Олеся Луконина

«ЧЁРНАЯ МАРКИЗА»

Часть 1. Грир и Моран

— Дидье, что там за шум внизу?

Глубокий женский голос музыкой прозвучал в маленькой убогой комнатушке над трактиром «Голова быка».

Дидье вздохнул, с неохотой поднявшись с разворошенной постели, и босиком прошлёпал к двери. Постоял, прислушиваясь, и махнул рукой.

— Мальчишка капитана Грира, канонир, затеял скандал, Маркиза.

— Эдвард Грир? Грир-Убийца? Он здесь? — В голосе женщины прозвенели тревога и негодование.

«Но не страх», — с гордостью подумал Дидье, оборачиваясь и встречая твёрдый взгляд её серых огромных глаз.

В этом мелодичном голосе и в этих ясных глазах не было страха даже тогда, когда Тиш стояла с пистолетами в обеих руках на палубе «Чёрной Маркизы», бестрепетно встречая надвигавшийся на них испанский корвет.

— А что там с мальчиком? — нетерпеливо спросила она.

Дидье, вернувшись к постели, пожал плечами, натянул через голову свою рубаху и сладко зевнул.

После того, что только что творилось в этой постели, им обоим стоило бы поспать хотя бы часок. Так нет же… Чтоб черти забрали этого Грира и его любовничка!

Дидье кое-как пригладил свои взлохмаченные русые вихры и вздохнул:

— Не знаю, где уж подобрал его Грир, но ему не удалось сломать этого Морана. Вон как разоряется. Отчаянный молокосос… Да оставь ты их, что тебе за дело до них, Маркиза? Patati-patata! Чепуховина! У Грира и без того к тебе старые счёты… — безнадёжно пробормотал он, завороженно наблюдая за тем, как она, прекрасная в своей смуглой жаркой наготе, встаёт с кровати и ищет сорочку в ворохе сброшенной на пол одежды.

Каждый раз они так торопились оказаться в постели, словно этот раз был оследним.

«Когда-нибудь так оно и будет», — мрачно подумал Дидье, но тут же, по своему обыкновению, прогнал эту мысль.

Старпом «Чёрной Маркизы» Дидье Бланшар свято верил, что позволять себе дурные мысли — значит накликать беду. Он всегда жил одним днём, не задумываясь о том, что было вчера и будет завтра. Кюре их деревенского прихода в Квебеке, отец Гийом, давным-давно прочёл ему одно место из Священного Писания, и Дидье запомнил его наизусть.

«Не заботьтесь о завтрашнем дне, ибо завтрашний день сам будет заботиться о своём: довольно для каждого дня своей заботы».

Так что он, Дидье Бланшар, жил как надо — по заповедям Господним.

Пока он размышлял обо всём этом, Тиш надела сорочку, панталоны, кружевные чулки и встряхнула своё вишнёвое атласное платье.

— Дидье? — пропела она, лукаво взглянув на него. — Ты там что, окаменел?

Одна часть его тела уж точно окаменела вновь.

Тиш провела тёплыми пальцами по его скуле, ласково заглянув в растерянные зелёные глаза.

— Зашнуруй мне корсаж, — попросила она, поворачиваясь к нему спиной и проворно собирая чёрные шёлковые кудри в тяжёлый узел на затылке. — Пожалуйста.

Глубоко вздохнув, Дидье нехотя дёрнул за ленточки корсажа, жадно глядя на её обнажившуюся гибкую шею и хмуро гадая, как же он теперь застегнёт собственные штаны.

Ответ был ясен, как день — с трудом.

Хмыкнув, он в очередной раз мысленно пожелал, чтобы Морской Хозяин вогнал свой трезубец прямо в глотки Гриру и его красавчику, так не вовремя затеявшему свару. Ну или в задницы. Вот то, чего они оба как раз заслуживают.

Кое-как натянув штаны, Дидье заботливо распихал по карманам весь арсенал, выданный ему Лукасом перед отправкой на берег. Если в трактире начнётся заварушка, этот самый арсенал им ох как пригодится.

Patati-patata!

Дидье Бланшар всегда полагался на милость судьбы, как на милость женщины.

* * *

— Вы, проклятые трусы, вы же знаете, что я лучший канонир на этом побережье Атлантики! Неужели никто из вас не хочет меня нанять?!

Услышав в ответ взрыв грубого хохота, Моран до крови закусил губу…

— Главное, что Грир-Убийца тебя хочет, а мы не хотим ему перечить, малыш, — наконец прогудел густым басом Ульф, капитан корвета «Наяда», и, залпом осушив свою кружку эля, со стуком поставил её на стол.

Жаклин Делорм, владелица брига «Сирена», тонко улыбнулась, поправляя золотисто-рыжие локоны. Из-под полуопущенных ресниц она пристально разглядывала Грира, молча наблюдавшего за действом. Жаклин задумчиво повертела браслет на тонком запястье. У неё были свои планы относительно Грира, и она пока не могла определить, как в них вписывается Моран Кавалли, имеет ли этот красавчик какое-то значение для Грира или это просто очередная его игрушка.

Жаклин покривилась — брезгливо и незаметно.

— Никто здесь не станет перечить Убийце, — с готовностью поддакнул Ульфу Сильвестр, штурман «Свирепого». — Так что, парень, брось разоряться без толку, пей свой ром и возвращайся на «Разящий».

— Никогда! — крикнул Моран, судорожно сжимая кулаки и сверкая глазами. — Понял, Грир? Никогда!

Сам Грир, сидя тут же за столом в углу, наблюдал за всем этим действом с лёгкой усмешкой на загорелом хищном лице. Он был уверен, что мальчишка никуда не денется. Завсегдатаи трактира и без него, Грира, прекрасно объяснили Морану сложившийся расклад. Никто из них не посмеет перейти ему дорогу и взять мальчишку канониром на свой корабль, потому что не захочет навлечь на себя месть Грира-Убийцы. Все знали, что у капитана «Разящего» нет врагов — ибо они очень быстро отправлялись к праотцам.

Так что мальчишка побесится-побесится и вернётся к нему на корабль.

Ему просто нравилось беситься, вот и всё.

Грир неожиданно задумался над тем, какая подоплёка кроется под неистовым желанием Морана уйти от него. Ну да, в первую их ночь он взял его силой и хитростью, опоив и связав. Но ведь после этой первой бешеной ночи были и другие, когда мальчишка приходил к нему сам. Сам!

Грир мотнул головой и насмешливо осведомился:

— Чем ты недоволен, Моран?

Парень стремительно повернулся к нему, как готовая к броску кобра. Синие глаза его пылали.

— Я тебе не раб! Я свободен и желаю уйти!

— Желай на здоровье, — с ленивой издёвкой протянул Грир, неторопливо отпивая глоток рома из своей кружки. — Но никто здесь не возьмёт тебя канониром. Разве что… — он выдержал долгую паузу, — шлюхой в этот кабак.

Раздался новый взрыв громового хохота, и сам капитан «Разящего», не выдержав, тоже торжествующе рассмеялся. Но смех его оборвался, как и шум вокруг, едва Грир почувствовал у горла ледяное острие кинжала.

Мальчишка и вправду был быстрым, как змея, подумал Грир со странной гордостью.

Глядя в его сузившиеся синие глаза, ставшие сейчас почти чёрными, он медленно проговорил:

— Ну давай, Моран, сильнее, чего ты ждёшь?

Сильнее! Вот что хрипел мальчишка прошлой ночью, выгибаясь под ним. И по тому, как дрогнуло что-то в глазах Морана, Грир понял, что и тот это вспомнил.

— Мне нужен канонир, — прозвенел вдруг над их головами ясный женский голос.

Наступила мёртвая тишина. И в этой тишине Моран медленно отнял клинок от шеи Грира, зачарованно глядя вверх, на лестницу, ведущую в комнаты над трактиром.

На ступеньках этой лестницы стояла молодая женщина в вишнёвом, расшитом золотом атласном платье, вскинув черноволосую голову так, словно её венчала невидимая корона. Золотисто-смуглая кожа её сияла в свете ламп, сияли и огромные глаза цвета дымчатого топаза.

Оглядев всех присутствующих, окаменевших, как в последней мизансцене спектакля, она не спеша начала спускаться по ступенькам, постукивая каблучками.

— Маркиза! — испуганно и восторженно выдохнул кто-то рядом с Мораном.

— Чёрная Маркиза! Ведьма! — подхватили и другие.

Жаклин Делорм снова брезгливо скривила губы, теперь уже в открытую. Она не могла спокойно смотреть на то, как лихие корсары при виде этой никчемной развратной кошки превращались в раскисших на солнце медуз.

Под гул возбуждённых голосов маркиза Летиция Ламберт невозмутимо прошла среди поспешно расступавшихся гуляк и остановилась прямо перед Гриром, возле которого в оцепенении замер Моран.

Следом за ней, не отставая ни на шаг, шёл парень лет двадцати трёх, высокий, русоволосый и ладный. Его правая ладонь лежала на рукояти пистолета за поясом, прищуренные зелёные глаза зорко следили за всем вокруг, но на губах играла беспечная ухмылка.

Грир прекрасно знал, что и в разгаре боя, и в разгаре развесёлой попойки, и с петлёй палача на шее этот чертяка Дидье будет так же бесшабашно улыбаться.

«И с такой же улыбкой умрёт за свою Маркизу», — горько подумала Жаклин. Сердце её больно сжалось.

Грир неторопливо стёр батистовым платком струйку крови с шеи, куда только что упиралось острие ножа Морана, и так же неторопливо поднял густые брови:

— Ты собираешься лишить меня канонира, Маркиза? Это несправедливо.

Их глаза встретились — её, глубокие, светлые и ласковые, как тихое озеро, и его, тёмные и грозные, как ночь перед штормом.

— Я заплачу за него выкуп, Грир, — напевно проговорила Тиш, таинственно улыбаясь уголками ярких губ. — Но сначала…

Повернувшись, она мягко взяла онемевшего Морана за подбородок:

— Ты в самом деле хочешь уйти от него, мальчик?

Теперь в её топазовые глаза впился отчаянный синий взгляд Морана.

— Да! — сглотнув, сипло отозвался он и вывернулся из её пальцев, настороженно отпрянув в сторону. — Да, хочу!

Она ещё несколько мгновений смотрела в его полные мольбы и злобы глаза, сверкавшие из-под прядей спутанных тёмных волос, а потом кивнула и вновь обернулась к Гриру:

— Ну что же… Какой выкуп ты хочешь за своего канонира, Грир-Убийца?

— Может быть, тебя, Маркиза? — растягивая слова, осведомился Грир и хищно усмехнулся.

Жаклин начала решительно проталкиваться вперёд. Она должна была наконец обратить на себя внимание Грира. О, мужчины! Почему все они думают не головой, а тем, что ниже пояса?!

Опустив длинные ресницы, Тиш с улыбкой качнула головой:

— Я покажу тебе то, что по-настоящему ценно.

И в её смуглых пальцах, как по мановению ока, возник камень, равного которому ещё не видели здесь — бриллиант величиной с голубиное яйцо, остро просиявший всеми своими гранями.

Раздался общий восторженный и изумлённый стон. А Грир, отбросив свою напускную ленцу, молнией вскочил с места и, упёршись кулаками в стол, свирепо прорычал:

— Ты обезумела, женщина?! Ты собираешься отдать за этого сопляка алмаз, который стоит дороже десятка галеонов с полным вооружением?!

— Да, — всё с той же загадочной улыбкой подтвердила Тиш.

— Ты показываешь его всем, — Грир зловеще понизил голос, — всем бродягам в этой вонючей дыре, в то время, как тебя защищает всего лишь один такой же молокосос?!

— Да, — серьёзно кивнула Маркиза, а Дидье искренне и заразительно расхохотался, блеснув глазами.

— Ты понимаешь, — почти прошипел Грир, — что я могу просто забрать у тебя этот камень?

— Нет, — невозмутимо ответствовала Тиш, сжав алмаз в узкой ладони. — Ты не заберёшь его, Эдвард Грир. Ты — мужчина и капитан, я женщина и доверилась тебе, речь идёт о сделке, и ты никогда не уронишь свою честь так низко. А кроме того… я отнюдь не беззащитна.

Взгляды светлых и тёмных глаз вновь скрестились над алмазом, как сабельные клинки.

Изумрудные глаза Жаклин презрительно сузились.

— Согласен, — хрипло бросил наконец Грир. — Забирай этого сопляка, Маркиза. Только учти… — Он помедлил и снова понизил свой рычащий голос до вкрадчивого шёпота: — Рано или поздно он всё равно вернётся ко мне.

— Никогда! — процедил сквозь зубы Моран, но Грир будто не услышал его, глядя только на женщину:

— Я тебя предупредил, Маркиза.

— Я тебя поняла, Эдвард, — мягко отозвалась Тиш. — Скрепим же нашу сделку свидетельствами.

— Кто здесь безумен, так это ты, капитан Грир! — отчеканил вдруг резкий высокий голос, и Жаклин выступила из-за спин ошеломлённых корсаров. — Разве это сделка? Камень наверняка фальшивый!

Она нетерпеливо пощёлкала пальцами в перстнях, глядя на Тиш в упор — пренебрежительно и гневно.

С минуту Грир пристально рассматривал обеих женщин, а потом, расхохотавшись, властно протянул руку. Тиш подняла брови, помедлила и наконец, улыбнувшись, легко уронила камень в широкую ладонь капитана. Тот молча подал его француженке.

Жаклин придирчиво оглядела бриллиант, повертела, изучая игру света в гранях, подышала на него, недоверчиво пробормотав: «Что ж, не затуманился…». А потом провела по его сияющей поверхности невесть откуда взявшимся маленьким кинжалом.

— Ни царапинки, — удовлетворённо констатировал Грир, забирая камень обратно. — Назови своих свидетелей, Маркиза!

Тиш снова остро взглянула в отчуждённое лицо маленькой француженки и тихо спросила:

— Кто вы?

Жаклин вызывающе вздёрнула подбородок и скрестила на груди изящные руки, будто заслоняясь от её взгляда.

— Та, на кого твои гнилые чары не действуют!

— Ого! — снова рассмеялся Грир. — Малышка кусается!

Тиш ещё несколько мгновений пристально смотрела на Жаклин, сдвинув брови, а потом тряхнула головой и отвернулась.

— Вот мои свидетели, Грир. Огонь!

Полено в камине вдруг треснуло, извергнув сноп искр — так, что стоявшие возле очага пираты отскочили с воплями и ругательствами.

— Вода! — неумолимо продолжала Тиш, скрестив на груди изящные руки.

Из кружек, забытых на столах, выплеснулась наружу янтарная жидкость, и раздался новый взрыв ругательств.

— Ветер!

Окна и дверь трактира распахнулись настежь под свежим порывом бриза, взметнулись занавески, брызнуло на пол стекло. Юбки Жаклин тоже взметнулись, и она поспешно подхватила их. Кто-то поднял слетевшую с её плеч кружевную пелерину. Резко обернувшись, француженка встретилась взглядом с зеленовато-голубыми, как морская вода, глазами Дидье Бланшара.

— Je te connais, ma puce? — тихо и быстро спросил он.

«Я тебя знаю, девочка?»

Нет, он не знал её. Проведя с ней ночь почти три года назад, когда она утешала его, пьяного без вина, горюющего по своей развратной ведьме, он её даже не запомнил!

Жаклин выхватила у него пелерину и порывисто отвернулась, не размыкая поджатых губ.

— Хватит! Ведьма! — пророкотал Грир, припечатывая стол мощным кулаком. — Я и без того не возьму назад своего слова… И это, кстати, была не вода, а ром.

Тиш негромко рассмеялась:

— Это ещё лучше, Эдвард. Ещё лучше.

И оборвав смех, притронулась к плечу ошеломлённо озиравшегося Морана:

— Идём, канонир. «Маркизе» пора отчаливать.

Дидье, не переставая, впрочем, ухмыляться, без церемоний дёрнул нового канонира за локоть и гаркнул:

— Ходу!

Отвернувшись от них, Грир взял со стола кружку и вздрогнул, когда на его запястье легли унизанные перстнями пальцы Жаклин.

— Пусть их себе уходят, капитан, — обронила француженка, с улыбкой подливая ему ром. — Я Жаклин Делорм, хозяйка «Сирены», и я давно хочу кое-что обсудить с тобой.

Увязая в прибрежном песке, Тиш, Дидье и Моран торопливо добежали до шлюпки, пришвартованной у дряхлого причала под охраной оборвыша-негритёнка. Дидье швырнул ему сверкнувшую в лучах заходящего солнца монетку. Придерживая подол платья и опираясь на руку Дидье, Тиш пробралась на нос лодки.

Моран, косясь на них исподлобья, приготовился грести, но старпом, отвязав причальный канат, лишь повернул руль, и шлюпка резво, как пришпоренная лошадь, рванулась вперёд сама собой!

Моран потряс гудящей, будто распухшей головой, опускаясь на дно странной посудины, и провёл рукой по лбу. Лоб был в испарине.

Тиш тревожно взглянула на него, но ничего не сказала.

Впереди вырастал, разворачиваясь к ним, высокий тёмный борт судна. Наверху уже торчали, чётко вырисовываясь на фоне закатного неба, две радостно улыбавшиеся физиономии. Их обладатели что-то выкрикивали. Моран не мог разобрать, что именно — у него слишком громко шумело в ушах.

Дидье уцепился за сброшенный сверху трап и начал проворно карабкаться на борт. Тиш кивнула Морану, и новый канонир, пошатнувшись, послушно шагнул вперёд. Перед его глазами плыл красный туман.

Он знал, что должен что-то обязательно сказать им. Объяснить. Что?

Он наконец оказался на палубе, которая ходуном ходила под его ногами, будто в шторм, и сперва судорожно вцепился в протянутую ему руку Дидье, а потом с негодованием отшатнулся. Ещё чего?! Он им что, дитя малое?

А, вот что он должен сказать, и прямо сейчас. Чтобы они все знали!

Моран дождался, пока Тиш спрыгнет на палубу своего брига, и выпалил, сжимая кулаки:

— Не думайте, что вы меня купили! Я ему не был рабом и вам не буду! Я не просил вас… я не хотел… я просто хотел….

— Дидье! — испуганно вскрикнула женщина, подхватывая его. — Он же весь горит!

Это было последним, что услышал Моран, проваливаясь наконец в тёмную пустоту беспамятства.

* * *

Там, во тьме, он услышал песню.

Колыбельную песню.

Он не мог разобрать слов неизвестного ему языка, но эта мелодия… текла как прохладный ручей в чёрной обжигающей пустыне его бредовых видений.

Моран был распят на дыбе кошмаров. Он метался по постели, обливаясь потом, и ему мерещились то заплаканные, искажённые ужасом лица матери и сестры, то зловещий капюшон палача, деловито набрасывающего петлю на шею Эдварда Грира, то горящий, как факел, корпус «Разящего». Он брёл и брёл куда-то, по колено увязая в раскалённом песке, брёл под неумолимо сверкающим в чёрном небе чёрным солнцем, и ему отчаянно хотелось пить.

— Пить! — простонал Моран, едва шевеля распушим языком. — Пить!

Прохладная ладонь коснулась его лба, а потом осторожно приподняла пылавшую голову. Возле его запёкшихся губ возник твёрдый край стакана, и в рот проникли струйки воды. Вода!

Он торопливо глотал её, захлёбываясь, не в силах оторваться, и протестующе замычал, когда живительный источник вдруг исчез.

— Сейчас, не торопись, — прозвучал над ним мягкий грудной голос, и Моран с трудом разлепил зудящие веки.

Склонившееся над ним женское лицо было прекрасно, как лик Мадонны, и он, забыв о жажде, зачарованно на него уставился.

— Я что, уже в раю? — прошептал он.

Раздался мелодичный смех.

— Говорю же, не торопись, — произнесла женщина, и тут Моран узнал её.

Летиция Ламберт.

Тиш.

Он на «Чёрной Маркизе», он в безопасности. Он спасся от Грира!

— Всё будет хорошо, — словно подтверждая его мысли, проговорила Тиш и обтёрла его лицо влажной тканью. — Спи, малыш.

Малыш!

Моран собрался было возмутиться, но сон, целительный, без сновидений, без кошмаров, накрыл его враз, будто тёплым одеялом. Засыпая, он опять услышал колыбельную, убаюкавшую его, словно материнские объятия.

Когда он снова открыл глаза, то уже понимал, что находится в каюте «Чёрной Маркизы», и с любопытством принялся осматриваться. Каюта слегка покачивалась, значит, бриг вышел в открытое море. Витые стрелки старинных часов, стоявших у переборки, показывали два — пополудни, если судить по солнечным лучам, пробивавшимся сквозь багряные занавеси. А у изголовья его постели сидел какой-то мальчишка — худой, белобрысый, загорелый, и увлечённо читал огромный растрёпанный том, разложив его на коленях. На вид мальчишке было не больше пятнадцати.

Моран облизнул губы и позвал:

— Эй! Ты кто?

Вздрогнув, паренёк заложил пальцем прочитанную страницу и серьёзно поглядел на Морана:

— Я? Я Марк. Тиш сказала — подежурь, он пить захочет. Хочешь?

— Что это у тебя за книга? — с любопытством осведомился Моран, осушив полный стакан какого-то кисловатого питья, неловко налитого ему Марком из глиняного кувшина.

— «Трактат о небесной механике» Лапласа, — с готовностью доложил мальчишка, и голубые глаза его загорелись. — Второй том. Так интересно!

— Почитай мне, — зачем-то попросил Моран. Ему вдруг тоже стало интересно. И понравилось, как звучат эти два слова — небесная механика!

— Луна обращается вокруг Земли по эллипсу, то приближаясь к ней, то удаляясь от неё, — с энтузиазмом начал Марк, раскрыв книгу на заложенном пальцем месте. — Однако это движение под действием земного тяготения только в первом приближении происходит по законам Кеплера. Солнце своим притяжением действует на это движение Луны как возмущающее тело, притом с очень большой силой. Поэтому движение Луны чрезвычайно сложно.

Чрезвычайно сложно!

Моран заморгал, изо всех сил пытаясь представить себе, о чём идёт речь. Кроме того, он вдруг с ужасом осознал, что вся выпитая им сейчас и накануне жидкость усиленно просится наружу. Он беспомощно закусил губу.

Марк тем временем продолжал увлечённо читать:

— Её движение не только постоянно отклоняется от законов Кеплера, но и сама лунная орбита, как и её положение в пространстве, непрерывно меняется. Все эти осложнения движения Луны хорошо заметны, потому что Луна — ближайшее к нам небесное тело.

Канонир удручённо кашлянул и поёрзал на постели. Необходимо было срочно сообщить мальчишке, напрочь забывшему об окружающем его земном мире, о своих плотских надобностях. Но как?! Моран считал, что скорее лопнет, чем произнесёт эдакое вслух.

— Nombril de Belzebuth! Пупок Вельзевула! Марк, ты чем тут моришь нашего больного? — прозвучал рядом с ними смеющийся голос, и Моран, вскинув глаза, узнал весельчака Дидье. В руках у того был поднос с исходящей паром и вкусными запахами глиняной миской. — Прикончить его решил?

— Он меня сам попросил, — обиделся Марк, подымаясь.

— Правда, попросил, — со вздохом подтвердил Моран, глядя, как Дидье обстоятельно устраивает поднос на столике рядом с постелью, а Марк, прижимая к груди свою драгоценную книгу так бережно, словно это была Библия, выскакивает на палубу. — Я… сколько я уже тут лежу?

— Третьи сутки, — исчерпывающе пояснил Дидье, внимательно его оглядывая. — Маркиза говорит, у тебя… — Он задумчиво почесал в затылке. — А, вспомнил! Родильная горячка!

— Чего-о?

— Ох, то есть нервная, нервная горячка! — захохотал старпом, подмигнув ему. — У меня-то никогда не будет ни той, ни другой, palsambleu!

Моран закатил глаза, не зная, сердиться ему или смеяться.

— Ты что, обиделся? — оборвав смех, озабоченно спросил Дидье. — Брось, друг, я же пошутил. Или, может, ты отлить хочешь?

Моран, совершенно лишившись дара речи от столь безмятежного вопроса, только молча кивнул и опасливо потянул вниз укутывавшее его одеяло. Слава Всевышнему, он был хотя бы не нагишом, а в чьей-то ночной рубахе.

— Мыться будешь? — продолжал бомбардировать его дикими вопросами Дидье. — Ну что ты таращишься на меня, как пресвятая Тереза на ангела? Иди сюда.

Без церемоний подхватив Морана под руки, он ловко втолкнул его в какой-то закуток в углу каюты, сам оставшись снаружи, и горделиво вопросил:

— Ну как? Ты, друг, и в Версале такого не увидишь!

В глубине закутка обнаружился предмет, в назначении которого сомневаться не приходилось — стульчак. А вот для чего нужна была странная округлая штуковина с дырками, торчащая из потолка у входа? И решётка в полу?

— Ручку видишь? Поверни! — скомандовал Дидье и радостно захохотал, услышав вопль и ругательство пациента, облитого с головы до ног. Из недр штуковины лилась и лилась очень тёплая вода. Придя в себя, Моран наконец с наслаждением содрал пропотевшую рубаху и тоже засмеялся:

— Это же пресная вода! Вы спятили!

— Марк с Лукасом как-то опресняют морскую, — живо пояснил Дидье. — А греется она от солнца. Так что можешь плескаться хоть до вечера, друг. Только суп остынет, palsambleu!

Через некоторое время Моран, в свежей рубашке и отмывшийся до скрипа, с волчьим аппетитом поглощал дивное варево из огромной миски и только энергично мычал, поддакивая непрерывно тараторившему Дидье. Впрочем, тот в связных ответах практически не нуждался.

— Я в этих ихних штуках ничего не смыслю, да мне это и ни к чему, nombril de Belzebuth! Главное, что они смыслят! Видал, теперь уже и до небесной механики добрались! Ты думаешь, как мы вчетвером с таким судном управляемся? Так вот, это всё Марк и Лукас со своими механизмами. Сам увидишь, когда подымешься на ноги.

— Вам действительно требуется канонир? — перебил его Моран, оторвавшись от еды.

Дидье энергично кивнул:

— Ещё как! Механизмы — механизмами, но за ними живой человек должен следить! А в бою — тем более. Хотя мы не часто в бою бываем. Не нарываемся. Бережёного Господь бережёт. Когда маркиз Ламберт погиб, и почти весь экипаж с ним…

Моран схватил его за руку:

— Маркиз?

— Ну да, — с глубоким вздохом подтвердил Дидье. — Он ведь был женат на Тиш. Так ей и достался этот корабль.

— Я думал, что Маркиза — её прозвище… — пробормотал Моран.

— Нет, — чуть дрогнувшим голосом возразил старпом. — Она титулованная дама, наша Тиш. Хотя её мать и была рабыней семьи Джоша Ламберта, там, на островах. И Тиш родилась рабыней. Джош влюбился в неё, дал ей свободу и женился на ней, тогда его отец проклял их обоих и выгнал из усадьбы, scrogneugneu!

У Морана голова пошла кругом от этого простого рассказа.

— Ну вот, — спокойно продолжал Дидье, не замечая его смятения, — и Джош купил этот бриг, назвал его «Чёрная Маркиза» в честь Тиш и стал капитаном. А когда почти все у нас погибли в бою с испанцами, и Джош погиб, Тиш хотела продать «Маркизу», но не смогла. Это же всё, что у неё от Джоша осталось. Ну и я, — он грустно усмехнулся, — от старой-то команды. А потом появились Марк с Лукасом, и всё тут стало по-новому. Так-то, друг.

— Почему ты всё время называешь меня другом? — нахмурившись, спросил Моран, а Дидье легко улыбнулся и взъерошил ему волосы:

— Не враг же? Значит, друг.

— Люди все — враги, — убеждённо проговорил Моран и покосился на Дидье, уверенный, что тот обидится, но тот лишь рассмеялся:

— Да брось ты! Зачем тогда жить, если это так?

Моран протестующе мотнул головой, снова собираясь возразить, но не смог. Он страшно устал, глаза у него сами закрывались. Дидье забрал у него из рук пустую миску, подсунул подушку и заботливо натянул одеяло повыше:

— Отдыхай давай. Враги у него все, вот ещё выдумал, ventrebleu! Здесь тебя никто не обидит.

Это была сущая правда. Проведя последние пять лет своей девятнадцатилетней жизни в непрерывной войне со всеми и вся, Моран Кавалли никак не мог поверить, что где-то может существовать мир, подобный тому, что царил на «Чёрной Маркизе».

Сама Маркиза, Летиция Ламберт, не задала ему никаких вопросов. Зайдя к Морану в каюту на следующее утро, — уже не в атласном платье, а в удобных бриджах и камзоле, — она вела себя как заправский доктор: заглянула ему в глаза, оттянув нижние веки, заставила высунуть язык и пощупала пульс на шее и на запястье. И он, скрепя сердце, всё это ей разрешил. Услышав, как он мрачно сопит, она наконец тихо рассмеялась и пригладила ему растрёпанные волосы, отведя их со лба:

— Я не собираюсь на тебя покушаться, канонир. И ты свободен — можешь уйти в любом порту, в каком захочешь. Но я бы хотела, чтоб ты остался здесь.

— Я тоже, — выпалил Моран, заливаясь краской до ушей и отчаянно стыдясь этого.

Тиш снова ласково улыбнулась ему и быстро вышла, чтобы не смущать его ещё больше, — понял Моран. А он так и остался сидеть на койке. В горле у него стоя комок.

Никто и никогда не заботился о нём, кроме матери и сестры, умерших от оспы, когда ему было четырнадцать. Все остальные, начиная с отчима, стремились только пользоваться им, пока он не научился защищаться, как затравленный израненный зверь.

Насмерть.

А на «Маркизе» ему не от кого было защищаться.

Если бы не боязнь обнаружить эдакую свою слабость, Моран бы тенью следовал за Дидье Бланшаром, впитывая исходившее от него тепло. Парень и болтал, и пел, и смеялся — как дышал. И он стал первым после матери человеком, которому Моран сам позволял себя тормошить — обнять за плечо, взять за локоть, взъерошить волосы. Впервые за долгие годы чужие прикосновения доставляли ему невинное удовольствие, словно котёнку, которого чешут за ухом. Точно так же легко Дидье тормошил Тиш или Марка с Лукасом — впрочем, последним частенько перепадали от него и колотушки, но всякий раз за дело.

Марк и Лукас Каннингтоны тоже поразили Морана до глубины души — едва ли не сильнее, чем все созданные ими чудеса. Близнецам, похожим друг на друга, как две капли воды, было отнюдь не пятнадцать, а все двадцать лет от роду, но вели они себя как пятилетки. Понимая друг друга с полуслова и полувзгляда, они благодаря этому непрерывно устраивали всевозможные каверзы и розыгрыши — как с участием своих волшебных механизмов, так и без них. То и дело Моран с невольным смехом наблюдал, как они со всех ног улепётывают от грозящего им линьками, а также всеми небесными карами Дидье.

Особенно прекрасной оказалась изобретённая ими механическая швабра для мытья палубы. Лукас гордо вручил её старпому для «апробации», как он витиевато выразился. Уже через несколько минут швабра самым натуральным образом гналась за беднягой Дидье, как взбесившаяся шавка, только что не лаяла при этом. Близнецы же катались по палубе, корчась от смеха, впрочем, как и Моран. Дидье вынужден был взобраться на грот-мачту, где сидел, ругаясь на чём свет стоит, пока Тиш, высунувшись из камбуза, не пригрозила, что лишит близнецов не только ужина, но и завтрака. После чего те понуро забрали чудо-швабру и в очередной раз спаслись бегством от спрыгнувшего с мачты разгневанного старпома.

Глядя на всё это весёлое безумие, Моран несколько опасался за свои пушки, ранее находившиеся в ведении Лукаса. Но зря — как он с облегчением убедился, пушки «Маркизы» были обихожены не так уж и плохо. Моран добросовестно разбирался в том, какая часть функций канонира в бою будет возложена на него, а какая — на чудесные механизмы близнецов.

Предчувствие грядущего боя надвигалось на него сквозь всю весёлую беззаботность жизни на «Чёрной Маркизе». Приближался не просто бой — приближалась смерть, приближалась, обжигая ледяным дыханием, и отзвук этого дыхания, похожего на хрип агонии, он слышал и в разухабистых забористых песнях Дидье, и в пронзительно щемящих напевах Тиш.

Моран знал, что Эдвард Грир, Грир-Убийца, не оставит их в покое.

И он с обрывавшимся сердцем понимал, что хочет этого, хочет увидеть Грира ещё раз, — хотя бы со шпагой в руке на палубе во время боя, — но не смел признаться в этом даже самому себе.

Измученный этими предчувствиями, терзаемый бессонницей, Моран вышел однажды ночью на ют и вдруг услышал доносившийся из каюты Дидье тихий смех и перешёптывания. А потом — протяжный и сладкий женский стон.

Тиш!

Моран так и прирос к палубе, впитывая раздававшиеся из каюты звуки чужой плотской любви — вздохи, всхлипы, предательский скрип койки, шлепки тела о тело, поцелуи, невнятный прерывистый лепет и снова стоны…

Очнувшись, он кинулся прочь, сам не зная куда. Добежав до юта, он бросился навзничь возле шлюпки и крепко зажмурился, уткнувшись лбом в сырые доски палубы.

Он словно горел заживо.

«Рано или поздно он всё равно вернётся ко мне…»

— Никогда. Никогда, слышишь, ты, скотина, никогда! — шептал Моран, кусая губы.

Тут его и отыскал Дидье, взлохмаченный, босой, в одних штанах. Моран не удивился поразительной чуткости старпома, иногда неожиданно проявлявшейся. Неловко потоптавшись рядом, тот сел на палубу, скрестив ноги.

— Я её люблю, — очень просто сказал он. — Всегда любил. Ещё когда был мальчишкой-коком, при маркизе Ламберте. Потом его убили, а она чуть рассудком не тронулась, Тиш-то. Тогда она и начала ведьмачить. Ходила как тень, по кораблю днём и ночью, и вроде как всё Джоша вызвать пыталась. — Дидье потёр лоб. — А я тоже ходил и ходил за нею… а однажды ночью не вытерпел, услышал, как она рыдает, будто у неё сердце разрывается… и просто зашёл к ней в каюту. Так всё и началось. Хотя мне нипочём её не заполучить, я знаю.

Он глубоко вздохнул. Обычно смешливые, глаза его были сейчас, как никогда, серьёзны.

— Но ты уже заполучил её, — недоумённо моргнул Моран.

Дидье усмехнулся:

— Не-ет, друг. Она ведь меня не любит. Правда, она никого не любит, после маркиза Ламберта. Хотя… — Он помедлил, раздумывая, но всё равно закончил: — Она иногда западает на кого-нибудь, Тиш. И пропадает с ним.

— Что? — ахнул Моран. — И ты об этом так… спокойно говоришь?!

Старпом повёл плечом:

— А что мне остаётся? Всё равно они — не Ламберт. И она возвращается от них — ко мне. Всегда возвращается.

— Тебе надо драться за неё! — ошеломлённо выдохнул Моран, не зная, презирать или уважать Дидье за эдакое. — Она же твоя!

— Не моя, я ведь уже сказал, — твёрдо возразил тот. — И с кем мне драться-то — с ней, что ли?

Моран потёр лицо ладонями. Он решительно не мог этого принять, не мог даже вообразить, что он простил бы такое… Гриру…

Какого дьявола, при чём тут Грир?!

Он неистово замотал головой и выпалил:

— Но это… больно! Она должна понимать, как тебе больно!

Улыбнувшись мимолётной горькой улыбкой, так не походившей на его обычную бесшабашную ухмылку, Дидье стиснул его плечо:

— Nombril de Belzebuth! Я же ей никогда этого не покажу.

Он отрешённо посмотрел вдаль, туда, где свинцовые волны смыкались с горизонтом. А потом перевёл взгляд на Морана:

— Прости, друг. Ты расстроился. Я не хотел.

Он похлопал канонира по плечу, подымаясь на ноги, и будто растворился в предрассветной туманной дымке.

А Моран молча уронил голову на скрещённые на коленях руки.

* * *

По сравнению с громадой «Разящего» «Сирена», покачивавшаяся на волнах невдалеке от него, выглядела совсем хрупкой. Как и её хозяйка рядом с Гриром.

Но хрупкой она не была.

— Я не за этим пришла к тебе, Эдвард, — ровно сказала Жаклин Делорм, бестрепетно глядя в глаза капитану «Разящего», и тот неохотно убрал ладонь с её бедра, проворчав:

— Думаешь, я позволю тебе уйти нетронутой?

— Думаю, да, — непринуждённо подтвердила француженка и весело рассмеялась, услышав ругательство Грира.

Тот сидел, упёршись локтями в стол, в расстёгнутом камзоле, с бокалом вина в руке. Жаклин, — тоже в камзоле, только застёгнутом, и в мужских бриджах, — откинулась на спинку кресла. Грир невольно залюбовался игрой света на её распущенных волосах. Маленькая рыжая чертовка. Маленькая и храбрая!

— Обещай подумать над тем, что я предложила, Эдвард, — Жаклин снова наклонилась к нему, вертя в пальцах бокал. — Ост-Индская торговая платит хорошо. Это выгодней, чем гоняться за испанцами по всем Карибам, и без зряшного риска.

— Я люблю рисковать. И я не только за испанцами гоняюсь, — оскалился Грир, а женщина сердито воскликнула:

— Тебя повесят за это!

— Зато я свободен! — Грир закрыл глаза, спасаясь от её почти презрительного взгляда. — Мне нужна «Маркиза», вот и всё. С этим кораблём я буду непобедим. Он волшебный.

— Волшебный! — раздувая тонкие ноздри, передразнила его Жаклин и порывисто встала. — Ты же умный человек, Эдвард, что за чушь ты городишь!

— Ты ненавидишь Маркизу, а она ведь тебя даже не знает… — удивлённо протянул Грир и тоже поднялся. — Почему? Потому что она раздаёт свои прелести даром, когда их можно выгодно продать? Это главное для тебя, не так ли?

— Как ты смеешь?! — прошипела Жаклин и замахнулась, но ударить не успела — ладонь Грира молниеносно сомкнулась на её запястье. С минуту они стояли, сверля друг друга взглядами, а потом француженка негромко произнесла:

— Она просто развратная кошка. Но все вы… — в голосе её прорвалась неподдельная горечь, — вы все опьянены ею!

Грир медленно разжал пальцы, а Жаклин подняла взгляд — холодный и острый.

— В Порт-Ройяле, Эдвард, я отведу тебя к лучшим ювелирам, чтобы они оценили алмаз, который она всучила тебе. И ты сам убедишься, что она тебя обманула.

— Если это так… и если ты поможешь мне её настичь, — хрипло вымолвил Грир, — так и быть, я запродам свою шкуру твоей Ост-Индской.

Торжествующе улыбнувшись, Жаклин небрежно похлопала его по руке.

Дело было наполовину сделано.

* * *

День сменялся ночью, и снова днём, и снова ночью. По вечерам при свете луны Дидье и Тиш пели на палубе — поочерёдно и вместе, звенела гитара Лукаса, и Марк показывал всем созвездия на ночном небе с помощью какого-то диковинного прибора, цитируя наизусть отрывки из своего драгоценного Лапласа, а Тиш смеялась, тормошила его, и казалась при этом совсем девчонкой.

Всё это было до того непривычно Морану и так чудесно, что у него больно щемило в груди, а на глазах то и дело вскипали невольные слёзы. Он уходил в свою каюту, притворяясь уставшим и мрачно думая о том, что совсем раскис на этом дурацком волшебном корабле.

Однажды ночью он подскочил на своей постели — весь в поту, с отчаянно колотившимся сердцем.

Ему приснился Грир.

Вернее, первая ночь с Гриром, когда Моран очнулся, задыхающийся, опоенный дурманом, которого Грир подсыпал ему в вино, сделав лёгкой добычей. Очнулся, чтобы бессильно биться в его беспощадных руках, корчиться от боли и унижения под его сильным телом.

От боли, унижения и… блаженства.

Моран замычал от отвращения к себе, швыряя на пол скомканную простыню в липких пятнах собственного семени.

Тело, проклятое тело.

Он угрюмо усмехнулся и откинулся назад, прислонившись затылком к переборке.

Он знал, что лжёт себе. Он не мог больше существовать без этих ночей. Без пьянящего ощущения опасности, исходившего от Грира. Опасности, силы, страсти.

Страсти, обращённой к нему, Морану.

Он застонал, утыкаясь пылающим лицом в ладони.

Следующей ночью он увидел во сне, как Грира казнят. Всё, как в том кошмаре, что привиделся ему во время горячки. Чёрный капюшон палача. Толстая верёвка, охватившая шею капитана «Разящего». Вызывающая усмешка на его осунувшемся лице. Сапог палача, выбивающий пустую бочку у него из-под ног.

Моран проснулся от собственного вопля и, не осознавая, что делает, вылетел на палубу «Маркизы».

Предутренний бриз пробрал его дрожью до самых костей, но вернул ясность мыслям.

Он поглядел наверх, на мостик, где, тихонько насвистывая, размеренно расхаживал вахтенный. Судя по свисту, это был Дидье. Если старпом «Маркизы» не имел возможности болтать или петь, то он, конечно же, насвистывал, как же иначе?

Ох, Дидье…

Моран зажмурился и едва не застонал, подумав о неотвратимом выборе, который он должен был сделать, чтобы сохранить в целости собственный рассудок.

«Рано или поздно он всё равно вернётся ко мне».

* * *

Стоя у планшира своей «Сирены», Жаклин Делорм мрачно размышляла о том, что судьбе, должно быть, нравится шутить. И шутки её отнюдь не были добрыми.

Из всех судов, рассекавших сейчас Карибское море, к застрявшей на мели беспомощной «Сирене» подошла именно «Чёрная Маркиза». И значит, спасением своего корабля, экипажа, груза, да и собственной жизни она будет обязана Тиш Ламберт и Дидье Бланшару.

— Ventrebleu! — выплюнула Жаклин совсем не благородное ругательство, едва удерживаясь от того, чтобы не начать бешено колотить по планширу кулаками.

Проклятая «Маркиза»! Возникшая из ниоткуда — и это после того, как «Разящий» прочесал тут каждый проклятый пролив!

Жаклин снова мрачно усмехнулась. Конечно же, алмаз, который всучила Гриру эта ведьма, был фальшивым. Ювелиры Порт-Ройяла так и не смогли определить, из какого материала изготовлен этот великолепный камень, но в том, кто его изготовил, сомневаться не приходилось — Марк и Лукас Каннингтоны, маленькие прохвосты, которые могли бы купаться в золоте… если б это их хоть сколько-нибудь интересовало.

Идиоты.

Все они на «Маркизе» — беспечные, никчемные идиоты, ventrebleu!

Но… с другой стороны, какой ещё корабль, застигнув «Сирену» в столь бедственном положении, пришёл бы ей на помощь столь бескорыстно?

Да никакой.

Всё, что ни случается, к лучшему.

Наблюдая за тем, как Дидье Бланшар весело спрыгивает в молниеносно спущенную на воду шлюпку, Жаклин отчаянно прикусила губу.

Пусть так. Пусть она будет обязана жизнью этому шалопаю.

В конце концов, она и так уже обязана ему тем, что для неё дороже самой жизни.

Своим ребёнком.

Но Дидье Бланшар никогда не должен об этом узнать.

Дидье с Лукасом предвкушали, как остолбенеет команда «Сирены», когда они вдвоём всего лишь с помощь маленькой шлюпчонки столкнут с мели их бриг. И ожидания их полностью оправдались. Когда многострадальная «Сирена» наконец закачалась на волнах вблизи треклятой банки, её прилипший к бортам экипаж взорвался отчаянным «ура». А потом, когда Лукас и Дидье со смехом вскарабкались на палубу спасённого брига, плечи у них заболели от того, сколько радостных тычков на них обрушилось, а в подставленные кружки, конечно же, сразу щедро полился ром из бочонка, выкаченного боцманом из трюма.

Жаклин какое-то время наблюдала за этим безобразием с мостика, и на губах её светилась невольная улыбка. Которая, впрочем, сразу же погасла, едва она увидела, как Дидье, вскинув голову, смотрит прямо на неё, а потом, вырвавшись из круга обступивших его матросов, как ни в чём ни бывало, направляется к ней на мостик.

Этого ещё не хватало!

Жаклин едва удержалась от того, чтобы не рвануться прочь, но осталась на месте — с каменным лицом и крепко сжатыми кулаками.

Ventrebleu! Она здесь хозяйка.

Подымаясь на мостик, Дидье Бланшар, как всегда, беззаботно улыбался. Его русые волосы, в которых отдельные пряди выгорели добела, золотились на солнце. Помилуй Бог, ну какая женщина устояла бы перед этой открытой ясноглазой физиономией, крепким телом в простецких обносках, лихой ухмылкой?!

Чтоб ему пусто было, он всегда сиял, как медный грош, bougre d`idiot!

Хотя нет… не всегда.

Жаклин вдруг подумала, что за много лет она, наверно, была единственной, кто видел его слёзы, и ещё сильнее сжала кулаки.

— Ты явился за моей благодарностью, старпом? — холодно осведомилась она, прежде чем Дидье успел произнести хоть слово. — Что ж, я благодарю тебя. Если б не вы, грядущий шторм разбил бы «Сирену» вдребезги вместе с грузом. И передай мою благодарность своей хозяйке. Ты доволен? Ступай.

Она величественно подняла голову ещё выше.

Иногда Жаклин сожалела о своём маленьком росте.

Дидье уже без улыбки помедлил и коротко ответил, в упор глядя на неё:

— Нет. Я недоволен.

— Чем же? — бесстрастно спросила она, хотя внутри у неё всё дрожало, когда она смотрела ему в глаза.

Зеленовато-голубые и ясные, как море в штиль.

Глаза её дочери.

— Тем, что я никак не могу узнать вас, мадам, хотя что-то мне подсказывает, что должен узнать, — горячо выпалил он, подходя ещё ближе.

Жаклин криво усмехнулась.

«Что-то» ему подсказывает!

Она могла бы достаточно грубо пояснить ему, что именно.

Женщина несколько раз глубоко вздохнула и закрыла глаза, чувствуя, как щёки заливает жаром.

Дидье молча ждал.

Ну что ж… пусть узнает хоть что-нибудь, если ему так уж этого хочется.

Но не всё!

— Почти четыре года назад, — сухо проронила Жаклин, — у меня ещё не было «Сирены», а ты, полагаю, тогда не так давно стал старпомом своей «Маркизы». Это было в Тортуге. Ты брёл по улице, ночью. Ты был не столько пьян, сколько не в себе. Ты едва не попал под мою карету. — Жаклин замолчала, кусая губы. Даже не глядя на Дидье, она чувствовала, как он напрягся. — Тогда я совершила глупость. Огромную глупость. Я пожалела тебя, Дидье Бланшар. Я посадила тебя в свою карету и отвезла в гостиницу. — Голос её упал до шёпота. — И осталась с тобой до утра. — Вскинув голову, она наконец поглядела в потрясённое бледное лицо Дидье и яростно зашипела, снова сжимая кулаки так, что ногти вонзились ей в ладони: — Не смей ничего мне говорить! Молчи!

Но Дидье и без того молчал. Ей показалось, что он вообще не дышал, обратившись в каменную статую.

Жаклин торжествующе усмехнулась и отчеканила, отворачиваясь:

— Ступай, старпом. Я не хочу больше ни видеть, ни слышать тебя. Никогда!

Дидье ещё несколько мгновений помедлил, а потом доски мостика скрипнули под его удаляющимися шагами.

Он действительно не проронил ни слова.

Не в силах удержаться, Жаклин повернулась и жадно поглядела ему вслед — всё равно он её уже не видел. Ах, если бы она сейчас могла сообщить Гриру, где находится проклятая «Маркиза»! Тогда бы тот захватил судно, уничтожив его никчемную команду. И вынужден был бы сдержать своё обещание, пойдя на службу к Ост-Индской торговой. А она, Жаклин, получила бы за это обещанные ей компанией огромные комиссионные.

Но… смогла бы она выдать Гриру «Маркизу»?

Жаклин разжала ладони и машинально взглянула на красные следы, оставленные собственными ногтями на белой коже.

Нет. Не смогла бы.

И всё из-за этого прохвоста.

Чтоб ты провалился, Дидье Бланшар!

Спустившись на ют, Дидье снова через силу заулыбался в ответ на улыбки и весёлый галдёж матросов «Сирены», но, ещё раз отхлебнув рому из протянутой ему кружки, нетерпеливо махнул рукой Лукасу. Тот насупился, враз поскучнев.

Пора было убираться отсюда.

Из стремительно удалявшейся от спасённого брига шлюпки Дидье видел фигурку Жаклин, одиноко застывшую на мостике, и готов был колотиться о борт своей дурной головой.

Tabarnac de calice d'hostie de christ!

Худшего оскорбления, чем то, какое он нанёс Жаклин Делорм, выдумать было невозможно. Провести ночь с женщиной и напрочь забыть об этом! Mon tabarnac!

Она никогда не простит его.

И правильно сделает.

— Дидье, ты чего? — осторожно осведомился Лукас, услышав, как он скрежещет зубами, но тот лишь свирепо отмахнулся от вопроса, и Лукас поспешно заткнулся.

Теперь Дидье начал вспоминать ту ночь.

Было это спустя три месяца после того, как он пришёл в каюту к Тиш… и как раз тогда она оставила его впервые, чтобы уехать на неделю с каким-то заезжим аристократом в его поместье на побережье. Потом это повторялось ещё и ещё, и каждый раз боль была невыносимой, но тогда… тогда Дидье казалось, что он сейчас умрёт от этой боли, разрывающей сердце на куски.

Пьяный не от вина, а от горя, он переходил из одного тортугского кабака в другой, пел и тискал каких-то шлюх, не поднимаясь, впрочем, с ними наверх. Что бы ни делала с ним Тиш, он не мог отплатить ей той же монетой.

Но получилось так, что отплатил.

Дидье снова заскрипел зубами.

Идиот!

Он наконец всё вспомнил.

Вспомнил Жаклин.

Боже, она, такая хрупкая, дотащила его до спальни на втором этаже, а потом не смогла от него уйти. Ну как бы она смогла, если он, mon tabarnac, сперва, как грудной младенец, ревел ей в подол, а потом просто не выпустил её из объятий, зацеловав всё её маленькое тело с такой пронзительной нежностью, какой никогда не испытывал к Тиш.

Она была девственницей, Жаклин.

Её изумлённые, широко раскрытые изумрудные глаза. Острая грудь, напрягшаяся в его ладонях. Жар её узких бёдер. Слабые стоны боли, перешедшие наконец в стоны блаженства…

А потом он, выплакавшись и выплеснувшись, провалился в безмятежный сон.

Наутро её уже не было.

Она даже имени своего ему не назвала.

И он счёл всё происшедшее только сном, который вначале помнил лишь обрывками, а потом и вовсе забыл. Потому что вернулась Маркиза.

Да тебя утопить мало, Дидье Бланшар!

Он зачерпнул из-за борта пригоршню воды и вылил себе на голову под ошарашенным взглядом Лукаса.

Таким же взглядом встретила его Тиш, едва они поднялись на палубу «Маркизы».

