное: – Безнадежно… – и, схватив меня за ухо, потащил через весь класс. Он раскрыл учебник и показал, какие задачки я должен решить к следующему уроку.

Потом я долго сидел дома за столом в большой комнате. «Определи центральный угол…» На полях тетради я рисовал каракули. «Раздели сумму цифр числа на…» Я царапал ногтем большого пальца по перьевой ручке. Древесина пахла так, как я представлял себе запахи Ливана: я несся на белом арабском скакуне сквозь кедровые леса. «Если в каменоломне ежедневно добывается семь кубических метров гранита и удельный вес камня таким образом соотносится со стоимостью веса за тонну, что через шесть рабочих дней…» Я склонился над столом, положил голову на скрещенные руки и заснул. Но мать разбудила меня.

– Это что такое? Ты уже все сделал?

Я кивнул, закрыл тетрадку и отнес портфель в детскую. Потом принялся листать старые комиксы про принца Железное сердце, лежавшие у меня на кровати, пока не нашел место про великана Орона. Великан мне очень нравился, хотя и выглядел жутко – на теле сплошные желваки и шишки, но при этом он был очень добродушным и не любил, когда люди боялись его. Потому он и перебрался туда, где никто не хотел жить – в камыши и болота, став со временем лохматым и серым, словно высохший тростник. У него везде были свои пещеры и убежища, он знал все тропинки в непроходимых болотах, питался рыбой и грибами, и люди были ему не нужны. Только изредка, примерно каждые десять-пятнадцать лет, когда тупился нож, к нему приходил принц Железное сердце и приносил новый.

Мать развешивала с Софи белье в саду, а я пошел в ванную, заперся там и помочился. Потом открыл дверцу зеркального шкафчика, ту его половинку, где лежали вещи отца: пластиковый стаканчик, зубная щетка с деревянной ручкой и измочаленными щетинками, флакончик одеколона Irish Moos. Станок для бритья немного заржавел, а вот пачка лезвий была совершенно новой. Я вытащил одно, осторожно вынул его из вощеной бумаги и уселся на край ванны.

Внизу слышался веселый смех Софи, почти визг, и губная гармошка маленького Шульца, а я провел себе краем лезвия по мясистой части большого пальца, совсем чуть-чуть, но все же было больно. Но ведь Орон, не моргнув глазом, тоже однажды прооперировал себя, вытащив из ноги острие стрелы, пущенной в него стражником. Широко открыв рот, я несколько раз быстро глотнул воздух, продолжая возить лезвием по руке, пока край его не вонзился в толщу пальца. Надрез окрасился красным и был сантиметра четыре в длину, но выступившая кровь не сочилась. Стиснув зубы, я нажал на лезвие, проталкивая его миллиметр за миллиметром дальше. Я дрожал всем телом, даже громко пукнул, пот лил с меня ручьями. В конце концов мои пальцы скрючились от судорог, и мне пришлось оставить эту затею.

Я вымыл руку под краном и осмотрел палец. Обыкновенная царапина, и никакой раны. Я пошел в кухню, взял спичку и принялся вкручивать головку внутрь надреза, пока не выступили слезы. Потом я налепил пластырь, вытер туалетной бумагой пол в ванной, а матери сказал, что упал. Ночью, перед тем как заснуть, я почувствовал легкое пульсирование под пластырем.

Однако никакой температуры на следующее утро не было… Кривой Дей задернул на окнах шторы, и яркое солнце окрасило сквозь них класс мягким оранжевым светом, а он стал ходить от парты к парте, проверял домашние задания и делал разного рода пометки. Я был единственным, кто не раскрыл свою тетрадь, и Годчевский, мой сосед по парте, толкнул меня в бок. Но тетрадь осталась лежать закрытой.

Дей уже нацелился на Шиманека, вытащил из кармана линейку и ткнул его в грудь.

– Математика совсем не такая уж плохая наука. Она может даже доставлять удовольствие. И она нужна не только для того, чтобы подсчитывать прибыль и убытки. Она оттачивает логическое мышление. – Он потер виски. – Ты веришь этому?

Шиманек оскалился, ухмыляясь, а мой сосед опять пихнул меня, показывая на тетрадь.

– Ты чего, – прошептал он, а я положил руку так, чтобы он увидел пластырь.

– Не мог писать. Разбирал хлам в углу и поранился.

Я осторожно снял пластырь. Палец распух, а на самой ранке и вокруг нее засохла кровь, от этого ранка казалась намного больше, к тому же она гноилась по краям. Я согнул палец, будто у меня и сухожилия воспалились.

Годчевский сделал большие глаза, надул щеки и помотал головой.

– Но ведь ты же правша.

И он хмыкнул, а я скривился, и у меня перехватило дыхание. Я почувствовал, как меня внезапно бросило в жар, а потом я будто лишился сознания и уже не воспринимал ни шепота вокруг, ни шелеста страниц учебников. Я уставился на свои руки, словно они были чужими. Лезвие-то надо было брать в левую руку, чтобы резать по правой – об этом я совершенно не подумал. Я прилепил пластырь под парту и обернулся. Дей был в двух рядах от меня.

Я вытянул руку и щелкнул пальцами. Он поднял голову.

Галстук испачкан мелом, из носа торчат седые волосы.

– Ну, что тебе?

– Можно мне выйти? – Мой голос дрожал. – Мне плохо.

Он пошарил в нагрудном кармане пиджака, достал круглые очки без оправы. Его глаза, казалось, сверкали, изучая меня, он бросил быстрый взгляд на мою тетрадь.

– Хорошо, иди в туалет. Но чтоб через две минуты ты был на месте.

В коридоре никого не было, а шлепанье моих подошв по лестничной площадке отдавалось эхом где-то высоко над головой. Гладкое дерево перил приятно холодило ладонь. Я не хотел идти школьным двором, где меня мог видеть весь класс, и пробежал под козырьком спортзала к воротам, вдоль длинной стены из стеклоблоков. За ней раздавались голоса, крики и визги девчонок, игравших в мяч, я разглядел черную спортивную майку и не то руку, не то ногу, искаженную стеклом.

Я побежал в небольшой лесок на краю поселка, еще молодой, недавно посаженный на отвалах строительного мусора. В это время здесь никого не было. В низине, среди кустов бузины, в ржавом водостоке булькал ручей, бежавший рыжей струйкой по бетонному руслу. Высматривая лягушек, я прыгал с одного края на другой. В лучах солнца, прорывавшихся сквозь листву, кружились насекомые. Из больших корковых пробок и остатков ящика из-под сигар кто-то соорудил водяное колесо. Оно крутилось с такой скоростью, что даже бурлящая вода образовывала белую пену из пузырьков, отливавших цветами радуги.

Когда я очутился перед убежищем банды из Клеекампа, устроенным ими на ветках деревьев, я на минуту застыл. Ни звука, ни голосов. Для перестраховки я швырнул камень на крышу из куска картона. Никакой реакции. Так называемый дом размещался на двух кряжистых, сросшихся друг с другом дубах, и если подтянуться и влезть на нижний сук, то по остальным можно было взбираться как по лестнице. Перед входом небольшая площадка, на ней ящик, полный сухих горошин, а на входе, закрытом дырявым шерстяным одеялом, служившим им дверью, картонная табличка с надписью: «Кто сюда войдет – тому смерть».

У них был даже очаг, выдолбленный в камне, а на скамейках кругом пластиковые тарелки, мытые баночки из-под горчицы и колпак от колеса вместо пепельницы. В углу висело ведро, из которого торчала сковородка без ручки, кочерга и пара ложек, а на спиленных ветках были пристроены свечи, в основном огарки, от которых одеяло покрылось черной копотью. Я порылся в ящике под дыркой вместо окна, но нашел только пару пустых бутылок из-под пива да старый номер «Вести Сан-Паули», который уже читал. Тем не менее я полистал его. Почти у всех женщин груди были как у фрау Латиф, нашей учительницы рисования. Когда она наклонялась над партой, чтобы поправить рисунок, то часто касалась ими одного из нас. От типографской краски пальцы у меня стали черными.

Я вытер их о штаны и вдруг услышал под собой какой-то шорох и шуршание. Сквозь трещины и дыры в досках можно было смотреть вниз. Но я никого не увидел, подполз к выходу и отодвинул в сторону одеяло, приподняв только нижний край. Кусты и деревья, бабочка на папоротнике. Серебристые нити паутины. Но все же внизу кто-то был. Маленькие веточки хрустнули, как костяшки пальцев, но явно не под детскими башмаками. И уж во всяком случае не того, кто играл в индейцев. Из травы вылетела птица и, издав яростный вопль, взмыла на ольху.

Потом все стихло, но я, оставаясь на четвереньках, не двигался. В ушах громко стучало. Потом я услышал плеск и журчание, звук постоянно менялся, словно струйка попадала то на старую листву, то на мягкий мох, а то на твердый песчаный грунт – вскоре повеяло запахом свежей мочи. Потом я увидел белобрысые вихры и услышал звук застегиваемой молнии.

Мужчина почесал затылок и бросил беглый взгляд на пустырь перед дубами, на груды строительного мусора, среди которых был виден сгоревший кузов малолитражки «БМВ-Изетта». Кожаная сумка у мужчины была старой и потрепанной, а когда он наклонился, я увидел на куртке потертые белесые места – следы времени. Он поднял кусок голубого кафеля и бросил его в ведро для огурцов, стоявшее посреди пустыря. Ведро было настолько проржавевшим, что осколок моментально пробил его насквозь.

Может, он стоял под деревом и не так долго, но мне показалось это вечностью. Дышать беззвучно было нелегко, от слезившихся глаз заложило нос. Рана на пальце пульсировала, и хоть стоять коленками на твердых досках было больно, я ни разу не шевельнулся, чтобы не выдать себя. Тем не менее что-то хрустнуло, порыв ветра качнул картонную крышу, и мужчина, похоже, насторожился. Он огляделся. А потом до него дошло, что над ним, возможно, кто-то есть, и он медленно, почти осторожно поднял голову. Сморщенный лоб, набухшие брови, и мне сверху вдруг представилось, что кончики его ботинок торчат прямо от подбородка, из-под каймы воротника его нейлоновой рубашки.

Я знал, что он не видит меня. Я сам часто думал, что в темном логове на деревьях пусто, а потом вдруг приоткрывался полог, и я попадал под град выстрелов из тростниковых трубок, рогаток и пистолетов, стрелявших сухими горошинами. И, видимо, оттого, что я смотрел сверху, я не мог разглядеть лица мужчины, его тонкие губы, узкий нос и светлые глаза – я узнал его лишь по слегка глуховатому голосу и его резкому окрику: «Давай, спускайся вниз!» – это был господин Горни, наш домовладелец.

Я ничего не ответил, затаив дыхание. Он не мог меня видеть. А то, что он станет подтягиваться и карабкаться по веткам дуба вверх, было маловероятным. Для взрослого человека ветки были слишком хлипкими. Чтобы не потерять его из виду, я сидел очень тихо, даже головой не крутил. Почему он в это время был здесь, на пустыре, а не в шахте – эта мысль не пришла мне в голову от страха получить ответный вопрос: а почему я не в школе? Он шмыгнул носом, сделал шаг в сторону. А я чуть повернул голову, чтобы видеть его в другую щель.

Нос чуть загнут влево, глаза сидят близко друг к другу, чего терпеть не могла моя мать. Такие глаза – признак глупости, говорила она всегда, когда сердилась на него, как, например, совсем недавно, когда он запретил моему отцу устроить голубятню на крыше. А еще он прикусывал губы так, словно хотел просунуть их сквозь щели зубов, как вот сейчас, когда пытался разглядеть каждую дырку, каждую щель в полу. При этом он держал руку в кармане штанов и перебирал ею, будто что-то искал. Я слышал звон не то монет, не то ключей.

В конце концов он смачно сплюнул и зашагал по пустырю. Казалось, он не торопился, и, пока его голова не скрылась за кучами мусора, поросшего сорняком, я успел досчитать про себя до двадцати. Лишь после этого я слез с дерева. Мокрое пятно на коре было похоже на тень надгробья. Я расстегнул шорты и помочился на его край.

За пустырем находилась детская площадка, и я уселся на качели. Но мои ноги были слишком длинными, чтоб раскачиваться по-настоящему, я задевал ими землю. Тогда я направился к ларьку и собрал перед ним окурки. То же самое я проделал на автобусной остановке, а потом свернул на узкую тропку между поселком и полем. Трава хлестала меня по икрам, а листья дикорастущего мака были холодными. Я сел на проржавевшую сноповязалку, выкрошил табак на кусок газеты и неумело скатал толстую самокрутку. Затянулся.

Когда я решился пойти домой, придерживаясь садов и огородов, пробило двенадцать. Из открытых окон кухонь доносилось звяканье тарелок и столовых приборов, у Кальде пахло соусом «Магги», у Урбанов – луком, и мне удалось добраться до дома, не наткнувшись ни на кого из класса. По непонятной причине ступеньки показались мне выше обычного. Входная дверь была открыта. Мать стояла перед буфетом и вываливала в дуршлаг только что сваренную лапшу. На мое тихое, скорее выдохнутое «привет» она не ответила. Во всяком случае, никак не поздоровалась.

– Иди, мой руки!

Она не отрывалась от своего дела. Я кивнул, но не тронулся с места. Слюна во рту была странного вкуса, какая-то тухлая, и я почесал вдруг начавшую зудеть рану. Когда мимо дома проехала машина, должно быть грузовик, в горке слегка задрожали стаканы. На диване стоял мой портфель, а в вазе для фруктов лежала тетрадь по арифметике. Мать оглянулась. Темная прядь волос упала ей на глаза, она откинула ее в сторону.

– Ты скоро?

В ванной комнате я плотно закрыл дверь и хотел было повернуть ключ, но она предварительно его вытащила. Я выпил глоток воды из-под крана и сел на толчок, потому что у меня вдруг начался понос, правда, небольшой. Надеюсь, было не очень громко. Потом я спустил воду и вымыл руки с мылом, немного дольше обычного, потому что старый, уже потрескавшийся кусок плохо мылился. Я сполоснул руки, намылил их еще раз, а когда потянулся за полотенцем, посмотрел на свое лицо в зеркале. Оно было бледным, почти таким же, как у моей младшей сестры в прошлом году после операции. Я открыл шкафчик, взял пилку для ногтей, хотел вычистить грязь. Но успел приступить только к большому пальцу, когда мать нажала на ручку двери, да так резко, будто ударила меня кулаком.

Она чуть наклонила голову, и ее брови, тонкие накрашенные дуги, сошлись на переносице. Я прошел мимо нее в коридор и услышал, как она вставляет, видимо, спрятанный в фартуке ключ обратно в замок. В большой комнате я включил погромче радио, и на секунду мне показалось, что шаги матери удаляются. Но она внезапно появилась у меня за спиной и толкнула меня через порог в кухню, где пахло только что нарезанной петрушкой и сладким томатным соусом.

– Ты почему убежал из школы?

Она порылась в ящике, достала деревянную поварешку. Вокруг рта все отекло, я едва мог вымолвить слово. Тем не менее она поняла меня.

– Ну и что? Почему он не должен тебя бить. Если ты не делаешь домашних заданий, значит, ты этого заслужил. И у нас было точно так же.

Она повернулась и затушила дымившуюся в пепельнице сигарету. В ее взгляде появилось нечто непреклонное, застывшее, будто она вовсе не видела меня, а потом она схватила меня за шкирку и словно тисками обхватила мой затылок.

И хотя я только что пописал, при первом ударе у меня выступило немного мочи, и я свалился на пол. Обычно она избивала меня до тех пор, пока не уставала, она и сейчас не поддалась на мои вопли, переходившие с каждым новым ударом в визг:

– Не надо! Мамочка, хватит!

Удары следовали все чаще, она словно выбивала ковер, била теперь по оголившемуся бедру, а когда сломался половник, продолжила побои рукой. И лишь когда раздался короткий звонок и в открытую щелку двери ее позвала фрау Горни, которой был нужен стакан муки, она отстала от меня, затолкала носками туфель обломки поварешки под плиту и обернулась.

– Да-да, Трудхен, минуточку. Уже иду!

Она остудила руку под краном, а я встал, пошел в комнату и выключил приемник.

Осы облепили тарелку и пили остатки молока, а я, упершись ногами в стенку балкона, сидел, разглядывая небо. Какой-то самолет тащил по безоблачной синеве рекламный плакат пива марки Викюлер. Было слышно, как внизу на лоджии ругаются дети Горни. Из-за колбасы или меда, как обычно. У Горни никогда ничего другого не бывает. А к этому еще серый хлеб и суррогатный кофе, каждое утро и каждый вечер, и фрау Горни, жирная австриячка, отбирает, как всегда, у детей круг колбасы, разламывает его на части и раскладывает по тарелкам. После этого наступает тишина.

Дом принадлежал Горни, но жили они в гораздо более стесненных условиях, чем мы. В такой же маленькой комнате, которая была у нас с Софи, спали четверо детей, две девочки и два мальчика, а большой комнаты, как у нас, у них и вовсе не было, и значит, ни кресел, ни дивана, ни стенки, а только два стола и пара угловых скамеек, какие обычно стоят на кухне. Там можно поднять сиденье, а внутрь запихать шерстяные одеяла или игры, не в обиду будь сказано, монополию и микадо. В углу за телевизором стоял аккордеон Горни, на котором он обычно играл по воскресеньям после обеда или в дни рождения. При этом все дети должны были подпевать, после чего им раздавали большие куски торта со сливочным кремом, в который фрау Горни иногда добавляла кровяную колбасу, чтобы крем приобретал шоколадный оттенок.

Хотя Горни тоже работал в шахте, со смены он редко приходил усталым. Во всяком случае, не таким, как мой отец, который сразу набрасывался на еду, а дядя Харальд, деверь моей матери, член производственного совета, каждый раз качал головой, когда речь заходила о Горни.

– Ленивая свинья! Трется позади вагонетки, пока остальные вкалывают. В забое ходит такой анекдот: что делает Горни в конце рабочего дня? Вытаскивает руки из карманов.

Однако он был домовладельцем, и когда мой отец спал, он косил газон, подвязывал розу на деревянную решетку, окулировал садовые деревья. Или следил, как его дети пололи сорняки, чистили ботинки или складывали в стопки дрова. Поленья должны были лежать крест-накрест, носки сапог не выступать за край полки для обуви, и упаси Господь, если кто из детей принесет двойку. Он заставлял провинившегося лечь в подвале на козлы, спускал ему до колен штаны и вытаскивал из петель свой широкий ремень. Он бил спокойно и методично, удары были слышны в саду. Но редко, когда больше четырех или пяти раз.

Раздался треск колец, и позади меня занавеска поехала в сторону. Но я не обернулся, даже когда постучали в стекло. Оконные рамы недавно покрасили, и краска на солнце залипла. Рамы издали много шума, когда Маруша потянула за ручки.

– Эй, ты, поросенок, подвинься!

Я отодвинул стул немного в сторону, а она уселась на подоконник, согнула колени и заерзала на попе. На ней были красные тренировочные штаны и мальчишеская майка без рукавов, ноги она поставила на наш стол.

– Ну, ты. Разве не надо сказать «доброе утро»?

Я кивнул. Майка на грудях натянулась, ткань в этом месте казалась тоньше, и, хотя ей было всего пятнадцать, на предплечьях у нее было много темных волосков. Она скрестила руки на коленях и зевнула. При этом она запрокинула голову, и стали видны пломбы на зубах, две штуки. Нет, три.

– Боже, я так погано спала. Такая духотища в комнате! Как в инкубаторе. Сигаретки не найдется?

– А чего же ты не открыла окно?

Каштановые локоны растрепаны.

– Чтоб ты залез ко мне, да?

– Я? С чего это? Что я у тебя забыл?

Она протерла большим и указательным пальцами глаза. От нее почему-то пахло ванилью.

– Ну, это я тебе как-нибудь покажу… Так как насчет бычка?

Я покачал головой. Мне нравились веснушки у нее на носу, маленькая ямочка на подбородке и голубоватые тени под глазами. Она отличалась от своих сестер и братьев с прямыми белокурыми волосами, как у Горни. Но он и не был ее родным отцом. Называл ее Мария. Она посмотрела на нашу кухню, на буфет рядом с раковиной.

– А там что?

– Это моей матери. Можешь попросить у нее, может, она и даст тебе одну.

Она закрыла глаза, почмокала губами и поморщилась.

– Гадкий привкус во рту. Не тянись к спиртному, это я тебе говорю!

– Чего-о? Да оно горькое.

– Значит, уже пробовал.

– Да нет, так, глоток пива у отца.

– А потом распевал похабные песенки, да? Вы когда-нибудь уедете в отпуск?

Я отрицательно покачал головой. Между пальцами ног у нее набилась грязь.

– А что так?

– Зачем это? Вы ведь тоже не уезжаете.

– Так нам надо долги погашать за дом, малыш. А у вас ведь деньги есть, точно? Твоя мать вон ежедневно по две пачки выкуривает.

Я покрутил пальцем у виска.

– Совсем нет. – Хотя иногда она выкуривала и больше. – Может, она ляжет в больницу. Потому мы и не уезжаем.

Маруша присвистнула.

– Куда? Ого! У тебя будет братик?

– Бред. У нее проблемы с желчным пузырем.

– А-а, это теперь так называется. – Она вытянула руку. – Дай мне ладонь. Нет, другую.

– Зачем?

Она крепко обхватила запястье пальцами.

– Затем что я сейчас предскажу тебе твое будущее.

Она смотрела мне прямо в лицо. Я сглотнул и отпрянул. Но Маруша была сильнее, она мгновенно перехватила мою руку. Ее серебряные кольца больно давили. Стул встал на две ножки.

– Слушай, мой сладенький. – Она говорила приглушенным голосом, не разжимая зубов. – Сейчас ты притащишь мне сигарету, а заодно и спички. Или я расскажу твоей мамочке… – Она подняла бровь. – Сам знаешь, о чем!

Вокруг уголков рта у нее уже рос едва заметный пушок. И в ямочке между грудями тоже. Я сморщил физиономию, кивнул, а она еще раз угрожающе посмотрела на меня и облизала нижнюю губу. Но она не просто отпустила меня, а вцепилась мне в кожу ногтями, так что я вроде сам поцарапался, выдергивая руку.

Я переступил порог комнаты, подумывая просто скрыться в квартире. Софи плескалась в ванной. Но потом я все же вытащил один Chester из пачки и пошарил в ящике спички. Там было несколько конвертиков рекламных спичек из Кляйне-Гунк и Гробе, танцполов на границе с Ботропом, что под Мюнстером, но я взял зеленый из «Винервальда»[3] и хотел было вернуться назад, но тут в кухню вошла мать.

– Это еще что такое! – Она повесила свою сумочку на дверную ручку и показала на мои штаны. – Разве я не сказала тебе, чтобы ты их снял и взял чистые. Я хочу запустить стиральную машину!

Я завел руку за спину и положил все обратно на буфет.

– А какие мне надеть? У меня только эти!

Мать нахмурила брови и бросила быстрый взгляд на балкон.

– Ерунда! Что ты несешь! Полон шкаф штанов.

– Но они все короткие!

Маруша убрала ноги со стола и переставила их на свой подоконник.

– Здравствуйте, фрау Кольен. – Сейчас ее голос звучал гораздо звонче, даже как-то по-детски, она поправила волосы.

– Доброе утро. – Мать скривила уголки губ, что означало улыбку. И снова обратилась ко мне: – Конечно, короткие. Сейчас же лето!

– Но все в школе носят длинные штаны. Почти все!

– А, вот откуда ветер дует. – Она весело покачала головой. – Мой сын хочет быть взрослым… – И показала на пятна у меня на коленках. – Но тогда ты должен вести себя соответствующим образом, мой мальчик. Взрослые мужчины не ползают по траве на коленях. Во всяком случае, в штанах. – Она подмигнула Маруше, и та захихикала звонким серебристым смехом. – Так что снимай штаны!

– Ладно. Сейчас.

– Нет, немедленно! Мне нужно уходить.

Она показала на открытую дверцу стиральной машины, я кивнул и хотел пройти мимо нее в большую комнату. Но она схватила меня за рубашку. Лицо покраснело, глаза сузились, а нижняя челюсть подалась вперед. Говорила она, однако, тихо.

– Эй, ты что, плохо слышишь? Я тебе сказала, снимай эти проклятые штаны.

– Да! – Защищаясь, я поднял руку. – Уже иду.

– Чего? Куда это ты хочешь пойти? Стиральная машина стоит здесь. Как вы все меня достали!

Она схватила меня за пояс, но я подался назад. Тогда одним рывком она выволокла меня на солнечный свет, косое пятно на балконе, расстегнула пряжку и молнию и стянула штаны до колен. Из карманов посыпался песок. Потом она присела на корточки, а я, крепко держась за ее плечи, вытащил сначала левую, потом правую ногу, и все время украдкой поглядывал на соседку.

Старые эластичные штаны из серого, изношенного, штопаного-перештопаного репса. Зад штанов провисал чуть ли не до пола. Мать закрыла дверцу машины и поставила программу стирки. Шланг для подачи воды вздрогнул.

Маруша, спокойно наблюдавшая за мной с важным видом, прокашлялась и вдруг засмеялась.

– Вы куда-то идете, фрау Кольен?

Мать покачала головой и поправила манжеты блузки.

– Было бы неплохо… – Она взяла с буфета полупустую пачку сигарет и бросила ее девчонке. Та вскинула брови и от неожиданности раскрыла рот, но пачку поймала. – Не выдавай меня, слышишь. – Потом она щелкнула пальцами и показала на спички из ресторана «Винервальд». – Давай, будь джентльменом. Дай даме прикурить.

Сестра стояла на коленках на диване и вырезала фигурки из старого каталога торговой фирмы «Клингель» из Пфорцхайма. У нее получалось довольно грубо, и я доделывал тонкую работу, убирал на картинках ножничками лишнее под руками или промеж ног. На диване повсюду валялись белые или бледно-голубые обрезки, на многих из них стояла цена или было написано: «настоящая тревира». Софи подняла глаза. На ней не было очков. Она их почти никогда не носила.

– Я есть хочу, а ты?

– Я тоже. Сделать бутерброд?

– Нет. Я хочу картофельное пюре с томатным соусом.

– Тогда жди, когда мама придет.

– Это почему? Ты уже большой и можешь сам сварить.

– Нет, не могу. Ты же знаешь, мне запрещено разжигать плиту. Так как? С колбасой или сыром?

– С малиновым конфитюром, только потом. Мне еще ремесленников вырезать надо. Гляди, вот этот толстый, прямо как дедушка Юп. – Засунув язык под верхнюю губу, она ловко орудовала ножницами вокруг фигурки и неслышно вздохнула, когда та упала на диван. – Готово. – Потом провела тыльной стороной ладони по виску. – Эй, Юлиан, а почему мы никуда не уезжаем на каникулы?

Я пожал плечами.

– Наверное, денег нет.

– Почему? Папе ведь платят каждую неделю!

– Но мы же их тратим. Есть ведь что-то надо. А потом у нас долги. Мебель, телевизор, все эти шмотки и обувь из каталога. Мама говорит, мы слишком быстро растем.

– А что такое долги?

– Ну, то, что надо отдавать. Ты, например, тоже должна мне пять пфеннигов за содовую.

– Это было давно! И уже не считается… А как же у нас в классе все уезжают на каникулы. У них что, долгов нет?

– Почем я знаю? Смотри сюда, я покажу тебе прикол.

Я вырвал из каталога фигурку и отрезал ей голову. Она соскользнула со стола, а Софи захихикала.

– Что ты делаешь?

Это был мужчина в костюме цветов осени. Я быстренько его вырезал.

– Гляди, если на плечах оставить полоски, их можно будет потом загнуть, надев этот костюм на другую фигурку. Так ты сможешь наряжать их в разные наряды.

– Но это же женщина, и они не носят галстуков.

– Кто тебе это сказал? А каменщика ты можешь обрядить в ночную рубашку.

– Эту прозрачную? Но тогда будет виден бюстгальтер.

– Подумаешь!

Она громко засмеялась, и у нее появился маленький двойной подбородок, зато она не выглядела больше такой бледной, как обычно. Я взглянул на настенные часы.

– Уже два. Черт! Она уже давно должна быть дома.

– Может, она нам чего покупает? Да иди уж!

– Ты молодец. А вот, как что можно приготовить, не знаешь. Может, пойдешь со мной? Я сейчас сварганю нам пару бутербродиков на дорожку, и мы могли бы…

Она помотала головой.

– В вашем клубе так воняет. Я не хочу туда. А Толстый вообще дубина, все время толкается.

– Ну, только не тогда, когда я рядом. Мне нужно покормить животных, понимаешь? Сегодня моя очередь. Они проголодались так же, как и ты.

Она перекладывала на столе вырезанную из каталога мебель: овальные столики, кресла, радиолу.

– Я еще больше проголодалась. Сваришь мне толстых макарон? Их можно есть с сахаром.

– Я ведь тебе уже сказал, мне запрещено разжигать плиту! А вот перед нашим клубом есть место для костра. Возьмем с собой пару картошек и поджарим их там, как в прошлом году в лагере, помнишь?

– Правда? – Она подняла глаза. Рыжие кудри надо лбом были схвачены заколкой – три пластиковые смородинки. Она опять замотала головой и сморщила физиономию. – Юлиан, а почему мы никуда не уезжаем? У меня вон в классе все разъехались.

Я чувствовал, что она сейчас разревется.

– Не верю. Они так говорят, чтобы похвастаться. И среди моих одноклассников тоже никто не уехал. Они сейчас все там, в нашем клубе.

– Врешь! Там только Толстый и дебильные Марондесы. Они засунули мне в трусы морковку.

– Чего? Ну, это же ради прикола.

– Совсем нет. Было очень противно. Морковка была в земле, и там ползало какое-то насекомое!

На вырезанные фигурки закапали первые слезы.

– Я хочу на каникулы! У меня есть солнечные очки, купальник, и папа подарил мне красный чемоданчик. Почему мы никуда не едем?

– Ну, хватит уже… – Я еще раз взглянул на часы. – Ты проголодалась. Хватит реветь. А куда ты хочешь поехать?

Но она заплакала еще сильнее, откинулась на подушку и прикрыла глаза рукой.

– Не знаю. Где есть лошади и озеро, чтоб купаться.

– Тогда, может, поехать на Баггерзее?

– Нет! Там битое стекло.

– Точно, я и забыл. Ну, хватит реветь, пожалуйста. Для плача нет причин. Давай, вытри слезы. Может, мама отправит нас отдыхать на окраину города.

Софи засопела.

– С чего это вдруг? – Она вытащила из-под подушки одного из своих плюшевых медвежонков, маленького и взъерошенного, по имени Мук. – Мы и так живем на окраине!

– Знаю. Но есть ведь и другие места, где бассейны, пони, бег в мешках и много чего еще. Можно и туда поехать. Спеть тебе из «Комиссара Мэгре?»

Ей нравилось, когда я по-своему пел главную мелодию телесериала, подражая французскому. Я умел здорово гнусавить. Но сейчас она не прореагировала, даже головой не кивнула. Похоже было, что она прислушивается. С подбородка капнула слеза.

Я тоже услышал входную дверь, звук поворота ключа, а потом шаги матери по лестнице, гораздо медленнее, чем обычно, и быстро смел обрезки со стола, собрал их с дивана, часть, правда, проскользнула между пальцев.

Лапой плюшевого мишки Софи вытерла слезы, а наша мать, открыв дверь, заглянула в комнату. Вид у нее был усталый. Она сняла туфли, оставив их тут же. На руке небольшой пластырь.

– Ну, как вы тут? Чего-нибудь поели?

Не дожидаясь ответа, она прошла на кухню. Чиркнула спичкой, и вскоре заклубился дым, а моя сестра была уже тут как тут.

– Я хочу картофельное пюре с конфитюром. И сливки с клубникой, но хорошо взбитые. Слушай, Юлиан сказал, что мы можем поехать в зону отдыха на окраине. Это так?

Перебросив пиджак через руку, мать прошла в комнату. Ее нейлоновые чулки оставляли на линолеуме влажные следы. Она завела руки назад, расстегнула молнию и одним движением бедер спустила серую юбку.

– Почему ребенок плакал?

Она посмотрела на меня. С обрезками бумаги в руках, я передернул плечами, сглотнул слюну, а мать, шагнув на ковер, протянула руку в мою сторону. Я отдал ей бумажные клочки. На чулке отстегнулась одна резинка.

– У тебя что, уши заложило? Я спрашиваю, почему Софи плакала?

На свету у нее были голубые, темно-голубые глаза, но в затененной комнате они казались такими же черными, как у плюшевого мишки.

Сестра ковыряла в носу.

– Нет, мама, ничего такого не было. Он меня не обижал. Правда. Я только очень хотела есть. А папа когда придет?

Продовольственный магазин находился в противоположной части поселка, и мне пришлось идти через всю Флёц-Фреештрассе, а потом по Флёц-Рёттгерс и Герцогштрассе. Дорога казалась бесконечной еще и потому, что все дома вдоль улицы выглядели одинаково. Перед каждым узкий палисадник, две кирпичные ступеньки, ведущие к выкрашенной зеленой краской входной двери, первый этаж, оштукатуренный белым, второй – серым, и каждый домик несколько смещен по отношению к соседнему. Так что Флёц-Фреештрассе только казалась прямой, а стоило обернуться, как из-за ступенчатых фронтонов домов она становилась похожей на растянутый аккордеон.

В единственном здании с плоской крышей находился магазин фирмы Spar. О его темную шершавую штукатурку можно было растереть кусочки пенопласта в мельчайшую крошку. В винном отделе я сдал пустые бутылки на двадцать пять пфеннигов и купил репчатого лука. «Требуется подсобная рабочая сила» гласило объявление рядом с весами. «Заявки принимаются только в письменном виде!»

На прилавке были разложены на пробу маленькие кусочки сыра «Гауда». Парочку я съел, а один сунул в карман. Но, пока я шел к кассе, я прочел на пакете с луком, что он стоит тридцать два пфеннига. Я развернулся на сто восемьдесят градусов. Продавщица, полировавшая тряпочкой яблоки, глядела на потолок, там недавно повесили круглые выпуклые зеркала. На запястье у нее позвякивали серебряные браслеты.

– Извините, мне нужно купить лука на двадцать пять пфеннигов.

Она наморщила лоб.

– В чем дело? А я что, лимонов тебе наложила?

Я ухмыльнулся и показал ей цену на пакете.

– Ну и? Может, мне его еще и почистить?

– Да нет. – Я протянул ей квитанцию возврата денег за сданные бутылки. – У меня только двадцать пять пфеннигов.

Она втянула уголки рта глубоко в щеки. Потом вытащила довольно большую луковицу, взвесила еще раз и написала на пакете новую цену. Восемнадцать пфеннигов.

– Так. А теперь проваливай. У меня полно дел.

Под серебряными браслетами виднелась натертая докрасна кожа. Она опять уставилась в потолок. Я поблагодарил ее и повернул за холодильник, в проход с консервами, макаронами и печеньем. Перед полкой со сладостями стояли оба Марондеса. Старший, Карл, все лицо в прыщах, оскалился мне навстречу и кивком головы показал на своего брата. Франц раскрыл коробку дорогих шоколадных конфет с начинкой и одну за другой засовывал их себе в рот. Сквозь щеку была видна их форма, а когда он глотал, раздавался такой звук, будто его сейчас вырвет. Тем не менее он продолжал набивать рот, пока коробка не опустела. Его брат тоже полез к полке и протянул мне целую пригоршню шоколадных батончиков Milky Way.

Я замотал головой. Большим пальцем я показал назад, на овощи, и хотел было протиснуться между братьями. Но проход был узкий, Карл засунул батончики мне за пазуху и развернулся в противоположном направлении. Я выпучил глаза и беззвучно обругал его. Мускулы на лице напряглись. Но он только пожал плечами и сделал такое движение головой, которое было мне знакомо по детективным фильмам. Мол, сматывайся.

Потом он засунул себе за ремень плитку шоколада, и в этот момент руку его брата, шарившего на полке, схватила с другой стороны продавщица. Зазвенели браслеты, он дернулся назад, но вырваться не смог. На пол посыпались пакетики и коробки.

– Я все видела! Ну, погоди… Ханни? Ханнхен! Я их поймала! Идите сюда!

Франц побледнел, изо рта вытекла коричневая слюна, молящим взглядом он смотрел в нашу сторону. Пока кассирша шла по проходу, дробь ее деревянных каблуков стучала у меня в висках. Конский хвост ее волос мотался из стороны в сторону.

– Ага!

Губы тонкие, еще тоньше, чем у моей матери. Она схватила Франца и Карла за воротники.

– Я вас давно подозревала. Вам это дорого обойдется. Вот ваши родители обрадуются!

Лак на ногтях уже облупился, и, пока она тащила братьев к кассе, она оглянулась через плечо – веки у нее были синего цвета.

– Ну, давай.

Я не понял, кого или что она имела в виду. В конце прохода показался ученик, долговязый парень, подстриженный под горшок. Он скрестил руки на груди, а я нагнулся к упавшим конфетам, положил их обратно на полку, разложил там все как надо и поправил съехавший в сторону ценник, как вдруг почувствовал у себя на плечах руку другой продавщицы.

– Пошли, пошли, дорогуша. – Она подтолкнула меня. – За мной, за мной.

Все, что было у них в карманах, Марондесы выложили у кассы: два пакетика мятных таблеток, четыре пачки жвачки, три плитки шоколада, плоскую бутылку спиртного, коктейль с ромом и целую груду завернутых в фантики кусочков сыра. Кассирша уселась на свой крутящийся стул, все запротоколировала и сложила в коробку. А потом посмотрела на меня.

Я протянул ей залоговую квитанцию, мельком взглянув, она наколола ее. Потом пробила за лук и дала мне сдачу. Не дотрагиваясь до моей руки. Я убрал сдачу, потом засунул руку за пазуху и выложил шоколадные батончики на стол.

– А это я хочу вернуть.

Она насмешливо хмыкнула и наклонилась вбок. Ей что-то мешало в сандалиях. Она расстегнула ремешок и сняла их.

– Поглядите-ка, он хочет вернуть. Что за паинька! Но от воровства так просто не избавишься. Тут еще полиция должна свое словечко сказать.

– Но я же ничего не сделал!

Опустив головы, Марондесы стояли перед полкой у стены, где обычно заполняли лотерейные билеты. Продавщица из овощного отдела положила перед ними тетрадь, Франц что-то в ней написал, а я показал на Карла, который слизывал остатки шоколада с губ.

– Это он засунул их мне за пазуху. Я случайно проходил мимо, а он схватил меня и…

– Ну, хватит!

Кассирша нахмурила лоб, ее взгляд приобрел металлический блеск.

– Мало того, что ты воруешь, ты еще и своих друзей подставить хочешь. Ты, пожалуй, самый гадкий из всех. Твое место в исправительном доме.

От волнения мои пальцы стали влажными, бумажный пакет с луком размяк. Обеими руками я прижимал его к груди.

– Почему же… – Пот заливал мне глаза. – Я никого не подставляю. Но вот моя мать больна, у нее желчные колики, и кровообращение, и все такое, а если сейчас еще и полиция… тогда она, я имею в виду, ее должны оперировать, а если из-за меня у нее будут проблемы, тогда может случиться так, что она… Я же ведь ничего не сделал.

Она горько усмехнулась.

– Правда? Раньше надо было думать, дружок. Будь у меня такие дети, у меня тоже заболел бы желчный пузырь.

Ученик ухмыльнулся. Когда я провел локтем по глазам, пакет окончательно разорвался, три луковицы покатились по полу. Я наклонился за ними, сунул их в карманы штанов. А четвертая укатилась далеко под упаковочный стол, так что добраться до нее было трудно. Точнее сказать, она лежала между колесиками крутящегося стула кассирши, так что мне пришлось лечь на живот и протянуть руку сквозь пучки пыли. В это время кассирша пошевелилась. Я отдернул руку, оставив луковицу, иначе мне пришлось бы тянуться через ее ногу с крашеными ногтями.

Женщины что-то бормотали, я не разобрал слов, и вдруг я услышал звук, вернее писк, как будто издалека, но все же где-то рядом, будто внутри меня. Открылась дверь, серые пучки, поблескивая белыми ворсинками, зашевелились, закружились вокруг себя, и я закрыл глаза, что только усилило ощущение головокружения. Когда я встал, ученик смеялся, а у меня перед глазами плясали черные точки. Карла и Франца уже не было. Кассирша достала из кармана шариковую ручку.

– Ну, хорошо, поскольку это в первый раз, мы не будем заявлять в полицию. Но письмо от дирекции магазина придет.

Она раскрыла передо мной тетрадь, в которой были записаны имена других. Она указала мне на пустое место.

– Пиши свой адрес, только разборчиво!

Я поблагодарил, шмыгнул носом, вытер руку о штаны. Пот капал на бумагу в клеточку, и лишь когда я уже закончил, я увидел, что Марондесы выдали себя за Крюгеров. И улица, на которой они согласно записи жили, тоже не соответствовала действительности. Я оставил ручку в тетради и поблагодарил еще раз, а кассирша пытливо посмотрела мне в лицо. Она уже не казалась мне такой суровой.

– Исправляйся, парень, слышишь?

Затем она положила передо мной недостающую луковицу.

– Ладно, – ответил я и вышел на улицу.

Мужчина наклонился, просунул крепежную опору как можно глубже в пробуренную скважину и подставил под нее гидравлическую стойку. То же самое он проделал и с другой стороны, укрепив крепеж распорками, и, пятясь, выполз назад. В очистном забое, ведущем к вентиляционному стволу, который ему еще предстояло пробить, он неожиданно наткнулся на уголь – антрацит. Здесь внизу было жарко, больше тридцати градусов, но поскольку забой имел высоту всего лишь метр сорок, он не мог снять толстую куртку, боясь поранить спину и плечи. Идти, согнувшись, было труднее, чем ползти, и тогда он наглухо застегнул нарукавники, два раза обернул вокруг себя шланг подачи сжатого воздуха и пополз, толкая перед собой тяжелый отбойный молоток, к углю, на его черный блеск, посверкивавший в свете лампы серебром.

Он расцарапал ладони в кровь о стенки забоя и острые края угольного пласта, но все же подтянулся поближе и, поменяв направление света лампы, какое-то мгновение наблюдал, как кровь перемешивается с пылью. Потом он вытер руки о куртку и достал из кармана кожаные перчатки. Чем ближе подбирался он к углю, тем ниже опускался над ним висячий бок пласта. Края кромки и острые конические шипы царапали шлем, пыль и мелкие камушки сыпались за шиворот.

Добравшись до горизонтальной выработки, он размотал шланг, открыл вентиль и поднял пневматический молоток. Щелчок, и пика встала на место. Он уперся острием в выступ, положил пальцы в углубление на рукоятке и нажал на пуск. Раздался оглушительный грохот, зубы поначалу залязгали, отбивая дробь. Порода немного подалась вбок и отвалилась. Тотчас же посыпался мергель, и чем сильнее мужчина давил на пласт, тем плотнее становилась пыль. Вентиляция никуда не годилась.

Он выбрал еще кубометр породы и вынужден был прекратить работу – луч лампы практически не пробивал пыль. Оп положил инструмент, отполз назад, размотал с ближайшего от гидравлической стойки насоса шланг и пустил в забой струю воды, пока пыль не улеглась. Потом он снова пополз к месту выработки, навстречу ему текли ручейки жидкой грязи, а то, что блестело между крепежными стойками, выглядело, несмотря на черноту, таким же чистым, как нечто белое там, наверху, например, стерильный бинт или покров на алтаре. Мужчина снял левую перчатку и попробовал гладкую поверхность на ощупь.

Он отстегнул от пояса отбойный молоток, развернул его от себя и стал простукивать деревянной рукояткой корпуса пласт, медленно продвигаясь вперед, шаг за шагом. Поначалу звук был индифферентным, вовсе даже глухим, но вскоре он дошел до места, чуть выше подошвы выработки, где звук выдал пустоту. Он опустил предохранитель и вытащил из ствола пику, длиной с человеческую руку, и надавил ею на уголь, осторожно простукивая пласт рукояткой и следя за изменениями звука. Он прошел сквозь слой и вращал теперь бур рукой, как сверло. Пустота была неглубокой, в три или четыре сантиметра, и когда бур уперся в следующий слой, мужчина попробовал работать им как рычагом, что удалось не сразу. Но при второй попытке уголь выломался, упал ему под ноги, и он склонился еще ниже, осветив открывшееся место фонарем каски.

На еще нетронутом, с черным блеском слое он увидел отпечаток скелета, похоже, птицы, размером не больше ладони ребенка, с вывернутым крылом. Вместо клюва у этого существа была остроконечная челюсть, которая так четко вырисовывалась на черном фоне, что на мгновение мужчине показалось, он различает крохотные зубки. Но хлынувший воздух моментально все разрушил, тонкие линии распались на глазах, у мужчины на миг даже закружилась голова, а когда он снял и вторую перчатку – просто стряхнул ее – и провел рукой по остаткам скелетика, тот рассыпался в пыль. Но еще какой-то момент мужчина ощущал его контур, хрупкие коготки и испытывал легкий испуг – подобно тому, как если бы провести кончиками пальцев по оборотной стороне письма и почувствовать при этом нажим руки того, кто давным-давно умер.

Он повязал платок вокруг рта, зафиксировал бур и выбрал два кубических метра, остававшихся до прорыва плывуна.

Когда во второй половине дня я пришел в клуб, Толстого там уже не было. Никого не было – ни под навесом, ни у костра, а Зорро, услышав меня, начал тявкать и царапать когтями картон. Замок, как всегда, заело. Чтобы повернуть ключ, дверь надо было немного подтянуть на себя, но это было невозможно, поскольку псина просунула в щель лапу. Я обошел сзади старенький строительный фургончик, стоявший без колес посреди кустарника, выдавил стекло в маленьком оконце и кинул внутрь принесенный с собою кулек, жареную картошку, завернутую в газету. Рыча и чавкая, Зорро набросился на нее, а я побежал назад к двери и наконец-то открыл фургончик. Когда послеобеденное солнце проникло внутрь, в клетке на самом верху испуганно заворковали вяхири и даже глупый щеголь, серый нимфовый попугай, на своей жердочке под потолком приоткрыл сморщенные веки. Морская свинка попискивала, а кролики, едва я заглянул к ним в ящик с плетеной проволокой вместо крышки, тревожно заметались по соломе. Их было три штуки. Белый, мистер Sweet, уши у которого на свету казались настолько прозрачными, что даже были видны все кровеносные сосуды, считался моим.

Зорро пожирал жареную картошку вместе с бумагой. Можно было подумать, что он не ел несколько дней, хотя в миске у него лежало песочное печенье. У попугая тоже еще оставалось пшено, у голубей кукуруза, у кроликов в ящике лежала морковка и листья цветной капусты, и даже кошачья миска на полке рядом с окном была полной. Только молоко, похоже, свернулось. Рядом лежала голова селедки, черная от мух.

И никакой записки. Повсюду понатыканы огарки свечей, а на полу, который мы плотно устелили картоном, валялись раздавленные окурки и фантики. В лопнувшем стакане торчали три пластиковые гвоздики, стыренные недавно Толстым на ярмарке. Стакан стоял на ящике с запасами, который я сколотил вместе с Марондесами. Я открыл крышку и пересчитал свои комиксы про Зигурда и Бодо. Среди неспелых колосьев, кусков черствого хлеба, журналов с картинками и пустых бутылок лежал еще блок с пятью пачками сигарет Stuyvesant. Я взял веник и подмел. Пыль закружилась в солнечных лучах.

Зорро, доев картошку, бросился ко мне, он подпрыгивал и крутился волчком. На самом деле это была охотничья собака, в коричневых пятнах с проседью, но у нее было повреждено бедро. Я наклонился и стал чесать ему брюхо, пока не показалась красная головка. Он начал покусывать мою руку. Не сильно, скорее играючи, но зубы у него были острые. Я оттолкнул его, поменял солому у кроликов, выбросил в кусты голову селедки. Потом сел перед фургоном, достал из кармана ножик и принялся доделывать копье, мое новое оружие. Это был совершенно прямой ствол молодой ольхи, а острием служил длинный шиферный гвоздь, который я расплющил на рельсах под товарным поездом. По совету старого Помрена, на чьем участке стоял наш фургон. Старик, может, и был немного взбалмошным, но зато знал целую кучу уловок.

Откуда-то доносился стук его молотка. Кусты сирени и бузины вокруг были такими высокими, что от его дома виднелась только замшелая крыша да прогнувшийся конек. Это был старый крестьянский дом, построенный в стиле фахверка. После грозы из него обычно сыпалась глиняная штукатурка, с каждым разом все сильнее и сильнее. Колодец во дворе был прикрыт бетонной плитой, и если покачать журавль, то где-то глубоко внизу раздавалось бульканье и чавканье, но вода все равно не шла. А если и шла, то рыжая от ржавчины.

Там, где теперь находился наш поселок, Помрен выращивал раньше рапс и пас коров. Но потом умерла его жена, и он продал землю шахте, оплатил все долги и купил пару подержанных сапожных станков. Но обувь, которую он чинил, очень скоро вновь приходила в негодность, и ему перестали приносить ее в ремонт, а мастерская в бывшей жилой комнате быстро пришла в запустение. Тонкий слой кожаной пыли еще лежал на инструментах и полках, где до сих пор стояла пара бирюзовых лодочек и одинокий сапог. Старик же целыми днями сидел на кухне, скручивал про запас цигарки и пил пиво или шнапс, в основном «дорнкаат», немецкий джин. Но Помрен редко сидел в одиночестве. Он пускал к себе детей всей округи. Им разрешалось носиться по дому, беситься всласть, даже на супружеском ложе, и он не расстраивался, если что-то пропадало у него по мелочам. Однажды Розита Фогель бегала по поселку в маленькой черной шляпке с дамской вуалью, а в песочнице за церковью долго валялась серебряная лопатка для торта с ручкой из слоновой кости. Помрен любил детей и круглый год собирал для них в картонную коробку под плитой маленькие бутылочки из-под «дорнкаатa». А когда во дворе уже лежал снег, он наполнял их водой, закручивал крышки и засовывал в золу, в поддувало, прямо под решетку топки. Там было так горячо, что приходилось надевать рукавицы, лежавшие на угле рядом с печкой.

Те, кто приносил ему табак, пиво или банки с фасолью, получали эти бутылочки в качестве вознаграждения.

Иногда мы расстреливали ими кошек, которых Помрен очень не любил. Он был убежден, что его жена заболела из-за них, задохнулась от кошачьей шерсти, и если одна из них приближалась к дому, пощады ей не было.

– Вон, вон побежала. Не упустите!

Мы кидались к плите, открывали заслонку, бросали горячие бутылочки в открытое окно и смотрели, как они взрываются на снегу. С небольшой задержкой раздавался глухой треск, и вверх летели осколки и грязь. Но ни в одну из кошек мы так ни разу и не попали.

Все это было прошлой зимой, и с тех пор старик еще больше высох. С газовым ключом в руке, он стоял под кустом бузины и кивал мне головой. Вельветовые штаны подвязаны бельевой веревкой, серая майка вся в дырках.

– Эй! Ты ковбой или индеец?

Этот вопрос он задавал всем мальчишкам, и я отвечал на него уж раз десять. Он не очень любил ковбоев. Я показал ему свое копье.

– Черная нога.

– Да, да, я опять забыл. Ты – Текумсе[4], так, что ли?

Когда мы играли в индейцев, это было мое имя, и я кивнул, продолжая вырезать копье. А когда мы играли в рыцарей, меня звали Зигурд.

– Для индейца любая мелочь важна. – Помрен посмотрел за поле на горизонт. На подбородке сплошная белая щетина, а глаза все время слезятся. – Каждый камень на дороге, каждая сломанная ветка. Ты учишься выживать, читать, например, следы. Или хочешь стать наблюдательным. – Он шагнул из полутени. – Ковбои, они только палить умеют… Отличное копье, да.

Он шел босиком. По всей ступне проступали красные и голубые жилы, ногти вросли в мясо.

– А где же твои друзья?

Из кустов выскочил Зорро, в пасти голова селедки, я только пожал плечами в ответ. Старик сел рядом со мной, прислонил ключ к стене. От него исходил затхлый запах, такой же, как и от его жилья. Он не находил места своим рукам. То положит их на скамейку, то на колени, в конце концов он засунул их себе под мышки.

– Ну и с кем вы сегодня сражаетесь?

Высунув кончик языка, я пытался сконцентрироваться на рисунке – змея. Она проползла уже две трети и подбиралась к верхушке копья.

– Не знаю. Вся банда из Клеекампа на каникулах. В палаточном лагере в Майнэрцхагене.

– Ах, вот как. Ну, тут уж ничего не поделаешь. Придется выкурить трубку мира. Вы иногда покуриваете?

– Да, в общем, нет. Иногда.

Обеими руками старик пригладил свои редкие волосы.

– И что вы туда набиваете?

– Куда?

– Ну, в трубку, в чиллам[5]. Что за табак?

– Чай из пакетиков. Он тоже дымит.

– Вот как.

В фургоне оживились кролики. Они носились в клетке по кругу, дробь от их лап раздавалась с такой силой, словно пол под ними был пустотелый, а Помрен закинул ногу за ногу и уперся руками в колени. Потом тут же убрал их и почесал оба плеча одновременно.

– Ты вчера телевизор смотрел?

Я помотал головой.

– Вчера такое показывали, скажу тебе. Там один сам себя прооперировал. В заснеженной Сибири. Запущенная стадия аппендицита, и ни одного врача вокруг. Правда, он и сам от всех скрывался. Так вот, он взял кухонный нож, зеркало, и только когда зашивал рану штопальными нитками, потерял сознание. Правда, правда. Как там его звали…

Глаз у змеи не получался.

– Как же далеко его занесло.

Я пробормотал что-то в ответ, а он оглянулся, вытянул шею.

– Да, вот как бывает… Что за напасть, как же тут воняет. Скажи-ка, у вас там, в фургончике, случайно покурить нечего? Табачок или еще чего?

– Нет. Но я могу сходить к Кальде и купить вам чего-нибудь.

Он приободрился, посмотрел на меня.

– Ты готов сходить? А чем я заплачу?

– Ну, из вашей пенсии.

Он горько усмехнулся.

– Я бы не возражал. Если бы она у меня была, сынок. Если бы была… Но я не буду унижаться перед ними. В мои-то годы я не числюсь ни в одной социальной конторе. Да пошли они все в задницу! – Он взял у меня копье, осмотрел, взвесил в руке. – Чай, говоришь? А чай у вас есть?

– Ну, да, только он чадит. И можно ли его вообще курить?… Я не знаю.

Он кивнул, потрогал большим пальцем острие, и тут меня вдруг охватил ужас. По траве наискосок – сначала были видны только уши – к нам приближалась Лили, полосатая, как тигр, кошка, настоящий монстр. Она тихо мяукала, толстый живот раскачивался при каждом движении, и я уже готов был захлопать в ладоши, чтобы отпугнуть ее, или свистнуть. Но тут и старик увидел ее.

– Э, это еще что такое? Новенькая?

– Нет, нет. Она из нашего живого уголка. Живет у нас уже примерно год. У нее скоро котята будут.

Он выдохнул носом. При этом показалась, а потом снова исчезла высохшая сопля.

– Что ты говоришь? Значит, ей тоже нельзя курить или как? – Он прислонил копье к хибаре, нагнулся вперед и вытянул руку. – Ну, иди сюда, малышка.

Лили пробежала несколько шагов, обнюхала желтые прокуренные пальцы, потерлась о них головой, а он почесал ей за ухом. Она помурлыкала, потом завалилась на бок и начала играть передними лапами.

– Ха, а я думал, вы терпеть не можете кошек!

Он помотал головой.

– Да куда там, отнюдь. Я их очень даже люблю. Вот только моя жена, она считает, что это ужасные бестии. У нее ведь астма…

– Ваша жена? Но она же умерла, разве нет?

Он провел кистью по светлому животу, погладил розовые соски и закрыл на секунду глаза.

– Ах, парень, да что ты понимаешь…

Я встал, отнес копье назад в фургон. Морская свинка попискивала, но под соломой ее не было видно. Она боялась кроликов, которые все еще носились друг за другом. В клетке тревожно заворковали вяхири, когда на них упала моя тень. А попугайчик дремал, немного приоткрыв клюв, было видно, как у него подрагивает язык. Зорро тоже спал.

Помрен поднял голову и удивленно вскинул брови, когда я протянул ему пачку Stuyvesant.

– Осталась там одна…

– Правда? Черт побери! – Его рука немного дрожала. – Тогда ее надо немедленно припрятать в надежное место, да? Вы тут все еще малолетки.

Достав сигарету, он сунул пачку в карман. Потом отломал фильтр, прикурил и, затягиваясь, откинулся назад, прислоняясь спиной к доскам. Дым лениво потянулся над травой к верхушкам деревьев. Лучи солнца пробивались сквозь ветки, в воздухе уже чувствовалось дыхание вечера, и пока Помрен делал глубокие затяжки, я почистил о скамейку свой нож. Молча мы смотрели на кошку. Она лежала перед нами в дрожащем пятне света, спокойно дышала, иногда открывала свои светлые глаза и поглядывала на нас снизу вверх. И вдруг мы как будто заглянули в тайну жизни. Под ее шерстью шевелились котята.

Ночью было душно. После того как меня разбудил какой-то шум, может, хлопнувшая в доме дверь, я больше уснуть не мог. У сестры была аллергия на комаров, их укусы приводили к нарывам, от этого у нее поднималась температура, поэтому окна держали закрытыми всю ночь. Я немного отодвинул занавеску. Луна была почти полной, и в ее свете было видно, что Софи вспотела. Прилипшие к вискам светлые волосики казались темными, а из носа текли сопельки. Но спала она спокойно, обняв своего желтого плюшевого мишку. У него был только один глаз, да и тот висел на ниточке.

Я сел на край кровати. Стакан на ночном столике был пуст, и я соображал, не попить ли мне водички из лейки, стоявшей за кактусами. Половицы скрипели, я боялся разбудить Софи. Тогда я пополз по кровати. От изножья до двери всего лишь один шаг.

В крохотном коридорчике висели штаны отца. За край правого кармана зацеплены велосипедные зажимы для брюк. В большой комнате половицы тоже поскрипывали, но здесь лежали ковровые дорожки, и скрип был не таким громким. Густая листва деревьев за окном не пропускала сквозь занавеску свет уличных фонарей, и в дальнем углу было так темно, что почти ничего, кроме безжизненно холодного экрана телевизора, я не видел, поблескивали только буквы, Loewe-Opta. На спинке дивана лежали сигареты и зажигалка, и, когда я уже было собрался пойти на кухню, я заметил, что входная дверь стоит открытой на целых два пальца. Я осторожно прикрыл ее.

В сушилке полно вымытой посуды. Стаканы и мисочки для салата поблескивали в лунном свете, и я, остановившись перед буфетом, смотрел в сад, где доски забора отбрасывали серые тени, и потом еще дальше, до Ферневальдштрассе. Улица была пустынна. Под фонарями в сторону рудничной вышки пробежала лиса.

Я открыл холодильник и присел на корточки. На двери бутылка молока с серебряной крышкой, на полке три вареные картошки и флакончик с лаком для ногтей. Еще кубик «рамы» и несколько кружков сырокопченой колбасы в пергаментной бумаге. Один я скатал трубочкой и сунул в рот, проглотив вместе с кожурой. Ни газированной минеральной воды, ни малинового сиропа, и я уже почти закрыл дверцу, как вдруг заметил в нижнем отделении, за пакетом с хлебом, отцовскую флягу с крепкой заваркой чая. У нее была такая крышка, на пружинке с резиновым ободком, как раньше на бутылках с пивом, а на вмятом алюминиевом боку блестели капельки конденсата.

Я достал ее и прислонил ко лбу, потом к затылку и ладоням. Чай был ледяным, и после двух глотков у меня заломило голову. Но он был необыкновенно вкусным, этот черный чай с сахаром и лимоном. Я сел перед открытым холодильником на пол и продолжал попивать его маленькими глотками. На тренировочные штаны и майку с фляжки капали скопившиеся капельки воды, и, когда я тихонько рыгнул, дыхание на руку было таким же холодным, как и сам чай.

А я все пил и пил, с каждым глотком говоря себе, что этот – последний. Потом делал еще один, потом еще чуть-чуть, постанывая от удовольствия, и в конце концов фляжка опустела. Если потрясти около уха, там еще что-то булькало. Я встал, насыпал в нее две ложки сахара, залил доверху водой из-под крана и положил на место.

Через закрытую балконную дверь я посмотрел в сад. Кусты и деревья были бледнее своих теней, некоторые из них напоминали силуэты зверей. А другие казались лицами с черными глазницами и лохматыми бровями. За грядками с фасолью стоял новенький ДКВ, мотоцикл Шиманека. Вокруг ни души. Только на Ферневальдштрассе опять показалась лиса, совсем еще молоденькая. Она встала на задние лапы и принялась ловить комаров и ночных мотыльков, кружившихся в свете фонаря. Иногда она даже подпрыгивала.

Я пошел назад в коридор, услышал в комнате родителей какой-то шорох и затаил дыхание. Посмотрел на щель под дверью. Свет не зажегся. Он горел только в ванной. Может, сестра не погасила? До выключателя возле зеркала она не доставала, и, как правило, сделав на ночь по-маленькому, ленилась еще раз залезать на табуретку, с которой чистила зубы. Я покашлял. Дверь не была заперта, и когда я переступил порог, ручка выскользнула из моей вспотевшей руки.

– Тихо!

Да я вообще не произнес ни слова. Я только таращился. На ней была голубая футболка, и она стояла перед толчком, раздвинув ноги, насколько позволяли тонкие, спущенные до колен трусики. Кожа цвета загара с нежным мерцающим блеском. Почти что каждый день она ездила в Альсбахталь, на единственный бесплатный пляж поблизости. Там, где обычно надет купальник, тело Маруши было белым, и ее небольшой, но густой волосяной покров блестел, как шерстка крота. Она смотрела на меня, не двигаясь, словно ожидала, что я отступлю. При этом она что-то зажимала промеж мускулистых ног, то ли полотенце, то ли вату. Я быстро закрыл дверь.

Пошел назад в кухню. Лиса уже убежала, а я встал на цыпочки и пописал в раковину. У Маруши в комнате был только умывальник и ночной горшок с крышкой, который она выносила по утрам. Насколько я знаю, она еще ни разу не пользовалась нашим туалетом, хотя мать ей и разрешила. Что называется, в крайних случаях…

Поэтому входная дверь никогда не запиралась. Я открыл кран и смыл потеки.

На подвесной полке тикал будильник. Через час проснется отец и начнет готовиться к смене. Я открыл морозилку, прибавил холоду и взял из бумаги еще один кружок колбасы. Но когда я уже держал его в руке, я неожиданно рыгнул, кисловатый привкус чая ударил мне в нос, и я положил колбасу назад и закрыл холодильник.

Я уже не чувствовал себя таким разбитым. В туалете прошумел спуск, Маруша вышла, не обращая никакого внимания на скрип половиц, не таясь, прошла к двери, а я тихонько сказал:

– Т-с-с.

Она испугалась, положила руку на грудь и на секунду закрыла глаза. Она стояла в свете луны, и мне было видно прокладку у нее в трусиках, чистую и белую.

– Тебе обязательно так меня пугать?

Это был даже не шепот, она словно выдохнула слова, а я ухмыльнулся.

– Ты поранилась?

Она недоуменно чесала затылок.

– Чего – я? Иди спать, малыш. Скоро утро.

– Ну и что?

Я облокотился на дверной косяк, скрестил руки на груди.

– У меня каникулы.

– Это у тебя. – Она зевнула. – А у меня с утра собеседование. У Кайзера и Гантца.

– В Штекраде? Что ты там забыла? Будешь гардины продавать?

Она не ответила, показала на спинку дивана, на пачку сигарет.

– Возьму одну?

Я пожал плечами.

– Это моего отца. Они без фильтра.

– Ну и что? Думаешь, наделаю в штаны?

– Да это ты уже сделала.

Она заправила локон за ухо, и в свете луны ее улыбка показалась мне гораздо более лучистой, чем обычно.

– Что – я? – Затем она выбила один Gold-Dollar из пачки. – Скажи, ты хоть и миленький, но у тебя что, винтиков не хватает или как? – Она вышла на лестничную площадку, кивнула головой. – Пошли, поболтаем немножко.

Я отлепился от дверного косяка.

– С чего это я вдруг миленьким стал?

Но она не ответила и исчезла в своей комнате. Я там еще никогда не был, разве что заглядывал с нашего балкона. И хотя одна створка окна была открыта, пахло чем-то сладким, как пропотевшим постельным бельем. У вырезанной из постера в натуральную величину фигуры Грэхема Бонне[6] не хватало одной ноги, а на маленькой полочке с книжками Энид Блайтон[7] лежала деревянная блок-флейта. Лак с мундштука совсем облез. На коврике перед шкафом стоял новенький проигрыватель, переносной, на батарейках, с щелью для сорокапяток. Некоторые из них были разбросаны на полу: She Loves You, Marble, Stone amp; Iron, Pour Boy. Маруша уселась на старенькую кровать.

Она подоткнула одеяло вокруг бедер и откинулась на деревянную спинку кровати с резными фруктами – яблоками и виноградом. Потом понюхала сигарету, закурила и, прежде чем выпустить дым, сплюнула табачную крошку. Я подошел к маленькому письменному столу, усыпанному десятком фотографий на паспорт. На большинстве из них на лице у нее виднелись прыщи.

– Ну и когда ты съезжаешь?

Наморщив лоб, она пристально смотрела на тлеющую сигарету.

– Не въехала. Это шутка?… Что ты такое говоришь? Зачем мне съезжать?

– Ну, если ты теперь работаешь… То можешь и квартиру снять или нет?

– Ты что, рехнулся? Будучи ученицей?

– Или переехать к своему другу.

– Какому другу?

– Ну, к этому, у которого мотоцикл «крайдлер».

– К Джонни? – Она хмыкнула. – Ну, ты даешь! Да я ему даже ноги целовать не позволю. Или ты считаешь, что он симпатичный?

– Да не знаю я. Нет, наверное. И все время дерется.

– Вот именно. – Она посмотрела на клубы сигаретного дыма под лампой. – Он сильный.

– Но совсем не подходит тебе. У него такие шрамы.

– Где это? А, ты имеешь в виду под подбородком? Ну, да… На мужчинах шрамы не выглядят так отвратительно. Скорее даже наоборот, подогревают интерес.

– Как бы не так. У моего отца тоже вон полно шрамов. Еще с войны и от ударов камней в шахте. И угольная пыль в них въелась. Если б у меня было столько шрамов, я сделал бы себе пластическую операцию.

Она прикрыла глаза, а на лице у нее заиграла снисходительная улыбка. В волосах застряла пушинка.

– Так твоя мать ложится сейчас в больницу?

Я пожал плечами, сел на стул.

– Понятия не имею. Надеюсь, что нет. Иначе мне придется целыми днями пасти сестру.

– Ну и что? Маленькие девочки такие сладенькие. Они так за тобой увиваются. – Она выпустила носом дым и стряхнула пепел на край крышки от баночки с кремом, стоявшей под ночником. Внутри лежала обсосанная карамелька. – Тогда у тебя была бы свободная хата, ты мог бы пригласить приятелей и свою подружку…

– Кого? – Я подтянул ноги на сиденье, обхватил колени руками. – Нету у меня никакой подружки, ты чего! Мне всего двенадцать.

Она кивнула. На карамельке – налипшие кусочки стриженых ногтей.

– Ну, ты ведь уже подрачиваешь?

Я почувствовал, как горит лицо, словно меня подключили к току. Маруша захихикала.

– Бог мой! Что я такого сказала! Ты весь красный!

– Вовсе нет.

Слова застряли в горле. Мне не хотелось разговаривать на эту тему, и я сделал вид, будто зеваю. Маруша запрокинула голову и выпустила несколько ровненьких колечек дыма под потолок. Потом почесалась под одеялом.

– Не кисни… Скажи, а что все-таки у твоей матери?

– Как что? Я же сказал – желчный пузырь.

– Понятно. Мне кажется, она все время тебя колотит. Что ж ты так ее достаешь? Ты ведь милый мальчик, правда?

– Понятия не имею. Да и бьет она меня не очень часто.

– Рассказывай! Мне все слышно. Почти каждую неделю. Она о вас поварешку разбила.

– Не говори, чего не знаешь. Софи еще маленькая. А я иногда такое отмачиваю. Из школы сбегаю, или еще чего. А то прихожу весь в грязи…

– Все равно это не повод, чтобы бить ребенка.

– Ну, уж прямо! А тебе не влетает? Твой отец тебе тоже вклеивает.

– Чей отец? У меня нет отца.

– Ну, Горни. Когда ты собралась в церковь в короткой юбке. Помнишь?

– Это мое дело. И если он меня еще хоть раз тронет, я точно пожалуюсь Джонни. Тот встретит его после смены у выхода из шахты. – Подложив под затылок подушку, она откинулась в угол, протянула мне недокуренную сигарету. – Мне уже почти шестнадцать. И я никому не позволю собой командовать. Не будешь так любезен… – Она почмокала губами. – На вкус как солома.

Я встал, затушил бычок о жестяную крышку, а она сняла подаренные ей колечки, четыре штуки, и положила их на подоконник. Потом потянулась, зевнула, а я подошел к кровати и показал ей свою рану – медленно заживающую мякоть большого пальца.

– Гляди. У меня тоже будет шрам.

Ухмыляясь, она схватила мою руку. Ее пальцы были теплыми и сухими, и когда она наклонилась, я смог заглянуть ей за футболку, увидеть золотой якорек, висевший на тонкой цепочке промеж грудей.

– Никакого шрама не будет, малыш. Так, царапина.

Я сглотнул.

– Нет, будет шрам.

Рука начала дрожать. Она держала меня не слишком крепко, но и не отпускала, поглаживая кончиками пальцев мою ладошку, совсем нежно, будто воздух перебирала. Потом, смеясь, посмотрела мне в глаза.

– Опять покраснел. Тебе нравится?

Я помотал головой, отпрянул назад, возможно, немного резко. Коврик у кровати заскользил под ногами, и я наступил на пластинку Удо Юргенса[8].

– Ах, черт. Я не нарочно. Прости, пожалуйста.

– Ерунда. – Она опять легла на подушку. – Тем более, что это пластинка твоей матери.

Я нагнулся и, чтобы скрыть оцепенение, сел на корточки. У нас было только три пластинки: одна – Криса Хауленда[9], вторая – Риты Павоне[10], а третья – Билли Мо[11]. Эту я видел впервые.

– Что-то новенькое? Должно быть, купила в городе. И как? Ничего?

– Не знаю. Сойдет. Можешь забрать ее назад.

Она натянула тонкое одеяло до подбородка и высунула наружу ноги, так что я смог разглядеть пальцы с темным лаком на ногтях. В некоторых местах она закрасила им и кожу.

– Зачем? Раз мама дала ее тебе, значит, можешь слушать и дальше.

Маруша глубоко зевнула, при этом слегка фыркнула.

– Она мне ее вовсе не давала. – Потом закрыла глаза и отвернулась к стенке. – Я сама взяла ее послушать. Будешь выходить, погаси свет, ладно?

В пустой вазочке из-под варенья – вишневая косточка. На масле – розочки, наверченные теплой чайной ложкой. На столе – чашки и тарелки из чайного сервиза, поджаренные булочки уже остыли, а я все никак не могу оторваться от «Кожаного чулка» Фенимора Купера. Все уже позавтракали, кроме Софи. Перед ней по-прежнему стоит нетронутое яйцо всмятку. Сморщив маленький носик, она пытается проткнуть ложкой упругий белок, а мать наблюдает за ней. Отец откинулся на спинку дивана, отпил еще глоток кофе. Он с ночи в пижамных штанах и чистой, плотно облегающей грудь майке. Вот он стряхнул с дивана крошки, его большие руки все в шрамах и царапинах, ногти на пальцах изломаны.

– Я же не идиот! – Он посмотрел на мать. – Что они себе там думают? Старший мастер поругался со своей женой, его помощник у него на побегушках, наезжает на всех, набрасывается на мастера участка, отзывает его из отпуска, а тот в свою очередь обкладывает перед всеми рядового мастера за недостающую крепежную стойку. А он выплескивает конечно же всю свою злость на проходчика. – Он покачал головой. – Без меня. Я сказал Моцкату, послушай, они там рехнулись. Как в таких обстоятельствах приступать к добыче угля? Меня любой шахтер поднимет на смех. Нужно соблюдать правила техники безопасности, а здесь свод не имеет стальных перекрытий.

Следовательно, конвейер пустить нельзя, а тогда каким образом, спрашиваю я, смена будет продвигаться вперед?! Или посадчики кровли уберут из забоя весь свой мусор, или кто-то пусть разъяснит им наконец, как надо правильно отсыпать слепой шахтный ствол.

Мать, кивавшая время от времени головой, закурила. При этом она не сводила глаз с Софи. А та уже проткнула белок, причем слишком глубоко. Желток стекал на тарелку, и она размазывала его пальцем, рисовала рожицу.

– А Моцкат и говорит мне: конечно, Вальтер, ты во всем прав. Но ты же знаешь этого подонка. Он сидит там наверху за своей чертежной доской и думает, что уголь растет под прямым углом. Так чихать на него, говорю я. Ты же горняк! Кровля пласта уже пробита. Расстояние между предварительными поперечными распилами метр пятьдесят. Так что только укрепить стойками – и готово. Там, где конвейер лежит прямо на угле, нужно пробить в лаве дорогу стругом, иначе все это дерьмо обвалится. И что ты думаешь, какова реакция наверху? Мертвая тишина.

– Могу себе представить. Может, ты слишком дотошно копаешь?…

Мать сверкнула глазами на Софи. Но та этого не заметила. Она макала уголком бутерброда с конфитюром в желток.

– Я говорю, что выработку нужно периодически осланцовывать, тогда сланцевые заслоны будут в порядке. Через каждые двадцать пять метров должен стоять бункер для пыли, яснее ясного. – Кому ты рассказываешь, говорит Моцкат, если бы у меня были конвейерщики, как ты, бардака в шахте не было бы. А мне приходится пускать в забой кого ни попадя. Эти деревянные верхняки кого хочешь сведут с ума. Никакого надежного крепления лавы, понимаешь, никакой работы проходчиков, ни гидравлических стоек, ничего, только я один да ученик-навалоотбойщик. Так и геморрой заработать можно.

– Что правда, то правда. – Мать перегнулась через стол и отобрала у Софи тарелку. – Прекрати эту мазню. Что это такое!

Софи с удивлением подняла голову.

– Но я же еще не доела!

Мать не ответила. Опершись правым локтем на левую руку, она держала сигарету на уровне лица и смотрела на отца, будто слушала его. А тот возился с заусенцем на большом пальце.

– И при этом я еще должен вести журнал вентиляционных замеров. – Он покачал головой. – Целый угольный пласт обвалился на ленточный конвейер, перегородив путь добычной машине, и погреб под собой Хюбнера. Того маленького толстяка, помнишь, который во время праздника у нас в районе хотел с тобой потанцевать. Все средства транспортировки встали, и мы два с половиной километра тащили его к выходу из шахты на приставной лестнице. Представляешь? А этот тип, когда мы поднялись наверх, открывает клеть и спрашивает меня про журнал. Я говорю: что? Прямо сейчас? Вы разве не видите, что у нас пострадавший? Хотите, чтоб помер? В общем, я готов был его…

Он тихо щелкнул языком, и Софи прижалась к нему. Она подняла его руку, так что на какое-то мгновение стала видна татуировка из цифр, и положила ее себе на шею. Отец смотрел на окно, где за занавеской жужжала муха.

– Одна рука не знает, что делает другая. При подрывных работах в зоне разломов нужно, конечно, быть предельно внимательным, чтобы ничего не случилось, говорю я, а взрывник таращится на меня, будто я несу бог весть что. Одно, два взрывания на рыхление породы, это же элементарно. А потом мы запускаем конвейер, подтягиваем цепи и подтаскиваем на плечах тяжелые ящики с инструментами. Что тут долго рассуждать-то…

Он взял у матери пачку, достал сигарету, а она завертела головой в поисках спичек. Но коробок был уже в руках Софи, и она дала ему прикурить. Он погладил ее по головке.

– Но Моцкат слишком добродушный. Это единственный горнорабочий в шахте, который понимает толк в нашем деле. Я говорю: смотри, ни одна стойка здесь не соединена накладкой. Как я могу здесь что-то крепить? И что он тогда делает? Достает пилу и нарезает мне с дюжину аккуратных кругляков. Да, он такой. А потом из пропахшего одеколоном кабинета приваливает этот главный мастер горных дел и принимается орать: хватит этим заниматься! Так вам никогда не выполнить нормы! Всем проходчикам бурить скважины, пока не заступит смена угольщиков. Так и сказал. Хватил, что называется, через край. Какая такая смена угольщиков, спрашиваю я.

Кто это еще должен прийти? Смена угольщиков – это мы! Он так и вылупился на меня.

– Могу себе представить. Мне бы тоже не понравилось. – Мать затушила бычок в яичной скорлупе и накрыла масло стеклянным колпачком. – Сварить к гуляшу лапшу или сделать клецки? Или, может, лучше…

– Клецки! – закричала Софи и бросила на меня сияющий взгляд.

А мать скривилась.

– Типично. Мадемуазель, как обычно, желает того, что доставит мне больше всего хлопот.

– Но ты же сама спросила!

Отец выдохнул носом.

– Ну, да, что тут еще скажешь. – Он уставился прямо перед собой. – В этой шахте каждый делает то, что хочет. А про производственный совет можно забыть. На следующей неделе нам спускаться на самый нижний горизонт, будем торчать по задницу в воде. И в забое там висит «чемодан». Только этого еще не хватало! Туда вообще лучше не соваться. Тому, кто туда спустится, можно сразу пожелать спокойной ночи на века!

Я послюнявил пальцы и собрал со стола крошки. И маковые зернышки тоже.

– А что такое «чемодан»?

Мать взяла поднос и стала составлять на него посуду. Отец протянул ей свою подставку для яйца.

– Кусок горной породы, а вокруг него трещины и щели, то есть не сросшаяся порода. Некоторые куски бывают такие здоровые, величиной с дом, и когда внизу под ним при выработке угля все приходит в движение, эта громадина срывается вниз. Тогда даже в горке здесь зазвенят стаканы.

– Вальтер, – мать покачала головой, – не нагоняй на детей страху. Это прямо как на войне!

Отец нахмурил брови.

– Что? Как это? Что тут общего? – На правой руке задвигались мышцы, когда он гасил только что закуренную сигарету. Дым он выпустил вниз, вертикально на грудь. – Чушь какая-то… Что такое война, я, наверное, получше знаю.