— Что с тобой, Дидье? — встревожено спросила она, сдвинув брови.

— Ерунда. Patati-patata! — беззаботно откликнулся Дидье. Он отлично умел скрывать свои мысли и чувства, когда хотел этого. — Мадам Делорм передаёт тебе свою благодарность и… — Запнувшись, он тряхнул головой. — Неважно. Нам пора убираться отсюда, Маркиза. Где была «Сирена», там будет и «Разящий».

Он снова запнулся, наткнувшись на резкий, как удар ножа, потрясённый взгляд Морана.

* * *

Через пару дней после встречи с «Сиреной» на море опустился туман — такой густой, что трудно было разглядеть даже собственную, вытянутую перед собой руку, и «Маркиза» была вынуждена бросить якорь.

— Здесь кто угодно может скрываться… — дрогнувшим голосом пробормотал Марк, стоя на мостике и испуганно таращась в туман.

— Русалка! Хочу русалку! — азартно выпалил Лукас и прыснул.

— Прабабушка-покойница, старая греховодница! — рявкнул Дидье. — Покаркайте у меня!

Или… «Разящий».

Моран едва не сказал это вслух и закашлялся.

Тиш ничего не сказала, только взглянула своими громадными глазами — прямо в душу Морану.

— Развеешь туман, Маркиза? — с надеждой спросил Дидье, поворачиваясь к ней.

— Попробую. Ступайте вниз, — едва разлепив губы, вымолвила она.

И запела.

Почти неслышная, песня эта будто толкала их в спины, когда они торопливо спускались на палубу.

У левого борта Лукас вдруг замер. Цеплявшийся за него Марк схватил Морана за руку, а тот вцепился в плечо Дидье. Так они и застыли, будто дети, увидевшие призрак.

Призрак скользил мимо них, чуть различимый в тумане, без единого звука, без скрипа снастей — огромный чёрный фрегат, ощетинившийся жерлами пушек.

Сейчас прозвенит корабельный колокол, раздастся топот ног и крики тревоги, ударит выстрел из аркебузы…

Но никто на борту таинственного судна не заметил «Чёрную Маркизу», тенью промелькнувшую рядом.

— Вниз! — прохрипел Дидье, едва чужой корабль исчез из виду. — Лукас, Марк, придумайте что-нибудь, надо быстрее удирать! Сейчас Маркиза развеет туман. Моран, ступай к пушкам!

— Это «Голландец»? — срывающимся шёпотом осведомился Марк.

— Черти в аду знают! — огрызнулся Дидье. — Шуруйте, nombril de Belzebuth!

Близнецы растворились в начинавшем редеть тумане, и Моран последовал их примеру.

Но отправился он отнюдь не к пушкам, а в свою каюту. А потом — к шлюпке на корме.

Он узнал бы фрегат, мимо которого они проскользнули, в любом, даже самом густом тумане.

Это был «Разящий».

Моран будто спал и проделывал всё во сне. Он схватил перо и лист бумаги, быстро нацарапав всего несколько слов: «Чтоб вы не думали, что я упал за борт», и оставил записку на своей постели.

Он именно упал… и падал всё ниже и ниже, навстречу своей гибели, но поделать с этим ничего не мог.

Его ждала сама судьба.

Эдвард Грир.

Маленькая шлюпка почти беззвучно опустилась на воду за кормой «Маркизы». Все механизмы близнецов во много раз облегчали жизнь моряку.

Моран спустился за борт по свисавшему вниз канату, а потом просто прыгнул в качнувшуюся лодку.

«Чёрная Маркиза» быстро удалялась от него — так быстро, что он различал только её силуэт. А потом и его не стало видно.

Нет, Грир нипочём их не найдёт. Но он, Моран, должен найти Грира.

Он так не научился пользоваться таинственным механизмом, встроенным близнецами в лодку. Он просто вставил вёсла в уключины и начал быстро, изо всех сил грести — к тому месту, где, по его расчётам, остался «Разящий».

Он кусал губы, пытаясь удержать слёзы, но они всё равно катились по щекам — горькие и солёные, как морская вода.

Наконец Моран утёр лицо локтем и прерывисто вздохнул, бросив вёсла.

Перед носом его шлюпки вздымался гордый корпус «Разящего».

«Рано или поздно он всё равно вернётся ко мне».

Как же сейчас будет злорадствовать Грир…

Моран стиснул зубы и на несколько мгновений низко опустил голову.

А потом встал, выпрямился в шлюпке во весь рост и закричал:

— Эй, на «Разящем»! Мне нужен ваш капитан!

* * *

Грир не злорадствовал.

Он даже не усмехался своей обычной — пренебрежительной, волчьей — усмешкой.

Он взъярился так, что боцман и старпом, которые привели Морана к нему в каюту, сперва вжались в переборку, а потом поспешили немедля исчезнуть.

— Ты чёртов полоумный болван! — процедил наконец Грир, что было самым мягким из всей его тирады. — Маркиза бы заботилась о тебе, а со мной тебя просто вздёрнут!

Моран молча глядел на него, вдруг совершенно успокоившись. Он всё сделал правильно. Щемящая тоска по тому, что могло бы быть и сгинуло вместе с растворившейся в тумане «Чёрной Маркизой», навсегда останется с ним, но он должен был находиться именно здесь.

Рядом с капитаном «Разящего».

Приняв свою судьбу, какова бы она ни была.

— Вздёрнут-то с тобой, сам говоришь, — произнёс он сдавленным голосом, но очень буднично, а Грир осёкся на полуслове нового ругательства и вдруг захохотал. А потом, не переставая смеяться, сграбастал Морана в охапку так, что у него затрещали кости, и встряхнул — так, что у него лязгнули зубы.

— Точно, полоумный, — повторил он совсем тихо и заглянул Морану в глаза, больно ухватив его за волосы.

Глаза Грира были тёмными, страшными и затягивающими, как воронка водоворота.

А обветренные тёплые губы — неожиданно чуткими.

…Даже во сне его жёсткая ладонь по-хозяйски сжимала бедро Морана. И тот не отстранялся. Он лежал, глядя в переборку, слушая плеск волн, покачивавших фрегат. Мыслей в его блаженно опустевшей голове не было никаких.

Кроме одной.

Неважно, сколько отпущено судьбой ему и Гриру, главное — что сейчас всё встало на свои места окончательно и бесповоротно, но только бы Грир не вздумал…

Пальцы Грира впились в его тело так неожиданно и больно, что Моран чуть не вскрикнул, а потом, разомкнувшись, провели по коже почти нежно. И хриплый голос повелительно пророкотал у него над ухом:

— Ну а теперь, малыш, давай выкладывай, куда собиралась направиться «Маркиза» после того, как мы потеряли её в сраном тумане возле Кайман-Брака.

Ну вот и всё…

С оборвавшимся сердцем Моран зарылся головой в подушку, понимая, что его худшие опасения сбылись.

Он прекрасно помнил, как Лукас как-то взахлёб рассказывал ему, сидя у пушки и попутно ковыряя какой-то механизм, про некий безымянный островок, даже не на всех картах обозначенный, возле которого «Маркиза» собиралась бросить якорь после Кайман-Брака. Про то, что там, дескать, есть подземная пещера, где бьют горячие источники. И что Тиш, мол, любила наведываться туда ещё при маркизе Ламберте. Ну какого чёрта он ему всё это рассказал, доверчивый идиот?! Все они на «Маркизе» — проклятые доверчивые идиоты!

— Не заставляй меня, Грир, — глухо пробормотал Моран, и тут же другая рука капитана безжалостно дёрнула его за волосы на затылке, поворачивая к себе его голову.

— Я уже много чего заставил тебя сделать, малыш, и тебе это понравилось, — Грир насмешливо блеснул глазами, — Так что не ломайся, как монашка перед кюре, выкладывай. Ты же знал, что я спрошу.

О да, это верно. Он знал.

— Я надеялся, что ты не спросишь, — изо всех сил пытаясь скрыть мольбу в голосе, прошептал Моран. — Я не могу… не могу их предать!

— Ты не можешь предать меня, — уверенно заявил Грир, будто клещами сжимая его плечо. — Ты мой, понял, парень? Мой! А я хочу этот корабль.

— Они же считали меня своим другом! — отчаянно выкрикнул Моран, вскидывая голову. — Они мне доверяли! Тиш… Маркиза была так добра ко мне! Алмаз…

— Алма-аз! Вовсе не фамильная ценность семейки Ламбертов, дурачок. Рукоделие треклятых близнецов, полагаю, — с сердитой досадой отмахнулся Грир. — Ювелиры Порт-Ройяла сломали над этой чёртовой подделкой все свои сраные лупы… Проклятье, так обвести меня вокруг пальца! Ты что, думаешь, что я прощу эдакое чёрной ведьме?

Юноша ошеломлённо потряс головой. Об алмазе он у Тиш не спрашивал, и никто на «Маркизе» не упоминал при нём даже имени Грира. Но узнать, что она просто обманула Грира, было и обидно, и… забавно.

Мозолистая твёрдая ладонь капитана вновь властно прошлась по его спине, как наждаком. Но грубый голос прозвучал неожиданно мягко:

— Я не хочу смерти Тиш и её малахольных обормотов. И саму Маркизу я тоже уже не хочу, если тебя это дёргает, парень. Но я хочу этот корабль со всеми его волшебными штуковинами. Ты меня понял?

Моран судорожно вздохнул. Да, он понял.

— У тебя нет выбора, — почти ласково закончил Грир. — Говори.

* * *

Этот островок Тиш всегда называла про себя Калиенте — Горячий. И не только потому, что в тамошней горной пещере, глубоко внизу, находилось целебное озеро с прозрачными источниками, бьющими из самых глубин жаркого тела Матери-Земли. С этим озером у неё было связано столько воспоминаний о горячих часах, проведённых там вместе с Джошем, что отныне она приходила сюда только в одиночестве. Хотя, конечно же, прекрасно знала, как страстно мечтает Дидье оказаться здесь вместе с нею.

Пусть мечтает.

Она жёстко усмехнулась, глядя на себя в зеркало. А потом с раскаянием вздохнула.

Да, она просто использовала Дидье Бланшара. К своему и его полному удовольствию. Пресвятые угодники, он был хорош в утехах, так хорош, что мало кто из тех, с кем она ложилась после смерти Джоша, мог с ним сравниться. И с ним всегда было весело, о да. Он был нежным, Дидье. И добрым.

Но она не любила его, и в том её вины не было.

Не было!

Её любовь покоилась на дне океана возле проклятого острова Сент-Лусия, где их бриг застигли врасплох испанцы, — покоилась вот уже три года.

Три долгих чёрных года.

Не всё ли равно, кто теперь рядом с нею в постели, раз в ней нет Джоша?!

— Это несправедливо. Несправедливо… — пробормотала Тиш, и её глаза вдруг наполнились слезами.

Она редко плакала теперь, и всегда внезапно для себя. Все свои слёзы она выплакала три года назад, когда рыдала днём и ночью — после того, как безжизненное тело её мужа, завёрнутое в обрывок парусины, соскользнуло вниз с пробитого ядрами борта «Чёрной Маркизы», навсегда сгинув в океанской пучине.

Именно Дидье тогда спас её, выдернув из ледяного водоворота безумия, грозившего поглотить её рассудок, растопив этот лёд своим щедрым теплом. Ах, Дидье…

Тиш опять глубоко вздохнула и плотно сжала губы.

Она отдала ему своё тело — и продолжает отдавать.

Пускай не ропщет. Это всё, что она может ему дать!

Тиш знала, что может завладеть душой и телом любого мужчины, которого пожелает. И не собиралась от этого отказываться.

Она вспомнила надменный взгляд маленькой француженки там, в трактире. Оскорбительный, презрительный взгляд.

«Гнилые чары», patati-patata!

Пусть эта Жаклин умна, что с того? Ей поневоле приходится пользоваться умом, раз Господь недодал ей женских чар!

Тиш потянулась всем телом и улыбнулась. Эта крошка ей просто завидует.

И вдруг улыбка сбежала с её лица. Странная дрожь — предчувствие надвигающейся беды — пробежала по её позвоночнику, ещё прежде чем за дверью каюты раздался панический топот ног, похожий на барабанную дробь, и срывающийся голос Лукаса прокричал:

— Маркиза! «Разящий»! «Разящий»!

Вот она, беда.

Видит Господь, Тиш совсем не винила Эдварда Грира, сделавшего «Маркизу» целью своей постоянной охоты. Как не винила этого мальчика, Морана. Конечно, он не смог противостоять Гриру. Да и кто бы смог?

Услышав от Лукаса о том, что он поведал Морану про то, куда именно направится «Маркиза» после Кайман-Брака, Дидье в сердцах отвесил тому увесистый подзатыльник, сплюнул и отправил вниз, к пушкам, пока Марк беспомощно метался по палубе, пытаясь запустить механизмы, придавшие бы судну немедленное ускорение.

Но фрегат Грира был уже совсем рядом. Его корсары приготовили абордажные крючья. Не уйти!

Поздно, поздно, слишком поздно…

Тиш прошептала это, вцепившись обеими руками в планшир и глядя остановившимися глазами на то, как неумолимо приближается к ним «Разящий». Глядя на угрюмое, бесстрастное, вовсе не торжествующее лицо Грира, стоявшего на мостике.

С «Разящего» не прозвучало ни единого выстрела. Конечно, Грир не хотел испортить свою добычу, разбивая ядрами волшебный корабль. Но пистолеты, аркебузы и мушкеты корсаров «Разящего» тоже молчали.

Им запретил это капитан? Грир-Убийца совершил такое ради Морана? Чтобы не отягощать совесть мальчика ещё и смертью его бывших друзей?

Воистину жертва любви.

Тиш горько усмехнулась, проведя рукой по лицу.

— Дидье! — повелительно крикнула она, свесившись вниз. — Не стрелять! Слышишь? Не стрелять!

И снова сумрачно усмехнулась, услышав, как отчаянно выругался в ответ старпом.

Не было смысла отнимать у кого-то жизнь. Пресвятая Дева, сколько жизней уже было отнято, сколько пролилось крови…

Здесь, на этой палубе, впитавшей кровь её Джоша.

Кровь, за каждую каплю которой она по капле отдала бы свою собственную.

— Подожди меня, Джош, любовь моя… — выдохнула она почти неслышно, прежде чем тенью метнуться на бак.

К пороховому погребу.

* * *

Абордажные крючья наконец с хрустом впились в беззащитный борт «Маркизы», но корсары «Разящего» не торопились прыгать на палубу пленённого ими брига, вопросительно поглядывая на своего капитана. Странный это был абордаж — без опьянения боем, без торжества победы, без единого выстрела.

Из всего экипажа «Маркизы» корсары видели сейчас только белобрысого мальчишку, беспомощным воробьём зависшего на мачте и не сводившего с них широко открытых голубых глаз.

Ловушка?

Пираты ещё раз выжидательно уставились на Грира, котоый, молча покинув мостик, молниеносно спустился вниз и с пистолетом наизготовку перемахнул на борт «Маркизы».

Моран, оставив пост возле ненужных сейчас пушек, так же молча присоединился к нему и встал рядом. Его руки были пусты, губы крепко сжаты, в глазах светились тоска и вызов.

— Маркиза! — заорал наконец Грир во всю глотку, неуверенно шагнув вперёд и напряжённо обведя глазами безмолвный и словно бы пустой корабль. — Дидье! Черти бы вас подрали! Вы сдаётесь?

— Черти пусть тебя дерут и сдаются! — яростно гаркнул в ответ Дидье, выныривая из трюма с Лукасом под мышкой и тоже, как Грир, лихорадочно оглядываясь. Увидев их, Марк проворно спрыгнул с мачты и кинулся к брату.

— Тиш! — продолжая озираться, отчаянно закричал Дидье.

Но крик застрял у него в горле.

Тиш стояла на баке, прямо над пороховым погребом. Ветер раздувал чёрную густую гриву её кудрей и подол светлого лёгкого платья.

— Стойте, вы все! — негромко и чётко сказала она. — И слушайте меня.

Она подняла правую руку, и на её узкой ладони вдруг сам собою, совершенно из ниоткуда возник ослепительный огненный шар.

— Нет! — хрипло простонал Дидье, бросаясь вперёд, но застыл, как вкопанный, заскрипев зубами, когда ясный женский голос снова прорезал тишину — отточенной сталью.

— Стой, где стоишь! — Тиш поглядела на побелевшее, как мел, лицо своего старпома и уже мягче добавила: — Прости, Дидье.

— Ты этого не сделаешь, Маркиза, — ошеломлённо выдохнул Грир.

В ответ ему прозвучал искренний грудной смех, и, услышав этот смех, Дидье опять горестно застонал.

Как и Моран, неподвижно застывший рядом с Гриром.

— Мне нечего терять, и я ничем не дорожу в этой жизни, Грир-Убийца, — бесстрастно проговорила Тиш.

— Твои люди… — прорычал капитан «Разящего», бессильно сжимая кулаки — Твой парень!

Женщина, смахнув со лба волосы свободной рукой, ответила чётко и холодно:

— Дидье отправится вместе со мной туда, где я окажусь — в раю или в аду, но ты не получишь этот корабль на своих условиях, Грир!

Тот ещё раз посмотрел в её смуглое тонкое лицо, сейчас невыразимо прекрасное, а потом обвёл угрюмым взглядом всех вокруг — закусившего губы, окаменевшего у планшира Дидье, смертельно бледного Морана, впившегося в него отчаянными глазами, близнецов, цеплявшихся друг за друга, как утопающие в шторм… и свирепо сплюнул.

— Пат. Как в треклятых шахматах, — пробормотал он себе под нос. А потом крикнул: — Чего же ты хочешь, Маркиза? Я всё равно не уйду, так и знай! Проклятье, мне нужен этот корабль!

Не спуская с него глаз, Тиш отозвалась:

— Обсудим это там, на острове, Эдвард. Завтра утром. Я приглашаю тебя и твоих людей на Калиенте. Там мы всё и решим — раз и навсегда. А сейчас — уходите.

Грир ещё несколько мгновений сверлил её настороженным взглядом, а потом с непонятной усмешкой тряхнул головой:

— Что ж, я верю твоему слову, Маркиза.

— Как и я — твоему, Эдвард, — тотчас откликнулась женщина.

На её полных губах медленно проступала улыбка — словно луч солнца сквозь грозовые тучи.

Дождавшись, пока Грир и всё ещё безмолвный Моран покинут палубу, а «Разящий», совершив маневр, медленно развернётся, Тиш протянула руку за борт и разжала пальцы. Огненный шар, зашипев, мгновенно канул в глубину океана.

Так же мгновенно повернувшись и легко ступая босыми ногами, она, не произнеся ни слова, скрылась в своей каюте.

Поздно вечером, когда «Маркиза» бросила якорь в бухте у острова, — рядом неотступно покачивался на волнах «Разящий», — Дидье решительно постучал в каюту Тиш.

— Войди.

Усталый надорванный голос её был едва слышен.

Женщина сидела на постели, поджав ноги, всё в том же светлом платье, и старпом с дрогнувшим сердцем понял, что она, наверно, провела в таком оцепенении все долгие часы, прошедшие после столкновения с «Разящим».

Огромные глаза её казались бездонными чёрными провалами. В таких исчезают навсегда.

И он рад, да, рад был бы так исчезнуть.

— Пришёл поблагодарить тебя, Маркиза, — сдавленно вымолвил Дидье.

Что-то дрогнуло в самой глубине этих измученных глаз, а с губ сорвалось чуть слышное:

— За что?

Он повёл плечом и улыбнулся своей по-прежнему бесшабашной улыбкой:

— За то, что решила взять меня с собой… туда, где бы ни оказалась… Тиш!

Падая перед ним на пол, она вцепилась обеими руками в его колени, запрокинув посеревшее лицо, и еле выговорила сквозь брызнувшие слёзы:

— Прости меня! Прости… Дидье…

Потрясённый, он стремительно наклонился, и с силой разжав тонкие пальцы, подхватил её на руки, шепча:

— Мне нечего тебе прощать. Я же люблю тебя, Тиш!

— Тогда люби, — выдохнула она ему в ухо, торопливо дёргая завязки его рубахи. — Сейчас же. Скорее… я хочу… ах, Дидье…

И вновь запрокинула голову, подставляя шею под его отчаянные поцелуи.

* * *

Утром, когда Тиш подошла к шлюпке, подготовленной к высадке на остров, трудно было узнать в этой женщине, строгой, как мать-настоятельница, в целомудренном чёрном платье с воротником под горло, вчерашнюю неистовую ведьму. Волосы её были зачёсаны вверх и собраны в затейливую высокую причёску, глаза скромно прятались в тени длинных ресниц, и только в уголке чопорно сжатого рта таилась улыбка.

Выйдя на ют, она пристально оглядела каждого из членов своей маленькой команды — доверчиво распахнувшего глаза Марка, насупленного, необычно притихшего Лукаса и Дидье, опустившего взгляд так же невинно, как она сама, — и с той же тенью лукавой усмешки на припухших губах. Не выдержав, Тиш рассмеялась и сказала заговорщическим шёпотом:

— Чтоб вы знали — я не собиралась взрывать «Маркизу». Мне лишь надо было, чтобы Грир в это поверил.

Она снова прыснула, увидев, как просияли наконец веснушчатые физиономии близнецов, а Дидье лишь почесал в затылке, сердито и восхищённо пробормотав что-то вроде: «Ну, змея…»

— Ты что-то сказал, Дидье Бланшар? — нежно осведомилась она, склоняя голову к плечу.

— Сказал, что я против тебя в карты не сяду, Маркиза, — тотчас отозвался старпом, сверкнув ухмылкой.

— Правильно, — так же нежно согласилась Тиш. — Азартные игры — это грех. Тс-с-с… — Посерьёзнев, она положила руки на планшир и внимательно посмотрела на берег, куда уже причаливала шлюпка с «Разящего». Там была отчётливо различима высокая статная фигура Грира. — Предупреждаю вас — ничему не удивляйтесь. Я… — она вздохнула, — поторгуюсь с ним.

— Чего же ты хочешь, Маркиза? — быстро спросил Дидье, тревожно нахмурившись.

Тиш только мимолётно улыбнулась ему, проведя ладонью по его плечу, но ничего не ответила.

— Что-то они подозрительно весело скалятся для тех, кому сейчас предстоит навсегда потерять свою посудину, — мрачно проворчал Грир, наблюдая за тем, как легко, без помощи вёсел или паруса скользит по зеркальной глади бухты маленькая лодка с командой «Маркизы» на борту.

— Они всегда такие, — возразил Моран, исподлобья поглядывая на бывших товарищей, которые явно изо всех сил старались казаться серьёзными. Но это получалось у них не очень хорошо.

— Вчера они такими не были, — Грир демонстративно вытащил пистолет из-за пояса. — Опять какие-нибудь их колдовские штуки…

Он не договорил. Лодка подошла к мелководью. Дидье спрыгнул за борт, нимало не беспокоясь о том, что вода доходит ему до колен, легко выдернул из лодки Тиш и, смеясь, перекинул её через плечо. За ними посыпались близнецы. У самого берега Дидье сделал вид, что споткнулся, и почти уронил взвизгнувшую Тиш в воду, радостно захохотав во всё горло.

Грир и Моран обречённо переглянулись.

— Да уж, с этими только и воевать… — с досадой буркнул Грир, снова засовывая пистолет за пояс. — Нипочём мне не понять этих малахольных…

Четвёрка с «Маркизы», безоружная и беззаботная, стояла в угрюмом настороженном кругу корсаров «Разящего» и безмятежно улыбалась.

А вокруг царил истинный рай.

Под ласковым и тёплым, как девичья ладошка, ветерком трепетали, изгибаясь, листья пальм, мягко желтел песок, а вода в бухте была такой ослепительно синей…

Тиш незаметно вздохнула.

Ах, Калиенте, Калиенте…

— Хватит уже лыбиться, будто годовалые младенцы! — раздражённо рявкнул Грир, и на его загорелых дочерна скулах заходили желваки. — Говори, что хотела, ведьма!

Он с подозрением оглядел стройную фигуру Тиш. Стараниями наглеца Дидье её строгое платье намокло и прилипло к длинным ногам, а затейливая причёска растрепалась, превратившись в копну кудряшек. Женщина глядела на Грира спокойно и ласково, как мать на непутёвого сынишку.

— Позволь, я сначала скажу, чего хочешь ты, Эдвард, — мягко предложила она.

Капитан «Разящего» скептически фыркнул, но Тиш, не обратив на это ни малейшего внимания, продолжала:

— Мне не нужен хрустальный шар, чтобы догадаться, чего ты ждёшь от жизни. И что сделает тебя счастливым. Ты хочешь драться, рисковать, обыгрывать фортуну, идти вперёд, побеждать, завоёвывать, искать новые земли. Ты хочешь силы, Эдвард, славы и… любви. — Она мельком посмотрела на вспыхнувшего Морана и грустно улыбнулась. — Для этого тебе и нужен мой корабль. Я не ошиблась?

Она заглянула в глаза капитану, и тот только молча мотнул головой.

— Хорошо, — заключила Тиш всё с той же грустной усмешкой. — Теперь обо мне. Мне этот корабль не нужен. — Она прижала руки к груди, и голос её дрогнул. — Всякий раз, когда я стою на его палубе, я вспоминаю, что на неё пролилась кровь моего мужа и навечно запеклась там. Я и сама умерла тогда. И я не хочу больше ничьей смерти. Я хочу… — Она опять на миг замолчала, обводя взглядом хмурые, изумлённые, недоверчивые лица вокруг, и озорно тряхнула кудряшками. — Я… хочу… трактир! Хочу, чтобы под моими ногами больше не качался пол, хочу, чтобы там лежали персидские ковры, чтобы в камине пылал огонь, рядом стояли удобные кресла, а наверху ждала мягкая постель с балдахином и шёлковыми простынями… Хочу встречать всех вас у порога, заботиться о вас, когда вы ко мне придёте, ухаживать за вами, готовить для вас и кормить вас, хочу петь для вас, перевязывать ваши раны и… — голос её упал до шёпота, — молиться за вас.

Она ещё раз заглянула в потрясённые глаза Грира и коснулась ладонью его плеча:

— Я дам тебе твою мечту, Эдвард. Дай мне мою.

Повисла напряжённая тишина.

— Ты хочешь, чтобы я купил тебе трактир, женщина? — не веря своим ушам, наконец пробормотал Грир и разъярённо погрозил кулаком в сторону своих радостно загомонивших пиратов. — Заткнитесь, чёртовы болваны! Чего вы разгалделись, будто уже сидите в этом трактире у камелька! — Он снова повернулся к Тиш и сердито прищурился: — С какой это стати я буду делать тебе такие подарки, если я могу просто отобрать у тебя твою посудину? Ты обманула меня с алмазом, ведьма!

— Я?! — Тиш высоко вскинула тонкие брови, и глаза её укоризненно округлились. — Я осталась без канонира, и я же ещё тебя обманула?!

Всеобщий хохот грянул, как взрыв. Засмеялся даже покрасневший до ушей Моран.

— Лисица! — рявкнул Грир, прикусывая губы, чтобы скрыть улыбку.

— Тебе нелегко будет справиться с этим кораблём без нашей помощи, — уже серьёзно закончила Тиш, протягивая ему точёную руку. — Соглашайся, Эдвард, это будет хорошо для всех нас.

Грир ещё немного помедлил, демонстративно вздохнул и махнул рукой. И сжал тонкие пальцы Тиш в своей большой ладони под ликующие вопли пиратов. А потом неожиданно поднёс руку женщины к губам и поцеловал, пристально глядя ей в глаза.

Тиш опустила ресницы под этим пылающим взглядом и прошептала, будто не чувствуя, как напрягся рядом с Гриром Моран, а рядом с нею — Дидье:

— Что ты носишь на шее, Эдвард?

И на миг коснулась ладонью его груди под сукном камзола.

Все вокруг опять затаили дыхание.

— Я? — вздрогнув, охрипшим голосом переспросил Грир и машинально выдернул из выреза камзола цепочку с массивным золотым крестом на ней.

Тиш проворно сняла с шеи собственный маленький бриллиантовый крестик на серебряной цепочке и порывисто протянула ему.

— Я хочу, чтобы ты стал моим братом, — вымолвила она едва слышно, и на ресницах её блеснули слёзы.

Грир молча наклонил голову, чтоб она надела крестик ему на шею. А выпрямляясь, вновь с усмешкой повторил:

— Лисица!

Близнецы завопили и запрыгали в каком-то неистовом дикарском танце, и Тиш тоже засмеялась, вытирая глаза. А потом весело оглядела обступивших её корсаров:

— Добро пожаловать на Калиенте!

Ром, конечно, полился рекой. Дидье быстро развёл костёр, зазвенела гитара, Лукас потащил всех желающих купаться к подзёмным источникам, а в полосе прибоя Марк горделиво демонстрировал Гриру возможности чудо-лодки. Тиш, сидя у костра, задумчиво расправляла пальцами непослушные кудри.

— Дидье, — тихо позвал Моран, возникая за спиной старпома «Маркизы», деловито подкладывавшего в костёр обломки досок. — Мне нужно поговорить с тобой. Пожалуйста.

Тот холодно оглядел его, вздёрнув брови, помедлил, но наконец поднялся, успокаивающе кивнув насторожившейся Тиш.

Оба отошли подальше от костра и шума, туда, где ласково шелестели на ветру листья огромных пальм.

Моран потоптался на месте и вдруг выпалил, исподлобья глядя на Дидье:

— Простишь?

Тяжело посмотрев на бывшего товарища, Дидье тоже немного постоял молча, а потом почти без размаха коротко и беспощадно ударил его в лицо.

— Вот теперь прощу, — сказал он спокойно.

Сидя на песке, Моран ошалело потряс головой, выплюнул кровь и криво усмехнулся, подымая упрямые глаза:

— Бей ещё.

— Хватит, — проворчал Дидье и, шагнув вперёд, протянул ему руку, за которую тот растерянно ухватился, подымаясь на ноги. — Хорошего помаленьку. Сам ведь небось извёлся, дурак… Знаю я тебя. — Он, как ребёнку, взъерошил Морану волосы. — Зубы-то целы?

— Целы, — пробормотал Моран, прерывисто вздохнув, и на мгновение зажмурился. — Спасибо.

— Обращайся, — фыркнул Дидье и похлопал его по плечу. — Я завсегда готов дать в морду, когда надо, друг.

Моран тоже неуверенно улыбнулся. А потом с беспокойством спросил:

— Слушай… а что теперь будет? С вами? С тобой?

— Я при Тиш буду, — не раздумывая, ответил Дидье. — В трактире этом. А близнецы… — Он снова фыркнул. — Вашему кэпу не позавидуешь, если они при «Маркизе» останутся. А они останутся. Это вся их жизнь. А моя жизнь… — Он опустил голову и просто закончил. — Моя жизнь — она.

— А как же, как же у тебя с ней будет? — взволнованно заговорил Моран, схватив его за руку. — Она… полюбит тебя наконец?

— Вряд ли, — тихо отозвался Дидье, пожав плечами. — Любовь — такая штука, друг… или сразу, или никогда. Хотя…

Он не договорил. От костра к ним шла Тиш — в просохшем платье, на ходу закручивая волосы в пучок на затылке.

— Эй, вы что тут? — окликнула она их негромко и тревожно. — Всё в порядке?

— Лучше не бывает, Маркиза, — заверил её Дидье, широко улыбнувшись.

— У вас вид какой-то… странный… — проговорила Тиш, сдвигая брови и внимательно разглядывая их обоих. — Вы что, беспокоитесь о том, как всё будет дальше?

Возникший за её спиной Грир тоже, казалось, напряжённо ждал ответа.

И Моран, судорожно вздохнув, затаил дыхание, глядя в ясные, как солнечный луч, глаза Дидье Бланшара.

— Маркиза, — горячо вымолвил Дидье, прижимая к груди ладонь. — Ты разве забыла, что сказано в Священном Писании? — Он сосредоточенно нахмурил брови, подняв глаза к потемневшему небосводу, и наконец проговорил: — Не заботьтесь о завтрашнем дне, ибо завтрашний день сам будет заботиться о своём: довольно для каждого дня своей заботы. Так-то!

Он обвёл смеющимся взглядом совершенно онемевших Морана, Грира и Тиш, а потом весело закончил, подмигивая им:

— Но Господь не сказал, что в каждом дне должно быть время для вина и песен! И для любви!

Он крепко обнял одной рукой Тиш, а другой — Морана, и наконец засмеялся, когда Грир неловко сгрёб в охапку всех троих.

Дидье Бланшар и без проповедей кюре Гийома точно знал, что Господь Вседержитель просто забыл это добавить.

Или же пресвятые апостолы не успели записать.

Часть 2. Дидье

Год спустя

Моран, вне себя от нетерпения, колотил в дверь трактира «Калиенте». Позади него возвышалась закутанная в тёмный плащ мощная фигура Грира.

— Да чёрт подери, вот засони…. Тиш! Дидье! — прокричал Моран, задрав голову вверх, к тёмным окнам. — Дидье-е-е!

— Ну ты, друг, и горазд же глотку драть, — Дидье, взлохмаченный и в одних штанах, наконец распахнул тяжёлую дверь, впуская гостей, и с удовольствием приподнял Морана, отрывая его от пола. — Bonsoir! Есть будете? Переночуете?

— Будем и переночуем, — не спеша отозвался Грир, искоса рассматривая его. — Давно я не был… в своём трактире.

Дидье только широко улыбнулся, натянул рубаху и метнулся к кухонному очагу, а гости присели за ближайший дубовый стол и осмотрелись.

Всё вокруг сияло чистотой и свежестью, керосиновые лампы ярко и ровно горели, — не иначе, туда было подлито какое-то снадобье из лаборатории близнецов, — столы были аккуратно накрыты клетчатыми скатертями, и на каждом — букетик свежих цветов в кувшине и белоснежные салфетки.

Грир одобрительно улыбнулся. А потом крикнул в сторону кухни:

— Эй, Дидье! Цветочки, салфеточки… А поплясать, подраться? Это ж кабак, а не… Вестминстерское аббатство!

Дидье выглянул в зал, улыбаясь во весь рот:

— Для гульбы цветочки убрать недолго. А драться… — Он повёл плечом. — У нас не дерётся никто. Спокойно тут, кэп.

Грир недоверчиво хмыкнул, в глубине души поверив в это сразу. Он легко мог представить себе, как самые отчаянные корсары успокаиваются здесь, наслаждаясь уютом и покоем.

Уютом собственного дома, который, если когда-то и был у них, то лишь в далёком-далёком детстве.

Вскоре на столе перед ними дымились тарелки с мясом и бататом, стояли изящные фарфоровые соусники и столовые приборы, а в бокалы лилось красное душистое вино.

— Как там «Маркиза»? — коротко осведомился Дидье чуть дрогнувшим голосом, присаживаясь напротив.

Грир пристально глянул на него, уже в открытую, и так же коротко ответил:

— В Шанхае.

И после паузы добавил с усмешкой:

— Целы твои обормоты, как и сама посудина.

— Tres bien, — облегчённо сказал Дидье, поерошив ладонью густые вихры на затылке. — Хорошо.

— Беспокоился, что я их укокошил, что ли? — прищурился капитан.

Дидье наконец рассмеялся:

— Не-а.

— И зря, — хмыкнул Грир, отпивая из бокала.

Чёрт возьми, он был доволен своим трактиром, то есть трактиром Тиш. Здесь было тепло, светло, уютно, в камине, о котором всегда мечтала Маркиза, трещали смолистые поленья, около камина заманчиво покачивались два плетёных кресла…

Подумав, капитан «Разящего» пересел в одно из них и с удовольствием вытянул длинные ноги.

На каминной полке исправно тикали часы и дремал толстый полосатый кошак, а в углу стояла корзинка с ярким вязаньем.

Вино в бокале было ароматным, как райский сад, мясо с приправами таяло во рту.

Гриру нравилось здесь решительно всё.

Не нравился ему только вид чертяки Дидье. И, судя по встревоженным глазам Морана, ему — тоже.

— Зря не беспокоишься, — кашлянув, хмуро повторил Грир. — Я б давно прибил бы этих засранцев, да рука не подымается.

Дидье опять расхохотался и живо спросил:

— Чего они последним-то изобрели?

— Когда «Маркиза» ещё не ушла в Шанхай, — прыснул и Моран, — они с мостика до трюма друг другу через мембраны и трубу орали.

— Nombril de Belzebuth! Я б им такое поорал! — ещё пуще захохотал Дидье, блеснув глазами. — А зачем «Маркиза» пошла в Шанхай?

— Дела, — отрезал Грир, сдвигая брови. — Где Тиш?

Ему с порога стало ясно, что хозяйка отсутствовала в трактире, а не просто крепко заснула наверху, не замечая прихода гостей.

Взгляд бывшего старпома «Маркизы» стал непроницаемым.

— В Порт-Ройяле. Прикупает кое-что, — небрежно сообщил он.

— Ясно, — прошептал Моран и прикусил губу.

Гриру тоже было всё ясно.

Прикончит парня, дура.

Ну почему же все бабы такие дуры?! Даже лучшие из них.

Дидье спокойно подлил в бокалы ещё вина.

— Выпей с нами, — ровно предложил Грир, но тот лишь отрицательно мотнул головой и непреклонно проронил:

— Ни к чему. Не люблю я этого дела, правда. Мне и без того весело.

— Да уж, весело тебе, вижу, — пробормотал Грир, вновь встречаясь взглядом с Мораном.

Доев всё, они одновременно поднялись из-за стола. Поднялся и Дидье:

— Я вам покажу комнаты, — с улыбкой сказал он.

— Нет, — подумав, отрезал Грир, — мы, пожалуй, вернёмся на «Разящий». Нам тоже надо побыстрее в Порт-Ройял. Случится тебе там быть — поищи нас в «Трёх бочках», мы там задержимся. Передай Тиш, что мы приходили, — он чуть усмехнулся, — и остались довольны.

— Ну вот, nombril de Belzebuth! — искреннее огорчился Дидье. — Я думал, вы погостите хоть пару дней!

Моран порывисто обнял его, а Грир похлопал по спине.

— Вот тебе и Вельзевул, — буркнул Грир, закрывая за собой дверь «Калиенте».

На душе у него было скверно.

* * *

Проводив гостей, Дидье не стал подыматься в спальню, а растянулся прямо на ковре у камина, закинув руки за голову.

Ему не хотелось возвращаться в спальню, где всё дышало Маркизой.

Летицией Ламберт.

Тиш.

Которая сейчас лежала в объятиях какого-то очередного заезжего аристократа, тоже то ли маркиза, то ли баронета, то ли просто авантюриста с голубой кровью — Дидье было наплевать, кто он там такой, он даже имени его не запомнил, когда тот напыщенно произнёс свой титул, ввалившись неделю назад в трактир.

Дидье вдруг понял, что ему вообще на это наплевать.

И вспомнил яростные слова Морана, сказанные когда-то: «Ты должен драться за неё!»

Дидье точно знал, что драться бесполезно. Знал, что будет не драться, а просто убивать. Но, mon Dieu, все эти поганые аристократишки не стоили того, чтобы марать руки в их голубой крови, беря на душу смертный грех.

И они, по сути, не были виноваты в том, что Тиш их выбирала.

Как не виновата была и Тиш.

Дидье точно знал, что за все годы брака с Джошем Ламбертом она хранила ему нерушимую верность.

Выходит, что только он, Дидье Бланшар, был виноват в том, что она то и дело покидала его, ища в чужих постелях то, что он не мог ей дать.

Он перевернулся на живот, уткнувшись лбом в судорожно сжатые кулаки.

Тиш любила Джоша Ламберта. А его, Дидье, не любила, только и всего.

И его любовь была ей не нужна. Она просто привыкла к ней, как привыкают… к старому креслу.

Или к преданному бестолковому псу.

Он видел, что Моран с Гриром всё прекрасно поняли, угадав причину отсутствия Тиш, едва перешагнув их порог. И пожалели его. Он должен был бы стыдиться этого, но почему-то не стыдился.

«Их порог»!

Не глупи, Дидье Бланшар, этот дом никогда не был и не будет твоим. Твоим истинным домом всегда была только «Маркиза», на которой ты вырос, на которой впервые встретил Тиш, на которой впервые овладел ею, рыдающей от горя в его объятиях.

Если б он мог так рыдать!

Дидье глубоко вздохнул и сел на ковре, скрестив ноги и спрятав лицо в ладонях.

И свирепо чертыхнулся на родном наречии, когда вновь услышал стук во входную дверь.

Воистину трактир «Калиенте» этой ночью был самым популярным местом на Тортуге.

— Минутку!.. Чтоб тебе провалиться, mon hostie de sandessein… — совсем нелюбезно добавил он себе под нос, поднялся и распахнул дверь.

Да уж, эта ночь была ночью самых нежданных визитов.

На пороге стояла Жаклин Делорм. Длинный тёмный плащ совершенно скрадывал её фигуру, капюшон прикрывал лицо, но Дидье узнал её мгновенно. Позади неё маячил слуга-негритёнок, державший под уздцы двух лошадей.

— Ступай в конюшню, Луи! — повелительно распорядилась Жаклин и, нетерпеливо отстранив Дидье, влетела в трактир, откидывая с лица капюшон: — Где Грир?

— Грир? — удивлённо переспросил Дидье.

— А ты что думал, я ради тебя или твоей Маркизы сюда пришла? — воинственно подбоченилась Жаклин.

Дидье вздохнул и улыбнулся. Конечно же, он так не думал.

— И что смешного я сказала? — сварливо продолжала Жаклин, рассеянно снимая шёлковые перчатки и встряхивая распущенными рыжими волосами. Её правильный французский выговор звучал музыкой по сравнению с его грубоватым квебекским наречием, хотя слова, произносимые ею, нельзя было назвать учтивыми. — Что ты всё ухмыляешься, Дидье Бланшар — как идиот или как дитя малое?

Дидье легко пожал плечами и снова улыбнулся. Он даже не обиделся. Потому что представлял, как может выглядеть со стороны его постоянная готовность рассмеяться, но не мог ничего с собой поделать. В его крови всегда звенела какая-то залихватская песня — даже сейчас, когда ему было вовсе не до веселья.

— Я спросила, где Грир, — процедила Жаклин, уничтожающе глядя на него.

— Уехал в Порт-Ройял, — коротко отозвался Дидье. — Остановится в «Трёх бочках». Можешь не спешить, он говорил, что надолго там задержится. Останься, если хочешь поужинать и выпить вина.

Женщина строптиво фыркнула. Казалось, её бесило всё, что бы он не сказал и не сделал.

Возможно, это было справедливо.

— Не хочу видеть твою мулатку! — зло прошипела Жаклин, и Дидье устало подумал, что ему не стоит тратить слова и силы на пустые уговоры. Пусть бы Жаклин Делорм ехала бы себе в Порт-Ройял. Но…

— Холодно же, и ты, наверное, проголодалась, — примирительно проговорил он. — А Тиш здесь нет, не беспокойся.

— И где же она? — ядовито хмыкнула француженка. — Снова шля…

Она запнулась, поглядев в спокойное лицо Дидье, и досадливо нахмурила брови. А потом решительно сбросила на спинку кресла свой плащ и распорядилась:

— Ладно. Тогда налей мне вина. Красного вина!

То-то же.

Дидье, скрывая улыбку, направился на кухню за вином и бисквитами.

Поев и выпив два бокала вина, Жаклин вовсе не расслабилась, а наоборот, стала ещё воинственнее. Она опёрлась локтями на стол, с вызовом разглядывая присевшего напротив неё парня и вертя в пальцах пустой бокал.

— Может быть, ты переночуешь здесь? — наконец предложил Дидье, не выдержав этого враждебного молчания. — Могу постелить…

Он тут же прикусил язык, но было уже поздно.

Жаклин раздвинула губы в язвительной усмешке.

— Я однажды уже переночевала с тобой, Дидье Бланшар! — словно выплюнула она. — А ты меня даже не запомнил!

Дидье снова глубоко вздохнул.

— Я идиот, — лаконично пояснил он.

— Вот именно! — с жаром припечатала Жаклин.

— Я не прошу твоего прощения, — тихо продолжал Дидье, — но только потому, что ты всё равно не простишь.

— Вот именно!

— Но я бы очень хотел, чтоб ты простила меня, Жаклин, — потянувшись к ней, Дидье порывисто сжал её тонкие пальцы, унизанные перстнями, но она стремительно отдёрнула руку. — Я знаю, что это оскорбительно. Я скотина. Я был не в себе тогда. Я почти ничего не помнил наутро. Я подумал, что эта ночь мне просто… приснилась. Как и ты.

— Ещё бы! Ты ведь оплакивал свою… — Жаклин всё же помедлила, подбирая слово, — свою кошку, которая тогда от тебя сбежала!

Дидье на мгновение прикрыл глаза.

Господь Вседержитель, она была права…

Он снова взял руку Жаклин и поднёс к губам, но та опять отпрянула, зло блеснув глазами:

— Можешь не стараться! Та ночь была моей ошибкой, и она никогда не повторится! Никогда, слышишь?

Едва произнеся «та ночь», она почувствовала, как её щёки заливает жар. Ну что за глупость такая!

— Слышу. Я и не стараюсь, — успокаивающе произнёс Дидье, но Жаклин не желала успокаиваться. Обида, ярость и ревность, которые она так долго таила на дне души, вдруг вырвались наружу, как горный поток, и забурлили, сметая всё на своём пути — даже здравый смысл, которым она так гордилась.

— Пусть твоя ведьма красивее меня, но она вообще не знает, что такое любовь! Или верность!

Дидье раскрыл было рот, чтобы возразить, но счёл за лучшее промолчать.

— Она превращает мужчин в свиней, как Цирцея! — Жаклин вскочила и прошлась туда-сюда по комнате, стуча каблуками. — И радуется этому! Но она никогда не даст тебе того, что дала тебе я! А ты… ты даже и не знаешь ничего! — Она гневно вздёрнула подбородок, поворачиваясь к Дидье, и ткнула пальцем ему в грудь. — Ты слеп, как все мужчины! Так вот, у тебя есть дочь, Дидье Бланшар! Я родила тебе дочь тогда, и не избавилась от неё, хотя могла бы! Я приняла и скрыла этот позор — незаконное дитя! А ты ничего не знал, валяясь со своей ведьмой!

Осекшись, она в панике прижала ладони к пылающим щекам.

Нельзя было этого говорить! Ей не нужны были сложности! Пресвятая Дева, она же молчала почти четыре года, а теперь…

Жаклин Делорм отчаянно возжелала, чтобы опрометчиво вырвавшиеся у неё слова никогда не прозвучали… но было слишком поздно.

Дидье вскочил так стремительно, что опрокинул табурет.

— Что?!

Он одним прыжком оказался возле Жаклин и схватил её за узкие плечи, потрясённо глядя в её отчуждённое бледное лицо:

— Почему ты не рассказала мне тогда?! Я бы женился на тебе!

Изумрудные глаза Жаклин сверкнули, обливая его ледяным презрением:

— Вот как?! Надо же! Какая честь для меня! Зачем ты мне нужен, Дидье Бланшар? Кто ты такой — пустоголовый пустомеля, несчастный петух, который только и умеет, что петь да топтать глупых кур! Зачем ты нужен мне? Или дочери? От тебя всё равно никакого проку!

Пару часов назад Дидье думал, что больнее, чем сейчас, ему уже не будет.

Оказывается, он ошибался.

Сжав зубы, он немилосердно встряхнул Жаклин:

— Где моя дочь?

— Незачем тебе это знать! — отрезала Жаклин, раздувая ноздри. — Не хочу, чтобы ты…

Она взглянула в потемневшее лицо Дидье и вдруг обмерла от испуга, ошеломлённо подумав, что не узнаёт его. Она попробовала было вырваться у него из рук, но не сумела даже шелохнуться.

Лоб у неё вдруг покрылся ледяной испариной.

Жаклин считала, что знает Дидье Бланшара — бесшабашного гуляку, плясуна и бабника. Сейчас её плечи сжимал совершенно другой человек.

Так её не пугал даже Грир. Она понимала, чего ей ожидать от Грира и была к этому готова.

Теперь же…

— Пожалуйста… — прошептала она враз онемевшими губами. — Я…

— Где моя дочь? — неумолимо повторил Дидье, не спуская с неё почерневших глаз.

— У меня в усадьбе! На острове Пуэрто-Сол, — выпалила Жаклин и зажмурилась. — Пожалуйста, отпусти меня…

Она с облегчением почувствовала, как разжалась его стальная хватка, подумала ещё, что на плечах наверняка останутся синяки и едва удержалась от всхлипа.

Подхватив её под руку, Дидье усадил её на стул, а сам поднял свой перевёрнутый табурет и снова уселся напротив.

— Испугалась? Дурочка, — сказал он мягко. — Я никогда не причиню тебе ничего дурного. Никогда. И дочке тоже. Как ты её назвала?

— Ивонна, — пробормотала Жаклин, не глядя на него, и торопливо отпила глоток вина из бокала, который он вновь наполнил и поставил перед ней.

— Красивое имя, — тихо вымолвил Дидье. — Какая она?

Жаклин помолчала. Сердце у неё вдруг сжалось от тоски по девочке. Конечно, та была окружена заботой нянек и гувернантки, но ведь она была так мала, и ей так нужна была мать.

О том, что Ивонне нужен ещё и отец, Жаклин решила не думать.

Облизнув губы, она с гордостью объявила:

— Она умница. Уже умеет читать, хотя ей всего четвёртый год!

— Ого! — с уважением произнёс Дидье. — Она в тебя.

Жаклин с подозрением посмотрела ему в глаза. Он не смеялся. Даже не улыбался.

— Но она совсем не такая, как я… или ты, — неожиданно для себя сказала она. — Ивонна тихая. Робкая, задумчивая. Всё время что-то придумывает и бормочет себе под нос разные истории. Гувернантка сердится… — Она осеклась и воинственно ощетинилась: — Ты, конечно, спросишь, почему она с гувернанткой? Почему я не с нею?

Дидье покачал головой и просто ответил:

— Потому что ты обеспечиваешь её будущее, раз этого не делаю я, её непутёвый отец, который ничего о ней даже не знал.

Он совершенно обезоружил Жаклин, и та растерянно заморгала.

Дидье мимолётно улыбнулся и, протянув руку, нежно погладил её по щеке:

— Спасибо тебе, Жаклин Делорм.

— За что? — осведомилась она, опять настороженно отпрянув.

Господи, его руки… Память её тела была сильней памяти разума.

Чёрт бы его побрал, этого непутёвого гуляку! Ей надо было немедленно отсюда бежать. Немедленно!

— За то, что родила мне дочку. За то, что рассказала мне об этом. — Дидье потёр ладонью лоб. — Ты права, я тебя недостоин. Я столько лет ни о чём даже не догадывался. Я действительно пустомеля. Но я хочу, чтобы ты меня простила. Простишь?

— Пустозвон! — облегчённо фыркнула Жаклин и поднялась, передёрнув плечами. Вот теперь перед нею был истинный Дидье Бланшар, сорвиголова и болтун. — Что с тебя взять? Прощу, если ты так этого хочешь. Только не говори мне больше ничего! Я не переночую!

Дидье молча улыбнулся.

Распахнув дверь, Жаклин выскользнула в ночь, даже не оглянувшись на него.