Он откинулся на спинку и издал такой звук, словно заскрипел зубами. Его темно-светлые волосы были длиннее обычного, курчавились над ушами, и Софи, посмотрев на него, потрогала пальцем вмятину у него на подбородке.

– Папа, скоро опять начнется война?

Он резко замотал головой, схватил воскресную газету. Я щелкнул пальцами. Он протянул мне через стол страницу кроссворда с картинками, а сестра слезла с дивана и вытащила из-под него свой чемоданчик. Он был набит журнальчиками про Микки Мауса. Она достала один из них и снова уселась на диван. Но не раскрыла его.

– Папа, – на большой палец она накручивала локон, – если будет война, мы снова будем убивать людей?

– Только уж не ты, – ухмыльнулся я, – ты же близорукая.

Но она не обратила на меня никакого внимания. Отец читал спортивную колонку, и она толкнула его.

– Скажи, а ты на войне стрелял?

Он кивнул.

– Конечно. Там все стреляли.

– Правда? И ты кого-нибудь убил?

Он не ответил. А мать, пришедшая из кухни с губкой, чтобы протереть стол, погрозила ей пальцем:

– Софи! Это еще что такое?

Звучало строго, но при этом она усмехалась, так что моя сестра совершенно не испугалась.

– Пап, скажи, а ты людей убивал?

Он тяжело вздохнул, почти охнул, но не поднял глаз. Его скулы задергались.

– Папа, пожалуйста! Они кричали? И действительно падали на землю и умирали, как в телевизоре? Скажи же!

Моя мать, словно ожидая ответа, замерла на месте. Я скрестил руки на груди, а отец прокашлялся, поднял голову и схватился за свою чашку. Белки глаз побелели еще больше.

Софи прыгала по дивану на коленях.

– Расскажи, папа, пожалуйста. Ты кого-нибудь убил насмерть? С кровью, и все такое?

Отец держал чашку, но не пил. Его рука была слишком большой для изящной ручки. Пальцы не пролезали в дужку. Но его лицо показалось мне еще более нежным, чем обычно. Из-под собранных углом бровей он посмотрел на мать и сказал странным, приглушенным голосом, будто нас с Софи тут вовсе не было:

– И что я должен им сказать?

Мать резко вздернула подбородок и обошла вокруг стола. Каблуки громко стучали.

– Хватить скакать! – Она протянула мне губку, из нее капала вода, схватила сестру за руку, стащила ее с дивана. – Марш в комнату. И подбери игрушки!

У нас на кухне была плита белого цвета, эдакий эмалированный монстр с хромированными ручками и множеством духовок для выпечки и поддержания еды в нужном температурном режиме. А вокруг плиты еще шел полированный поручень. Внизу размещалась тележка для дров и угля, ее надо было выкатывать промеж ножек плиты, похожих на чугунные лапы животного. Моя мать готовила все, даже яйца для завтрака, непосредственно на открытом огне. Она орудовала крюками, ухватами, чугунными конфорками и подставками словно опытный кузнец, не портя при этом своих только что накрашенных ногтей.

Я взял квадратные ведра, выставленные ею для меня под дверь, и пошел в подвал. На лестнице пахло чем-то сладким, неоновая трубка дневного света так все еще и не работала. Она только вспыхивала и мигала. В подвале все двери Горни, сколоченные из горбыля, стояли закрытыми, сквозь щели между досками видны были полки с консервированными овощами и фруктами – яблоками, грушами, фасолью. А еще ливерная колбаса или холодец в банках. За мотыгой и лопатой стоял потрескавшийся чехол аккордеона.

Я беззвучно посвистывал себе под нос. На нашей двери, в самом конце напротив прачечной, болтался висячий замок, но мы им никогда не пользовались. Дверь была обита заменителем линолеума. Я толкнул ее плечом, но свет зажигать не стал. В углу поблескивала куча угля, сплошное кошачье золото[12], сейчас не выше колен, а зимой она была с меня ростом, об этом свидетельствовали следы сажи на стене. Я обернулся.

– Не пугайся!..

За полкой с инструментами, в полумраке мутных от пыли солнечных лучей, падающих наискосок сквозь небольшое оконце, стоял господин Горни. И я, почти уже войдя, попятился со своими ведрами назад, грохнул ими о дверь. Засунув руки за нагрудный карман своего рабочего комбинезона, он смотрел на меня краем глаза. Тень от горбатого носа падала на лицо, а его голубые глаза светились, как стеклышки.

– Я ищу запчасти для ремонта велосипеда. Не знаешь, где это лежит?

Я ничего не ответил, помотал головой, а он вышел из полумрака и ткнул меня тыльной стороной руки.

– Рот-то закрой. А то муха залетит. Чем твой отец чинит велосипед?

– Чем? Думаю, разными подходящими для ремонта шин кусочками резины.

– Ну, так вот. И где они у него?

– Там.

Кивком головы я показал в противоположный угол. Он подошел к старому буфету и выдвинул ящик. На Горни были массивные рабочие ботинки, и никакой рубашки, даже майки. От него разило потом. Когда он уперся кулаками в бедра, с голого плеча соскользнула лямка комбинезона.

– Черт побери, что за кавардак. Где тут что можно найти?

Плечи сзади – волосатые.

– Слева. Под наждачной бумагой.

Он отыскал старую табакерку, потряс ее. Загромыхали запчасти и пластинка для шерховки резины. Он открыл крышку.

– Тебя ведь за углем послали? – Тюбиком клея он показал на кучу. – Так не стесняйся, приятель.

Я нагнулся и зачерпнул ведром по полу. Отец наполнял его с одного раза, а мне пришлось повозиться, сопя и кряхтя. Господин Горни стоял у меня за спиной. Когда первое ведро было наполнено, я отставил его в сторону, а он протянул мне второе и усмехнулся.

– Ты все неправильно делаешь. Только зря силы тратишь. Тут надо одним рывком, а не по полу возить.

Черная жесть ведра уже продырявилась, нежно рассеиваясь, в дыры светило солнце, и я кивнул, хотя и не понимал, что он имеет в виду. Я снова приставил край ведра к куче угля.

– Боже мой, да нет! Вот так как раз и не надо. Откинь ручку назад и набирай с размаха, а не пригоршнями. Это же так просто.

Он отложил в сторону табакерку, нагнулся надо мной, крепко взял мои руки в свои. Болтающиеся концы лямок щекотали мне шею.

– Так… Подналегли! Видишь?

Один рывок, и оно было полное, это квадратное ведро, но от напряжения у меня задрожали колени, как бы не завалиться на уголь.

Я дышал парами изо рта Горни.

– Ну, получилось же.

Когда мы выпрямились, он выпустил ручку ведра, и внезапная тяжесть отбросила меня в сторону. На миг я ощутил ушами голую кожу его плеча. Он скользнул по мне взглядом сверху вниз и насмешливо усмехнулся.

– Да ты еще совсем юнец. У кого крепкие икры, у того и мускулы на руках тоже будут сильными. Ты кем хочешь быть?

Я пожал плечами.

– Не знаю. Может, горняком? Как отец.

– Да брось ты… – Он поправил подтяжки. Потом взял табакерку и вышел. – Не будь дураком!

Дверь он оставил открытой. А я все же выбросил пару кусков угля назад в кучу. Иначе мне ведра было не поднять. Потом я задвинул на место ящик в старом буфете и, когда уже шел по проходу на выход, увидел, как господин Горни сидит в прачечной на корточках и опускает шланг в таз с водой. Позади него у стены стоял дамский велосипед.

– Юлиан? – Он не отрывал глаз от работы. – Что я еще хотел тебе сказать: в проходе кругом разбросаны игрушки. Эти твои маленькие машинки. Подбери их, пожалуйста, хорошо? А то вдруг кто наступит на них и так навернется… Это может дорого обойтись. Вам что, общие правила совместного проживания в доме не преподают?

– Ну, как же, как же. Но это не мои машинки. Уже не мои. Я их подарил маленькому Шульцу.

Горни удивленно взглянул на меня.

– Что? Ты подарил весь свой набор автомобилей? Зачем?

– Ну, да… Не знаю зачем. Просто так.

– Но их же было много, ведь так? Целая коллекция. И ты так просто ее отдал? У вас что, денег некуда девать?

Я усмехнулся.

– Да нет, только не это. Но они все равно уже старые. На пожарной машине я вон даже царапины лаком для ногтей закрасил.

– Ага, – он прищурил один глаз, – ты считаешь, маленький Шульц милое такое дитя?

– Кто, он? Ох… ну, в общем он паренек что надо. Когда мы играем в карты, он никогда не жульничает. А потом, у него всегда хорошее настроение.

Господин Горни кивнул.

– Милый оболтус, так правильнее было бы сказать. – Он снял с полки новый шланг и стал его разматывать. Шланг поскрипывал у него в руках, а когда пальцы попадали в воду, они казались в два раза толще. – Точно станет «голубым», – тихо добавил он и нахмурил брови, когда на поверхности показались пузырьки.

Уже смеркалось, когда я позвонил. Господин и фрау Кальде продавали у себя в подъезде почти все то, что можно было купить в обыкновенной лавке. Даже женские чулки. В проеме входной двери была приделана доска, эдакий прилавок, а позади стояли холодильники, морозильные камеры и полки. На коробке с электрическими предохранителями стакан с леденцами для сдачи в один-два пфеннига, но только не для меня.

Коридор, до плеч выложенный плиткой. В мою сторону обернулись двое покупателей, фрау Бройерс, забиравшая авоську с бутылками и купюру в пять марок, и господин Квер, снимавший обертку с рожка клубничного мороженого. Они только что над чем-то смеялись, выражение лиц было расслабленным, и я, кивнув, подошел к прилавку.

– Обычно говорят «добрый вечер»! – Фрау Бройерс оглядела меня с головы до пят. На ней был нейлоновый рабочий халат темно-синего цвета и без рукавов, а плечи такой же толщины, как мои ляжки. – Ах, ты красавчик! По каким же помойкам тебя носило? Вот твоя мать обрадуется.

У меня была разодрана штанина, а сам я весь перепачкался травой и сажей. Господин Квер сморщил нос и громко засопел.

– Ты думаешь, он шлялся по помойкам?

Фрау Бройерс закатила свои маленькие глазки, раскрыла рот так, что стало видно незапломбированное дупло в боковом зубе, и театрально вздохнула.

– Право же, Вильфрид… Хорошо, что ты не мой муж. А то бы я тебе показала!

Господин Квер слизнул с большого пальца мороженое и выбросил золоченую обертку в помойное ведро в углу.

– Если бы я был твоим мужем, надеюсь, я имел бы право кое-что увидеть, а?

Соседка пронзительно взвизгнула. В подъезде опять хлопнула дверь, и она быстро прикрыла рот рукой, той, в которой держала деньги. На шее у нее выступили красные пятна.

Фрау Кальде никогда не улыбалась. Она носила очки, во много раз увеличивавшие ее глаза, а уголки ее широких губ всегда свисали вниз, особенно если покупателями были дети, которым она доверяла меньше, чем взрослым.

– Ну, так что? – она выпятила подбородок. – А тебе-то что надо?

На толстых, похожих на лупу стеклах очков, виднелись отпечатки ее пальцев. Я чуть повернул голову. Соседи, шептавшиеся у меня за плечами, уходить, видимо, не собирались и с любопытством смотрели на меня.

– Пожалуйста, как всегда.

Фрау Кальде нахмурила брови.

– Как это прикажете понимать?

Я откашлялся.

– Ну, две пачки Chester, пачку Gold-Dollar и две бутылки пива.

– Вот видишь! – Господин Квер откусил краешек шоколадного мороженого. – У него сегодня хвост трубой. Он знает, как подмазаться к девчонкам.

– Момент… – Фрау Кальде обернулась и внимательно осмотрела полку. – Разве твоя сестра не купила все это только что? – Она откинула в сторону занавеску, прикрывавшую остальную часть квартиры. – Хорст?

Ее муж не ответил. Только было слышно негромкую музыку, духовой оркестр, а я подошел к прилавку поближе.

– Понятия не имею. Моя мать сказала, что, когда я вечером буду возвращаться домой, должен принести все это.

– Хорст? Да что же это такое, куда он запропастился?

Фрау Бройерс закивала.

– С этих мальчишек ни на минуту нельзя спускать глаз… А мне надо отойти.

– Хорст! – метала громы и молнии фрау Кальде. – Ты что, в подвале?

– Ладно, оставьте. Может, моя сестра действительно приходила. Я спрошу и, если что, приду еще раз.

Она покачала головой.

– Должно быть, действительно в подвале…

И выставила на доску две бутылки пива, Ritter Export, комнатной температуры, хотя отлично знала, что мой отец пьет только DAB. Но я ничего не сказал. Рядом она положила сигареты, вынула из кармана передника карандаш и стала подсчитывать.

– Это будет… – Она взглянула на меня. – Без посуды?

Я отрицательно помотал головой, а она провела языком по зубам.

– Тогда, пожалуйста, четыре марки тридцать пфеннигов.

Господин Квер тихо присвистнул, а фрау Бройерс надула щеки.

– Бог мой! Какое счастье, что у нас никто не курит. Так и разориться недолго!

Фрау Кальде смотрела на меня выжидающе. Она знала, что я отвечу, и могла бы запросто взять у себя за спиной свой гроссбух, серую бухгалтерскую тетрадку. Но она хотела услышать это от меня, каждый раз одно и то же и особенно, если рядом находились другие покупатели. Я сглотнул, почесал затылок.

– Запишите, пожалуйста.

Женщина протянула руку к косяку двери, где повисла нить паутины, смахнула ее.

– Что ты говоришь? – Потом она быстро посмотрела на остальных, и на секунду мне показалось, что ее зрачки за стеклами очков быстро-быстро заходили колесом. – Говори громче, чтобы я поняла. Мы же не в церкви.

Фрау Бройерс откусила вафельку от мороженого, протянутую ей господином Квером, облизнула губы.

– Пожалуйста, запишите, – повторил я и спрятал пачки в карманы.

Мне очень хотелось потрогать новенькие пачки сигарет. Потом я взял бутылки и направился к двери, открыл ее плечом. Соседи у меня за спиной начали шептаться, но фрау Кальде отвечала им нормальным, не приглушенным голосом. А сумму записала в тетрадку.

– Да бросьте. Она приходит только тогда, когда у нее есть наличные. Она стесняется покупать в кредит. Потому и посылает детей.

Я вышел, дверь захлопнулась на замок. В конце улицы, там, где начинался пустырь, Марондесы играли в футбол половинкой брикета угля, а Толстый сидел на траве и держал перед носом одну из своих дешевеньких книжек про Дикий Запад. Он читал ее сложенной так, что было видно только одну колонку. И при этом шевелил губами. Вообще-то его звали Олаф, и он страшно не любил, когда его называли «Толстый». Да и не был он уж настолько толстым, просто выше и сильнее нас. Ему было уже пятнадцать. Он ездил без прав по поселку на мотороллере своего брата, и даже шпана из Клеекампа относилась к нему с уважением.

Я поставил все на бордюрный камень и свистнул сквозь зубы.

– Ух ты! Выиграл в лотерею?

– Нет. Но Stuyvesant купить не мог, и так уже почти пять марок. Засекли бы. Ведь это все как бы для моих родителей, понимаешь?

Он едва успел кивнуть, как вдруг нахмурил брови. Брикет влетел в столб забора и развалился на куски. Карл хлопнул меня по спине, нагнулся за бутылкой и сорвал пробку зубами, полилась пена, а его брат рассматривал сигареты и нюхал пачки. Я засунул руки за пояс, чуть вздернул плечи.

– Вы примете меня обратно?

Толстый встал. В лучах заходящего солнца концы его волос казались рыжими, а вместо глаз я видел только темные впадины. Марондесы стояли в ожидании позади меня, и в сумерках я только мог догадываться, что они ухмыляются. Вдруг показалось, будто пронесся холодный ветер, – меня ударили в живот. Не так чтобы сильно, я не упал, а только попятился назад или собирался это сделать. Но тут сзади подобрался на четвереньках Франц, так что я все-таки скопытился. Пока я лежал на траве, Карл мерзко смеялся, засовывая сигареты себе в карман. Я повторил свой вопрос.

– Ну, конечно, – открывая пиво, произнес Толстый откуда-то из темноты, – всегда рады тебя видеть.

На следующий день, когда первая смена уже закончила работу, я пошел встречать отца. Ему это не очень нравилось, перестало нравиться, вот и сейчас он скривил рот, когда увидел меня на краю Дорстенерштрассе, резко мотнул головой. Один из его приятелей, ехавший рядом на велосипеде, ухмыльнулся. А другой что-то крикнул мне, но я не разобрал. Наемные грузовики, вывозившие шлак с рудника, ревели слишком громко. Мы называли их «кошачья смерть».

Отец остановился, положил вельветовую куртку на багажник.

– Что сегодня на обед?

Я уселся, пристроил ноги на гайки оси.

– Жареная картошка с яичницей и шпинатом.

Потом обнял его за пояс, прислонился щекой к спине. Запах ядрового мыла, которым он мылся в нарядной после смены, проходил даже сквозь фланелевую рубашку. Он нажал на педали.

– Слушай, как ты сидишь? Ты ведь не девица. Держись за седло.

Я сел прямо, ухватился пальцами за край кожаного седла, а отец свернул с улицы и поехал среди полей по очень неровной, колдобистой дороге. Защитный кожух цепи дребезжал, и когда я вытягивал ногу, то по ней хлестали колосья. От тряски на багажнике мой зад стал казаться мне ватным.

Когда мы приехали домой, я снял с руля сумку и, посвистывая, вбежал вверх по лестнице. Ступеньки только что натерли, и они блестели на солнце, я снял сандалии и позвал мать сквозь полуоткрытую дверь. Но она не ответила, и я на мгновение задержался на пороге. Не пахло ни луком, ни салом, и обеденный стол не был накрыт. Радио не включено, а на кухне в лужице воды лежали на буфете две картошки, кусок «рамы» и шпинат. И плита стояла холодная.

Ни звука. И в спальне никого, покрывало аккуратно расстелено на кровати, тикает металлический будильник. Под бахромой абажура носится муха, я снова позвал мать, постучал в дверь ванной комнаты, но там никого не было. Узкое оконце стояло открытым, в ванной плавали еще не постиранные нейлоновые чулки, из крана на них бежала струйка воды, они слегка шевелились. Рядом с мыльницей надавленный тюбик крема для ног. На полу – отвертка.

Я слышал, как по лестнице поднимается отец, медленно, тяжело ступая, он вышел на балкон и посмотрел в сад.

– Лапуля! А где мама?

Софи одиноко сидела на краю песочницы. Плюшевый мишка был по горло зарыт в песок. Она подняла голову. И, хотя солнце светило ей в спину, она закрылась от него рукой.

– Я не хочу есть.

Услышав такое, отец оглядел кухню.

– В чем дело? Куда она подевалась?

Я пожал плечами.

– Может, в подвале. Белье вешает. Пойти посмотреть?

Он не ответил. Бросил куртку на диван, позвал мать глухим голосом. Когда он ступал по половицам, в горке слегка звенели стаканы. В ванной он нагнулся, поднял вентиль и прикрутил его на место. Потом толчком открыл дверь в детскую, упер руки в боки. Его фигура, широкие плечи загораживали мне вид.

– В чем дело?

Голос звучал так, будто он удивлен. Я протиснулся мимо. Вся комната была полна табачного дыма, а мать, скорчившись, лежала на кроватке Софи. И хотя на ней был стеганый халат, она натянула себе на грудь одеяло с карликами и мухоморами. На нас она даже не посмотрела. Голова повернута к стене, глаза закрыты, а в пальцах потухшая сигарета. Подушка Софи в потеках от туши и слезах.

Я склонился над ней.

– Что случилось? У тебя опять колики?

Она тихонько просипела, но ничего не ответила. На высунувшейся из-под одеяла ноге шлепанец с оторочкой из белого плюша. На шее нитка жемчуга. Я вынул из пальцев бычок и бросил его в пепельницу, стоявшую на коврике перед кроватью. Отец выдохнул носом воздух, издав резкий звук, провел руками по волосам.

– Может, вызвать «скорую»?

Она все время громко глотала, как будто у нее что-то застряло в горле.

– Не имеет смысла, – почти не открывая рта, тихо сказала она, прерывисто дыша, – дайте мне просто полежать.

Отец пожал плечами, развернулся и ушел на кухню. И пока я снимал с матери тапочки и ставил их у кровати, я слышал, как отец возился на кухне с конфорками, как раздался шаркающий звук выдвигаемого ящика с углем, гораздо громче, чем когда это делала мать. Я наклонился, убрал прядь волос с ее лба. Она чувствовала себя слегка отупевшей от обезболивающего спрея.

– Сделать тебе грелку?

Еле заметно она кивнула. Веки дрожали, я повернулся, чтобы пойти в ванную, но тут в дверях вновь появился отец. Над переносицей вертикальная складка. Губы бледные, почти не выделяются на лице, в кулаке зажат, словно кирпич, наполовину размороженный брикет шпината.

– А теперь послушай меня… – Он подошел к маленькой кроватке вплотную. – Если тебе плохо, тогда, пожалуйста, поезжай к доктору. И если у тебя не в порядке желчный пузырь, ложись, в конце концов, на операцию. Для чего еще существуют больницы? Это бесконечное туда-сюда меня уже достало. Когда я поднимаюсь из-под земли, где надрываюсь изо дня в день ради вас, я хочу есть, тебе понятно? На столе, черт побери, должна стоять жратва!

Я никогда не слышал, чтобы он говорил так громко, и, когда он еще раз проорал «ты поняла меня?!», я увидел его нижнюю челюсть, коричневый налет на зубах. Пинком он отшвырнул в угол стоявшую у кровати пепельницу.

Она не разбилась, хотя была стеклянной. Пять окурков, лежавших в ней, запрыгали по ковру.

– А теперь изволь подняться. Если ты в состоянии дымить одну за другой, значит, и еду для семьи можешь приготовить!

Он развернулся и опять ушел на кухню, громыхая тяжелыми подошвами по половицам, а мать закрыла глаза рукой. Но блестящая ткань ее халата не впитывала слез. Они текли из-под рукава, а я собрал окурки и положил их обратно в пепельницу.

С утра от стены отогнулся угол моего постера с птицами. Кнопка лежала на кровати. Я отодвинул в сторону занавеску и открыл окно. На небе два белых облака, нежные, как пух, а за Ферневальдштрассе гудит товарняк, но его не видно.

Софи уже встала. Она сидела за столом на балконе и возила по тарелке с медовыми хлопьями одним из моих цирковых животных – тигром с давно выцветшими полосками.

– Юлиан, – сияя, она взглянула на меня, – сделать тебе завтрак?

Я отрицательно помотал головой, достал из буфета кукурузные хлопья и высыпал их себе в тарелку. На ней были нарисованы паровозики. Солнце взошло еще не очень высоко, на траве под деревьями поблескивала роса, а на веревке висела целая вереница нейлоновых чулок. Они слегка покачивались на ветру.

– А где мама? Уехала к врачу?

– Нет, думаю, что нет. Сказать тебе что-то? Я знаю большую тайну. Но мне нельзя тебе об этом говорить.

Я сел к столу, всунул в сахарницу ложку.

– Логично, тогда это была бы уже не тайна. А что с твоими очками?

– Я и так хорошо вижу.

– Пока еще. Пока однажды не ослепнешь или не окосеешь. Тогда тебя ни один мужчина не захочет. Все же, где мама? Ушла в магазин?

– Сейчас скажу. – Она наклонилась вперед, сложила руки воронкой у рта и прошептала: – Она пошла за нашим ребеночком!

– Чего, чего?

Сестра с важным видом закивала.

– Да, да. У нас теперь будет ребеночек.

– Бред какой-то! Как это может быть? Сперва она должна была хотя бы походить беременной, нет, что ли?

Софи хмыкнула. Резиновый тигр лежал в молоке, а она возила вокруг него ложкой, собирая остатки медовых кукурузных хлопьев.

– Нет, мы возьмем его напрокат. У фрау Гимбель. Потому что ей надо на похороны.

– Ах, вот оно что, мама согласилась за ним присмотреть. Обалденная тайна. Я в отпаде!

Она замотала головой. На заколке в волосах надо лбом закачалась божья коровка.

– Нет! Это еще не тайна. Она гораздо, гораздо лучше!

– А чего ты шепчешь? – Сквозь открытое окно я заглянул в комнату Маруши. – Там никого нет.

На кровати полный беспорядок, на полу валяется каталог мод, а на шкафу, на умывальнике и даже на лампе висят вешалки, и все пустые.

Сестра нагнулась под стол, почесала коленку.

– Юлиан, а правда, что я от молочника?

– Ты – что? С какой стати? Как такая чушь могла прийти тебе в голову?

– Вольфганг сказал. Все рыжие – от молочника.

– Ах, вот что! Во-первых, ты не рыжая, а самое большее светло-рыженькая. А потом ты папина, как и я. А этому негодяю Горни я еще врежу.

– Оставь. Ты не такой сильный. А мне в общем все равно, от молочника я или нет. Я ведь с вами живу. Слушай, если не выдашь, я расскажу тебе тайну. Она взаправду супер!

– Ну, может, это для тебя.

– Только ты должен сделать вид, что понятия ни о чем не имеешь, если мама захочет сама тебе рассказать, ладно? Пусть как в Рождество. Я имею в виду, когда мы вовсю радуемся, хотя давно уже все разнюхали. Потому что она сказала мне, чтобы я ни в коем случае не проговорилась. Она сама это хочет сделать. Так что если ты меня выдашь, то никогда больше не получишь мой…

– Договорились уже. Выкладывай.

– Клянешься? Пресвятой Богородицей и дорогим Иисусиком?

– Пожалуйста.

Я послюнявил два пальца и поднял их вверх. Она засмеялась и захлопала в ладоши. На ней были пестрые шорты и майка, а когда она вздергивала плечики, эти худобышки были вполовину уже ее кудрявой головки.

– Представляешь, Юли, мы поедем на каникулы! К бабушке в Шлезвиг!

Я опустил ложку с кукурузными хлопьями, уже поднесенную было ко рту.

– Что ты говоришь? Когда?

Она с такой силой заболтала ногами, что попала мне по коленкам.

– Послезавтра! Послезавтра!

– Ты прикалываешься. Откуда это вдруг взялись деньги?

– Понятия не имею… Мы поедем в дом с коровами, и у меня будет пони и картофельные оладьи с протертыми яблоками. И велосипеды там тоже есть. А сразу за полем море.

– Тогда я смогу опять порыбачить! Дед точно даст мне удочку. А потом закоптим рыбу у него в печке и привезем сюда. В последний раз я поймал двух линей и угря.

– Я знаю. А еще свалился с лошади.

– Ну, этого ты как раз знать не можешь. Ты была еще очень маленькая. Это тебе папа рассказывал. Да и не упал я по-настоящему, а так, съехал набок. Попробуй поскачи без седла! Это тебе не на карусели. Там нет ручек, держаться не за что.

– Ну и что? Мне все равно. А как думаешь, мне разрешат спать на сеновале?

– А почему бы нет? Бабушка не настолько чопорная. Может, мы даже яички найдем. Куры иногда удирают туда и несутся там.

– Вот здорово! – Она вскинула обе руки вверх. – Я так счастлива! И мне сегодня так хорошо. Не споешь мне из «Мэгре»? Пожалуйста, Юли, ну совсем чуть-чуть.

– Потом. Дай доесть. А как мы поедем? На поезде? Или нас отвезет дедушка Юп?

– Только не это. С дедушкой Юпом я не поеду. У него в машине так противно пахнет, и он всегда кладет мне…

Она замолкла в испуге. Мы не услышали ни маминых каблуков, их тук-тук по лестнице, ни поворота ключа в замке, но в большой комнате вдруг заиграло радио. Софи тут же вытащила тигра из молока, стряхнула капли. При этом она смотрела на меня, выпучив глаза.

– Ты мне обещал, – прошипела она, – горе тебе, если выдашь!

Мы вошли в комнату. На диване лежала плетеная сумка, на столе – стопка пеленок. Все выглажены. С крохотной малышкой на руках, завернутой в светло-желтое одеяло, мать стояла у окна, смотрела на улицу и раскачивалась в такт песенки по радио, тихонько подпевая при этом. Софи плюхнулась в кресло.

– Что случилось? Она заболела?

Наморщив лоб, мать повернула голову, но не произнесла ни слова.

– Смотри, она даже не плачет.

Софи поджала под себя ноги.

– Долго она у нас будет?

– Она спит.

Потом мать посмотрела на меня, мои грязные штаны, и у нее в глазах промелькнул оттенок раздражения.

– Позавтракал?

– Да, кукурузными хлопьями. А пятна – я не виноват. Толстый и Марондесы, я имею в виду, их было трое, а потом я упал в грязь и…

– Ладно, ладно, не так громко. – Она оглядела малышку, подтянула повыше край одеяла. – Для этого существует стиральная машина.

Она показала в угол, на подставку с цветами. Ее сигареты лежали рядом с горшком.

– Прикуришь мне? Умеешь?

– Кто? Я? Конечно…

Софи спрыгнула с кресла.

– Подожди, я зажгу!

Мать уставилась на нее.

– Тише, черт побери, – прошептала она, – я рада, что она наконец-то заснула.

Софи оттопырила нижнюю губу, чиркнула зажигалкой. Пламя взмыло вверх. Я выдохнул дым, не закашлявшись, а когда передавал сигарету матери, она слегка улыбнулась, одним уголком рта.

– Каков плод, таков и приплод. Ничего не поделаешь…

Прежде чем затянуться, она провела большим пальцем по фильтру, а моя сестра открыла сумку, изучая пузыречки и баночки.

– Мамочка, – она обнюхала соску медового цвета, осторожно лизнула ее языком, – ты же хотела что-то сказать Юлиану.

– Правда? Я хотела? – Запрокинув голову, мать выпустила дым к лампе вверх. Потом подмигнула мне. – Так, про что это мы… Я что-то запамятовала. Не поможешь мне, Юли? Ты ведь знаешь, что я хотела тебе сказать?

Я ухмыльнулся, а она сделала еще одну затяжку. Малышка пошевелилась под одеялом, крохотные ручки, показавшись из-под края одеяла, беспорядочно замахали в воздухе, и сразу после этого она начала кричать, правда, не очень громко. И звучало это словно издалека, с каким-то хрипом, как голоса в телефоне, который мы раньше мастерили из консервных молочных банок и веревок.

– Ну, началось. Подержи-ка!

Мать протянула мне сигарету, положила ребенка на стол и развернула одеяльце. Софи скривила физиономию.

– Обгадилась?

– Эй! – Кнопки на ползунках были из прозрачного пластика. – Как ты выражаешься?

– А что? Фрау Гимбель всегда так говорит. Коринна опять обгадилась.

– А мы так говорить не будем! – Она сложила пеленку конвертиком. – Последи, чтобы ребенок не упал.

И ушла сама в ванную.

Софи подошла к столу, склонилась над младенцем. Рот широко разинут, глаз не видно, голова красного цвета. Сестра сморщила нос, засунула язык за нижнюю губу и собезьянничала, подражая плачу малышки. При этом она приставила руки к вискам, изображая большие уши. Я пихнул ее.

Мать принесла губку и тазик с водой.

– Значит, Юли, слушай, что я тебе скажу. – Тремя пальцами она взяла малышку за ноги, приподняла ее и промыла ей попку. – Выходит так, что оперировать меня не будут. Но врач говорит, мне необходим отдых. Надо успокоить нервы. Поэтому мы могли бы поехать к бабушке и побыть у нее пару недель. Обидно лишь, что отпуск отцу сейчас не дадут. – Я сел на диван, а она посмотрела на меня, сдвинув брови. – Скажи, а чего это ты до сих пор держишь сигарету?

Рядом со спинкой стояла пепельница на ножке, и я положил сигарету туда. Потом потрогал головку ребенка, нежные черные волосики.

– Но он ведь может приезжать на выходные, правда?

Малышка опять заснула, а мать промокнула ее полотенцем насухо и достала из сумки баночку с присыпкой, но поизучала сначала этикетку.

– Смотри-ка, у вас была точно такая же.

Софи прыгала в кресле.

– Верхом, верхом, хочу верхом! А на море мы тоже поедем?

Мать пожала плечами.

– Посмотрим, если погода не испортится… Но насколько я знаю вашу бабушку, она за пределы своего птичника не выходит. А когда я приезжаю, она хочет, чтобы я все время была рядом с ней. Я уже представляю себе, как хожу целыми днями по комнатам с подносом и с кофейником.

Она пыталась открыть баночку, но у нее никак не получалось. Задумчиво глядя в окно, она откручивала резиновую крышку, хотя никакой резьбы там не было. Внезапно крышка сместилась и соскочила с баночки. Софи зажала от страха рот рукой.

Толстый слой белой детской пудры-присыпки накрыл ребенка. Лицо едва можно было разглядеть. Но моментально, буквально после следующего вдоха, из-под белого слоя показались две крошечные дырочки.

– О, нет! Боже всемогущий! – Мать в ужасе уставилась на нас. – Только не это. Быть такого не может! – Она говорила очень тихо. – Что же мне делать?

Ребенок лежал неподвижно. Слегка сучил ножками, двигал ротиком, присыпка перемешивалась со слюной. И это месиво стекало с уголков губ, оставляя на белом личике розоватый след. Волос тоже не было видно, а в глазницах присыпка лежала, словно мука в ложках. И оттуда торчала пара ресниц. Софи подошла к столу.

– У нее теперь пудра будет в легких, как угольная пыль у шахтеров, да? А как же она будет дышать?

Я тоже встал, а мать отставила баночку в сторону, схватилась за горло, запустила два пальца под цепочку.

– Юлиан, ну скажи же хоть что-нибудь! Что делать? Она ведь задохнется у нас на глазах!

Мать вдруг осипла, нижняя губа тряслась, а я отступил на шаг. В беспомощности я казался себе глупеньким малолеткой.

– Да подуй же, – сказала Софи, и мать, грызшая от волнения ногти, закрыла глаза и набрала полную грудь воздуха. Малышка начала кашлять, издавая короткие, хриплые звуки, а мать, схватив меня за плечо, склонилась над столом и осторожно сдула пудру. Я почти не слышал ее дыхания. Медленно, словно из-под слоя пергаментной бумаги, показалось лицо Коринны, и когда я провел мизинцем по ее рту, чтобы убрать остатки присыпки, она открыла свои карие глазки и начала от удовольствия гукать.

– Господи боже мой, – вздохнула моя мать, – раньше у этих банок крышки завинчивались… Софи, принеси пылесос, хорошо?

Ее голос вновь звучал как обычно. Она окунула в воду чистую тряпочку и принялась обтирать ребенка. При этом она все время дула себе на лоб, как это делают женщины, когда хотят убрать нависшие на глаза волосы. Но у нее была короткая челка.

– На секунду я вообще не знала, что делать… А ведь сама пеленала двух младенцев. Боже, это все нервы!

Она коротко глянула на меня, прикусила нижнюю губу.

– Так на чем мы остановились? А, да, наша поездка. Эта бесконечная тряска по железной дороге на громыхающей развалюхе… Хотя, ну да, мне действительно пора отдохнуть. А ты, надеюсь, позаботишься тут об отце. Готовить для вас будет фрау Горни, это уже обговорено. Ну, а ты будешь заваривать для него чай, протрешь разок пол, пройдешься губкой по ванне. Сделаешь это?

На кухне что-то загрохотало, из шкафчика вывалились швабра и веник. У меня на руках оставалась еще пудра, я вытер ее о рубашку на груди.

– Кто? Я?

– Я что, со стеной разговариваю? Твоя сестра ведь рассказала тебе или нет? Я все просчитала. У моих родителей мы не сможем жить. В домике и без нас полно народу. А пансионат на троих это слишком дорого. То есть, я хочу сказать, Софи может жить бесплатно, поскольку будет спать со мной. А за тебя надо платить полцены, чего мы не можем себе позволить со всеми этими кредитами за телевизор, диван и бог знает за что еще. Ты меня понимаешь? Ты уже большой и должен понимать такие вещи, или как?

Я кивнул, передернул плечами, а она выжала тряпку.

– Ну, наконец-то. Совсем другое дело.

Потом она расстелила чистую пеленку и улыбнулась малышке, широко обнажив зубы.

Я отвернулся. Дым ее сигареты в пепельнице ел мне глаза. Этот Chester действительно вонял соломой. Я вытянул руку, нажал на пипку, и окурок исчез в жестяном нутре. Звук вращающегося диска пепельницы был похож на волчок Софи, только без мелодичного звона.

Дверь в хибару была открыта, на скамейке сидел старый Помрен. Он намочил себе волосы и зачесал их назад. На нем была белая рубашка и брюки от костюма, сам босиком. Пальцами ноги он чесал за ухом лежавшую перед ним собаку.

– А-а, вот идет старый вояка…

Зорро, как будто понявший, что он сказал, повернул морду и вскочил. Я стоял, а он терся и топтался вокруг меня, будто не зная, что еще сделать. Левая задняя лапа все время подгибалась. Помрен ухмыльнулся.

– Он радуется. Он ведь отличает одного от другого. Правда, Зорро?

Собака встала на задние лапы, передними уперлась мне в живот, а я поласкал ее за шею, подергал за шкуру, словно за свитер. От пса воняло собачьими консервами, а он пытался лизнуть меня в лицо. Но я, задрав подбородок, отпихнул его. Потом поднял обгорелую палку, бросил ее в кусты, и он с лаем кинулся за ней.

– Никакая это не охотничья собака, – старик помотал головой, – за ней самой охотятся. Ее злой дух. Скажи, у вас в фургончике нет чего-нибудь выпить?

Я пожал плечами.

– Понятия не имею. Сам там не был уже два дня. А что такое злой дух?

Он не поднял глаз, только почесал кисть руки.

– Да ничего хорошего, так я думаю. Нечто, от чего невозможно избавиться. Все время сидит у тебя за спиной и выжидает.

Потом он сплюнул в золу, а Зорро появился с ржавой банкой в зубах и положил ее перед хибарой. Коричневые пятна на его мелированной шерсти блестели на солнце. Он сел между нами и смотрел по очереди то на старика, то на меня. С языка капала слюна.

Помрен прокашлялся.

– Смешное существо, правда? Гляди, как он нас слушает. Он даже не подозревает, что он – собака. Он думает, что он – человек. Только – некурящий. И когда-то его избили, чего он никак не может забыть.

– Почему вы так думаете? Потому что он так странно бегает?

Опустив локти на колени, старик скрестил руки и уставился перед собой. Белая рубашка, должно быть, долго лежала в шкафу, потому что на сгибах она пожелтела.

– Да нет, это врожденный недостаток, что-то не так в бедрах. Вот здесь…

Он вытянул вдруг руку, сжал пальцы в кулак, а Зорро насторожился, залег в траву. Морда на лапах, тихо поскуливая, он смотрел снизу вверх на сдвинувшего брови старика, казавшегося ему строгим и мрачным. А когда старик ткнул кулаком вперед, совсем немного, даже тень не переместилась, собака вскочила и отступила на шаг в сторону. Голова ниже плеч, шерсть на затылке дыбом, оскалившись, с поджатым хвостом, он стоял, широко расставив лапы, и причудливо урчал, как будто в глотке что-то варилось, все громче и громче. С губ бежала слюна, но Помрен, похоже, не испытывал никакого страха. Он обернулся ко мне.

– Видишь? Таких кулаков он уже наелся.

Потом он расправил ладонь, протянул к собаке руку, кивнул ей.

– Хороший мальчик! Все хорошо!

Его голос стал вдруг намного басистее, и Зорро расслабился, опять улегся в траву. Хвост вилял по золе, гоняя ее над кострищем. В конце концов, он подполз на брюхе к скамейке, обнюхал ноги старика и перевернулся на спину, давая погладить себя по животу.

Я вытащил из кармана полупустую, уже помятую пачку Chester.

– А откуда вы это знали?

Помрен, склонившись над собакой, посмотрел на меня. Горько усмехнулся. У него были узкие глаза, морщины на щеках, словно лучи, а на носу, в верхней части, горбинка, как будто нос когда-то сломали. Протянул руку за сигаретами.

– Я же старый индеец! Как и ты.

Дети Горни столпились перед машиной, даже Маруша, прежде чем уйти в дом, наклонилась и посмотрелась в стекло. У нее была такая короткая юбка, что, когда она поднималась по лестнице, были видны трусики.

– Эй, – остановилась она. Одна рука на перилах, другую она согнула в локте и посмотрела через плечо, – ты куда это уставился?

Я нес сумку и красный чемоданчик сестры.

– Чего? Да никуда.

– Как бы не так! Ты пялился мне под юбку.

– Вот и нет.

– Ага! Только что опять! Я все скажу твоей матери, мелкий пакостник. Будешь тогда знать.

Я скривил рот, поднял верхнюю губу, чтобы она видела клык, и, перегнувшись через перила, показал язык. А она поднималась дальше, чиркнув попой по обоям, когда пропускала моего отца. Он тоже нес чемодан, большой, коричневый – картон, имитировавший кожу, только ободранный по углам. За отцом шла мать. Она даже не взглянула на Марушу, поравнявшись с ней. Она еще раз проверяла содержимое сумочки.

– Счастливого пути, фрау Кольен!

– Спасибо, надеюсь, что так и будет. Присматривай тут за моими мужчинами. А если они будут позволять себе лишнее, не давай им спуску.

Маруша широко улыбнулась, подмигнула мне, а я отвернулся.

– Куда все складывать? Назад?

Отец кивнул, и когда мы появились на улице, детей стало еще больше. Фрау Штрееп и господин Карвендель, соседи напротив, скрестив руки, стояли каждый за своим забором и разглядывали машину дедушки Юпа. Это был черный американский универсал Ford Mercury с радиатором, похожим на оскал хищника. Даже задние спойлеры своими хромированными боками напоминали акулу, а когда на всю ширину машины зажигались задние габариты и тормозные огни, они даже асфальт освещали. Носком ботинка маленький Шульц проверил, стирается ли белый кант на покрышке. Машина была для него в новинку, потому что он только недавно переехал сюда со своими родителями.

– У вас кто-нибудь умер?

Я открыл багажник и поставил вещи рядом с гробом.

– Нет, мама с Софи едут в отпуск.

– А-а, – он показал на крышку гроба, усыпанную белыми и бледно-розовыми гвоздиками, – а там внутри – труп?

Я посмотрел на отца, но тот ничего не ответил. Он укладывал чемодан рядом с остальными вещами, и я замотал головой.

– Да нет, думаю, что нет.

Маленький Шульц вздохнул.

– Жаль. Поиграем сегодня в машинки? Я построил трек.

– Все может быть… Посмотрим.

Я сел в машину. Там было только переднее сиденье, одна сплошная кожаная скамья кремового цвета. Отец сел за руль и включил зажигание. Я придвинулся к нему, а мать сняла свой жакет, нажала на прикуриватель и позвала в открытую дверь Софи:

– Ты скоро?

Софи перепрыгнула через низкую живую изгородь Фогелей, припрыгивая, обошла машину и с такой силой плюхнулась на сиденье, что изо рта у нее выпала конфетка. Анна и Рита, ее подружки, махали руками. У них были редкие зубы с большими щелями. Когда мы отъезжали, Софи помахала им в ответ. Мотор работал почти бесшумно.

– Две глупые козы, – зашептала она, – говорят, что мы заразимся трупным ядом и у нас выступит сыпь. Это правда?

Мать усмехнулась.

– Они просто завидуют… Осторожно, Вальтер, кошка!

Отец свернул на Штекрадерштрассе. А я смотрел на спидометр, совсем не круглый или овальный, как у других машин. Черный прямоугольник, на котором появилась горизонтальная стрелка, меняющая цвет в зависимости от измеряемой в милях скорости: белая, желтая, оранжевая или красная и даже фиолетовая, когда мы немного проехали по автобану. В машинах, которые мы обгоняли, люди таращились на нас, у них причудливо вытягивались лица, между бровей появлялась вертикальная складка, и губы, которые только что двигались в разговоре или были открыты в улыбке, беззвучно смыкались. А когда Софи, сияя от счастья, хлопала в ладоши, махала им или строила рожицы, на лицах появлялось глупое выражение, смущенное или озадаченное, и лишь в редких случаях кто-то из них отвечал на приветствие легким кивком головы или едва заметной улыбкой, таявшей, как воздух.

У вокзала отец остановился позади стоянки такси, и, когда он вытаскивал из задней части машины, где стоял гроб, наши вещи, несколько человек повернули головы. Он посмотрел на часы с треснувшим стеклом – старая модель фирмы Kienzle.

– Время у вас еще есть. Пойдите съешьте сардельку.

Он подал матери жакет, держа его двумя пальцами за вешалку.

– Следи, чтоб малышка не заплывала далеко, слышишь? И не пускай ее к кобылам в загон. Они уже все ожеребились.

Она кивнула. На жакете – маленькая золотая белочка с рубиновыми глазками. Мать выложила воротник блузки поверх отворотов, сняла с рукава волос. Отец подтолкнул меня.

– Ну, давай, говори «пока» и садись в машину.

Я показал на вещи.

– А мы что, не занесем их в поезд?

Мать натянула на только что накрашенные ногти белые нитяные перчатки.

– Да бросьте. Здесь нет ничего тяжелого. Берегите себя. В холодильнике – салат с лапшой. И не забывайте пройтись иногда по квартире с пылесосом.

Я хотел подать ей руку – это показалось мне странным. Но мы никогда не обнимались. Она расправила юбку, складки на подоле, а Софи тем временем встала на цыпочки и рассматривала у продавца лотерейных билетов содержимое его стеклянного барабана. Отец сел в машину, захлопнул дверцу. Я все еще стоял.

Мать посмотрела на меня.

– Ну, что еще? Почему ты не садишься?

Я не знал что ответить, лишь пожал плечами. А когда засунул кулаки в карманы коротких штанов, их концы высунулись наружу, ниже штанин. Все коленки у меня были в царапинах и ссадинах.

– И не ходи по квартире в уличных ботинках, слышишь? Ешьте фрукты. И про цветы не забывайте. Ну, давай уже, Юли, папа ждет.

Кивком головы она показала назад, где цветы слегка поникли, и сказала тихо, почти шепотом:

– Труп давно уже пора отвезти в морг!

Я закрыл заднюю дверцу и сел в машину. Они помахали нам, а отец опустил руку на автоматическую коробку передач. Он сдал немного назад, объехал машину «скорой помощи», и когда мы вновь проезжали мимо них, мать стояла к нам спиной и разговаривала с продавцом лотерейных билетов. Правда, Софи, держа в руках обвисшего плюшевого медвежонка, подошла еще раз к машине и постучала в окно:

– Юли!

Отец затормозил. Она прижалась губами к щели в окне.

– Я привезу ракушек, ладно?

Почти одновременно мы прижали руки к стеклу, машина тронулась, а я, обернувшись, смотрел поверх гроба в заднее стекло. Но оно было матовым. Только в том месте, где соединялись две пальмовые ветви, можно было кое-что разглядеть. Но кроме красных кирпичей вокзала да черных такси увидеть что-нибудь еще было невозможно. Да и к тому же отец уже повернул за угол.

Обратно мы ехали молча. Между нами лежал халат, который он всегда надевал, когда помогал дедушке Юпу. А поверх пара розовых резиновых перчаток. Было жарко, воздух дрожал над асфальтом. Два подростка в шерстяных плавках шли, балансируя, по перилам моста через канал, и, дойдя до середины, раскинули руки и прыгнули вниз. На барже с углем затявкала собачка.

Дедушка Юп жил в Штекраде напротив больницы иоаннитов[13].

Он уже ждал нас в дверях своего крохотного магазинчика. На окне с плиссированной занавеской места хватило только для фикуса и одной-единственной урны на мраморной подставке. Над дверью позолоченными буквами надпись: Хессе. Похоронные принадлежности и ритуальные услуги. На голове, как обычно, фуражка, в углу рта зажата уже почти выкуренная сигара. Он посмотрел на часы.

– Ну как, отвезли крошек на вокзал?

Отец просунул руку под руль и потянул на себя ручной тормоз. Потом отодвинулся в сторону, и его отчим протиснулся на место водителя. Он был невысокого роста, но имел живот таких громадных размеров, что, для того чтобы взяться за отполированный деревянный руль, да и то только в нижней части и только кончиками пальцев, ему приходилось максимально отодвигаться назад. Он положил недокуренную сигару в пепельницу и протянул мне руку с голубой печаткой на пальце.

– Привет, сморчок. Все в ажуре? Постричься бы не мешало. Или ты уже сейчас хочешь стать хиппи?

Я ухмыльнулся, а он включил зажигание и поехал. Очень медленно. Он и до педалей дотягивался только кончиками ботинок и не смотрел в зеркало, когда перестраивался или поворачивал. Но никто не гудел. На перекрестке он остановился перед светофором.

– Ну что, – он, как всегда, сопел, будто у него был заложен нос, – может, забросим сначала клиента на покой?

Отец дремал, сложив на коленях руки. Он вздрогнул и поднял глаза.

– Чего? Ну да. Конечно, это займет немного времени, но у меня сегодня ночная смена.

– В субботу? Черт возьми! Ну, как там дела с углем, все нормально?

Одна витрина концертного зала с афишей была разломана, а вторая зазывала на итало-испанский фильм про Урсуса-мстителя. Дедушка Юп посмотрел на меня краем глаза.

– Ты когда-нибудь видел труп?

Я помотал головой, а он свернул за кинотеатром на кладбище. Галька хрустела под покрышками, с треском била по жестяному днищу.

– Ну да, все когда-нибудь в первый раз. Но только это тоже всего лишь люди.

Мы проехали кленовой аллеей и остановились перед часовней. С портиком и множеством ангелочков и какими-то неизвестными мне письменами. Дедушка Юп заметил мой взгляд.

– Это греческий. Альфа и омега. Знаешь, что это такое?

Я сказал, что нет, а он достал из кожаного футляра новую сигару и продырявил ее конец спичкой.

– Я тоже нет. Разве что марки автомобилей.

Мы выбрались из машины и вошли в пристройку из огнеупорного кирпича рядом с часовней. Окон не было, свет проникал только через стеклянные кирпичи наверху. Мы прошли вдоль ряда закрытых пронумерованных дверей. В конце прохода – ниша с крестом, а на кресте – бронзовый Иисус. Отец поднял руку и достал из-за дощечки с буквами INRI[14] над головой Иисуса ключ, открыл последнюю дверь и нажал на кнопку выключателя.

На нас дохнуло затхлым, холодным воздухом, замигала, загораясь, неоновая лампа. Пустое помещение, по размерам не больше нашей ванной, и тоже с кафельными стенами. В углу, рядом с кадкой с барвинком, деревянные козлы, две штуки. Отец поставил их посредине, следя за тем, чтобы ножки встали именно туда, где на полу от них уже были следы. Дедушка Юп набросил на козлы черное бархатное покрывало с бахромой из парчи, и мы все вместе расправили его таким образом, чтобы четыре конца по углам касались земли.

Потом мужчины вышли, чтобы принести гроб. Когда они медленно несли его по проходу, гвоздички на крышке гроба раскачивались, а отец, шедший задом, обернувшись, посмотрел на меня через плечо. На сером халате из застиранных букв на спине складывалось слово «Проспер»[15].

– Скажи-ка, ключи от квартиры у тебя?

Я кивнул, а они повернули за угол и поставили гроб на козлы. С сигарой во рту, дедушка Юп пыхтел так сильно, что с нее слетал пепел. Однако он подмигнул мне, согнул указательный палец и постучал по покрытому лаком дереву:

– Приветствую вас. Позвольте войти?

Потом он отвернул медные барашковые винты и огляделся вокруг, куда бы их положить. В конце концов он сунул их мне. Так же поступил и отец, откручивавший винты с другой стороны. Они осторожно сняли крышку и прислонили ее к стене. Пара гвоздичек упала вниз.

Покойник, худенький пожилой человек, сместился под стеганым покрывалом с орнаментом немного к стенке гроба, дедушка Юп склонился над ним, подсунул руки ему под плечи и выправил положение тела. Потом отступил на шаг, посмотрел на свою работу и издал сердитый, недовольный звук. Он положил сигару на дверную ручку, подхватил его еще раз и подтащил немного повыше на подушку, захрустевшую под наволочкой серебристо-жемчужного цвета, как будто та была набита соломой или древесной стружкой. Теперь голова с впавшими висками и красивым выпуклым лбом возвышалась над краем гроба и дырок ноздрей больше не было видно.

Кожа лица воскового цвета, а руки, которые отец сложил ему на груди – пальцы скрещены друг с другом, – показались мне прозрачными, как разбавленное водой молоко. У него было два обручальных кольца на пальце, и дедушка Юп слегка толкнул меня:

– Ты погляди. Уже за восемьдесят, а все никак угомониться не может. Норовит еще что-нибудь отмочить.

Он показал на чуть приоткрывшийся левый глаз. Было видно даже радужную оболочку, серый, немного желтоватый белок. Отец дотронулся мизинцем до века и закрыл его. Когда он убрал руку, на коже на мгновение остался след его перчатки. Но глаз открылся снова, даже еще шире. Радужная оболочка была не серой, а голубой. Дедушка Юп покачал головой.

– Не-е, Вальтер. Так не получится.

Он порылся в карманах своего халата и выложил на покрывало расческу, ножницы для ногтей, губную помаду и баночку пудры Lancоme. У моей матери была точно такая же. А еще он достал два хлопчатобумажных тампона и крошечный тюбик, тут же скрывшийся в его толстых пальцах. Отец приподнял верхнее веко покойного, а на нижнее дедушка Юп капнул какой-то жидкости. Ее запах показался мне знакомым. Я подошел к гробу.

– Что это такое?

Дедушка Юп уже закрыл тюбик.

– Это? Понятия не имею. Думаю, что-то от конъюнктивита.

Отец прижал веки и немного попридержал их большим пальцем. При этом он смотрел на часы.

Из расчески на покрывале торчали волосы разного цвета.

Дедушка Юп вышел в проход, открыл железную дверь и огляделся. Среди могил никого не было. Он нагнулся, сорвал несколько веток самшита и положил их на покрывало.

– Немного петрушки не помешает. И в счет можно будет поставить.

Глаз больше не открывался, и мы отошли. У покойника был довольный вид. Казалось, он даже немного ухмыляется, и я неожиданно перекрестился. За спиной раздался хлопок перчаток, отец стягивал их с пальцев.

Дедушка Юп уже снял с ручного тормоза.

– Ну так, а теперь мы заработали отличный айсбайн[16].

Он выехал с кладбища. Афишу в витрине уже поменяли на Геркулеса и диких амазонок, а он довез нас до центра и остановился у автобусной остановки. Потрепал меня по волосам.

– Окончательно рассчитаемся в следующий раз, Вальтер. Сейчас я практически на мели. Если вдруг вздумаешь отправить мальчишку к парикмахеру, пусть тоже будет за мой счет.

Он дал отцу двадцать марок, мы вышли из машины и посмотрели ему вслед. Он повернул сначала в сторону благотворительного фонда пожертвований, а потом снова проехал мимо нас уже по другой стороне четырехполосной дороги. Зажатой в пальцах сигарой он помахал нам из открытого окна.

В автобусе почти никого не было. Помимо нас еще только пожилая дама. Она держала на коленях сумку из искусственной кожи, из сумки раздавалось пронзительное мяуканье. Потом она расстегнула молнию и успокаивающим тоном пошептала что-то вовнутрь. Отец опять задремал. Когда за крытым бассейном автобус сделал резкий поворот, он завалился на меня, и так и остался до конца поездки. Хоть он был тяжелый, я не шевелился. Но перед конечной остановкой я его разбудил.

Машин на нашей улице было немного, и все владельцы были заняты тем, что мыли их. Женщины взбивали пену, дети подносили воду, а мужчины полировали их потом замшевой тряпочкой. Перед домом я порылся в карманах и застыл от ужаса, огляделся вокруг. Отец насторожился.

– Что такое? Потерял ключи? Этого еще не хватало.

– Нет, нет. Я думал…

– Ну, тогда открывай!

Я вытащил из-за пояса связку ключей. На ней был резиновый брелок, фигурка кота Карло из диснеевского мультфильма.

Перепрыгивая через две ступеньки и не снимая ботинок, я вбежал в детскую. Кроватка Софи не была застелена. Когда я выдвигал в шкафу свой ящик и приподнимал белье, рука слегка дрожала. Я засунул кулак поглубже и непроизвольно закрыл глаза, словно не хотел слышать тихих ударов четырех барашковых винтов о дерево.

На следующий день я пришел в ризницу слишком поздно. Вся детская одежда была уже роздана, и господин Заале, церковный служка, дал мне кое-что из предметов церковного облачения для взрослых и резинку, чтоб подпоясаться. Ее надо было обернуть вокруг живота и потом выпустить поверх часть красной рясы, которая была слишком длинна для меня. Ряса над резинкой нависала в три слоя, а сверх того на меня еще надели хитон из кружев. Я начал потеть задолго до начала торжественной мессы. Все остальные министранты сидели на длинной скамье и играли в карты.

Пастор Штюрвальд посмотрел на меня. Он хромал, вернее косолапил. Одна его нога была упрятана в специальный черный ботинок. А во время уроков религии он иногда бил нас. Мы прозвали его «бульдог». Он вытянул палец.

– Читать умеешь?

Мантия кремового цвета и широкая лента из серебряной парчи. А стекла очков тем не менее грязные, даже видны следы от пальцев и прилипшая перхоть.

Над шкафом висело объявление: всем министрантам явиться в ризницу самое позднее за десять минут до начала мессы. Шепот и шушуканье вокруг стихли.

– Извините, я проспал. Мама уехала, а будильник…

Он махнул рукой.

– Это меня не интересует.

Он раскрыл книгу в кожаном переплете, очень большую, и подвинул ее ко мне. Ткнул желтым пальцем в страницу:

– Читай это место. Громко вслух.

Текст был написан готическим шрифтом. Разрисованная буквица в начале главы сильно выпирала, я почувствовал под пальцами орнамент – гирлянды из листьев и маленькие птички вокруг.

– В те дни уже не будут говорить: «отцы ели кислый виноград, а у детей на зубах – оскомина»… Ибо вот, все души – Мои: как душа отца, так и душа сына – Мои; душа согрешающая, та умрет[17].

– Отлично.

Штюрвальд прокашлялся. Изо рта пахло дымом.

– Звучит неплохо. Прямо как заправский чтец. Смотри не перелистывай по две страницы сразу. Края позолоченного обреза слипаются. А теперь всем построиться!

Он протянул мне эту роскошную книгу, я встал во главе процессии и оглянулся. «Confiteor»[18] читают обычно старшие министранты, нередко даже взрослые, но в это воскресенье все были младше меня. А маленький Шульц, стоявший сразу за мной, сознался, что никогда не знал наизусть исповедальную молитву, всегда только бормотал себе под нос, когда очередь доходила до него. Я сделал глубокий вдох и, когда пономарь ударил в колокол, поднял книгу на уровень груди. Церковь была заполнена прихожанами до отказа, это я видел через наполовину прикрытую дверь.

От волнения я забыл поправить резинку, подтянуть ее повыше. Как и вся одежда, она была уже не новой и под тяжестью рясы сползла с живота на бедра. Орган гудел, церковный хор пел, и поскольку с тяжелой книгой в руках ничего уже поправить было невозможно, через несколько шагов я наступил на подол, отчего ряса сползла еще ниже.

Несмотря на открытые двери и слуховые окна, было невыносимо душно. Люди стояли даже в проходе. Чтобы пройти весь путь сквозь ряды скамеек до алтаря и не упасть, мне приходилось при каждом шаге откидывать красную рясу ногой, тяжелый подол подпрыгивал, и это производило странное впечатление. Некоторые взрослые ухмылялись, а одна маленькая девочка засмеялась и прикрыла рот ладошкой.

Господин Горни тоже был там. Он стоял между мужской и женской частью хора и пристально смотрел на меня. При этом он щурил глаза, а его тонкие губы подергивались, когда он влажными пальцами перелистывал страницы псалтыря. В какую-то долю секунды я увидел сквозь тонкую бумагу его палец и пошел еще медленнее. Штюрвальд покашлял, а маленький Шульц подтолкнул меня обеими руками в спину.

По пыльной дороге среди полей отец ехал на велосипеде к шахте. На нем была коричневая вельветовая куртка с кожаным воротником. Вскоре он превратился в маленькую точку, исчезнувшую в лесосеке перед копром. Солнце уже почти зашло. Светоотражатель на заднем крыле мигнул напоследок.

Тень уличного градусника протянулась во всю стену. Я сидел в углу балкона под пустым ласточкиным гнездом и ел йогурт, когда заскрипела дверь в комнате Маруши. Занавеска из открытого окна порхнула над нашим столом, а потом я услышал музыку, Битлз, и наклонился вперед.

На ней была клетчатая юбка и бюстгальтер. Когда она открыла дверцу шкафа, в зеркале полыхнул красный закат. Чтобы добраться до верхней полки, ей пришлось встать на цыпочки, отчего на икрах напряглись мышцы. На пол полетела бумага, пара мятых носовых платков, а она сняла лифчик, повесила его на ручку и принялась надевать через голову белую майку, которая была ей маловата. Пока она ее натягивала, сквозь ткань проступали нос, подбородок и открытый рот, от нетерпения она даже топнула ногой.

Я ни разу не видел грудей своей матери, но даже и в лифчике они не были такими большими и слегка раскачивающимися, как у Маруши. Тонкие синие жилки убегали в бока, а соски почти сливались вровень с загорелой, отливающей в лучах заката золотистым блеском кожей. На одном из них блестел волосок.

Пластинка закончилась и выскочила из проигрывателя. Она вытянула ногу и заправила ее обратно. И тут, в щель занавески, она увидела меня и обомлела. Несколько секунд она угрожающе смотрела на меня в зеркало. Потом медленно натянула майку до пупка, обернулась и попыталась схватить меня из-за занавески.

– Эй, ты, хватит подглядывать. Проваливай!

Я отодвинулся от нее подальше, но остался сидеть.

– Ну, долго мне еще ждать? И тебе не стыдно?

– А что такого? Сижу на своем балконе, поедаю йогурт…

Она рванула занавеску в сторону, гневно сверкнула на меня очами.

– Какой еще йогурт! Ты сидишь и пялишься на мои сиськи!

– Вовсе нет. На спину.

– Значит, ты все же подглядывал?!

Она замахнулась, а я еще глубже вжался в угол. Крошки штукатурки впились мне в руку.

– Сама оставила окно открытым. Куда мне по-твоему еще смотреть? Я тут живу… Хочешь бычок?

Она задрала подбородок, потрогала сережку. Ее гневный взгляд несколько смягчился.

– Похотливая свинья! – Она строго ухмыльнулась. – Предок дома?

Я помотал головой.

– Только что ушел. Он сегодня в ночную. А его Gold-Dollar лежит там, на диване.

– Да ну их. Слишком крепкие.

Она села на подоконник, согнула колени и развернулась на попе. Поставила ноги на наш столик. Юбка задралась так высоко, что между ляжками был виден белый треугольник. Поверх парапета я посмотрел в сад, где господин Горни подрезал ветки деревьев. Маруша выпятила нижнюю губу, сдула со лба прядь волос.

– Ух… Эта жара достанет кого угодно, правда? Ты купаться ходил?

– Нет. Слишком далеко.

– Далеко? Да ты чего? У тебя же велосипед.

– Не у меня, а у отца. И только тогда, когда он не на работе. – Я доел остатки йогурта и облизал ложку. – Ну, а что там с твоей работой? Ты уже у Лантерманна?

– Где? Только этого мне не хватало. Я у Кайзера и Гантца! – Она обхватила ноги руками и положила подбородок на колени. – Испытательный срок. Но не думай, что я там останусь. Им только бы загнать людей куда похуже. В такую жару и на складе. А рулоны тканей тяжеленные, как свинец, можешь себе представить, каково там? А едва я закончу и хочу выйти в зал, где стоит кондиционер, эта потаскушка тычет мне пальцем в блузку и говорит: с пятнами пота нельзя показываться клиентам, милая фройляйн.

Так что мне приходится возвращаться на склад и там еще отбиваться, чтобы меня не лапали, когда я переодеваюсь. Спасибо!

– Тогда займись чем-нибудь другим.

– Да? И чем же? Уборщицей на заводах Хёша? Или на шоколадной фабрике, в халатике и чепчике? – Она слегка подвинулась, и от пальцев ног на столе остались нежные, моментально высохшие следы. – Наешься шоколада до отвала, станешь толстой и будешь жить на пособие по безработице. Так Джонни говорит. Да, да, он такой.

– Ну почему же? Шоколад необязательно есть, можно только его упаковывать.

Она нахмурила брови, покачала головой. А потом улыбнулась.

– Ты действительно симпатяга… Мама уже что-нибудь написала тебе?

– Да нет. Она ведь только уехала.

– И вы теперь одни, да? И у тебя целыми днями свободная хата? Так пригласи свою подружку.

– Ты что? Заладила одно и то же! Нет у меня никакой подружки! Мне всего двенадцать.

– Почти уже тринадцать. В этом возрасте много чего натворить можно. В двенадцать я впервые наклюкалась. Тебе кто-нибудь в классе нравится? Я ее знаю?

– У нас одни мальчики.

– Ну, а в параллельном? Есть там кто-нибудь?

Я пожал плечами, обтер бутылочку из-под йогурта.

– Не знаю. Возможно.

– И кто это? Ну, говори же!

Держа палец во рту, я невнятно пробормотал имя. Тем не менее она разобрала и сделала театрально большие глаза.

– Ангелика Децелак? Эта, с голубым братцем? С Харкордштрассе? Ты шутишь!

– А что? Почему бы и нет?

– Так ведь у нее лупы на носу. И потом, она на голову выше тебя. Что ты нашел в этой дылде?

Я встал.

– Это не твое дело. И мы почти одного роста. Она остроумная. Но из-за того, что она всего боится, ее все время прикалывают. Женщина в очках – предел моих мечтаний. Вот так-то.

– И тебе это действительно нравится?

Я не ответил, вышел на кухню, сполоснул стакан. Но Маруша соскочила со стола и пошла за мной.

– Скажи! Ты влюбился в нее, потому что над ней все потешаются?

– Бред. Мы иногда вместе ходим в школу, вот и все. Или играем в зоолото. А тебе что тут надо? Это вообще-то наша кухня!

Но она боком отпихнула меня в сторону и приникла к крану. Вода стекала по подбородку на майку. Потом она намочила руки и положила их себе на шею.

– Вы уже целуетесь?

Я не ответил, только шумно выдохнул и открыл холодильник. Посмотрел, что там есть. Помимо маргарина и сгущенного молока была еще бутылка пива и немного колбасы. Из отделения для масла она извлекла пузыречек с лаком для ногтей и сравнила его цвет со своим.

– Целоваться – это важно. Большинство мальчишек этого не умеют. Целовать и быть нежным. А они всегда хотят сразу… Для этого и страшилка подойдет. Спроси Джонни. Ему все равно, что за баба, уродина или у нее изо рта пахнет. Знаешь, что он говорит? Закрою платком, и все дела.

Я присел на край буфета. Так я был на полголовы выше ее.

– А зачем платком? Тогда ее не будет видно.

Глядя в сад на молодые плодовые деревья перед сараем, Маруша накручивала на указательный палец свой локон. Несколько капель воды, чистой, как роса, блестели на ветках в местах среза. Садовым ножом господин Горни надрезал кору и осторожно отводил ее от ствола. Он проделывал это на каждом срезе по два раза, а потом доставал из старой пеленки на траве пару маленьких, срезанных наискосок веток. Обмакнув их в ведро с садовым клеем, он подсовывал их под кору.

– А ты вообще когда-нибудь целовался?

Свет из холодильника падал Маруше на ноги, и я увидел мурашки, появившиеся от холода, которым потянуло изнутри. Я сглотнул, потряс головой, но не мог выдавить из себя ни слова. А она, хоть и не двигалась, оказалась вдруг совсем рядом. Я почувствовал ее дыхание, пахнущее скорее жвачкой, нежели табаком.

– Тогда нужно потихонечку учиться, верно?

Она посмотрела на меня краем глаза, оттопырила языком щеку, а мокрые ноги издали на половицах слабый скрип, когда она развернулась и направилась к слегка приоткрытой входной двери.

– Сколько времени отец будет в ночной смене?

– Чего? Понятия не имею. Неделю.

Она ступила на коврик.

– Интересно. И ты совсем один? Я тебя как-нибудь навещу, малыш.

Я усмехнулся.

– Ни в коем случае! Я запру все двери.

Она прижала подбородок к груди и выдала язвительную ухмылку:

– Разве это препятствие…

Потом исчезла в своей комнате, а я соскочил с буфета и закрыл холодильник. Господин Горни обвязывал внизу лыком места прививок.

– Кстати… Там, в магазине, нужна помощница.

Но этого она уже не слышала.

Я достал из шкафчика веник и налил в ведро воды. Добавил туда стиральный порошок и стал искать тряпку, но нашел лишь старую рубашку, засунутую в изгиб трубы под раковиной. Она была вся в дырках. Я вышел за дверь и подмел лестницу. В квартире Горни кто-то играл на аккордеоне. Наверное, Лотта. Она была самой маленькой и почти не видела клавиш. Обычно фрау Горни сидела рядом с ней и помогала сжимать и растягивать мехи, пока та учила гамму.

Я вымел пыль из открытой двери дома в сад, а потом протер лестницу тряпкой, ступеньку за ступенькой. В верхние окна светило солнце, и красно-коричневое дерево блестело как лакированное. Потом в коридор вышел Вольфганг. На хлястике его кожаных шортов красовался костяной эдельвейс. Он откусил кусок колбасы и стал чавкать.

– Эй, чего ты тут лестницу мочишь!

Я не ответил, лишь отжал половую тряпку. Но он не уходил. Подлость в его глазах имела какое-то отношение к пробору на голове. Но я не понял какое.

– У вас там в клубе охотничья собака! Ничего подобного я раньше никогда не видел. Она больная, что ли? Прыгает, норовит лизнуть, а сама пускает слюни. Я бы ее усыпил.

Я продолжал тереть и не смотрел на него.

– Ты злишься, потому что тебя не приняли в члены клуба. Четыре голоса против одного, твоего.

– Да ерунда. Это все детские игрушки, что вы там устроили.

Он что-то выплюнул. Крохотный кусочек хрящика упал на пол, запрыгал по плитам.

– Я все равно ухожу от вас в гимназию.

– Вот и отлично, придурок, туда тебе и дорога.

Он что-то там произнес, но я не разобрал что. Дитрих и Сабина, его младшие брат и сестра, с криками пронеслись мимо на улицу, и он последовал за ними, закрыв за собой дверь. Я вытер последнюю ступеньку и бросил тряпку в ведро. Пальчики Лотты бегали по клавишам, а я, насвистывая, поднялся по блестящей, в верхней части слегка витой лестнице, хотел дойти до квартиры. Но, пройдя пару шагов, заметил, что оставляю на мокром лаке следы. Так что я опять спустился и принялся ступенька за ступенькой вытирать их.

Это продолжалось гораздо дольше, чем непосредственное мытье, я вспотел и был уже почти на самом верху, когда приоткрылась парадная дверь. Перешептываясь и хихикая, снизу вверх на меня смотрели Дитрих и Сабина, на губах остатки солодки. У них были возбужденные лица, и на какой-то момент я увидел позади них подтяжки с эдельвейсом. Потом дети подняли свои тонкие ручонки и изо всей силы бросили на ступеньки горсти земли. До меня долетели мелкие камушки, а потом, подпрыгивая, скатились обратно вниз. Дверь к этому времени уже захлопнулась.

– Филателист!

Не знаю, почему я прокричал именно это. В гневе мне не пришло в голову ничего другого. Под ногами скрипел песок, а на предпоследней ступеньке я поскользнулся, но успел ухватиться за перила. Я рванул вниз, однако на тротуаре никого не было. Лишь велосипед Вольфганга стоял на стоянке, в ямке на мостовой. Я плюнул на седло. Потом вернулся в дом и постучал этажом ниже нашей квартиры. Аккордеон замолчал.

Мне открыла фрау Горни. Из-за забинтованных ног она передвигалась, шаркая ими. Она что-то жевала и улыбнулась, глядя на меня поверх своего огромного бюста.

– Ты что? Никак, проголодался?

Она наварила нам на целую неделю огромную кастрюлю перлового супа, но я помотал головой и показал на ступеньки. Я все еще тяжело дышал, оттого что запыхался. За ней стояла Лотта и, разинув рот, смотрела на меня. А мать нахмурила брови, сделала шаг в коридор.

– Да, и в чем дело?

Я сглотнул слюну.

– Я тут мыл, а потом… Все это свинство… Это Вольфганг устроил. Он подговорил Диди и Сабину, они притащили грязь и…

Я сделал движение рукой, посмотрел на нее, но ее лицо вытянулось, и она сделала вид, что не понимает меня. Перебирая руками в карманах своего фартука, она зашаркала назад в квартиру. От ее бинтов пахло дегтем.

– С какой стати ты моешь лестницу?

Я пожал плечами.

– Она была грязная.

– Да, но не от нас же. Это вы живете вверху, а мы тут, внизу.

– Я знаю. Но песок с камнями…

Она покачала головой, засунула себе в рот кружок сушеного яблока.

– Нет, нет.

На яблоко налипли нитки от передника, но это ее не смущало. Она тихо чавкала:

– Мои дети не могут сделать ничего подобного. Они слишком хорошо воспитаны.

И закрыла дверь.

Мужчина толкал вагонетку по штреку, где выемка угля уже была закончена. Штрек шел слегка под уклон и вел к слепому шахтному стволу, где работы по технике безопасности не были еще проведены. В груде старых ловушек торчал предупреждающий щит, а за вбитыми крест-накрест досками из горбыля ствол уходил на двадцать метров вниз. Смена закончилась, и практически не было слышно ничего, кроме завывания ветра в вентиляционном стволе. Словно дым кружилась в луче его лампы пыль, мужчина зафиксировал колеса, надел перчатки и сгреб в сторону кирки, сцепившиеся друг с другом зубцами. Потом он включил дополнительно еще ручной фонарь, развернул дюймовую линейку и измерил высоту забоя.

Древесина в вагонетке было свежей, пахла смолой. Он напилил с полдюжины верхняков и принялся расклинивать зазоры между поперечинами и породой. Удары молотка громко раздавались в шахтном стволе и прилегающих околоствольных дворах, когда он доску за доской прибивал к брусьям. Чем уже был зазор, тем сильнее дул сквозняк, становясь в конце концов настолько мощным, что платок прилипал ко рту. Когда весь шахтный ствол был обшит досками, он подобрал остатки древесины и инструменты, погасил ручной фонарь и оттащил вагонетку.

Несмотря на то, что рельсы были ржавыми, колеса катились почти бесшумно, и, когда уклон остался уже позади, он остановился на одном из перекрестков в шахте, чтобы потуже затянуть шнурки на ботинках. Потом вытащил из досок мятую алюминиевую флягу, потряс ею около уха и выпил. Он любил эти часы после рабочего дня, когда все шахтеры давно уже были в нарядной или разъезжались на своих велосипедах по домам, любил это безмятежное состояние покоя, когда не надо ничего больше делать и напряженно вслушиваться, когда отпускали на время таящиеся в горе опасности. Здесь было прохладно. И пахло откуда-то известью.

Кистью руки он вытер рот, закрыл флягу и убрал ее в куртку. Полукруглые стальные балки выгибались над ним словно ребра гигантской грудной клетки. Он сделал глубокий вдох и взялся за вагонетку, и тут ему показалось, что в пустоте произошло какое-то движение, бесшумное и невесомое. Словно одна темнота сместилась в другую. Как будто воздух вздрогнул. Летучих мышей здесь, на глубине почти в тысячу метров, быть не могло. Он откинул голову и обернулся. Над мергелем и сталью мерцал огонек, но ничего другого видно не было. Только мергель и сталь.

Где-то взвыла врубовая машина и замолкла. Звякнули цепи, и он пошел дальше. Запах извести усилился, а потом он услышал хорошо знакомое шарканье, как всегда при осланцевании, грохот ведер и ритмично отдаваемые команды. В серо-белом облаке приближались четыре шахтерские лампы, кто-то один из шахтеров зашел в заброшенную лаву и натянул себе на нос и рот платок.

– Бе-лить! – крикнул бригадир в красном шлеме, помахав ему рукой.

– Бе-лить! – ответили хором шахтеры и схватились за квадратные ведра, перекинутые через плечо.

Они с силой разбрасывали пригоршнями известь по подошве и бокам штрека, чтобы связать угольную пыль и предотвратить опасность взрыва.

Маленькими, строго размеренными шагами прошли они мимо него нога в ногу, и движения их рук тоже были синхронными, как у сеятелей, при этом первые покрывали нижнюю часть штрека, а идущие следом верхнюю. Рукава курток были заправлены в рукавицы, а штаны – в сапоги, но ни на одном из них не было фильтра: маски висели на поясе. Пятый человек, шедший на некотором расстоянии за ними, следил, чтобы они не пропустили ни пяди, в согнутой ладони он держал сигарету, и когда колонна скрылась за поворотом, все черное стало белым.

Листок бумаги дрожал в руке диктора телевидения, она не поднимала глаз. И уже три раза оговорилась, произнося слова «страны – участницы Варшавского договора», отчего мне стало за нее неловко, я готов был спрятаться за кресло. Я убрал звук и пошел на кухню, чтобы сделать себе бутерброд с колбасой. Луны за облаками видно не было, а уличные фонари на Ферневальдштрассе, казалось, непрерывно мигали. Но это был рой мотыльков, создававший такую иллюзию. В поле шуршали колосья пшеницы, а где-то вдалеке слышались раскаты грома. Может быть, наконец-то пройдет гроза. В Марушином окне было темно.

Когда я сдирал с колбасы шкурку, в дверь позвонили. Короткий, словно захлебнувшийся звук. Как будто кто-то случайно нажал на кнопку. В ванной я его еле услышал. И побежал в комнату, чтобы посмотреть на улицу. Кроме кошки, трущейся о велосипедное колесо, – никого. Зеркало от велосипеда, приделанное к подоконнику прежними жильцами, чтобы видеть входную дверь, было свернуто набок.

Опять позвонили, так же тихо и коротко. Я чувствовал, как на шее бьется пульс. Ключ от двери был в коридоре, и когда я уже дошел до циновки, то чуть не закричал от ужаса, хватанув ртом воздух. Маруша зажала мне рот рукой. Под голубоватые вспышки телевизионного экрана я заметил, что на ней шорты и блузка без рукавов. Кроме того, от нее пахло духами, я потянулся к выключателю.

– Ты только что пришла? А чего свет не зажигаешь?