Зря она всегда так боялась признаться ему. Он не станет донимать ни её, ни дочь. Какой из него отец? Он же сам просто большой ребёнок!

Подумав так, Жаклин облегчённо улыбнулась и свистнула слуге.

Дидье запер за ней дверь, вернулся к камину и снова сел прямо на пол, запустив руки в волосы и упершись локтями в колени.

Жаклин и не представляла, как больно ранила его, и слава Богу — она бы наверняка расстроилась. Она ведь была доброй, Жаклин Делорм, — рассеянно подумал Дидье.

И умной.

Это хорошо, что их дочка уродилась в неё.

Ивонна.

Какое красивое имя.

Он опять лёг на спину и оцепенело уставился в тёмный потолок.

* * *

Тиш Ламберт вернулась в свой трактир через неделю. Дидье как раз колол дрова на заднем дворе, когда услышал визгливый лай любимой собачонки Тиш, женский смех и голоса. Сердце у него ёкнуло, и за считанные мгновения он оказался у парадного входа.

Дядюшка Андре, пожилой мулат — кучер Тиш — кряхтя, уже тащил в дом её сундук. Тиш стояла возле кареты, вертя в руках новую яркую шляпку, и оживлённо болтала с кухаркой Сарой. Почувствовав напряжённый взгляд Дидье, она обернулась, сияя улыбкой, но тут же её тонкие брови недоумённо взлетели вверх, а серые глаза округлились.

Дидье тоже удивлённо моргнул. А потом сообразил, что выскочил к крыльцу, как был — с топором в руке, в расстёгнутой до пояса рубахе. Спохватившись, он уронил топор наземь и смущённо почесал в затылке.

Тиш ещё мгновение ошеломлённо смотрела на него, а потом громко рассмеялась, тряхнув кудрями.

— Я даже испугалась тебя, Дидье Бланшар, — нараспев проговорила она сквозь смех и торопливо подбежала к нему — такая красивая в своём лиловом шёлковом платье, с копной непослушных кудрей и с чарующей улыбкой.

Прерывисто дыша, она положила ладонь на его голую грудь под распахнутой рубахой, и его сердце сначала болезненно повернулось под этой узкой прохладной ладонью, а потом отчаянно заколотилось.

Мечтательно улыбаясь, Тиш мягко промолвила:

— Я скучала по тебе, Дидье.

Утопая в её огромных глазах, он только и смог выдохнуть:

— Я тоже.

— Мастер Дидье! — ворчливо окликнул его сзади запыхавшийся кучер. — Эти ящики уж больно тяжёлые!

Рассмеявшись, Дидье шагнул к карете.

— Ты что, скупила половину припасов Порт-Ройяла, Маркиза? — весело осведомился он, выхватывая ящик из рук старика.

— Нет, только четверть! — задорно отозвалась Тиш, постукивая веером по ладони. — И скоро сюда привезут клавесин!

— Palsambleu! — чертыхнулся Дидье, и она вновь ликующе засмеялась.

Право, у неё было всё, о чём только могла мечтать любая женщина — красивый и уютный дом, который она украсила по своему вкусу, трактир, где она хозяйничала по своему разумению, бальные залы Порт-Ройяла, где она царила по праву.

И Дидье Бланшар в постели.

Тиш томно вздохнула, глядя, как Дидье легко вскидывает на плечо очередной ящик.

Всё внутри у неё сладко замерло, когда она подумала о предстоявшей ночи. Да какая там ночь! Они улягутся в постель ещё засветло… нет, прямо сейчас!

О да, она скучала. Ещё как!

Тиш повторила это, лукаво посматривая на Дидье сквозь пряди спутанных чёрных волос, вытянувшись нагишом на огромной кровати под балдахином, специально для неё доставленной из Франции.

Тиш Ламберт любила удобства абсолютно во всём.

Согнув длинную гладкую ногу, она игриво провела маленькой ступнёй по бедру Дидье, молча лежавшего рядом. Они уже утолили первый голод и могли позволить себе немного отдохнуть, прежде чем снова сплестись в объятиях. Её немного беспокоило то, что Дидье молчал, а не рассказывал оживлённо, как всегда, о событиях, произошедших в её отсутствие, не смешил её забавными байками о постояльцах и соседях, не напевал ей на ушко колыбельную, заменяя самые невинные словечки самыми солёными.

Не тормошил, не гладил, не наматывал на пальцы её кудри, не целовал…

Что это с ним такое?

— Дидье-е… — капризно протянула она, перекатываясь вплотную к нему, и потёрлась об его крепкое плечо головой, как ластящаяся кошка, жадно ловя ноздрями запах его разгорячённого тела. — Почему ты всё время молчишь?

— Думаю, — отозвался он спокойно.

— О, вот как! — Она тихонько засмеялась. — Зачем? То есть я хотела сказать — о чём?

Слабая усмешка тронула губы Дидье.

И правда — зачем?

Вот она лежит рядом с ним — женщина, которую он любит столько лет. Только что она кричала от наслаждения и билась в его руках, обвивая его бёдра своими стройными ногами и царапая ему спину в последнем содрогании. Она будет принадлежать ему всю ночь напролёт, пока первые лучи солнца не заглянут в окно. А потом, разомлевшая и умиротворённая, крепко заснёт, не выпуская его из объятий.

Чего же ещё ты хочешь от неё, Дидье Бланшар?

Любви.

Господь Вседержитель, как же он хотел её любви…

— Я люблю тебя, Тиш, — с болью выдохнул он.

— О, вот как? — Она засмеялась, довольная. Ничего не случилось. Он по-прежнему принадлежит только ей. — Это новость!

— И я хочу, чтоб ты любила меня. Чтобы ты была только моей, — с силой сказал он, усаживаясь на постели и не сводя с женщины напряжённого взгляда.

Вот это действительно было новостью! За четыре с лишним года их плотской связи такие слова маркиза Ламберт услышала от него впервые.

Дидье Бланшар всегда смирялся с её выбором и никогда не роптал.

Ничего не просил и не требовал.

«А ведь он имеет на это право… — прозвучал в самой глубине её сердца тихий настойчивый голос. — Право любви».

Вот ещё, глупость какая…

Тиш сердито сдёрнула с себя шёлковую простыню — пускай смотрит! — и тоже уселась на кровати, отводя с лица волосы.

— Что это ты выдумал, Дидье? «Я хочу!», — насмешливо передразнила она. — «Только моей!» Не смей указывать мне, что мне делать! Ты не муж мне, Дидье Бланшар!

— Я бы хотел, — произнёс он очень ровно, всё так же пристально глядя на неё.

Нет, сегодня Тиш положительно его не узнавала!

«Он любит тебя, — продолжал звучать в её сердце всё тот же настойчивый голос. — Пожалуйста, откликнись. Ведь ты никогда не откликалась. Ты потеряешь его, Тиш Ламберт. Опомнись, пока не поздно… опомнись… опомнись…»

Она опять гневно мотнула головой:

— Да что с тобой такое, Дидье? Что ты городишь? Дурману ты наелся, что ли?

— Я уже давно его наелся, — в усмешке Дидье просквозила горечь. — А сейчас… у меня просто было время подумать.

Тиш воздела руки вверх:

— И какую же чушь ты выдумал! Он бы хотел! Я здесь, с тобой! Ты в моей постели! Чего тебе ещё надо?!

И правда, чего?

— Я уже сказал, — твёрдо повторил Дидье.

Её смех прозвенел, как разбившийся хрусталь — холодно и колко.

— Венчания? — Тиш вздёрнула подбородок. — «В счастии и в несчастии, в здравии и болезни»? Я уже произнесла однажды свои брачные клятвы, Дидье Бланшар! В первый и в последний раз! Не смей требовать от меня больше, чем я могу тебе дать! Может быть, ты ещё захочешь, чтобы я родила тебе ребёнка?!

— А почему нет? — после паузы устало бросил он.

— Почему?! — Слёзы, горючие и неудержимые, закипели у неё на ресницах. — Я не родила ребёнка Джошу и никому не рожу! Я свободна и останусь свободной! Ты меня понял?!

Дидье молча смотрел на неё, такую прекрасную в своём смятении, с разметавшимися по плечам чёрными волосами, едва прикрывавшими её пленительную грудь, которую он только что с таким пылом ласкал.

Смотрел и видел… просто красивую женщину.

Очень красивую.

С которой можно было вместе спать, но не жить ради неё, не умирать за неё.

В сердце у него воцарилась пустота.

Чёрная, как уголь. Горькая, как рвота.

Вот чем закончилась его любовь. Пустотой с привкусом желчи.

Тиш никогда раньше не говорила ему того, что только что сказала.

Потому что он никогда не спрашивал, довольствуясь теми крохами тепла, которые она ему дарила.

Но теперь всё кончилось — враз.

Будто бы от удара волны с тихим шелестом рассыпались в прах песчаные замки, которые он так долго строил.

Дидье спокойно поднялся с постели и подобрал одежду, как всегда, разбросанную повсюду.

— Ты куда это собрался? — вздрагивающим от гнева, тревоги и страха голосом осведомилась Тиш.

— Пока не знаю, — честно ответил Дидье, мельком глянув на неё. — Куда-нибудь.

— Нет, ты точно с ума спятил! — Голос её упал до шёпота. — Ты… ты не сможешь уйти от меня!

— Я уже ушёл, — коротко откликнулся Дидье и молниеносно поймал её за руки, когда Тиш метнулась к нему, собираясь то ли обнять, то ли ударить.

— Я не буду умолять тебя остаться! — надорванно выдохнула она. — Хочешь уйти? — Глаза её сверкнули. — Да пропади ты!

Дидье только пожал плечами, выпуская её тонкие запястья.

Он уже пропал.

Зайдя в свою комнату, он собрал вещи, — их было немного, — в холщовый мешок, закинул его за плечо, спустился вниз и вышел за дверь «Калиенте».

Начинало темнеть. Мелкий дождик прибил пыль на дороге, и пахло свежестью.

Дидье шёл и шёл, не оглядываясь, пока городок не скрылся из виду. А потом свернул с дороги и бросился навзничь в мокрую траву, пахнущую дождём и горечью.

Он всё ещё чувствовал на губах вкус Тиш.

Но это ничего не значило.

Пустота, чёрная горькая пустота.

И свобода.

О да, он наконец-то был свободен — от этих пут.

От своей горькой любви.

Тиш сказала: «Я свободна и останусь свободной!»

Теперь и он стал свободным.

Больше он никогда и ни на кого не променяет эту свободу.

Он сел и, рассеянно сорвав травинку, сунул её в рот.

И вдруг подумал, что за все неполных двадцать четыре года своей непутёвой жизни никогда и ни от кого, кроме матери, не слышал трёх таких простых слов: «Я тебя люблю».

Вот смех-то…

Его хотели, что да, то да. Но любить…

Дидье несколько раз глубоко вздохнул. Воздух казался ему горячим, в глазах кололо, будто туда насыпали песку, но слёзы — слёзы не приходили.

— Tabarnac de calice d'hostie de christ! — длинно и непотребно выругался он, мотнув головой.

Ничья любовь не была ему нужна, будь она проклята! Любовь — всегда боль.

Хватит с него.

Прочь отсюда.

Порт-Ройял.

Трактир «Три бочки».

Почему бы нет?

Всё равно.

Patati-patata!

* * *

Маркиза Летиция Ламберт, Тиш, ворочалась и ворочалась без сна в своей огромной опустевшей постели, которая ещё хранила запах их разгорячённых грешными утехами тел.

Ей внезапно пришло в голову, что она ещё никогда не спала здесь одна. Дидье Бланшар всегда оказывался рядом — стоило ей лишь руку протянуть.

Тиш с досадой подумала, что неправильно вела себя с Дидье. Стоило пообещать ему… сказать ему то, что этот дурачок хотел услышать… утихомирить его… улестить… и впредь просто вести себя осмотрительней, вот и всё.

Ладно.

Ничего ещё не потеряно.

Он вернётся.

Тиш беспомощно утёрла мокрые щёки. Дидье придёт. Придёт непременно! И будет просить прощения за свою грубость, умолять её принять его, говорить, что не может жить без неё…

И она простит его… конечно, простит, и сама попросит прощения, и всё будет, как прежде.

Снова смахнув слёзы, она мечтательно улыбнулась в темноту и успокоенно перевернулась на другой бок, натягивая повыше скомканную простыню.

Так и случится.

И очень, очень скоро.

Она прислушалась, отчаянно желая вновь услышать звучавший в её сердце совсем недавно тихий голос, который подтвердил бы ей, что она права… но голос молчал.

* * *

Ночь, когда Дидье Бланшар гулял в кабаке «Три бочки», присутствовавшие там запомнили навсегда. И не только потому, что ром и вино за счёт Дидье лились рекой для всех желающих, а сам Дидье горланил забористые матросские песни и отбивал чечётку, не жалея ни башмаков, ни пола. Но из углов выползли, покачиваясь, даже упившиеся к тому времени вусмерть корсары, когда Дидье Бланшар уселся играть в кости, поставив на кон свою свободу.

Увы, в трактире не нашлось никого, кто бы мог сочинить об этом песню, кроме самого Дидье, но опять же, увы, ему тогда было не до этого.

Он сидел, опираясь локтями на стол позади себя — с виду трезвый, как стёклышко, и беспечный, как стриж, а на коленях у него елозила Нелл, маленькая рыжая шлюшка, которая тёрлась об него, как котёнок, ластилась, то шепча на ухо непристойности, то жадно шаря руками под его расстёгнутой рубахой. Дидье только встряхивал русой головой, со смехом прижимая ладонью её бесстыжие пальцы и рассеянно чмокая девчонку в круглую щёку.

— Отлипни от парня, Нелл, — скомандовал наконец трактирщик, дородный и лысый, потерявший десять лет назад ногу в сражении с испанцами, известный всему Порт-Ройялу под именем папаши Кевина. — Он тебя не хочет. Он устал от бабьих штучек.

Корсары захохотали.

Нелл возмущённо надула пухлые губы и умоляюще заглянула Дидье в глаза, ладошкой поворачивая его голову к себе:

— Вот ещё! Это же неправда, скажи? Дидье-е!

Ухмыльнувшись, тот бережно заправил ей за ухо рыжий локон и, порывшись в кармане, сунул за корсаж её розового платьица золотую монету:

— Держи, ma bebe.

— Мне не надо от тебя денег! — оскорблено вскричала Нелл, вихрем слетая с его колен и сжимая кулачки. — Я тебя хочу, а не твоих денег!

Снова грянул хохот.

— Да он только-только от одной шлюшонки избавился, а ты тут… — пьяно проорал какой-то гуляка и тут же захлебнулся словами и кровью — кулак Дидье молниеносно врезался ему в зубы.

Так же молниеносно сорвавшись с места, Дидье выбросил пьяницу за дверь трактира и, передёрнув плечами, вернулся к столу. Отпил глоток из своей кружки и снова широко улыбнулся, ероша кудри притихшей Нелл:

— Ну что ты приуныла, ma bebe? Давай-ка улыбнись! Вот так…

Онемевшие было корсары тоже наперебой загалдели, возвращаясь к своим кружкам, а Моран, сидевший за этим же столом вместе с Гриром, за всё время не проронившим ни слова, тихо и взволнованно спросил, заглядывая в ясные зелёные глаза Дидье:

— Плохо тебе, Ди? Только не ври, что всё отлично!

— Tres bien, — прыснув, подтвердил тот и ловко увернулся от сердитого тычка в бок. — Да брось ты, друг… — Он поймал Морана за руку и крепко сжал. — Я жив, значит, надо жить и весело жить, nombril de Belzebuth!

Он легко взлохматил Морану волосы тем же жестом, что и раньше — Нелл, и повернулся к трактирщику:

— Эй, папаша Кев! Объясни-ка нашему малышу, что без ноги хреново, но жить можно!

— Ещё бы! — пробасил в ответ Кевин. — Ноет только она, тварюга, перед дождём, как живая, да и хрен с ней. Главное — промеж ног ничего не оттяпали, и ладно!

Трактир снова взорвался смехом, а Дидье, вскочив с места, схватил гитару, отставленную было в сторону, и подмигнул просиявшей Нелл:

— Спляшешь со мной, ma bebe?

…Наблюдая за их залихватской пляской, Грир неторопливо наклонился к уху Морана:

— Он пойдёт на «Разящий»?

Их глаза встретились.

Им двоим не надо было ничего объяснять друг другу. Грир точно знал, что Моран вряд ли примет как должное всё, что он предложит, но не тогда, когда дело касалось Дидье Бланшара. Они оба его хотели — с его ладным телом, пылким нравом, бесшабашной улыбкой и раненым сердцем. Оба.

Теперь главное — чтобы Дидье захотел их.

Когда тот, запыхавшийся и смеющийся, вновь плюхнулся на свой стул рядом с ними, Грир спокойно подлил рома в его кружку и так же спокойно осведомился:

— Ну и что ты дальше будешь делать, старпом? После того, как деньги у тебя закончатся?

Дидье задумчиво вскинул брови, потом вывернул карманы и беспечно хмыкнул:

— Да уже кончились, кэп! Заработаю, кровь Христова, чего там… — Махнув рукой, он подмигнул Морану, напряжённо уставившемуся на него. — Чего ты на меня так смотришь, друг? Не бойся, я не пропаду.

— К нам на «Разящий» пойдёшь? — с нажимом, но очень тихо осведомился Грир, и Дидье, переведя удивлённый взгляд с тревожного лица Морана на непроницаемое хищное лицо капитана «Разящего», вдруг перестал улыбаться и на миг опустил тёмные ресницы, будто скрываясь от их взглядов.

— Тебе нужен старпом, капитан? — спросил он так же тихо и серьёзно, а Грир качнул головой и ответил ровным голосом:

— Нам нужен ты, Дидье Бланшар.

Подняв потемневшие глаза, Дидье открыл было рот, чтобы ответить, но тут позади них раздался низкий и чуть хрипловатый женский голос:

— Мне он тоже нужен. Пятьдесят золотых в год, мальчишка.

Трое мужчин перевели ошеломлённые взгляды на возникшую невесть откуда высокую статную женщину в щегольском камзоле, бриджах и высоких сапогах. Чёрные, как ночь, блестящие и пышные волосы её венчала капитанская треуголка, смуглое дерзкое лицо было словно отчеканено на монете.

Корсиканка Симона Агостини, хозяйка брига «Стрела», надменно улыбнулась, наслаждаясь всеобщим вниманием.

— И ты не пожалеешь, — добавила она коротко, опустив руку на плечо Дидье и медленно проводя пальцами от ключицы к шее, а потом запуская их в копну его густых взлохмаченых волос.

Глаза Дидье широко распахнулись, а потом он вдруг заливисто и искренне расхохотался. Симона с неохотой отдёрнула руку, отвечая вызывающим взором на хмурые взгляды Морана и Грира.

— Mon Dieu, — выпалил наконец бывший старпом «Маркизы», откидываясь на стуле и открыто оглядывая всех по очереди блестящими от смеха глазами. — Да вы все спятили, люди, palsambleu! Я того не стою, правда.

— Да ты сам чистое золото, дурак, — сердито выдохнул Моран.

Симона и Грир невольно кивнули, соглашаясь, а Дидье снова прыснул:

— Точно, спятили!

— Не веришь, что ли? — вспыхнул Моран.

— Верю, как магометанин, и нем, как катафалк, — заявил Дидье, сверкнув шальными глазами, но в весёлом голосе его просквозила неожиданная горечь. — Только дуэли тут не устраивайте, кровь Христова!

— Так тебя это всё забавляет, парень? — медленно и тяжело проговорил Грир, глядя на него исподлобья, а Дидье только пожал плечами и вызывающе прищурился, снова отхлебнув из своей кружки:

— Patati-patata!

— Вот засранец-то… — Грир, невольно усмехнувшись, повернулся к Симоне: — Мадам? Если этому шалопаю всё равно, с кем из нас уйти отсюда, пусть его участь решит судьба. Бросим кости?

Помедлив, корсиканка согласно кивнула.

— О-о-о! — возбуждённо взвизгнула Нелл, первой кидаясь к их столу. — Дай сюда свои кости, папаша Кев, чтоб уж точно без всякого обману!

— Кыш, вертихвостка, — пробурчал хозяин, огромной татуированной ручищей расчищая себе дорогу сквозь толпу зевак, окружившую стол плотным гудящим кольцом. — Ишь, разгалделись, как стая треклятых грачей по весне… Плюнь ты на них на всех, парень, иди к нам поваром. Или вон — под гитару по вечерам орать. Угол и кормёжку дам, и девки все — твои.

Нелл восторженно запрыгала, но Дидье только развёл руками и глубоко вздохнул:

— Я по морю соскучился, Кев. Хочу, чтоб палуба была под ногами. А песен я и на каком-нибудь корыте всласть поорать могу, они ж всегда со мной, никуда не денутся.

Нелл разочарованно надулась, и Дидье с улыбкой ей подмигнул.

— Что ж, как хочешь, дело твоё, — вздохнул и трактирщик, со стуком ставя на стол стаканчик с костями.

Грир вытряхнул все пять костей на ладонь, взвесил и придирчиво их осмотрел. Потом так же придирчиво глянул на Дидье. Тот улыбнулся и ему — почти безмятежно.

Почти.

И сказал, на мгновение крепко стиснув его запястье:

— Я тоже хочу бросить кости на свою судьбу, кэп. Это будет… справедливо.

Грир, всё ещё пристально глядя в его спокойные глаза, медленно кивнул и встряхнул стаканчик. Стук костей, посыпавшихся на стол, раздался в наступившей тишине, как удар грома, и все возбуждённо вытянули шеи, заворожено уставившись на них.

Глухой гул пронёсся по трактиру.

Нелл, не открывая накрепко зажмуренных глаз, тревожно пропищала:

— Ну скажите же, сколько? Сколько?!

— Двадцать семь, — прогудел Кевин и, неторопливо собрав кости, протянул стаканчик корсиканке. — Перебить эдакое трудновато будет.

Все затаили дыхание, а Симона привычным движением метнула кости на стол.

Нелл ойкнула, Дидье фыркнул, а Грир, снова внимательно поглядев на него, не заметил и тени смятения в его ясных смешливых глазах.

— Двадцать два, — торжественно объявил трактирщик, будто глашатай на турнире, и гуляки завопили и затопали, радуясь развлечению.

Дидье встал, будто спохватившись, и произнёс ровно и негромко — так, чтоб его расслышали только корсиканка да Моран с Гриром:

— Я сожалею, мадам.

Взгляд его теперь был совершенно серьёзным.

— Правда? — Женщина недоверчиво изогнула густые брови.

— Mon Dieu, как можно парню из плоти и крови не сожалеть, потеряв вас, мадам?! — Он протянул ей руку, а потом церемонно поднёс к губам смуглые пальцы, которые она, помедлив, вложила в его ладонь.

— Болтун! — с невольной улыбкой хмыкнула корсиканка, отстраняясь, наконец, и прожигая Дидье насквозь своими тёмными глазами. — Французишка! Но твоя матушка не зря дала тебе такое имя, ты, чёртов плут. — Она провела пальцами по его щеке, продолжая неотрывно смотреть в лицо. — Дидье — желанный… Что ж, если передумаешь, желанный, то всегда знаешь, где меня найти. На «Стреле».

— Конечно, мадам, — невозмутимо отозвался Дидье, задумчиво провожая взглядом гордо направившуюся к двери женщину. А потом залихватски присвистнул, вновь поворачиваясь к столу. — Мой черёд, garГons!

Он упёрся в стол обеими ладонями, легко встретив напряжённые взгляды Грира и Морана, впившиеся в его лицо.

— Что, Дидье, ставишь на кон свою задницу? — выкрикнул один из пьянчуг позади него, но торопливо прикусил язык, едва Дидье с нехорошим прищуром покосился на него через плечо.

— Mange d'la marde! — от души пожелал ему Дидье и усмехнулся. Глаза его опять стали совершенно серьёзными. — Я не хочу никого обидеть. Я хочу… только свободы. Господь Вседержитель знает, как сильно хочу. — Голос его вдруг упал почти до шёпота, и он прикрыл глаза. — Но пусть будет так, как Он захочет. Gloria Patri, et Filio, et Spiritui Sancto. Sicut erat in principio, et nunc et semper, et in saecula saeculorum. Amen.

И Дидье Бланшар бестрепетно встряхнул стаканчик с костями.

Кости со стуком рассыпались по столу.

— Твою ма-а-ать… — прохрипел кто-то в мёртвой тишине, тут же взорвавшейся криками и восторженным свистом.

Нелл пронзительно взвизгнула и, подпрыгнув, повисла на шее Дидье, который со смехом стиснул её в объятиях.

— Второй раз в жизни такой расклад вижу, — поведал Кевин, энергично почесав свой лысый затылок. — Пять шестёрок, надо же! Господь тебя любит, Дидье Бланшар. Если захочешь, оставайся тут, говорю тебе. Эй вы, расступитесь, горлопаны чёртовы! — И он без церемоний растолкал толпу зевак.

Моран с тоской покосился на мрачно молчавшего Грира.

— Си-ди, — раздельно произнёс тот, без слов поняв желание своего канонира уйти прочь отсюда.

И они сидели, изредка отпивая по глотку из своих кружек и неотрывно глядя на Дидье Бланшара, в которого будто бес вселился. Ему поистине не было ни сносу, ни удержу — он пил, не пьянея, отчаянные глаза его блестели, гитара звенела, а башмаки он стоптал, наверное, до дыр.

Когда почти все в трактире обессиленно завалились под столы и на лавки, — а маленькая Нелл свернулась клубочком в единственном продавленном кресле в углу, — Дидье схватил со стола глиняный кувшин с водой и, весело отфыркиваясь, вылил его себе на голову. Утёр рукавом лицо и поглядел на Грира с Мораном, забавно сморщив нос. Его мокрая рубаха прилипла к телу, а спутанные волосы — ко лбу, но он, не обращая на это ни малейшего внимания, насмешливо поинтересовался:

— Вы там задницы себе ещё не отсидели, garГons?

— А ты ноги до ушей не оттоптал? — парировал Моран, невольно улыбнувшись в ответ. Обижаться на Дидье было невозможно. Его выбор был действительно его правом, а им давно пора было уходить отсюда… Моран глубоко вздохнул — так глубоко, что даже в груди заболело.

— Вставайте-ка, — велел Дидье, вразвалочку подходя к ним. — Давайте-давайте, подымайтесь!

Взвесив в ладони полупустую бутылку рома, которую за всю ночь Моран и Грир так и не допили, он с театральным вздохом констатировал:

— Не умеете вы веселиться, garГons!

И, осушив бутылку в несколько длинных глотков прямо из горлышка, швырнул её в очаг, где она со звоном разбилась. А потом, даже не покачнувшись, обернулся к трактирщику:

— Эй, Кев! Найдутся три клячи у тебя в конюшне, а?

— Найдутся, — хмуро пробурчал Кевин, остро глянув на всех троих. — Спины только моим одрам не потрите, олухи, знаю я вас, раздолбаев… И куда ты собрался, олух Царя Небесного, ты же столько рому за ночь выпил, что в нём утопиться можно!

— Patati-patata! — пропел в ответ Дидье и с хохотом отпрянул от пролетевшего мимо его носа веника, метко запущенного хозяином.

Недоумённо переглянувшись, Грир с Мораном поднялись из-за стола. Они понятия не имели, что на уме у Дидье, но послушно двинулись за ним. «Как детишки за Гамельнским крысоловом», — рассеянно подумал Моран, вспомнив вдруг сказки своей кормилицы Джен.

Одры действительно нашлись в конюшне у трактира, так же, как сёдла и одеяла, которые Дидье ловко к сёдлам приторочил. Он по-прежнему молчал, но собирался с такой лихорадочной быстротой, будто уходил от погони. Моран с Гриром тоже молчали — пока выезжали за ворота на дорогу, а потом — на тропинку, ведущую вглубь зеленевших в предрассветных сумерках холмов. Они только напряжённо смотрели на прямую спину скакавшего перед ними Дидье, который даже не думал оборачиваться.

Утренний ветер трепал им волосы, и Моран с наслаждением вдыхал влажный туманный воздух. Наконец впереди замаячила голубая гладь маленького озерца, и Дидье, спрыгнув на землю, деловито расседлал своего гнедого «одра», привязав его к дереву. Рассеянно бросил в кусты привезённые одеяла. И только тогда обернулся к своим спутникам всё с тем же вызывающим прищуром:

— Nombril de Belzebuth! Вы, парни, давеча к стульям приросли, а теперь к сёдлам? Шевелите задницами, palsambleu!

— Я тебе сейчас уши надеру, молокосос! — рявкнул Грир, спрыгивая с седла. — Ты какого дьявола вытворяешь? И что это за лужа? — Он кивком головы указал на безмятежно синевшее озерцо. — Что мы тут забыли?

Дидье на миг опустил голову:

— Я тут был когда-то… с ней. Это хорошее место, капитан. Доброе.

И, не обращая больше на него и на Морана никакого внимания, будто их тут и не было, повернулся к ним спиной, скинул башмаки, содрал с себя одежду, сладко потянулся и прыгнул в озеро.

Моран и Грир немо уставились друг на друга, а потом опять на этого наглеца, который, отфыркиваясь, уже вовсю плескался на глубине.

— Я его утоплю сейчас, — процедил Моран, свирепо путаясь в штанах. — Нашёл с кем шуточки шутить!

— Это не шуточки, — глухо вымолвил вдруг Грир, расстёгивая свой камзол. — И ты сам знаешь, почему он это делает. От отчаяния. Идиот.

Когда они вошли в тёплую ласковую воду, Дидье уже вынырнул и в упор, без улыбки, смотрел на них, стоя по пояс в озере. Прозрачные струйки стекали по его лицу и груди, губы были плотно сжаты, а взгляд — непроницаем.

— Хороша водичка, а? — жизнерадостно поинтересовался он наконец, встряхнув головой так, что капли разлетелись во все стороны. — Пресная, не чета морской, tres bien! Близнецам если б волю дать, они б всё море опреснили, вот бы дельфины и акулы порадовались! Только Морской Хозяин не порадовался бы небось, да и русалки… — Он запнулся. Глаза его шало блестели, мокрые ресницы слиплись острыми стрелками. — Вы чего молчите, а?

— Того, что ты за троих тараторишь, и всё не по делу, — отрезал Грир, подходя к нему вплотную, и Дидье вскинул взгляд к его лицу, едва заметно вздрогнув. — Весело тебе так уж, что ли?

Дидье вдруг подумал, что всё это было действительно весело, дьявольски весело.

Вот оно, это слово — дьявольски.

Подумать только, он же сам себя загнал в силки, чтобы Грир с Мораном его поймали.

Сам, добровольно, стал добычей!

Вот смеху-то.

Он совершенно не понимал, за каким чёртом совершил эдакую несусветную глупость, и почему в тот момент, когда он задумал отправиться сюда с Мораном и Гриром, эта мысль казалась ему такой единственно правильной.

Ром. Всё это треклятый ром, le tabarnac de salaud!

И чёрное беспросветное отчаяние, которое выгрызало ему сердце.

Он знал только, как сильно эти двое его хотят — понял ещё во время дурацкой игры в кости. И уже тогда решил — хотят, значит, пусть заполучат хоть разок, даже если выигрыш выпадет не Гриру. Кому ты вообще нужен, Дидье Бланшар? Да никому в целом свете!

Кроме этих… волков.

Невольная дрожь прошла у него по позвоночнику, вниз к крестцу, к подкашивавшимся ногам. Стало очень холодно, и кожа покрылась мурашками. Хмель неотвратимо выветривался из пульсировавшей болью головы.

О том, что так же неотвратимо должно было сейчас произойти, Дидье даже и подумать не мог. Вернее, гнал от себя эти мысли, как гонят из города больных проказой.

Он вздрогнул и непроизвольно сглотнул. Во рту у него пересохло, как в пустыне, хотя он стоял по пояс в воде.

— Tabarnac de calice d'hostie de christ! — пробормотал он ругательство, как молитву, не в силах отвести взгляда от глубоких, воистину волчьих, глаз Грира. И даже не оборачиваясь, чувствовал голой спиной, каждым напрягшимся нервом такой же хищный взгляд Морана.

А святой Франциск из тебя никудышный, Дидье Бланшар. Слишком много раз ты грешил и не каялся!

Подумав так, он опять невольно и искренне прыснул. Всё это было смешно до колик!

До смерти смешно.

Твёрдая рука Грира взяла его за плечо — жёстко и уверенно.

— Клин клином вышибаешь, Дидье Бланшар? И не боишься?

— Вас-то? Мне всё равно, — почти честно сказал Дидье, даже не пытаясь вырваться из этой хватки. — Хуже, чем есть, не будет!

— Вот как? — голос Грира был обманчиво мягок, в отличие от его ладони. — Думаешь, ты никому не нужен — таким, каков ты есть? И терять тебе уже нечего?

— Ну вам-то уж точно нужен, — вызывающе оскалился Дидье. — И я уже всё потерял. Не лезь в душу, Грир, нужен — бери. Не болтай попусту, болтать — это по моей части.

Он снова хохотнул и едва не подскочил, когда ладонь Морана стиснула ему локоть.

— Ты же этого никогда не делал, — спокойно проговорил тот, глядя в его упрямые глаза так же внимательно, как и Грир. — Верно?

Дидье на миг прикусил губу, а потом зло процедил:

— Va te faire foutre, мы что, в исповедальне? Мы вроде как торчим нагишом в чёртовом озере! А ты — не чёртов растреклятый кюре, Моран! Делал — не делал, какая тебе раз…

Он не договорил, потому что железная рука Грира вдруг притопила его, как кутёнка, а когда он с ругательствами вынырнул, свирепо отплёвываясь, Грир окунул его ещё раз — мгновенно и безжалостно. А потом так же безжалостно выдернул за волосы на поверхность. И пока тот судорожно хватал ртом воздух, спокойно осведомился, глядя ему в лицо:

— Очухался?

— Bordel de merde! — прорычал Дидье и закашлялся.

— Ты вовсе не в сраном борделе, garГon, — произнёс Грир почти ласково. — И ты унесёшь отсюда свою распрекрасную задницу и свою дурную башку в целости и сохранности, можешь мне поверить. — Он хорошей затрещиной направил ошеломлённого и потерявшего дар речи Дидье прямиком к берегу. — А ты чего ржёшь, как конь невзнузданный? — рявкнул он, поворачиваясь к Морану. — Утопиться решил, олух?

Тот действительно корчился от смеха, бултыхаясь в воде.

Поймав его за шкирку, Грир смачным подзатыльником отрядил его следом за Дидье и… расхохотался сам.

Вот теперь всё шло, как надо.

* * *

На берегу Дидье Бланшар не проронил ни слова. Только вслед за остальными торопливо оделся и ещё закутался в одеяло, которое Моран разыскал в кустах. А потом присел на обломок бревна, оцепенело глядя, как Моран проворно собирает хворост и сучья, а Грир деловито разводит костёр. Солнце резво выкатилось из-за холмов, отражаясь в розовеющей глади озера.

— Иди сюда, грейся, — приказал Грир, когда пламя весело затрещало, пожирая хворост.

— Да н-не х-холодно, — вяло отмахнулся Дидье, стуча зубами. — Patati-patata!

— Иди сюда, — с расстановкой повторил капитан «Разящего», и парень, помедлив, молча подсел к костру рядом с ним и Мораном, который нерешительно коснулся его руки и тревожно посмотрел на Грира.

Тот глубоко вздохнул и хмуро выговорил:

— Когда «Маркиза» вернётся из Шанхая, пойдёшь туда капитаном? Мне нужен надёжный человек. Который к тому же будет хорошенько держать в руках этих буйнопомешанных обормотов. Старик Оскар не справляется с ними.

Моран ахнул и, затаив дыхание, уставился на Дидье.

Тот поднял на Грира стремительно округлявшиеся глаза и чуть слышно выдохнул:

— Чего-о?

— Пока они этот несчастный бриг летать не научили и не отправились на нём на Луну, — невозмутимо продолжал Грир, пристально вглядываясь в его побледневшее лицо. — Лучше тебя этот корабль никто не знает.

— Чего? — одними губами повторил Дидье.

— Ты глухой, что ли? — ехидно поинтересовался Грир, вскинув бровь. — «Маркизе» глухой кэп не нужен.

— Я? На «Маркизу»? — срывающимся шёпотом пробормотал Дидье. — Капитаном?

Губы у него вдруг задрожали, и он, прикрыв локтем исказившееся лицо, рванулся было прочь, но Грир железной рукой удержал его на месте, и парень, сдаваясь, спрятал голову в коленях.

И наконец зарыдал.

Моран неловко обнял его за вздрагивающие плечи и притянул к себе, поверх его головы благодарно глядя на Грира.

— А, значит, всё-таки не глухой, — проворчал тот и потрепал Дидье по взлохмаченной макушке.

Он не знал, что такое творилось сегодня с ним самим. Сперва он почему-то пожалел этого малахольного, который сам подставил им задницу. Пожалел вместо того, чтобы всласть им натешиться, это он-то! Теперь он предложил мальчишке место, на которое позарились бы многие постарше и поопытнее бывшего старпома.

Но, чёрт возьми. Дидье имел больше прав на «Маркизу», чем кто бы то ни было в целом свете.

Он, Эдвард Грир, не мог вернуть Дидье Бланшару его разбитую любовь. Но его корабль — мог.

Любовь…

Он снова встретился взглядом с Мораном.

«Ты становишься сентиментальным, старый ты хрыч», — мысленно усмехнулся Грир и, повернувшись, тронул Дидье за плечо:

— Хватит тебе, garГon. Лучше ляг и поспи, что ли. Разве не устал?

Дидье прерывисто вздохнул, шмыгнул носом и утёрся рукавом. Вскинул мокрые глаза.

— Ещё как устал, — прошептал он, с облегчением растягиваясь возле костра. Моран быстро притащил ему ещё одно одеяло и кое-как укутал, а тот уже в полусне прошептал, сворачиваясь калачиком и подтягивая колени к груди:

— Я прямо сейчас не могу с вами пойти, кэп. Мне дочку найти надо. Ивонну.

— Кого?! — разинул рот Моран, но Дидье уже провалился в сон. Слабая улыбка светилась на его осунувшемся лице.

Моран обалдело уставился на Грира, а тот — на него. Воистину Дидье Бланшар преподносил им сегодня сюрприз за сюрпризом.

— Проснётся — всё расскажет, как миленький, — зловеще пообещал Грир.

Но проснулся Дидье нескоро. К вечеру, когда Грир с Мораном успели ещё пару раз искупаться, один раз вздремнуть, наловить рыбы и пожарить её в углях.

— Загнался совсем, дурак, — пробурчал Грир, наклоняясь над спящим Дидье и мимолетно проводя тыльной стороной ладони по его скуле. Тот даже не пошевелился, только тёмные ресницы чуть дрогнули.

— Эй! — гаркнул Грир и потряс Дидье за плечо, но тот лишь что-то невнятно бормотнул, отмахнулся и перевернулся на другой бок.

Выпрямившись, капитан озорно подмигнул озабоченно нахмурившемуся Морану:

— А ну-ка, дай ему рыбки жареной понюхать, что ли…

Расчёт оказался верным. От одуряющего аромата рыбы, запечённой в виноградных листьях, слюнки потекли бы и у мёртвого. Дидье приподнялся на локте, распахнув глаза, и непонимающе уставился на хихикающего Морана.

Потом оглянулся на Грира, немного помолчал, будто что-то вспоминая, зажмурился и сквозь зубы простонал:

— Tabarnac de calice d'hostie! Какой же я идиот…

Моран захохотал во всё горло, обхватывая его за шею, а Грир, присев рядом с ними на корточки, подцепил Дидье за подбородок, поворачивая к себе его всклокоченную голову:

— Ты помнишь, о чём мы толковали, когда ты вырубился, garГon?

— О «Маркизе», — сглотнув, ответил Дидье, впиваясь отчаянным взглядом в его сумрачное лицо. — Если мне это… не приснилось. Или?..

— Не приснилось, не сомневайся, — усмехнулся Грир, внимательно вглядываясь в его полные надежды глаза.

— Но сначала скажи, ты про какую дочку твердил? — с любопытством встрял Моран, продолжая держать бывшего старпома за плечи.

Тот глубоко вздохнул, потёр переносицу и гордо улыбнулся:

— Про свою. Ей уже три года, четвёртый. Я про неё ничего не знал. Её Ивонна зовут. Мне сказала… сказала… о чёрт! — Он запнулся и прикусил язык.

— Давай, давай, выкладывай, раз начал, — велел Грир, а Моран подхватил:

— Тебе же хочется рассказать!

— Ну хочется… — хмыкнул Дидье, почёсывая в затылке, а потом опять помрачнел. — Она сказала, что я трепач и шалопай. — Он глубоко вздохнул и обречённо развёл руками. — Так и есть.

— Кто «она»? — быстро осведомился Моран.

— Жаклин, — буркнул Дидье, не подымая глаз. — Жаклин Делорм.

Он опять глубоко вздохнул, а оба его собеседника, не сговариваясь, длинно присвистнули.

— Так вот почему она так цеплялась к Тиш… — протянул Грир. — Ну, ты силён, парень.

— Да какое там… — Дидье горько махнул рукой и вскочил, вывернувшись из-под ладони Морана. — Говорю же, я не знал! Я её… не запомнил даже. Я забыл её. Я всё забыл! Я чёртов растреклятый идиот, tabarnac de calice d'hostie! Я ни чёрта не стою, кэп, она права! А ты мне — «Маркизу»!

Задохнувшись, он умолк. Ноздри его раздувались, глаза сверкали.

Грир тоже поднялся и спокойно осведомился:

— Всё это небось случилось примерно так, как сегодня утром, нет? С горя, сдуру и спьяну?

— Ну-у… — вспыхнув, протянул Дидье, снова запуская пятерню в волосы. — Примерно так, капитан. Но я больше не буду. Нет, правда. Нет, ну чего вы… да ну вас, nombril de Belzebuth!

Моран уже просто катался по песку, и Дидье, не выдержав, присоединился к общему хохоту.

— Ты откуда родом? — поинтересовался Грир, когда они уже утолили первый голод и можно было разговаривать, не рискуя подавиться рыбьей костью.

— Из Квебека, — лаконично ответил Дидье, облизав пальцы.

Грир поднял брови:

— Ого. А сюда тебя почему занесло?

— Холодно там, — прыснул Дидье и пружинисто поднялся. Спустившись к озерцу, поплескал в лицо водой, вымыл руки, утёрся подолом рубахи и повернулся к костру. Глаза его просветлели и были очень ясными.

— Мне пора. Я вас найду, garcons.

— Точно найдёшь? — тревожно спросил Моран, вскакивая на ноги.

Встал и Грир.

— Клянусь Мадонной, — серьёзно заверил Дидье и, подойдя к ним, крепко и без колебаний обнял обоих.

У Морана почему-то встал комок в горле, когда он заглянул в его смеющиеся глаза, из которых наконец исчезла всякая горечь.

— С тобой, может, поехать? — хмуро предложил Грир. — А то ещё вляпаешься во что-нибудь, обалдуй. Куда хоть едешь, скажи!

Дидье только молча улыбнулся и, отойдя к кустам, принялся седлать спокойно пасшегося там стреноженного путами коня.

— Папаше Кевину передайте, я одра не спёр, я его отдам! — крикнул он, лихо взлетая в седло. — Adieu, garcons!

Когда топот копыт затих за поворотом тропинки, Грир внимательно посмотрел в замкнувшееся сразу лицо Морана.

— Вернётся, — уверенно сказал он. Ему почему-то захотелось успокоить Морана. Что за бабская блажь… — Ему ведь нужна «Маркиза». Он вернётся.

* * *

Дидье знал, что рискует головой, ошиваясь вблизи усадьбы Жаклин на Пуэрто-Сол. Корсаров вешали просто и беспощадно, таков был непреложный закон островов, а его принадлежность к береговому братству являлась несомненной для человека сведущего. Но желание увидеть ребёнка — своего с Жаклин ребёнка — пересиливало осторожность, и потому он второй день торчал в кустах жимолости, оплетавших садовую изгородь усадьбы «Очарование», и ждал.

Он дождался к вечеру второго дня.

Сначала за изгородью прозвучал строгий и сухой женский голос, и Дидье, даже не выглядывая из кустов, представил себе его обладательницу — высокую, прямую как палка матрону средних лет, затянутую в корсет, как в непроницаемую броню, с пучком волос на макушке, куда, словно кинжалы, воткнуты шпильки.

— Мисс Ивонна, я надеюсь, вы будете вести себя как подобает юной леди и прогуливаться благочинно, пока вас не пригласят ужинать. И не вздумайте снимать шляпку, как на прошлой прогулке, иначе солнце опалит вашу кожу.

— Да, мисс Дилан, — прозвенел в ответ едва слышный тоненький голосок, и Дидье нахмурился. Зачем Жаклин понадобилось нанимать к такой маленькой девочке гувернантку, да ещё и чопорную английскую треску? Но потом он вспомнил, что девочка уже умеет читать, и Жаклин, видимо, предусмотрительно решила пораньше развивать её способности.

Жаклин, в отличие от него самого, во всём была практична, palsambleu! С кем, с кем, а с матерью его ребёнку повезло, — подумал Дидье и вздохнул.

Не утерпев, он чуть высунулся из кустов и мимолётно ухмыльнулся. Образ чопорной трески, нарисовавшийся у него в голове при первых же звуках её голоса, почти точно совпадал с её реальным обликом — высокая сухопарая грымза лет сорока. Ошибся он только с пучком волос, проткнутым шпильками, ибо голову грымзы венчала тёмная унылая шляпка. Но тут же, напрочь забыв обо всём, Дидье жадно уставился на девочку.

Mon Dieu, да она же была совсем крошкой! Притом бледной и худенькой! Не кормит тут её никто, что ли?

Дидье опять нахмурился.

Из-под аккуратной соломенной шляпки Ивонны выбивались светло-русые локоны, а в тени этой шляпки блестели голубовато-зелёные глаза. Она вовсе не была рыженькой, как Жаклин. И эти глаза были такими знакомыми… скорее бирюзовыми, словно море в штиль, а совсем не ярко-изумрудными…

Малышка быстро оглянулась, провожая напряжённым взглядом прямую, как палка, спину гувернантки. А когда мисс Дилан скрылась за углом дома, Ивонна решительно направилась в глубину сада.

Дидье припомнил слова Жаклин о дочери. Тихая, робкая, задумчивая…

Он запустил пятерню в свои вихры и улыбнулся во весь рот. Да эта крошка была шустрой, как воробей! И явно себе на уме.

Он перемахнул через изгородь и бесшумно направился следом за Ивонной.

Девчушка обнаружилась сидевшей на корточках возле большой грязной лужи и деловито что-то вычерпывавшей из неё листом лопуха.

Дидье затаил дыхание, не зная, что ему делать дальше. Пугать девочку он совершенно не хотел, а она, конечно, испугается, увидев в саду незнакомого человека. Поэтому он топтался в тени огромного вяза, пытаясь сообразить, что же такое делает Ивонна, когда та повернулась и посмотрела прямо на него.

И вскочила.

Глазёнки её стали совсем круглыми, личико ещё больше побледнело, и Дидье обречённо понял, что сейчас она пронзительно завизжит и кинется к дому.

Он присел на корточки и приложил палец к губам.

Так они и застыли, глядя друг на друга.

Дидье вдруг сообразил, на кого похожа эта малютка. Она была точь-в-точь как его младшая сестрёнка Мадлен, оставшаяся в Квебеке.

Сердце у него ёкнуло, болезненно переворачиваясь в груди, и Дидье, не раздумывая больше, взмолился:

— Не бойся! Я тебя не обижу, клянусь Мадонной!

— Ты кто? — на выдохе спросила девчушка.

— Я… — Дидье замялся.

Вряд ли Жаклин когда-нибудь рассказывала дочери об отце, тем более таком непутёвом.

— Меня зовут Дидье Бланшар. Я подумал, что тебе нужно помочь, — выпалил он, — и вот… пришёл.

Ивонна удивлённо моргнула и прошептала:

— Ты, что ли, волшебник?

Дидье вдруг вспомнил Марка с Лукасом и с улыбкой покачал головой:

— Нет. Но я знаю настоящих волшебников, palsambleu! — Он поперхнулся последним словом и поспешно осведомился: — А тебя как зовут?

— Мадмуазель Ивонна Делорм, — церемонно представилась девчушка и сделала самый настоящий книксен, приподняв юбчонку, но поскользнулась на траве и звонко рассмеялась.

Что ж, по крайней мере, сушёная гувернантка недаром ела свой хлеб.

— Что это ты тут делаешь? — поинтересовался Дидье с живейшим любопытством.

— Там головастики! — Девочка повернулась и ткнула пальчиком в направлении лужи. — Солнце высушит лужу, и они умрут! А они ведь должны превратиться в лягушек. Я хочу перенести их в ручей. Пока не пришла мисс Дилан или Нэнси.

— Tres bien… — ошеломлённо пробормотал Дидье, пытаясь припомнить, спасал ли он когда-нибудь головастиков. — Но ты выпачкаешься, и эта твоя мисс Дилан будет тебя пилить. Так что давай я повыуживаю этих чертенят, а ты покажи мне, куда их перенести.

Ивонна кивнула, зачарованно глядя на него, и уже через минуту Дидье с трудом удерживал рвавшиеся наружу проклятия. Маленькие юркие паршивцы спасаться не желали, он весь вывозился в иле, а время неумолимо таяло.

Наконец последний мелкий засранец резво уплыл по течению ручья, и Дидье, улыбаясь, подумал о том, что по весне лягушачий концерт обитателям «Очарования» обеспечен. Он выпрямился и внимательно посмотрел на девочку.

А та неожиданно спросила:

— А эти головастики превратятся в принцев? Сначала в лягушек, а потом в принцев? Мама рассказывала мне сказку про Принца-Лягушку!

Дидье почесал в затылке. Не многовато ли принцев на один ручей?

— Ну, один-то точно превратится, — убеждённо заверил он. — Лет через… пятнадцать. И знаешь что? — Он понизил голос, глядя в доверчивые глаза Ивонны. — Он будет помнить, что это ты помогла спасти его. И найдёт тебя.

Про себя он мрачно подумал, что через пятнадцать лет надо будет хорошенько присмотреть за этим… принцем.

— Ты весь испачкался, — озабоченно сказала Ивонна, указывая на его заляпанные илом штаны.

Дидье беспечно махнул рукой и рассмеялся:

— Patati-patata! У меня нет такой строгой гувернантки, как у тебя. По правде говоря… — продолжал он заговорщическим шёпотом, — у меня вообще нет гувернантки.

И они оба прыснули.

— Ты уже большой, — заявила Ивонна, качнув локонами, — тебе не нужна гувернантка. И знаешь… — Бледное личико её омрачилось. — Я не хочу мисс Дилан. Она злая.

Дидье снова почесал в затылке. Если б он мог схватить эту девчушку в охапку и унести на «Маркизу» — подальше от всех этих нудных старых грымз, её нянек и гувернанток! Уж там-то солнце наверняка вызолотило бы её щёчки. И он был уверен, что ей бы понравились волшебные механизмы Марка и Лукаса. Но… palsambleu, он не имел на эдакое никакого права.

Какое будущее ждало бы его дочку на пиратском корабле? Она и так незаконное дитя, изгой в приличном обществе.