Но она схватила меня за пальцы и зашипела, дохнув на меня зубной пастой. Вдруг кто-то прошмыгнул вверх по лестнице, вдоль перил, там, где дерево не скрипело. Держа в руке остроконечные ботинки, он бежал через две ступеньки, и его тень сначала вырастала над ним и его лоснящейся челкой, а потом сразу становилась меньше. Из заднего кармана джинсов торчала бутылка.

Не произнеся ни слова, он скрылся в комнате Маруши, дверь в которую она сама держала для него открытой, и, хотя она тут же ее захлопнула, я заметил свечу, такую же, как у моей матери, благоухающую при горении. Она провела мне рукой по щеке:

– Не выдашь меня, ладно? У Джонни отпуск. Мы хотели кое-что обсудить.

Она шептала, я тоже говорил тихо:

– Хорошо, хорошо. Не бойся. Вы будете тискаться?

– Не наглей, малыш. Иди спать!

Она впихнула меня в нашу квартиру, закрыла снаружи дверь, а я повернул ключ и потом сделал себе бутерброд. В телевизоре звук все еще был выключен, сидели на корточках горняки с испачканными углем лицами и махали руками в камеру. На секунду я прислушался, но кроме тихого стука собственных челюстей ничего не услышал.

В рассказах про Джерри Коттона[19] я как-то прочел, как убийца проник сквозь запертую входную дверь, подсунув под нее кусок газеты. Ножом он вытолкнул ключ, тот упал на газету, и он подтащил его к себе. А потом просто открыл дверь… Я запихнул в себя остатки бутерброда, пошел и вытащил ключ из замочной скважины, засунул его в карман. А после этого налил себе стакан молока.

Вновь появилась луна. Над копром тянулись облака, а я тихо нажал на ручку и открыл балконную дверь. Где-то далеко, в низине за полями, громыхал товарняк, курсирующий между рудниками и коксовальным заводом, по рельсам иногда что-то било, а я тщетно пытался разглядеть, кто там есть за Марушиной занавеской. Материя была слишком плотной, за ней даже пламени свечи не было видно. Но одна створка окна была приоткрыта, и я осторожно сел рядом на слегка шатающийся стул. Длинный поезд постепенно затих, но потом вдруг с удвоенной силой загрохотал по пролетам моста. Я насчитал их четыре штуки. А затем состав повернул за террикон, и все опять стихло, я даже услышал ежика в конце сада, его сопение и фырканье, когда он протискивался своими иголками сквозь планки забора. На миг в его крохотных глазках блеснул отраженный лунный свет.

Маруша говорила шепотом. Похоже, она взбивала постель, а Джонни отвечал ей низким, приглушенным голосом. Я не разобрал ни слова. Что-то звонко хлопнуло, наверное, пробка бутылки, и вслед за этим раздалось тихое, почти бесшумное бульканье. Маруша засмеялась. Лязгнуло что-то металлическое, похоже на пряжку. Их шепот стал громче, оба они словно запыхались, пружины кровати заскрипели, а потом все стихло, и я решил, что они заснули. Запах лаванды от свечи просачивался в оконную щель. Я допил молоко и поставил стакан на парапет. В саду тоже ни звука. Ежика нигде не было видно. Лишь блестела листва деревьев.

Легкое дуновение коснулось моего лица, капли молока сползали по внутренней стенке стакана, когда Маруша вдруг закричала. Это был приглушенный крик, словно в подушку, и в комнате что-то с грохотом упало. Я вскочил, но с места не сдвинулся. В последующей тишине витало некое ожидание, и я прислушался, не проснулся ли кто в доме. У ее отчима был чуткий сон… Но везде было тихо. Только вода капала из крана. А Маруша опять простонала, но уже тише.

Это звучало как-то страдальчески, будто кошке выкручивают загривок. Я покашлял и отнес стакан на кухню, прополоскал его под краном. Он выскользнул у меня из рук, но не разбился. Потом я открыл холодильник, уставился внутрь, не зная, чего хочу, и закрыл вновь. А когда снова вышел на балкон, она все еще стонала. Помимо всего прочего я услышал звук, показавшийся мне знакомым. Нечто вроде шлепка, и я вспомнил свою мать. Мою сестру она лупила гораздо реже, чем меня, и уж точно не поварешкой, потому что Софи была маленькой. Она била ее ладонью по голой попе, и точно такой же звук раздался за занавеской, хотя и не такой громкий.

Я подумал, какой же грубый этот парень Джонни и всегда находит повод подраться, будто он на ярмарке во время народных гуляний. Должно быть, у него мокрые руки, и я представлял себе Марушино лицо, залитое слезами, и как он лепит ей пощечины, еще и еще, а она отчаянно сопротивляется. Старая кровать, которую мой отец однажды скрепил для нее проволокой, трещала и скрипела, полукруглая спинка с резными фруктами билась о стену, и я покашлял еще раз, более отчетливо. Но меня опять не услышали.

Потом вдруг она вроде ударила его кулаком в живот, Джонни застонал и завалился на подушку. Это было похоже на урчание сквозь стиснутые зубы, как у Урсуса, когда он дубасил врагов, а дыхание Маруши стало быстрым и прерывистым. А потом она тихо рассмеялась, как бисер рассыпался. И все смолкло.

Вдруг чиркнули спичкой. В оконную щель потянуло сигаретным дымом, запахло Roth-Handle, а я пошел в большую комнату и выключил телевизор, на экране уже была таблица. Сел на диван. Указательным пальцем поковырял между пальцами ног, но грязи не было. Уличный фонарь за окном отбрасывал на скатерть тени комнатных растений, и черно-серые джунгли из листьев и вьющихся растений будто шевелились на едва различимом узоре занавески. Но это были всего лишь слезы, сам не понимаю почему, нахлынувшие мне на глаза, я свернулся калачиком и заснул.

Сквозь сон я услышал тихий скрип ступеней, шаги вниз по лестнице, и мне стало холодно. Вставать было лень, я накрылся парчовыми подушками. Во сне я все время стучал по крышке гроба, выкрикивал свое имя и вдруг в испуге вскочил. Был уже день, и на секунду я удивился, почему на мне одежда. В дверь громко стучали, от этого неистового стука она ходуном ходила в петлях.

– Юлиан!

Я узнал голос отца и нажал на ручку.

– Заперто! – прокричал я, а он еще раз ударил в дверь.

– Я вижу. Пожалуйста, открой.

Только сейчас до меня дошло, что ключ от двери был у меня в кармане, и когда отец вошел в комнату, под его свирепым взглядом я отпрянул на шаг назад. Он был бледный, ни кровинки в лице, как всегда после ночной смены.

– Что случилось? Почему ты заперся?

Он оглядел комнату, а я несколько наигранно зевнул, потер себя по щекам.

– Сколько сейчас времени? Сварить тебе кофе?

Но он ничего не сказал, он ждал моего ответа. Веки по краям глаз были черными от угольной пыли.

– Ну, я в общем-то не думал запираться. Но там показывали страшилки, один человек зашел в квартиру с ножом, и я подумал…

Отец громко выдохнул носом воздух, усмехаясь, положил сумку на диван.

– Прикалываешься, да? Кино – это кино, а ты – это ты. Кто тут тебе что сделает?

Я пожал плечами, поправил подушки.

– Да никто.

– Вот то-то! Забудь про этот чертов телек, дружище!

Он расстегнул рубашку и пошел в ванную.

Зорро поскуливал, пока я сыпал ему в миску перловую кашу из консервной банки. Острыми зубами он вытащил из каши кусок колбасы и убежал с нею в сад. Клетка с кроликами стояла пустой, да и голубей тоже не было видно. Только попугайчик сидел неподвижно на своей жердочке. Серые веки закрыты, он не поднял их и тогда, когда я подсыпал ему зерен в кормушку, лишь немного подвинулся в сторону.

Я подмел в фургончике и, взяв жестяное ведро, пошел к колодцу за домом Помрена. Мне пришлось качать скрипучий журавль, прежде чем появились первые капли ржавой воды. Вопрос еще, пойдет ли она. Окно на кухне старика было открыто. И на застекленной веранде тоже. Оно состояло из многочисленных маленьких квадратиков, треснувших во многих местах. Замазка почти везде отвалилась, и, когда захлопывалась дверь, вся веранда дребезжала. А сейчас ее насквозь просвечивало утреннее солнце. У одного из кактусов на полке распустился бледно-розовый цветок.

Дверь внутрь была лишь прикрыта, за ней – домашняя прачечная с огромным котлом, в котором варили раньше корм для свиней. Въевшийся в стены кислый запах чувствовался до сих пор. В комнатах, выходящих окнами в сад, никого, и я пошел в другую часть дома по коридору, заставленному сундуками и шкафами. Подсолнухи под окнами – высотой в человеческий рост, свет в помещение проникает лишь частично, вспыхивая пыльными лучами от взмахов крыльев пролетающих птиц.

Сидевший в сапожной мастерской Помрен даже не обернулся. Сложив руки на коленях, он тупо смотрел в пол. Седые волосы прилипли к затылку.

– Юлиан! Чего ты мне принес?

– Откуда вы знаете, что это я?… Просто хотел посмотреть, как у вас дела.

– Да ничего.

Большим пальцем он показал на распечатанный блок сигарет и бутылку «дорнкаата» на полке.

– Я так полагаю, что попал под опеку социальных служб. Они хотят забрать под залог дом. Да только мне все равно. Лишь бы дали тут умереть.

– Почему это? Вы заболели?

– Было бы неплохо. – Он взял сигарету. По комнате потянулся дымок. – Моя жена говорит, что мне надо держаться. Что я еще не готов к этому.

– Ваша жена?

Он кивнул.

– А я ее постоянно спрашиваю: какого черта? Что значит, не готов? Но она мне ничего не отвечает.

Я хихикнул.

– Да как же она может ответить? Она ведь умерла… Вы случайно не знаете, где кролики? Клетка открыта и никто…

– Что значит умерла? Все это чушь. Если кто отправился в могилу, это еще не значит, что человека нет. Возможно, он просто какое-то время отсутствует. А потом возвратится, но только ничего не будет помнить. Понимаешь?

Я помотал головой, сел на табуретку. Он стоял перед машиной с вращающимися круглыми щетками, некоторые из них были сделаны из натуральных волос животных, на ощупь казалось, что это как челка пони.

– Мой дедушка возится с мертвыми. Я хочу сказать, у него похоронное бюро. И это совсем не здорово, когда ты лежишь как труп. Тут тебе и пальцы чуть ли не выламывают, и клей в глаза льют, чтобы не открывались.

Помрен откупорил «дорнкаат», выпил глоток.

– Да брось ты. Это не смерть. – Он вытер рот. – Это умирание… Хочешь знать, где кролики? Спроси у своих приятелей. А лучше сразу загляни к ним в духовку.

– Как так? – Я привстал. – Вы хотите сказать, что они их забили? И маленького беленького тоже?

– Да нет, не был он таким уж маленьким. А забил их я. Эти болваны со своими тупыми ножами… Вместо того, чтобы за уши да кочергой по затылку, бац и готово… Они собирались содрать с них шкуру живьем, зверюшки еще трепыхались и дергались.

Я нагнулся к ящику с каблуками, стал крутить один из них в руках.

– Но беленький был мой! Его звали Mister Sweet.

Помрен зачавкал.

– Да-а… Ну что я теперь могу поделать, малыш. Они сказали, что договорились с тобой.

Изо всей силы я бросил каблук обратно в ящик.

– Вот вруны!

Каблук подпрыгнул и выскочил, а я выбежал на улицу, взял наполнившееся на треть ведро и отнес его в фургон.

Я поискал в саду Зорро, хотел посвистеть. Но губы были сжаты от гнева, а глотка пересохла так, что я не смог издать ни единого звука. После того как я налил воды попугайчику, я снял со стены копье. Острие, расплющенный гвоздь, было обломано, я вытащил остаток из деревянного наконечника и нацарапал на двери: «Смерть тебе, жирная свинья!» И ушел.

Поля за Клеекампом были уже скошены. Облака пыли поднимались в небо, где проносились стаи ласточек. Самолет с рекламным транспарантом летал кругами, а я брел сквозь кусты дрока, пока не дошел до края гравийного карьера. Моя тень падала на желтый склон. Я приложил ладонь к глазам и стал всматриваться в сухое дно карьера, изрытое словно соты. Внизу никто не играл. Было слишком жарко, и я поднял голову. Легкий, но очень шумный самолетик. Persil – всегда Persil! Из дверного проема свисала цепь, пилот был в шортах, и когда я вновь посмотрел на свою тень, недалеко от меня уселась одна из бродячих собак. Но я не обернулся, даже когда она тихо заскулила.

На краю карьера ржавый щит, предупреждающий, что есть опасность сорваться вниз. Чуть дальше склон действительно круто обрывался вниз. Я разломал копье о колено и бросил одну половинку вниз. Зорро насторожился, зарычал, вытянул шею. Я забросил и вторую, а он поскреб лапами по траве, покрутился вокруг себя и ринулся вниз. Хвост, весь в колючках репейника, вытянут как прут, а уши развеваются на лету. На секунду перед ним прошмыгнула его тень.

Но едва он спустился в карьер, лапы подогнулись, он взвыл и кубарем скатился по откосу, почти невидимый в клубах пыли. Скатывающиеся камни и гравий стучали, будто кости, а сам он стал похож на мешок с песком, спинного хребта как не было. Он встал на лапы лишь у кучи вывалившегося из кузова силоса. Чихая и отряхиваясь, Зорро смотрел на меня вверх. Внизу он был таким маленьким, желто-серым. Я постучал пальцем по виску.

– Это еще что такое, ты, глиняная катапульта! Хочешь все ребра переломать?

Он залаял и сжался от собственного эха. Резонанс от камней настолько сбил его с толку, что он сел на задние лапы и опустил голову, так что острые лопатки торчали выше головы. Я спрыгнул вниз, мягко приземлился на рыхлом грунте. Но путь до него был нелегким. С каждым шагом я увязал по щиколотку, камешки в ботинках больно терли ноги, а когда я наконец добрался до силосной кучи, Зорро с места не сдвинулся. Широко расставив передние лапы и высунув язык, он тяжело дышал и беспомощно смотрел на меня. Одно ухо, все в пыли, вывернулось наизнанку, я поправил его.

Потом прошел наискосок, к началу карьера, к платформе со щебнем, и пока Зорро бегал по бокам карьера, роясь в ямах или лакая грязную илистую воду из следов от шин, я рассматривал разбросанный повсюду хлам, помятые печки, матрасы, строительный мусор. С собой у меня был коробок спичек, и я бросал их зажженными то в ведро из-под краски, то в ржавую канистру. Но ничего ни разу не взорвалось.

Когда мы выбрались из карьера, я пошел по велосипедной дорожке, подглядывая, что происходит во дворах. Все дети Горни были уже в саду. Они восседали на самодельных скамейках и чистили обувь. У каждого была своя роль: Дитрих щеткой счищал грязь, Сабина наносила коричневый крем, Лотта – черный, а Вольфганг драил ботинки до блеска. Фрау Горни стояла у кухонного окна и чистила картошку.

Я развернулся и побежал вместе с Зорро на другую сторону улицы. Перед живой изгородью я попытался выбить грязь из его шерсти, а он хватал зубами мои шнурки, хотел поиграть, а потом принялся кататься на спине по траве. Так что я оставил его, щелкнул пальцами и по ступенькам взбежал к входной двери. Он настиг меня одним прыжком.

Но когда я открыл дверь, он словно оцепенел. Уперся лапами в порог, обнюхав каменные плиты у входа, тогда я схватил его за ошейник и потащил, пятясь задом, вверх по лестнице. Из пасти струйкой текла слюна, а он, выворачивая глаза, скреб вокруг себя когтями. Но я не сдавался и поднимался все выше, натянув ему ошейник почти на уши. Его мучительное рычание раздавалось по всей лестнице. Он попытался укусить меня, а когда я остановился на площадке между этажами, чтобы отдышаться, он резким движением головы выскользнул из ошейника.

Но, к счастью, не побежал вниз. А промчался мимо меня вверх по лестнице, и, поскольку дверь была закрыта, дальше дороги ему не было. С поджатым хвостом он крутился на месте и смотрел в верхний угол под крышей. Будто сидящий там паучок мог ему чем-то помочь. Потом он, повизгивая, опустился на циновку перед дверью, а я медленно поднялся наверх.

– Молодец! Не бойся. Никто тебя здесь не тронет.

Смеясь, я вытянул к нему свои ладони, но в его глазах сидел страх, и когда я приблизился вплотную, он опять вскочил на лапы. Зорро дрожал всем телом, на половицы закапала моча, мне хотелось накричать на него, но я сдержался. Чтобы открыть дверь, я осторожно занес руку над его головой и едва нажал на ручку, как он протиснулся в щель и опрометью кинулся вперед, прямо в детскую. И спрятался под кроваткой Софи. Я пошел за ним и закрыл дверь.

Отец еще спал. Вытерев перед входной дверью лужу, я выпил стакан воды. Потом вставил ручку в хлеборезку и отрезал два куска хлеба, оставленного нам фрау Горни. Я намазал их маргарином, а сверху положил кружки ливерной колбасы. Опустил в кувшин кипятильник, чтобы сделать отцу чай. У нас был Pennyroyal и Westminster. Я выбрал Westminster. В холодильнике, в отделении для яиц, лежала половинка лимона, и пока я ее выжимал, я услышал отца сначала в ванной, а потом в большой комнате.

Пока он шел по половицам, витринное стекло горки нежно дребезжало. Это была старинная горка с полукруглым низом, доходившим взрослым до бедер. За дверцей из ограненного стекла три полки. На первых двух любимые чайные сервизы матери, чашки на блюдцах лежали так, что можно было заглянуть внутрь, посмотреть на цветы и золотой орнамент. А наверху стояли рюмки для вина и ликера, все очень-очень тонкие. Но мы ими никогда не пользовались, даже по воскресеньям. Пиво отец пил из горла, а мы молоко – из старых баночек из-под горчицы, они были с ручкой. Наверху на горке расположился дымоуловитель, фарфоровая сова, и когда ее включали, загорались ее желтые глаза.

Отец зевнул. Он был еще в пижамных штанах и майке. Обеими руками он чесал себе живот и грудь. Потом поставил кастрюльку с перловым супом на взятую у фрау Шульц на время отсутствия матери маленькую плитку, а я захлопнул хлебницу.

– Я сделал бутерброды с ливерной. Будешь? Или хочешь с сыром, но тогда мне надо быстренько сбегать и купить его.

Он помотал головой, вытащил чайный пакетик из термоса, добавил туда столовую ложку сахара и лимонного сока. Потом завинтил термос и, когда суп разогрелся, сел с полной тарелкой на балконе. Но пока не ел. Сложил руки на коленях и оцепенело глядел на поля и лесок перед шахтой, где стаи ворон кружились вокруг копра. Он почесал руку и соскреб со старого шрама болячку. Кожа под ней была розовая.

Я подсел к нему с посудным полотенцем через плечо. Какое-то время он сидел с закрытыми глазами, глотал слюну, и я протянул ему через стол бутылочку с соусом Maggi.

– Ты с мамой уже созванивался?

– У-у?

Белки его глаз опять посветлели и стали чистыми, и он уже не выглядел таким бледным. Он помешал гущу. Потом съел одну ложку и едва заметно нахмурил лоб.

– Созваниваться-то я созванивался. Только ее в пансионе не было.

– А где же она была? В конюшне?

Он жевал медленно, как будто осторожно, помотал головой.

– Хозяйка сказала, на море. Ты уроки уже сделал?

– Арифметику? Еще вчера.

Пока он добавлял в суп приправу, я вытащил выдвижной ящик стола. Моя сестра прятала там свои жвачки. Навстречу мне выкатились шарики, и я задвинул ящик обратно. Потом показал пальцем на закрытое окно позади нас.

– Слушай, пап, чего я хотел спросить: это наша комната, ведь так?

Он покрошил кусочки хлеба в тарелку.

– Что? Да, это часть нашей квартиры.

– А почему мы в ней не живем?

– Ну, ты хорош!. А куда денется маленькая Горни?

Полотенцем я прихлопнул муху на парапете. Но она и без того была дохлая.

– Не знаю. Может, она скоро замуж выйдет или просто переедет. Можно тогда это будет моя комната?

Он отпил из бутылки глоток молока, провел пальцем по губам.

– Вполне возможно. Если у нас будет чем ее оплачивать.

– Чего? Но ведь она же относится к нашей квартире!

– Все правильно, маленький хитрец. Но, поскольку мы ее не используем, мы и аренду платим меньше.

– Ах, вот оно что…

Я послюнявил палец и стер пятно на коленке. Отец разжевывал какой-то хрящик. Во рту у него хрустело, но, вместо того чтобы выплюнуть, он продолжал жевать, а зубы скрежетали так же, как обычно во сне. Я посмотрел в сад.

– Скажи, а господин Горни тоже шахтер или нет?

– Естественно. Здесь все шахтеры, ты же знаешь.

– Но он не такой, как ты, правда? Ты его начальник, точно?

– Иногда. Если его распределяют ко мне. Он – навалоотбойщик, а я работаю на конвейере.

– И тогда ты можешь ему сказать, что он должен делать?

Он пожал плечами, кивнул.

– И зарабатываешь ты тоже больше?

– Ненамного. Если со сдельщиной все ладится.

– Да, но тогда почему у него есть дом, а у нас – нет?

– Ну, так уж вышло. – Он отодвинул от себя наполовину пустую тарелку, съел еще кусочек хлеба. Ну да, дом-то у него есть, но долги за него он будет отдавать до конца своей жизни. А пока что дом принадлежит банку, а не ему. А меня такой расклад не устраивает. Я хочу быть свободным, понимаешь? Ты, старый индеец… Я ухмыльнулся.

– Текумсе! Он свободен как вольный ветер.

– Ну вот, видишь. И я такой же.

Майка на груди натянулась, отдельные волоски проткнули ткань. Я встал и принес ему из кухни сигареты.

– Но тебе же приходится тяжело работать, правда?

Он насторожился, встал со стула.

– Что это было?

Я тоже кое-что услышал и потому протянул ему зажигалку.

– Сиди, не вставай. Пойду посмотрю. Может, книга с полки свалилась.

Зорро опрокинул ящик с куклами моей сестры и уже почти разодрал одного плюшевого мишку. Опилки сыпались из живота, одно ухо висело на ниточке, а когда я хотел выдрать медвежонка у Зорро из пасти, он угрожающе зарычал, и я оставил добычу ему. Но ящик поставил на шкаф.

– Кукла с кровати свалилась.

С сигаретой во рту отец стоял в большой комнате и одевался, а я укладывал ему в сумку бутерброды и чай. Он уже застегнул пуговицы на рубашке.

– Может, мы выиграем в лотерею. Иметь домик было бы неплохо. Где-нибудь за городом. Никаких соседей и места гораздо больше… – Он сморщил нос. – Ты что, вляпался в собачье дерьмо?

Подержавшись за стол, я осмотрел свои подошвы.

– Да нет вроде. Может, с улицы несет? Притащить велосипед из подвала?

Он сказал, что не надо, снял с вешалки куртку, встряхнул ее. Зазвенели ключи.

– И не ложись поздно спать, слышишь? По телевизору показывают всякую ерунду. Вступит в голову какая-нибудь чушь, не сразу от нее и избавишься. Да, а что это там в помойке за письмо из магазина Spar?

– Чего? А, это реклама.

– Откуда ты знаешь? Оно даже не распечатано.

– Горни получили точно такое же.

Он кивнул и вышел. Вскоре я увидел его среди серо-жухлых полей. Он моментально сделался совсем маленьким. Солнце садилось, и, когда он нажимал на педали, хромированные зажимы блестели у него на штанах.

Я достал чистую ложку и доел остатки супа из его тарелки, думая о том, что у нас вообще никто не играет в лотерею. Никогда.

На следующую ночь Маруша вставила в звонок кусочек картона. Когда он затрещал, я не стал подходить. Вернее, все же подошел, чтобы запереться. По-видимому, Джонни, не сняв уличные ботинки, тащил целый пакет или сумку с бутылками. Я вышел на балкон, облокотился на парапет. Окно было открыто, но щелочка между половинками занавески была слишком мала, чтобы разглядеть хоть что-то. А кроме того, настольная лампа светила прямо в красную материю.

Взвизгнула дверца шкафа, и тут же громко включили музыку, Rolling Stones. Но сразу сделали тише. Джонни рассмеялся наигранно гадко, открыл бутылку пива, в этот момент заскрипели пружины кровати, а он приглушенно рыгнул.

– Привет от пивной бутылки!

Маруша захихикала, погасила свет, и красная занавеска вмиг стала серой. Увидев на ней в лунном свете свой щуплый силуэт, я отошел.

На диване, перед включенным телевизором, спал Зорро. Но когда я сел рядом, он проснулся, а я почесал ему затылок и вытащил из шерсти пару колючек репейника.

– От тебя действительно воняет, приятель. Как от аскари[20].

Я понятия не имел, что это означает. Мой отец иногда произносил это слово, когда рассказывал о работе: от нас воняло, как от аскари. Играя, Зорро укусил меня в руку.

Я пошел на кухню, вынул из бумаги кусочек сырокопченой колбасы и высоко поднял его над головой. Хвост Зорро замолотил по стеклянной дверце горки. Поскуливая, он побежал за мной в ванную, и, закрыв за ним дверь, я опустил руку и бросил колбасу в ванну. Он сделал стойку, уперся лапами в край, безуспешно пытаясь дотянуться до колбасы. Я схватил его за задние лапы и перекинул через борт. Когти застучали по эмали. В один момент он заглотнул колбасу и залаял, как бы говоря спасибо. Жадно облизал губы.

Я погладил его по голове, просунул пальцы под ошейник и открыл воду. И хотя после дневного пекла она была еще теплой, он съежился, попав под струю ручного душа. Хотел выпрыгнуть, но его лапы заскользили и царапнули стенки ванны, а я крепко держал его, уговаривая успокоиться. Мокрая шерсть стала черной.

Он рычал, закатив налитые кровью глаза, а когда я вылил ему на спину приличную дозу яичного шампуня, он встал на дыбы. Но я так скрутил ошейник из плетеной кожи, что Зорро почти не мог ни дышать, ни выть, ни лаять, только хрипел. Моя рука напряглась так, как бывает осенью, когда на сильном ветру ведешь на длинной веревке бумажного змея. Я держал Зорро крепко, даже когда он начал сползать, весь в пене, беспрерывно ударяя лапами по краям ванны и крану. В конце концов он сдался.

Широко расставив лапы, Зорро стоял и дрожал всем телом, а я как следует намылил его два раза и облил из душа. Вода была серого цвета, а вот густая шерсть на костлявом теле стала мягкой. Я накрыл его махровым полотенцем и вытер. Он не сопротивлялся. Когда он был уже наполовину сухой, я, подхватив его под брюхо, помог выпрыгнуть из ванны, на стенках которой остались царапины от его когтей. Я открыл дверь. Но он не смотрел на меня и не пошел за мной к телевизору, а тяжело прошагал в детскую и заполз под кроватку Софи.

Я лег на диван. По второй показывали кино про любовь, и когда парочка начала целоваться, я встал на колени перед экраном, чтобы внимательно рассмотреть, как они это делают. Губы сжаты, никакого намека на участие языка. Мне показалось странным, что их довольно длинные носы даже не скрестились. Должно быть, из-за положения головы. Я взял мягкий карандаш и нарисовал на косяке двери физиономию. Точка, точка, запятая – вышла мордочка кривая. Губы я обвел немного четче. Потом обхватил косяк примерно на уровне бедер и выпятил живот. Когда я приблизился к физиономии, кончик носа как раз уперся в древесину. А если наклонить голову вбок, то можно, пожалуй, беспрепятственно поцеловать нарисованные губы.

Я потренировался несколько раз, даже с закрытыми глазами, как вдруг в дверь тихонько постучали. Кто-то несколько раз нажал на ручку, но я не реагировал. Поплевав на пальцы, я стер рисунок, но не до конца, не получилось. Я только размазал его. Опять постучали, теперь уже чуть громче. Я посмотрел на часы. Было одиннадцать.

– Кто там?

– Ну, кто еще может быть, – прошипела Маруша, – надеюсь, ты уже открываешь!

– С какой это стати? Я уже сплю!

– А ящик чего орет? Ну пожалуйста!.. Очень нужно.

Я дернул за шнурок и зажег торшер. Потом сунул руку в карман, достал ключ, вставил его в замочную скважину и приоткрыл дверь, просунув в щель ногу. На Маруше был халатик с диснеевскими мотивами. Она купила его в супермаркете Woolworth. При стыках швов о мотивах, похоже, никто не думал. Гуфи налезал на Мини, а шляпу дядюшки Дагобертса надвинули на задницу Плуто.

– Можно мы пописаем у вас? Мы заболтались и выпили слишком много пива… А мой умывальник подтекает.

– И ночной горшок тоже?

– Да он уже полон! – Она сжала колени прямо как Софи, когда той было невтерпеж. – Пожалуйста, Юли. Ты за это кое-что получишь.

– Ладно, – я отступил, – но только не полбутылки, как в прошлый раз.

Джонни, чуб которого выглядел так, будто он и не ложился, взял ее за плечо и протиснулся мимо. Черные спортивные брюки блестели, словно уголь, а спереди сверкал фирменный ярлык. На меня он даже не взглянул, прошел через большую комнату в коридор и исчез в туалете, раньше чем я успел крикнуть «направо».

Маруша рассмеялась.

– Да знает он.

Это был смех взрослой женщины.

– Да? А откуда?

Она пожала плечами.

– Все дома-то одинаковые.

Дверь за собой он не закрыл, и мы слышали журчание струи в унитазе, но ее это нисколько не смущало. Она огляделась в комнате.

– Признаться, у вас действительно красивая мебель. У твоей матери хороший вкус. Если у меня когда-нибудь будет собственная квартира…

– А что? Ты переезжаешь?

– Я? Тебе этого хочется? Ну, кто знает…

На ней был довольно свободный халатик, и мне показалось, что от нее странно пахнет, чем-то похожим на камамбер. Я ткнул пальцем ей в шею. И почему-то вдруг заговорил шепотом:

– Он тебя душил?

Она разинула рот. Впечатление было такое, будто у нее размазалась губная помада. Но она никогда ею не пользовалась. Рядом с входной дверью висело круглое зеркало, обрамленное в виде звезды проволокой, обмотанной шерстяными нитками. Маруша пощупала фиолетовые пятна на своей шее и пробормотала: «Свинья!»

В этот момент Джонни дернул за цепочку, послышался шум спускаемой воды. Он вышел к нам, все еще копаясь с завязками на штанах. Он не утруждал себя шагать потише. Грудь у него была гладкая, без волос, и мускулы играли при каждом шаге. Он смотрел на нас, ухмыляясь. Глаза Маруши сверкали от гнева.

– Ты, скотина, это что такое! Рехнулся, что ли?

– А чего? – Он подмигнул мне. – Маленькое клеймо. Зато теперь все будут знать, что ты девчонка Джонни.

– Ну да. А что я скажу на фирме? Как ты думаешь, что они там подумают? Я же не могу при такой жарище ходить с платком на шее!

Он тихонько прищелкнул языком.

– Хватит болтать. Иди писать.

Она тяжело вздохнула, но ничего не сказала. Рывком затянула пояс. Потом развернулась и завиляла задом, пестрый халатик раскачивался из стороны в сторону, а загорелые икры так и блестели. Джонни посмотрел на меня.

– Могу лишь одно сказать – сама виновата. Раз уж такая горячая, что ничего не замечает… Правда? Сколько тебе лет, малыш?

От него пахло пивом и одеколоном.

– Мне? Почти тринадцать.

– Значит, двенадцать. Мошонка-то уже волосатая?

Я не ответил, лишь громко засопел, а он засмеялся.

– Не обижайся. Не девица же. Хочешь покататься на моем мотоцикле, на итальянском «гуцци»?

– Разве у вас не «крайдлер»?

– Не надо со мной на «вы». У меня был «крайдлер». А что?

– А почему «гуцци»? Лучше?

– Лучше? Да ты что, это все равно что сравнить «мерседес» с двухцилиндровым «гогго»-мобилем.

Его руки были сплошь в самодельных наколках: якоря, пламенеющие сердца, крест на холме. А еще надпись: Джонни любит… Я чуть вытянул шею, но так и не смог прочесть, кого любит Джонни. После «любит» следовал пробел, бледный овал. А дальше еще один рисунок – русалка с мечом. И снова послышался звук спускаемой воды. Маруша вышла из туалета, но на нас не глядела. В карманах халата сжатые кулаки, губы плотно сомкнуты, взгляд направлен на телевизор, но там, кроме рамки, ничего больше нет.

Джонни протянул руку.

– Не разыгрывай сцен. До завтра пятно пройдет.

Он попытался шлепнуть ее по заднице, но она увернулась и погладила меня по волосам.

– Спасибо, Юли. И иди спать, слышишь. Уже поздно. Я тоже пойду.

Задрав подбородок, она вышла из квартиры, не удостоив Джонни взглядом. Но он подмигнул мне, и вскоре я вновь услышал хихиканье в темноте. Негромко звучала песня Beatles.

Я достал из холодильника кусочек колбасы и бросил его под кроватку Софи. Зорро обнюхал и счавкал, но не вылез. Он выполз лишь, когда я помахал у него под носом вторым ломтиком. Зорро еще не обсох, но, похоже, больше на меня не злился. Шерсть приятно пахла. Я поставил ему на балконе глубокую тарелку, налил туда молока, и он принялся громко лакать, фарфор так и громыхал по цементному полу. И хотя окно было наполовину открыто, они все равно ничего не слышали.

Заскрипел остов кровати, вздохнули и охнули пружины, Маруша дышала часто и прерывисто и тихонько постанывала. Его я не слышал. Я сел на пол, прислонился спиной к стене и стал смотреть в небо. Собака тоже на какое-то время задрала голову. В доносившихся звуках было нечто переливчатое, совсем нежное, как серебряный лунный свет на молоке, и я почувствовал, как у меня под мышками топорщатся волосы, и почесался.

Среди звезд промелькнул самолет. Их движения участились, Зорро слизнул пару капель с пола, а я затаил дыхание, когда Маруша вдруг прошептала: «Погоди-ка!»

– Да погоди же!

На секунду все смолкло, в саду стрекотали кузнечики, а потом что-то зашуршало, должно быть подушка. Ее голос за занавеской прозвучал как обычно, спокойно, только очень по-взрослому. Тарелка была пуста.

– Юлиан? Будь любезен, пойди, пожалуйста, назад в свою квартиру.

Я поднялся, перетащил собаку через порог и закрыл за собой дверь.

Мужчина обернулся. Свет до поворота к вентиляционному штреку еще добивал, хотя и мигал. В трех местах прорвалась вода, однако путь был пока, похоже, свободен. За развилкой темно. Там начинался «старик» – заброшенный очистной забой, использовавшийся как складское помещение или место для укрытия в случае крайней необходимости. Вход был затоплен, и он открыл ящик рядом со скрепером, достал оттуда кувалду, пилу, пригоршню гвоздей и отправился к шпунтовым доскам, сваленным тут кем-то из угольщиков, прежде чем его настигла вода. Доски были двухметровые, и он распилил одну пополам, связав половинки в распорку. Рядом со сложенными досками стояло несколько пластиковых канистр с чаем и водой, две из них он опрокинул в темноту, которую вдруг осветило воспоминание о доме – мята.

Потом он вытащил из-под инструментов моток проволоки и прочно закрепил под досками пластиковые канистры. Спустив плот на воду, он поставил на него ящик с инструментами, рядом положил отбойный молоток. Где-то визгливо завыла лебедка, вдалеке он услышал крики солевиков. Он снял куртку и серую майку, расстегнул пряжки на ботинках, запихнул в них носки, вытащил пояс из ушек, повесил его на себя поперек груди и укрепил на нем аккумулятор для нашлемного фонаря. Потом снял тяжелые тиковые штаны, положил все вещи на плот и сделал несколько шагов по уходящей вниз подошве.

Несмотря на жару в штреке, вода не была теплой, и, чем глубже он погружался, тем холоднее она становилась, делалась почти ледяной. Внезапные блики лампы слепили его. Голыми ногами он нащупал рельсы и крепко держался за опорные стойки, эти очищенные от коры круглые бревна, торчавшие из воды, словно останки доисторических сооружений на сваях. Вода доходила уже до бедер, еще один шаг, и пупок скрылся под водой.

Он остановился, чтобы тело привыкло к температуре, единственно стабильной в данной ситуации величине, внушавшей надежность. Он медленно поднял голову. Почти все, что было наверху, так называемая висячая кровля пласта, держалось лишь за счет внутреннего напряжения горной породы, а каждая капля, падавшая из щелей и трещин, отзывалась многократным эхом в тишине. Ряд опорных балок трапецеидальной формы, упиравшихся под наклоном в стену штрека, были похожи на выгоревшие стропила.

Он медленно шел вперед, вода уже достигала уровня груди, но лампа не мигала, аккумулятор был полностью заряжен. Под ногами – обкатанная галька и обломки железа, и когда в какой-то момент грунт ушел из-под ног, он ухватился за старый воздуховод, дряблую резину, и стал продвигаться дальше, держась за нее. Вскоре яма закончилась, он опять почувствовал твердую почву под ногами и огляделся. Позади него осталось нагромождение обрушившихся или просевших балок и распорок, а между ними свисавшие лианами цепи и кабели, утопавшие в черной глади и чуть дальше снова выныривавшие на поверхность. А рядом с ним плавало что-то светлое, и он направил туда луч лампы. Пластиковая коробка для хлеба. Свет просвечивал ее насквозь, и он различил там что-то завернутое в золотой фантик – конфета или карамелька. Он сделал шаг в ту сторону.

При этом он подгреб рукой плот, который тащил за собой, тот скользнул в сторону и задел крепежную стойку, выдержавшую удар. А вот лежавший на ней верхняк, свежее сосновое бревно, свалилось в воду, доходившую ему сейчас до ребер, и ударило по нему. Он рванулся было вперед, но опоздал. Ствол, ушедший сначала под воду, вытолкнуло наверх, удар пришелся ему по спине. Он заскрежетал зубами и крепко зажмурился.

Он заставил себя дышать глубже, несмотря на адскую боль, мешавшую это сделать. Он только хрипел, мышцы живота свело, голова кружилась. Одной рукой вцепившись в плот, он ощупал второй спину и посмотрел на пальцы. Потом опустился в воду чуть глубже, и, хоть она и была грязной, холод принес облегчение. Где-то открылась вентиляционная дверь, задул сквозняк, на черной поверхности появилась рябь, и он опять обернулся и посмотрел на коробку с хлебом. Но нагромождение желобчатых, вперемешку обрушенных друг на друга крепежных стоек отвлекло его внимание. Он взял себя в руки, выпрямился и медленно двинулся вперед.

Птицы не было. Кто-то ночью залез и разломал все на мелкие кусочки. Наверное, шпана из банды Клеекампа. Они забрали все, что только можно. Пустые бутылки, огарки свечей, инструменты. А в углу наложили кучу. По ней ползали зеленые мухи, и, когда Зорро подошел понюхать, они молниеносно взмыли вверх. Я вырезал ножом из пола кусочек картона и выбросил дерьмо в кусты. Жердочку попугайчика я приделал на дереве.

Они разодрали и один из журналов для нудистов, спрятанный в тайнике за обшивкой стены. Повсюду валялись разорванные фотографии голых девушек. Я вымел их за порог. Потом поискал подходящий камень и приколотил доски. Рама маленького окошка висела на одной петле, ввернуть шуруп во вторую уже было невозможно, потому что дырки были разворочены. Но я вставил туда дюбель, маленькую лучинку, чтобы резьбе было на чем держаться.