От этой мысли ему стало так больно, что дух перехватило, и он, скрипнув зубами, поклялся себе непременно что-нибудь предпринять.

Он снова присел на корточки перед Ивонной и, протянув руку, бережно заправил под шляпку выбившийся локон.

— Знаешь что? — сказал он срывающимся шёпотом. — Когда в следующий раз твоя мисс Дилан будет тебя ругать, ты просто опусти глаза — пускай она себе воображает, что ты как бы раскаиваешься… — Ну и чему ты учишь своего ребёнка, Дидье Бланшар?! — Стой молча и просто повторяй про себя: «Par ma chandelle verte»…

Ивонна ещё мгновение таращилась на него, а потом закатилась смехом:

— Зелёная сопля?!

— Я знаю, что леди так не выражаются, — виновато пояснил Дидье. Жаклин его убила бы, точно убила бы. — Но ты же не вслух…

Внезапно шагнув вперёд, девочка коснулась ладошкой его плеча, и сердце у него вновь перевернулось.

— Ты ещё придёшь? — прошептала она.

— Конечно, — заверил Дидье, откашлявшись. — Завтра. В это же время, сюда же. Клянусь Мадонной!

Придёт ли он? Да он не мог и представить себе, как вообще отсюда уйдёт!

У него даже промелькнула мысль о том, чтобы наняться в усадьбу Жаклин конюхом или грумом, пока её здесь нет. Он даже готов был забыть о палубе под ногами. И может быть, ему бы удалось уговорить на эдакое Жаклин, когда она вернётся. Но, palsambleu, его нахальная физиономия примелькалась на островах — слишком многие знали, что он несколько лет был старпомом «Маркизы».

Пиратского брига.

Поколебавшись, Дидье рискнул отправиться с ночёвкой в деревенский трактир. В кустах было слишком сыро по ночам.

В трактире под названием «Розовый букет» он весь вечер просидел в углу, как прибитый гвоздями, за единственной кружкой эля, надвинув на глаза шляпу. Он только раз сдвинул эту самую треклятую шляпу на затылок, рассчитываясь с трактирщицей — смуглой и статной женщиной с подёрнутыми сединой чёрными волосами. И, — putain de tabarnac, — всего-то заглянул в её глаза, вишнёвые и чуть раскосые. Ну и чуть задержал в своей руке её тёплые пальцы — когда отдавал ей деньги. Но она пришла в отведённую ему комнату, чтобы постелить ему постель, и осталась до рассвета.

Её звали Клотильда, и, как она без обиняков заявила, расшнуровывая платье на полной высокой груди и напряжённо глядя ему в лицо, её женская пора недавно окончательно минула.

— Так что ты можешь не вытаскивать из меня своё добро, парень, — ровно добавила она и плотно сжала губы, глядя на него с тоскливой надеждой, боясь, быть может, что он откажет ей, сочтя её старухой.

— Это неважно. Ты красавица, — искренне заверил её Дидье, с удовольствием спуская платье с её пышных плеч и вспоминая другие женские плечи, точёные и покатые. — Я не верю, что тебе больше двадцати пяти! Ты шутишь, должно быть, ma puce, девочка.

Клотильда облегчённо и недоверчиво рассмеялась, прижимая его к своей упругой груди:

— Чёртов враль!

Но что греха таить, он был рад, что не оставит в этом трактире ещё одно незаконное дитя. Palsambleu, пора было начинать думать об этом!

На постели, такой же пышной и мягкой, как сама хозяйка, он провалялся почти до следующего вечера — лениво дремал и размышлял, хотя ничего путного так и не придумал. Клотильда несколько раз наведывалась к нему, принося всякие вкусности и трогательно подымая на него свои вишнёвые глаза в ожидании ласк. Долго ждать ей не приходилось. Ему нравилось, как она расцветает под его руками и губами.

В четыре пополудни он наконец поднялся с постели, ополоснулся в тазу и надел свою одежду, заботливо вычищенную трактирщицей. Воистину, это была не женщина, а клад. Дидье вспомнил папашу Кевина, хозяина «Трёх бочек». Вот кому она была бы нужна, как воздух, как хлеб и эль! Дидье мысленно поклялся непременно рассказать Кевину про Клотильду.

Вскоре он вновь терпеливо торчал под кустами жимолости, скрашивая себе ожидание тем, что вырезал маленький кораблик из сухого обрубка орешины. Он раздражённо сморщился, услышав за изгородью резкий голос мисс Дилан. Право, обрубок орешины был не так сух, как эта несчастная треска. Дидье с усмешкой задумался о том, насколько быстро она растаяла бы в его руках лужицей горячего воска, захоти он этого.

Никакая женщина в мире не была для него загадкой.

Кроме одной-единственной.

Ивонны.

Его дочери, которую он совсем не знал.

Едва только гувернантка поступью громовержца удалилась в дом, Дидье вывалился, пригнувшись, из кустов и столкнулся с Ивонной нос к носу. Её круглые глаза горели любопытством и радостью, и он едва удержался от того, чтобы не вскинуть её на руки и не покружить. Но он ужасно боялся её напугать.

— Привет, это что? — выдохнула она, робко указывая пальцем на кораблик в его руке.

— Это бриг, — серьёзно объяснил Дидье, вновь присаживаясь перед ней на корточки. — С полной оснасткой. Только ему нужны паруса.

Ещё через пять минут он сосредоточенно изготовлял паруса из носовых платков Ивонны, обшитых дурацкими кружавчиками — Господь Вседержитель, ну кто шьёт ребёнку неполных четырёх лет платки с такими жёсткими финтифлюшками по краям?! Ими и нос-то недолго ободрать, много ли такому носишку надо…

Ещё через полчаса они запустили кораблик в ручей и отправились следом за ним вдоль берега, азартно наблюдая, как он мелькает и кружится посреди стремнины. Дидье наконец не удержался и посадил Ивонну себе на плечо. Она восторженно взвизгнула и заболтала ногами.

Вот единственная женщина, которая ему нужна.

Видит Бог, безо всех остальных он бы обошёлся, если бы перед ним встал такой выбор, и пережил бы отсутствие постельных утех.

Да он вообще бы стал монахом, putain de tabarnac! Лишь бы иметь возможность всегда запускать с нею кораблики.

Кораблик уплыл вниз по течению, и Ивонна расстроилась.

— Ну во-от… — протянула она и шмыгнула носишком.

Дидье осторожно опустил её на землю:

— Бриг отправился в море, — мягко пояснил он. — Кораблю всегда нужно море. А я сделаю тебе другой.

— Правда сделаешь? — оживилась Ивонна.

— Клянусь Мадонной! — горячо заверил он и повёл её вверх по тропинке — к изгороди.

Времени у них оставалось не так уж много.

— Твоя мама говорила, что ты умеешь читать, — задумчиво припомнил Дидье, вслед за девочкой пролезая меж прутьев ограды.

— Умею, — живо откликнулась Ивонна, поворачиваясь к нему.

— А я не очень, — вздохнул Дидье с грустью. — Я лентяй.

— Это потому что у тебя нет гувернантки, — объяснила Ивонна.

— Упаси Боже! — с деланным ужасом вскричал Дидье, и они расхохотались.

— Ты видел маму? Где? — внезапно выпалила девочка, уставившись ему в глаза. — Когда? Когда она вернётся домой?

— М-м… в Порт-Ройяле… У неё там дела, — осторожно ответил Дидье, тревожно глядя в её омрачившееся личико. — Но она скоро вернётся! Она очень умная, твоя мама, и очень любит тебя.

Ивонна молча кивнула, и тогда он не выдержал:

— Скажи, а где твой папа?

— На небесах, — серьёзно сказала девочка. — Он умер, даже когда я ещё не родилась. Мама говорила, что он был очень старенький.

Очень старенький, значит…

Дидье Бланшар почесал в затылке.

Пообещав Ивонне вернуться завтра на это же место, — а она пообещала ему принести свои книжки и научить его читать получше, — Дидье побрёл к дороге, ведущей в деревню.

Чёрт, ему просто необходимо было с кем-то посоветоваться!

С Гриром, например.

Почему ему вдруг пришёл на ум в качестве советчика капитан «Разящего», Дидье не представлял. Вряд ли у того были дети. Но он — и Моран — единственные в мире знали о том, что Ивонна — его дочь. Они и Жаклин.

Tres bien.

Дидье тряхнул головой, по извечной своей привычке откладывая тягостные размышления на потом. Например, на утро. Тем более что ночка ему предстояла отличная, если судить по предыдущей. Глядя на заходящее солнце, он мечтательно улыбнулся, а потом нахмурился. Этой ночью ему непременно нужно было поговорить с Клотильдой.

* * *

Но этой ночью Клотильда привела удивлённого Дидье в свою комнату на втором этаже. И гордо подбоченилась, увидев, как он застыл на пороге, разинув рот. Потому что возле её аккуратно расстеленной широкой кровати стояла огромная деревянная лохань, исходившая паром и источавшая ароматы лаванды и розмарина.

— Ты с ума сошла, женщина! — гаркнул Дидье, стремительно поворачиваясь к хозяйке.

— Это же для тебя, — вздрогнув, тихо произнесла она и нахмурилась. — Я думала, тебе понравится.

— Мне нравится! — процедил Дидье сердито. — Мне не нравится только, что ты таскала по лестнице клятые вёдра с клятой водой для этой клятой лохани, как ломовая лошадь!

— Я привыкла. И я сильная, — легко пожала плечами Клотильда. И добавила с лукавой полуулыбкой, искоса посмотрев на него: — И лошади не подымаются по лестницам.

Он едва удержал смешок и вместо этого, тоже сдвинув брови, грозно сказал:

— Так, значит? Шуточки шутишь, значит? Vertudieu, ладно…

— Не смей! — расхохотавшись, взвизгнула Клотильда, когда он взвалил её себе на плечо.

Она и вправду была сильной, но куда ей было справиться с ним! Плеск воды в лохани приглушил её визг и ругательства, а Дидье, тоже хохоча, как полоумный, мгновенно содрал с себя одежду и сам плюхнулся в лохань.

— Наглый ты щенок! Пусти меня! — задыхаясь, еле вымолвила хозяйка. — Посмотри, что ты наделал! В моей комнате воды по колено, моё лучшее выходное платье погибло, а ты… Отпусти, говорю тебе!

— Хватит уже болтать, — распорядился Дидье, крепко прижимая её к бортику лохани. Вода и вправду щедро лилась на пол, лучшее выходное платье окончательно погибало под его руками, а Клотильда безостановочно смеялась, пока не начала стонать.

Из лохани, кое-как обтеревшись, они перебрались в её постель. И там Клотильда уже не стонала. Она кричала, перекатывая по подушке растрёпанную голову, кусая Дидье за пальцы, когда он, смеясь, пытался зажать ей рот, и плакала — солёными и сладкими слезами, которые он нежно сцеловывал с её горячих щёк.

Они заснули лишь под утро, совершенно умаявшись, и когда Дидье наконец раскрыл глаза, в окно уже лезло солнце и петухи вовсю кукарекали во дворе, приветствуя новый день.

Он оглядел залитую водой и солнцем комнату, блаженно улыбаясь, и вдруг вспомнил, что так и не сказал Клотильде то, что хотел сказать вчера. Он вздохнул и посмотрел на неё, невольно залюбовавшись — она лежала, закинув правую руку за голову, простыня сползла с её плеч, обнажая высокую грудь, и разрумянившееся лицо казалось совсем юным.

Дидье склонился над ней и поцеловал в шею, а она, не открывая глаз, обвила руками его плечи, притягивая к себе.

— Я вчера не сказал тебе того, что собирался, — тихо проговорил Дидье, приподнимаясь на локте и внимательно глядя в её вишнёвые, тревожно распахнувшиеся глаза. — Ты… ты только не влюбляйся в меня, Кло. Не надо.

Женщина, продолжая смотреть на него, вдруг светло улыбнулась и обхватила ладонями его лицо:

— Я же не дура, мальчик. Ты пришёл сюда не ради меня и ради меня не останешься. Мне сорок три. На сколько лет я старше тебя? На двадцать?

Дидье молча опустил ресницы.

— Моя дочь, мой сын и мой муж погибли, когда позапрошлым летом сюда пришла оспа, — хрипловато продолжала Клотильда, обводя пальцами его скулы. — И всё кончилось разом. Но я живу, я всё ещё живу… и ты так хорошо показал мне, что я жива. Я рада этому. О, я любила любить… — Улыбка дрогнула на её полных губах, хотя в уголках глаз блеснули слёзы. — И ещё я рада тому, что именно ты — мой последний.

Сглотнув, Дидье неистово замотал головой.

— Это чушь! — горячо прошептал он. — Пусть тебе не двадцать пять, но ты должна любить, если хочешь! Пусть не меня, но… — Он снова, как ночью, зажал ладонью её рот. — Послушай, Кло. В Порт-Ройяле есть один трактир. Он называется «Три бочки», а хозяина зовут Кевин. Он ирландец, он потерял ногу в бою с испанцами, он сильный и добрый человек… и он очень одинок. Как и ты. Не говори ничего сейчас, но подумай об этом потом… когда я уйду. Хорошо, ma puce?

Женщина, как он сам несколько минут назад, молча опустила ресницы, и тогда Дидье осторожно отнял ладонь от её губ и поцеловал эти губы, снова ощутив соль её слёз.

Весь день он работал в трактире и во дворе — с превеликой радостью. Опустошил чёртову распрекрасную лохань и снёс её на кухню, повесил на изгородь насквозь промокший ковёр, нарубил дров для очага — наверное, на месяц вперёд, починил кое-какую мебель и, наконец, взялся за изгородь, в которой местами не хватало прутьев. Он не задумывался над тем, почему так торопится сделать всё это — в конце концов, он ведь не собирался уходить прямо сейчас! Но он почему-то знал, что должен всё успеть именно сегодня.

Дидье чувствовал пристальный взгляд Клотильды, наблюдавшей за ним с крыльца, и, мельком оборачиваясь, отвечал ей улыбкой. Она тоже улыбалась — тепло и немного печально.

Как и вчера, и третьего дня, Дидье отправился в усадьбу «Очарование», когда старинные тяжёлые часы на кухне трактира пробили четыре пополудни.

Он благополучно спустился по уже знакомой тропинке, миновал ручей и улыбнулся, вспомнив вчерашнюю погоню за корабликом. Сегодня он выпросил у Клотильды хороший прочный льняной лоскут, которым можно было оснастить не один, а пару кораблей. Точно! Два кораблика. Допустим, «Разящий» и «Маркизу»!

Если он не успеет сделать второй кораблик сегодня, то захватит его с собой в трактир, и тогда завтра они с Ивонной смогут устроить в ручье парусные гонки!

Всё ещё улыбаясь этим мыслям, Дидье перемахнул через изгородь.

И тут чьи-то цепкие руки крепко схватили его за плечи, а прямо под сердце упёрлось дуло мушкета.

Губернаторские солдаты в синих мундирах.

Сразу четверо.

Tabarnac de calice d'hostie de christ!

Дидье опомнился мгновенно и вывернулся легко. Что-что, а драться он умел. И так же мгновенно он выхватил одной рукой пистолет, а другой — нож.

Он ещё мог прорваться прочь отсюда, не щадя этих баранов, пытавшихся вцепиться в него, как псы.

Они бы, конечно, попробовали пристрелить его, но, видит Бог, смерти Дидье Бланшар не боялся никогда.

Но его дочь отчаянно рыдала на крыльце, хватаясь ручонками за перила, и кричала, захлёбываясь слезами:

— Нет! Нет! Не-ет!

Гувернантка тщетно старалась увести её в дом.

Господь Вседержитель, Дидье не мог допустить, чтобы его застрелили на глазах у Ивонны. Как не мог пролить при ней чужую кровь. Просто не мог!

Скрипнув зубами, он уронил наземь оружие и процедил:

— Я сдаюсь, et ta sœur!

И, конечно же, сразу получил удар прикладом в живот. Кто бы сомневался…

Все четверо солдат навалились на него, нещадно выкручивая руки и колотя по чему попало.

Сквозь их торжествующее рычание он всё ещё слышал отчаянный плач Ивонны. Почему треклятая грымза не может наконец увести её?!

Один из синемундирников, — судя по нашивкам, сержант, — встряхнул Дидье за волосы и, связывая ему руки ремнём, злорадно процедил:

— Ты хотел украсть ребёнка, чёртов пират! Теперь тебя вздёрнут!

— Я не собирался её красть! — прохрипел Дидье и снова получил удар прикладом — теперь уже по рёбрам. — Va te faire foutre!

— Как же, не собирался! — прокричала с крыльца гувернантка. Её обычно бесстрастное сухое лицо пылало гневом. — Ты нарочно её подманивал! Но я проследила за ней вчера!

— Уведи её уже отсюда! — заорал в ответ Дидье, краем глаза заметив, как вновь поднимается приклад, и успев чуть отклониться.

Но только чуть.

Приклад обрушился ему на голову, и наступила кромешная темнота.

* * *

Когда Дидье очнулся, то враз об этом пожалел.

Болело всё. Решительно всё, каждая жилка и косточка, будто накануне его методично и медленно пропустили через молотилку.

Рёбра с правой стороны наверняка были переломаны, потому что глубоко вдохнуть он не мог — в бок сразу словно вонзался кинжал. Во рту стоял медный привкус крови. Голова разламывалась на куски.

Но хотя бы оставалась на месте.

Точно на месте?

Он поднял руку, чтобы ощупать голову, и на запястьях звякнуло железо.

Кандалы.

А волосы под его пальцами заскорузли от засохшей крови.

— Mon chien sale! — прохрипел Дидье и зажмурился, пытаясь привыкнуть к боли.

Так жестоко его давно не били. Любые драки в трактирах по сравнению с этими побоями были просто детскими колотушками. Солдаты, видать, повеселились от души, топча его беспомощное тело.

Patati-patata!

Шкура у него всегда была на диво крепкой. Заживёт.

Если успеет, конечно.

Он опять открыл глаза и огляделся.

Сквозь зарешеченное оконце под самым потолком проникал свет — достаточно яркий, чтобы Дидье мог понять — скорее всего, уже наступило утро следующего дня. Долгонько же он провалялся в беспамятстве.

Воняло затхлостью. На полу лежала охапка соломы. В углу пищали и возились крысы.

А ты чего ждал, Дидье Бланшар? Ты жив, и это главное.

Пока жив.

Кандалы, слава Всевышнему, сковывали только его руки. Если это губернаторская тюрьма, то в ней, небось, других и не нашлось, подумал Дидье и мрачно ухмыльнулся. Пуэрто-Сол — островок маленький. Вряд ли в здешнюю тюрьму часто попадали преступники, тем более — пираты.

Но даже если кандалов здесь и не хватало, верёвка-то найдётся наверняка.

Прочная пеньковая веревка, которая обовьёт его шею крепче женской руки. И если будет на то воля Всевышнего, милостиво сломает эту шею сразу, не заставив задыхаться в предсмертных корчах на потеху толпе.

Ему приходилось не раз видеть, как вешали его друзей. Бессильно сжав кулаки и закусив губы, он стоял среди любопытствующих зевак, чтобы люди, вместе с которыми он пел, пил и сражался бок о бок, приняли смерть не так мучительно, найдя его лицо обезумевшими от страха и тоски глазами.

Дидье уткнулся лбом в колени.

Ему придётся умирать в одиночестве.

Кто мог ему помочь? Кто вообще знал, что он здесь?

Никто, кроме Клотильды.

Но Клотильда никак не могла вытащить его отсюда.

Почему он не сказал Гриру и Морану, куда отправляется, когда те его спрашивали?

Bougre d`idiot!

Дидье глубоко вздохнул, и в боку сразу закололо.

Если он немедля что-нибудь не придумает, свой последний танец ему придётся плясать на виселице.

Опершись плечом на стену, запятнанную плесенью и мхом, Дидье медленно поднялся на ноги. Чертыхаясь сквозь зубы, кое-как добрёл до окованной железом тяжёлой двери своей каморки и, что было сил, заколотил в неё кулаком.

Кандалы громыхали, дверь громыхала.

Tres bien.

Наконец дверь распахнулась, визгливо проскрежетав по каменному полу.

— Какого чёрта тебе понадобилось, бродяга? — грозно осведомился тюремщик — мрачного вида толстяк в синем мундире, многозначительно засучивая рукава.

— Не чёрта, а губернатора вашей груды камней, которую вы называете островом! — весело ответствовал Дидье.

— Че-го?

— У меня есть важные сведения, которые ваш губернатор должен узнать, дурья ты башка! Хочу его видеть!

Тюремщик замахнулся было, но не ударил — Дидье продолжал пристально смотреть ему прямо в глаза, будто цепному псу, ярящемуся возле своей кости.

— А королеву испанскую Марию-Терезу ты не хочешь? — проворчал тот наконец.

— Хочу, — невозмутимо отозвался Дидье, не моргнув и глазом. — Но только после губернатора.

* * *

Когда ранним утром на прибрежном рынке Клотильда услышала, что в усадьбе «Очарование» солдаты схватили пирата, пытавшегося похитить маленькую дочку владелицы поместья, она не удивилась. Она спокойно выслушала эту захватывающую новость несколько раз подряд от нескольких кумушек, поохав и покачав головой в нужных местах. Она даже купила кочан капусты и кое-какие фрукты, аккуратно сложив их в свою плетёную корзину. Но сердце её билось редко и болезненно, и она чувствовала, что вся кровь отлила у неё от лица.

Когда вчера вечером Дидье не вернулся в трактир, она всю ночь пролежала без сна, гадая, что же случилось, и замирая от дурных предчувствий.

Клотильда, конечно, понимала, что этот мальчик, так неожиданно попавший в её унылую вдовью постель, совсем непрост. Она не выспрашивала его ни о чём — Господь свидетель, им и без того было чем заняться, да он и не сказал бы ей правду. Просто отшутился бы или соврал.

Ох, Дидье…

Клотильда точно знала, что он не мог причинить зла малютке из усадьбы «Очарование». Она пару раз встречала в городе эту девчушку вместе с гувернанткой — сухопарой и суровой англичанкой, и однажды даже поймала для малышки укатившийся полосатый мячик. Та учтиво поблагодарила её тоненьким голоском, подняв ясные глаза в тени длиннющих ресниц — голубовато-зелёные и глубокие, как пронизанная солнцем морская гладь.

Клотильда поклялась бы, что в целом мире нет других таких же удивительных глаз.

Пока четыре дня назад Дидье Бланшар не взглянул на неё из-под полей своей шляпы со словами: «Не найдётся ли у вас ночлега для меня, мадам?»

О да, ночлег нашёлся. И Клотильда не сразу, но вспомнила, где она раньше видела эти глаза.

Она многое повидала в своей жизни и умела сложить два и два.

И знала, что сделает для этого парня всё возможное и невозможное.

Например, попытается разыскать Жаклин Делорм, хозяйку усадьбы «Очарование» и брига «Сирена», которая сейчас по слухам, находилась в Порт-Ройяле.

Она должна была помочь ей выручить Дидье, прежде чем его казнят!

Клотильда сердито вытерла ладонью мокрые от слёз щёки.

Пресвятые угодники, этот мальчишка — такой несусветный болтун! Он, конечно же, сообразит что-нибудь наврать, чтобы отсрочить казнь.

Резко выбросив из головы все мысли о том, что может случиться, если она вовремя не найдёт Жаклин, Клотильда достала из сарающки на задворках своего трактира старую мотыгу и отправилась в огород, где у неё была закопана кубышка с сотней золотых.

В полдень из гавани Пуэрто-Сол отчаливал почтовый пакетбот, направлявшийся в Порт-Ройял. Даже если там не было места для пассажиров, Клотильда не сомневалась, что десяток монет решат дело.

Она должна, должна была успеть!

Ох, Дидье…

* * *

Стоя перед широким дубовым столом в кабинете губернатора Пуэрто-Сол, Дидье думал о том, что и впрямь к любой боли можно притерпеться, если ты, конечно, не помер сразу или не валяешься без памяти.

Когда его выволакивали из камеры внизу, он едва держался на ногах, а сейчас, поди ж ты, вполне живо прикидывал, смог бы он оглушить губернатора и выскочить в окно.

Эх, если б не кандалы на руках да не решётки на окнах…

Губернатор острова Джон Каммингс, развалившийся в массивном кресле, был как две капли воды похож на безымянного тюремщика внизу — дородный, с бычьим загривком и маленькими злыми глазками. Не шибко умными.

Tres bien.

Единственным отличием губернатора от тюремщика был напудренный парик.

Дидье широко улыбнулся и тут же, спохватившись, снова принял вид самый что ни на есть серьёзный и даже печальный.

Представь себе, что ты в исповедальне, bougre d'idiot!

— Ну? — осведомился Каммингс, слегка наклонившись вперёд и впиваясь в пленника надменным взглядом.

— Попить бы, — безмятежно ответил Дидье, глянув в окно, за которым так же безмятежно синело море. — В глотке пересохло. Нет, не рому, а честной пресной водицы. И нет, королеву испанскую Марию-Терезу я не хочу. Пока.

Губернатор ошеломлённо моргнул, помолчал несколько мгновений и наконец взревел:

— Ты что мелешь, щенок?!

— Я получил прикладом по башке, ваша милость, поэтому мысли у меня путаются, будьте же снисходительны к бедному грешнику, который погибает от жажды, — выпалил Дидье одним духом и, поразмыслив, добавил: — Как верблюд в пустыне. Вы видели когда-нибудь верблюда, ваша милость? Я видел. В Аравии. Если б у меня были такие горбы на спине, я б там тоже воду припасал, клянусь Мадонной. Но пока что у меня их нет.

Продолжая озадаченно таращиться на него, Джон Каммингс потряс стоявшим перед ним на столе массивным серебряным колокольчиком и отрывисто бросил немедля появившемуся в дверях чернокожему слуге в зелёной ливрее:

— Принеси воды этому проходимцу!

Осушив подряд три стакана чудесной холодной воды, опасливо налитой ему слугой из хрустального графина, Дидье окончательно приободрился и подумал, что неплохо было бы выклянчить у Каммингса пару кусков хлеба с ветчиной впридачу. Но потом решил губернаторским терпением не злоупотреблять и проговорил с искренней благодарностью:

— Вы ангел, ваша милость, чистый светлый ангел, да благословит вас Всевышний.

Конечно, для ангела Джон Каммингс был слишком старым, толстым и злющим, но Дидье посчитал, что кашу маслом не испортишь.

«Ангел» раздражённо отмахнулся и грозно вопросил:

— Зачем ты хотел украсть дочку мадам Делорм, чёртов разбойник?

— Я не хотел, — серьёзно возразил Дидье. — Клянусь Мадонной, ваша милость! Мы просто пускали в ручье кораблики.

Сердце у него дрогнуло, когда он вспомнил, как горько рыдала на крыльце Ивонна.

— Что за чушь собачья! Ты заявился сюда, чтобы пускать кораблики?! — Губернатор опять привстал, обвиняюще ткнув толстым пальцем в его сторону. — Тебя опознали! Ты — Дидье Бланшар, старпом «Чёрной Маркизы»! Пиратского брига!

— Бывший, — лаконично уточнил Дидье.

— Бывших пиратов не бывает, — ядовито отрезал губернатор. — Только мёртвые!

Дидье беспечно повёл плечом, и кандалы на нём брякнули.

— На всё Божья воля, ваша милость. Вы, как ангел, должны это знать.

— Проклятье! — рявкнул Каммингс, обрушивая кулак на ни в чём не повинный стол, который жалобно крякнул. — Говори, что хотел, иначе…

Услышав про «что хотел», Дидье с трудом удержал улыбку и снова повёл плечом. Кандалы брякали просто впечатляюще, patati-patata!

— Я хочу жить, ваша милость, — сказал он сущую правду, и голос его дрогнул уже помимо его воли. — Если вы сохраните мне жизнь, я открою вам тайну, которую храню уже несколько лет.

— Ты? Хранишь тайну? — недоверчиво фыркнул губернатор, снова скептически прищурившись. — И ты думаешь, что я в это поверю?

— Думаю, да, ваша милость, — невозмутимо кивнул Дидье. — Ибо вы проницательны, разбираетесь в людях и понимаете, что существуют такие тайны, которые стоит хранить как последнее средство — на тот случай, если костлявая протянет руки, чтобы обнять тебя.

— Ну-ну, — поднявшись наконец из-за стола, Джон Каммингс подошёл к пленнику, сверля подозрительным взглядом его открытое лицо. — Выкладывай свою тайну, прохвост.

— Хочу сперва услышать ваше обещание сохранить мне жизнь, ваша милость, — твёрдо сказал Дидье, облизнув спёкшиеся губы.

— Ты торгуешься со мной, чёртов пират? — вспыхнул от гнева губернатор и упёрся в грудь Дидье выхваченным из-за голенища сапога стеком. И ведь попал же прямёхонько в сломанное ребро, putain de tabarnac! — Ты понимаешь, сопляк, что я могу позвать палача, который выжмет из тебя все твои тайны на дыбе?

О да, он это понимал. Но, судя по запущенности губернаторской тюрьмы, палачи-профессионалы тут давно не водились. Такого мастера Камминг должен был доставить откуда-нибудь — например, из Порт-Ройяла, а это опять же дало бы Дидье отсрочку от смерти.

— На дыбе, — преспокойно отозвался Дидье, — я могу забыть вообще всё, что когда-то помнил, ваша милость, и вы услышите только мои вопли или, того хуже, непристойности, которые оскорбят ваши благородные уши.

Он мельком возгордился последним оборотом своей речи. Воистину, ему и в Версале не было бы за себя стыдно.

Губернатор, видимо, тоже оценил оборот про уши, потому что проворчал, остывая:

— Ладно, проходимец, пока ты мне нужен, тебя не вздёрнут. Говори.

Что ж, хотя бы так.

Дидье Бланшар вновь облизнул разбитые губы и заговорил.

* * *

Весь путь до Порт-Ройяла — более полутора суток — Клотильда почти не покидала палубы пакетбота. Нервно расхаживала взад-вперёд или стояла у борта, вцепившись в леер. Слава Всевышнему, ветер был попутным.

Оказавшись наконец на дощатой пристани Порт-Ройяла, она направилась вдоль неё, внимательно разглядывая пришвартованные у пирса суда.

И тут ей захотелось просто упасть ниц прямо на грязные доски пристани — под босые ноги темнокожих грузчиков, перетаскивавших на берег мешки с мукой и рисом.

Воистину Пресвятая Дева была благосклонна к её молитвам!

Ибо среди судов, мирно покачивавшихся в гавани, была и «Сирена».

«Сирена»!

Клотильда видела её всего несколько раз, но мгновенно узнала это изящное небольшое судно, так схожее со своей хозяйкой.

Стоять на коленях и молиться, впрочем, ей было некогда. Она ещё успеет вознести молитвы Пресвятой Деве в церкви Пуэрто-Сол. Клотильда быстро подбежала к мосткам и окликнула старого негра в широкополой соломенной шляпе, деловито возившегося у своей лодчонки:

— Эй, дядюшка! Полсоверена, если сейчас же доставишь меня вон на тот бриг!

Она не знала, находится ли на борту своего судна Жаклин. Она не знала, что будет ей говорить. Она знала только, что нужно торопиться.

Жаклин Делорм была на «Сирене», и Клотильде не пришлось слишком долго с ней объясняться.

При первых же её словах та воздела к потолку своей каюты глаза и руки и еле слышно простонала:

— Господи, да я даже не предполагала, что этот пустомеля туда отправится!

С некоторым злорадством Клотильда подумала, что Жаклин плохо знает Дидье Бланшара, хоть и родила ему дочь.

Хозяйка «Сирены» так порывисто повернулась к трактирщице, что её рыжие кудри взметнулись, и холодно спросила:

— Когда он проболтался вам… про Ивонну?

— Он ничего мне не говорил, — спокойно ответила Клотильда.

Изумрудные глаза Жаклин недоверчиво сузились:

— Но вы пришли ко мне не просто потому, что я хозяйка «Очарования»!

— Я догадалась сама. — Клотильда извиняюще пожала плечами: — Они ведь так похожи. И он каждый день ходил к вам в усадьбу.

Не переставая мерить её с головы до ног сумрачным взглядом, Жаклин ехидно процедила:

— Заметьте, я не спрашиваю вас, чем объясняется ваш столь пылкий интерес к этому шалопаю.

— Так же, как я не спрашиваю вас, почему все считают вас вдовой, в то время как ваша дочь так похожа на Дидье Бланшара, — отрезала Клотильда, раздув ноздри, и тут же спохватилась. Боже Всевышний, она ведь пришла уговорить эту женщину помочь Дидье, а вместо этого только разозлила её своей глупой ревностью! — Ради всего святого, простите меня, мадам Делорм! Всё это не имеет ровно никакого значения… — Горло у неё перехватило. — Прошу вас… пожалуйста… Его же повесят, если мы ему не поможем!

Осекшись, она крепко стиснула на груди сцепленные руки.

— Чёртов бабник! — сердито и жалобно вскричала Жаклин, снова начав нервно расхаживать взад и вперёд по каюте. — Зачем только я рассказала ему, он ведь три года ничего даже не подозревал! А вы… — Она опять резко повернулась к Клотильде. — Вы должны понимать, мадам, что я не могу явиться к губернатору Пуэрто-Сол и объявить ему, что схваченный в моём саду пират — отец моего ребёнка! Тем более что это бессмысленно. Для Каммингса уже не имеет значения, пытался он украсть Ивонну или нет. Его наверняка опознали как пирата!

— Я знаю. Знаю! — с силой произнесла Клотильда. — Но… вы же можете выкупить его, мадам Делорм!

Жаклин устало и тоскливо покачала головой:

— Как? Как я могу выкупить его, не выдав себя? Три года назад я прибыла на Пуэрто-Сол с грудным младенцем, и все сочли меня вдовой, поверив в ту историю, что я тогда выдумала. Я не могу ставить на кон будущее своей дочери! Нашей дочери! Чёрт возьми, он бы и сам этого не захотел!

— Но может быть, найдутся люди… его друзья… — Клотильда глубоко вздохнула. — Люди, настолько лихие и отчаянные, что рискнут взять штурмом эту проклятую тюрьму — ради него?

— Губернаторскую резиденцию? — скептически протянула француженка, вздёрнув брови. — Это же полное безумие! Хотя… — Она прижала тонкие пальцы к вискам и несколько мгновений стояла молча. — Да, я знаю таких людей. Идёмте! Быстрее!

Распахнув дверь каюты, она стремглав вылетела на палубу «Сирены». Уже стемнело, и начал накрапывать дождь, грозивший превратиться в настоящий ливень. Но Жаклин не обратила на это ни малейшего внимания, как и Клотильда, хотя та была даже без накидки и уже успела изрядно продрогнуть в своём тонком саржевом платье, а на Жаклин были мужские бриджи, щегольский камзол и длинный тёплый плащ.

— Рене! — повелительно крикнула хозяйка «Сирены» своему боцману. — Шлюпку на воду!

— Куда мы? — воскликнула Клотильда, неловко спустившись вслед за ней в качнувшуюся шлюпку.

Жаклин повернулась к ней, блеснув глазами.

— В «Три бочки», — бросила она, и Клотильда вздрогнула. — По крайней мере, четыре дня назад те два бешеных волка ещё были там. — Она огляделась и ткнула пальцем в стройный силуэт стоявшего на рейде фрегата. — И «Разящий» всё ещё в бухте.

— «Разящий»? Вы хотите найти капитана «Разящего»? — ахнула Клотильда, хватая её за руку. — Грира-Убийцу?!

— Вот именно, — отчеканила Жаклин, гордо вскинув голову. — Он мне должен.

* * *

Торопливо войдя вслед за Жаклин в трактир «Три бочки», Клотильда с невольным любопытством осмотрелась вокруг, невзирая на тревогу, обручем стискивавшую ей сердце.

Поздним вечером кабачок, конечно же, был полон. Стоял гомон, но негромкий, без ссор и взрывов злобных ругательств. Скрипач, маленький горбун, наигрывал на своей виоле задорную мелодию. Какая-то парочка отплясывала рядом с ним — молодой матрос и рыжая девчушка, явно шлюшка, судя по тому, как она была одета и раскрашена, но для шлюхи она выглядела слишком весёлой и свежей. И трезвой к тому же.

Всё это, мельком подмеченное, удивило Клотильду, но не слишком. Она знала, что любое подобное заведение несёт на себе отпечаток натуры самого хозяина, и вспомнила, что Дидье сказал тогда о владельце «Трёх бочек» — «хороший, добрый человек». Где же он сам?

Клотильда нетерпеливо огляделась.

Кевин вышел из кухни, обтирая руки клетчатым фартуком.

Он был похож скорее на кузнеца, нежели на трактирщика. Могучий и кряжистый, с платком, обвязанным вокруг головы, из-под которого внимательно глядели очень голубые глаза, Кевин был именно таким, каким его описал его Дидье.

Клотильда вдруг встретилась с хозяином глазами и отвернулась, вспыхнув, как девчонка. Стыд-то какой — стоять с разинутым ртом и пялиться на совершенно незнакомого мужчину! Но ей вдруг показалось, что она знает Кевина давным-давно…

Стоя рядом с нею, Жаклин тоже нетерпеливо оглядывалась. Но искала она вовсе не Кевина. Дёрнув Клотильду за руку, она указала ей в самый дальний угол трактира и бесцеремонно потащила её за собой, цепко держа за локоть.

Там сидели двое, и при виде них в ушах Клотильды прозвучали слова, сказанные недавно Жаклин: «Два бешеных волка». Хотя они были щеголевато и богато разодеты по последней французской моде — разве что без напудренных париков, — и выглядели вовсе не волками, а людьми, вдобавок очень красивыми людьми, — при виде них у Клотильды противно засосало под ложечкой, и ноги стали будто тряпочными.

Старший — на вид лет сорока, смуглый от природы, да ещё и загорелый почти дочерна, с резкими морщинами в уголках тёмных ярких глаз, — досадливо нахмурил густые брови, увидев приближавшуюся Жаклин. Его ястребиное лицо потемнело ещё сильнее, и он угрюмо процедил, даже не дожидаясь, когда женщины подойдут ближе:

— Мы уже всё обсудили, мадам Делорм!

— Зачем же так высокопарно, Эдвард? — ничуть не смутившись и не испугавшись, Жаклин тонко улыбнулась, вертя в руках неизвестно как оказавшийся там веер. — Дело, о котором я хочу поговорить сейчас, мы ранее не обсуждали. И оно вовсе не касается меня.

«Неужели?» — подумала Клотильда.

— У меня достаточно своих дел! — отрубил Грир — а это был именно он, Грир-Убийца, как поняла Клотильда. — Чужие дела мне неинтересны.

Его спутник, на вид совсем мальчик, не старше двадцати, такой же черноволосый, как Грир, тонкий и крепкий, как стальной клинок, посмотрел на Клотильду очень синими глазами и легко поднялся из-за стола, придвигая ей свой табурет. А потом так же легко выдернул другой табурет из-под задницы какого-то гуляки за соседним столом и с поклоном придвинул его Жаклин.

— Эй, Моран, ты чего творишь? — негодующе гаркнул лишившийся табурета корсар, но моментально притих под взглядом синих глаз парня.

Грир невозмутимо проследил за этой мизансценой, а Жаклин нетерпеливо отмахнулась:

— Это дело тебя заинтересует, я уверена. И нам лучше обсудить его в более уединённой обстановке, Эдвард.

— Вот как? — Грир лениво изогнул бровь.

— Да, — решительно кивнула Жаклин и понизила голос почти до шёпота. — Оно касается Дидье Бланшара.

Грир коротко переглянулся со своим спутником, и оба поднялись со своих мест.

— В наши комнаты, — распорядился капитан «Разящего».

И они вчетвером направились к лестнице, ведущей наверх — под приглушенный и почему-то удивлённый гул голосов завсегдатаев «Трёх бочек».

Расслышав одну из фраз, брошенных подвыпившим корсаром, сидевшим за столом, мимо которого они проходили, Клотильда залилась краской.

— Давно ли Грир переключился на баб? — вот что сказал гуляка.

Проходя мимо, синеглазый мальчик, названный Мораном, совершенно хладнокровно и молниеносно расквасил ему лицо об угол стола и даже не повернулся на раздавшийся дикий вопль и взрыв ругательств. Лишь надменно покосился через плечо на вмиг протрезвевшего пьянчугу, размазывавшего рукавом кровь и сопли.

Грир чуть усмехнулся, а Клотильда с содроганием отвернулась.

И эти люди — друзья Дидье?! Она просто не могла в это поверить.

Кевин за стойкой вздохнул и покачал головой, бросая подбежавшей рыженькой девчонке чистое полотенце:

— Намочи это, Нелл, и дай этому дурню, пусть утрёт рожу.

А потом сам неторопливо двинулся к лестнице, догнав всех четверых возле комнат Грира.

— Я тебя сюда не приглашал, Кев, — врастяжку произнёс Грир, пристально глянув на него.

Тот и бровью не повёл.

— Если дамы потребуют, чтоб я ушёл, я уйду. Но это мой трактир, и пока они находятся под моей крышей, я за них отвечаю.

Грир перевёл насмешливый взгляд сперва на Жаклин, потом на Клотильду, которая похолодела под этим взглядом:

— Вам нужна компаньонка, дамы?

— Пускай, — после некоторого раздумья сказала Жаклин, а Клотильда только молча кивнула. Ей и вправду стало очень спокойно в присутствии хозяина.

Распахнув дверь с затейливой резьбой в виде виноградных листьев, Грир пропустил всех в большую, хорошо обставленную комнату, в которой горел камин, и, подойдя к круглому столу в центре комнаты, нетерпеливо бросил:

— И что там с Дидье?

Жаклин взглянула на Клотильду, и та, поняв, что говорить придётся именно ей, произнесла, взвешивая каждое слово:

— Он в губернаторской тюрьме на Пуэрто-Сол. И его казнят, если никто ему не поможет.

Она умолкла, невольно стиснув руки у сердца и видя, как переглядываются трое мужчин.

— Кто вы? — тихо спросил Кевин и почему-то с тревогой посмотрел на неё. — Я Кевин Мейси, а это Эдвард Грир и Моран Кавалли.

— Меня зовут Клотильда Блэр, сударь, — коротко пояснила женщина. — Я хозяйка трактира «Розовый букет» — там, на Пуэрто-Сол.

— И какого дьявола Дидье занесло в эту дыру? — после паузы хмуро осведомился Грир.

— Это не имеет значения, — спокойно отозвалась Клотильда и мельком удивилась тому, что даже не вздрогнула под тяжёлым взглядом капитана.

Всё это и вправду было неважно. Совсем, совсем.

— А почему вы сразу кинулись к мадам Делорм? — прищурился Грир. — А она — ко мне?

Он перевёл взгляд на Жаклин — словно дуло мушкета.

— Мы же подруги, — поспешно опередила её с ответом Жаклин. — Кло попросила меня помочь.

Подруги! Трактирщица в тёмном поношенном платье и чепце, с натруженными руками и усталым лицом — и владелица судна, богато разодетая, молоденькая, надменная и изящная. Подруги!

— Да, я попросила, — невнятно пробормотала Клотильда, похолодев при мысли о том, что сейчас Грир выгонит их прочь и не станет больше слушать из-за глупых увёрток Жаклин.

И тогда уже никто не поможет Дидье Бланшару.

— Капитан! — горячо выпалил вдруг Моран, на миг коснувшись локтя Грира. — Мы можем…

— Я без тебя знаю, что мы можем, — отрезал капитан, не дав ему договорить, и Клотильда внезапно с величайшим облегчением заметила в холодной непроницаемой глубине его глаз ту же тревогу, что так отчаянно сжимала её собственное сердце.

Слава тебе, Боже…

Она пошатнулась, ощутив навалившуюся наконец усталость. Ноги у неё подкашивались, во рту пересохло, и она рассеянно припомнила, что последние два дня почти ничего не пила и не ела.

Это тоже было неважным.

Тёплая большая рука Кевина крепко взяла её за плечо.

— Присядьте, миссис Блэр. Вот сюда, к огню. Я сейчас принесу вам горячего грога.

— И мне! — распорядилась Жаклин.

— Спасибо… — Клотильда сморгнула навернувшиеся слёзы, послушно усаживаясь на подставленный хозяином стул с удобно выгнутой спинкой.

— Правильно, — проворчал Грир, продолжая хмуро и бесцеремонно её разглядывать. — Садитесь и выкладывайте всё по порядку. Без бабьих обмороков и сказок. Где его поймали?

Клотильда глубоко вздохнула:

— В усадьбе «Очарование».

На Жаклин она не смотрела.

— Когда?

— Третьего дня вечером, — хрипло ответила Клотильда. — Я села на пакетбот, идущий сюда, следующим утром, едва узнала об этом.

Мужчины опять быстро переглянулись, и она с силой проговорила:

— Я знаю! Знаю, что пиратов вешают сразу и без суда! Но он… что-нибудь придумает, я уверена!

— Он уже надумал — притащиться на ваш треклятый остров, даже никому не сообщив, куда собрался, — сверкнул глазами Грир.

Жаклин с досадой хлопнула веером по столу, и Клотильда так и подскочила:

— К чему все эти расспросы? Важно только то, что сейчас он в тюрьме, а не то, зачем он отправился куда бы то ни было! Что вы решили делать?

Капитан «Разящего» насмешливо покосился на неё, скривив губы.

— Решили, что вы сейчас тоже присядете, мадам Делорм, — сказал он вкрадчиво, — возьмёте вот это перо, лист бумаги и изобразите нам план резиденции вашего распрекрасного губернатора. Не сомневаюсь, что вы не раз были там на каком-нибудь треклятом балу и всё отлично помните. И уточните, будьте так любезны, число охраняющих резиденцию солдат. Тюрьма находится в подвалах?

Жаклин молча кивнула, подсаживаясь к столу.

— Но послушай, Эдвард, — не выдержала она, отложив перо, — как скоро вы сможете туда попасть?

Грир выдержал паузу и коротко ответил:

— Нынче же ночью, как совсем стемнеет. Через пару часов.

— Что? — выдохнули обе женщины в один голос.

— «Маркиза» только что вернулась из Шанхая, — с удовольствием сообщил Грир, как будто это всё объясняло, а Моран гордо добавил:

— Марк с Лукасом подцепили у китайцев какое-то изобретение, и теперь «Маркиза» покрывает почти пятьдесят узлов в час!

— Il est impossible! — потрясенно вскричала француженка. — Это невозможно!

— План резиденции, Жаклин, — кладя на лист бумаги большую смуглую ладонь, хищно усмехнулся Грир, и при виде этой усмешки Клотильда содрогнулась. — И клянусь Богом, эта ночка в Пуэрто-Сол будет жаркой!

* * *

Дидье Бланшар иногда мечтал о холодах.

О квебекских морозах.

Особенно в такую жаркую и душную ночь, как сегодня.

Не о таких морозах, конечно, когда на лету замерзает плевок, vertudieu!

Просто чтоб припорошивший жухлую траву снежок похрустывал под ногами, изо рта вырывались облачка пара, а на обледеневших ветках над головой чирикали озябшие воробьи.

Ему вдруг так остро захотелось оказаться в родной деревушке прямо сейчас, что аж в глазах защипало.

Дидье сердито мотнул головой и представил, что появляется там как есть — весь в синяках и ссадинах, с громыхающими на руках цепями, будто какое-то чёртово привидение, в драных штанах и обрывках тряпья вместо рубахи… и ухмыльнулся. Народ бы точно в разные стороны разбежался, palsambleu!

Он не был дома больше восьми лет.

Никто там даже не узнает о его смерти, если…

Накликать хочешь, bougre d'idiot?!

Снова мотнув головой, Дидье с размаху саданул кулаком в дверь камеры и гаркнул:

— Эй, дядюшка Мэтью! Эй!

При нём тюремщика назвал по имени другой солдат, когда пленника вели прочь из кабинета губернатора — обратно в тюрьму. Вернувшись в камеру, Дидье с облегчением растянулся прямо на каменном полу и мгновенно забылся таким же каменным сном — почти на сутки, судя по тому, что в окошке под потолком снова стемнело.

Живительный сон этот воистину совершил чудо — когда Дидье очнулся, то рёбра и голова у него перестали трещать, как раскалываемый в пальцах орех. Всё-таки рёбра были, видать, не сломаны, а просто изрядно помяты. Но он проголодался, как волк, не говоря уже о том, что проснулся того, что какая-то сраная крыса тяпнула его за щиколотку.

Ругнувшись себе под нос, он опять принялся бить кулаком в загромыхавшую дверь.

Тюремщик наконец со скрежетом распахнул её и тоже загромыхал — отнюдь не ласково:

— Какого дьявола тебе нужно, щенок?!

Дидье предусмотрительно отступил на пару шагов, чуток поразмыслил о том, какая же из его нужд является первоочередной, и доверительно сообщил:

— Скучно.

— Чего?.. — опешил Мэтью.

— Скучно, — повторил Дидье со всей убедительностью. — И живот подвело с голодухи. И отлить бы. И крысы кусаются.

— Измываешься, сопляк?! — взревел тюремщик, привычно засучивая рукава.

— Да нет же! — горячо воскликнул Дидье, прижимая ладонь к груди и отступая ещё на шаг. — Ладно, ладно, не шуми, мне уже не скучно. — Он мимоходом подумал, что если тюремщик сейчас с размаху заедет ему кулаком в физиономию или ногой по яйцам, будет ещё веселее. — Теперь пожрать бы.

Мэтью ещё несколько мгновений сверлил его зверским взглядом, — всё-таки он ужасно смахивал на губернатора Каммингса, просто как потерянный брат-близнец, — и наконец, грубо выругавшись, отступил за порог и резко захлопнул за собой дверь. Ключ снова заскрежетал в замке.

Par ma chandelle verte!

Дидье вспомнил ругательство, которому научил Ивонну, и опять мимолётно улыбнулся.

Хоть чему-то он успел научить свою дочь.

Он снова сел на кучу грязной соломы у стены и глубоко задумался, ероша волосы ладонью и уже не обращая внимания на лязг кандалов, крысиную возню и укусы москитов.

Губернатор, без сомнения, клюнул. Значит, в запасе есть несколько дней. Может быть, неделя. Если повезёт.

Неделя жизни. Это много. А там…

А там он что-нибудь придумает.

Или кто-нибудь подоспеет ему на выручку.

Кто?

Дидье закрыл глаза, и перед ним так ясно встал чёрный грозный корпус «Разящего», будто бы он вновь оказался на палубе «Маркизы» с пистолетом в руке. Глаза в глаза напротив капитана «Разящего» и его канонира.

* * *

Грир внимательно рассмотрел нарисованную Жаклин схему губернаторской резиденции и наконец, одобрительно кивнув, небрежно сунул её Морану.

— Послушай, Эдвард, — протянув к нему руку, с невольной мольбой в голосе выдавила француженка.

— Послушайте… — начала и Клотильда.

Подняв брови, Грир внимательно оглядел их обеих и с подчёркнутой галантностью поклонился:

— Я весь внимание, дамы.

Голос его был полон издёвки.

Жаклин взглянула на Клотильду полными отчаяния глазами, и та с упавшим сердцем поняла, что упрашивать Грира-Убийцу опять придётся ей.