Когда я закрывал окно – звонили колокола, хотя полдень точно еще не наступил, и тут я увидел его между стен и обугленных балок старой конюшни. Он трепал Зорро по голове и пытался прочесть надписи и знаки на штукатурке. Наверное, он слышал меня.

А может быть, и нет. Я завесил обветшавшей тряпкой треснувшее, а по углам уже даже поросшее мхом оконце и пошел к двери, осторожно закрыл ее. Тем не менее она все же скрипнула.

Но он не обернулся. Он рылся в потрепанной сумке, вытащил оттуда термос с широким горлышком, сунул себе что-то в рот. Продолжая жевать, он читал дальше. Толстый и остальные понаписали на стене кучу всякой похабщины, даже в рифму, типа «дыра есть дыра, все равно тебе туда», а у садового гнома, которого Карл нарисовал мелом, на члене длиной в метр стояли наши имена. Лязгнула задвижка, но оказалось, что раньше времени, дверь надо было немного притянуть. И в этот момент господин Горни обернулся, и, хотя между нами были деревья, мне показалось, что он смотрит на меня в упор. Похоже, он не удивился. Приложил руку к шляпе.

– Привет.

Я лишь кивнул, а он дал Зорро кусочек хлеба, закрыл сумку и медленно пошел по траве. При этом он внимательно изучал все, что валялось вокруг: старая стремянка, ручная тележка без колеса, куча битой черепицы. Я зашел под навес. На подбородке у Горни висела крошка.

– Ну, как ты? – Он сдвинул шляпу немного назад и посмотрел мимо меня на фургончик. У него даже ресницы были белые. – Так это и есть ваше убежище? Недурно. А где же звери?

Я пожал плечами, показал на Зорро.

– Сейчас только он. Чистокровная охотничья собака. Слушается меня с полуслова.

Господин Горни подошел поближе, а я отступил в сторону. Но он все же положил мне руку на плечо. Я немного покачнулся. Он переступил порог и осмотрел помещение, сморщил нос. Коричневая ткань костюма блестела на рукавах и на заднице. Он поставил сумку и показал большим пальцем в угол.

– А это что такое? Детский гробик?

Я ухмыльнулся.

– Была кормушка. Сейчас пустая.

– Так, так… – Он сел на крышку и опустил руки на колени. Стрелки на брюках едва просматривались. В полумраке блеснуло широкое обручальное кольцо. – У нас раньше тоже были тайные убежища. Если бы родители знали, что мы там вытворяли… – Он вытянул ладонь в мою сторону и поманил пальцем. – Зайди-ка сюда и закрой дверь. Чтобы я мог проникнуться, как здесь внутри.

Я послушался, а он повесил шляпу на ручку окна и отодвинулся немного в сторону. Потом выпятил кончиком языка щеку. Крошка свалилась с подбородка.

– Давай, садись рядом.

– Но мне надо держать дверь, а то она откроется. А вы уже закончили работу?

Зорро скреб лапами по порогу, а господин Горни щелкнул пальцами и обвел глазами фургончик.

– Отличное местечко. Поставить тут стол, а сюда кровать и печурку – и любовное гнездышко готово. Ты самый настоящий домовладелец, а? Как и я.

– Нет, это не мое.

– Да я пошутил. И мой дом мне тоже не принадлежит. Во всяком случае, не до конца.

– Как так? А кому же тогда? Банку?

Он посмотрел на меня краем глаза, быстрый такой взгляд, и сунул руку в карман.

– И ему тоже нет. В жизни ничего нет такого, что принадлежит тебе до конца, понимаешь?

Я сдвинул брови.

– Нет, нет, ты меня понимаешь. Ты же ходишь в церковь. Ни один волос на твоей голове не принадлежит тебе. Ни единый.

– Вы имеете в виду, что они могут выпасть?

– Они могут остаться на твоей голове, но не станут от этого твоими. Подумай об этом хорошенько. А потом скажи еще раз: мои деньги, мой дом, моя жена… Все это не так важно. Под одеждами я точно такой же, как и ты. – Он опять огляделся вокруг. – Значит, вот здесь вы и играете в свои игры?

– Иногда. В карты, например, в автоквартет или мау-мау.

– Да ладно. Рассказывай. Вы и другими вещами тут занимаетесь.

– Правда? И чем же?

Я не представлял, что он имеет в виду, а он наклонился и поднял с пола клочок из журнала, размером не больше почтовой марки. При этом он усмехнулся, слегка приоткрыв рот, тонкие губы смотрелись как ножны.

– А это что такое?

Часть фотоснимка, телесного цвета. Когда я подметал, то не заметил его. Я пожал плечами.

– Понятия не имею. Может, это шпана из банды оставила?

– Не вешай мне лапши. И не думай, что я настолько тупой. Вы тут дрочите, да?

– Чего?

– Бог мой, да не стесняйся. Это же нормально. Мы тоже этим занимались. У кого из вас самый большой?

– Откуда мне знать? Я тут кормлю зверей.

С насмешкой он шумно выдохнул воздух.

– Ну, ты так и выглядишь…

Одной рукой он копошился в кармане штанов – костяшки пальцев выпирали из-под тонкой ткани, а другой держал перед носом картинку. Ноготь на большом пальце был черно-синего цвета.

– Мне уже пора идти, потому что отец…

– У него была ночная смена. Он спит. Расслабься, малыш. Мы ведь давно друг друга знаем, правда? Живем-то под одной крышей. У вас давеча телевизор тоже мигал?

– У нас? Да нет, разве что когда сетку дали.

– Вот как? Интересно. – Он завозился в кармане энергичнее, и это, похоже, требовало от него определенных усилий. На секунду он прикрыл глаза и тихо простонал. – Значит, ты смотришь так поздно…

Зорро просунул когти под дверь. Он скреб по картону на полу, а господин Горни откинулся назад.

– Твой отец сильный мужчина. Мускулистый… Женщины это любят. Ты его голым когда-нибудь видел?

– Я? Нет.

Он облизнул нижнюю губу.

– А я – да. Мы в нарядной все в костюме Адама. Знаешь, там моют друг другу спины. В этом нет ничего дурного. И член у всех разный. Бывают большие и маленькие. Прямые и кривые. И даже обрезанные. Хочешь как-нибудь посмотреть?

Снаружи заскулила собака, а я не знал, что ответить. Я ощупал свою руку с блошиными укусами на локте, длинный такой след блохи, а господин Горни копошился уже в другом кармане, откуда раздавался дребезжащий звук. Как леденцы в банке. При этом он широко раздвинул колени и втянул сквозь зубы воздух. Я открыл дверь.

– Эй, погоди!

– Да, хорошо…

Но все же вышел на улицу и зажмурился на солнце.

– Вы, должно быть, ищете ключ от входной двери? Возьмите мой. Мне все равно нужно еще навести здесь порядок.

Зорро приветственно лаял, пытаясь запрыгнуть на меня. Он уперся лапами мне в грудь и попытался лизнуть меня в лицо. Но я оттолкнул его. Я хотел писать и зашел под деревья, а он побежал за мной и попал под струю. Вскоре господин Горни вышел из фургончика.

Я уже собрался было разломать клетку кроликов. От нее шел неприятный запах, а на неструганых досках остались клочки шерсти. Горни уже надел свою шляпу, но все еще теребил пальцами молнию на брюках. Он улыбался, и я впервые увидел его зубы. Они были редкими, короткими и желтыми. Я разломил доску о колено.

– Черт побери! – Он стряхнул с рукавов паутину и пыль. – Какой ты сильный!

Скалить зубы мне не хотелось, и я разломал следующую доску. Но потом все же ухмыльнулся, а он закрыл за собой дверь. Обломки я уложил в корытце.

– Давай, иди сюда… Мальчики в твоем возрасте, если им нужно сделать что-то на земле, уже не сидят на корточках. Это удел карапузов и маленьких девочек. Встань и нагнись!

– Ладно. Вы нашли свой ключ?

Он помотал головой и вышел на асфальтированную велосипедную дорожку. Там валялся разбитый отражатель с заднего крыла. Посмотрев на него, он пинком отбросил его в сторону и обернулся.

Порывистый ветер гнул у него за спиной к земле пшеницу, из нее вылетели два воробья. Он попридержал шляпу за поля.

– Скажи, а ты скучаешь, когда твой отец в ночной? Не чувствуешь себя одиноким?

Понятия не имею, почему у меня вдруг в глазах защипало. Ветер поднял золу, а я отрицательно покачал головой. Потом сложил в кучу остальные доски, пару трухлявых веток и стал искать спички.

– Да и не смотрю я так долго телевизор. А сетку показывают и до окончания передач.

Он пристально посмотрел на меня, нельзя сказать, что недружелюбно. И хотя глаза у него были голубые, взгляд казался серым.

– Понятно. Может, я как-нибудь зайду, ладно? Я тоже часто не сплю. Тогда мы поиграем в карты. В автоквартет или во что еще.

Я ничего не ответил, просто кивнул. И он ушел. В свое время коробок намок, и все головки осыпались, когда я чиркал ими по полоске. Наконец мне удалось поджечь клочок бумаги, но дерево горело плохо. Ветер задувал. Он гнал по небу облака, ворошил листву и сбивал огонь в сторону. Начала загораться сухая трава, и я принялся топтать ее ногами. Но огонь быстро расходился кругами, а я все топтал и топтал, и сухая земля пылилась у меня под подошвами.

В воскресенье мы завтракали поздно. И не из столовых сервизов. Отец сделал яичницу с зеленым луком, его принесла нам с огорода фрау Горни, и пока мы завтракали, по телевизору показывали международную панораму. Телеведущий Вернер Хёфер был мне несимпатичен, и не только из-за его больших очков. Он говорил всегда так растянуто и медленно, что о его последующих словах можно было догадаться, и создавалось впечатление, что эта нудная передача никогда не кончится. Но тут отец выключил телевизор и закурил свой Gold-Dollar. Он раскинул руки по спинке дивана и смотрел в окно. Небо было голубое.

– Ты созванивался с мамой?

Он кивнул.

– Вчера вечером, перед сменой.

– Ну и что? Вернутся они на следующей неделе?

Он откинул голову, выпустил дым вверх.

– Скорее, через неделю. Твоей матери надо еще немного отдохнуть.

– Понятно.

Я пододвинул к нему пепельницу.

– Может, мы их навестим? На день или как?

Он посмотрел на меня.

– Было бы неплохо. Но на следующей неделе у меня опять ночная смена. Ты скучаешь, да?

– Да нет, все нормально.

– Нет, ты скучаешь. Тебе хочется быть там, с ними, как и мне. Мы с тобой страшно привязаны к дому.

Я ухмыльнулся, пожал плечами. Потом встал и собрал тарелки. Отнес их на кухню и налил себе молока. На копре шахты развевалось знамя. За единый Берлин.

– Послушай-ка… – Он отхлебнул глоток растворимого кофе. – Мы можем кое-что устроить. У меня в Клеекампе есть дружок, я давно собирался его навестить, симпатичный парень. Вот мы и двинем туда.

– Ну, конечно, – я сел опять за стол, – хотя совсем не обязательно. Мне на самом деле не скучно.

Он затушил сигарету и затянул потуже пояс халата.

– Он тебе понравится. Знает всех игроков высшей лиги «Запад», помнит все матчи. А еще собирает солдатские брошюрки и фотографии военных морских судов и всякое такое прочее. А его брат настоящий уголовник. Помнишь похищение бриллиантов два года назад в Амстердаме? – Он показал на журнальчик, лежавший в вазе для фруктов. – Они украли тогда десятки миллионов. И брат Липпека участвовал в этом!

– Липпек, это – кличка?

– Почему? Нет. Это – фамилия. А зовут его Герберт. Ну, хорошо, я сейчас побреюсь, ты вымоешь посуду, приберешь тут немного, и мы отправимся.

Когда я опять пришел на кухню, пахло как-то странно, чем-то хорошо знакомым и отвратительным одновременно. Я посмотрел сквозь открытую дверь на балкон. Маруша сидела на подоконнике и красила ногти. Она поставила ноги на наш стол и не смотрела в мою сторону.

– Эй, у тебя плохое настроение?

Кисточка блестела на солнце. Она ничего не ответила, только медленно покачала головой. Я включил газовую колонку и направил струю теплой воды в раковину, добавив туда немного «приля». Краем глаза я посмотрел на нее еще разок. На ней были джинсы Lee и спортивная майка. Я вымыл пепельницу, ополоснул посуду, отдраил сковородку, но не очень чисто. На ней оставались следы от прижарившейся яичницы, а Маруша закрутила крышку флакончика.

– Тряпкой не получится. Возьми металлическую мочалку.

Я понятия не имел, где она могла лежать, посмотрел под раковиной, а Маруша вытащила тем временем зажатые между пальцами ватные тампоны и сказала:

– В шкафчике для щеток на верхней полке.

Там действительно лежала мочалка из проволоки, а Маруша потянулась и зевнула. Она вытянула ноги, так что теперь они торчали над краем нашего стола, и принялась инспектировать свеженанесенный красный лак.

– От этого пекла можно рехнуться, правда? Сначала радуешься, что целая неделя свободна, а потом не знаешь, куда себя деть. Пожалуй, я куда-нибудь съезжу. Может, в Голландию, где эти хиппи собираются. Они ведь ничего не делают, а живут себе припеваючи.

– Но ты можешь поехать куда-нибудь с Джонни. Покататься, например, на лодке в Графенмюле. Там и тиры есть.

– С кем? – Она наморщила нос. – Этому уроду вообще тут больше делать нечего. Смотри, не стань таким же, как эти парни. Я уже сыта по горло. – Она погрозила кулаком. – Можно тебе довериться?

Я вышел на балкон. Пятна на шее побледнели. Но на плече появился здоровый синяк. Я забрал у нее ватные тампоны.

– Мы сейчас уходим. К настоящему похитителю бриллиантов. Об этом даже газеты писали.

– Куда? Как это вам пришло в голову?

Я выбросил вату в ящик с углем.

– Мой отец знаком с ним по шахте. Они украли тогда в Амстердаме на миллионы. Ты разве об этом не читала?

Она усмехнулась.

– Правда? И, наверное, потому, что он теперь такой богатый, он каждый день спускается в шахту, да?

Я пожал плечами.

– Понятия не имею. Во всяком случае, он там был. Он или его брат. Пошли с нами, сама спросишь.

– Ты думаешь?

– А почему нет?

Я продолжал скрести сковородку, но безуспешно. Коричневый нагар забил всю проволоку. На кухню пришел отец. На нем были брюки от костюма, он застегивал белую рубашку. Своими здоровыми пальцами он никак не мог продеть в петлю верхнюю пуговицу, даже немного согнулся и выпятил подбородок. Я вытер пальцы о штаны и помог ему застегнуть ее, а он бросил взгляд в раковину.

– Эта мочалка для сортира, малыш. Чтобы оттирать известковый налет.

Марушу, похоже, он не заметил. Обхватив руками колени, она сидела чуть наклонившись вперед. Ее голос звучал звонко и приветливо, как всегда, когда она разговаривала с моими родителями. При этом она еще улыбалась, но только одними губами.

– Здравствуйте, господин Кольен.

Отец коротко кивнул и убрал чистую посуду. До верхних рядов навесной полки я не доставал. Она убрала ноги с нашего стола, переставив их на подоконник.

– Юли сказал, вы идете в гости?

– Чепуха. Мы идем гулять.

– Это здорово. А можно я с вами?

– Ты? А с чего это?

– Да просто скучно.

Он поднял воротник рубашки и достал из кармана галстук.

– Так пойди помоги матери. Работа всегда найдется.

– Я сегодня выходная, – обиженно надула она губы, – мне тоже надо когда-нибудь отдыхать.

Отец посмотрелся в зеркало над мойкой, оно осталось от клетки волнистого попугайчика, жившего когда-то у нас, и стал завязывать узел. При этом у него слегка дрожали пальцы, как обычно, когда он выполнял какую-нибудь мелкую работу.

– Ты еще не одета, а мы уже выходим. Так что давай в следующий раз.

Он просунул конец галстука в петлю, а она выпрямилась, и на спортивной майке стал виден желтый герб, федеральный орел.

– Мне нужно всего одну минуту. Даже тридцать секунд. Пожалуйста, господин Кольен. Юли сказал, я могу пойти с вами.

Отец посмотрел на меня краем глаза. Я все еще возил деревянной ложкой по сковородке, и он покачал головой.

– Ну, ладно. Только мы идем в Клеекамп. Поставь в известность родителей.

Смеясь, она прикусила нижнюю губу, развернулась и соскочила в свою комнату, и мы тут же услышали грохот и стук, как обычно, когда она рылась в шкафу. Я сложил кухонное полотенце и повесил его на ручку плиты, а отец дал мне подзатыльник.

– Рано начинаешь… Причешись. И сними, пожалуйста, эти шорты.

Я пошел в детскую, но мои штаны цвета хаки были грязные, и я надел брюки от костюма для причастия, попытался разгладить стрелку. Но она осталась заутюженной. Потом я взял в ванной расческу, и когда уже собрался причесаться, в дверь постучали – вошла сияющая Маруша.

– Так я могу идти?

Отец сидел на диване и листал газету. На нее едва посмотрел. На Маруше были розовые штаны с маленькими разрезами над щиколотками и остроконечные туфли без пяток, скорее шлепанцы, чем лодочки, тоже розовые; кроме того, белая блузка с кружевным воротником. Накрашенные сочной красной помадой губы блестели ярче, чем новенькие машинки Matchbox. Она быстро показала мне язык.

Но отец помотал головой.

– Нет, в таком виде ты с нами не пойдешь. Надень на себя еще кое-что.

– Зачем? Там же больше тридцати…

Он продолжал листать.

– Ты знаешь, что я имею в виду.

Она слегка покраснела и посмотрела себе на грудь.

– А что? Заметно?

Она натянула блузку, и тут уж и я увидел, что она без бюстгальтера. Маруша опять скрылась в комнате.

Было настолько жарко, что разницы не было, сидишь ты в квартире или находишься на улице. Дорожка сквозь дроковые заросли была заасфальтирована и, казалось, вела прямиком к копру. Колеса не крутились, а флаг на мачте вяло повис. Ни дуновения. Листья на деревьях застыли, и ничто не шуршало в засохшей траве. Отец перекинул куртку через плечо и молчал. Он вообще мало говорил, да и я не знал, что сказать, и лишь то и дело срывал цветок дрока и принимался его сосать. Еще когда-то раньше мы вбили себе в голову, что цветы дрока сладкие. Желтые цветы могли быть только сладкими. Но они были на вкус никакие.

Марушины каблучки стучали по асфальту, она надела солнечные очки и, глядя в сторону горизонта, ткнула пальцем туда, где маячили очертания шахты.

Из трубы градирни поднимался белый пар, над ним промелькнула тень вороны.

– В каком из этих строений работаете вы, господин Кольен?

Узкий галстук сверкнул на солнце коричневым металлическим блеском.

– Ни в каком. Я работаю под землей, так же, как и твой отец.

– О, боже. Весь день?

Он кивнул.

– Сейчас всю ночь. А что?

– Не понимаю, как можно так работать. Это же вредно для здоровья, да? Вся эта грязь, пыль, плохой воздух, и в любое время может что-нибудь случиться.

– Случиться что-нибудь может и на другой работе. На стройке можно упасть с лесов, а на сталелитейном заводе… Да мало ли что может случиться. Главное, ты кормишь свою семью, верно?

Маруша, похоже задумалась, уставилась на дорогу. Почесала мизинцем под носом.

– Ну, да, наверное…

Она поддала пинком пробку от бутылки и замурлыкала себе что-то под нос, а я немного отстал и принялся рассматривать ее задницу в узких брючках. Даже прищурил глаза, чтобы взгляд стал острее. Но контуры трусиков разглядеть так и не сумел.

Мы свернули с велосипедной дорожки и спустились по узкой тропинке сквозь мусор и помойку к тротуару. Это была Клеекампштрассе, ее заасфальтированная часть, на домах еще была нумерация. А за мостом начинались бараки.

– Ого! – Маруша остановилась, сдвинула очки на лоб. – Куда это вы меня завели? Я здесь никогда не была!

Отец открыл калитку из кованого железа. Она доходила ему всего лишь до колен. В палисаднике много цветов, и каждый отдельный цветок как вспышка пламени – только несколько желтых, белых и оранжевых, а все остальные – красные. Пока отец нажимал на кнопку звонка, я разглядывал Марушины туфли. Сквозь тонкую кожу вырисовывались пальцы ног. Она слегка шевелила ими.

На втором этаже в сторону отодвинулась занавеска. Пожилая женщина. Ее губы выглядели так, словно она держала во рту что-то очень горькое. Потом мы услышали, как кто-то спускается по лестнице. Отец убрал мне челку со лба и показал глазами наверх.

– Он живет под самой крышей.

Щель в янтарного цвета стеклянной двери стала заметной только тогда, когда на нее упала тень. Открывший нам мужчина был довольно худой, можно сказать тощий, на ногах одни носки, без ботинок. Одет во все черное, но рубашка не подходила по тону к штанам, слишком уж новая. На воротнике и манжетах вкрапленные золотые нити. Он несколько хитровато оскалился и протянул отцу руку.

– Верзила, старая кляча! Собрался наконец? – Белокурые волосы слегка растрепаны, глаза голубые, а на подбородке порез от бритвы. – Ведь как чувствовал, словно в воздухе что носилось. Специально поставил в холодильник несколько бутылок пивка. Давайте все в дом.

Он широко распахнул дверь, но отец не двигался с места, взял меня за плечи.

– Это мой старший. Юлиан.

– Привет!

Он крепко пожал мне руку и посмотрел прямо в лицо. Веки по краям тоже черные – от въевшейся угольной пыли.

– Меня зовут Герберт. Но можешь называть меня Липпек, как и все остальные.

– А это…

– Черт побери! – Продолжая держать меня правой рукой, левой он уже здоровался с Марушей. – Не знал, что у тебя такая взрослая дочь! Вот уж уел так уел!

Отец строго усмехнулся, а Маруша хихикнула и театрально сделала книксен. А потом представилась.

– Мда! – крякнул Липпек и провел языком по губам. Огромный кадык так и заходил. – С такой красоткой надо переходить с шахтерского жаргона на великосветскую речь, иначе будет не по фасону. Ну, да ладно, всем – наверх. Держать все время прямо, до седьмого неба, а я быстренько спущусь в подвал. У меня там есть отменный шнапс – наливка собственного приготовления. Бальзам для души, всегда проходит на ура.

Лестничная клетка пахла мастикой. В натертом линолеуме отражались комнатные растения в горшках, стоявшие на невысоких подставках. Маруша поднималась по ступенькам на цыпочках. Иногда ее каблуки стучали по латунным полоскам как молоточки.

Квартирка у Липпека была крохотная. Платяной шкаф стоял на лестничной площадке перед дверью. Еще была кухня с душевой кабиной, маленькая спальня без окон и гостиная, мебель в которой из-за скошенного потолка стояла вплотную друг к другу: софа с деревянными подлокотниками, стол с пожелтевшей под стеклом кружевной скатеркой и два кресла. В шкафу со встроенными полками два ряда книг, фотоальбомы и картонный глобус. Моря и океаны на нем были такие же голубые, как небо за окном.

– Присаживайтесь!

Слегка запыхавшийся Липпек поставил на стол бутылку без этикетки. Жидкость внутри напоминала малиновый сироп, может, была немного светлее.

– Сейчас и пиво будет.

Он вышел на кухню, но в дверях обернулся. Я уже сел в кресло, правда, на краешек, и наклонил голову, чтобы лучше видеть корешки книг.

– А для тебя у меня есть безалкогольное пиво. Или лимонадная шипучка.

– Спасибо. Темное пиво будет в самый раз.

Отец с Марушей сели на софу. Светло-серые, словно вручную разлинованные обои – с узором из кисточек, палитр и багетов – были за их головами темнее, с пятнами жира на стене. Под лампой висела липучка для мух, клей на жаре расплавился и стекал по полоске коричневыми каплями.

Липпек поставил пиво на стол – три бутылки светлого и одну темного. Открыл шкаф, насколько позволяли кресла, просунул руку в щель и достал бокалы, рюмки и подставки из соломки. Потом откупорил наливку.

– Воскресенье только начинается… Ladies first[21].

Но отец прикрыл Марушину рюмку рукой. Та оторопела, возмущенно надула щеки, а Липпек наморщил вопросительно лоб.

– Что такое? Беременная?

Она рассмеялась, но тут же прикрыла рот кончиками пальцев. Отец отодвинул от нее рюмку.

– Ей нельзя. Во всяком случае, ничего крепкого. Слушай, ей же всего пятнадцать!

Липпек удивленно вскинул брови, что выглядело наигранно.

– Серьезно? Больше не буду. Хорошо, что сказал. Заранее надо знать, за что можно угодить за решетку, а? А я-то думал, ей уже замуж пора.

Он подмигнул Маруше, налил остальным до краев. Запахло черной смородиной.

– Но одну-то можно, а, верзила? Только чтоб чокнуться. Это ведь всего-то лишь ягода…

Отец взглянул на Марушу, ожидая, что она сама откажется. Но та только вытянула губки трубочкой, и Липпек налил ей.

– Ну, господа хорошие… – Он поднял свою рюмку. – Здорово, что вы пришли. – Посмотрев на меня через локоть, он кивнул. – Знай, у тебя есть отец. Понимаешь? Лучшего не найти. Никто не вкалывает так, как он. Это стопроцентный шахтер и верный друг. Вот так-то…

Кивком подбородка он показал на скос в углублении окна. Под маленькой шахтерской лампой в рамке из простого дерева висела почетная грамота. У моего отца была такая же, но он держал ее в ночной тумбочке.

– Если в этой старой шахте я чего-либо и достиг, так только благодаря ему. За тебя, верзила!

Мужчины опрокинули по рюмочке, а Маруша лишь пригубила.

– Мм, – промычала она и облизнулась, – да она не такая уж и сладкая, как я думала. Но все равно очень вкусно!

– Вкусно – это ни о чем не говорит. – Липпек налил полные бокалы пива. – Вот заполируем и продолжим.

Отец прикурил сигарету и положил пачку на стол рядом с пепельницей, сверху зажигалку.

– У тебя завтра утренняя смена?

Он кивнул.

– С кем?

– Понятия не имею. Может, с Моцкатом.

– Ну, тогда тебе повезло. Вы уже починили струг на пятом? Они не успевают штамповать бюллетени, с какой скоростью эта штука выплевывает куски породы. Мулиш сказал мне, что ты должен был подать заявку на 50-миллиметровый шланг?

– Дерьмо с ушами этот Мулиш. Да и как я могу запрашивать пятидесятку, когда у нас штуцер для тридцатки. Не верь тому, что несет этот хмырь.

Маруша пригубила еще разок. Потом выпила всю наливку до конца и пододвинула хозяину рюмку с красными от помады краями.

– А это правда, что вы похищали бриллианты?

Липпек оторопел, потом помотал головой.

– Послушай… – Он направил на нее горлышко бутылки. – Прежде, чем ты вообще произнесешь здесь еще хоть одно слово, ты должна знать: мы сидим у меня в квартире. Правильно? А то где же мы еще сидим? На двери моя фамилия, верно? – В испуге Маруша едва заметно кивнула, но ничего не ответила, она грызла большой палец. – Вот видишь! А в моей квартире не выкают, понятно тебе? Даже если бы пришел судебный исполнитель, я и ему сказал бы: слушай сюда, коли вздумаешь накладывать арест на мой холодильник, принеси мне сначала пивка! – Она захихикала, а он откупорил бутылку зубами. – Так что давай со мной на «ты». Я пойду спущусь вниз, а потом мы выпьем на брудершафт и поцелуемся. Как положено.

Он по новой наполнил рюмки, ей тоже, а мой отец тихонько щелкнул пальцами.

– Перестань, приятель! Ведь это уже вторая.

Тот кивнул.

– Верзила, я знаю, что ты умеешь считать. И то, как ты ведешь учет моим верхнякам и крепежным стойкам, тут все в ажуре. На то ты и начальник. Но здесь мой участок. Ваше здоровье!

Маруша тоже подняла рюмку, но, в отличие от мужчин, пить не стала, а поставила ее назад на стол, потом отхлебнула пива и показала на лежавшую между бутылками пачку сигарет НВ.

– Дашь мне одну?

Липпек вытер рот.

– Я дам тебе все. Только при условии, что сам и прикурю.

– Идет! Курить сухой табак радости мало!

Постепенно, раз за разом, я вылил всю бутылку темного пива в свой бокал, наполнив его до краев. Без пены. И медленно наклонился, чтобы отпить.

– Ну, и? – Маруша протянула руку и взяла раскуренную сигарету. – Так тырил ты бриллианты или нет?

Тихонько пощелкивая языком, он бросил взгляд на отца, кивая головой на Марушу.

– Ты мог бы представить себе такое? Я имею в виду, что ей всего пятнадцать. Невероятно, правда? Глянь на нее, это же настоящая женщина. Да к тому же грамотная.

– Нет, – я смахнул пролившееся пиво платком, – она еще только учится.

Он покачал головой, бросив взгляд на ее ноги.

– Чему такой еще учиться…

Она разгладила складки, изящно выпустила дым.

– Продавать текстильные изделия. У Кайзера и Гантца.

– А, черт! Правда? Я там как-то покупал кальсоны. Должен вам сказать, испытал некоторый шок. Подплывает некий такой пикантный фрегат и спрашивает: какая у вас величина шага? Мать вашу! А я ей: понятия не имею. Не измерял. Наверное, метр. А на меня все пялятся, будто я уже втюрился в нее по уши.

Маруша засмеялась, захлопала себе по коленкам.

– Это была Нидль. Только она задает подобные вопросы. Ее звали Нидль?

Он почесал затылок.

– Откуда я знаю, как ее звали. Я вообще-то покупаю, только когда у них распродажа.

Он откупорил еще одну бутылку, взглянул на меня. У него тоже были большие руки, но суставы удивительно тонкие.

– Ну, ты, тихоня. Такой же, как твой предок, да? Каждое слово надо клещами вытягивать. Кем ты хочешь быть?

Я ухмыльнулся, пожал плечами, а отец затушил сигарету.

– Он хорошо рисует.

– Правда? И такое бывает. Значит, он не станет тем болваном, дорога которому только в забой. Если бы мой сын пришел ко мне и сказал: я хочу стать горняком, я бы съездил ему по горбу лопатой.

Отец с шумом выдохнул воздух.

– Так у тебя же нет детей!

Липпек подлил.

– Ну и что? Разве это о чем-то говорит? Ровным счетом ни о чем. Чего нет, то может еще появиться. – Он поднял рюмку двумя пальцами, как шахматную фигуру, и чокнулся с Марушей. – Ну, сладенькая, за тобой должок. Выпьем!

Она постучала пальцем по виску, отец тоже сделал отрицательное движение рукой.

– Прекрати, Герберт. При этой жарище… Как ты думаешь, что скажет Конрад, если я приведу ее домой пьяной.

– Горни? С ним мы тоже квасили. Он еще тот собутыльник, вроде этой. Твое здоровье, приятель.

Они чокнулись, и тут Маруша схватила рюмку и резко запрокинула голову, солнечные очки свалились. При этом она и виду не подала, лишь на секунду закрыла глаза и поставила пустую рюмку на стол раньше мужчин. Щеки ее горели.

Отец смотрел на нее, как иногда на Софи, очень строго, но грустно, а она вздернула плечи.

– Ну и что? Мне скоро шестнадцать. А Горни мне ничего не скажет. Он мне не отец. – Потом смахнула пепел и опять пристала к Липпеку: – Ну рассказывай. Похищал ты бриллианты? И как? С применением оружия и всякое такое прочее?

– Не он, – произнес я, уставившись в бокал, – это был его брат.

Когда Липпек опять налил пиво, пена сползла на стол. Он обернулся, нахмурил лоб.

– Что там с моим братом?

Его взгляд был неадекватен движениям головы, да и слова он произносил уже с трудом. Отец пододвинул к нему свой Gold-Dollar.

– Я рассказал ему об ограблении. Об этом и в газетах писали.

Тот кивнул.

– Конечно, можешь спокойно рассказывать. Полные идиоты, тупые, как собачье дерьмо. Гниют сейчас где-нибудь в клетке.

Он достал сигарету из пачки и сказал Маруше.

– Бриллианты ничего не стоят, даже гроша ломаного. Заруби себе это на носу. Женщине, на которой я женюсь, они будут не нужны. Зачем они ей, ими даже печку не натопишь. Зато у нее всегда будет в избытке огня, если ты понимаешь, о чем я.

Отец положил обе руки на стол, теребил в пальцах подставку.

– Да, бриллианты – тот же уголь.

Маруша затушила свой бычок.

– Как так?

– Да так, это те же углероды, как и любой уголь в брикетах. Только на миллион лет старше.

Липпек важно кивнул.

– И не забывай про давление, верзила. Все как в жизни. Если на женщину надавить, и она засверкает, как бриллиант. – Он ткнул меня носком. – Верно?

Потом внезапно встал, но, видимо, поднялся очень резко, ему пришлось ухватиться за шкаф. Он просунул туда руку и вытянул для меня с полки фотоальбом с черно-белыми снимками. Высшая лига «Запад», 1947–1963.

– Ну, как тебе? Здесь ты найдешь все игры и все составы команд, а также основные голы и самые интересные фолы игроков. – Когда он листал, показывая мне альбом, его рука слегка дрожала. Желтые ногти пальцев подстрижены, но пилкой не обработаны. – Гляди, старик Куцорра, Гельмут Ран, а вот – Хорст Шиманяк, по прозвищу Шимми. Он из Эркеншвика, как и я. Можешь взять.

– Спасибо! – Я положил альбом себе на колени, а отец посмотрел на меня с удивлением, поправил узел на галстуке.

– Ты вроде футболом не интересуешься или нет? Он говорил немного медленнее обычного. На лбу и скулах появился непривычный румянец. Я пожал плечами и стал смотреть в окно.

– Что?! – Липпек сел на место. – Сын моего друга не интересуется спортом? Этого не может быть! Он открыл шнапс и разлил. – Я в это не верю. Что ты тогда за парень!

Отец взял рюмку.

– Он хорошо рисует. Особенно зверей. Однажды меня вызвали в школу, потому что учительница не поверила, что он самостоятельно нарисовал ласточкино гнездо. У птиц на клюве были даже видны крошечные волоски вокруг дырочек.

Маруша посмотрела по сторонам.

– А музыка тут есть?

– А как же! – Липпек мотнул головой. – Вон, рядом с тобой, целый музыкальный ящик. Но только не очень громко, иначе это выйдет мне боком. Старуха потребует отдельную плату.

Маруша перегнулась через подлокотник и открыла крышку. Блузка при этом так сильно натянулась, что можно было разглядеть ее бюстгальтер белоснежного цвета. Она взяла пару сорокапяток и положила их на проигрыватель с автоматической сменой десяти пластинок за раз. И когда первая пластинка опустилась на тарелку, я поднялся и переставил переключатель скоростей с 33 на 45. «Мужчин вокруг как…»

– Боже! А посовременнее у тебя ничего нет? Beatles там или Lords[22]?

– У меня? – Липпек поднял свою рюмку. – Эта джазовая музыка никогда не будет звучать в моем доме. Точно, верзила? Еще по пиву? – Он посмотрел на меня. – Сходи-ка в холодильник, ладно? Там в контейнере для овощей…

Я встал. Кухня была маленькой, возле стола квадратной формы с хромированными стальными ножками стоял один стул. На отрывном календаре был месяц май.

В душевой кабине на проволочной вешалке сохла рубашка, а в холодильнике перегорела лапочка. Наверху гора наросшего льда, а под ним только банка с огурцами, тарелка с недоеденным холодцом и парой жареных картошек, сверху даже вилка лежала. Я взял из нижнего отделения две бутылки пива и отнес их в комнату.

– У тебя, правда, очень милый сын.

Липпек уже держал в руке открывалку с ручкой из лакированного бамбука, а отец, раскинув руки по спинке дивана, лишь пожал плечами. Взгляд у него был уже немного стеклянный.

– Только немного робкий, – добавил Липпек и открыл бутылки.

– В тихом омуте… – усмехнулась Маруша, а на проигрыватель шлепнулась очередная сорокапятка. «Белые розы из Афин».

Отец кивнул.

– В деревне все было наоборот, самый настоящий сорванец. Прежде чем начал говорить, пробубнил нам все уши. Хотя в голове у него было бог знает что.

Я ерзал в кресле, раскрывал и закрывал фотоальбом, клал одну ногу на другую.

– Однажды, когда ему было два или около того…

– Папа! – Я отвернулся. – Хватит уже. Про это все знают.

Он покачал головой.

– Ты знаешь, а они – нет. Так вот. Он был маленький, и мы купили ему красный вязаный костюмчик, цельный такой, на кнопках.

Маруша щелкнула пальцами.

– Комбинезон называется.

– Да хоть как. Во всяком случае, однажды вечером мы пошли доить коров, а он семенил как обычно позади. Тут начался дождь, и я сказал: сядь там под навесом. Он послушался и стал играть среди молочных бидонов. Мы, как обычно и при любой погоде, занимаемся своим делом, и какое-то время не смотрим на него. И вдруг нас чуть удар не хватил. Он нашел бидон с жиром для смазывания сосков и умазался им с головы до пят! Скажу вам, видок – не ребенок, а ходячий коровий жир. А дорогой комбинезончик пришлось, конечно, выбросить.

Маруша хихикала, попивая наливочку, да и Липпек ухмыльнулся.

– Ну да, небольшой уход за телом никогда не помешает, правда?

Он протянул ногу под стол, и мне вдруг показалось, я почувствовал запах его ног. Хотя, может, пахло от меня, я ведь был в одних сандалиях.

– А однажды…

Отец провел рукой по волосам. Под мышками у него выступили пятна пота. Я схватил свой бокал. Но там было пусто.

– Папа, пожалуйста!

Но он не обращал на меня никакого внимания. В задумчивости смотрел на лампу, а Липпек уже дотронулся до Марушиной ноги. Она давно сбросила туфли и ногу сейчас не отвела. Но смотрела на моего отца, неотрывно следила за его губами.

Он тряхнул головой.

– Его и на пять минут нельзя было оставить одного. У нас был выгон для скота, с довольно каменистой почвой. Повсюду такие маленькие островки мелких камушков. Малыш ползал там среди коров. А те с нетерпением ждали, когда их подоят. Мычали и нетерпеливо били копытами. А он ползал между ними на четвереньках и бормотал себе что-то под нос, а то и пел. А самым большим удовольствием для него было потереться головой о вымя коровы.

Маруша подняла одну ногу на софу, скрестила руки на колене. А вторую оставила под столом, и пальцы Липпека в черных носках гладили ее, взбирались вверх по подъему, словно гусеница.

– Верзила, представить себе не могу, что ты когда-то жил в деревне. Просто в голове не укладывается.

Отец кивнул, повернул голову и принялся смотреть в небо, все еще безоблачное.

– И вдруг он сообразил, что может встать на ноги, если ухватится корове за хвост. Что он и проделал. А потом нагнулся, набрал под копытами целую пригоршню гальки и принялся запихивать одну за другой корове в дырку.

Маруша прикрыла рот рукой. Но под пальцами была видна ее ухмылка. Липпек выпил шнапса прямо из бутылки.

– В какую?

Отец помотал головой.