Что ж…

— Капитан, ради Христа… — едва выговорила она дрожащим голосом. — Мы… я умоляю вас, прикажите своим людям не причинять зла тем, кто живёт на нашем острове. Они же ни в чём не виноваты… они… ни при чём!

Ей не раз доводилось видеть прибрежные деревушки, разграбленные пиратами, обгоревшие руины домов, залитые кровью дворы, растерзанные трупы женщин…

Она похолодела при мысли о том, что такая участь может постигнуть Пуэрто-Сол.

Нет!

Тёмные глаза Грира оказались совсем близко — затягивая, будто омуты.

В томительном молчании прошло несколько мгновений, а потом Грир тихо сказал:

— Я хочу только выручить Дидье. И если… — он чуть запнулся, — за его возможную смерть кому-то придётся заплатить, то это будет только губернатор и его солдаты.

Клотильда судорожно сглотнула, не зная, благодарить ли.

— Ну и, разумеется, — продолжал капитан с ударением на каждом слове, — кому точно не поздоровится в любом случае, так это паршивой усадьбе «Очарование», где его схватили. Я бы посоветовал её обитателям, — если б они могли меня слышать, — помолиться и исповедаться, ибо проснутся они в аду.

— Грир! — не своим голосом вскричала Жаклин и осеклась, прижав ладонь к губам.

— Я, пожалуй, схожу за грогом, — кашлянув, Кевин направился к двери.

Моран напряжённо сдвинул брови, оторвавшись от схемы, а Клотильда только пошевелила губами, совершенно не представляя, что же теперь сказать.

— Эдвард, прошу тебя! — выдохнула Жаклин, белая, как полотно. — Там моя дочь!

— Ах, вот оно что… — медленно, с расстановкой, произнёс капитан, и Клотильда неожиданно поняла, что он знал. Он всё знал! — А почему же Дидье поймали именно там?

Клотильда вдруг закипела от гнева и вскочила со своего стула. Она чувствовала, что, возможно, совершает роковую ошибку, но смолчать просто не могла.

— Зачем вы мучаете её? — выпалила она, комкая в пальцах свой фартук. — К чему всё это? Вы же не собираетесь сжигать её усадьбу! Вы ведь всё знаете, не так ли?

Грир повернулся к ней, и она стоически выдержала его пронзительный взгляд.

Наконец он чуть усмехнулся и проговорил:

— Похоже, что вы действительно подруги, миссис Блэр. Знаю ли я — что? Что Дидье — отец дочери мадам Делорм? Да, я знаю. Что он поехал туда, чтоб повидать эту малышку? Я это тоже знаю, вы правы. — Он вдруг поклонился Клотильде, уже безо всякого ёрничанья. — И я не трону её чёртово «Очарование». — Он повернулся к Жаклин. — Мне просто надоели твои увёртки, Джекки.

— Mon hostie de sandessein! — выплюнула Жаклин забористое мужское ругательство, рухнув на стул и запустив пальцы в волосы. — Mon chien sale!

Грир и Моран переглянулись и захохотали.

Распахнулась дверь, и вошёл Кевин с кувшином грога и блюдом маленьких пирожков на серебряном подносе. Ему хватило одного взгляда, чтобы облегчённо вздохнуть.

— Пора, — вновь помрачнев, бросил Грир. — Быстроходная шлюпка с «Маркизы» стоит в гавани. Через четверть часа мы будем на «Маркизе», к полуночи — на Пуэрто-Сол.

— Я с вами! — выкрикнула Жаклин, стремительно вскакивая с места, будто подброшенная пружиной. — И только попробуй отказать мне, Эдвард Грир! Я хочу быть уверена, что с моей дочерью всё в порядке… и ещё я хочу своими руками придушить этого распроклятого болтуна Дидье Бланшара!.. Немедленно прекратите гоготать, болваны, а то я и вас придушу!

— Маленькая фурия, — сквозь смех пробормотал Грир. — Или гарпия!

— Бестия? — предположил Моран, вскинув брови точь-в-точь, как Грир.

Жаклин, сжав кулаки, шагнула к ним, и оба, хохоча, вывалились за дверь.

Клотильда тоже сделала шаг вперёд и вдруг пошатнулась.

— Не вздумай! — сердито приказала ей Жаклин, хватая со стула свой плащ. — Присмотри за ней, Кев… а я присмотрю за этими… pauvres idiots! — Она помедлила. — И… спасибо тебе, Кло.

Сверкнув глазами, она исчезла за дверью.

— Погодите же! — беспомощно протянув руку к двери, вскрикнула Клотильда.

Боже милосердный, она должна была отправиться с ними!

Кевин опять придержал её за плечо и усадил обратно на стул.

Прямо перед ней на столе очутился стакан дымящегося грога, и она машинально отпила сразу половину, не заботясь о том, что обжигает пальцы и губы. Ей сразу стало жарко, в голове зашумело.

— Вы совсем измаялись, миссис Блэр, — мягко заметил Кевин. — Перестаньте изводиться. Вы сделали всё, что могли. Они справятся и привезут вам вашего шалопая. Сядьте и поешьте, выпейте ещё грога, а потом я провожу вас в вашу комнату, и вы, наконец, отдохнёте.

Клотильда хотела сказать, что она не устала, хотела поблагодарить его за заботу о ней, — видит Бог, она так мало испытала этой заботы! — но вместо всего внезапно прошептала:

— Он не мой. Он должен жить, вот и всё. Он же… как солнечный луч, как можно дать ему погаснуть? Я ему благодарна… так благодарна… — Горло у неё сжалось, и она снова отпила из стакана. Светло-голубые глаза Кевина тревожно глядели на неё, и Клотильда ответила ему таким же прямым взглядом. — Он сказал мне… «В Порт-Ройяле есть трактир «Три бочки»… его хозяин — хороший, добрый человек… и очень одинокий. Как и ты, Кло» — вот что он сказал… — Она закрыла глаза, но всё равно чувствовала, как слёзы бегут по щекам и капают на фартук. — Боже, что я говорю! Что вы подумаете обо мне!

Пальцы Кевина осторожно сжали её запястье, и он серьёзно проговорил своим глубоким голосом:

— Я думаю, что это вы — очень хороший, добрый человек, миссис Блэр… Клотильда.

— Боже мой… — срывающимся шёпотом пробормотала она. — Только бы они успели!

— Они успеют, — спокойно заверил Кевин и, как ребёнку, вытер ей щёки своей большой ладонью. — Не сомневайтесь.

* * *

В дверном замке снова заскрежетал, поворачиваясь, ключ, и Дидье удивлённо поднялся с грязной соломы. Он никак не ждал, что тюремщик вернётся — ну разве что для того, чтобы вздуть его хорошенько. В конце концов, vertudieu, он уже изрядно достал бедолагу своими дурацкими шуточкам, так что…

Всякие «так что» махом повылетали у Дидье из головы, едва он почуял всем своим изголодавшимся нутром вкусные запахи, доносящиеся из миски, неловко зажатой в руках у Мэтью.

Morbleu, не может быть!

— Ты тут на довольствии не состоишь, чёртов прохвост, — пробурчал тот так же неловко, отводя глаза. — Вот всё, что осталось от стряпни моей старухи. И хлеб ещё.

Дидье бережно принял у него из рук хлеб и миску с кашей и судорожно вздохнул. Он знал, что нужно витиевато благодарить, балагурить, хвалить стряпню жены Мэтью и призывать на них обоих благословение Божие. Sapristi et sacristi, болтовня никогда не мешала ему поглощать добрую еду! Но он выдохнул только:

— Спасибо.

И снова застыл с миской в руках, ошеломлённо глядя на Мэтью, пока тот не отвернулся и не пробурчал, откашлявшись:

— Чего уставился? Жри давай.

И снова вышел.

Несмотря на голод, Дидье ел медленно, но успел опустошить миску и дочиста вытереть её хлебной коркой, прежде чем дверь снова распахнулась и раздалось ворчание тюремщика:

— Давай сюда миску, а вот тебе ведро, раз уж приспичило. Принесла же тебя, ирода, нелёгкая откуда-то на мою голову! Отродясь в этой клятой тюрьме никого не было.

— Я сюда тоже не просился, дядя Мэтью, — через силу ухмыльнулся Дидье.

Где он был бы сейчас, если б не эта сушёная зараза мисс Дилан, проследившая за Ивонной? Может быть, у штурвала «Маркизы» — ветер в лицо, и солёные брызги на губах, и громада парусов над головой, и тепло нагретой солнцем палубы под босыми ногами. А Ивонна — рядом, на перевёрнутой бочке, тоже босая, колотит по бочке маленькими пятками и хохочет-заливается…

Дидье ошалело моргнул. Вся эта картина представилась ему на миг так ярко и живо, что он просто не поверил глазам, снова оказавшись в тёмной затхлой камере, освещённой только неровным светом факелов из коридора.

— Какой я тебе дядя, ты, прохвост? — проворчал тюремщик, сверля его своим обычным свирепым взглядом. — У меня, благодарение Богу, таких племянничков никогда не водилось. Ты чего там наплёл нашей светлости господину губернатору, что тебя сразу не вздёрнули, а?

Дидье пожал плечами, — кандалы опять брякнули, — и лаконично ответил:

— Ну, наплёл. Жить-то хочется, дядя Мэтью.

— Прохвост и есть, — резюмировал тюремщик. Он почему-то не спешил уходить, топчась возле приоткрытой двери. — Возись вот теперь с тобой. Я с сыном так не возился.

— Ну извини, — фыркнул Дидье, почесав в затылке. — Вздёрнули бы меня — хлопот бы у тебя не было, это точно. — Он помедлил, осенённый внезапной догадкой. — А сын твой тоже тут, на Пуэрто-Сол или уехал куда?

— На тот свет. Помер он, сын-то, — тоже помолчав, тяжело проронил Мэтью, — два года скоро, как помер.

Дидье вспомнил рассказ Клотильды:

— Оспа забрала?

— Да, — кивнул тюремщик, почему-то ничуть не удивившись тому, что пленник знает про оспу. — Она, проклятущая, чёрная смерть — тогда пол-острова скосила. А мы вот со старухой остались.

— Как его звали? — тихо спросил Дидье.

— Джейк, — сипло вымолвил Мэтью. — Джейкоб то есть. Джейкоб Хью Колллинз. Старуха моя его Грачом звала, потому как он чёрненький был да смуглый. Совсем не такой, как ты. Но болтал и лыбился вот в точности… — Он осёкся, глаза его вдруг блеснули. — Да какого дьявола ты всё спрашиваешь, а я, болван, рассказываю!

Дидье собрался было объяснить ему, что боль всегда требует выхода… или что его Джейк хотел бы, чтобы о нём говорили, чтобы не забывали… но не успел.

Снаружи грохнул выстрел из мушкета. И за ним ещё один. И ещё.

Мэтью и Дидье изумлённо уставились друг на друга, а потом тюремщик попятился было назад, но Дидье оказался куда проворнее. Мгновенно дёрнув Мэтью к себе, он захлестнул свои кандалы вокруг его шеи.

— Прости, дядя Мэтью, но я уйду, а ты останешься здесь, — тяжело дыша, сказал он на ухо не сопротивлявшемуся почему-то тюремщику. — Там мои друзья.

Вся кровь вскипела у него в жилах. Ему хотелось петь и хохотать во всю глотку. Его не оставили здесь одного на верную смерть! Кто-то решил его спасти!

Он точно знал — кто.

Сорвав с пояса Мэтью связку ключей, Дидье оттолкнул его к стене. Дверь провизжала по полу, лязгнул замок.

Кандалы остались у него на руках — не было времени подбирать ключи, да и тяжёлое железо послужило бы ему хоть каким-то оружием. Его, конечно, могли пристрелить в любое мгновение, но, palsambleu, это была бы весёлая смерть!

Но коридоры подземелья были совершенно пусты. Конечно, если в губернаторской тюрьме сроду не водилось заключённых…

Будь благословен, крохотный Пуэрто-Сол, со своими ленивыми солдатами, доверчивым губернатором и добрым тюремщиком, рай для пленных пиратов!

Дидье помчался вверх по выщербленным ступенькам узкой лестницы.

И налетел на Грира с Мораном сразу за поворотом коридора.

Капитан «Разящего» и его канонир были разодеты так, будто явились сюда на губернаторский бал — в щёгольских камзолах, вишнёвом и лиловом, в белоснежных рубашках и батистовых шейных платках… вот только в руках у каждого было по пистолету, на поясах — целый арсенал, а у Морана — ещё и мушкет зажат под мышкой.

И Дидье наконец-то с наслаждением захохотал во всю глотку, когда Моран схватил его за плечи, неверяще уставившись на него своими синими-пресиними глазами, а Грир, свирепо плюнув, опустил пистолет и рявкнул:

— Чего ты носишься тут? Чего тебе в камере не сидится, олух? Я чуть не пальнул!

Дидье стиснул Морана в объятиях и захохотал ещё пуще:

— Скучно в камере, кэп! Там теперь тюремщик сидит!

— Ну-ну, — бросил Грир, внезапно отпихнув их обоих к стене, и одним выстрелом уложил вывернувшегося из другого коридора солдата.

Моран так же хладнокровно снял следующего.

— Сбей с него железки! — прорычал Грир, оборачиваясь к Морану и выхватывая из-за пояса ещё один пистолет. — И брось ты к чертям этот сраный мушкет, он всё равно разряжен!

Несколько ударов прикладом, и ржавое железо рассыпалось. Дидье облегчённо чертыхнулся, потирая запястья, а Моран отшвырнул мушкет.

— Убирайтесь отсюда! — гаркнул Грир, толкая их к выходу. — Я прикрою. Осторожнее, остолопы вы чёртовы! Нет! Дидье! Стой! Сто-ой!

Но Дидье уже не мог остановиться, по инерции вылетев прямо на очередного часового, выскочившего из-за угла — совсем мальчишку с побелевшим и перекошенным от ужаса лицом, который машинально взмахнул зажатой в кулаке саблей.

* * *

В эту ночь маркиза Ламберт никак не могла уснуть.

И никак не могла понять, что же с нею творится.

Не только удушливая предгрозовая жара была тому виной. Окна в просторной спальне, затянутые лёгкой тканью, чтоб не проникала назойливая мошкара, были распахнуты настежь. В ночном воздухе висело какое-то ощутимое напряжение, от которого смуглая кожа Тиш покрывалась ознобными мурашками.

Она стащила с себя липкую от пота сорочку и нагой поднялась с постели.

Её очередной любовник, утомлённый утехами, тоже совершенно голый, раскинулся поперёк её огромной кровати, блаженно улыбаясь во сне. Тиш тоже мельком улыбнулась, глядя на него. Он не был ни маркизом, ни графом, ни губернатором, ни офицером — просто капитаном своей бригантины, но что-то в нём тронуло её сердце. Когда он, будучи представлен ей на свадебном балу губернаторской дочери, с поклоном поднёс к губам тонкие пальцы Тиш и восхищённо поднял на неё очень тёмные, почти чёрные глаза.

Этьен Ру.

Возможно, она останется с ним подольше, чем с другими.

Если, конечно, он не станет требовать от неё слишком многого.

Замужества, например. Или любви.

Или ребёнка.

Как Дидье.

Ах, Дидье…

Тиш порывисто отдёрнула с окна обвисшую ткань. Ни ветерка, ни дождинки. Внизу в кустах заливисто стрекотали цикады, а издали, словно любовные вздохи, доносился едва слышный рокот прибоя.

Она подалась вперёд, вглядываясь в бездонную черноту неба, и вдруг содрогнулась всем телом.

В сердце будто впилась острая ледяная игла, и Тиш судорожно прижала ладони к груди, ловя сгустившийся воздух помертвевшими губами.

— Нет! Дидье! Стой! — хрипло вскрикнула Тиш, сама не понимая, что говорит. — Стой!

Не раздумывая, она вскинула руки навстречу налетевшему невесть откуда холодному ветру — словно отражая невидимый смертельный удар, заслоняя всем телом.

Время будто раскололось, и она застыла, нагая, на этом ветру — на миг ли, на вечность.

А потом ветер стих — так же неожиданно, как и налетел, и Тиш медленно сползла на пол, пряча лицо в ладонях. Её трясло, как в лихорадке — так сильно, что зуб на зуб не попадал.

Пресвятая Дева, неужели…

— Милая, что с тобой? — тревожно окликнул её сзади мужской голос, и тёплые сильные руки подхватили её. — Что случилось, Тиш? Тиш!

Женщина кое-как раздвинула в улыбке непослушные губы, свернувшись калачиком в этих надёжных руках.

— Ничего, Этьен… — пробормотала она почти неслышно. — Ничего. Теперь всё хорошо. Только держи меня крепче, не отпускай…

* * *

Дидье точно знал, что не успевает, не успевает отпрянуть, и только завороженно глядел, как неумолимо опускается прямо на него, — куда-то между беззащитной шеей и плечом, — острый стальной клинок.

В уши ему ударили пронзительные крики чаек, вспыхнул луч закатного солнца, и зазвенел ликующий детский смех.

И весёлый голос, очень знакомый, — хотя Дидье ни разу не слышал его таким весёлым, — крикнул:

— Курс зюйд-вест! Паруса на левый галс!

Нет.

Этого не будет.

Никогда.

Совсем никогда?

Совсем?..

И тут мчавшийся навстречу ему мальчишка споткнулся на бегу.

Летящий навстречу клинок отклонился и рассёк Дидье левую руку — от плеча до локтя. Ручьём хлынула кровь, рука враз будто отнялась, повиснув плетью, и Дидье привалился к стене, машинально зажав глубокую и длинную рану ладонью и уставившись на мальчишку с саблей. Тот опустился на пол, так же зачарованно таращась на Морана, вскинувшего пистолет.

Спохватившись, Дидье рывком отпихнул канонира и прохрипел:

— Не стреляй! Слышишь, ventrebleu! Не убивай его, дьявол с ним, с этим щенком! Перевяжи!

Моран уже рвал с себя камзол и рубашку, сыпля такими непотребными ругательствами, что Дидье даже удивился, а Грир, наконец подоспев к ним, беспощадным пинком сломал взвывшему мальчишке локоть и выхватил у него окровавленную саблю.

А потом отпихнул Морана и сам быстро прощупал руку зашипевшего от боли Дидье:

— Не до кости, и артерия не задета, удачно располосовал, щенок… — Он искоса глянул на скорчившегося у стены мальчишку. — Моран, перевязывай быстрее, и на «Маркизу»! Уходим!

— «Марки-иза»? — поражённо выдохнул Дидье, пока Моран, плотно забинтовав его рану, дёрнул зубами за край ткани, затягивая последний узел.

Улыбка на миг осветила тёмное угрюмое лицо капитана «Разящего»:

— Здесь она, твоя «Маркиза», парень! Дойдёшь?

— Ещё как! — восторженно выпалил Дидье, срываясь с места. И тут же пошатнулся, ухватившись за Морана. В глазах у него потемнело, в ушах загудело, будто туда забрался пчелиный рой, и канонир торопливо подставил ему плечо, с беспокойством заглядывая в глаза. — Mon chien sale! Сейчас… погоди…

— Проваливайте! — рявкнул Грир, сверкнув глазами, и от этого взгляда у Дидье будто бы прибавилось сил, а ноги сами понесли его к выходу.

Пока они ковыляли через сад, сзади всё звучали выстрелы. А потом затрещали кусты, и оттуда, радостно осклабившись, вывалился кто-то длиннющий, тощий и белобрысый. Моран снова, — совсем, как давеча Грир, — зло выругался, пряча за пояс выхваченный было пистолет:

— Да что тебе, придурку, в шлюпке не сидится?! Ведь пристрелил бы сейчас!

— Лу-укас… — заморгав, неверяще протянул Дидье, и тот, хохоча, стиснул его в объятиях, враз задев и помятые рёбра, и перебинтованную руку, да так удачно, что у бывшего старпома просто искры из глаз посыпались. — Mon tabarnac! — простонал он, сморщившись, и кое-как отдышался. — Марк где?

— У лодки, — виновато отозвался Лукас, подхватывая его с другой стороны. — Ждёт. Ты ранен, что ли?

— Нет, москит покусал, чтоб тебя! — ответствовал Дидье, уже различая у берега возле мостков, выходивших в сад, пришвартованную шлюпку и две фигуры, нервно расхаживающие туда-сюда. — Что там ещё за чёрт?

Лукас закатил глаза, но объяснять не стал, потому что одна из фигур — тонкая, лёгкая и пониже ростом, помчалась к ним что было духу. Дидье и опомниться не успел, как две изящные маленькие руки вцепились ему в волосы и немилосердно потрясли.

— Чёртов ты проклятущий болтун! — раздалось шипение у него над самым ухом.

— Жаклин! — простонал он, успев, впрочем, увернуться от острого кулачка, нацеленного ему прямиком в многострадальные рёбра. — Merde! Что за… Ох! Хотел спросить, как ты тут…

— На метле прилетела, — услужливо подсказал Лукас, за спиной которого вырос расплывшийся в облегчённой улыбке Марк, а Жаклин снова зашипела, как разъярённая кошка:

— Твоя новая пассия разыскала «Сирену» у причала Порт-Ройяла, паршивый ты бабник! А я привела её к Гриру! Уж больно она по тебе убивалась, треклятый ты петух!

— Клотильда? — растерянно заморгал Дидье.

— Надо же! Имя запомнил! — язвительно процедила Жаклин, и Дидье снова обречённо застонал, понимая, что сейчас точно будет заклёван насмерть.

Саркастический спокойный голос Грира воистину прозвучал у него над головой, как глас Господень:

— Оставь парня, фурия, хватит кровь из него цедить, её и так немало вылилось… Марк, вторая шлюпка готова? Сейчас все соберутся. У нас потерь нет, да и из раненых только ты, парень. Хотя чудом уцелел ведь. — Он мельком, но очень внимательно глянул на Дидье. — Не иначе, как кто-то тебе ворожит.

Жаклин снова ядовито фыркнула, но уже ничего не сказала.

* * *

Дидье точно знал, что должен немедленно поговорить с капитаном «Разящего», но подходящий момент никак не подворачивался.

Он всё ещё никак не мог придти в себя, и немудрено. Всего за пару часов он, чёрт возьми, из пленного пирата, готовящегося к позорной смерти, стал капитаном брига, своего родного судна, и сейчас хотел сделать только два дела — увидеть свою дочь, чтобы успокоить её, и наконец обсудить кое-что очень важное с Эдвардом Гриром.

Вот только трижды клятая дыра в плече…

— Да это просто царапина, patati-patata! Промыть да зашить… — заявил он, покрепче устраиваясь на табурете в камбузе «Маркизы», покачивавшейся на рейде близ оставленного в полной растерянности и целости Пуэрто-Сол.

Одной рукой Дидье кое-как сдёрнул с себя остатки рубахи и осторожно размотал окровавленное тряпье, прикрывавшее рану на плече. Поморщился и тут же невольно ухмыльнулся, наблюдая, как Моран с Марком, едва не сбивая друг друга с ног, поспешно вываливаются прочь из камбуза при слове «зашить». И весело крикнул им вслед:

— Рому принесите, ventrebleu! У Лукаса возьмите!

Лукас неохотно остался нести вахту на мостике, но Дидье точно знал, что ром у него в запасе всегда есть.

Жаклин тоже торопливо встала, сильно побледнев и, не глядя на Дидье, пробормотала:

— Ох, я вот тоже такого не могу, прости…

— Да я бы никогда не позволил тебе, ma petite, пачкать руки в моей крови, — горячо заверил её Дидье. — Давай, беги отсюда, я сам. Не левша небось.

— И что с того, что не левша? — проворчал Грир, беря бутылку, испуганно просунутую Марком в дверную щель. — Сам он, нашёлся умелец… Нитки, ножницы, корпия где?

Дидье заморгал и растерянно кивнул на боковой шкафчик, где стояла большая деревянная шкатулка. Ею, видимо, и пользовались для лечебных целей, а не для рукоделия, как подумал Грир. И действительно, едва он поднял крышку шкатулки, как оттуда резко запахло травами.

Дидье отвернулся.

На «Маркизе» всё ещё царила Маркиза.

Повсюду, повсюду…

И что по сравнению с этой болью была боль от раны, располосовавшей его плечо…

Он поднял глаза и наткнулся на внимательный спокойный взгляд Грира. Ничего не говоря, тот вытащил из шкатулки чистую тряпицу, корпию, моток ниток и ещё что-то — Дидье больше не стал туда смотреть, а со всем возможным ехидством осведомился, слыша, как в жестяную миску полился ром:

— Ты бывший доктор, что ли, кэп?

— Видел слишком много дурней, загнувшихся от лихорадки, — кратко ответствовал Грир, стряхивая с пальцев капли рома. — Ну вот, garson, теперь хоть ругайся, хоть ори, если невмоготу станет, но только не дёргайся.

— Tres bien, — хрипло согласился Дидье, опуская ресницы. — Орать не буду… хочу тебя спросить… посоветоваться… давно хочу… Vertudieu!

Судорожно втянув в себя воздух, он отчаянно заскрипел зубами и зажмурился, когда Грир щедро залил рану ромом прямо из бутылки.

Голова у него неудержимо пошла кругом, и он вынужден был вцепиться в край стола. Больше всего он боялся, что сейчас грохнется без памяти, как девчонка…

Тёплые твёрдые пальцы уверенно легли ему на шею, наклоняя голову к коленям.

— Вот так и посиди, — тихо сказал капитан. — И дыши глубоко. Я… постараюсь управиться побыстрее. Только не смотри сюда и просто говори, что хотел. Держи.

Он сунул Дидье бутылку, и тот, выпрямившись наконец и немного отдышавшись, отхлебнул из горлышка. Снова отдышался. И заговорил.

— Я рассказал губернатору, что знаю одну тайну… много лет… потому-то он и не… Palsambleu!.. — В ход пошла иголка, и на это в самом деле лучше было не смотреть. — И потому Каммингс меня не вздёрнул. Я сказал, что никто не покажет ему этого места, кроме меня. И я не соврал. Ну или почти… — Дидье искоса глянул на невозмутимое лицо Грира, который шил так сосредоточенно, что хотелось улыбнуться, хотя кожу жгло будто огнём. — Кэп, ты, видать, не доктором был, а белошвейкой.

— Болтай, болтай, ага, — Грир тоже усмехнулся углом рта.

Он сразу понял, что чертяка Дидье что-то наврал губернатору Каммингсу, иначе, появившись здесь, они нашли бы только его безжизненное тело, болтающееся на виселице. И Грир мрачно подумал, что, пощадив Дидье Бланшара, Каммингс в первую очередь пощадил самого себя. В его сраной резиденции не осталось бы не только ни одной живой души, но и камня на камне.

Дидье было необязательно знать об этом, как и о том, что всякий раз, аккуратно вонзая иглу в его измазанное кровью плечо, Грир ощущал это всей своей кожей.

— Продолжай, — ровным голосом поторопил он.

Лучше, наверное, объяснить всё сразу, — подумал Дидье.

— Я не хочу торговаться с Жаклин, но хочу, чтоб она вышла за меня замуж. А она просто так нипочём не согласится. Она считает меня никчемным пустомелей. Она что-то выдумала, чтобы все сочли её вдовой… и решила — пусть так и будет, но это же неправильно! Она сказала Ивонне, что её отец умер. Но я-то живой, palsambleu! — горячо выпалил Дидье, уже не обращая внимания на острые уколы иглы и на капли крови, щекотавшие кожу. — Эта тайна — мой козырь. Так получилось с губернатором. А Жаклин… она согласится за меня выйти, если я всё расскажу ей?

— Так, — задумчиво произнёс Грир, нахмурив брови, но не отрываясь от своего занятия — чёртова иголка стала скользкой от крови. Парень хотел отвлечься от боли и нёс всякий вздор, но, проклятье, он был так уверен в том, что говорит! — Сдаётся мне, garson, что у тебя уже лихорадка.

— Да нет же, vertudieu!

Дидье протестующе мотнул головой, облизнул губы и попытался начать сначала, но Грир спокойно прервал его:

— Первое. Ты хочешь жениться, чтобы остаться с ней?

Подумав, Дидье честно сказал:

— Я хочу жениться на Жаклин только ради Ивонны. Я должен узаконить свою дочь, пусть даже втайне. Не хочу лишать Жаклин свободы или… — Он чуть помедлил. — Или лишаться свободы сам.

— Ну-ну. А как же священные брачные клятвы, принесённые перед лицом Господа нашего? — Грир насмешливо вскинул бровь, на мгновение глянув Дидье прямо в глаза. — Ты ещё не произнёс их, а уже собираешься нарушить?

Дидье низко опустил голову, а потом, помолчав с минуту, решительно и очень серьёзно проговорил:

— Господь добр. Он поймёт. А поймёт — значит, простит.

Грир возвёл глаза к потолку, но сказал только:

— Продолжай. Тайна?

Дидье мельком посмотрел на своё покрасневшее и вспухавшее на глазах плечо, в очередной раз пожелал синемундирному щенку с саблей немедля обосраться, — mon hostie de sandessein! — и послушно продолжал:

— Возле острова Сан-Карлос лежит испанский галеон, разбившийся больше века назад. До сих пор его никто не нашёл. Его трюмы нагружены индейским золотом. О том, где он затонул, не знает никто, кроме меня. Я поклялся молчать… одному человеку, и я молчал почти девять лет. Человек, которому я клялся, умер.

Грир тоже молчал, продолжая деловито класть стежок за стежком.

Так и не дождавшись ответа, Дидье брякнул, озадаченно глядя на его потемневшее лицо:

— Память пришьёшь, кэп. Моя бабушка всегда ругалась — нельзя зашивать на человеке, память пришьёшь.

Он хмыкнул — это и вправду было смешно, и тут же осёкся — капитан почему-то становился всё мрачнее и мрачнее. Как грозовая туча.

Грир аккуратно затянул последний узел, смочил чистую тряпицу в остатках рома и быстро провёл ею по свежему шву сверху донизу под сдавленное шипение Дидье.

— Всё. Только перевязать.

Он обтёр руки другой тряпицей и крепко взял Дидье за здоровое плечо, вновь остро глядя ему в глаза из-под сошедшихся к переносице бровей:

— Ну что?

— Tres bien, — пробормотал Дидье растерянно. — Скажи же, кэп… если я расскажу про это Жаклин, она согласится за меня выйти?

Грир отвёл взгляд. Боже правый, Боже карающий, Боже милосердный…

Этот чёртов паршивец перевернул ему всю душу и сам не заметил этого.

— Почему ты не рассказал всего этого Тиш и остальным?

— Я обещал молчать, — просто объяснил Дидье. — И даже после смерти этого человека… я чувствовал, что надо молчать. Не знаю, почему.

Грир сдерживался изо всех сил.

— Что из сказанного тобой знает губернатор?

— Всё, кроме настоящего названия острова, — легко отозвался Дидье. — Я же не дурак.

— Ты не дурак, да… — медленно произнёс Грир, а потом загремел, уже не в состоянии сдержаться: — Ты идиот! Полоумный идиот! Вон! — проревел он, швырнув в распахнувшуюся дверь камбуза пустую бутылку из-под рома, и дверь мгновенно захлопнулась. — А мне — мне! — ты сказал настоящее название этого сраного острова?!

Дидье молча кивнул.

— Почему?! — прорычал Грир.

Дверь вновь слегка приоткрылась, и на этот раз он швырнул в неё табуретом, на котором раньше сидел.

— Почему? — повторил он очень тихо, запуская пальцы в вихры Дидье и снова впиваясь взглядом в его широко раскрытые глаза.

В которых не было и тени испуга или смятения, а только упрямая решимость.

Дидье повёл здоровым плечом и уверенно сказал:

— А кому мне ещё рассказывать? Это же ты.

— Я… что?!..

Ещё несколько мгновений Грир вглядывался в его лицо, а потом опустил руку и поискал глазами табурет.

Аккуратно поставил его возле стола, сел и потёр ладонью лицо.

— Я добр и справедлив, как Господь Вседержитель, который всё поймёт и простит, так, что ли, Дидье Бланшар?! Заткнись! Я не желаю ничего больше слышать! — гаркнул он, увидев, как Дидье, улыбнувшись, раскрыл было рот. И продолжал ровным голосом: — Она согласится. Это же приданое вашей дочери. И когда мы поможем ей достать твой чёртов галеон, она наконец отвяжется от меня со своей чёртовой Ост-Индской. Хоть какая-то польза… — Он опять потёр лицо и свирепо глянул на продолжавшего неудержимо лыбиться треклятого шалопая. — Что смешного-то?! У тебя и вправду горячка, парень!

— Плевать, кэп, она согласится, я сейчас же женюсь, а вы с Мораном будете свидетелями на нашей свадьбе! — воскликнул Дидье Бланшар и наконец расхохотался.

* * *

Прежде чем опуститься на одно колено перед потерявшей дар речи Жаклин Делорм, Дидье как следует смыл с себя кровь и тюремную грязь в оборудованной близнецами душевой, с улыбкой слушая, как беснуется за перегородкой Грир, требуя, чтоб он немедля прекратил валять дурака и портить свеженаложенную повязку. Потом Дидье с наслаждением переоделся во всё чистое, рассеянно подумав о том, что одёжки Лукаса ему почти подходят, хоть это и не свадебный камзол. И ещё с беспокойством подумал, что Жаклин, наверное, мечтала вовсе не о такой свадьбе.

И уж точно не с ним.

Он тяжело вздохнул.

Поерошив ладонью влажные волосы. Дидье наконец вышел из-за перегородки и вздохнул ещё раз. В каюте топтались изумлённо хмурившаяся Жаклин, очень мрачный Грир, Моран, почему-то кусавший губы, и Марк с Лукасом, самовольно удравшим с вахты. Все они уставились на Дидье так, будто тот был диковинным африканским зверем орангутангом.

Цирк им тут бродячий, что ли?

Дидье умоляюще покосился на Грира, но капитан «Разящего» только злорадно ухмыльнулся. Ясно было, что тут от него помощи ждать не придётся, а придётся выглядеть полным и законченным идиотом, вот что.

Что ж, ладно.

— Morbleu! — буркнул Дидье себе под нос и, решительно подойдя к Жаклин, так же решительно опустился перед ней на одно колено, прикидывая, успеет ли отстраниться, если мадам Делорм вздумает собственным коленом сломать ему нос или выбить зубы. Ему вот на её месте наверняка захотелось бы это сделать.

Но Жаклин была слишком ошеломлена.

— Что ты… делаешь? — пролепетала она, взирая на него совершенно круглыми глазами, превратившимися в настоящие блюдца, и Дидье, с невероятной нежностью вдруг вспомнив ту ночь, что их соединила, тихо ответил:

— Прошу твоей руки. Ты выйдешь за меня замуж, Жаклин?

Огромные глаза Жаклин начали стремительно и подозрительно темнеть, как море в шторм, и Дидье торопливо продолжал, не отводя взгляда, как укротитель перед маленькой, но очень свирепой тигрицей:

— Я понимаю, palsambleu, что ты не о таком муже мечтала, Жаклин, но у нас растёт дочь, ей нужен отец, и у меня есть такое приданое для неё, какого нет и у испанской королевы, клянусь Богом!

Чёрт, и далась же ему эта злосчастная королева, за последние несколько дней он только её и поминает!

— Что?.. — ещё раз повторила Жаклин, уже вполне себе грозно, и Грир предупредительно кашлянул.

Набрав в грудь побольше воздуха, Дидье выпалил одним духом:

— Испанский галеон, груженный индейским золотом, лежит на дне в месте, которое знаю только я… и… и я хочу, чтоб это золото стало наследством и приданым нашей малышки. И тебе больше никогда не придётся улаживать дела чёртовой Ост-Индской, у тебя будет столько новых тряпок и… судов, сколько ты захочешь… и… и я не вру! — с жаром закончил он, усаживаясь прямо на пол и с беспомощной мольбой оглядываясь на Грира. — Помоги мне, Бога ради, кэп, я ж никогда раньше этого не делал!

— Можно подумать, я делал, — огрызнулся Грир, тем не менее выступая вперёд. — Джекки, парень не врёт, и я лично, чёрт возьми, помогу вам поднять со дна эту паршивую посудину для того, чтобы ты перестала донимать меня своей клятой Ост-Индской… Давай скажи уже что-нибудь, Джекки, ты же обычно такая говорливая, провалиться мне на этом месте!

И Жаклин сказала, снова крепко хватая Дидье за волосы:

— Выйти за тебя замуж? Сейчас? Когда ты в этих жутких лохмотьях?

— Вот ещё, жутких! Зато они чистые, — обиженно бормотнул Лукас, но никто не обратил на него никакого внимания.

— Да! — отчаянно подтвердил Дидье.

— Здесь? В нашей церквушке-развалюхе? С глухим и полуслепым кюре?

Дидье кивнул, умоляюще глядя на неё:

— Я знаю, что я не подарок, Жаклин, но ради Ивонны…

— Господи, ты рискнул жизнью, чтобы только увидеться с нею… — прошептала она, закрывая глаза. А потом снова глянула на него — с тигриным прищуром. — Но ты даже не сказал мне, что любишь меня, Дидье Бланшар!

Все затаили дыхание.

А, чёрт…

Дидье прикусил потрескавшиеся губы, а потом хрипло проговорил:

— Я мог бы соврать тебе, но не совру, ma petite. Я никого не хочу больше любить. Никогда. Но ты — мой друг. Мать моей девочки. Я умру за тебя. За вас обеих.

— Ты уже чуть не умер, дурак! — сдавленным голосом прокричала Жаклин, и из глаз её вдруг брызнули слёзы. — Не смей так говорить! Я тебя сама убью! Ты понял?!

— Понял, понял, — быстро согласился Дидье, улыбаясь во весь рот с величайшим облегчением. О Боже, он был готов целовать ей ноги, но не решался. — Так значит, ты согласна, ma beaute?

— Да, чтоб тебя черти взяли! Вставай сейчас же! О Господи Иисусе, я выхожу замуж, как какая-то… нищенка! В мужских бриджах! Ни колец, ни белого платья, ни цветов, ни… Ни слова больше, Дидье Бланшар, а то я передумаю! И ничего смешного, вы, проклятые остолопы!

— Фурия, — прошептал Грир себе под нос так, чтоб его слышал только Моран.

— Гарпия, — почти беззвучно согласился тот.

— Вы что-то сказали? — нежно осведомилась Жаклин, склоняя голову к плечу и разглядывая их в упор.

— Спросил тебя, где здесь церковь, — без запинки отозвался Грир.

* * *

Было всё ещё темно, и Дидье вновь машинально удивился тому, что, оказывается, эта сумасшедшая, дикая, волшебная ночь ещё не закончилась. Сперва все они долго карабкались по каменистой горной тропинке, залитой лунным светом, мимо одуряюще пахнущих кустов дикой розы, а потом ещё дольше стучали в дверь маленького приземистого домика кюре. Когда тот вышел на крыльцо, подслеповато щурясь на незваных гостей, Жаклин так же долго объяснялась с ним — до тех пор, пока потерявший терпение Грир не раскрыл священнику ладони и не высыпал туда пригоршню золотых монет из кожаного мешочка, буркнув:

— На нужды вашей церкви, святой отец.

И кюре, и Дидье бурно запротестовали, но осеклись, даже при зыбком свете луны разглядев волчью усмешку Грира.

— Но брачующиеся должны исповедаться и причаститься Святых Тайн! — с жалобным негодованием вскричал наконец кюре.

— На здоровье, — исчерпывающе высказался Грир.

— Sapristi et sacristy! — обречённо прошептал Дидье, глядя на медоточивую улыбку Жаклин и чувствуя, как всё нутро у него скручивается узлом. — Исповедаться?!

— Впадаешь в грех богохульства или как он там называется? — с интересом осведомился Лукас, вертевший головой во все стороны, и Дидье только зубами скрипнул. Близнецы были совершеннейшими безбожниками, как и сочинители их любимых научных трактатов, и потому у него просто руки чесались влепить Лукасу хороший подзатыльник, искупив этим хоть какой-нибудь свой грешок. Ну хоть самый маленький…

Из исповедальни Дидье вывалился весь взмокший, с ощущением, что его вывернули наизнанку, и глубоко вздохнул, прикидывая, не сотрёт ли он колени по самое не балуйся, когда будет исполнять епитимью, наложенную на него стареньким отцом Филиппом.

Затравленно оглядевшись, он поймал на себе сочувственный взгляд Грира.

А потом, во время церемонии, он вовсе перестал думать о чём бы то ни было, только сглатывая всё время подступавший к горлу комок.

— ….Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я — медь звенящая или кимвал звучащий…

— ….И если я раздам все имение мое и отдам тело мое на сожжение, а любви не имею, нет мне в том никакой пользы…

— …Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит. Любовь никогда не перестанет, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится…

— … Pater noster, qui es in caelis; sanctificetur nomen tuum; adveniat regnum tuum; fiat voluntas tua, sicut in caelo et in terra…

— …Я, Дидье, беру тебя, Жаклин, в жёны и обещаю тебе хранить верность в счастии и в несчастии, в здравии и болезни, а также любить и уважать тебя во все дни жизни моей…

— …Я, Жаклин, беру тебя, Дидье, в мужья и обещаю тебе хранить верность в счастии и в несчастии, в здравии и болезни, а также любить и уважать тебя во все дни жизни моей…

— …Пока смерть не разлучит нас…

— …Пока смерть не разлучит нас…

— …Panem nostrum quotidianum da nobis hodie; et dimitte nobis debita nostra, sicut et nos dimittimus debitoribus nostris; et ne nos inducas in tentationem; sed libera nos a malo…

— Amen.

Старичок кюре умилённо улыбался им — все морщинки на его лице тоже улыбались:

— Вы можете скрепить поцелуем ваш союз, дети мои.

Глядя в растерянные глаза Жаклин, Дидье целомудренно прикоснулся губами к уголку её удивлённо дрогнувших губ.

Моран, оказывается, тем временем оборвал вокруг церкви все розовые кусты и теперь, безудержно смеясь, швырял в новобрачных пригоршни лепестков, когда они, всё ещё не размыкая рук, выходили из церкви. Близнецы от него не отставали, и густой тягучий розовый аромат, казалось, наполнил и берег, и горы, и самую душу Дидье.

Он снова поглядел на Жаклин, на её склоненный тонкий профиль и опущенные ресницы, и крепче сжал в ладони её холодные пальцы. Она вскинула на него вопрошающий взгляд.

Встав прямо посреди тропинки, Дидье хрипло проронил:

— Скажи мне, ma petite…

И запнулся, не зная, как выразить то, что камнем лежало у него на сердце.

Грир повелительно ткнул рукой вперёд, указывая близнецам на шлюпку, и те, разочарованно загудев, поплелись туда. Сами Грир с Мораном выжидательно остановились поодаль.

Мельком посмотрев на них, Дидье горячо заговорил на родном языке, понизив голос почти до шёпота:

— Мы только что принесли свои обеты перед лицом Всевышнего, мы женаты… в болезни и здравии, в счастии и в несчастии… — Он опять запнулся.

— Я помню, — царственно кивнула Жаклин, искоса поглядев на него. — Прошло всего четверть часа, и ты что думаешь, что я забыла?

Святые угодники, ну почему губернатор этого проклятого, этого прекрасного острова не приказал его вздёрнуть, в отчаянии подумал Дидье. Ему казалось, что на его руках и ногах брякают цепи не чета тюремным.

Жаклин продолжала глядеть на него снизу вверх с тонкой улыбкой на губах, а потом не выдержала и заливисто рассмеялась:

— Ты что, только стоя перед алтарём, понял, что тебе не удастся презреть таинство брака, Дидье Бланшар?

Она словно нож в сердце у него повернула. И, сделав это, захохотала ещё пуще, маленькая ведьма.

Его законная ведьма.

— Пресвятая Дева, какое у тебя лицо!

Он представлял, какое.

Оборвав смех, Жаклин сказала серьёзно и просто, взяв его обеими ладонями за щёки и притянув его голову к себе:

— Ты сделал это ради Ивонны. Я тоже. Мне не нужна твоя драгоценная проклятая свобода, ты, чёртов бабник. Бог тебе судья, а я… — она помедлила, — я отпускаю тебе твои грехи, Дидье Бланшар!

— Palsambleu… — выдохнул Дидье и наконец сделал то, что давно хотел сделать — опустился на землю и уткнулся лбом в её колени. — Ты святая, мадам Бланшар. Я тебя недостоин.

— Разумеется! — Жаклин снова царственно кивнула и снова рассмеялась, взвизгнув, когда он подхватил её и закружил, несмотря на боль в раненой руке.

— Оставь меня, прохвост! Куда ты меня тащишь?

— В «Очарование», куда же ещё? — повёл здоровым плечом Дидье, проносясь вихрем мимо остолбеневших Грира и Морана. — К Ивонне! К нашей дочке! Малышка наконец должна узнать, что её отец — вовсе не дряхлый старикашка! И что он жив, ventrebleu!

Жаклин цепко ухватила его за ухо:

— Ты с ума сошёл, что ли? Тебя же увидит мисс Дилан!

— Patati-patata! — пропел Дидье и прыснул. — Я её беру на себя! Ох!

Маленькая рука его жены, которой она от души огрела его по затылку, была-таки весьма тяжёлой.

* * *

На борту «Маркизы», взявшей курс к мысу, где находилась усадьба Жаклин, их всех ждали поспешно откупоренные Лукасом бутылки вина и хрустальные бокалы Тиш, чудом уцелевшие в очередном эксперименте близнецов с преломлением света.

Дидье залпом осушил свой бокал и снова почти робко взглянул на Жаклин, оживлённо болтавшую с Мораном. Тоненькая, такая изящная в своём камзоле и бриджах, с копной рыжих кудрей, уже не стянутых бархатной лентой, она была до того хороша, что у него защемило сердце.

Мать Ивонны.

Его жена.

Дидье незаметно вздохнул. Чёрт, он даже свадебного платья её лишил, le tabarnac de salaud!

Но вот свадебного танца он её лишать не собирался.

Бывший старпом, а нынче капитан «Чёрной Маркизы» поставил свой бокал прямо на палубу, решительно подошёл к своей жене и нежно коснулся её щеки, прохладной и свежей, как лепесток.

Она, конечно же, немедленно отстранилась, с подозрением посмотрев на него.

Дидье вздохнул и ласково сказал, аккуратно вынимая бокал у неё из пальцев:

— Свадебного платья у тебя не было, ma petite, но свадебный танец будет. — Он обернулся к близнецам. — Давайте, черти, тащите сюда виолу да гитару!

Лукас ликующе подпрыгнул и помчался куда-то, Грир с Мораном длинно и весело присвистнули, а Жаклин вдруг покраснела и отшатнулась. И промямлила, запинаясь, невнятным шёпотом, совсем не похожим на свою обычную самоуверенную скороговорку:

— Н-нет. Это… глупо. Ты сам говоришь — у меня даже платья нет.

— Святые угодники, да танцевать можно хоть… — запальчиво начал Дидье и тут же сам запнулся, понизив голос. — В чём дело, ma petite?

Не глядя на него, Жаклин едва заметно покачала головой, а потом всё-таки подняла свои изумрудные глаза, сейчас трогательно растерянные:

— Я… плохо танцую. Не получается. Не попадаю в такт… Я даже на балах стараюсь не танцевать. А если ты сейчас ляпнешь своё «patati-patata», я тебя просто убью, Дидье Бланшар!

Глаза её привычно метнули в него испепеляющую молнию, а кулачки крепко сжались.

Господи, она была прекрасна, как какая-нибудь… чёрт, Дидье забыл то слово, которым её назвал Моран, объяснив заодно, что оно означает… Comme сa, амазонка! Женщина-воин, которой не нужны мужчины.

Как жаль.

Но…

Он махнул рукой таращившемуся на них Марку, бережно прижимавшему к груди свою виолу:

— Пусть они просто немножко поиграют, ma puce, чтоб было веселей плыть к «Очарованию».

А когда она упрямо мотнула головой, собираясь что-то возразить, он на миг коснулся её полураскрытых губ и тут же отдёрнул пальцы, с весёлым ужасом спрятав руки за спину.

— Прохвост! — сердито воскликнула Жаклин и топнула ногой. — Не думай, что…

— Это ты ни о чём не думай, — твёрдо прервал её Дидье. — Вообще не думай. Просто слушай музыку. И смотри мне в глаза. Не на ноги. В глаза.

Он и сам смотрел ей в глаза — глубокие, недоверчивые, упрямые, хмурые. Пресвятая Дева, как же ему хотелось разгладить напряжённую складочку между её бровями!

— Но… — прошептала она, снова прижав кулачки к груди, а Дидье легко поймал её за руку, разжимая эти тонкие пальцы, и поцеловал их. И сказал, лукаво усмехнувшись:

— Ну ты же не боишься, ma puce?

— Вот ещё! — строптиво фыркнула Жаклин, пытаясь скрыть улыбку, неудержимо расцветавшую на губах в ответ на его нахальную подначку.

Тысяча чертей, этот прохвост всегда точно знал, что, кому и как сказать!

Но руки она не отняла.

— Ты можешь наступить мне на ногу, — с готовностью предложил Дидье, озорно блеснув глазами. — Да чего там, на обе ноги! Оттопчи мне их нахрен. Знаю я в Порт-Ройяле одного отличного плотника, он мне деревянные выстругает, такие, что любо-дорого…

— Болтун! — Жаклин невольно рассмеялась и так же невольно прижала ладонь к его губам, а он тут же ловко перехватил её. — Ты что, никак обольщаешь меня, Дидье Бланшар? У нас с тобой уговор — я просто твой друг, ты разве забыл?

— По-омню… — с глубоким вздохом протянул Дидье. — И я тебя не обольщаю, мадам Бланшар, как бы мне этого ни хотелось. Я с тобой танцую.

— Я не… — начала Жаклин и осеклась, растерянно глянув вниз. Она действительно танцевала с этим хвастуном и балаболом! Её туфельки легко скользили рядом с его грубыми башмаками, тело само собой поймало тот плавный ритм, в котором двигалось его крепкое тело.

Она вдруг вспыхнула, вспомнив… вспомнив…

— Не думай ни о чём. Смотри мне в глаза, — приказал Дидье, уверенно взяв её за подбородок. — Слушай музыку.

Он знал, что оба они запомнят это на всю жизнь. Палуба «Маркизы» покачивалась под их ногами, над головами покачивалось светлеющее предрассветное небо, хрупкое тело Жаклин покачивалось в его руках. Виола пела и плакала, распарывая сердце смычком, будто ножом, и это было так печально, так пронзительно и сладко…

Дидье увидел изумлённые глаза Морана и Грира и остановился, тряхнув головой. Снова поднёс к губам ладонь Жаклин и мягко прошептал:

— Как мне жаль, что у нас с вами уговор, мадам Бланшар. Может, мы просто забудем про него, а? Хоть ненадолго? Первая брачная ночь… в «Очаровании» наверняка найдётся мягкая постель…

Жаклин тоже потрясла головой, будто стряхивая с себя наваждение, и запальчиво фыркнула:

— Размечтался! Даже не надейся на это, ты, чёртов бабник!

Музыка оборвалась. Марк опустил свой треклятый смычок, Лукас — гитару, сжимая её гриф крепко и нежно, как девичье запястье, и все возбуждённо захлопали в ладоши.

— Вот и мыс, — вымолвила Жаклин, указывая вперёд и через силу улыбаясь. — Добро пожаловать в «Очарование»!

* * *

Дидье цыкнул на Марка с Лукасом, требуя, чтобы они остались на «Маркизе», покачивавшейся в бухте.

— Мы не свадьбу туда идём гулять, олухи!

— Да пусть бы засранцы шли с нами, — проворчал Грир к немалому его удивлению. — Механический часовой какой-нибудь имеется тут, оглоеды?

— Только швабра, капитан, — виновато отрапортовал Лукас, опасливо косясь на Дидье, и Моран невольно прыснул, вспомнив, как нынешний капитан «Маркизы» в бытность старпомом отсиживался на мачте, спасаясь от разъярённой швабры.

Дидье тоже это вспомнил и усмехнулся:

— Сидите, изобретайте часового, черти.

— Ну, вы скоро там? — нетерпеливо окликнула их Жаклин из спущённой на воду шлюпки.

Наконец-то эта бесконечная ночь пришла к рассвету. Пришвартовав шлюпку к причалу в крохотном заливчике, куда, наверно, и вынес когда-то ручей их с Ивонной кораблик, Дидье соскочил на берег и подал руку Жаклин. Всё в нём бурлило от нетерпения, когда он нёсся вверх по знакомой, как свои пять пальцев, тропинке. Он даже не оборачивался, чтобы узнать, поспевают ли за ним остальные, пока запыхавшаяся Жаклин не ухватила его сзади за рукав:

— Подожди же ты… ты что, забыл? Мисс Дилан…

— Дай ей Бог… — проворчал Дидье, нехотя останавливаясь и пропуская Жаклин вперёд. Он провёл ладонью по лбу и мельком подумал, что его, несмотря на все старания Грира, всё-таки накрывает лихорадка, а потом так же мысленно махнул рукой. Главным сейчас было повидаться с Ивонной и успокоить малышку, а там… он выкарабкается, он же сильный и столько раз выкарабкивался…

Немедля выбросив из головы подобную ерунду, Дидье стал ждать, пока Жаклин зайдет внутрь чёрного хода в особняк, объяснится там с кем-то, — вероятно, с лакеем, — и махнёт ему рукой.

Сильная ладонь Грира опустилась ему на здоровое плечо, и хмурые тёмные глаза проницательно на него посмотрели:

— Тебя лихорадит, парень.

— Patati-patata! — нетерпеливо оскалился Дидье, и Грир бесстрастно проговорил, не выпуская его плеча:

— Что тебе сказала мадам Бланшар? Если ты ещё раз ляпнешь это, она тебя просто убьёт. Так вот, я ей помогу.

Дидье мотнул головой и высвободился, рассеянно бросив:

— Да всё в порядке, кэп, чего вы все…

И стремительно прянул к чёрному ходу, не оборачиваясь.

Жаклин, прижав палец к губам, цепко ухватила его за локоть и повела вверх по лестнице, слабо освещённой пробивавшимися сквозь узкие окна рассветными лучами.

Дидье замер у двери детской, переминаясь с ноги на ногу. Он волновался так, как не волновался перед спальнями чужих жён. Точнее, перед спальнями чужих жён он вообще никогда не волновался. Подумаешь, разъярённый муж с ружьём, эка невидаль! А вот если Ивонна его забыла… если она его просто-напросто испугается… если…

Она не забыла.

И не испугалась.

Маленький тёплый вихрь, пахнущий молоком, путаясь в подоле ночной рубашонки, кинулся ему на шею, мягкие ладошки неловко вцепились в волосы, когда он присел на корточки, и тонкий голосок зашептал прямо в ухо:

— А я знала, я знала, что тебя вовсе не за-са-ди-ли ни в какую тюрьму, потому что ты хороший, и ты вовсе не хотел украсть меня, вот!

…На самом деле он хотел украсть её — прямо сейчас.

…А сушёная грымза всё-таки не сказала Ивонне, что его должны казнить…

…И… чёрт, что же теперь делать-то…

Дидье судорожно вздохнул, продолжая прижимать к себе хрупкое, как веточка, тельце Ивонны и пряча лицо в её шёлковых светлых кудряшках.

Неожиданно ему на плечо легла другая ладонь. Узкая, в перстнях, ладонь его жены.

— Это твой отец, Ивонна, — негромко произнесла Жаклин, тоже присев рядом с ними на корточки.

Святые угодники, да она просто решила его добить!

Или спасти.

— Но ты же говорила, что он старичок и умер! Почему? — изумлённо воскликнула Ивонна, и Дидье наконец через силу усмехнулся, незаметно, как он надеялся, мазнув рукавом по глазам.

— Я… — Жаклин запнулась и беспомощно посмотрела на него.

Дидье проглотил вертевшееся на языке: «Да твоя мама просто забыла», понимая, что тут-то ему и конец придёт, и серьёзно объяснил, глядя в круглые глазищи девчушки:

— Потому что мы только сейчас обвенчались в церкви, малышка.

Ивонна сосредоточенно нахмурила брови, обдумывая услышанное.

— Но только об этом никому нельзя рассказывать, — быстро добавил Дидье, перебирая пальцами её кудряшки. — Это секрет, понимаешь?

Зелёные глаза-блюдца вновь уставились ему в самую душу:

— Это потому что ты пират?

Оторопев, Дидье рывком повернулся к Жаклин, которая уже выпрямилась и стояла у притолоки, глядя на них и едва заметно улыбаясь.

— Да уж, мадам Бланшар, наша дочь пошла в вас, в уме ей не откажешь. — Он снова взглянул на Ивонну. — Именно поэтому. Так уж получилось, малышка. — Дидье глубоко вздохнул и потёр лоб. — И поэтому ещё я не смогу жить тут с тобой и с мамой… и каждый день запускать кораблики в ручье… и кататься верхом… и носить тебя на плечах… и… — Он замолчал, чувствуя, что голос опять вот-вот сорвётся, и встал, держа Ивонну на руках и отчаянно глядя на Жаклин поверх её растрёпанной головы.

— Я придумаю что-нибудь, — откашлявшись, тихо сказала Жаклин. — Чтобы ты мог появляться здесь беспрепятственно и видеться с нею… с нами. Я… тоже хочу этого и придумаю что-нибудь, обещаю. Только вот сейчас тебе надо уходить.

— Да, пора, — хрипло вымолвил Дидье, чувствуя, как бьётся сердечко Ивонны под его ладонью. — Но я скоро вернусь, малышка, и привезу тебе… Господи… — Он крепко зажмурился. — Жаклин, это несправедливо.

— Я знаю, — прошептала та, неловко обнимая его и утыкаясь лбом ему в плечо. — Но я же тебе сказала — я что-нибудь придумаю. Положись на меня и скажи ей, что ты привезёшь ей…

— Щенка! — радостно прокричала Ивонна, и Жаклин застонала, а Дидье с облегчением прыснул:

— Золотые украшения с изумрудами, такими же яркими, как глаза твоей мамы, малышка… ожерелья и браслеты, и… — Он сделал драматическую паузу. — И конечно, щенка. А пока вот… — Он торопливо пошарил по карманам, проклиная себя за то, что не догадался выпросить у Марка с Лукасом какую-нибудь замысловатую финтифлюшку. Ну что же он за отец такой… — А! Вот!

— Ты обезумел, Дидье Бланшар? — грозно осведомилась Жаклин, выдёргивая Ивонну у него из рук и сердито уставившись на целый арсенал в его ладонях.

— А что? — заморгал Дидье, со вздохом отправляя за пояс пистолеты с серебряной насечкой на рукояти. — Ладно, но вот нож-то в ножнах. Им можно вырезать… куклу, и…

— Дидье Бланшар!!

— Ой… — Ивонна вдруг испуганно указала пальчиком на дверь, и оба родителя, как по команде, поглядели туда.

В дверях стояла окаменевшая, словно садовая статуя, мисс Дилан в длинной и даже на вид плотной, как панцирь, ночной сорочке.

— Par ma chandelle verte! — звонко вскричала Ивонна, нарушив всеобщее потрясённое молчание, и тогда все трое уставились уже на неё.

— Я ведь тебя просил не говорить этого вслух! — укоризненно покачал головой Дидье. — Приличные дамы этак не выражаются…. вот и мисс Дилан скажет…

О да, она скажет!

Он рванулся вперёд, вылетая в коридор, и едва успел ухватить гувернантку за плечо. И мельком подумал, что плечо это вовсе не такое уж костлявое, как ему показалось при первом взгляде. И накрепко зажал ей рот ладонью, притискивая её к стене. И проговорил, пристально глядя в её широко распахнувшиеся от ужаса глаза, совсем чёрные:

— Не бойтесь… а, чёрт! — Ему вовсе не хотелось злорадствовать при виде её отчаянного испуга, ему хотелось лишь, чтоб она поняла, что он не мог причинить Ивонне ничего дурного. — Мисс Дилан, она моя дочь, понимаете? — Глаза гувернантки ещё больше округлились, и Дидье, выпуская её, пробормотал почти виновато: — Так получилось, знаете… и… я не держу зла на вас за тогдашнее. Я рад, что вы так хорошо смотрите за Ивонной, учите её всему и всё такое… — Он внимательно посмотрел на гувернантку. Глаза мисс Дилан уже не были испуганными, они становились… строгими. — Я сам шалопай и даже читаю-то с трудом. — Он вдруг улыбнулся, озорно и открыто. — Но я бы не возражал, если б вы взялись меня учить, мисс Дилан.

Теперь он видел, что глаза у неё не чёрные, а серые, вовсе не холодные и не суровые. В них вспыхнуло… смятение?

— Этот плут и непутёвый обормот — мой законный супруг, мисс Дилан, — прозвучал сзади сухой голос Жаклин, и Дидье, взъерошив волосы ладонью, покаянно кивнул. — Отец Ивонны. И я вам обещаю, что обучать его чтению вам не придётся никогда.

— Но это было бы весело… — разочарованно протянула Ивонна, высовываясь из-за двери.

Дидье снова глубоко вздохнул и присел перед ней на корточки:

— Я буду скучать по тебе, малышка, но я скоро вернусь, обещаю. Будь хорошей девочкой, слушайся маму и мисс Дилан.

— И няню, да? — прошептала она, крепко обнимая его за шею.

— Конечно, — согласился Дидье, сморгнув.

— Уложите её, пожалуйста, в постель, мисс Дилан, — властно распорядилась Жаклин. — Я сейчас приду.

Дидье прекрасно понимал, что из него вот-вот вышибут последний дух, и потому ничуть не удивился, когда, едва спустившись следом за ним с лестницы, его жена изо всех сил притиснула его к стене, как он совсем недавно притиснул гувернантку, и зашипела, раздувая ноздри:

— Когда я говорила, что ты свободен, Дидье Бланшар, я не имела в виду, что тебе стоит обольщать наставницу собственного ребёнка в собственном доме! И это что ещё за «par ma chandelle verte»?! Я тебя спрашиваю!

Дидье мог только охнуть от боли, когда она с удовольствием пихнула его ещё раз. И выдавить:

— Я не обольщал. Я объяснял ей…

— И она поняла достаточно, чтобы отныне грезить о тебе, растреклятый болтун, ночами в своей холодной постели! Он хочет научиться читать, надо же!

На сей раз Дидье был настороже и вовремя отклонился от её острого локотка, нацеленного ему в живот. И промямлил:

— Я что-то даже не подумал…

— Пресвятая Дева! — воскликнула Жаклин, внезапно остывая и тоже прислоняясь к стене рядом с ним. — Какой я была бы дурой, если бы согласилась на деле осуществить этот брак! Да я бы спалила дотла своё сердце, вытаскивая тебя из разных постелей, холодных и горячих!

Обернувшись к ней, Дидье посмотрел ей в лицо и поднял было руку, но не решился до неё дотронуться.

— Нет! — так же горячо промолвил он, поймав за цепочку свой серебряный крестик, и поднёс его к губам. — Я никогда бы не нарушил брачных обетов без твоего разрешения, клянусь кровью Христовой. И я был верен Тиш с первой до последней минуты — всё время, пока был вместе с нею. Но ты дала мне свободу, а любви в моём сердце больше нет. И я не хочу её знать. Никогда! Моя свобода мне дороже.

— Но без любви в сердце пусто, — почти неслышно возразила Жаклин. Изумрудные глаза её блестели в полутьме коридора. — Пусто и черно, как в погасшем очаге.

Дидье на миг крепко сжал губы.

— Рatati-patata!

И снова со смехом увернулся от её локтя. А потом, отдышавшись, спросил:

— А что же тогда в твоём сердце, ma puce? И кто? Надеюсь, не я?

— Надейся! — сурово отчеканила Жаклин, сдвинув свои тонкие брови и пронизывающе глядя на него. — Я дала тебе свободу… и я желаю тебе, Дидье Бланшар, чтобы нашёлся кто-то, кто даст тебе любовь! Даже если ты её и не желаешь!

— Рatati-patat! — опять пропел Дидье, чмокая её в щёку и вываливаясь наружу, где он тут же наткнулся на Морана и Грира. Оба они посмотрели на него так, что он сразу понял — всё слышали, ventrebleu!

Да и пусть.

— Фурия! — сочувственно проговорил Моран, нахмурившись.

— Скорее пифия, — спокойно возразил Грир, разглядывая Дидье так, будто видел впервые. — Ну-ка, парень…

Тяжело дыша, Дидье привалился спиной к захлопнувшейся за ним двери и низко опустил голову, понимая, что больше не в состоянии сделать ни шагу.

Vertudieu, за одну эту бесконечную ночку он бежал из тюрьмы, спасся от смерти, женился и повидал свою дочь… Ей-Богу, это было немного слишком!

— Немного слишком, — повторил он заплетавшимся языком, не зная, как объяснить Гриру, что с ним творится.

Но ему не пришлось ничего объяснять.

— Станешь егозить — всыплю, — коротко пообещал Грир, легко взваливая его на плечо. — Командовать на «Маркизе» будешь, а пока заткнись и… отдохни уже.

В голосе его прозвучало что-то вроде усмешки.

Дидье трепыхнулся было, но тут же, мрачно вздохнув, прикрыл и рот, и глаза. Он только немного отдохнёт, правда. Совсем немного.

Впереди ждало столько весёлого.

Столько интересного!

Голова кружилась, мир вокруг покачивался, и это тоже было весело.

Дидье почему-то вспомнил последние слова Жаклин.

Его жена была умницей, но какую же глупость она сказала, patati-patata!

Он не хотел никакой любви. Да она вовсе не была нужна ему!

Он желал побед, драк, песен, сражений и приключений. Вот всё, что ему было нужно, и жизнь раскинулась впереди, словно яркий, жаркий, буйный, пронизанный солнцем сад.

«Чтобы нашёлся кто-то, кто даст тебе любовь… даже если ты её и не желаешь…»

Дидье снова услышал эти слова, будто прозвучавшие совсем рядом. И другие слова, произнесённые несколько часов назад во время свадебной проповеди старым отцом Филиппом.

И он пробормотал одними губами, как молитву:

— Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, — то я ничто…

Тёмные глаза Грира тревожно глянули на Дидье исподлобья:

— Эй, парень, как ты?

— Tres bien, — нетерпеливо мотнул головой Дидье.

Чайки пронзительно вскрикивали, плескалась вода под килем шлюпки.

— Любовь никогда не перестаёт, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится… — хрипло продолжал Дидье, снова закрывая глаза. — Ладно, Господи, давай договоримся… если и впрямь снова хочешь от меня эдакой глупости… то дай мне знать, и я всё приму, клянусь. Приму эту самую любовь.

Налетевший порыв ветра взъерошил ему волосы, пробившийся сквозь тучи солнечный луч коснулся лба, будто тёплые пальцы, волна ударила в борт шлюпки, обдав Дидье колючими брызгами.

И он понял, что слова его услышаны.

Часть 3. Виноград

— Patati-patata! — пренебрежительно бросил Дидье, щёлкнув пальцами перед носом у Лукаса, который обиженно заморгал своими белёсыми ресницами. — Только человек может извлечь из винограда всё, что Господь в него вложил.

Иногда близнецы изрядно доставали святой уверенностью в могуществе своих сраных механизмов, ventrebleu!

— Ну почему-у?! — разочарованно протянул Лукас, переглянувшись с Марком, который, как всегда, прятался за его спиной, выглядывая оттуда. — Механический пресс…

— …раздавит косточки, и вино будет горчить, — безапелляционно отрезал Дидье, поворачиваясь к старейшине деревушки. — Скажи этому молокососу, grand-pere, что ему только молоко пока пить.

Белобородый крепкий старик с молодыми и живыми чёрными глазами двадцатилетнего юнца энергично кивнул и рассмеялся. Звали его Симон Дюбуа.

«Маркиза» и «Разящий» ненадолго бросили якорь в устье венесуэльской речушки, и посёлок французских колонистов гостеприимно их принял.

И вот наступило жаркое время послеполуденной сиесты. Деревушка будто вымерла, только Грир с Мораном да команда «Маркизы» расположилась за длинным общинным столом под навесом на площади. В горячей пыли, как дохлые, валялись собаки и поросята, да пёстрые куры деловито квохтали, роясь в мусоре.

— На вот, глотни, — хмыкнул Дидье, сунув Лукасу под нос свой стакан, и подождал, пока тот с превеликой охотой не просто глотнёт, а отполовинит его. — Вино должно быть сладким, как поцелуй, и не должно горчить. — Он взъерошил волосы обеими руками, поудобнее располагаясь на скамье, и отобрал у Лукаса стакан. — Присосался, morbleu! Давайте, двигайте на «Маркизу».

— Ну, кэ-эп… — умоляюще протянул Марк, и Грир сдвинул брови. Он всё никак не мог привыкнуть, что так обращаются не только к нему, но и к Дидье Бланшару.

Хотя он сам дал ему и корабль, и это звание, которое мальчишка носил по праву, нельзя было этого не признать, подумал Грир и незаметно усмехнулся. Немногочисленный экипаж «Маркизы» ходил по струнке, морские карты и навигацию парень освоил так, что любо-дорого, а все свои сумасбродства забывал до выхода на берег.

Однако он всё равно оставался сущим щенком.

Дерзким, лихим, весёлым, смешливым, желанным до чертей щенком.

Грир ещё раз хмуро усмехнулся, разглядывая, как золотятся на солнце его русые вихры. Невыносимый идиотизм — сидеть вот так и любоваться исподтишка, как парень барабанит длинными пальцами по крышке стола, как прикусывает нижнюю губу белыми зубами, как вспыхивают смешинки в его озорных зелёных глазах.

Грир наткнулся на острый взгляд Морана и, отвернувшись, подлил себе ещё вина.

Лукас навалился на стол, опираясь на него локтями, и уныло пробормотал:

— Кэп, да я им такой пресс за час сделаю! У них же нет давильщика. А сегодня праздник урожая!

Он тоже повернулся к старейшине, который откашлялся и вздохнул:

— Наш давильщик, Жак Перро, вздумал охотиться в джунглях, олух эдакий, и сломал себе ногу на прошлой неделе. Нашёл время! Не мог уж после праздника её сломать, ventre-saint-gris!

Дидье фыркнул в свой стакан, а Грир с Мораном откровенно расхохотались.

— А в чём трудность? — живо поинтересовался Моран, тоже внимательно уставившись на старика. — Не понимаю. Зачем вам так уж нужен давильщик? Ну, давите свой виноград сами, по очереди.

Старик собрался было ответить, но Дидье опередил его, потрепав Морана по плечу. Глаза его блеснули — снисходительно и чуть грустно:

— Э нет, друг. Давит вино — дело нескорое и нелёгкое. Ты ведь не просто пляшешь в бочке, не просто месишь ягоды ногами.

Он говорил горячо и серьёзно, старик согласно кивал на каждое его слово, а Грир всё выше и выше подымал брови, не в силах сохранять невозмутимость.

— Откуда ты знаешь? — не выдержал он наконец. — Ты всю жизнь в море! А в твоём мёрзлом Квебеке виноград не растёт!

Дидье улыбнулся углом губ, прищурив лукавые глаза, но Грир вдруг с замершим сердцем увидел в глубине этих глаз всё ту же грусть.

— Да так… — легко сказал парень. — Бывал кое-где. Видел кое-что. Так вот. — Он опять повернулся к Морану. — Ты давишь ягоды ме-едленно, никуда не торопясь, раскачиваешься из стороны в сторону, взад и вперед, с носка на пятку, чтоб отделить мякоть от кожуры. Для этого нужна сноровка… ну и конечно же, хорошие ноги!

Он подмигнул Морану, вытаращившему на него глаза, отпил ещё вина и, причмокнув, демонстративно вытянув собственные длинные ноги из-под навеса, озорно косясь на своих собеседников.

А собеседники его заговорили хором.

— Mon petit fils! — воскликнул старейшина, улыбаясь в свою белую бороду.

— Кэ-эп! — выдохнули Лукас с Марком в один голос.

— Ты же не собираешься… — завороженно пробормотал Моран.

— Дидье! — рявкнул Грир, хлопнув ладонью по столу. — Не валяй дурака!

— Почему нет? — врастяжечку осведомился Дидье, склоняя вихрастую голову к плечу. В глазах его прыгали знакомые черти. — Я умею это делать. Это ж как любовью заниматься — один раз научился, потом всю жизнь не разучишься. — Он прыснул и под общий хохот снисходительно похлопал по спине поперхнувшегося Марка. А потом продолжал уже серьёзно. — Люди ждут праздника, кэп! Праздника урожая! Вино ждёт! И нам ещё два дня тут стоять. А? — Он дождался, пока Грир, сдаваясь, с досадой махнёт рукой, и азартно повернулся к Симону. — Музыканты есть?

Конечно, музыканты нашлись, ещё бы их не было у чёртовых-то лягушатников, мрачно подумал Грир. Гитара Лукаса, виола Марка, виола, тамбурин и барабан деревенских паяцев — всё появилось как по мановению ока, едва Симон Дюбуа ударил в колокол, висевший здесь же, под навесом, и торжественно объявил, держа ухмыляющегося Дидье за плечо, что праздник урожая начнётся прямо сейчас, ибо давильщик нашёлся.

— Разъети его, — буркнул Грир себе под нос, косясь на предовольную физиономию капитана «Маркизы», не просто оказавшегося в центре всеобщего внимания, а ставшего прямо-таки спасителем праздника и чуть ли не посланником небес.

И для деревни сиеста закончилась разом. Начался гам, визг, писк, хохот, под ногами завертелась чумазая голопузая ребятня, бабы и девки в лучших нарядах замельтешили туда-сюда, мужики приволокли огромную дубовую бочку, в которую и был высыпан урожай — гора крупных блестящих иссиня-чёрных ягод…

Всё это утомляло, раздражало, даже бесило.

Но Грир хотел это видеть.

Он глаз не мог оторвать от Дидье Бланшара.

И не он один. Вся эта клятая деревушка, включая облезлых шавок, кур и поросят, обступила его и пялилась, разинув рты, пасти и клювы.

А этот засранец, совершенно не смущаясь от такого пристального внимания, стоял у колодца, достав оттуда ведро с водой. Смеясь, он споро снимал с пояса, вынимал из карманов своих холщовых штанов и отдавал Марку с Лукасом, с готовностью подставившим ладони, всякую трихомудию — пару ножей, компас, кошель, пистолет, второй… Потом вдруг цапнул нож обратно и, поставив босую ногу на каменную кладку колодца, преспокойненько обрезал обе свои штанины чуть ниже колен.

— Что, подвернуть нельзя было? — не выдержал Моран, подходя поближе. Он тоже так и ел Дидье глазами.

Тот повернулся к нему и серьёзно пояснил:

— Мешать будут отвороты-то. Придётся останавливаться. А останавливаться нельзя, если начал. Пока не кончишь. — В глазах его опять заплясали черти.

Вокруг с готовностью грохнули хохотом, а Моран закатил глаза, невольно даже покраснев. Дидье, смеясь, потрепал его за локоть:

— Ты послушай, друг! Когда заиграет музыка, и начнётся вот эта пляска, — он указал на бочку с виноградом, — давильшик сам становится пляской. Становится музыкой. — Голос его вдруг дрогнул. — Ты можешь звать в эту бочку кого угодно, но если ты стал пляской, никто не перепляшет тебя, пока весь виноград не станет вином.

— Да ты очумел, парень! — крикнули из внимательно слушавшей толпы. — Наш Жак менялся с кем-нибудь и отдыхал! Ты замертво рухнешь в этой бочке!

— Patati-patata! — присвистнул Дидье, усмехаясь. Конечно, кто бы сомневался… — Вино берёт и даёт тебе, ты берёшь и даёшь ему, ты никуда не можешь уйти от него… ибо ты принадлежишь ему!

Его взгляд вдруг встретился с ошеломлённым взглядом Грира, и тот почувствовал, как по спине бегут мурашки, будто перед боем.

Боже милостивый…

Будто услышав его молитву, из открывшихся настежь дверей крохотной деревянной церквушки показалась процессия — четверо крепких мужчин несли на празднично украшенных лентами и цветами носилках, высоко подняв их над головами, каменную статую Пресвятой Девы. Носильщики медленно описали круг по площади, среди расступавшихся, крестившихся и кланявшихся земно людей, и торжественно водрузили статую как раз напротив бочки с виноградом. Целомудренно потупив глаза, Мадонна светло и безмятежно улыбалась.

Пока все, затаив дыхание, глядели на потрескавшуюся от времени статую, Грир смотрел на побледневшее и построжавшее лицо Дидье. Парень, тоже не сводя глаз с Пресвятой Девы, молча поднёс к губам болтавшийся у него на шее маленький серебряный крестик.

Наконец кюре благословил урожай, и все взоры опять нетерпеливо обратились на нового давильщика, на губах которого вновь вспыхнула прежняя беспечная ухмылка. Он схватил ведро с колодезной водой и, подойдя поближе к бочке с виноградом, тщательно обмыл ноги. Какая-то девчушка лет пятнадцати, вылетев из толпы, забрала у него ведро, и он благодарно коснулся её круглой зардевшейся щёчки. А потом распахнул полы своей белой рубахи, видимо, прикидывая, не помешает ли она, махнул рукой и птицей взлетел на край бочки под гул и аплодисменты толпы.

Грир перевёл было дыхание, а потом вновь затаил, глядя, как парень легко балансирует на ободе. Глаза его весело блестели, блестела улыбка, блестел крестик, качавшийся на выпуклой загорелой груди.

Грир видел, как сияли лица воззрившихся на Дидье женщин. Видел, как вспыхнул почти отчаянный взгляд Морана. И очень надеялся, что его собственное лицо осталось невозмутимым.

— Эй, ребята! — громко крикнул Дидье, махнув музыкантам, и те с готовностью вскинули свои инструменты. — Знаете, какая музыка мне нужна? Не грустная! Но медленная, и чтоб ритм был. Наверное, вот такая…

Песню, которую он начал было напевать, а потом со смехом оборвал, Грир никогда раньше не слышал.

Боже, да он, оказывается, ничего не знал об этом шалопае и балаболе, ровным счётом ничего!

— А все красавицы… — Дидье обернулся к расцветшей улыбками возбуждённой толпе, задерживая взгляд на женских лицах, будто выбирая или лаская. — Не скучайте! Я позову вас танцевать!

И он звал. Манил по очереди, лукаво посмеиваясь. И они лезли к нему в бочку, как зачарованные, бесстыдно задирая юбки, обнажая смуглые ноги, — кто до колен, а кто до самых ляжек, — не обращая никакого внимания на смех и улюлюканье вокруг, на одобрительные причмокивания мужчин, на шипение старух. Для каждой из этих девчонок, девушек, женщин существовал только Дидье Бланшар.

Который, — не переставая двигаться ритмично, плавно, медленно, легко, — клал каждой руки на плечи или крепко брал за локти, безмолвно и властно требуя, чтобы она двигалась в такт с ним.

Чтобы каждая из них принадлежала только ему на время этой сумасшедшей пляски.

И каждая целиком растворялась в нём — послушно и восторженно, глядя прямо в его весело и призывно блестевшие глаза своими широко раскрытыми очарованными глазами.

Господь Вседержитель, да любая из них, — от давешней сопливой малышки с ведром до почтенной матроны, которая сейчас осуждающе качала седеющей головой, глядя на эту вакханалию, — с ликованием сорвала бы с себя одежду и легла бы с ним прямо в эту бочку на глазах всей деревни, если б только он велел!

Грир глубоко вздохнул, так что аж в груди защемило, и вновь покосился на Морана. По остановившимся глазам канонира было ясно, что и для него окружающий мир напрочь прекратил своё бренное существование.

Капитан «Разящего» меланхолично подумал, что Моран, как и он сам, наверняка тихо молит Бога о том, чтобы отсюда испарились все, кроме Дидье Бланшара. Причём немедленно и безвозвратно.

Дидье тем временем жарко целовал очередную притомившуюся красотку. Потом, поддерживая её под локоть, проводил к краю бочки и помог перелезть через него. Девчонку, — светловолосую, кудрявенькую, пухлогубую, — аж покачивало от усталости, но на курносом личике её бродила блаженная улыбка.

Грир выругался про себя, видя, как Дидье, лыбясь во весь рот, протягивает руку следующей красавице. Эта была смуглой и темноволосой, вовсе неулыбчивой, даже какой-то мрачной. Юбку свою она вызывающе задрала чуть ли не до пояса под радостный свист мужчин.

— Ещё б на голову подол-то завернула, Ангелина! — громко проскрипела рядом с Гриром какая-то крючконосая карга в чёрном балахоне, но удостоилась от Ангелины лишь презрительного взгляда, а толпа вокруг опять заулюлюкала.

Прибытие «Разящего» и «Маркизы» стало для этой сраной деревушки просто каким-то визитом бродячего цирка, с невольной усмешкой подумал Грир. И ещё он подумал, что пару лет назад его люди, напившись в стельку, уже валили бы наземь прямо на этой площади цепенеющих от ужаса баб и девок, поджигали бы дома и резали визжащих поросят, и он, Грир, пальцем не пошевелил бы, чтобы им помешать. А вот сейчас сам он и его люди стояли в празднично разодетой толпе селян и вместе с ними, как малолетки, пялились на лихо отплясывавшего с девками Дидье Бланшара!

Ангелина уже стояла напротив Дидье с подоткнутым подолом — всё с тем же вызовом и совсем без улыбки глядя в его посерьёзневшее лицо.

Парень, прищурив глаза, тоже внимательно её оглядел, но не взял ни за локти, ни за плечи, а та наконец растянула яркие губы в какой-то хищной усмешке и бросила пренебрежительно:

— Боишься, что укушу?

— Влезла сюда, чтобы кусаться? — Не переставая ритмично раскачиваться с пятки на носок, Дидье склонил голову к плечу.

— Влезла, потому что ты позвал, — огрызнулась женщина, невольно начав двигаться в такт его движениям и завораживающей музыке.

— Верно, позвал, — спокойно кивнул тот. — Благодарю тебя за то, что оказала мне эту честь, Ангелина.

— Не тебе, а вину! — Она снова строптиво передёрнула покатыми плечами. — Хотя… — Она поджала губы, обжигая Дидье своими тёмными, как уголь, глазами, и наконец нехотя призналась: — Ты умеешь это делать, ты, босяк.

Дидье тепло улыбнулся ей, и слабый отсвет этой ясной улыбки вдруг лёг на тонкое сумрачное лицо женщины.

— Я думала, ты сразу похвастаешься, что не только это умеешь делать, — после паузы пробормотала она, скривив губы. — Вы, мужики, всегда только и хвастаетесь тем, как вы оснащены, да какие вы умельцы!

— Мне нет нужды хвастаться, — коротко и уже без улыбки ответил Дидье, и Ангелина с какой-то горечью рассмеялась:

— Ещё бы! — И понизила голос, наклонившись к его уху: — Вон они, уставились на тебя, жрут тебя глазами и текут, как сучки.

И тут Дидье неожиданно взял её за руки. Не прекращая пляски, бережно провёл ладонями от локтей к плечам и обратно, и мягко сказал, тоже наклонившись к её уху:

— Кто обидел тебя, девочка?

Задохнувшись, Ангелина замерла на месте, глядя на него округляющимися глазами, а он так же мягко потянул её к себе, побуждая не прерывать пляски.

Люди громко хлопали в ладоши и подпевали, заливались виолы, грохал барабан, звенели гитары и тамбурин, а для них двоих весь мир будто ограничился кругом дубовой бочки, в котором они раскачивались плавно и неудержимо, будто в любовном соитии.

Дидье облизнул губы, вымазанные в терпком и сладком соке, а женщина непроизвольно сделала то же самое и вдруг улыбнулась уже по-настоящему:

— Всё прошло, парень.

— Точно прошло?

В глазах его больше не было смешинок, они смотрели напряжённо и тревожно, словно хотели увидеть её насквозь, увидеть её обидчиков и наказать их.

Ангелина прикусила губу, чувствуя, как что-то горячее подступает к глазам и к горлу.

Слёзы.

— Ты что, архангел Михаил, чтобы карать?

— Чтобы защищать, — спокойно отозвался он. — Кто-то причинил тебе боль. Кто?

Вместо того, чтоб заплакать, она засмеялась:

— Жизнь. — И призналась вдруг: — Я бежала сюда, потому что всё потеряла.

— Ты найдёшь… если захочешь найти, — просто сказал он.

Она скорее угадала, чем услышала этот ответ, и опять застыла на месте, пока его теплые крепкие пальцы снова не потянули её за руки.

— Ты меня впервые видишь, пират, — смятенно пробормотала она.

— Меня зовут Дидье Бланшар, — проговорил он невозмутимо.

— Я запомню, — вымолвила Ангелина и прищурилась. — И сейчас я загоняю тебя, Дидье Бланшар!

Он запрокинул голову и расхохотался. Глаза его опять хмельно горели, белая рубашка, голая грудь, неровно обрезанные штаны — всё было запятнано багряными брызгами виноградного сока.

— Загоняют зайцев, девочка. — Он опустил глаза, откровенно пялясь на её стройные бёдра и круглые колени. — Твои ноги хороши, но мои лучше!

Она вдруг тоже начала безудержно смеяться, как не смеялась очень давно, и толпа внизу даже притихла, услышав этот заливистый смех.

— Ну тогда держись, Дидье Бланшар!

— Покажи ему, Ангелина! — крикнул снизу Симон Дюбуа. Люди разразились хохотом и рукоплесканиями, а Ангелина, глянув вниз, так же озорно крикнула:

— Я бы чего только не показала ему, дядюшка Симон, но вас тут слишком много!

Музыканты наяривали вовсю, одуряюще пахло раздавленным виноградом, вокруг кружились и жужжали осы, ноги утопали в ягодах, смачно хлюпая, зелёные глаза Дидье лукаво блестели, и этот танец длился, длился и длился, пока Ангелина наконец не остановилась, запыхавшись и снова смеясь:

— Твои ноги и вправду лучше, sapristi et sacristy!

Зрители вновь заулюлюкали, а Дидье бережно провёл по её перепачканным в соке щекам сначала пальцами, а потом и губами.

— Но твои несравнимо красивее, — шепнул он ей на ухо и отстранился было, но она сама притянула его к себе за шею и поцеловала — крепко, сладко. И отстранилась со словами:

— Сними рубаху-то, постираю.

Дидье оглядел свою пропотевшую, залитую багровыми потёками, когда-то белую рубашку, улыбнулся и, небрежно содрав её, сунул Ангелине. Та аккуратно свернула её и, опершись на его руку, выпрыгнула из бочки, встреченная новым взрывом восторженного свиста.

Солнце начинало клониться к закату, вино стекало уже в третий по счёту чан, споро оттаскиваемый мужчинами от бочки, а Дидье Бланшар, весело скалясь, протягивал руку новой красотке.

— Господь Вседержитель, — яростно процедил Грир сквозь зубы, уже не в силах больше сдерживаться, — да он не успокоится, пока не переимеет их всех до одной, что ли?! Загонит себя, стервец! А ты куда ещё? — Это относилось уже к Морану, который всё время, пока Дидье плясал с Ангелиной, стоял, кусая губы, а теперь вдруг сорвался с места, будто ошпаренный. — Стой!

Куда там! Моран уже был возле бочки. Пока Дидье помогал выбраться из неё следующей девчонке, он быстро разулся, закатал штаны, поплескал на ноги водой из ведра, и легко вскочил на обод. Люди вокруг заорали с утроенной силой, и в этом гаме потонуло свирепое непотребное ругательство Грира.

Увидев Морана, Дидье остановился и изумлённо вскинул брови. Его уже изрядно пошатывало — от усталости и от висящего в воздухе винного аромата, — но он только весело покрутил головой и встал напротив канонира. А потом, усмехнувшись, положил руки ему на плечи и слегка притянул к себе.

Зеваки вокруг, конечно, считали, что так неожиданно влетевший в бочку канонир с пиратского корабля решил наконец сломать бахвала-давильщика, но Грир прекрасно знал, почему Моран это сделал. Он и сам влез бы в чёртову бочку, если б не боялся стать посмешищем для толпы — только ради того, чтобы ощутить ладони Дидье на своих плечах и слиться с ним в этом танце-соитии.

Музыканты, кажется, уже не по разу сменили друг друга, — по крайней мере, Марк и Лукас уже давно стояли среди гудящей толпы, разинув рты, — новый кувшин с вином шёл по кругу, вновь запела виола, и танец начался.

Грир понял, что он никогда в жизни не видел зрелища красивее, чем эти два стервеца, почти обнявшиеся в проклятой бочке — оба примерно одного роста, стройные и длинноногие, только один — черноволосый, смуглый и щегольски одетый, а второй — русоволосый, светлокожий и полуголый. Зелёные и синие глаза вызывающе и шало сияли, точёные тела мерно раскачивались в такт музыке.

Он был не одинок в своём мнении.

— О Господи! — пронзительно закричала какая-то изрядно пьяная бабёнка по ту сторону бочки. — Да я бы с головы до ног облизала бы этих ребят, когда они оттуда вылезут!

Когда они оттуда вылезут, — стиснув зубы, поклялся про себя Грир, слушая совсем уж обезумевшие вопли зевак, — он отволочёт обоих паршивцев на «Разящий», разложит на палубе, привяжет к планширу и собственноручно всыплет каждому по хорошей порции линьков!

Струйки лившегося в чан вина совсем истончились и наконец, перестали течь. Музыка оборвалась, и толпа снова заорала, уже изрядно охрипшими и пьяными голосами.

Моран и Дидье удивлённо огляделись, всё ещё цепляясь друг за друга и безудержно смеясь, с трудом соображая, видимо, что всё уже закончилось. А потом Моран вдруг перестал смеяться, заглянув Дидье в глаза, и тот тоже притих, не отрывая от него взгляда. Рука его, сжимавшая плечо Морана, медленно поднялась вверх, коснулась его шеи в вырезе батистовой сорочки, смуглой щеки, запуталась в чёрных кудрях, притягивая всё ближе и ближе.

Их губы встретились и слились.

В абсолютном, потрясённом, ошеломлённом молчании, наступившем вокруг.

Грир наконец осознал, что сам стоит с разинутым ртом, закрыл его, едва не откусив себе язык, и проревел:

— Рехнулись, пьяные долбоёбы?!

— Ага, — оторвавшись от губ Морана, безмятежно подтвердил Дидье за них обоих, и онемевшие было зеваки опять захохотали, как помешанные.

Оба паршивца выпрыгнули из бочки. Дидье тут же повело в сторону, и, если б Моран не поддержал его под руку, он бы шлепнулся наземь. Широко шагая, капитан «Разящего» оказался рядом и подхватил его под другую руку, свирепо и беспомощно уставившись в смеющееся, перемазанное соком лицо.

— Вы не должны его наказывать, капитан, — раздался рядом взволнованный голос старейшины. — Он спас нам праздник. Спас наше вино. Он теперь желанный гость в каждом нашем доме.

Конечно! Особенно хозяйки и хозяйские дочки будут рады!

Снова скрипнув зубами, Грир выпустил Дидье, — который тут же привалился спиной к бочке, продолжая счастливо ухмыляться, — и дёрнул за руку Морана:

— На корабль! Слышишь?

Пусть кто угодно облизывает тут Дидье Бланшара!

Когда они уже подошли к шлюпке, — Моран не стал обуваться, так и тащил сапоги в руках, — Грир негромко спросил:

— Ну и что это было?

— Будто ты не знаешь! — отрезал Моран, поднимая свой синий упрямый взгляд. — Будто ты сам не хочешь его заполучить!

И Грир молча отвёл глаза.

Часть 4. Галеон

Позади остались ярко горящие костры, и осточертевшее пиликанье виол, и людской гам, взрывы смеха — благодарение Богу, всё, всё это хмельное, шальное, виноградное безумие осталось позади.

Как и Дидье Бланшар.

Море размеренно и безмятежно накатывалось на берег и отступало, волна за волной, оставляя на гальке кружевную пену и легонько покачивая пришвартованные к причалу шлюпки.

А в душе у Грира бушевал ураган.

Плюнув на все чудо-механизмы близнецов, он рывком вставил вёсла в уключины одной из шлюпок и принялся грести к «Разящему» так яростно, что даже механизму наверняка было бы трудно с ним тягаться. Грир ловил на себе бросаемые исподлобья угрюмые взгляды Морана, неподвижно застывшего на носу лодки, и так же мрачно усмехался углом крепко сжатого рта. Тяжёлое злое возбуждение, нахлынувшее на него там, возле проклятой бочки, требовало выхода, и немедленного.

Грир прекрасно знал, что Моран это понимает. Мальчишка был напряжён, как тетива арбалета, как струна треклятой виолы, но в синих его глазах Грир не видел и тени страха, лишь вызов, да такое же тёмное вожделение.

Если бы cтервец хоть раз опустил перед ним эти упрямые глаза, сдаваясь на его милость!

Если бы хоть раз дал понять, что нуждается в его милости, в его… ласке!

В ласке?!

Проклятье, да если бы Гриру вздумалось приласкать Морана, тот бы просто-напросто руку ему откусил!

Если б сперва со смеху не лопнул, увидев такую его непонятную, непростительную бабью слабость.

Грир был твёрдо уверен, что Моран всегда ждал от него того же, что и в первую их ночь — что Грир будет брать его, ломая. Принуждать. Распинать на койке, с наслаждением слушая, как стоны боли переходят в стоны похоти.

Да, мальчишка всегда ждал от него только этого, поэтому и нарывался до последнего.

И Грир ни разу не заставил его ждать слишком уж долго.

Кровь Христова, да если бы эти синие глаза хоть раз взглянули на него, Эдварда Грира, так, как они смотрели сегодня на Дидье Бланшара!

Ох, Дидье…

Грир стиснул зубы и снова поймал на себе вызывающий взгляд Морана. Стервец будто мысли его читал!

Свирепо выругавшись себе под нос, Грир причалил к борту «Разящего» и на сей раз не отказался от помощи рычагов, поднимающих шлюпку наверх.

Палуба была пуста. Даже часовые удрали на берег — воистину детская беспечность экипажа «Маркизы» была заразной, как чума!

Не удержавшись, Грир с силой саданул кулаком по планширу и мрачно повернулся, наблюдая, как Моран легко перемахивает через борт — тонкой и гибкой тенью.

Будто танцуя.

Надо поскорее отправиться к чёртовой матери — в свою каюту, остаться там наедине с бутылкой рома и…

— Иди уже напейся и остынь, — бросил Моран, всё с тем же вызовом прожигая его глазами — насквозь, до костей и требухи. — И подрочи на Ди… раз тебе всё равно не видать его, как своих ушей.

«Ну почему ты просто не убрался молча прочь, щенок? — тоскливо подумал Грир, одним ударом сбив его с ног. А потом поднял с палубы за шиворот и толкнул впереди себя — в каюту. — Ну почему, чёрт тебя раздери?!»

* * *

Утром капитан «Разящего» тысячу раз пожалел о том, что вообще родился на свет Божий. К адской головной боли, раскалывавшей ему череп, будто индейский томагавк, прибавлялось отвратительное чувство вины, горячей жёлчью разъедавшее душу.

И деться от этого чувства было совершенно некуда.

Кое-как разлепив запухшие веки, Грир с тоской оглядел пустую, провонявшую сивухой и похотью каюту и длинно выругался.

Не помогло.

Вот томагавк гурона — тот действительно помог бы. Раз и навсегда.

Грир еле-еле сполз с койки, пошатываясь, вывалился на палубу, отлил за борт и хмуро осмотрелся по сторонам.

Мелкая зыбь тошнотворно покачивала «Разящий», рассветные лучи солнца нестерпимо резали глаза, суки-чайки плюхались на воду с хриплыми воплями, да ещё и охорашивались при этом, как бабы, а деревушка на берегу, чтоб ей провалиться, будто вымерла после буйной пьяной ночи — даже собаки не лаяли.

Тоже пьяные небось.

И на борту «Разящего» было тихо, как на погосте.

Моран где-то растворился, слава Всевышнему.

А забубённая команда фрегата, видать, ударилась в загул, совершенно забыв о своих прямых обязанностях. Как и команда «Маркизы».

Грир поразмыслил над тем, не вздёрнуть ли ему самолично каждого третьего, когда паршивцы наконец соизволят вернуться на борт. Или, что ещё лучше, каждого второго. Чтоб оставшимся поганцам, включая экипаж «Маркизы», впредь было неповадно… неповадно…

Он закрыл глаза и снова тоскливо выругался.

И тут где-то на юте раздался невнятный шум. Вроде как плеск вёсел и чьи-то приглушенные голоса.

Проклятущие раздолбаи вернулись? Да нет, они бы драли глотки похлеще, чем крачки на гнездовье. Тогда кого там черти принесли?

Мимолётно пожалев, что при нём нет ни ножа, ни пистолета, Грир направился на ют, бесшумно ступая босыми ногами по палубе и чутко прислушиваясь.

Не доходя до юта, он внезапно замер.

Моран, стоя у борта, протягивал кому-то руку, помогая вскарабкаться наверх.

Дидье.

Да быть не может!

— Ты что… с «Маркизы», что ли? Ты разве не на берегу заночевал? — запинаясь, спросил Моран, изумлённый не менее Грира.

— На «Маркизе» ночевал, ага, — безмятежно отозвался Дидье, проводя пятернёй по своим вихрам и смешливо сморщив нос.

Прохвост был свеж, как огурчик, и бодр, как скворец. Будто это и не он вчера упился вусмерть и свалился возле бочки с вином, нетерпеливо дожидаясь, когда его подберёт какая-нибудь лахудра.

— Ну, а эта, как её… — Моран помедлил, нахмурившись. Его мысли двигались в том же направлении, что и мысли Грира. — Аделина?

— Ангелина, — мягко поправил Дидье и, беспечно щурясь на солнце, повёл плечом. — Ночевала в своей постели, nombril de Belzebuth! Или в чужой, откуда мне знать, garГon?

На нём была обычная заношенная моряцкая фуфайка и латаные-перелатаные штаны — никаких свежеотстиранных Ангелиной рубах и вправду не наблюдалось.

Грир поймал себя на том, что облегчённо переводит дух.

— Я сегодня и на ноги не встал бы, — добавил Дидье серьёзно, — если б вчера сразу же не добрался до «Маркизы» и не влез бы под кипяток в нашей баньке.

— Кипято-ок? — так и охнул Моран.

— Ну почти, — широко улыбнулся Дидье, и эта улыбка, будто в зеркале, отразилась на бледном лице Морана.

Перестав улыбаться, Дидье вдруг внимательно вгляделся в это лицо, и канонир ответил ему сумрачным вызывающим взглядом.

Тоскливым взглядом.

Грир едва не зажмурился. Он видел то же, что и Дидье, то, что не хотел видеть — запёкшиеся губы парня, тени под глазами, синяки на шее.

Дидье вдруг рывком сел на корточки и низко опустил голову, пряча глаза.

Повисла мёртвая тишина, и Грир тоже перестал дышать.

— Ди… ты чего? — шёпотом спросил Моран, с невольной гримасой боли присаживаясь рядом. — Ты…

— Прости, — глухо вымолвил тот, не подымая головы. — Я… подставил тебя. Я не хотел, чтоб так вышло. Проклятье, я не хотел!

Всё, что сейчас хотел Грир — немедленно исчезнуть отсюда. Лучше всего — вниз башкой, за борт.

— У нас всегда так, — Моран, покривившись, упрямо вздёрнул подбородок. — Это мой выбор. Брось, Ди.

Он неловко коснулся плеча Дидье, и тот, вскинув голову, порывисто накрыл ладонью его пальцы.

— Бери мою шлюпку и двигай на «Маркизу», — тихо сказал он, помолчав с минуту. — Иди в свою старую каюту, помойся и отлежись.

Вспыхнув до корней волос, Моран отрицательно мотнул головой:

— Вот ещё!

— И-ди, — непререкаемо сказал Дидье и встал, решительно поднимая его с палубы за локти. — Мои оглоеды дрыхнут. А ваши сейчас с берега вернутся. Я тут подожду, пока кэп… проспится. Дело у меня к нему, palsambleu! Иди-иди. Слышишь?

Моран крепко сжал губы, а потом зло выпалил:

— Мне жалость не нужна, понял? Ничья… ничья… а твоя — тем более! Я, может, сам так хотел, понял?! Ну что ты так смотришь? Презираешь меня? Да я сам-то себя…

Он задохнулся, когда Дидье вдруг бережно, но крепко обнял его, удерживая на месте.

— Ш-ш-ш, — шепнул он едва слышно. — Тихо, garГon, успокойся. Я понял. Понял, что ты наказываешь себя за что-то. Понял, что кэп этого не видит. Всё понял.

— Ты слишком чистый, ты… дурак! — отчаянно выдохнул Моран, пытаясь высвободиться. — Где тебе понять?!

— Я? — Дидье коротко рассмеялся, не выпуская его. А потом сказал всё так же мягко: — Помолчи. Не говори ничего. Не сейчас. Постой вот так. Просто постой.

И Моран, снова дёрнувшись было, вскинул на него потрясённые глаза, судорожно вздохнул и остался на месте, безмолвно замерев в его объятиях.

— Eh bien, eh bien, — так же полушёпотом вымолвил Дидье через минуту, разжимая руки. — Вот и хорошо. А теперь иди. Пожалуйста.

Помедлив ещё несколько мгновений, Моран кивнул, не глядя на него, и шагнул к шлюпке.

А Грир бесшумно попятился прочь. У него дрожали руки, а в глотке пересохло так, что он готов был выпить море, как какой-нибудь забулдыга Ксанф из байки про Эзопа.

А ещё ему будто бы на самом деле только что раскроили башку томагавком, и всё, что он подслушал, застряло у него в мозгу почище этого самого томагавка.

И Дидье Бланшар ещё собирался говорить с ним!

Ждал его, будь он неладен!

Грир осушил не море, а кувшин с водой, каким-то чудом оказавшийся у него в каюте, вылив остатки воды себе на макушку. Переодел мятую и вонючую одежду, содрогаясь от отвращения, и нехотя вышел на палубу, пока у чёртова шалопая не хватило ума к нему ввалиться. Нечего было делать Дидье Бланшару в его треклятом логове, пропади оно пропадом!

Появившаяся на борту команда «Разящего», как и его капитан, была помята, похмельна, не галдела, а при виде возникшего на палубе Грира все рассыпались в разные стороны, как воробьи при виде кота.