– Ну, в задний проход, конечно. Вторая закрыта, если у коровы нет течки. Так вот, он отправлял туда камешек за камешком, я даже не знаю, сколько. Мы с женой закончили дойку и увидели все это. Некоторые камни были размером с пинг-понговый шарик. Он прикладывал их к ямочке, которую образовывает сфинктер, и пропихивал ладонью вперед – хоп! – и камень внутри. Так продолжалось минут пять. Мы никак не могли опомниться. А у малыша было такое лицо, будто он делал важное дело.

– А потом?

Маруша скрестила руки на груди, словно ей стало холодно. При этом она повернула ногу так, чтобы Липпек мог гладить ее ступню.

Отец отпил пива.

– Ну, когда-то должна была наступить развязка. У коровы в животе раздавалось бурчание вперемешку с перекатом камушков. Она мотала головой и ревела, а потом – плюмп-плюмп! – отстрелялась обратно. А малыш стоял рядом и хлопал в ладоши.

Маруша без спросу взяла Gold-Dollar. Глаза у нее блестели, а голос выражал лукавство:

– Так вот ты какой! Вконец испорченный!

Я ухмыльнулся, а отец нахмурил брови и погрозил ей пальцем.

– При чем здесь испорченный? Ребенок же…

– Не, ну правда… – Липпек рыгнул, раздув щеки. – В голове не укладывается, что ты, ас на конвейере, был когда-то крестьянином. Никак не верится. Ты же истинный крот! Твое место под землей!

Допивая пиво, он нежно гладил Марушину ступню большим пальцем ноги, а она открыла рот и отвела свой каштановый локон за ухо. Под блузкой у нее я увидел набухшие соски.

Отец почесал затылок. Он говорил уже с трудом, неразборчиво, делая большие паузы между фразами, тупо глядя в одну точку.

– Он был просто любопытным. Как и я в его годы. Всегда залезал куда не надо. Как шелудивая собачонка. В курятник, например. А потом с ревом выскакивал оттуда с петухом на голове, с маленьким итальянским петушком. Он вцеплялся мне в волосы и долбил клювом как сумасшедший. Как будто я хотел украсть его кур.

Я щелкнул пальцами, показал ему на запястье. Но он не отреагировал.

– А однажды случилось нечто совсем ужасное. Лучше об этом не вспоминать. Рядом с нашим хозяйством было коневодство, рысаки. Одна очень красивая гнедая кобыла была сущей дьяволицей. Обуздать ее было невозможно. Во всяком случае, пока рядом с ней был ее жеребенок. Она никого к себе не подпускала, за исключением хозяйки. Одному работнику она раздробила таз. Набрасывалась даже на других лошадей, кусала их до крови. Для нее с жеребенком пришлось сделать отдельный загон.

Маруша убрала ногу от Липпека. Отца они почти не слушали. Поглядывали друг на друга, но то были какие-то отстраненные взгляды. Их отражения скрещивались на крышке стола, где стояла почти пустая бутылка шнапса. Липпек слегка покачивался, даже сидя. Отец стряхнул с рубашки ворсинку.

– Она знала, чего она стоила. И вот однажды… Тут я достаточно громко покашлял, помахал перед ним подставкой и опять показал на часы. На этот раз он посмотрел, несколько оцепенело. Ставшие вдруг мрачными глаза, казалось, глядели из-под ресниц откуда-то из глубины. Он кивнул, расправил манжеты рубашки.

– Что такое, – встрепенулся Липпек, – вы чувствуете себя здесь неуютно? Только не огорчайте меня.

Отец решительно возразил.

– Парень прав, Герберт. Мне нужно еще проспаться. Желательно начать прямо сейчас.

– Чего? – удивленно воскликнула Маруша. – Сегодня же выходной.

Он убрал сигареты и зажигалку в карман.

– А под землей – нет…

Вставая, он едва не задел головой люстру – стеклянные желтые плафоны были похожи на береты. В одном из них лежала монетка.

– Ну, тогда хотя бы по одной на посошок.

Липпек быстро наполнил рюмки.

– От фруктов только одна польза.

Маруша тоже встала, и он протянул всем рюмки, наполненные до краев. Наливка выплескивалась ему на пальцы, капала на пол. Качаясь, он положил мне руку на плечо, и я замер, подпирая его.

– Ну, друзья, ближе в круг, все вокруг, вот так, так-так.

Поднеся рюмку к губам, Маруша посмотрела на меня. В одной руке она держала свои туфли. Когда все трое выпили и один за другим поставили рюмки на стол, раздался такой же звук, как от ее шпилек по лестнице.

На свету цветы буквально пылали.

– Это летние георгины. – Наши тени накрыли их. В конце палисадника отец остановился, поправил галстук. – В деревне их было гораздо больше. Росли как сорняк.

Парочка слегка отстала. Они стояли и разговаривали в полутемном коридоре, где пахло ароматным кофе и свежеиспеченным кексом, а я шагал рядом с отцом, спрашивая его почти шепотом:

– А что все-таки его брат сделал с бриллиантами?

Отец растер в пальцах лепесток цветка.

– Понятия не имею. Это были всего лишь заготовки, продать их было невозможно. Даже на черном рынке не брали. А краденые алмазы никто обрабатывать не станет, во всяком случае, ни один ювелир. Я думаю, это был полный провал.

Маруша рассмеялась – звонкий хмельной смех с похрюкиванием в конце, но отец не обернулся. Он смотрел на другую сторону улицы, где в палисаднике застыли гномы. Один читал книгу. А Липпек обнял девушку рукой и нюхал ее волосы.

– И когда же?

Маруша хихикнула.

– Там видно будет…

Он обхватил ее, пытался под мышкой добраться до грудей, но она оттолкнула его, а отец уже открыл калитку. Еще у одного гномика в руках, вероятно, должна была быть чашка, но он держал только ручку. На тротуаре мы обернулись, и Липпек, в майке, вылезшей из штанов, помахал нам.

– Удачи!

Маруша послала ему воздушный поцелуй. Потом мы свернули на узкую, идущую немного в гору тропинку. Я шел последним, а она придерживала за собой ветки дрока, чтобы они не хлестали меня по лицу. Асфальт на велосипедной дорожке размягчился на жаре, ее каблуки оставляли на нем следы, а отец что-то тихо напевал, чего, в общем-то, никогда не делал. Звучало как бормотание, мелодию я так и не разобрал.

– Эй, – Маруша поправила блузку, надела очки, – я все-таки женщина и поэтому пойду в середине. – Она взяла нас под руки, отец замолчал и посмотрел на градирню. От Маруши пахло немного потом, смешавшимся с духами. Я вздохнул. На носу у нее тоже выступили маленькие капельки пота.

– Тебе понравился Липпек?

– Этот?

Она нежно рассмеялась, как будто сочувственно.

– О чем ты думаешь! Он слишком много пьет. А потом он мне по росту не подходит, слишком маленький. Ведь женщине всегда хочется прислониться, понимаешь? Если бы он был таким, как твой отец…

Он замотал головой.

– Что ты болтаешь? Мы с Гербертом одного роста.

– Но вы кажетесь выше. Может, потому что вы спокойнее.

– Что за ерунда!

Это прозвучало строго, он пытался сдержать усмешку. Но ее все равно было заметно.

Маруша слегка подпрыгнула.

– Может, споем?

– Чего?!

Я высвободил свою руку, а отец просто ничего не ответил. Закурил сигарету. Дым неподвижно висел в знойном послеполуденном воздухе. На горизонте маячил автобан.

Маруша обиженно надула губы. Красная помада осталась только в уголках рта.

– Отлично. Значит – нет. Ну, а анекдот кто-нибудь расскажет?

Опять никто не ответил. Я обрывал ветки по краям, а она посмотрела на отца.

– Ну, ведь вы – душа компании. Тогда расскажите хотя бы до конца про лошадь. Про эту кусачую кобылу…

– Только не это! Боже упаси! Лучше я анекдот расскажу.

– Правда? Тогда слушаем.

Я на минуту задумался.

– Короткий или длинный?

– Смешной.

– Ну, ладно… У одного мужика была огромная библиотека. И вот приходит к нему соседка и говорит: у вас такие классные книги. Можно мне взять одну почитать? Конечно, отвечает мужик. Но только читать будете тут. Он так сказал, потому что многие из розданных им книг не вернулись к нему назад.

Маруша подняла руку, расстегнула воротник.

– И это – анекдот?

– Погоди… Через пару дней он увидел свою соседку с новенькой газонокосилкой и говорит: какая клевая газонокосилка! Нельзя ли мне ею попользоваться? Пожалуйста, ответила соседка, но только косить будете здесь.

Маруша захихикала, но ее глаза были спрятаны под солнечными очками. А отец, который, наверное, меня вообще не слушал, провел мне рукой по волосам. Его запонка процарапала мне ухо. А он откашлялся и начал:

– Ее звали Луна. Как вспомню я об этом… В загон никто не входил. Это и в самом деле было опасно для жизни. Забор граничил с нашим огородом. По углам – предупреждающие таблички. Но однажды мы недоглядели. Мы рыхлили землю на грядках, как вдруг услышали лошадиное фырканье. Жена толкнула меня. Она была бледная как смерть. О, боже, прошептала она. Ребенок!

Он прополз под проволокой и заковылял к кобыле. Я хотел уже закричать: Юли, назад! Но это могло испугать животное и сделать его еще более агрессивным. Кобыла грозно била копытом, глядя на малыша. А жеребенок отскочил, убежал в конец загона. Мы подошли к забору и стали тихонько звать Юли. Но он сел на корточки, сорвал пару шампиньонов, а я тем временем прикидывал, не рвануть ли мне и не схватить его. Однако он был уже рядом с кобылой, которая, как ни странно, даже уши не прижала. Только хвост мотался из стороны в сторону, а сама она стояла и смотрела на моего сына. А у того и намека не было на страх. Он смеялся, бормотал Луна-Луна, протягивал ей грибы. Она ткнулась мордой в его ладонь, скинула их, но его не укусила. Жена впилась мне ногтями в руку и только повторяла: сделай что-нибудь! Ради бога, сделай!

А что я мог сделать? Если бы я вошел в загон, она начала бы дико брыкаться. А так вела себя совсем мирно. Наклонила шею и обнюхала Юли с головы до ног, а он радовался и засовывал ей пальцы в ноздри. А когда Луна слегка толкнула его, он завалился на спину и завизжал от удовольствия.

Маруша взяла у отца сигарету, сделала одну затяжку и вставила ее ему назад в пальцы. А потом опять взяла его под руку.

– Тем временем уже собрались все соседи. Свинопасы, служанка из поместья, даже пекарь вылез из своего фургона «Хлеб» и подошел к забору. И все кричали: Юли, иди сюда! Юли, держи шоколадку! А жена даже размахивала плюшевым мишкой. Но малыш, похоже, нас не слышал. Он ползал под кобылой и вокруг нее, а она стояла совершенно спокойно, лишь оглядывалась на жеребенка. Тот медленно подошел поближе, тоже обнюхал моего сына, а Лизель опять закричала: иди сюда, Юли, пожалуйста, иди сюда! А он, держась за заднюю ногу Луны, встал и сказал: нет! Даже не посмотрел в нашу сторону. Просто: нет! И стал гладить животное.

Маруша смотрела на меня, качая головой. В ее улыбке было что-то дерзкое.

– Можешь себе представить! – Отец глубоко вздохнул. – Жеребенок сосет, а этот стоит промеж двух мощных ног сатанинской бестии и гладит ее светлую шерстку на внутренней стороне бедра. Там она особенно нежная и гладкая. Бес его знает, как он до этого додумался. Стоит и приговаривает: ай, Луна, ай! И сам при этом чертовски счастлив.

– А что кобыла?

– Стоит и не двигается. Похоже, ей это понравилось. Жеребенок уже давно опять убежал в конец загона и гонялся там за бабочками, а мать стоит и дает себя гладить человеческому дитя. Бог знает, сколько времени это продолжалось. У меня и сейчас мурашки по коже бегут, как только вспомню это бесконечное «ай»!

Он щелчком выбросил сигарету на асфальт, и я раздавил дымящийся окурок.

– Но потом ей все-таки надоело, и она сделала шаг вперед. Мой малыш упал, закричал от страха, и все затаили дыхание. Да и кобыла тоже испугалась, встала немного боком. Чтобы сделать следующий шаг, ей нужно было поставить копыто именно туда, где лежал ребенок. Но она медленно подняла ногу и пронесла копыто над ним, фыркнула и пошла к жеребенку в конец загона.

– Уф, – произнесла Маруша и расстегнула еще одну пуговицу на блузке, – я бы уже сто раз умерла. На месте матери, имею я в виду.

Отец усмехнулся.

– Да, Лизель так дрожала… Должен тебе сказать, – он посмотрел на меня, – думаю, в тот день ты впервые отведал настоящую порку.

– Да?

Я подался вперед, хлопнул комара.

– Может быть. Не помню.

Когда мы уже были дома, Маруша дала мне на лестничной клетке подзатыльник.

– Ну, так, вы, двое… Мы отлично прогулялись. Благодарность – за мной, – она открыла дверь, – а сейчас я завалюсь на часок. – Но на пороге она обернулась и показала на отца, который развязывал шнурки, затянувшиеся в узел.

– Ты сам соберешь его. Или, может, я?

– Чего?! – Я сбросил сандалии. – С какой это стати ты?

Она пожала плечами, а когда отец выпрямился, она уже почти скрылась в своей комнате. Он выглядел бледным, усталым, вытер ноги о коврик. Ботинки в руках, узел галстука ослаблен.

– Прежде чем спускаться вниз, почисти зубы, слышишь? Чтобы они не учуяли от тебя шлейф. После того, как я тебя споил.

Она странно засмеялась, как-то с оттенком печали.

– Да, и вы, конечно, тоже.

И закрыла дверь.

Я переоделся, и когда вышел из туалета, отцовские штаны и рубашка уже лежали на кровати. В одном нижнем белье, с газетой в руках, он стоял перед телевизором и смотрел, как играют в футбол. Он слегка покачивался, а я прошел на кухню и открыл банку сосисок.

– Ты когда уходишь?

– Попозже. У нас сегодня короткая смена. А что?

– Можно мне взять велосипед? Хочу съездить на Баггерзее искупаться. Вернусь вовремя.

– Да ради бога, – он выключил телевизор, – смотри только не проколи.

Дорога на Кирххеллен была новой, на асфальте еще не было никакой разметки, а туго накачанные шины не издавали ни звука. Не держась за руль, я петлял, поедая бутерброды с сосисками. Проезжая мимо птицефермы, я навис над рулем, замахал локтями как крыльями и пронзительно закукарекал. Но куры даже не шевельнулись, продолжая лениво дремать в песочных лунках.

Перед Графенмюле, где заканчивалась новая дорога, я свернул на боковую дорожку к вырытой экскаватором яме, солнце окрашивало верхушки серо-коричневых сосен в золотистые тона. Ни дуновения. Пыльные кроны стояли неподвижно. Как и обычно по выходным, вокруг озера было полно машин. Треск и шум радиоприемников да крики и взвизгивания купающихся слышались уже издали. Кто-то играл на трубе.

У продавца мороженого на трехколесной тележке я купил бутылку лимонада «Синалко» и объехал вокруг парковки. Пронизанная корнями тропинка вела к малому озеру, до которого на машине уже было не проехать. Оно наполовину заросло камышом, там можно было спокойно отдохнуть, и когда я вышел на просвет, на меня прыгнул Зорро. Он был весь мокрый и скулил от удовольствия, задняя левая нога, как всегда, подогнута. Я прислонил велосипед к сосне и потрепал его по загривку. Марондесы стояли по брюхо в воде, на надувном матрасе между ними лежал всякий мусор: мятая кастрюля, продырявленный совок лопаты, консервные банки и руль от велосипеда. Я помахал им, снял с багажника подстилку и пошел к берегу, где лежал совершенно голый Толстый. Он листал журнал с картинками и никак не ответил на мое приветствие, даже не обернулся. Только шмыгнул носом.

– Эй, Юли.

Карл сел на корточки, вода доходила ему до подбородка. Я расправил подстилку. Он поднял старый, весь обвешанный мхом утюг.

– Проваливай, Юли, на дворе не июль, а август!

– Очень остроумно…

Я разделся, сложил одежду, положил ее под голову и раскрыл взятую с собой книжку – «Кожаный чулок». Зорро лег рядом со мной на траву. От него, как и от озера, пахло гнилью.

Толстый посмотрел на меня.

– Это еще что такое. Тут так лежать нельзя. Это пляж для нудистов.

– Правда? – Я пялился в книгу, но не мог прочесть ни строчки. – С каких это пор?

– Всегда так было. Или ты на ком-нибудь видишь плавки?

Я показал на собаку, облепленную ряской, но Толстый даже не ухмыльнулся. Чесал свою мошонку. Франц с Карлом вытащили на берег матрац. И они были голые, только сильно волосатые. Весь собранный на дне хлам они выкинули в кусты, а Толстый защелкал пальцами.

– Идите сюда, гляньте на этого типа. Правда, в этих лоснящихся плавках он похож на голубого?

Они оценивающе посмотрели на меня. От самодельной татуировки – пронзенное молнией сердце – левая рука Карла была еще довольно распухшей, а Франц, вытерев руки о задницу, приближался ко мне. Он немного косил, а когда встал надо мной, то с него на книгу, на обертку из газеты, закапала вода.

– Эй, – я отодвинулся в сторону, – поосторожней!

Но он тряхнул надо мной волосами и поболтал членом, а его брат приблизился ко мне с полной горстью ряски. Я вскочил. А Толстый продолжал листать журнал.

– Значит, или ты снимаешь плавки, или проваливаешь отсюда. Мы вычистили здесь весь берег и поэтому решаем, кому здесь и как купаться.

Я ничего не сказал. Сгреб свои вещи, а Карл растер зеленую массу по шерсти Зорро, тому это очень понравилось. Он радостно запрыгал. По идущей вокруг озера тропинке я перебрался на другое место, откуда тоже можно было спокойно дойти до воды, не продираясь сквозь камыши. В траве там была низина, и когда я улегся в нее, я видел лишь небо и усыпанные шишками макушки деревьев. И, хотя ветра вроде и не было, они слегка раскачивались.

Я пил маленькими глотками лимонад и понемногу почитывал книжку. Кроме случайного смеха да плеска воды ничего не слышал. Один раз кто-то громко издал неприличный звук. Я лежал в полудреме с книгой на груди. Солнце уже садилось, а все тело чесалось от комариных укусов. Большинство из них, сам того не замечая, я разодрал до крови, но когда комариное гудение и звон в ушах заглушили даже отдаленный гомон купающихся на большом озере, я сел. Газетная обертка сползла с книги, и переплет песочного цвета оказался светлее в том месте, где его прикрывала реклама корма для мелких домашних животных. Напечатанная темной краской морская свинка не пропустила солнце.

Когда я спустился к воде, на пляже для нудистов никого не было. И Зорро тоже не было видно. Там, где лежал Толстый, трава была еще примята, рядом валялась смятая пачка сигарет и обгорелые спички. Чтобы лучше видеть, я приложил ладонь к глазам «козырьком». Но сомнений не оставалось: велосипед исчез.

Я собрал свои вещи, рванул через папоротник, звал Толстого. Но среди деревьев никого не было. Во мху валялся моток проволоки, дырявая вывеска с надписью «Лесничество», чей-то ботинок. Я продрался сквозь кустарник на берегу, осмотрел камыш и даже ступил ногами в мутно-зеленую воду. Но сквозь нее ничего не было видно уже на ширину ладони. Стиснув зубы, я тихонько выругался и пошел вперед, вспахивая ногами тину. О валявшемся там мусоре я совершенно не думал. Единственный предмет, на который я наступил, было старое колесо от мопеда, все спицы в водорослях.

Потом я оделся и побежал к большому озеру, уже почти целиком погрузившемуся в вечерние сумерки. Там стоял один-единственный автомобиль, Ford Taunus, дверцы открыты. Играло радио, а на больших пледах лежали две пары, тискались и обнимались. Пустые пивные бутылки воткнуты в песок горлышком вниз, золотистые колосья на этикетках блестят на солнце. Когда на них пала моя тень, один из мужиков поднял голову.

– Простите, вы не видели здесь трех ребят с четырьмя велосипедами? С ними еще собака. Они меня обокрали, а мне надо…

– Проваливай, малыш.

Мужчина с длинными вьющимися волосами и густыми усами заглядывал женщине в глаза. Она была в бикини, а он ласкал ей живот, выуживая травинки из пупка.

– Ты мешаешь.

– Я знаю. Но не могли бы вы мне помочь? Я попросил на время велосипед. У своего отца, а ему надо ехать на работу. Прямо сейчас! Ну что мне теперь делать…

Никто не прореагировал. Вторая пара целовалась, широко открывая рот. Щеки втянулись вовнутрь. Кучерявый просунул кончики пальцев под оборки бикини, женщина закрыла глаза, а я ушел прочь, выбежал по тропинке, заваленной мусором, на дорогу. На ней неподвижно сидели два зайца. Асфальт был теплый, солнце светило где-то за тополями, обрамлявшими на горизонте поля. Я приложил руки воронкой ко рту, еще не зная, в какую сторону кричать. Потом побежал.

В одной руке книга, в другой, под подбородком, концы подстилки, которую я накинул на плечи. Так ее было проще нести. И пока она развевалась у меня за спиной, я следил за ритмом шагов, шлепаньем сандалий по серо-черному покрытию дороги и кричал на самого себя, если вдруг замедлял шаг. Навстречу мне промчались две машины, но ни одна не проехала в нужном мне направлении.

Двор за строениями птицефермы был пуст, лишь тени в ямках на земле, и в свете заходящего солнца куриный пух на заборе из сетки казался еще белее. Пробегая мимо, я не уставал чихать. На лужайках по бокам прямой как стрела дороги стояли около цистерн с водой коровы, а на мосту через автобан уже зажглись фонари. Какие-то люди, облокотившись на парапет, махали вслед грузовикам.

Когда солнце скрылось за терриконами, я свернул в поселок. Наш дом стоял в темноте, во всяком случае, со стороны улицы. Перепрыгивая через две ступеньки, я взлетел наверх. Под конец ноги уже почти отказали мне. Маруша стояла на пороге своей комнаты, в руках раскрытая пудреница. Из кармана халатика торчала щетка для волос. Она качала головой.

– Представляю, в какой он был ярости.

Она ухмылялась со строгим выражением лица, рассматривая при этом мои искусанные ноги.

– Скажи спасибо, что у моего велосипеда не были спущены шины.

Не в состоянии что-либо ответить, я собрался отпереть дверь. Но она уже была чуть-чуть приоткрыта. Тяжело дыша, я уселся на столик перед диваном. Квартира стояла пустой и темной, пахло мылом и одеколоном для бритья. Отцовские сигареты лежали на табуретке, зажигалка поверх пачки, и лишь теперь, переведя дух, я заревел. Я ничего не мог с собой поделать. Слезы капали на газету.

Чуть позже я намазал себе на хлеб конфитюр, выпил чашку чая с мятой и посмотрел телевизор. По первому каналу показывали один из тех фильмов, в котором американские женщины сначала бегут вниз по длинной-длинной лестнице, а потом кого-нибудь обнимают, кто отправляется на войну. Или наоборот, возвращается с нее с победой. По другому каналу – двое пожилых мужчин разговаривали друг с другом. Один толстый и лысый, в галстуке, а второй – худой и довольно нервный. Он жутко потел и курил одну сигарету за другой. Пепельница рядом с микрофоном на столе была полна окурков. Когда толстый задавал ему вопрос, он каждый раз нацеливал на него два пальца, а худой постоянно кивал и хватался за ворот рубашки. Он говорил с кёльнским акцентом, у него были большие темные глаза, которые казались иногда почему-то светлыми, и нос картошкой. Он был похож на печального клоуна. Кажется, он был писатель, во всяком случае, его собеседник однажды сказал: «И вы, как автор современных повестей и рассказов, действительно серьезно думаете, что…» Я совершенно не понял их диалога, ни единого слова. Но взгляд этого мужчины и то, как он постоянно потел – капли падали с подбородка на грудь рубашки, – и его застенчивая, скорее сдержанная и в то же время уверенная в себе манера отвечать заставили меня подвинуть кресло вплотную к экрану. Мне хотелось непременно узнать его имя, чтобы потом справиться о нем в церковной библиотеке. Но имя на экране так и не появилось, во всяком случае, в то время, пока я еще мог сидеть с открытыми глазами.

Я выключил телевизор и пошел в свою комнату, открыл окно. После долгого бега ноги горели, я снял рубашку, штаны, тесные плавки и забрался под простыню. Я слышал, как по ту сторону Ферневальдштрассе громыхал товарный поезд, локомотив издавал длинный гудок, днем сгонявший с путей игравшую детвору, а по ночам застывших в луче прожектора зайцев и косуль. А потом я заснул.

Тело чесалось от укусов, и я все время просыпался. Я послюнявил искусанные места. Потом увидел во сне мать, лежавшую больной на надувном матрасе. Течением ее уносило на середину озера, и я нырнул ее спасать. Но мутная вода была мелкой, я разодрал себе грудь и ноги о камни и как ошпаренный вынырнул.

Когда я опять открыл глаза, у меня в ушах все еще звучало выражение писателя: скрытая иммунизация. Я не знал толком, что это значит и в связи с чем он это произнес. Да это было и не важно. Мне понравилось само выражение. В нем содержалось глубокое утешение, как бы на все случаи жизни, он так и произнес: а против этого есть скрытая иммунизация.

Потом я посмотрел на будильник и подумал, что он остановился. Время вроде было все то же. Но он тикал. Я не задергивал занавески, луна светила прямо в кровать, и я, отбросив простынку, принялся чесаться обеими руками. Все быстрее и быстрее.

В доме раздался какой-то шум, похоже, на первом этаже. Под ногти набилась кожная шелуха. Потом кто-то хихикнул, но скорее это была птица, чирикнувшая в саду. Я встал на кровати на колени и задернул занавески. Глаза плюшевых мишек и кукол моей сестры сразу потухли. Тут я увидел, что светящиеся стрелки часов показывали не четверть одиннадцатого, а без десяти три. У самого лица зазвенел комар, и я шлепнул себя по уху.

По мне что-то пробежало. Я еще сильнее рванул занавески, и звук колесиков по карнизу показался мне оглушительным. Я наклонился над горшками. В лунном свете сад выглядел так, будто его посыпали серой мукой. Этот обман зрения длился лишь мгновение. Ни дуновения, листья на деревьях словно застыли. Садовые инструменты стояли прислоненными к стене под навесом сарая, блестящие зубцы грабель поблескивали в тени, казавшейся чернее ночного неба, и тут господин Горни закурил сигарету.

Он протянул руку назад, закрыл дверь и вышел на лунный свет. Я никогда не видел, чтобы он курил. Огонек сигареты освещал его подбородок, пока он медленно обходил деревья, проверяя места прививок, проведенного им несколько дней назад окулирования. Он был в полосатом халате, таком же, как у отца, но без пижамных штанов, во всяком случае, длинных. Бледные икры выглядывали из-под полы халата, а босые ноги были просто всунуты в незашнурованные садовые ботинки. Стряхивая с желтых листьев паутину, он обернулся на дом, скорее в сторону нашего балкона. Нахмурил брови. Еще раз затянулся, бросил окурок в бочку с дождевой водой и медленно пошел, держа руки в карманах, дальше. Некоторые деревья были совсем маленькими, не выше меня ростом, и он иногда нюхал смазанные садовым клеем места срезов, трогал ветки рукой. Тусклый отблеск лежал на циферблате его часов.

Из пустой бочки тонкой струйкой поднимался дымок. Я зашторил окна и погасил свет. Носик от лейки на подоконнике уткнулся в ткань занавески и выпирал, словно человеческий нос. Я задвинул лейку и осторожно потянул занавеску еще чуть дальше, а она зацепилась за растение, как обычно за кактус с его длинными колючками. Горшок опрокинулся беззвучно, на подоконник просыпалось немного земли. А вот блюдечко под горшком задребезжало, и господин Горни поднял голову. Я не видел его глаз. Лишь две черные точки. Зато он видел меня как на ладони, по крайней мере, по грудь. Было полнолуние – светилось бледно-желтое пятно с нежным оранжевым ореолом по краям. Стоя на коленях, я покачнулся, ухватился за подоконник. Часы тикали то громче, то тише, пока мы неподвижно смотрели друг на друга. Тень от подбородка упала ему на шею, а от кончика носа – на губы, волосы, обычно зачесанные назад, торчали в разные стороны. В конце концов он кивнул мне. Но я не отреагировал, и даже тогда, когда он вроде как улыбнулся. Я нащупал рукой шнурок, набалдашник с бахромой, и прежде чем окончательно задернуть штору, увидел еще, как господин Горни вынул руки из карманов и пошел по газону в сторону дома.

Я надел плавки, попав сначала в спешке не в ту дырку и ударившись о край шкафа. Родительская спальня, естественно, была пуста. На незаправленной кровати отца лежала книжка про Джерри Коттона, а покрывало на материнской половине отсвечивало в зеркале туалетного столика металлическим блеском, словно спинка гигантского жука. Прихрамывая, я бросился в гостиную, запер дверь и положил ключ в вазу для фруктов.

Похоже, он был в подвале, задребезжали петли решетки. Свет на лестнице зажигать он не стал: щель под дверью оставалась темной. Наверное, он снял ботинки, шагов я не слышал, только иногда поскрипывали ступеньки, да и то очень тихо, словно он крался на цыпочках.

Я сел на диван, зажал сложенные ладони между колен и, чтобы не производить шума, дышал открытым ртом. При очередном скрипе, совсем рядом, я закрыл глаза. Сердце стучало все сильнее, словно кто ударял меня по шее. В желудке урчало. Я почувствовал позывы в туалет.

Но тут мне вдруг стукнуло в голову, что в спешке я плохо закрыл дверь. Замирая от страха, я встал и протянул руку. Пальцы дрожали. Опять заскрипели половицы, половик наехал на дверь, я чувствовал запах одеколона, или мне это только мерещилось, и в тот момент, когда я взялся за ручку, я вдруг почувствовал с той стороны сопротивление. Я замер.

Ручка медленно поехала вниз, я втянул в себя воздух, как это бывает, когда опускаешь ногу в ванну, а вода оказывается слишком горячей. Дверь была заперта, и ручка то поднималась, то опускалась, и вместе с нею скользили то вверх, то вниз слабые блики лунного света, а я, не обращая внимания на бормотание и шипение на лестничной площадке, пошел на кухню. В раковине лежали тарелки и столовые приборы. Кухонный нож с деревянной ручкой под непрерывно капающей из крана водой слегка покачивался. Дверь на балкон была открыта, а Марушино окно – закрыто. Света тоже не было.

Но я все же переступил порог и постучал по стеклу, быстро побарабанил кончиками пальцев, но этой дроби практически не было слышно из-за грохота товарняка с углем по мосту. Однако за окном что-то задвигалось. Я стоял в косой тени от козырька крыши. Открылась одна створка, сначала чуть-чуть. Мне немного полегчало. С трудом переводя дыхание, я хотел сглотнуть, но у меня не получалось. Маруши пока видно не было. Она что-то шептала, я не разобрал что, а она вдруг отдернула красную занавеску. Лунный свет безмолвным воплем отразился в зеркале, я сел на корточки и пополз под стол. Там пахло жвачкой сестры.

– Ну и что, – хихикнула Маруша, – подумаешь, какое дело. Держись вот тут покрепче…

Под рукой хрустнули кукурузные хлопья. На крышку стола опустилось что-то тяжелое, она даже немного прогнулась, а витые ножки застонали. А потом я увидел ногу на стуле и еще одну на полу. Небольшие шрамы, черные от въевшейся угольной пыли, покрывали мускулистые икры. Оба больших пальца, как у меня, загнуты вовнутрь. Отличительный знак. Семейная метка.

– Спокойной ночи. До завтра.

Отец тоже говорил приглушенным голосом.

– Пойди приведи себя в порядок, – сказал он и прошел на кухню. Открыл холодильник. Совсем голый, одежда переброшена через руку, в другой – ботинки. Он что-то взял с дверцы, должно быть, кусочек сыра, и закрыл ее. Меня он не заметил. Попил из-под крана воды и ушел спать.

Заснуть я больше не смог. В Клеекампе кричали петухи. Солнце только начало вставать, я напялил на себя одежду, запихнул в рюкзак вещи. Носки, нижнее белье, «Оливера Твиста». Потом отлил в старую банку из-под огурцов чечевичного супа, приготовленного нам фрау Горни на следующую неделю, отрезал хлеба. Сквозь полуоткрытую дверь спальни было видно отца, спящего под простыней. Он лежал на животе, подогнув одну ногу. Вдруг мне показалось, что он не спит. Но он заскрипел зубами, как обычно во сне. Потом я закрыл дверь и как можно тише спустился по лестнице.

Ветровка была мне великовата. Она почти доходила до шва по краю шорт. Заборы и живые изгороди отбрасывали длинные тени, на траве блестела роса. Маленький Шульц сидел в пижаме на балконе и что-то пил из большой чашки с золотистой каемкой. Свои машинки он выставил в ряд на парапете. На тягаче лежал кусочек хлеба. Я помахал малышу. Он мне в ответ.

Перед домом Марондесов велосипеда не было, во дворе у Толстого тоже. Я пересек Дорстенерштрассе и пошел через футбольное поле. Красная щебенка пылила, когда я загребал по ней ботинком.

По противоположной стороне поля мужчина тащил по краю ржавую тележку. Около колес краска потускнела, а когда-то была ослепительно белой.

Когда я вошел в церковь, пастор Штюрвальд посмотрел на часы. Стеклянный крест, свисавший из-под купола на двух проволочных канатах, переливался в лучах утреннего солнца всеми цветами радуги.

– У тебя что-то случилось? – Он складывал свою широкую ленту. – Почему ты не дома? Сейчас только без десяти семь. К тому же ты сегодня не участвуешь в службе, верно?

– Нет. Только в следующее воскресенье. Но я хотел бы исповедаться.

– Сегодня? Исповедуются по субботам, мой мальчик.

– Но ведь перед утренней мессой тоже можно!

– Иногда. Когда есть прихожане. Но ты же видишь: никого нет.

– Как никого? А я?

Пастор прикрыл глаза и вздохнул. Потом открыл дверь полукруглой исповедальни. Резиновая прокладка издала всасывающий звук, как будто внутри был вакуум.

– Ну, хорошо. Давай. Только по-быстрому.

Я встал коленями на отполированную скамейку, но занавеску не опустил. Пастор снова надел на себя ленту и благословил меня через решетку. От него пахло табачным дымом.

Я перекрестился.

– Каюсь и смиренно признаю свои грехи: я проявлял непослушание, лгал и однажды украл, а еще занимался прелюбодеянием. Аминь.

– Ну, не с такой скоростью, – зашептал Штюрвальд. – И что же ты украл?

– Да, собственно, ничего. Я просто кое-что записал на счет моих родителей.

– И что это было? Шоколадка? Жвачка? Журнал с комиксами?

Я помотал головой.

– Сигареты и пиво. И бутылка «дорнкаата».

Пастор помолчал. Нагнулся вперед.

– Так. И что ты с этим сделал?

– Подарил. Мне хотелось остаться членом клуба друзей животных, а они сказали…

– Членом клуба?

– Ну, так, пустяки. Да и животных там уже нет. А у нас даже нимфовый попугайчик был. И охотничья собака. Она пока еще с нами. У нее там что-то с лапой, а так она даже породистая. А когда кошка родит котят, нас опять будет много.

Пастор покашлял. Чувствовалось его нетерпение.

– Ну, хорошо. А что там с прелюбодеянием?

Я сглотнул и промолчал. Он завел свои наручные часы, и звук был такой, словно у тишины появились острые зубки.

– Давай, давай, – настаивал он, – как ты там согрешил? Один прелюбодействовал или с кем другим?

– Я? И то, и другое.

– А когда с кем-то другим, кто первый начал?

– Начал? Не я!

– Это была девочка или мальчик?

– Скорее девочка.

– И что вы делали?

– Не знаю…

– Как это не знаешь? Не заставляй меня вытягивать из тебя каждое слово. Вы трогали друг друга?

– Да, но мы не были голые. Она гладила мне ладонь, так, снизу. А еще мы целовались. То есть я хотел ее поцеловать. С языком.

– Гм. И это все?

Я молчал, а он мял скрещенные пальцы. Хрустели суставы.

– Да, все это, может быть, немного преждевременно, но еще не повод для срочной исповеди, Юлиан. С этим можно было и до субботы подождать. Знаешь, ты входишь сейчас в такой возраст, когда подобные искушения начнут усиливаться. Но это только естественно, и потому не стоит расценивать все сразу как грех. Гораздо важнее, чтобы ты не забывал при этом Бога. Как мы молимся, читая «Отче наш»? И не введи нас в искушение… Просто и красиво. Но первоначальные слова молитвы звучат несколько иначе, а именно: И веди нас в искушении… Чувствуешь разницу?

– Гм…

Я склонил голову, ломал ногти на пальцах. Церковь стала заполняться людьми, я слышал скрип входной двери. Кто-то кашлял. Пастор подвинулся ближе к решетке, так близко, что я даже разглядел волоски в его ушах. И перхоть на плече. Я прошептал:

– Господин Штюрвальд?

– Я слушаю, сын мой. Я слушаю.

– У меня вопрос. Скорее – просьба. Я хочу сказать, сейчас я покаялся в своих грехах, а можно мне теперь исповедаться за кого-то еще?

– Что ты хочешь? И за кого?

– Этого я не могу сказать.

– Почему ты хочешь за кого-то исповедаться? Пусть он лучше сделает это сам, верно?

– Но он не ходит в церковь. Никогда.

Пастор покачал головой.

– И ты считаешь, что можешь вот так просто… А что такого он сделал? Тебе известны его согрешения?

– Думаю, да.

– И это?…

Я задержал дыхание.

– Ну, как бы это сказать… Вообще-то он хороший человек. Никогда никого не бьет, дает денег на газировку, ну и… Но он прелюбодействовал.

– Откуда ты знаешь? Ты при этом присутствовал?

– Я? Боже упаси!

Он подергал себя за ухо.

– Послушай меня, сын мой. Буду краток: ни один человек не может исповедоваться за другого. Каждый должен это делать самостоятельно. Потому что исповедь ведет к покаянию, насколько тебе известно. А иначе в ней нет никакого смысла. И ты не можешь каяться за грехи другого человека.

Я сглотнул.

– Нет? А почему нет?

– Юлиан? О чем ты спрашиваешь! Это же логично, как ты не понимаешь? Если, скажем, твоя сестра сломает куклу своей подружки нарочно, ты же не можешь за нее покаяться.

– Нет? – Я возил пальцем по решетке. На уровне рта края лакированных ячеек были не такими острыми. – Ну, почему же, нет… Конечно, могу!

– Нет, сын мой. Решительно нет. Ты можешь за грешника помолиться, чтобы Бог простил ему его грехи и направил его на праведный путь. Но ты не можешь признаваться в его грехах и каяться в них. А я не смогу отпустить ему его грехи, наложив епитимью на тебя. Это же абсурдно, ты понял или нет?

Я немного подумал. Потом замотал головой.

Пастор провел обеими руками по волосам.

– Ну, хватит. Поговорим об этом в другой раз. Люди уже ждут. Что-нибудь еще?

Я ничего не ответил, и он постучал в стенку.

– Эй, не спать!

– Да. То есть, я имею в виду, нет. Я посеял его велосипед.

– Чей велосипед?

– Ну, того человека, которому вы не хотите отпускать грехи.

– Юлиан, прекрати немедленно. Я не могу этого сделать! – С губ слетали брызги слюны, за решеткой засверкали очки. – И ты не можешь задерживать церковную службу!