Дидье тоже не галдел. Он сидел на крышке трюмного люка и задумчиво чесал босой ступнёй лохматый живот плюхнувшейся перед ним на спину чёрной шавке, которую какие-то дурни притащили с берега.

И сам Дидье, и шавка так явно блаженствовали, что Грир не выдержал и пробурчал:

— Что, ни одной сучки не пропускаешь, garГon?

— Почему же, — парень поднялся на ноги, открыто глядя в угрюмое лицо капитана «Разящего». — Пропускаю… иногда.

Это прозвучало даже смешно, но Дидье не фыркнул по своему обыкновению, и Грир, злясь всё больше и больше, сжал челюсти так, что желваки заходили.

— Что хотел-то? — отрывисто спросил он. — Говори и проваливай.

— Галеон, — спокойно и лаконично отозвался Дидье, будто не замечая этих желваков. — Симон… старейшина рассказал вчера, что сюда причаливал испанский бриг. А потом направился как раз к тому островку… к нашему островку, morbleu! Три дня назад.

Грир на секунду закрыл глаза.

Слава пресвятым угодникам!

Самая лучшая новость за последние паршивые сутки.

Наконец-то драка!

— Значит, будет бой, — произнёс Грир с расстановкой, в упор оглядывая парня — от вихрастой макушки до босых ног. — Чего мнёшься? Боишься, что ли?

Неожиданно Дидье улыбнулся, — на левой его щеке обозначилась знакомая ямочка, — а потом посерьёзнел.

— Хочется, чтоб без крови обошлось… но бой так бой. А бояться — я и тебя-то не боялся.

— И зря! — отрезал Грир, вздёрнув бровь. — Без крови ему хочется, видали! Не ты, так тебя, это закон. Пора сниматься с якоря. Всё, убирайся, хватит уже тут… виноград давить.

Он и сам не понял, как это сорвалось у него с языка, и почему-то похолодел. Чувство вины снова обожгло его, как хлыстом.

Дидье на миг глянул вниз, сжав губы, а потом снова поднял чуть потемневшие глаза.

— Моя вина, кэп. С виноградом. С… — Он запнулся. — С Мораном. Он у нас пока. На «Маркизе». Я его позвал. Тоже… моя вина.

— Mea culpa! — зло передразнил его Грир — в памяти некстати всплыла латынь, будто это он сам каялся в исповедальне.

В глотке у него опять пересохло и прямо-таки скрежетало при каждом слове. Больше всего ему хотелось рухнуть ничком на палубу и забыться каменным сном. Или брать на абордаж испанцев, — чтоб пули свистели возле уха, чтоб в руке тяжелела шпага. Чтобы пролилась кровь — своя и чужая, чего так не хотелось Дидье Бланшару.

— Кэп… — проговорил Дидье, вдруг на миг коснувшись его руки, которую Грир с проклятьем отдёрнул. — И твоя тоже, да… но ведь, кроме смерти, нет ничего непоправимого.

И замолчал.

В наступившей свинцовой тишине даже чайки не вопили.

— Ты что городишь, сопляк? — наконец зловеще поинтересовался Грир, сглотнув. — Делать нечего? Так я тебе найду дело! Отправляйтесь на берег за припасами и подымайте якоря!

— Есть! — отсалютовал Дидье, сверкнув обычной своей ухмылочкой, и одним неуловимым движением оседлал планшир.

— Чёрт! — взревел Грир и вскинул руку, собираясь сдёрнуть паршивца вниз и отвесить хорошую оплеуху, но тот уже ласточкой нырнул в глубину. Матросня «Разящего» радостно заорала, глядя, как Дидье, легко вынырнув, со смехом машет им рукой. И широкими гребками плывёт к «Маркизе», на планшире которой повисли, заливаясь хохотом, Марк и Лукас, полуголые, тощие, белобрысые и с самого этого похабного утра весёлые, как чёртовы стрижи.

Бродячий цирк, ей-Богу.

И Грир чувствовал себя в этом цирке не то тигром, не то укротителем, не то тем и другим сразу.

Он витиевато выругался, и все олухи так и брызнули кто куда.

Да что же это за наказание за такое…

…Я и тебя-то не боялся…

…Кроме смерти, нет ничего непоправимого…

Грир опять закрыл глаза. Проклятье, этому засранцу стоило стать исповедником, а не пиратом!

— Моего канонира — на «Разящий»! — сложив ладони рупором, гаркнул он вслед взобравшемуся на борт «Маркизы» Дидье, мокрому и отфыркивавшемуся от воды. — Немед… — Он поперхнулся и махнул рукой. — К вечеру чтоб стоял у пушек!

Про себя Грир поклялся, что отныне не прикоснётся к своему проклятому канониру даже пальцем, не то чтоб чем другим.

Скорей бы уже настичь испанцев и ввязаться в драку!

* * *

Желание Грира сбылось почти через сутки, на рассвете.

«Маркиза» и «Разящий» двигались с такой скоростью, что испанский бриг стал виден, — крохотной точкой на краю безбрежной водной пустыни, — уже часов через десять после того, как оба корабля покинули побережье, где их так гостеприимно принимали.

В суматохе поспешного отплытия, пока на борт грузили визжащих поросят и вкатывали бочонки с вином, Грир всё же углядел, что Дидье Бланшар застыл как вкопанный возле своей шлюпки, любезничая с давешней красавицей, — вырядившейся в белое платье, словно невеста, — Ангелиной.

А углядев, невольно подошёл поближе.

Женщина стояла, напряжённо и странно глядя на Дидье и рассеянно отводя рукой со лба раздуваемые свежим ветром смоляные пряди волос. Босые ноги её утопали в золотистом прибережном песке.

— Я б могла попросить тебя остаться здесь… со мной, — проговорила она негромко и ровно, протягивая ему свёрток, который сжимала в руках — очевидно, с той самой отстиранной ею рубахой. — Но… я никогда не прошу. И если б ты этого хотел, ты б остался сам.

Она сказала это так, будто на берегу никого не было, кроме неё и Дидье, будто не замечала исподтишка устремлённых на них со всех сторон жадных взглядов.

Дидье лишь молча кивнул и принял у неё свёрток, свободной рукой мягко заправив ей за ухо прядку волос, и Ангелина крепко стиснула его пальцы.

— Тебе не такая женщина, как я, нужна, — горько промолвила она. — А такая… чтобы любила жизнь, смеяться, любовь… и тебя, Дидье Бланшар. Даст Бог, ты её встретишь.

— Встречу, ага, — парень вдруг так же горько улыбнулся, тряхнув русой головой. — Обязательно. Может быть, прямо завтра. Разъединственную на всём белом свете красотку, которая меня до самого сердца проймёт. Пулю.

Грир так и ахнул, окаменев.

Застыла и Ангелина.

А потом со всего размаха отвесила Дидье такую оплеуху, что он аж пошатнулся, и по всему берегу прокатилось эхо.

— Молодец баба! — сквозь зубы процедил Грир, а Ангелина яростно зашипела, подступая к Дидье вплотную и сжимая кулаки:

— Ты что мелешь, чёртов ты дурак?! Да как ты смеешь! Ты!

Она задохнулась, глаза её метнули молнию, и Грир решил было, что капитан «Маркизы» схлопочет сейчас ещё одну заслуженную затрещину, но тот поймал женщину за смуглую руку и пылко прижал её к губам.

— Прости, — покаянно сказал он, опуская голову, и потёрся щекой об её ладонь. — Прости, девочка. Я вправду дурак. Ничего со мной не случится, не бойся. — Зелёные глаза его вновь смеялись, когда он поднял голову. — Мне же черти ворожат. Вернее, чертовки, palsambleu! Ай!

Ангелина от души потрясла его, цепко ухватив за уши.

— Тогда я тоже буду ворожить для тебя, Дидье Бланшар, — с силой выпалила она, развернулась и пошла прочь, не оборачиваясь, а он так и замер, провожая глазами её статную крепкую фигуру.

«Воистину чертовка», — почти уважительно подумал Грир и наконец рявкнул:

— По местам!

И его люди горохом посыпались в шлюпки.

Капитан «Разящего» решительно шагнул было к безголовому шалопаю, чтобы добавить ему ещё пару горячих, но Дидье, искоса глянув на него, стремглав прыгнул в свою лодку рядом с притихшими близнецами и проворно ухватился за румпель.

А на рассвете следующего дня испанцы очутились от них на расстоянии пушечного выстрела, и их корабельные пушки даже отважились на один беспомощный залп в сторону «Разящего». Ядра, впрочем, шлёпнулись в океан, не причинив фрегату значительного ущерба, а потом стрелять стало уже слишком поздно. «Маркиза», как более лёгкая и быстроходная, подоспела к испанцам первой, да и корсары «Разящего» уже с ликованием готовили абордажные крючья.

Грир, который, так и не сомкнув глаз, всю ночь расхаживал по мостику, криво усмехнулся, разглядывая в подзорную трубу перекошенные бледные физиономии испанцев, обречённо наблюдавших за стремительным приближением пиратов.

Их бриг гордо именовался «Эль Халькон», то есть «Сокол», но ничего соколиного в его команде не наблюдалось. Грир мимолётно подумал о том, испугало бы его самого и его людей внезапное появление двух враждебных судов по обоим бортам, и, осклабившись, сплюнул в море.

Душа его и тело жаждали хорошей драки, а если бы с превосходящим противником, так ещё лучше!

Обострённое, воистину звериное чутьё подсказывало ему, что испанцы, несмотря ни на что, не выбросят белый флаг, а будут отбиваться, как загнанные в угол крысы. Самым разумным было бы просто вдрызг разнести их сраную посудину прицельным огнём с бортов обоих судов, но…

Но накануне вечером исповедник и пустозвон Дидье Бланшар всё-таки заявился в его каюту.

Мокрёхонький до последней нитки, — на джутовый коврик у порога аж ручьи полились, — зелёные глаза тревожно блестят из-под спутанных прядей волос, ресницы слиплись стрелками — как тогда, на озере, некстати вспомнил Грир.

За плечом Дидье неотступно маячил Моран — кто бы сомневался.

— Какого беса? — любезно осведомился Грир, неохотно подымаясь с заскрипевшей койки.

— Пощади их, кэп, — глухо вымолвил Дидье, продолжая глядеть на него исподлобья — упрямо и умоляюще.

— Кого это? — устало поинтересовался Грир, хотя прекрасно понял — кого, и от этого понимания мгновенно рассвирепел. И правда — какого беса?! — Ты что, не соображаешь, что если мы их отпустим живьём, то все Карибы…

— …все Карибы и так узнают про галеон, — мотнув своей мокрой башкой, нетерпеливо перебил его Дидье. — Ты что, боишься кого-то, кэп?

— Поговори, поговори, — вкрадчиво предложил Грир, усмехнувшись. — Хочешь рискнуть дочкиным приданым, ты… чистоплюй?

Он рассвирепел ещё и потому, что точно знал — не откажет. Сделает так, как просит этот малахольный, уподобившись ему, это он-то, Грир-Убийца!

— Потому и не хочу их крови — из-за Ивонны, — чёртов сопляк опять тряхнул головой. — Бога ради, кэп… пожалуйста!

Голос его сорвался.

«Ох, как бы я хотел, чтобы ты просил меня о другом… как бы я заставил тебя просить, Дидье Бланшар, — опять совершенно некстати подумал Грир, сжимая кулаки и от всей души надеясь, что его лицо остаётся невозмутимым, хотя от страстной мольбы, звучавшей в этом хрипловатом голосе, всё у него внутри аж зашлось. — И как бы ты сладко просил…»

Он очнулся, поглядев в сузившиеся глаза Морана, и бессильно выругался.

— Чёрт с тобой, — бросил он, отвернувшись. — Не полезут на рожон — пусть живут. Проваливайте отсюда.

Грир не поворачивался до тех пор, пока за его спиной не скрипнула, осторожно закрываясь, дверь каюты, а повернувшись, едва удержался от искушения чем-нибудь в эту дверь запустить. Хотя бы вчерашним спасительным кувшином.

И вот теперь он стоял на палубе «Разящего», в тяжёлой кирасе, давившей на плечи, с саблей и пистолетом в руках, готовясь к абордажу и понимая, что испанцы не сдадутся так запросто, как об этом мечтал Дидье Бланшар.

Которого он прямо сейчас с наслаждением вздёрнул бы на рею кверху ногами. Потому что с оборвавшимся сердцем увидел, как распроклятый босяк лихо прыгает с борта «Маркизы» — без кирасы, без шлема, — в самую гущу боя, словно в свою клятую бочку с виноградом.

Вчерашние слова Дидье отчётливо зазвучали прямо в ушах у Грира.

«…разъединственную красотку… до самого сердца проймёт… пулю».

Нарочно нарывается, что ли, стервец?!

Капитан «Разящего» утёр выступившую на лбу испарину, отчаянно переглянувшись с Мораном, который только что выскочил из трюма от своих пушек и тоже застыл, как громом поражённый, пялясь на палубу «Эль Халькона». Попробовал бы он не надеть кирасы!

— Иди прикрой этого дурня! — прорычал Грир.

Моран и без его приказа уже перемахнул абордажный мостик и мчался к Дидье, по пути уложив какого-то бородатого верзилу с аркебузой в руке.

А Грир, стиснув зубы, прыгнул следом за ним на палубу брига и принялся пробиваться наверх, к капитану этой сраной посудины, которого легко можно было отличить от других по полному боевому облачению, — вот уж кто о себе позаботится! — а также по надменной выправке и по тому, как властно он сыпал приказами.

Кисло воняло пороховой гарью, отборная многоязыкая брань висла в воздухе, как сизый дым, испанцы медленно отступали к баку, но ясно было, что без приказа капитана они не бросят оружия.

— Сдавайтесь! — взревел Грир, оглушив скользящим ударом сабельной рукояти вставшего на пути черноволосого мальчишку в залитом кровью кожаном нагруднике. В этом сопляке ему вдруг почудился Моран, и рука его дрогнула. Он пинком отшвырнул безжизненно обмякшее тело к борту и снова повернулся к испанскому капитану, до которого оставалось несколько ярдов:

— Сдайся, jiho de la puta! Спаси своих людей!

Тёмные глаза испанца сверкнули бессильной злобой сквозь прорези стального шлема. Чуть помедлив, он уронил руку со шпагой и сдавленно прохрипел:

— Santa Maria… Madre de Dios…

Грир устало и длинно выдохнул, мельком со странным удовлетворением подумав, что чертяка Дидье может радоваться, чтоб ему провалиться — кровь пролилась, но трупов, насколько он мог судить, бегло оглядев захваченное судно, было не так много, а в его команде были только легко раненные. Он вновь быстро осмотрелся, тревожно ища глазами Дидье и Морана, которые вот только что маячили возле мачты, оттесняя к ней испанского офицера, орудовавшего шпагой, как безумный.

Да где же они, чтоб их черти взяли?!

Грир снова с облегчением выдохнул, встретившись взглядом с Дидье, летевшим на мостик с шальной улыбкой на губах, — стервец был цел и невредим, и бурые брызги крови на его рубахе были брызгами чужой крови, — воистину его ангел-хранитель не дремал…

Или те чертовки, что ему ворожили? Тиш Ламберт, например?

И тут кто-то словно толкнул Грира в плечо.

Стремительно обернувшись, он только успел увидеть, как тот молокосос, которого он несколько минут назад, бесчувственного, отшвырнул к борту, трясущимися руками подымает невесть откуда взявшийся пистолет.

Целясь прямёхонько в грудь Дидье Бланшару.

«… до самого сердца проймёт…»

Грир не колебался ни на мгновение. Он понятия не имел, выдержит ли его старая изношенная кираса удар пистолетной пули, как она исправно выдерживала до этого удары сабель, шпаг и индейских стрел. Он только знал, что Дидье не должен погибнуть — вот и всё.

Чтобы встать между ним и летящей смертью, Гриру достаточно было просто шагнуть под выстрел.

И он шагнул.

Удар был таким, что мир перед его глазами враз померк, а дыхание оборвалось. Боль прорубила грудь, и только через несколько мгновений он осознал, что жив, что всё-таки дышит, что старуха-кираса выдержала и спасла его в очередной раз от другой старухи — с косой.

Его отбросило назад, прямо на Дидье, который, подхватив его, не смог удержаться на ногах, и оба они грохнулись на доски мостика, почти что под ноги остолбеневшему капитану испанцев.

Тот в полном ошеломлении ещё раз помянул Пресвятую Деву, а Грир, глянув в отчаянно расширившиеся глаза Дидье, кое-как отпихнул его от себя, с хрипом вобрал воздух полной грудью и проскрежетал:

— Idiota de los cojones! Моран! Не трожь!

Канонир «Разящего» уже замахнулся саблей на прижавшегося к борту окровавленного мальчишку, но, услышав приказ Грира, только свирепо сплюнул и кинулся к нему. Глаза у него блестели тем же отчаянием, что и глаза Дидье, и это очень удивило Грира, но он подумал, что Моран, конечно же, испугался за этого проклятущего обормота.

Руки и ноги у Грира ходили ходуном, когда он поднимался с палубы, оперевшись на плечо Морана. Но он тут же оттолкнул канонира, как до этого оттолкнул Дидье, и бешено процедил сквозь стиснутые от боли зубы:

— Соберите на «Маркизу» всех этих испанских сhungos, живых и дохлых, и выкиньте где-нибудь, por que cono!

Про себя он решил, что «Эль Халькон», почти не пострадавший при абордаже, ему ещё пригодится. На худой конец, можно было бы подарить его маленькой ведьме Жаклин, которой так не повезло с супругом.

Грир мрачно усмехнулся, ощутив во рту знакомый медный привкус крови, и машинально утёр ладонью прокушенные губы.

Он только мельком глянул на белого, как мел, Дидье Бланшара и тут же отвернулся.

* * *

Очутившись наконец у себя в каюте после того, как часть команды его фрегата перекочевала на «Эль Халькон», «Маркиза» высадила уцелевших испанцев во главе с капитаном где-то на побережье, а кровь с палубы захваченного брига была смыта, Грир кое-как распутал ремни спасительной кирасы и с превеликим облегчением грохнул её на пол.

Самое смешное, что он отлично понимал Дидье — боевая броня была очень тяжёлой и адски стесняла движения. Но, Господь свидетель, Грир просто покрывался ледяным потом, представляя себе, что это кровь Дидье сейчас смывали бы с палубы «Эль Халькона».

Он передёрнулся, пытаясь наконец изгнать из головы эту картину, и покривился от нового укуса боли, торопливо скидывая с плеч поддоспешник.

Раскрыв шкафчик в углу, он достал оттуда бутылку с лучшим лекарством — ромом. Присев на койку, содрал зубами пробку и щедро глотнул прямо из горлышка.

Рот и горло загорелись пламенем, и хмель враз ударил в голову.

Вот и славно.

Сейчас полегчает. Сейчас он наконец перестанет видеть, как тело Дидье, завёрнутое в парусину, медленно опускается в океанскую бездну с пушечным ядром в ногах.

О том, что сам он вполне мог отправиться на дно в парусине вместо савана, Грир подумал лишь вскользь. Так же, как и о том, что святой апостол Пётр пинком развернёт его от райских врат по направлению к геенне огненной, едва улицезрев.

Оба паршивца — Дидье и Моран — были живёхоньки и здоровёхоньки, по тысяче чертей им в глотки! Вот что было главным.

И конечно же, стоило ему об этом подумать, как канонир «Разящего» и капитан «Маркизы» даже без стука ввалились в его каюту и статуями застыли у порога.

Глаза у обоих блестели прежней тревогой, а Дидье крепко прикусил нижнюю губу. Парень успел сменить испятнанную чужой кровью одежду на свежую, но осунувшееся лицо его было всё ещё вымазано пороховой копотью.

— Пошли нахуй, — исчерпывающе высказался Грир, тяжело глянув на них, отставил на столик бутылку и снова невольно поморщился, расстёгивая нижнюю рубаху.

— Дай помогу, — Моран шагнул к нему, тоже почему-то морщась.

— Я тебе куда велел идти? — устало осведомился Грир, не отстраняясь, впрочем, от его рук, неловко потянувших рубашку с плеч.

Странное тепло — и не только от рома — разлилось у него внутри, когда он почувствовал осторожное прикосновение тёплых пальцев — под виноватым и смятенным взглядом зелёных глаз Дидье Бланшара.

Тепло и неимоверную радость — вот что он ощущал. Потому что оба засранца с такой тревогой на него пялились. Потому что чертяка Дидье был жив и, видит Господь, обязан именно ему, Гриру, этой самой жизнью. Обязан тем, что его бесшабашная душа не взлетела в райские кущи, — вот уж кого апостол Пётр принял бы без колебаний, — а ладное тело не отправилось на корм рыбам.

Воистину, как раз ангел, хранивший Дидье, так вовремя подтолкнул Грира на палубе «Эль Халькона»?

Моран так и охнул, сняв наконец с Грира рубашку и онемело уставившись на его грудь.

Тот тоже скосил глаза вниз — огромный багрово-чёрный кровоподтек расползался по всей правой стороне груди там, где броня кирасы вдавилась в рёбра под ударом пули.

— Б-будто лошадь лягнула, — ошеломлённо пробормотал Моран.

— Прости, кэп! — одновременно с ним выпалил Дидье и снова крепко и отчаянно закусил губы.

Если б мог, Грир, право слово, ликующе прыгал бы, как выпущенный на волю школьник, при виде этих прикушенных в отчаянии побелевших губ, но он лишь проворчал, в упор рассматривая парня:

— Я тебе не девка и не кюре какой-нибудь, чтоб тебя прощать. Бог простит. Только вот что… — Он помедлил, всё с тем же удовольствием наблюдая, как Дидье опускает вихрастую голову, и как напрягается рядом Моран. — В любой следующей стычке ты либо надеваешь броню, либо сидишь запертым в трюме, вот и всё. Выбирай сам, garГon, я тебя не неволю.

Моран нервно хмыкнул, и Дидье яростно сверкнул глазами в его сторону, отчего тот ещё пуще разулыбался.

— Tabarnac de calice! — бессильно воскликнул наконец Дидье. — Она же тяжеленная, как… как конь, броня твоя! И… и это несправедливо — в трюм!

Теперь рассмеялся и Грир, не выдержав. А оборвав смех, вкрадчиво спросил:

— И много коней ты перетаскал, garГon? — Не дожидаясь ответа, он спокойно продолжал: — Тебе дай волю, ты бы не только без брони, но и без штанов бы носился, разве нет? Но ты теперь — капитан. Видел, как капитан «Эль Халькона» был снаряжен?

— Это ему не помогло, palsambleu! — строптиво вскинувшись, отпарировал Дидье.

— Зато мне помогло, — с ударением на каждом слове медленно проговорил Грир, не спуская с него жёсткого взгляда. — Если б не эта броня, я бы здесь не сидел. Подсказать, где бы я был? — И, поскольку Дидье, вновь повесив свою бедовую голову, упорно молчал, Грир беспощадно закончил: — И не толкуй мне тут про справедливость, потому что как раз по справедливости вот эта вот твоя разудалая жизнь, которой ты играешь, как младенец волчком, принадлежит мне. Понял? Мне!

Дидье зыркнул исподлобья, и на его замурзанном смятенном лице так явственно проступило: «Ещё чего!», что Грир опять едва не расхохотался. Однако капитан «Маркизы» упрямо вымолвил:

— При случае я отплачу тебе тем же!

— Мне этого не требуется, — легко и почти ласково ответил Грир.

У него просто пальцы заныли от желания запустить их в нечёсаную гриву этого паршивца, подтянуть его к себе близко-близко и уставиться в блестящие, сердитые и виноватые глаза.

Чтобы тот понял наконец… понял, что ему не уйти.

Святые угодники, да Грир готов был благословлять того испанского сосунка, который так кстати выпалил из своего сраного пистоля и сделал Дидье Бланшара его, Грира, должником!

— Я не собираюсь менять свою жизнь на твою, — закончил он с силой. — А если тебя так уж смущает, что ты теперь мне обязан… — Он выдержал длинную паузу и ехидно усмехнулся: — Тогда верни должок чем-нибудь другим.

Дидье настороженно сузил глаза:

— Это чем же?

— Я подумаю, — кротко отозвался Грир, машинально потирая грудь, на которой всё ещё болтался крестик Тиш Ламберт. — Подумаю и скажу. Потерпи немножко, garГon.

Дидье просверлил его взглядом и вихрем вылетел из каюты — вихрь этот был прямо-таки ощутимым, как порыв пустынного самума… и Грир опять беззвучно хохотнул.

— Чего ты от него хочешь? — угрюмо и напряженно осведомился Моран, молчавший всё это время.

Милостивый Боже, до чего же приятно было дразнить этих двух стервецов! Не всё же им его изводить…

Поглядев в синие сумрачные глаза своего канонира, Грир внезапно и абсолютно честно признался, улыбаясь во весь рот:

— Хочу его одеть.

— Чего-о? — изумлённо протянул Моран, не веря своим ушам.

— Хочу, чтобы он выглядел как капитан, а не как бродяга с большой дороги, — терпеливо разъяснил Грир. — Ты посмотри, в чём он ходит — как с пугала снял, пресвятые угодники! Только не проболтайся ему, а то шкуру спущу.

Моран машинально помотал головой, а потом плюхнулся на койку рядом с ним и облегчённо прыснул:

— Ты его не заставишь!

— Посмотрим, — прищурился Грир и наконец спохватился: — А ты чего тут расселся? Я тебя не звал. Проваливай.

Перестав улыбаться, Моран взглянул на него в упор и нерешительно пробормотал:

— Помочь тебе? — и неловко кивнул на его грудь. — Перевязать?

— Обойдусь, — буркнул Грир. И опять внезапно для себя добавил, когда насупившийся Моран уже стоял у двери каюты: — Я и тебя бы прикрыл, как его, понял? — И, дождавшись едва заметного кивка, устало закончил: — А если понял, выметайся.

* * *

Грир позволил себе всего лишь день отлежаться в каюте, после того, как «Разящий», «Маркиза» и «Эль Халькон» встали на якорь у рифов, окружавших пресловутый островок, который на некоторых картах и лоциях значился как Сан-Карлос, а на некоторых и вовсе никак не был поименован.

Едва поднявшись, он вызвал к себе Морана и с ходу потребовал принести запасную кирасу, на что тот понимающе кивнул.

Дидье Бланшара следовало начать натаскивать, и немедленно — отпустив команду испанского брига, Грир будто поднял над «Разящим» флаг с надписью: «Все сюда! Здесь происходит что-то любопытное!»

Надо было готовиться к худшему — к нашествию непрошеных гостей, одновременно ведя поиски галеона.

— Господь не обещал… Моисею… что будет легко, — прохрипел Грир себе под нос и охнул, вздевая на плечи броню. И вправду тяжеленная, как… как конь.

Хмыкнув, он взял в руки шпагу и сделал несколько выпадов. Тело ныло и стонало, но слушалось. Он по опыту знал, что дальше будет легче.

Отлично.

Он прихватил вторую шпагу и вышел на залитую утренним светом палубу фрегата. Там, у шлюпки, его уже ждал Моран, чьи глаза так и вспыхнули при виде шпаг, и он, не дожидаясь приказа, помчался к себе, чтобы тоже надеть кирасу.

Грир с насмешливым интересом покосился в сторону «Маркизы».

Дидье Бланшара ожидало весёленькое утро, но он об этом и не подозревал.

На палубе «Маркизы» царили мир, тишина и во человецех благоволение. Никто не орал, не надрывал животики со смеху, не пел и не плясал, как оголтелый. Со стороны камбуза доносилось дивное благоухание свежеприготовленного завтрака, для которого явно не пожалели специй, а вся маленькая команда брига жизнерадостно рассаживалась в тени полубака, готовясь этот самый завтрак смести.

Сервирован он, кстати, был на расстеленном тут же ковре, где стояли миски с овощным рагу и ячменными лепёшками, а вокруг в беспорядке были разбросаны яркие разноцветные подушки.

— Прямо сераль какой-то… — язвительно протянул Грир, удовлетворённо глядя на то, как ошалело подскочили Марк и Лукас. Последний, успев набить рот едой, даже поперхнулся, и Дидье с размаху хлопнул бедолагу по тощей спине. А потом хмуро отставил в сторону собственную непочатую миску и одним пружинистым движением поднялся на ноги.

Видя, как он угрюмо косится на их боевое снаряжение и на третью кирасу в руках у Морана, Грир сразу перешёл к делу:

— Надевай-ка свою новую кирасу, garГon, и бери шпагу, если не хочешь в следующем бою сидеть в трюме. Давай-давай.

— Ух ты! — Лукас тоже стремительно вскочил, небрежно отгребая в сторону ковёр и отпинывая подушки. Грир мельком подумал о том, что этого белобрысого воробья тоже стоило бы поднатаскать для боя. От второго близнеца толку ждать не приходилось, а вот этот явно не боялся хорошей драки.

— Bon matin! — скорбно пробурчал Дидье, ероша свои выгоревшие вихры.

— Доброе утро, — степенно отозвался Грир. — Не трусь, garГon — ты меня, больного дряхлого старикашку, и в кирасе враз одолеешь.

— На «слабо» меня ловишь, а, кэп? — нахмурился Дидье, увидев его волчий оскал, и чертыхнулся, принимая на плечи тяжесть железа. Фуфайка его была плотной, а плечи — крепкими. Выдюжит, решил Грир.

Марк бочком подобрался к своему капитану и тихо спросил:

— Может, ты поешь всё-таки сперва?

— Драться лучше с пустым животом, малыш, — рассеянно отозвался Дидье, пока Моран помогал ему затягивать завязки кирасы. — Принеси-ка шпагу из моей каюты. — Он остро глянул через плечо на Морана. — Тоже хочешь со мной драться?

Тот молча кивнул, не сводя серьёзного взгляда с лица Дидье.

— Кто останется в живых, тот и позавтракает, — тяжело вздохнул Дидье и тут же фыркнул, увидев, как вытянулась физиономия Марка. — Тащи сюда мою шпагу, говорю!

Сверкнув глазами, он схватил принесённую наконец шпагу.

Уже через минуту Грир понял — драться парень умеет, у него твёрдая рука и отменная реакция.

Но чёрт возьми, он его щадил! Щадил его, Эдварда Грира!

Капитан заметил эту откровенную наглость ещё тогда, когда Дидье с прищуром посмотрел на солнце и встал так, чтобы лучи не слепили противника.

Противника!

Уму непостижимо.

Грир был тронут до глубины души и одновременно рассвирепел так, что аж в глазах зарябило — похлеще, чем от солнечных лучей.

Да за кого его принимал этот щенок — действительно за дряхлого старикашку или за калеку?!

— Дерись как следует, зас-сранец! — заорал он, яростно и неудержимо тесня Дидье к планширу.

Кираса явно стесняла движения парня, но защита его была прочной, как сталь этой самой кирасы — Грир повсюду натыкался на стену этой защиты.

Но Дидье не нападал. Он только отбивался.

— Мы же не в бою, кэп! — проорал он в ответ, тяжело дыша. — Зачем это? Тебя же чуть не убили… из-за меня!

Клинок его шпаги со скрежетом отразил новый удар.

«Ладно же, чёртов ты сын, чистоплюй треклятый, я тебя заставлю шевелиться!» — мрачно подумал Грир, делая очередной выпад так, будто бы шёл в атаку снизу, но собирался закрутить перевод наверх. На этот трюк Дидье и попался, перейдя на верхнюю защиту.

Есть!

Его штанина чуть выше колена, прочерченная остриём шпаги Грира, стремительно окрасилась алым. Марк позади них горестно ахнул, Лукас выругался, но Дидье даже глаз не опустил.

— Атакуй, ч-чёр-рт бы тебя уже!.. — прорычал Грир. — Без штанов оставлю!

А этот малахольный, наоборот, отступил на шаг и встал, улыбаясь — кисть руки на уровне пояса и отведена влево, острие шпаги смотрит вниз. Грир на миг даже застыл от неожиданности, остановив свой летящий клинок… и тут Дидье снизу вверх нанёс по его шпаге скользящий удар, и та птицей взмыла в небо, блеснув на солнце.

И конечно же, прохвост так и остался стоять, весело лыбясь, вместо того, чтоб расплатиться с обезоруженным противником хотя б такой же царапиной, которой тот его только что пометил.

Близнецы за спиной радостно завизжали, а Моран вдруг сорвался с места, бросив Гриру запасной клинок. Глаза его пылали.

— Потанцуем? — азартно выкрикнул он, становясь в боевую позицию и салютуя Дидье своей шпагой.

Тот вскинул бровь, глядя на них двоих, и смех его прозвучал музыкой:

— Ну давайте!

И наконец ринулся в атаку.

Клинок его свистел в воздухе и мелькал перед глазами, выписывая петли и восьмёрки, и, чёрт побери, им даже пришлось попятиться — дальше и дальше, отбиваясь и дожидаясь, пока Дидье хоть чуть-чуть выдохнется… а Грир ошалел, вдруг услышав, что тот задорно напевает вполголоса — напевает, и вправду как на каких-то танцульках!

Они с Мораном переглянулись, начиная вновь теснить Дидье к борту, как вдруг к нему молнией метнулся Лукас. Пацанёнок уже не улыбался, губы его были плотно сжаты, а в руке он стискивал шпагу Грира — ту самую, что Дидье выбил у него несколько минут назад.

— Нечестно — вдвоём на одного! — со страстным вызовом кинул он, решительно встав рядом с Дидье, и Грир невольно подумал, что не ошибся в этом сопляке — яйца у него были. В отличие от братца.

Впрочем, в братце Грир как раз ошибся, что выяснилось сразу же.

— Эй, Лукас, говорю же — мы не в бою! — сердито выпалил Дидье, тоже перестав улыбаться. Брови его сошлись к переносице, а потом он взглянул куда-то за спины Грира и Морана, и глаза у него округлились.

Капитан «Разящего» попытался оглянуться, но было уже поздно. Какая-то чёртова штуковина ударила под колени сначала его, а потом Морана, и оба они не смогли удержаться на ногах, как ни старались. Изрыгнув непотребное ругательство, Грир бухнулся на палубу, радуясь тому, что «Разящий» и «Эль Халькон» находятся по другому борту «Маркизы», и никто из его команды не видит этого позорища.

— Что за хрень?! — прохрипел наконец Грир, недоумённо таращась то на шлёпнувшегося рядом Морана, то на странную чертовщину, которая напоминала… напоминала….

— Это швабра. Механическая швабра, — изрёк Моран, кусая губы, и уткнулся лбом в колени. — Бог ты мой… нас победила швабра!

Плечи его затряслись от хохота.

— Лукас же без кирасы, — торопливо пояснил Марк, осторожно пробираясь мимо них и со всех ног кидаясь к брату и Дидье.

— Да чтоб вам всем! — от души пожелал Грир, тоже не в силах удержаться от смеха.

А Дидье молча положил шпагу, потом сбросил на палубу грохнувшую кирасу и с наслаждением потянулся всем телом:

— Ух, и тяжёлая всё-таки, зараза, nombril de Belzebuth!

— Тренироваться надо, — назидательно произнёс Грир, следуя его примеру.

— Я буду, буду, — пообещал Дидье кротким голосом мальчика из церковного хора и наконец прыснул. — Ну что? Все живы? Тогда давайте уже завтракать, а? — И рассеянно глянул туда, куда ему указал глазами Грир — на прореху в своих штанах, где краснела длинная царапина. — Patati-patata!

* * *

Дидье выполнил обещание, упражняясь на шпагах каждый день, вместе с Лукасом и Мораном, в кирасах и без. Грир больше не вмешивался в эти игрища, рассудив, что негоже битому волку участвовать в щенячьих забавах… тем более, что наглые щенки вполне могли устроить ему какой-нибудь дурацкий сюрприз, наподобие той прегнусной швабры, и выставить его на смех. Нет уж, спасибо.

Но он постоянно краем глаза следил за тем, как сопляки на палубе «Маркизы» сперва дрались — и неплохо дрались, чёрт подери! — а потом хохотали и возились, как настоящие щенки, и… что греха таить, он им люто завидовал.

Продолжая яростно держать данное самому себе слово, Грир не прикасался к Морану и пальцем, и, хотя днём они понимали друг друга с полуслова, ночи — паскудно долгие — каждый из них проводил в одиночестве собственной каюты. Грир даже запирался изнутри, подальше от любого соблазна, — ну не дурь ли? — и Моран однажды ехидно поинтересовался у него:

— Боишься, что тебя русалки утащат, что ли?

И Грир понял, что мальчишка всё-таки наведывался к его каюте. Понял, сжал челюсти до хруста и промолчал.

В итоге он чувствовал себя прямо каким-то грёбаным монахом-отшельником, одиноко торчащим в своей келье и старательно умерщвляющим грешную плоть.

После таких подвигов воистину не стоило валяться на чужой палубе в куче полуголых паршивцев, будто бы на собственном корабле нечем было заняться.

Заняться действительно было чем. Пресловутый галеон с большой вероятностью находился именно там, где они и ожидали, подтверждением чему становились его обломки, какая-то утварь и монеты, поднимаемые со дна ныряльщиками, ибо глубина здесь была небольшой. Но вот чего никто не ожидал — так это землетрясения, произошедшего здесь, наверное, лет двадцать назад и опустившего галеон прямёхонько в узкую донную расселину.

Именно поэтому испанскую посудину до сих пор никто не нашёл.

Ломая голову над тем, как добраться до треклятого клада, Грир то и дело отправлялся в Порт-Ройял за каким-нибудь необходимым снаряжением, благо «Разящий», как и «Маркиза», оснащённый изобретениями близнецов, чуть не вчетверо увеличил скорость, форменными образом уподобившись «Летучему Голландцу».

Так Грир и упустил из виду появление очередного адова устройства близнецов, апробация которого едва не стоила жизни Дидье Бланшару.

А ведь он был так уверен в том, что Дидье прекратил наконец откалывать свои сумасбродные коленца и поднабрался ума-разума!

Ага, как же.

В это раз Грир с Мораном задержались в Порт-Ройяле дольше обычного, посчитав, что «Маркиза» и «Эль Халькон» на пару достаточно устрашат любого возможного мародёра. Тем временем близнецы, которые явно были ниспосланы роду людскому как Божья кара за его грехи, во время отсутствия «Разящего» соорудили некий аппарат для погружения на глубину. Сей аппарат состоял из прочного баллона с запасом воздуха, трубки, с помощью которой воздух из баллона поступал в лёгкие, прозрачной хреновины в виде маски, прикрывавшей глаза, и пояса со свинцовыми пластинами, служившими балластом ныряльщику.

Ну и кто же полез со всей этой трихомудией в расселину, ставшую вековой могилой для испанского галеона?

Зряшный вопрос.

Как потом выяснил Грир, перед тем, как спуститься в расселину, стервецы всё-таки провели несколько апробаций устройства невдалеке от рифа, на глубине в пять-шесть ярдов. И уж потом решили, что пора.

Не дожидаясь возвращения «Разящего», конечно же. Они прекрасно понимали, что Грир запретит им эти смертоносные фокусы, едва о них прознав.

И вот Грир с Мораном, вернувшись к островку после недельного отсутствия, обнаружили «Маркизу» и «Эль Халькон» покачивавшимися над расселиной, команды обоих бригов — напряжённо пялившимися в глубину, а Дидье Бланшара — сгинувшим в этой самой глубине.

Впрочем, он появился оттуда практически сразу же. Грир даже не успел придушить ни Лукаса, ни Марка, пришвартовав шлюпку с «Разящего» к той лодчонке, где они сидели с окаменевшими и очень бледными лицами в ожидании Дидье.

Грир только и спросил, заледенев на самом солнцепёке:

— Как давно… он там?

— Три четверти часа, — вздрагивавшим голосом отозвался Лукас, крепко державший в одной руке верёвку, уходившую в пучину, а в другой — карманные часы-луковицу.

— Что?! — не веря своим ушам, выдохнул Моран, вцепляясь Гриру в локоть.

— Там достаточно воздуха, в баллоне! — хрипло выпалил Марк, глядя на Грира круглыми голубыми глазами. — Воздух сжатый… сжатый под давлением… подаётся в дыхательную трубку! Мы же пробовали! Мы пробовали… трижды! Всё будет…

Он запнулся и втянул голову в плечи.

— Tres bien, да? — тихо спросил Грир. — Там, на глубине, адский холод и кромешная мгла. И…

— Акулы! — прохрипел Моран, прижав ладонь к губам. — Там могут быть акулы…

Он не договорил — верёвка в руке Лукаса отчаянно задёргалась, и тогда все они так же отчаянно принялись за неё тянуть.

А потом в четыре пары рук выдернули из моря появившегося на поверхности Дидье.

Тот выплюнул изо рта трубку, про которую толковал Марк, ведущую к диковинному устройству, закреплённому ремнями у него на спине. Парень был полностью одет — даже в башмаках, что мельком удивило Грира, но потом он понял, что одежда давала хоть какую-то, пусть призрачную защиту от леденящего холода глубин и возможных травм. С Дидье текли потоки воды, струйка крови сочилась из левого уха, на белках глаз проступили кровавые прожилки, но глаза эти возбуждённо сверкали, и так же шало сияла улыбка.

Тяжело дыша, он судорожно сжал в кулаке толстую цепь, а потом сунул её Лукасу, который стиснул её так же крепко.

— Tres bien! — выпалил наконец Дидье и ликующе засмеялся. — Он там! Кэп, я его подцепил, осталось только выудить! Кэп, он ждал там сто лет… ждал нас! И там так красиво… так.. — Он потряс головой и машинально стёр с лица воду и кровь, невидяще посмотрев на свою перемазанную в крови ладонь. — Ventrebleu, я что-то хреново слышу, будто по уху огрёб… Но это чепуха! Patati…

Он осёкся, когда Грир, схватив его за плечи, мокрые и ледяные, принялся срывать с него проклятую конструкцию.

— На борт! — процедил капитан, сверля его глазами. — К себе иди и лезь под самую горячую воду, какая тут у вас есть! — Он бешено повернулся к Лукасу, и тот съёжился. — Чего сидите?! К борту причаливайте, чтоб вам!

Шлюпка оказалась у борта «Маркизы», как по мановению ока, и Дидье первым взобрался наверх. Его пошатывало, движения были неуверенными, но на лице блуждала всё та же блаженная улыбка.

Он снова вывалился на палубу буквально через несколько минут, едва смыв с себя соль и натянув сухие штаны. И снова зачастил, лихорадочно блестя глазами и запустив пятерню в спутанные вихры:

— GarГons, наш галеон лежит там как на блюдечке! — Он вытянул перед собой ладонь, дунул на неё и расхохотался. — Мы его возьмём… выудим! И… mon Dieu, как же там красиво… как в лесу… как в храме… играет орган… и птицы поют…

Грир ещё сильнее похолодел, хватая парня за мокрый локоть и пристально заглядывая в глаза — зрачки Дидье расширились так, что занимали чуть ли не всю радужку, и это было так жутко видеть ещё и потому, что полопавшиеся сосуды залили алым белки глаз.

— Какие птицы, mon petit? — мягко спросил Грир враз осипшим голосом. — Это море. Ты же был в море. Какие тут птицы?

— Но они пели! — упрямо мотнув головой, возразил Дидье и облизнул губы. — Солнце светило, и галеон лежал там, на дне, среди деревьев… а у тебя тёплая рука, кэп… — Он пошатнулся, хватаясь за плечо Грира. — Я что-то… падаю, morbleu! Ноги не держат…

Разом подхватив начавшего оседать Дидье на руки, Грир дотащил его до каюты и пинком распахнул дверь. Обернулся к маячившим позади бледным потерянным лицам остальных и гаркнул:

— Одеяла несите! И рому! Живо, олухи!

Он так осторожно, как мог, опустил Дидье на койку и быстро его ощупал, тоже как мог бережно — внешних повреждений вроде бы не было, кроме свежего, недавно зажившего шрама на плече… но прямо под загорелой и влажной, покрытой мурашками кожей будто бы что-то похрустывало.

Всемилостивый Боже…

Прикусив губы, Дидье слабо попытался его отпихнуть и с усилием прохрипел:

— Больно, кэп… отчего… это? Я не понимаю… я… умираю, что ли?

Грир сам ничего не понимал, и сердце его сжималось и замирало от беспомощного отчаяния. Но наклонившись к Дидье, он ответил твёрдо:

— Да что ты всё о смерти толкуешь, garГon? Неужто ты считаешь, что я до тебя её допущу? Не-ет, даже и не думай!

— Правда? — выдохнул Дидье и опять, поморщившись, облизнул лопнувшие губы. Тело, сильное и крепкое, не подводившее его никогда, сейчас так внезапно и подло предало его, и, сморгнув, он стиснул руку Грира, будто ища у него защиты.

— Правда, — заверил тот со всей убедительностью, на какую был способен, боясь только, что голос дрогнет, и нетерпеливо обернулся, готовый к убийству застрявших невесть где долбоёбов с одеялами и ромом.

Он не знал, поможет ли Дидье тепло и согреет ли его ром, но надо было что-то делать, а не торчать столбом, беспомощно таращась в его искажённое болью лицо.

— Что с ним? — выпалил влетевший наконец Моран, державший в руках охапку одеял и бутылку, но Грир только отмахнулся. Он всё равно не знал, что отвечать.

Вдвоём они старательно укутали Дидье, и Грир снова отчаянно всмотрелся в его бледное лицо с полузакрытыми глазами. На веках обозначились голубоватые прожилки. Дидье дышал редко и тяжело, но пульс его частил под пальцами, когда капитан взял его за запястье.

Да что же это за напасть такая, Господь Вседержитель?!

— Я, наверно, знаю, отчего это… — раздался позади них дрожащий тонкий голос, и Грир так и вскинулся.

Марк!

— Азот не успел выйти из крови… перейти в дыхание… ты слишком быстро поднялся наверх… — Пацан сглотнул, переминаясь с ноги на ногу и переводя испуганный взгляд с Дидье на Грира. — И кровь стала… как шампанское… бурлит, если открыть бутылку… я не догадался раньше! Простите…

Голос его вдруг сорвался, и он мазнул рукавом по лицу.

— Потом поревёшь, — рявкнул Грир, хватая его за худое плечо. — Что делать, знаешь?

Он совершенно не понимал, о чём толкует оголец, но главное, что это вроде как понимал сам Марк.

— Кэп, не кричи так… ты его пугаешь, — едва слышно, но твёрдо проговорил Дидье со своей койки. — Не бойся, Марк, ты не виноват…

Да он до конца готов бы стоять за своих обормотов!

Выругавшись яростным шёпотом, Грир опять стиснул ладонью плечо мальчишки и прошипел:

— Соображай быстрее, ну!

— Кислород… — заикаясь, прошептал Марк, завороженно глядя в его потемневшее лицо. — Наверное, если взять чистый кислород… он поможет вытеснить азот и тогда…

— Найдёшь? Кислород этот свой? — Дождавшись утвердительного кивка, Грир подтолкнул Марка к дверям, где уже мялся Лукас. — Тащите же, олухи!

— Шампа-анское… — почти мечтательно протянул Дидье, снова закрывая глаза. — В крови… C'est drТle… Кэ-эп! Ты… что… де…

— Ле-жи, — властно распорядился Грир, выпрастывая из-под одеял его босые ноги и выливая себе на ладонь изрядную порцию рома из проворно откупоренной Мораном бутылки. — Забавно ему… забавник выискался. Лежи спокойно, не дёргайся, говорю! Моран, придержи-ка его.

Накачивать Дидье ромом наверняка не имело смысла и, возможно, было даже опасным. А вот растереть его, чтоб восстановилось кровообращение, коль у парня онемели ноги… Пока его остолопы ищут какой-то там кислород.

— Щекотно же, — растерянно запротестовал Дидье, блеснув глазами из-под одеяла, но не сопротивлялся, когда Моран порывисто обхватил его за плечи. — Не ругайся, кэп… я по-другому не мог… не мог их туда отпустить, они же щенята ещё совсем! Ну и ещё… — Слабая улыбка тронула его губы. — Интересно же…

— Ослята вы все, а не щенята, — отрезал Грир, снова плеснув рому в ладонь. — Вечно какую-нибудь пакость выдумаете… Интересно тебе! Прочухаешься — выпорю, так и знай.

Он запретил себе испытывать облегчение от того, что ноги у Дидье, кажется, вновь обретали чувствительность, судя по этому смущённому «щекотно».

Они постепенно согревались в его руках — эти босые ступни, узкие и шершавые, загрубевшие от постоянной беготни, с трогательно выступавшими косточками на щиколотках. Грир глубоко вздохнул, припомнив вдруг: «Чтобы давить виноград, нужны хорошие ноги»…

По тоскливым глазам Морана он увидел, что тот тоже это вспомнил.

— Олухов моих… только не трогай, — попросил Дидье, утыкаясь носом в плечо Морану. — Они так уж… устроены, они должны изобретать… иначе они жить не могут.

Иначе не могущие жить олухи ворвались в каюту, запыхавшись и с чем-то вроде небольшого кожаного бурдюка в руках. И замерли, уставившись на всех.

— Кислород, — бормотнул Лукас. — Надо прижать ко рту и… дышать.

— Слышал? Дыши! — скомандовал Грир, поднося бурдюк к губам Дидье. — А вы, засранцы — вон! Позову, как понадобитесь. — Он снова повернулся к Дидье, тревожно всматриваясь в его лицо и продолжая равномерно массировать ему ступни. — Давай, дыши и болтай чего-нибудь. — Нужно было убедиться, что парень вновь входит в разум. Птицы на дне перепугали Грира неимоверно. — А то ишь — помирать собрался. У тебя же дочка… и мамка небось в Квебеке твоём ждёт, все глаза исплакала по тебе, раздолбаю.

— Нет, — вымолвил вдруг Дидье, подымая какой-то очень усталый взгляд. — Не исплакала… и не ждёт. Она умерла. — Дыхание его пресекалось, но голос был спокоен. — Очень давно. Мне тогда было двенадцать.

Рука Грира дрогнула.

Он привык отнимать человеческую жизнь почти с такой же лёгкостью, что и жизнь какой-нибудь прихлопнутой им мошки. Почему же сейчас его так резанули слова о смерти совершенно незнакомой ему женщины?

Потому что это была мать Дидье.

Потому что в этом ровном: «Очень давно» — прозвучала такая боль, словно это случилось вчера.

— От чего она умерла, Ди? — глухо спросил Моран, заглядывая ему в глаза.

— Родами, — коротко ответил тот, а потом, сделав ещё один судорожный вдох, пробормотал: — Зачем я вам это… я никому…

И плотно сжал губы.

Грир подумал, что Дидье Бланшар, всегда болтая так много, о себе и вправду не рассказывал никогда. И ещё подумал, что они больше ничего не услышат. Но ошибся.

— Сестрёнка выжила… Мадлен, — медленно проговорил Дидье. — Моя Ивонна очень… — Он опять передохнул. — Очень на неё похожа.

— Она похожа на тебя, насколько я успел увидеть, — проворчал Грир. — А ты, выходит, на матушку свою.

Дидье улыбнулся ему удивлённо и благодарно:

— Ну… да, наверно…

Внезапно Грир вымолвил, даже не подумав:

— Это, видать, как раз матушка твоя подтолкнула меня там, на «Эль Хальконе». Чтоб я увидел, как тот испанский засранец в тебя целится… Как её звали-то?

— Даниэль… — прошептал Дидье.