Он поднял два пальца, осенил меня крестом.

– Ego te absolvo[23]. Два раза «Отче наш» и один раз «Аве Мария».

– Спасибо, Господи, – прошептал я и встал.

Органист принялся негромко импровизировать, а я прошел к выходу и преклонил колени у последней скамьи. В модерновом помещении с наклонными колоннами сидели две старушки и наблюдали, как церковный служка зажигает свечи. Неугасимая лампада отбрасывала на оштукатуренную стену красное пятно. Я два раза прочел «Аве Мария» и четыре раза «Отче наш». И вышел на улицу.

На футбольном поле обновляли краску. Порывы ветра подпортили одиннадцатиметровую отметку, она выглядела немного потертой, как голова с редкими седыми волосами. Мужчина сидел на своей тележке и пил что-то из термоса. Я широко шагнул через боковую линию. Он поднял руку в знак благодарности.

Начинало припекать, и я снял ветровку, убрал ее в рюкзак. Когда я приближался к участку Помрена, то уже издали увидел, что фургончика больше нет. Из травы торчали обугленные останки, некоторые еще дымились, когда я потыкал в пепел палкой. Я пересек двор и позвал Зорро. Его тоже нигде не было видно. Над моей головой со свистом пролетела птичка и замелькала в листве, мне вдруг показалось, что я увидел серое оперенье нашего попугайчика.

Старый Помрен сидел на кухне у окна и скручивал сигарету. На холодной плите бутылка пива. Я подошел к окну.

– Привет. Кто это спалил фургон?

Он пожал плечами, провел языком по самокрутке. Какими бы редкими ни казались его волосы, брови по-прежнему были густыми, похожими на растрепанную щетину, а каждый волосок на лапку жука.

– Ну, кто же еще… – Он чиркнул спичкой, закурил. – Твои дружки, естественно. Все из-за своего сумасбродства. Они и дворняжку едва не поджарили.

– Зорро?

Он выпустил дым, кивнул.

– Уже облили его спиртом. Хотели посмотреть, как он горящим факелом помчится по полю. К счастью, здесь валялся кусок горбыля. Так скоро они не вернутся… А куда это ты с рюкзаком? Собрался в поход? – Он ухмыльнулся. – К старому Маниту?

– Понятия не имею. Свалю куда-нибудь. А вы не знаете, где сейчас собака?

Он сощурился на солнце, опять затянулся, да так, что щеки глубоко запали. Потом выплюнул крошки табака.

– Что за бред?… Я имею в виду, сваливать куда-нибудь. Отчего бежать-то? Натворил что-нибудь?

Я не ответил, возил сандалией по земле, разгребая пробки, валявшиеся под окном. Некоторые еще блестели, а остальные уже заржавели. Старик глотнул пива.

– Ты же Текумсе или уже нет? А я – старый Херонимо, вождь апачей, и скажу тебе: бегства не существует. Куда бы ты ни шел, ты остаешься в этом мире, мой мальчик. А он везде одинаков. Так что оставайся там, где ты есть. А если грянет буря, скажи себе: все пройдет. Даже самое плохое.

– Вы так считаете?

– Уверен. Кто может тебе что-то сделать? Вселенная совершенна, понимаешь? Ни убавить, ни прибавить. Даже если ты давно умер, ты будешь жить вечно.

Он постучал себе по виску.

– И если ты выбрал свободу, с тобой ничего не может случиться. Никогда.

Когда я свернул на нашу улицу, я увидел его уже издалека и побежал быстрее. Тяжелая банка в рюкзаке била меня по спине, но я не обращал внимания на боль. Я перепрыгнул через изгородь, чтобы сократить дорогу. Это на самом деле был наш велосипед, стоявший перед дверью. Шины в порядке, насос с деревянной ручкой на месте и даже инструменты в сумочке – все в целости и сохранности. Только не было крышки звонка с выгравированным листиком клевера.

Я взбежал по лестнице. Дверь в квартиру открыта настежь. Отец, в вельветовых штанах и черной футболке, сидел на диване. Бросил на меня короткий взгляд. Он читал бумагу, лежавшую перед ним на столике. Я покашлял, но остался стоять в дверях.

– Мне очень жаль, папа. Прости, пожалуйста. На секунду отвернулся, а его уже и нет как нет. Наверное, те, другие, заранее нацелились на него… Я хочу сказать, что в следующий раз буду запирать на замок, обещаю. А крышку я куплю. На свои карманные деньги или как еще. Съезжу в Штекраде, в эти велосипедные лавки у вокзала. Там не так дорого. И потом…

Отец хмурил брови. Похоже, он меня не слушал. Только глянул в мою сторону и быстро перевернул бумагу. Все еще держась за ручку двери, я вытянул шею. Солнце светило прямо в горку, ее отполированное стекло, блестели натертые воском половицы и пара начищенных коричневых ботинок, а меня вдруг пронзил страх, словно током ударило. В дверном проеме, скрестив ноги и сложив руки на груди, опершись о притолоку, стоял господин Горни. В костюме и светло-голубой рубашке. Я поздоровался с ним, но он на мой «добрый день» не прореагировал. Узкий рот, нижняя челюсть подергивалась, словно он стиснул зубы. Тишина сгущалась и все больше давила. Я сделал шаг в сторону, уходя из поля зрения мужчин.

Отец был бледен. Большим и указательным пальцем он тер себе щеку, там, где пролегли вертикальные складки, потом закрыл глаза.

– Ну, хорошо, Конрад. – Он щелчком скинул бумагу, спланировавшую на ковер. – Значит, будем считать, что все вопросы решены. Верно?

Тяжело вздохнув, он встал и показал рукой на дверь Он был выше Горни и намного красивее. Волосы на затылке кучерявились, как обычно, когда он давно не был у парикмахера, футболка молодцевато облегала тело, толстые вены извивались по руке. Пальцы, в которых он зажал сигарету, дрожали. Еле-еле, едва видно. Горни наверняка этого не заметил.

– А теперь – проваливай.

Но господин Горни не двинулся с места, во всяком случае, не сразу. Лишь задрал подбородок и прищурил глаза.

– Ты давай не очень-то… – Он сунул руки в карманы брюк, побренчал ключами и, казалось, выдавил слова, не разжимая губ: – Не стоит наглеть. Я ведь и по-другому могу заговорить. Достаточно одного звонка, и тебе это известно. Всего три цифры.

Отец кивнул. Он выглядел расстроенным и каким-то таким, словно голова вдруг стала неимоверно тяжелой.

– О’кей. Делай, что хочешь. Помешать тебе я не могу. А сейчас – иди. Я два раза не повторяю…

Горни оттянул левый рукав, чтобы посмотреть на часы. Но их там не было, и он быстро почесал покрасневшее запястье. Потом внимательно осмотрел стены и пол комнаты, как будто собирался их обмерить, отлепился от притолоки, где все еще был виден мой карандашный рисунок, и не спеша вышел на лестничную клетку.

– Значит… – Он провел по плинтусу, отделявшему покрашенный масляной краской цоколь от обоев, осмотрел палец. Потом поднял взгляд к маленькому оконцу под крышей. Мать поставила туда на полочку вазу с сухоцветами. – До конца месяца вы уберетесь отсюда.

Не закрывая за собой дверь, он спустился по лестнице. А я протянул руку, хотел взяться за ручку, но тут отец повернулся и захлопнул дверь таким сильным пинком, что она опять распахнулась и едва не ударилась о горку. Я еле успел поймать.

– Что он имел в виду, сказав до конца месяца?

Отец только покачал головой. Уставившись на дымоуловитель, сову с желтыми глазами, в которых отражалось окно, он что-то обдумывал. Я повернулся, увидел под креслом ту самую бумагу. Но когда собрался нагнуться за ней, он положил мне руку на плечо и подтолкнул на кухню.

– Мне пора уходить. Соберешь мне что-нибудь поесть?

Снимая на ходу футболку, он прошел в ванную, а я достал из буфета хлеб. Ручка хлеборезки скрипела так, что зубы сводило. Намазав шесть кусков маргарином, я не нашел ничего, что можно было бы положить сверху. Холодильник был пуст. Я вытер руки о штаны и вышел на балкон, облокотился на парапет. Зевнул так, что изо рта потекли слюни.

В низине свистел паровоз. Шум колес нарастал, и конца этому не предвиделось. Шел один из тех длинных составов с углем, под которым гвоздь, если положить его на рельсы, становился от расплющивания таким тонким, что наконечник для стрелы из него уже нельзя было сделать. Он складывался, как бумага. А из пфеннига получалась розочка. Я отошел от парапета, уселся на стул и вздрогнул, когда она вдруг появилась у меня за спиной. Стоя за занавеской.

– Ну, ну. Чего так испугался-то? – пробормотала она. – Совесть не чиста?

Штору она так и не отдернула, и я ничего ей не ответил. Смотрел в сад, где в кустах носились синицы, а фрау Горни развешивала белье, среди которого была и майка с гербовым орлом. Я чувствовал себя усталым, потер глаза и втайне надеялся, что она либо уйдет, либо закроет окно. Но она стояла у меня за спиной. Я слышал, как она жевала жвачку, от нее пахло духами, которые нравились мне гораздо больше, чем духи моей матери. Только она вылила на себя слишком много.

– Если бы не эта жарища… – Она зашуршала пачкой, а потом чиркнула спичкой. – Но на завтра обещали дождь.

Я опять ничего не ответил, лишь пожал плечами.

– Точно, точно.

Дым просачивался сквозь штору.

– Когда товарняк громыхает так громко, на следующий день всегда идет дождь.

А потом на кухню пришел отец, выбритый и одетый. Я встал и краем глаза посмотрел назад. Но ее не увидел. Возможно, она села на кровать. У отца на ухе остался комочек пены. Он показал на куски хлеба:

– А сверху что?

Я закрыл балконную дверь.

– Ничего. В холодильнике пусто. Но, если дашь денег, я быстро сгоняю в магазин и куплю колбасы.

Он выдохнул через нос:

– Ну, ты молодец. Двадцать третьего? Посыпь солью, и все дела.

– А почему ты уходишь так рано? Что-то случилось?

– Нет, не волнуйся. Просто надо успеть кое-что сделать. А потом – к шахтерам.

– Ты можешь взять с собой еще и чечевичный суп. Смотри… – Я вытащил из рюкзака банку. – Я уже налил.

– Неплохая идея. Не забудь положить ложку.

В буфете я нашел еще кофейную карамельку, положил ее вместе с хлебом в пластиковую коробку и, упаковав его сумку, поставил ее на диван, а сам сел на подлокотник. Двойными узлами он завязывал ботинки. Руки уже не дрожали.

– Папа, а что все-таки хотел господин Горни? Чтобы мы съехали?

Он заправил брючину, велосипедные зажимы щелкнули.

– Да, похоже на то.

– А почему? Из-за меня?

Он поднял голову.

– Что? Почему из-за тебя?

Я пожал плечами, снял с крючка его куртку.

– А из-за чего же тогда?

– Эх… Тебе этого пока еще не понять.

– А кому он хотел позвонить, – упорствовал я, – в полицию?

Отец не смотрел на меня.

– С какой стати в полицию?

– Не знаю. Да у него и телефона-то нет, правда?

На этот раз отец кивнул, поднял бровь, и в его глазах сверкнул задорный огонек.

– Ох, да такой, как он, может и по аккордеону отзвонить. Если нажмет нужные клавиши, то – запросто.

Я ухмыльнулся, и он тоже широко улыбнулся, что бывало редко, и я увидел его красивые зубы. Одним рывком он набросил куртку на плечи и вышел. Но, выйдя уже на лестничную площадку, вновь приоткрыл дверь, совсем чуть-чуть. Просунул в щель руку и вытащил из замка ключ, убрал его в карман.

Я опять вышел на балкон и смотрел ему вслед. Марушино окно было закрыто. За шторой ничего, кроме отражения зеркала. Когда за скошенным полем отец вырулил на дорогу и обернулся, я помахал ему. Он поднял руку, а я отчаянно стал теребить себя за ухо, в надежде, что он сделает то же самое. Ведь я забыл сказать ему про пену. Но он уже въехал в ольховник, солнечный свет и тень от листвы плясали у него на спине, а потом он пропал из виду.

На следующий день хоть и небольшой, но дождь все же прошел. К вечеру опять стало душно. Как обычно, на улицу выбежало полно детей, едва дедушка Юп припарковал машину у дома. Первой вышла Софи. Она спрыгнула на тротуар, а я сел на корточки, чтобы она смогла меня поцеловать.

– Юли! Знаешь? Я могу ездить без седла. У меня был пони, весь такой пятнистый. По кличке Ворчун. А мордочка такая мягкая-мягкая, когда он брал у меня с ладони сахар, было щекотно. А еще у меня был друг! Он мне всегда отдавал половину булочки с изюмом. А иногда даже больше. И знаешь, как его зовут? Очень смешно, – прыская, она прижала к груди подбородок, – Оле! Ты когда-нибудь слышал такое?

Она поцеловала меня, а я убрал ей локон со лба.

– Слушай, у тебя появилось столько веснушек! Да и волосы посветлели.

Она с важным видом кивнула.

– Это от моря. Но я там редко купалась. Повсюду плавают эти скользкие лепешки, знаешь, мамузы.

– Они называются медузы.

Я поднялся, взял у матери сумку. На ней был сильно приталенный костюм и белая блузка, а смех, которым она приветствовала меня, звучал печально. Кожа вокруг глаз покраснела. Обвязанный крючком край носового платка выглядывал промеж пальцев.

– Ну, никак, ты еще немного подрос?

Я хмыкнул, убрал волосы со лба. Ее губы не были накрашены, а на щеках появилось еще больше этих маленьких жилок, Софи называла их хворостинками. Несмотря на жару, все окна в квартире Горни были закрыты. Она оглянулась и посмотрела на улицу. Соседей никого, по крайней мере, из взрослых. Дедушка Юп достал из багажника чемодан и закрыл дверцу.

– Ну, с вами на этом все. А то у меня сегодня еще одна ездка.

В квартире мать первым делом осмотрела цветы, пощупала землю в горшках. Софи помчалась в нашу комнату и швырнула на кровать свой чемоданчик.

– Юли, бабушка все время пекла мне картофельные оладьи. Я как-то сказала, что хочу картофельные оладьи. Она и сделала. На свином жире. А ты? Ты что тут ел?

Я сел на край, почесал колено.

– Цыплят. Каждый день зажаренных на гриле цыплят с картошкой фри. Иногда ел только кожу. Особенно, когда она была хрустящей.

Софи посмотрела на меня недоверчиво.

– Правда? А где же вы их брали? У Кляйне-Гунка?

Я кивнул, а она вздернула тонкие плечики, оттопырила нижнюю губу.

– Ну, да, ничего не поделаешь… Хочешь, я тебе что-то скажу?

– Секрет?

– Не-е, это не тайна, – она ковыряла в носу, – у меня душа светлая.

– У тебя? Кто сказал?

– Мать Оле. Вот так.

– А на это можно посмотреть? И вообще, что такое – душа?

– Мой милый братик, не будь таким глупеньким, ладно? Это же всем известно. Душа – это когда птички поют. А хочешь, я тебе еще что-то расскажу?

– Спасибо, не надо.

– А я все равно скажу, – она перешла на шепот, – мы переезжаем! В новую квартиру.

– Правда?

Она кивнула.

– Уже скоро. А знаешь, почему?

– Понятия не имею. Расскажи!

– Думаю, потому что мы – несовершеннолетние.

– Боже! С чего ты взяла?

– Не знаю. Мама так сказала дедушке Юпу в машине. Если ты несовершеннолетний и делаешь глупости, то вылетаешь из квартиры. Ты делал глупости?

Я замотал головой.

– Я тоже нет. А что такое несовершеннолетний?

– Ну, это тот, кто маленький.

– Значит, я – несовершеннолетняя?

– Как и я.

– И Маруша тоже?

– И она тоже. Вот когда исполнится шестнадцать, если не ошибаюсь, тогда ты считаешься взрослым. Ну, может быть, еще не совсем. Но уже можно курить, ездить на мопеде, ну и так далее.

– А я уже курила!

– Ты?

Она открыла защелки своего чемоданчика.

– С Оле. У его отца белая трубка из морской пены, мы напихали туда прошлогодних листьев. Но было невкусно. Я только кашляла. А теперь… – Защелки отскочили, она откинула крышку и вытащила из-под плюшевого медвежонка пакетик. Газетная бумага, залепленная жвачкой. – Я обещала тебе ракушки, да? Но их там не было. Ну, или почти не было. Они все ломались уже в пляжной сумке. А морская звезда жутко воняла! Как аскари. Так что… – она вытянула руку, – вот тебе, на! Пожалуйста! И не стоит благодарности!

Газета называлась «Вестник Киля», и я сразу почувствовал, что там было завернуто. Но все равно изобразил удивление.

– Вот здорово! Подкова? Мне давно хотелось иметь такую. – Она была большой и ржавой, вероятно, с рабочей лошади. С рядом квадратных дырок. Один зубец обломан. – Откуда это у тебя?

– Ну, от Оле! Его отец – кузнец. Знаешь, она приносит удачу. У меня тоже есть одна.

Я нагнулся, обнял Софи, поцеловал ее в щеку. От нее пахло малиновой карамелькой, она захихикала. Мать открыла дверь.

– Эй, что тут у вас?

Я показал ей подкову.

– Я просто поблагодарил Софи.

Потом я встал, а она уставилась на меня так, словно у нее возникло подозрение. Ее глаза опять наполнились слезами.

– Давай, выйди на минутку и скажи дедушке Юпу до свидания.

Мы вошли в гостиную. Скрестив руки на животе, он стоял спиной к окну и осматривал комнату. Козырек его фуражки засалился и блестел.

– Ну, думаю, фуры на семь с половиной тонн будет достаточно. Тут всего-то раз плюнуть… Совсем немного добра. Я приеду в субботу утром, а в воскресенье вы уже будете завтракать на новой квартире. Там очень красиво. И центральное отопление. Тебе понравится.

Мать кивнула, хотела что-то сказать, но лишь задрожала и вздохнула. Она держала платок под носом, а дедушка Юп застегнул свою спецовку.

– Послушай, девочка, не лезь в бутылку. Такое бывает. И в благородных семействах гораздо чаще, чем в простых. Мужики, они – кобели, им нужна стая. Думаешь, я был другим? Марте тоже досталось. Вернее, я хочу сказать, что многое чего скрывал от нее, но ей все равно пришлось пережить немало. Одним словом: стоит ли из-за этого изображать из себя прокурора? Что это даст? В конце концов, все будем лежать в одной постельке, глубоко под землей.

Мать шмыгнула носом, сглотнула, а Софи взяла ее за руку. Когда она взглянула на мать, я впервые заметил у нее две вертикальные складки между бровями, очень нежные, как прожилки на листочках.

– Мамочка, что случилось?

Она покачала головой, сунула платок за манжет.

– Ничего, малышка, ровным счетом ничего. Я вот как раз обдумываю, подойдут ли там гардины. Ведь они были сшиты на заказ.

– Да ладно, что не подойдет, переделаем. – Дедушка Юп потрепал меня по волосам. – Верно, мой маленький помощник по покойничкам. Хочешь еще разок поработать на меня?

Рука на голове была тяжелая, я вывернулся и сказал:

– Не-е.

Он ехидно так засмеялся.

– Могу понять. Я ведь не плачу за чужой труд. И мертвые всегда такие скучные. Лежат себе, даже рта не раскрывают. Нет, чтобы что-нибудь веселенькое рассказать… Корчат печальные рожи, складывают руки на груди, позволяют причесать себе брови и даже спасибо не говорят. Ну, ладно, до субботы. Всего хорошего!

Он медленно спускался вниз. Ступенька за ступенькой. Лестница стонала. Мы с сестрой смотрели ему вслед, как он протиснулся за руль, достал из бардачка сигару. Уже смеркалось, но фары он не включил, медленно повернул в конце улицы, и все окна вокруг, огни в жилых комнатах и на кухнях, искаженно отразились в отлакированных боках его катафалка.

На ужин был картофельный салат и гусиная грудинка. Мать привезла еще смальц, половину окорока, домашние копченые колбаски и форель. Сама она ничего не ела. Сидела с нами и курила. На вороте блузки светло-серое пятно, наверное, от слез, со следами туши для ресниц. Вдруг она посмотрела на меня.

– А письмо не приходило? Из магазина Spar? – Я ничего не ответил, сидел, уставившись в тарелку. Она стряхнула пепел, наклонилась вперед. – Что? Что такое? Ты что, подавился? Софи! Быстро постучи брату по спине!

Но я отмахнулся, отпил молока.

– Спасибо, уже все нормально.

– Будьте внимательней, слышите. В филе могут попасться мелкие косточки. Бабушка ведь не мясник. Она рубит мясо как дрова. Так что глядите в оба.

Ледяная пахта. Каждый глоток сопровождался громким звуком.

– А почему сразу Spar?

Я говорил, уткнувшись в стакан. Мать помахала рукой над столом, но дым все равно висел в воздухе.

– А я разве не говорила? Я хотела туда устроиться. Им нужна помощница на полставки. А нам нужны деньги. И сейчас как никогда.

После еды она убрала посуду, но мыть ее пока не стала. Присела к нам на диван, и мы сыграли раз или два в зооквартет. Игра у нее не шла. Она подкладывала парнокопытных к хищникам и два раза не заявила «белого зайца». Потом мы посмотрели новостную программу «Здесь и сегодня», а перед началом следующей передачи она отправила нас спать. Мы почистили зубы, и она погасила свет.

Спать мне не хотелось, и я напрасно ждал, когда заснет Софи. Обычно я определял это по ее дыханию. После этого я мог бы включить фонарик и почитать. Но она вдруг села и прошептала:

– Юли?

– У-у?

В комнату проникала лишь узкая полоска света, но я все равно увидел ее большие, блестящие, как перламутровые пуговицы, глаза.

– Знаешь, я не хочу переезжать.

– А чего так? Ведь новая квартира просто отличная.

– Ты ее уже видел?

– Нет. Но папа сказал, у каждого будет по комнате.

– А сад там есть?

– Думаю, что нет. Но у тебя и здесь его нет.

– Как это?!

– Да так. Он ведь не наш. Так что лучше уж без сада, чем с чужим.

– Ну вот еще! А где же мне играть?

– Да ведь сразу за поселком пустырь. И горка для дураков. А ты сможешь кататься там на роликах. И до школы недалеко.

– Правда? Ну ладно. Но все равно я поеду в новую квартиру, только если там есть балкон. И такая же отличная держалка для туалетной бумаги, как здесь. У бабушки рулон лежал на полу, и спуска тоже не было. Все плюхалось прямо вниз и жутко воняло.

– Слушай, а что такого особенного в нашем кронштейне для туалетной бумаги?

Софи вытянулась под одеялом.

– Ну, ты же знаешь! Такое полукруглое углубление в кафеле. Мне так нравится вставлять туда новый рулон. Он так ровненько туда входит! Как думаешь, в новой квартире будет такое же?

– А то как же, – ответил я, – все дома одинаковые.

Она облегченно вздохнула. Потом положила руку на глаза и наконец заснула.

Я немного почитал, потом, как можно тише, поднялся, чтобы попить молока. Вышел на цыпочках в коридор. Большую комнату слегка освещал фонарь с противоположной стороны улицы. Одежда матери, юбка и блузка, была перекинута через спинку кресла, с ручки другого свисали чулки. А сама она лежала на диване под шерстяным пледом. Голые плечи белели в полумраке, на шее нитка жемчуга. Сигареты не было ни в пальцах, ни в пепельнице. Она не спала. Повернула голову.

– Что такое, – прошептал я, – почему ты спишь здесь?

Ее глаз не было видно. Сглотнув, она опять отвернулась.

– Иди в кровать, – пробормотала она, а я сделал еще шаг. Скрипнула половица. Но пойти на кухню не решился. Открыл дверь в ванную и попил водички из-под крана. А потом пошел спать.

Мужчина открыл заграждение. В этой части штрека выбойку крепи еще не произвели. Здесь только разбросали соль, чтобы связать взрывоопасную угольную пыль. Как частенько и бывает при высокой влажности, соль через какое-то время кристаллизовалась, вобрав в себя частицы пыли. Спекшаяся корка хрустела под ботинками, на губах все больше чувствовался соленый привкус, и вскоре весь штрек, так называемая подошва, забои и кровля пласта, а также инструменты выглядели словно обледенелыми, будто покрытыми инеем. Крючок карабина заклинило намертво. Сморщенная перчатка. Куда бы он ни бросил взгляд – все сверкало в лучах его головной лампы, а иногда блестело так ярко, что приходилось зажмуривать глаза. Будто в этих крохотных кристаллах рос свет, юный свет.

Подошва пошла под уклон, и мужчина крепко держался за крепежные стойки, которые с трудом можно было распознать как деревянные. Словно длинный ряд алебастровых колонн стоял слева и справа от пучка света его лампы, и он снова облизал губы. Здесь было тихо, а когда он остановился и хруст под ботинками умолк, то слышен был только свист в вытяжной шахте, где-то далеко позади него. В носу горело от вдыхаемого воздуха. Между двух стоек валялась клетка, слегка раздавленная. Но это была не крысоловка. Он разглядел жердочку и сосуд для воды, нагнулся и закрыл дверцу, с проволоки посыпалась соль. Никакого другого движения вслед за этим не последовало.

Ему рассказывал отец, а тот в свою очередь тоже знал об этом по слухам. Раньше горняки не очень доверяли газомерным лампам, да и новым измерительным приборам тоже, они приносили с собой певчих птиц, в основном канареек. Птички эти настолько чувствительны, что при малейших изменениях кислорода в воздухе, скажем, при намеке на газ, они замолкали и падали бездыханными на дно клетки. Это означало только одно – бежать, бежать и открыть все шлюзы для притока свежего воздуха!

Даже уголь в конце очистного забоя был белым от соли. Он включил ручной фонарь, положил его на землю. В положении породы мало что изменилось, трещина не увеличилась. И сверху уже не капало, подошва и боковые стены оставались сухими. Лишь в небольших углублениях поблескивала мертвая вода. Под последним перекрытием он остановился и прислушался. Здесь, за поворотом старого очистного забоя, даже и воздуха не было слышно, и он поднял голову, чтобы осветить разлом поглубже.

Кресла опрокинуты на диван, гардины сняты, ковер свернут. Софи, стоя на коленях, копалась в коробке с книгами, журналами и альбомами, а мать приняла от меня хозяйственную сумку и взвесила ее на руке. Я кивнул.

– Большой привет от фрау Кальде. Пива она мне не дала и хотела бы, чтобы ты…

– Да, да, только не сейчас. Помоги мне со столом.

Мы вышли на балкон. В полуоткрытом окне Маруши отражался закат, солнце садилось по ту сторону шахты. Маруша стояла в утреннем халатике и гладила. Мать проигнорировала ее и строгим взглядом дала понять, что в окно лучше не смотреть. У рок-вокалиста Грэхема Бонне по-прежнему не хватало одной ноги. Мы перенесли стол через порог, затащили его в квартиру, а Софи вскочила с радостным криком:

– Мама, погляди, что я нашла! Юлиан в шортах на снегу! Когда вы это сняли?

Фотография размером с открытку, а сам снимок – небольшой овал. Мать поставила тарелки на стол, вскинула подведенные брови.

– Ах, не неси чепухи. Ты что, не видишь, что это старый снимок? – Она взяла фотокарточку, посмотрела на обратную сторону. – 1936-й год. Тогда твоему отцу было двенадцать.

– Но он же выглядит как Юли, правда? Волосы, глаза… Точно такие же! А почему на нем короткие штаны? Зима ведь.

– Раньше так было принято. На нем длинные гольфы. Пожалуйста, положи все на место. – Она упаковала столовые приборы и краем глаза быстро взглянула на меня. На лоб свисала прядь волос. И вдруг она заговорила приглушенным голосом, вроде как сестра не должна была этого слышать:

– Скажи, что тут произошло в мое отсутствие? Кто тут побывал в квартире?

Я отступил на шаг, пожал плечами. Потом наклонился и стал помогать Софи укладывать книги в коробку.

– А что? Кто тут должен был побывать? Никого не было.

– Ах, вот как? – Она показала в угол рядом со шкафчиком для щеток. – А это что такое?

Я обернулся. На стуле – фарфоровая сова. Под ней – веник и совок.

– Что ты имеешь в виду?

Она поджала губы, скривила рот и побледнела. Все в ней натянулось, пробковые каблуки босоножек грозно застучали по половицам, когда она обходила стол, чтобы оттащить меня от коробки.

– Что же я замела туда, хотелось бы мне знать!

На всякий случай я выставил перед лицом локоть.

– Понятия не имею. Может, волосы?

– Вот именно! И нечего об этом спрашивать! Чьи это волосы? Животного? Ты притащил в квартиру дворнягу?

Я попытался освободиться от ее хватки. Но ногти только сильнее впились мне в руку.

– Нет! То есть да. Один раз. Зорро. Это охотничья собака из нашего живого уголка. Он такой хороший. Я привел его ненадолго, чтобы помыть…

– Что?! – Она грубо меня дернула, прищурила глаза. – Этого не может быть! В нашей ванне? Где мы ежедневно моемся и я замачиваю свои чулки и трусики, ты мыл этого грязного, паршивого…

– Я промыл ванну! Горячей водой со стиральным порошком. Целых два раза.

Застывший остекленевший взгляд, вместо губ – тонкая линия. Мать пихнула меня в угол и выдвинула ящик с деревянными ложками. Но они уже все были упакованы, и то, что она забыла про это, взбесило ее еще больше. Задвинуть бедром ящик и нагнуться за щеткой с ручкой – одно движение. В отличие от старых щеток, у этой темная ручка блестела как новенькая, несмотря на пару полукруглых вмятин. Не так давно я приколачивал ею свой постер к стене, и когда мать замахнулась, я чуть-чуть описался.

Я хотел сесть на корточки, но она крепко держала меня. Лицо очень близко от моего, когда она говорила, я видел только ее нижнюю челюсть. И пульсирующую сонную артерию.

– На тебя никогда нельзя положиться! Стоит мне только выйти из дома, как ты вытворяешь бог знает что. Квартира запущена, цветы загублены, а на лестнице скрипит грязь. А потом ты еще притаскиваешь сюда эту скотину и загаживаешь все вокруг ее шерстью…

Блузка пахла лавандой, а она сменила положение, встала, широко расставив ноги, насколько позволяла узкая юбка.

– Отчего я тут все время болею? А? Почему у меня все время першит в горле? Иногда я действительно готова тебя…

Я отвернул лицо, согнул одно колено, свободной рукой прикрыл зад. Но в углу было тесно. Она попала сначала по плите, потом по кочерге. Та стукнулась об эмалированную стенку.

– Оставь его, мамочка, отпусти, пожалуйста! – Голос сестры звучал умоляюще. Она хотела отвлечь нас, перевести разговор на другую тему, опять помахала фотографией, и я успел увидеть собственное лицо, мелькавшее между светом и тенью. Силуэт на снегу. В лучах вечерней зари летели голуби, а оба колеса на копре, вместо того чтобы крутиться навстречу друг другу, застыли в неподвижности. – Мы все равно переезжаем!

Мать сделала глубокий вдох, ноздри раздулись. Глаза наполнились слезами, губы раскрылись, хватка ослабла. Я отполз назад, забился между шкафчиком и раковиной, с дрожью наблюдая, как она опустила щетку, положила ее на совок.

– Что это было? – Софи обернулась, но мать не обращала на нее никакого внимания. Она достала сигарету из пачки, вышла на балкон, закурила. Выбросила спичку за парапет. – Вот опять!

Раскрыв широко глаза, сестра показывала на угол. Задрожали бокалы, один раз, как будто кто-то ударил в стенку буфета, а мы прислушались, не едет ли по улице грузовик. Но там было тихо.

Мне стало плохо. Я сел на коробку с книгами, а мать положила мне руку на плечо, уткнулась носом в ухо. Ее шепот слетал с губ, будто парил на крыльях.

– Подкова принесла тебе счастье, да?

Ее дыхание было сладким. Я кивнул, вытер пот со лба, а пальцы – о рубашку. Пятна на штанах не было.

Потом она поднесла фото к моему лицу, наклонила голову сначала влево, потом вправо и, пока сравнивала меня с фото, кусала нижнюю губу. Голубые глаза посветлели. Вдруг она подняла палец, широко улыбнулась. Я тоже услышал поворот ключа, хлопанье входной двери, тяжелые шаги вверх по лестнице. Она засуетилась и закружилась на одном месте.

– Мама, готовь еду! Папа идет!

Сверкание кристаллов, яркий блеск. Мужчина зафиксировал бур и протянул по подошве шланг для подачи сжатого воздуха. Поршень лязгнул в цилиндре, а он открыл ящик с взрывчаткой и пересчитал алюминиевые капсулы. Они лежали в футлярах из пенопласта, их хватало на два шпура глубиной в несколько метров. Достаточно, чтобы пробить «очки». Он положил отбойный молоток на вагонетку и подтолкнул ее к торцу штрека. Так он мог бы рискнуть сделать вруб, не заходя под висячий бок пласта.

Здесь, внизу, было жарко. Он снял куртку и работал в одной майке. Когда он открыл вентиль сжатого воздуха, отдача оказалась не такой сильной, как он ожидал. Ему удавалось удерживать молоток с присоединенным шлангом в нужном положении, и острие вгрызалось в породу с визгом, переходившим в грохот по мере углубления шпура, а кучка буровой муки все росла на подошве и росла – сначала серая, потом иссиня-черная и теперь красновато-серая. Не спуская глаз с висячего бока пласта, он забурил первый шпур примерно через час, чем остался очень доволен. С кровли пласта даже ни разу не посыпалась соль, и он передвинул вагонетку на метр и принялся за второе «очко».

Когда острие бура проникло уже достаточно глубоко, чтобы не потерять направления, он отступил назад, за гидравлическую стойку, включил взрывную машинку, проверил напряжение и переложил кабель. Бур по пружинную защелку вошел в породу, должно быть, кузнечный уголь, мука перед колесами была черной, он закрутил вентиль и выкатил вагонетку из штрека. Потом взял патроны из ящика – по одному обеими руками – и засунул в каждый шпур по пять штук. Потом поместил туда же короткие, заполненные гремучей ртутью капсюли-детонаторы с тонким запальным шнуром, и затем еще по два взрывных патрона. Под конец он заткнул шпур пробкой из глины длиной сантиметров тридцать, взяв глину из ведра рядом с ящиком, и хорошенько забил ее рукояткой балды.

Он посмотрел на часы, сдул пыль с треснувшего стекла циферблата. Времени еще хватало. Стрельба начнется лишь через полчаса, вентиляционные двери были еще открыты, и он снял свои рукавицы, уселся на пустой ящик от взрывчатки, отклонился назад и выключил нашлемный фонарь, чтобы не разряжать аккумулятор.

Внезапная темнота легла на глаза, как прикосновение холодной руки. Пот на вкус был солонее обычного. В тишине он слышал свое дыхание, скрестив руки на груди, он устало подумал о выражении «стрелять по очкам» и о том, что еще ни разу этого не делал. Про такое пишут только в учебниках. Его шпуры могли походить на что угодно, только не на очки. Он снял шлем и задремал.

Это был короткий сон, всего лишь несколько минут, но когда он проснулся – рядом с ним что-то задвигалось, – он тщетно пытался открыть глаза, сердце громко стучало, пока до него не дошло, что глаза открыты, и тогда он включил головной фонарь.

Жара. Вентиляционные двери закрылись, одна за другой. И потом, во внезапной тишине, задержав дыхание, он встал и подошел к висячему боку пласта, который все еще был на том же месте. Мужчина крепко держался за стойку, а его шлем задевал последнюю, немного просевшую поперечную балку – потрескавшуюся сосну под трещиной в пустой породе, не сросшейся с горой. Соль сыпалась за шиворот. Но он хотел туда, поближе к звуку, этой тихой вибрации, или что там такое было, вытянул шею, прислушался…

Ты не слышишь того камня, который летит в тебя. Не обращая внимания на стальной верхняк и тяжелый пояс с инструментами, ты делаешь быстрый, почти стремительный шаг, хочешь отступить на секунду назад. Но в действительности ты уже сбит с ног. Шлем катится впереди тебя кувырком, фонарь на нем разбит, огонек тлеет еще какое-то мгновение. А потом наступает темнота.

Последним я снял со стены постер с птицами. Он много лет провисел на солнце, и краски уже выцвели. Но я все равно свернул его в трубочку, положил в коробку в коридоре, а потом подмел комнату. В углу лежали копирка, через которую Софи переводила фигурки из каталогов, и несколько разбитых ракушек, а в щели между красно-коричневыми половицами прочно застряли два пфеннига и заколка для волос. Комната неожиданно показалась мне очень большой. Она не была оклеена обоями, и в том месте, где висел постер, краска была еще светлее. Я вымел все за порог и еще раз огляделся. В помещении уже ничего не было, даже лампочка вывернута из патрона. Я тихонько свистнул, надеясь услышать эхо. Мне понравилось. Я свистнул погромче, даже выдал многоступенчатую трель. За окном медленно тянулись облака. Сквозь них пробивался солнечный свет, в его лучах плясала пыль, и вдруг вновь объявились птицы – синицы, снегири и иволги. Очень нежные и серые, как водяные знаки на стене.

Примечания

1

Леонард Коэн (род. 1934) – канадский поэт, композитор и певец; четверостишие взято из песни Here it is lyrics, входящей в альбом 2001 года Ten new songs («Десять новых песен»). (Здесь и далее прим. перев.)

2

«Бонанца», или «Золотое дно» – американский телесериал 60-х годов прошлого столетия в жанре вестерна.

3

Сеть ресторанов в Австрии и Германии.

4

Текумсе (около 1768–1813) – вождь индейского племени шони; возглавил борьбу индейских племен, живших к северу от реки Огайо, против захвата их земель американскими колонистами.

5

Чиллам – воронкообразная деревянная трубка для курения марихуаны или гашиша.

6

Грэхем Бонне – английский рок-вокалист, особенно популярный в Германии в 60-х годах.

7

Энид Мари Блайтон (1897–1968) – популярная в Европе ХХ века детская английская писательница.

8

Удо Юргенс – популярный австрийский певец шлягеров и композитор.

9

Крис Хауленд – английский эстрадный певец.

10

Рита Павоне – итальянская эстрадная певица.

11

Билли Мо – джазовый трубач и певец из Тринидада; жил в Германии.

12

Разложившаяся темная слюда с золотистым блеском (геол.).

13

Иоанниты – члены духовно-рыцарского ордена, основанного в Палестине крестоносцами в начале XII в.; названы так по госпиталю Св. Иоанна в Иерусалиме.

14

Иисус из Назарета, царь иудейский (лат.) – надпись над крестом распятого Христа.

15

Prosperus (лат.) – счастливый.

16

Айсбайн – национальное немецкое блюдо из свиной ноги.

17

Книга пророка Иеремии 31: 29; Книга пророка Иезекииля 18: 4.

18

Исповедь, покаяние (лат.).

19

Серия криминальных романов различных авторов, популярная в середине ХХ в. в Германии.

20

Аскари – солдат (араб.); этим словом называли местное население, служившее в германских колониальных войсках в немецкой африканской колонии 1885–1918 гг.; современные территории Танзании, Бурунди и Руанды.

21

Сначала – дамы (англ.).

22

Популярная немецкая рок-группа.

23

Отпускаю тебе грехи твои (лат.).

Content

Ральф Ротман
Юный свет

Примечания