Глаза его уже сами собой закрывались, а исцарапанные пальцы, державшие спасительный бурдючок, — разжимались. Грир снова стиснул его запястье — пульс бился гораздо ровнее, на острые скулы возвращался румянец.

— Ладно, уложи его, — приказал Грир Морану, подавляя желание пробормотать благодарственную молитву. В горле у него вдруг встал комок, и он откашлялся — сердито и растерянно.

Моран бережно подоткнул Дидье под голову подушку, поправил сбившиеся одеяла и поднялся с койки, часто моргая.

— Иди, — ровно велел ему Грир. И когда дверь скрипнула, захлопываясь, снова наклонился, тревожно вглядываясь в умиротворённое лицо Дидье.

Они с Мораном чуть было не потеряли его.

Грир даже удивился, сообразив, что думает о Моране, как о себе самом. И ещё больше удивился, обнаружив, что жадно касается губами губ Дидье.

Истрескавшихся, тёплых, желанных, сонно раскрывшихся губ.

У него закружилась голова, когда он наконец от них оторвался.

А Дидье только почмокал этими самыми губами, не открывая глаз.

И блаженно улыбнулся.

Чёрт его знал, кто ему сейчас снился.

Ангелина небось. Или Тиш Ламберт. Или Клотильда. Или… Моран.

Право, выбор был велик!

Эта мысль заставила Грира наконец отойти от его койки и почти вывалиться из каюты.

Он тут же наткнулся на Морана. И Марка с Лукасом, уставившихся на него, как кролики на удава.

— Так, — властно распорядился Грир, ткнув пальцем в Марка. — На кухню, чай заваривать. — Он вдруг вспомнил, что его тётка-англичанка считала именно чай средством от всех болезней, с лихорадки до корчей. — Покрепче и послаще. Как только ваш капитан проснётся — поить, смотреть за ним, одного не оставлять.

Он выбросил из головы мысль о том, как бы рьяно он сам сейчас ухаживал за Дидье, и стальными пальцами ухватил за локоть рванувшегося вслед за братцем Лукаса:

— Я тебя не отпускал, приятель.

Хорошенько встряхнув пацана, он притиснул его к планширу рядом с отпрянувшим Мораном:

— Вы чуть было не угробили своего капитана — ты это понимаешь?

Лукас сморщился, конвульсивно сглотнул, кивнул и прошептал:

— Ну… выпори меня за это.

— Если я начну, — процедил Грир сквозь зубы, — я тебя насмерть запорю, болван. — Он сделал паузу, не сводя с Лукаса горящего взгляда — он знал силу этого взгляда. — Понимаешь, за что?

Лукас шмыгнул носом:

— За Ди-и…

— За то, что вы всё скрыли от меня, чёр-ртовы поганцы! — зарычал Грир, ещё раз нещадно тряхнув его. — Я должен первым узнавать обо всём, что творится на моих кораблях! И первым решать, что вам всем нужно делать! Это понятно?

Лукас судорожно кивнул, не опуская глаз.

«Кажется, действительно проняло», — с удовлетворением подумал Грир.

— Я знаю, что вы не можете не придумывать свои… придумки, — проговорил он уже мягче, стукнув парнишку по лбу костяшками пальцев. — И понимаю, что если мы поднимем эту посудину, то только благодаря тому, что Дидье сегодня туда полез. Но… — он опять сделал выразительную паузу, — на его месте должен был быть я! Потому что я отвечаю здесь за каждого из вас. Это понятно?

Лукас опять кивнул.

— Что именно понятно? — вкрадчиво спросил Грир, склоняя голову к плечу.

— Что мы усовершенствуем своё устройство, и… и тогда ты сам полезешь в море! — отрапортовал Лукас окрепшим голосом.

— Верно, — серьёзно согласился Грир. — А теперь ступай к своему капитану.

— Есть! — с величайшим облегчением выдохнул Лукас и исчез в каюте.

* * *

Грир и Моран переночевали здесь же, на палубе «Маркизы», прямо на принесённых Лукасом одеялах. «Как два идиота», — мрачно думал Грир… но ему отчаянно не хотелось возвращаться на «Разящий» и изводиться там от беспокойства, а хотелось контролировать суету близнецов, видеть опрокинувшееся над головой звёздное небо и… вспоминать вкус губ Дидье Бланшара.

Утром они всё-таки отбыли на свой фрегат, предварительно проверив, как там Дидье.

А тот всё спал, подложив ладони под щёку, — безмятежно, будто дитя малое.

Он проспал почти двое суток, как убитый. А потом смёл всё, что было в камбузе, — судя по беспрестанной радостной беготне Марка с камбуза в его каюту, — и вылез на палубу вместе с сияющими близнецами, ухмыляясь смущённо — морю, солнцу и Гриру, который свирепо погрозил ему кулаком с мостика «Разящего», изо всех сил сдерживая такую же счастливую улыбку.

Дидье тут же причалил в шлюпке к борту фрегата, вскарабкался на мостик и пробормотал, виновато глядя на Грира исподлобья:

— Кэ-эп… мы никогда от тебя больше ничего не скроем… клянусь Мадонной!

И стиснул в ладони свой серебряный крестик.

Глаза его вновь прояснели, как морская гладь, раскинувшаяся вокруг, и, поглядев в эти доверчивые глаза, Грир только безнадёжно махнул рукой:

— Проваливай!

И конечно же, Дидье вёл себя как ни в чём ни бывало. Будто это и не он едва не сгинул в морской пучине, будто это и не он метался от боли на койке, бессознательно моля Грира о помощи, будто это и не он уснул на руках у него и Морана, рассказав им в полубреду то, чего не рассказывал никогда.

И мало того, теперь Дидье, невзирая на свои весёлые и полные искренней дружеской приязни повадки, старался ни с Мораном, ни с Гриром, ни с ними обоими наедине не оставаться.

Как это всё бесило Грира, словами не передать.

Между тем Лукас с Марком спешно дорабатывали своё устройство для спуска под воду, которое они назвали «ватерланг» — «водные лёгкие», а галеон терпеливо дожидался на дне, надёжно удерживаемый цепью, прочно закреплённой на носу «Разящего».

Расклад сил вокруг галеона тоже определился. Всем Карибам стало ясно, что галеон не только существует, но и что он — законная добыча исключительно «Маркизы» и «Разящего», и не только ввиду их явного боевого превосходства, но и ввиду того, что только их техническая оснащённость позволяла достать со дня океана пресловутое индейское золото.

Но забывать про чужие загребущие руки Грир не собирался, как и недооценивать несомненное желание окружающих оттяпать хоть часть бесценного груза, едва только тот будет поднят на поверхность. Поэтому он решил заручиться поддержкой губернатора ближайшего крупного острова Сан-Висенте — на всякий случай. О чём Грир и объявил Морану и Дидье, вызвав их как-то вечером на мостик «Разящего».

Услышав о грядущих дипломатических ходах, Дидье озадаченно почесал в затылке, а Моран раздумчиво кивнул и осведомился:

— Ясно. Когда у губернатора ближайший бал?

— Че-го-о? — после паузы возопил Дидье, буквально подпрыгнув на месте.

Грир, не в силах сдержать смешка, хлопнул обоих по плечам и тут же отдёрнул руки, будто обжёгшись.

Молокососы соображали отменно.

Бал! Это именно то, что требовалось, чтобы обаять губернатора Стила и перетянуть его на свою сторону. Ну и чтобы продемонстрировать ему, на чьей стороне следует находиться.

— Бал! Хорошие манеры, роскошная одежда и светская болтовня… — протянул Грир, внимательно разглядывая обоих огольцов и незаметно усмехаясь.

— Без меня, кэп, — решительно заявил Дидье, потихоньку отступая назад к трапу. — Манеры! Одежда! Камзол, что ли? И эти, как их, кюлоты?! И этот, как его, менуэт, прости Господи! Да провались оно! Вон Моран пусть менуэты выплясывает.

Он угрюмо покосился на канонира, который ехидно и тонко ему улыбнулся.

— У губернатора прелестная молодая жена, — не менее ехидно заметил Грир, наблюдая за маневрами капитана «Маркизы». Он от души наслаждался, представляя себе Дидье в малиновом камзоле и обтягивающих ноги чулках с кюлотами. Нет, скорее в серебристом камзоле. И с этой его золотисто-русой гривой, собранной сзади и перевитой бархатной лентой.

Чёрной.

— Она замужем, — с совершенно таким же ехидством отпарировал Дидье, невольно, впрочем, ухмыльнувшись.

— И столь же прелестная дочка от первого брака, — продолжал Грир, неудержимо лыбясь — впервые, наверное, за целую неделю, а то и больше. — Семнадцати лет.

Моран тоже фыркнул, переводя смеющиеся глаза с одного на другого.

— Я женат, — отрезал Дидье и прищурился, склонив встрёпанную голову к плечу. — Какого дьявола, кэп? Можно подумать, губернатору понравится, если я буду ухлёстывать за его красотками! Да он взбеленится, как бешеная собака!

— Да кто тут вообще говорит про ухлёстывать? — Грир невозмутимо скрестил руки на груди и поднял брови со всем укоризненным недоумением, на какое только был способен. — У тебя мысли вечно в одну сторону направлены, а я так и слова про это не сказал… — Дидье зашипел от возмущения, а Грир, проглотив смешок, спокойно продолжал: — Произвести впечатление — вот наша задача. Благоприятное впечатление! — Он назидательно поднял палец. — Мы это будем делать все втроём, не переживай. И да, камзолы и кюлоты. И туфли! Дидье застонал в голос и выругался длинно и замысловато, а Моран откровенно расхохотался. И глядя на них, Грир невольно в очередной раз подумал о том, до чего же красивы оба эти стервеца, хоть и совсем по-разному.

* * *

На следующее же утро Грир и Моран, неумолимые, как ангелы мщения, поднялись на борт «Маркизы», — Моран, правда, то и дело покусывал губы, чтоб не улыбаться, — и расторопно встали по обе стороны от растерянно поднявшегося с палубы Дидье.

Тот до их театрального появления преспокойно валялся себе на животе, болтая босыми ногами и внимательно изучая собственноручно начерченную лоцию островов.

— Вы чего это тут… воздвиглись? — с подозрением сощурился он, машинально сворачивая лоцию. — Как эти… джинны. Знаешь, кто такие джинны, кэп?

Моран хмыкнул, а Грир пропустил явно имевший целью их отвлечь дурацкий вопрос мимо ушей и непререкаемо распорядился:

— Давай-ка разворачивай свою посудину к Тортуге… звонарь. Пора тебе прибарахлиться.

— Ага, как же, прям щас! — огрызнулся Дидье, сердито сверкнув глазами.

— Ну не сейчас, а часа через два точно там будем, — всё так же спокойно поведал Грир под откровенное фырканье Морана и крепко взял Дидье за плечо, оглядывая сверху донизу — от вихрастой головы до босых ног. Залатанные штаны его были подвёрнуты, загорелая кожа светилась в прорехах фуфайки. Грир незаметно вздохнул и строго закончил: — Это приказ, garГon, и он не обсуждается.

— А мы не в бою, кэп, — строптиво возразил Дидье, выворачиваясь из-под его ладони и отступая к борту, явно готовый кинуться в воду, чтобы спастись от жуткой участи, ему уготованной. — Мы не в бою, чтобы ты мне приказывал!

— О, хорошо, что про бой напомнил, — Грир поднял брови, будто что-то припоминая, и серьёзно кивнул. — За тобой должок… или ты подзабыл?

Дидье беспомощно возвёл глаза к небу. Небо безмятежно синело себе, и никакой ангел Господень не являлся оттуда, дабы защитить его от покупки в чёртовой модной лавке чёртова модного тряпья.

Но так просто сдаваться Дидье не собирался и решительно перешёл в наступление.

— Про должок помню, — облизнув губы и посмотрев Гриру в глаза, сумрачно сказал он и снова с ужасающей ясностью увидел перед собой залитую кровью палубу и Грира, который, не раздумывая, встал между ним и летящей смертью. — Но ты как-то… без толку его взыскиваешь, кэп.

Он запнулся и прикусил язык, проклиная себя за глупую обмолвку. Боже, ну что он городит!

— А-а… — ласково протянул капитан «Разящего», опять беря его за плечо и заглядывая в лицо — так выразительно, что у Дидье вдоль позвоночника пробежал морозец. — Без толку, значит? Интере-есно… А позволь узнать, каким это образом мне стоило бы его взыскать, чтобы… с толком?

— Tabarnac de calice! — с неизбывной тоской выругался Дидье под ставшее уже неудержимым злорадное фырканье Морана и снова вывернулся из-под руки Грира. — Не позволю. То есть, не знаю. То есть… не помню! Лавка так лавка, хрен с ней, ебись она конём… то есть гори она огнём, чтоб её! Моран, ну чего тебя там разбирает, сто чертей тебе в глотку?!

…Лавка, впрочем, огнём так и не загорелась, не говоря уж о коне. Она и вправду была богатой и дорогой, судя по раззолоченной вывеске над входом и негритёнку-прислужнику, с поклоном распахнувшему дверь перед ними троими.

Хотя Дидье попытался замешкаться у порога, с кривой ухмылкой покосившись через плечо на Морана с Гриром:

— А давайте передумаем, а? Дался вам этот губернатор с его балом…

— Шагай, — лаконично отозвался Грир, — пока я тебе не помог. Или не взыскал… с толком. Болтун.

Дидье вновь смачно и уныло чертыхнулся, а Грир, едва успев скрыть улыбку, поймал искрящийся взгляд Морана.

Всё это было забавно до невозможности — и явная ревность Морана, и откровенное недовольство Дидье, не привыкшего носить что-либо, кроме своих холщовых штанов да рубахи.

Грир оглядел богато разряженные манекены и с удовольствием представил, как будет выглядеть Дидье в этих дорогих тряпках. Он абсолютно не сомневался, что самую роскошную одежду Дидье Бланшар будет носить так же непринуждённо, как и свои дырявые штаны. Чтобы это понять, достаточно был хоть раз увидеть, с какой естественной грацией он двигается — взлетая ли на мачту, отплясывая ли в трактире или почёсывая пузо блохастой корабельной шавке.

Значит, нужно было только заставить его носить эту одежду.

Грир снова перевёл взгляд на Морана. Вот уж кого не нужно было заставлять носить изысканные наряды! Капитан «Разящего» в очередной раз задумался над тем, из какой семьи вышел его канонир, и как он попал на Карибы. Благородное происхождение Морана безошибочно прочитывалось на его тонком лице, в гордой осанке, изящных манерах и в этой привычке носить богатые наряды так же естественно, как Дидье носил свои лохмотья.

Подобно Дидье Бланшару, Моран Кавалли никогда и ничего о себе не рассказывал.

Отогнав эти несвоевременные мысли, Грир небрежно снял треуголку и слегка поклонился, приветствуя хозяйку, модистку и служанку, которые воззрились на посетителей с восхищением и опаской.

Женщины были очень похожи друг на друга — пухленькие, круглолицые и светлоглазые. Грир рассеянно подумал, что они, должно быть, родственницы. Странно, что до сих пор он ни разу не посещал эту лавку.

Мягко и максимально обаятельно улыбнувшись всем трём женщинам, он проговорил:

— Позвольте вас поприветствовать, дамы. Отличное сегодня утро. Этому джентльмену, — он весело покосился на угрюмо молчавшего, как могила, Дидье, — нужен полный гардероб — начиная с шейного платка и заканчивая туфлями.

Услышав про шейный платок, Дидье сперва в очередной раз обречённо возвёл к небу, точнее, к потолку лавки, свои зелёные глазищи. А потом всё так же молча, но с помощью крайне выразительной пантомимы изобразил висельную петлю — даже язык высунул в конце этого представления, не постеснялся.

Моран позади него беззвучно затрясся от смеха, дамы смятенно округлили и без того расширившиеся глаза, а Грир интимно и грустно поведал, наклонившись к ним поближе:

— Это мой племянник, дамы, мой несчастный племянник, сын моей младшей сестры, упокой Господь её праведную душу. Бедняга глухонемой от рождения, увы.

Дидье поперхнулся от неожиданности, а Моран едва слышно застонал. Грир же печально продолжал, мысленно благословляя тот день, когда ему с подачи Морана вздумалось посетить губернаторский бал:

— Родственники до сей поры содержали его в доме призрения, ибо он совершенно необуздан, как вы могли заметить. Но теперь я самолично решил заняться его воспитанием и начать с покупки приличной одежды вместо этих… — Он сделал выразительную паузу: — Лохмотьев, что сейчас на нём. Второй мой племянник, — он перевёл скорбный и предупреждающий взгляд на Морана, ошеломлённо вытаращившего глаза, — тоже несколько не в себе, увы. Но его хотя бы одевать не надо.

Глядеть на вытянувшиеся физиономии обоих паршивцев, по коим прокатился целый шквал самых разнообразных эмоций, было чистым, незамутнённым наслаждением.

Хозяйка лавки растерянно откашлялась и пролепетала:

— Капитан…?

Грир, чуть посерьёзнев, — о Боже, да кому он тут уподобляется?! — невозмутимо пояснил:

— Вряд ли нам удастся заставить его раздеться для примерки. — Он невинно посмотрел в опасно сузившиеся глаза Дидье. — Но я верю в вашу деловую сметку, мадам, в ваш опыт и в то, что ваши прекрасные глаза и без портновской линейки определят нужные размеры…

Снова внимательно поглядев в свирепое лицо капитана «Маркизы» и сообразив, что тот вот-вот рванёт прочь отсюда, Грир решил упредить возможность ретирады и прошептал, склонившись к его уху, аж покрасневшему от гнева и смущения:

— Должок.

Дидье сверкнул глазами, но не проронил ни слова. Застыл, будто статуя, с подозрением косясь на щебечущих женщин, будто опасаясь, что те вот-вот кинутся его раздевать. Очевидно, сейчас это его совсем не прельщало.

А модистки сперва цепко оглядели его с головы до пят, а потом резво принялись носить к прилавку груды одежды, каждый предмет которой Грир придирчиво рассматривал, а потом принимал или отвергал.

Здесь были и пресловутые кюлоты, и чулки с подвязками, при виде которых Дидье скорчил такую рожу, будто действительно вышел из дома для умалишенных, и два камзола — серебристо-белый и тёмно-синий — и стопка батистовых рубашек…

Моран с любопытством разглядывал каждую вещь, отпуская соответствующие реплики, а Дидье только молча скрипел зубами и закатывал глаза, и всё это продолжало радовать Грира просто неимоверно.

Но когда долгий процесс отбора подошёл к концу, и настало время расплачиваться за покупки, Грир всем нутром понял, что вот сейчас-то и грянет взрыв.

И взрыв грянул. Но он был похож скорее не на извержение вулкана, что естественно было предположить, а на атаку сокрушающего корабль айсберга — белого и ледяного.

— Сколько? — бесстрастно осведомился Дидье, вернув себе дар речи, — к крайнему изумлению лавочниц, — и легонько отстранил Грира. Хозяйка лавки растерянно назвала сумму, почти жалобно на него воззрившись. Моран сзади, не утерпев, присвистнул, а Дидье, и глазом не моргнув, извлёк из кармана свой потёртый кошель.

— Это моя забота, — ровно произнёс Грир, беря его за локоть, но тот в ответ полоснул его потемневшим от ярости взглядом и отчеканил:

— Я не идиот, не дитя и не родственник тебе, капитан. Я ни гроша от тебя не приму!

— Но поездка сюда за покупками — моя идея, — так же ровно заметил Грир, не выпуская его.

Дидье, впрочем, и не думал вырываться. Зелёные глаза его опять сверкнули гневом, но голос был по-прежнему совершенно ледяным:

— Это была зряшная идея, капитан. Но твоя. А я всегда плачу свои долги. Сам.

Он аккуратно опустил кошель в карман фартука отшатнувшейся лавочницы, рывком высвободил локоть из пальцев Грира и, даже не оглядываясь, вышел за дверь.

С королевским достоинством, хоть и был в своих обносках.

— Вот чёрт… — растерянно пробормотал Грир, провожая его глазами.

Дразнить Дидье Бланшара было приятно и весело, но…

Но он не собирался ни разорять его, ни оскорблять.

Грир беспомощно посмотрел на Морана, а тот, вдруг легко улыбнувшись, взял руку лавочницы и поднёс к губам, тепло глядя в её круглощёкое озадаченное лицо:

— Мы приносим вам свои извинения, мадам. Мы хотели… просто разыграть нашего друга. Могу я попросить вас вернуть нам его деньги? Мы сами заплатим за него, а его кошель я ему отдам.

— Развопится, как стая ворон, — угрюмо предрёк Грир и даже поёжился.

Мысль о том, что они потеряют завоёванное ими доверие Дидье, обожгла его как кипятком.

— Не развопится. Я ему скажу, что ты очень расстроился, — успокаивающе заметил Моран, улыбаясь углом рта. — Невыносимо, нестерпимо, нечеловечески расстроился. Просто ужас как.

— О да, — вымолвил Грир, моргнув. — Я расстроился.

* * *

Моран, видимо, действительно поговорил с Дидье, — хотя Грир, изо всех сил сдержавшись, не спросил его об этом, — потому что когда накануне бала капитан «Разящего» отправил на «Маркизу» сундук с купленными в лавке нарядами, сундук этот даже не отправился в море. Хотя Грир, стоя на мостике фрегата, уныло ждал, что с соседнего брига вот-вот раздастся взрыв отборной французской ругани, а потом и всплеск за бортом. Однако на палубе «Маркизы» царила почти идиллическая тишина.

Подозрительная тишина.

За час до назначенного губернатором времени бала Моран с Гриром, уже в полном парадном облачении, отправились на «Маркизу», чтобы забрать с собой Дидье.

Задрав голову к возвышавшемуся над ними борту судна, Моран вполголоса предрёк:

— Он наверняка велел близнецам соорудить ему какого-нибудь механического двойника, помяни моё слово.

— Или катапульту, которая сейчас забросит нас прямиком в трюм, — невесело усмехнулся Грир.

— В гальюн, — без тени улыбки подытожил Моран, тяжко вздохнув.

В общем, подымаясь на палубу «Маркизы», оба они были готовы решительно ко всему.

Только не к тому, что увидели.

Дидье Бланшар преспокойно восседал на бухте причального каната и что-то сосредоточенно вырезал из маленького обломка дерева — стружки так и сыпались на палубу.

При виде капитана и канонира «Разящего» он поднял глаза и поднялся сам. И безмятежно проговорил, чуть улыбаясь:

— Зеркала-то нету. Но огольцы сказали — я в порядке. Не соврали? — Он сдвинул тёмные брови, с некоторым удивлением глядя на изумлённо онемевших гостей. — Вы чего?

— Ничего, — кашлянув, наконец отозвался Грир.

Он, конечно, сам выбирал эти роскошные наряды. И хотел увидеть, как будет выглядеть в них Дидье. И подозревал, что вполне себе непринуждённо. Но он никак не ожидал, что этот босяк, скинув свои лохмотья и вырядившись в то, что выбрал для него Грир, превратится в принца крови.

Белоснежный с серебристым отливом камзол, богато расшитый серебряными же цветочными узорами, батистовая рубашка и светло-голубой шейный платок, белые же кюлоты и чулки в обтяжку, светло-голубые туфли с серебряными пряжками — Грир просто наглядеться не мог на всё это великолепие. Точнее, на Дидье в этом великолепии — на его статное тело, длинные ноги и озорные глаза, в которых наконец-то запрыгали знакомые черти.

Снова откашлявшись, Грир строго осведомился — для проформы, только чтоб опять заполучить контроль над собой и ситуацией:

— Парик?

— Ещё чего! — взвыл Дидье, который, очевидно, уже расслабился и решил, что неприятные сюрпризы закончились. — А сами-то?! Это несправедливо!

— Ну зачем ты его дразнишь? — укорил капитана Моран, вынимая из кармана своего вишнёвого с золотом камзола то, о чём думал Грир накануне — чёрную бархатную ленту, расшитую бисером, и протягивая её Дидье. — Просто свяжи волосы сзади, и всё. Помочь?

Дидье подозрительно поглядел в его совершенно серьёзные и даже невинные глаза, потом, похоже, решил, что канонир и не думал над ним потешаться, и пробурчал, выхватывая у него ленту:

— Сам. Не увечный небось, nombril de Belzebuth!

— А как ты сам с чулками-то справился? — так же серьёзно и невинно, как Моран, поинтересовался Грир, и Дидье с той же настороженностью на него покосился. А потом ехидно ухмыльнулся, прищурился и ответил врастяжечку:

— Я их столько снял, кэп, что надеть — плёвое дело.

— А, вот, значит, как, — степенно кивнул Грир. — Поня-атно…

Крышка трюмного люка невдалеке от них осторожно приподнялась, и в щели прорисовались любопытные и насмешливые, совершенно одинаковые физиономии близнецов. Дидье свирепо цыкнул на них, и физиономии тотчас исчезли.

Держа ленту в зубах, он небрежно прошелся пятернёй по своей взлохмаченной гриве, собирая её сзади в какое-то подобие хвоста, а потом так же небрежно скрутил его лентой:

— Готово, morbleu!

Моран с глубоким вздохом покачал головой и решительно шагнул к нему:

— Дай сюда, ты, не увечный!

Дидье в очередной раз поднял тоскливый взгляд к закатному небу, залитому алым светом. Но, не получив оттуда никаких вестей, послушно подчинился ловким рукам Морана, деловито доставшего позолоченный костяной гребешок из того же кармана, что и ранее ленту. А потом язвительно осведомился:

— Ты что, куафёром раньше был, а, канонир? Уй-й-й!

— Терпите, пациент, — отпарировал Моран, аккуратно причёсывая его сразу и гребешком, и собственными пальцами. — Сейча-ас. Вот та-ак… Теперь действительно tres bien!

Он отошёл на пару шагов и залюбовался результатом. И Грир залюбовался.

Совершенно открыто.

— Давайте отчаливать уже, — смешавшись под этими взглядами и прикусив губу, сумрачно бросил Дидье. — Пока вы ещё чего не выдумали… куафёры, ventrebleu!

«Куафёры» переглянулись, догоняя его у шлюпки, и Грир небрежно осведомился, кивая на его обтянутые чулками ноги:

— Не жмут?

— Туфли, что ли? — Дидье выпяти губы, лукаво покосившись на него. — Туфли — нет. Штаны вот — те жмут, не угадали твои девки с размером, putain de tabarnac!

И захохотал, слетая в шлюпку, а Грир подумал, что представить его на балу у губернатора своим глухонемым племянником навряд ли удастся.

А учитывая манеры и словарный запас Дидье Бланшара, вечер им предстоял весёлый.

Грир вздохнул, заранее с этим смиряясь.

Свесившись с борта «Маркизы», близнецы что-то заорали им вслед, корчась от смеха. Грир разобрал только «повеселиться» и вздохнул ещё раз.

* * *

Дидье всегда помнил одно простое правило охотника, которому его научил, когда он был ещё сопливым щенком, старик-индеец из племени ассинибойнов, кочевавшего рядом с их деревушкой. Старика звали Вичаша Вака, и он говорил — чтоб охота была удачной, стань зверем. Думай, как зверь, чувствуй, как зверь.

Ну а если зверь хочет ускользнуть от охотника, он должен думать и чувствовать, как охотник.

Рядом с канониром и капитаном «Разящего» Дидье чувствовал себя одновременно и охотником, и зверем. От их напряжения, витавшего в воздухе, от их неутолённого желания, обращённого на него и друг на друга, у него просто дух захватывало. Словно, опять же как в детстве, он летел на ледянке с обрыва, с самой крутизны — на замёрзшую речную гладь, обмирая от страха и восторга.

А сейчас к этому страху и восторгу прибавилось ещё одно щемящее чувство — тревога.

Слишком часто в последнее время он вспоминал о своём детстве.

Слишком часто ему снилась мать.

И сестрёнка.

Светлоголовая девчушка с широко раскрытыми глазами цвета моря.

Глазами их матери.

Глазами его дочери.

Сперва Дидье думал, что эти сны приходят к нему оттого, что он так отчаянно скучает по Ивонне. Оттого, что он в минуту слабости и болезни поведал Гриру и Морану то, чего не рассказывал раньше даже Тиш. Но сейчас он всё яснее понимал, что дело не в этом.

Святые угодники, его мать что-то хотела от него!

Он всегда знал о её незримом присутствии рядом с собой. И сразу поверил — именно она, решив, что только Грир сможет спасти жизнь её сына, подтолкнула его там, на мостике «Эль Халькона», заставив вовремя обернулся.

А потом Грир сам сделал шаг, без колебаний подставив себя под выстрел.

Morbleu, ну зачем, зачем?!

«По справедливости вот эта вот твоя разудалая жизнь, которой ты играешь, как младенец волчком, принадлежит мне. Понял? Мне!»

О да, он понял, ещё как…

«Надо мною никого, кроме Бога одного», — это присловье он тоже знал с детства.

Рar ma chandelle verte, этот губернаторский бал, дурацкий этот маскарад был совсем некстати именно сейчас, когда душу Дидье и без того грызло смятение, заставлявшее его часами без сна лежать на койке… а когда сны наконец приходили, они изводили его ещё пуще дурных мыслей.

Ладно, бал так бал!

В конце концов, это было даже весело…

Он, бродяга Дидье Бланшар, парень из квебекской деревушки, словно какая-нибудь Сандрийон, спешил на губернаторский бал, чтобы оказаться среди нарядных богачей, сам разряженный, как попугай!

И Эдвард Грир был его крёстной феей. Ухохотаться можно.

Дидье сидел на носу шлюпки, искоса разглядывая Грира и Морана, которые будто родились в своих раззолоченных камзолах: Моран — в вишнёвом, Грир — в тёмно-зелёном… и клялся себе лишний раз не открывать рта, чтоб их не позорить.

Господи, они были красивы, как черти, просто глаз не отвести.

Дидье хмыкнул и глаза поспешно отвёл. Небось они не девки, чего ими любоваться! И он не девка, чтобы на них пялиться…

Шлюпка мягко ткнулась в причал, и какой-то слуга в лиловой ливрее принял у Дидье швартовы.

Бальный зал губернаторского особняка был огромен и занимал целый этаж. Пляши — не напляшешься.

В хрустальных подвесках десятка люстр под потолком отражалось пламя свечей, лакеи в напудренных париках и камзолах, мало чем отличавшиеся по виду от господ, разносили вино и какие-то закуски на изящных подносах, благоухали цветы в высоких вазах, наяривал квартет настоящих музыкантов, а не старенькая виола Марка, звенел колокольчиками женский смех, сияли обнажённые женские руки и плечи…

Вот на каких балах любила царить Тиш. Маркиза Ламберт.

Дидье незаметно вздохнул и сделал вид, что ему всё нипочём.

Сперва он уныло следовал за Гриром и Мораном, которые вели себя самым что ни на есть непринуждённым образом — о чём-то учтиво болтали с незнакомыми людьми, кланяясь и расцеловывая ручки кокетливо хихикавшим дамам. Дидье просто держался рядом, что-то невнятно бормоча, когда Грир представлял его кому бы то ни было, в том числе губернатору Стилу и его жене Констанции, которая и вправду оказалась прехорошенькой рыжулей. Он даже осушил пару бокалов вина с подноса, который проносил мимо него очередной лакей, и сердито отвернулся от тревожного взгляда Морана.

Они что, думают, что он здесь напьётся, что ли?

Потом началась очередная пытка — танцы.

Это была совсем не та лихая пляска, что вечно звенела у него в крови, подмывая отбить чечётку хоть на тёплой палубе «Маркизы», хоть на дощатом полу какого-нибудь трактира. Это были благородные и чинные танцы, в которых кавалеры едва придерживали дам за кончики затянутых в перчатки пальцев, а дамы церемонно приседали перед ними в низких реверансах, метя юбками паркет.

Дидье представил себе, как здорово было бы сплясать чечёточку на эдаком паркете, и фыркнул себе под нос.

А Грир с Мораном, конечно, немедля отправились вытанцовывать все эти менуэты.

Ну и… попутного им ветра!

Дидье, конечно, подмечал любопытные и томные взгляды, которые бросали на него присутствовавшие дамы. Женщины — всегда женщины, графини они или служанки. Щебечущие, нежные, сладкие и забавные, как птички, они вечно искали рая у него в штанах… тем более сейчас, когда он по воле Грира щеголял в этих клятых коротких кюлотах, будь они неладны!

Снова усмехнувшись, Дидье отошёл сперва к высокому французскому окну, выходившему в сад, а потом направился в коридор, уводивший подальше от музыки, света и суматохи.

Чтоб Дидье Бланшар взял и ушёл с праздника, пусть чужого?!

Воистину он сам себя не узнавал.

Его душу продолжала снедать непонятная тревога, которую только усугубило выпитое вино.

Он толкнул первую же дверь в этом коридоре и вошёл в открывшийся полутёмный кабинет, освещённый только светом фонарей из сада. И оглядевшись, озадаченно присвистнул.

Ряды книг уходили вверх, до самого потолка, и казались бесконечными. Он в жизни своей не видел столько книг сразу. Если губернатор их все прочёл, ему впору быть королем, а не губернатором!

Дидье пробормотал это вслух и вздрогнул, услышав какой-то шорох неподалёку от себя. Порывисто развернувшись, он нос к носу оказался с худенькой девчушкой в белом бальном платье, сидевшей на странной деревянной лестничке. Лестничка, очевидно, предназначалась для того, чтобы доставать книги из-под самого потолка.

— Отец прочитал почти всю нашу библиотеку, — пролепетала она с какой-то застенчивой гордостью. — Но он не хочет быть королём. Он говорит, что счастлив здесь, на нашем острове.

Девушка осторожно, придерживая подол руками, спустилась вниз и встала перед удивлённо моргавшим Дидье.

Она казалась совсем малышкой, и в её тонких руках и хрупких плечах, выставленных напоказ из пышного платья, ещё только угадывалось будущее изящество. Но угадывалось безошибочно. Её тёмные кудри были собраны в аккуратный узел на затылке.

Дидье вспомнил, что ему представляли её в веренице незнакомых лиц, мужских и женских, промелькнувших перед ним в начале этого ошеломляющего вечера.

Абигайль Стил, дочь губернатора от первого брака.

Девочка, давно осиротевшая. Живущая с мачехой.

Она подняла на него растерянные глаза, золотисто-карие, цвета каштанового мёда, и тогда он нерешительно проговорил:

— Вам… меня представили, мисс Абигайль… То есть мисс Стил. Простите, я не знаю… — он пощёлкал пальцами, — всяких церемоний.

Она серьёзно кивнула, и её кудряшки вздрогнули у висков.

— Я вас помню. Вы Дидье Бланшар, капитан «Чёрной Маркизы».

Он тоже кивнул и, не удержавшись, спросил с любопытством:

— Почему вы прячетесь здесь?

— А вы? — ответила она вопросом на вопрос, снизу вверх уставившись на него. — Почему вы не на балу? Почему пришли сюда?

Помявшись, Дидье честно признался:

— Я вообще-то деревенский парень, мисс Стил… Абигайль. Я не умею вытанцовывать все эти танцы и разговаривать всякие разговоры.

«И на душе у меня темно, как в заднице», — едва не ляпнул он и прикусил язык.

— Я умею танцевать, но боюсь, — вздохнув, призналась Абигайль в ответ. — Надо выполнять фигуры, и, как вы сказали, вести правильные беседы, а все… все на тебя смотрят.

Дидье вновь вгляделся в её растерянные золотистые глаза и внезапно предложил:

— А давайте бояться вместе! То есть… — он смешался, но продолжал: — Я хочу пригласить вас на танец. И со мной вам не надо вести каких-то там правильных бесед… но я бы просто с вами поговорил. О вашем отце, об этих книжках и вообще. А что смотрят… — он широко улыбнулся, оглядывая её, — так есть на что посмотреть, потому что мы с вами — парни хоть куда!

Тонкие брови её вскинулись, доверчивые глаза расширились, а потом она засмеялась и зачарованно кивнула.

И, чёрт возьми, это оказалось совсем легко — танцевать с нею, глядя ей в глаза, сходясь и расходясь в фигурах танца, придерживая её за обтянутые перчаткой пальчики.

После него она танцевала с другими, — даже с Мораном, — и Дидье этому тихо радовался, стоя у окна, выходившего в сад. Но сердце его всё равно щемило странной печалью.

Он не мог понять, что с ним творится, morbleu!

Дидье снова предложил Абигайль руку, когда закончился очередной танец, но она покачала головой при новых звуках скрипок и просто встала рядом с ним у того же окна.

Спохватившись, Дидье спросил, мысленно хлопнув себя по лбу:

— Может быть, проводить вас к отцу или… к матери?

Но девчушка вновь отрицательно качнула головой и промолвила:

— Давайте постоим здесь. — И помолчав, добавила: — Моя мама умерла. Но Констанция — очень добрая. И мой отец любит меня. Моё имя означает «радость отца»… и он действительно мне радуется. Не знаю, почему я вам всё это рассказываю…

— Я тоже рад за вас, мисс Абигайль, — с облегчением заверил её Дидье. У него и вправду будто гора свалилась с плеч, когда она это сказала. — Просто счастлив вас слышать.

Пошарив в кармане, он нащупал там маленькую деревянную птичку-свистульку, которую вырезал, сидя на палубе «Маркизы» и думая о своей дочери. И протянул её Абигайль со словами:

— Давайте, дуньте, не стесняйтесь.

И она, вновь завороженно глянув на него своими медовыми глазами, послушалась.

Раздалась переливчатая трель, и девчушка так же переливчато рассмеялась, даже захлопав в ладоши. Дидье поймал на себе изумлённые взгляды губернатора и Грира и тихо сказал, наклонившись к уху Абигайль:

— Я вырезал её для своей дочки. Но могу подарить вам, хотите? Чтоб вы больше не грустили.

Его собственное сердце продолжала сжимать, выкручивать непонятная тоска, которую ни танцы, ни вино не могли унять. Он ещё раз поднёс к губам тоненькие пальчики девушки и, улыбнувшись ей, шагнул в сад, дышащий ветром и прошедшим дождём, прямо через это высокое, до пола, окно.

Луна светила так ярко, что был виден каждый камешек и лист. Песок на дорожке скрипел под его каблуками, в кустах трещали цикады. Дидье рассеянно расстегнул жёсткие манжеты своего серебристого камзола, да и сам камзол с рубашкой. С облегчением стащил с волос ленту, а с шеи — дурацкий шёлковый платок, кое-как запихнул всё это добро в карман и тряхнул головой.

Свобода.

Наконец-то, putain de tabarnac!

Впереди уже виднелась маленькая пристань, где осталась их шлюпка. Лакея здесь уже не было, шлюпка тихо покачивалась на мелководье.

Дидье остановился, не доходя до пристани, в ожидании Морана и Грира. Почему-то он не сомневался, что те его быстро догонят.

Он не ошибся.

* * *

Грир и Моран торопливо спустились к причалу и замерли.

Чёртовы цикады выводили прямо-таки соловьиные трели, полная луна заливала всё вокруг светом поярче бальных люстр, одуряюще разило ароматом роз и глициний, а Дидье Бланшар, растрёпанный и странно уязвимый, стоял у причала и ждал их.

Боже, Грир весь вечер опасался, что тот что-нибудь натворит. Станет хохотать во всё горло, напьётся, начнёт травить какие-нибудь непристойные байки или горланить моряцкие песни, а также запускать пальцы в декольте к губернаторше или к губернаторской дочке. И Грир готовился, если надо, силком запихать его в лодку и отправить обратно на «Маркизу», с сожалением думая о том, что напрасно он ради забавы подверг парня такому испытанию. Потешились, но надо и меру знать. И он нисколько бы не винил Дидье, выкинь тот что-нибудь эдакое.

Но Дидье ничего эдакого не выкидывал. Другие гости, аристократы по крови, пили больше него и нахально увивались за женщинами. Дидье же почти не пил и ни за кем не увивался. Бабы пялились на него, как обычно, а сейчас, когда он был в этом убийственном наряде, и больше обычного — ещё бы! — но Дидье и танцевал, и разговаривал только с губернаторской дочкой Абигайль, тихонькой мышкой в белом платьице. Но и за ней он не увивался, что было бы как раз понятно. Нет, этот повеса смотрел на неё, как на свою малышку Ивонну… и, о Господи, даже подарил ей свистульку, которую вырезал, сидя на палубе «Маркизы» в ожидании их с Мораном прибытия. Чёрт знает что…

Правда, губернаторская чета была этим всем весьма и весьма тронута. Особенно когда Моран, способный, если хотел, казаться чистым Божьим ангелом во плоти, вполголоса поведал им приглаженную, очень приглаженную историю женитьбы Дидье Бланшара и находки им галеона, ставшего приданым для его маленькой дочери. Губернаторша даже прослезилась, слушая всё это, и Грир был очень доволен. Потому что именно такого сановного расположения к их авантюре он и добивался, затевая этот светский визит.

Был бы очень доволен, если бы…

Если бы всей кожей не чувствовал, как застыл в странной печали Дидье.

Гриру не надо было глядеть на Морана, чтобы понять — тот тоже это чувствует.

Господи, да если б парень просто был не в своей тарелке! Но Дидье словно погас. Словно сам потушил тот весёлый жаркий огонь своего сердца, который, казалось, был неиссякаем, который манил к нему всех жаждущих тепла — вплоть до бродячих шавок!

Как манил этот огонь Морана, да и самого Грира.

И вот теперь Дидье стоял прямо перед ними — вновь расхристанный, как оборванец, чёрт бы его побрал. Рубашка и камзол его были распахнуты, шея обнажена до ключиц, манжеты на запястьях расстёгнуты, русые вихры взлохмачены, как у школьника, и он глядел на них с Мораном странно беззащитными глазами.

Грир стиснул кулаки в карманах. Боже, вот же искушение, вот же настоящее умерщвление грешной плоти, какое и не снилось святым отцам-пустынникам, питавшимся сраными акридами. Вольно же им было сохранять свою хвалёную святость — ведь перед ними не стоял доверчиво на них пялящийся Дидье Бланшар! Да Грир проглотил бы сейчас мешок этих самых акрид, если бы всемилостивый Господь избавил его от такой пытки!

Но акрид не было, поэтому приходилось справляться самому.

И…. чёрт побери, что же такое творилось с парнем?!

— Ди… что с тобой? — вновь будто подслушав мысли Грира, взволнованно спросил Моран и шагнул вперёд — песок захрустел у него под ногами.

Дидье отвёл глаза, и Грир мрачно решил, что оголец, находясь в здравой памяти, ничего им не расскажет, что бы его ни терзало. В конце концов, этот балабол столько лет помалкивал о своём треклятом галеоне…

Грир поглядел на Морана, безмолвно требуя, чтобы тот спросил что-нибудь ещё. Чтобы наконец поддел ту броню, в которую добровольно заковал себя Дидье Бланшар.

— Ты только с дочкой губернатора и разговаривал, — мягко сказал Моран, подходя к тому ещё на пару шагов. — Ей уже семнадцать, а ты с ней… как с Ивонной.

Да уж, подумал Грир, в отношении Дидье к Абигайль Стил не промелькнуло ни тени плотского интереса. Но почему тогда она вообще его заинтересовала?

Потому что Дидье Бланшар, чтоб ему пусто было, привык возиться со всякими брошенными птенцами, жадно впитывавшими тепло, которое он так щедро им дарил! И малышка Абигайль расцвела в этом тепле, как до неё — Ангелина, Клотильда, Моран, близнецы, Жаклин Делорм и, наверно, десятки других живых существ, чёрт бы их совсем побрал.

Но никому в целом свете Дидье не позволял позаботиться о себе, хотя сам был таким же… брошенным птенцом.

Эта нежданная мысль настолько поразила Грира, что он выпалил:

— Ей не нужна твоя защита, garГon. Отец обожает её, а мачеха заменила ей мать. По-настоящему заменила.

— Я это сам понял… когда поговорил с ней, — негромко отозвался Дидье. — Они хорошие люди.

— А если б это было не так, что б ты сделал? — так же тихо спросил Моран, подойдя к нему вплотную и внимательно вглядываясь в его серьёзное лицо.

— Попробовал бы ей помочь, — без колебаний ответил Дидье. — Придумал бы что-нибудь.

О Господи…

Он бы придумал, конечно!

Ну что за наказание такое!

— Проклятье, это дочка губернатора! — процедил Грир. — Ты бы выкрал её прямо из губернаторской резиденции, что ли, bougre d'idiot!

— Да, если понадобилось бы, — твёрдо проговорил Дидье.

Постучав себя кулаком по лбу, Грир собрался было что-то добавить про самоубийственную рыцарскую дурь, но вдруг хмуро проронил — совсем не то, что намеревался:

— Сто чертей тебе в глотку, Дидье Бланшар, я вот только губернаторских дочек ещё не крал!

— Ты? — одними губами вымолвил тот, сдвинув брови. — Ты тут ни при чём, кэп!

— А что же, одного тебя, остолопа, отпускать, что ли, тебя ведь не остановишь! — безнадёжно махнул рукой Грир, и Моран кивнул в подтверждение. — Разве что оглоушить тебя по башке твоей упрямой, да в трюм… — Он запнулся, сообразив, что несёт несусветную чушь… которая, тем не менее, являлась сущей правдой, и неловко добавил: — Я за тебя отвечаю.

Дидье помотал этой самой упрямой башкой, — недоверчиво и протестующе, — и пробормотал:

— Я сам… один… всегда за себя отвечаю.

И Грир негромко и решительно ответил, глядя прямо в его смятенные глаза:

— Ты никогда больше не будешь один.

А Моран снова спросил вполголоса:

— Ди… твой отец женился, когда твоя мама умерла? У тебя была мачеха? Там, в Квебеке?

Дидье вздрогнул и замер, и Грир понял, что канонир всё-таки нашёл его самое уязвимое место, поддев броню. И ещё одна мысль мелькнула у него в голове и пропала — как Моран догадался? Почему спрашивает об этом таким сдавленным, будто от боли, голосом?

Взглянув канониру в лицо, Дидье на миг прикусил губу, но потом ответил с таким же напряжением, но очень просто:

— Когда мама умерла, я никак не мог поверить. Ревел всё время, прятался от всех и ревел. Всё думал — как же так, она ведь ничего плохого не сделала, она… так нужна была Мадлен и мне… и Франсуа…. моему брату. Но выходит, что Богу она была нужнее. — Он опустил голову, уставившись себе под ноги, и продолжал ровно: — Я ревел… а отец… я думал, он совсем рехнётся. Руки на себя наложит. — Он прерывисто вздохнул и криво усмехнулся, подымая голову: — Но он женился через год. На Адель. И Франсуа женился. На Инес. Мне тогда было тринадцать, а Мадлен — год… и это было хорошо для Мадлен — как же ей без матери? Она ведь тогда была совсем кроха.

Грир пошевелил губами, но его вопрос задал Моран:

— А ты как же?

Дидье опять помолчал, а потом, облизнув губы, отрывисто произнёс:

— А я… не пришёлся ко двору. И… ушёл.

— Сколько тебе тогда было? — бесстрастно спросил Грир.

— Пятнадцатый год, — спокойно отозвался Дидье. — И я… не вспоминал про них. Совсем. Как отрезал. Просто было… очень больно. — Он запнулся и тряхнул головой. — Неважно. Но сейчас я всё время думаю… что я оставил Мадлен… совсем одну.

«Почему же одну?» — хотел спросить Грир, но прикусил язык. В этой простой истории, так просто рассказанной, не было ничего страшного или странного… но у него почему-то мороз прошёл по спине, как тогда, когда он думал о возможной гибели Дидье в бою с «Эль Хальконом».

Что-то очень тёмное и тяжелое крылось за этим простым рассказом.

И… ледяное.

Грир вдруг вспомнил, что ответил когда-то Дидье на его мимоходом брошенный вопрос о том, почему он ушёл из дома — ответил легко и со всегдашней своей улыбкой.

«Холодно», — вот что он тогда сказал.

Словно прочтя его мысли, Дидье так и передёрнулся. Проклятие, стояла безмятежная и жаркая тропическая ночь, в розовых кустах надрывались цикады, тёплые волны прибоя с шорохом набегали на песок в двух шагах от них… а парень вздрагивал от холода, будто в своём чёртовом ледяном Квебеке!

Сердце у Грира перевернулось, и он шагнул вперёд, не раздумывая — одновременно с Мораном, и так же одновременно оба они обняли Дидье — крепко, тесно, горячо, сплетя руки за его спиной, на его плечах.

Тот снова вздрогнул, его глаза в смятении расширились, и Грир хрипло пробормотал, даже не задумываясь о том, что именно говорит, повторяя слова, которые сам Дидье сказал, обнимая Морана наутро после той виноградной отчаянной ночи:

— Тихо, тихо, garГon… успокойся. Постой вот так. Просто постой.

Моран тоже посмотрел на Грира — растерянным, совсем незнакомым взглядом, не похожим на его обычный вызывающий прищур.

А Дидье вдруг глубоко вздохнул и молча прикрыл глаза.

Будто сдаваясь.

Опустив оружие и сбросив броню.

«Бог ты мой…» — пронеслось у Грира в голове.

Он и сам почти зажмурился.

Одна его ладонь легла на плечо Морана, чувствуя его почти горячечное тепло, а вторая скользнула по телу Дидье, — под распахнутым камзолом и рубашкой, по прохладной гладкой коже, — почти целомудренно, но Грир с ликованием ощутил бешеные толчки его сердца под своей рукой. И собственное его сердце тоже болезненно и часто забилось. И сердце Морана — совсем рядом, настолько тесно они прижались друг к другу, все трое, и, приоткрыв наконец глаза, Грир затаил дыхание, увидев, что и у Морана веки опущены, и на бледные щёки легла тень от ресниц.

Дидье тоже раскрыл глаза — очень глубокие, и еле слышно прошептал:

— Мне уже не холодно, garГons. Tres bien.

И почти что беззаботно улыбнулся, отстраняясь от них.

Грир нехотя разнял руки, и его самого вдруг пробила дрожь.

К «Маркизе» они причалили в полном молчании, и Дидье, бросив только: «Bonne nuit», не оглядываясь, взлетел на борт своей посудины и исчез из виду.

* * *

Волны мерно и сильно раскачивали «Маркизу» — подымался западный ветер, обещавший вот-вот упасть яростной мглой урагана на море и берег.

Едва появившись на борту, Дидье содрал с себя осточертевшие роскошные тряпки, натянул привычные портки и рубаху и теперь безмолвно лежал, прикрыв локтем глаза, на койке в своей каюте. Но мысли в его голове метались стремительнее надвигавшегося урагана.

Он умел оставлять заботы вчерашнего дня дню вчерашнему же. Будто, выходя из комнаты, накрепко закрывал за собой дверь и отправлялся прочь, не оглядываясь.

Как, не оглядываясь, ушёл когда-то из родного дома, не просто закрыв за собой эту дверь, но прямо-таки заколотив её в своей душе.

Но теперь эта дверь рухнула под напором воспоминаний и всё нараставшего чувства вины.

Его мать когда-то на речном берегу указала ему, семилетнему, на его тогдашнюю подружку по играм, пятилетнюю Леони, со словами: «Ты мужчина, ты за неё отвечаешь».

Его мать теперь лежала под холодным могильным крестом на деревенском кладбище, оставив на него совершенно беззащитную крохотную Мадлен.

На него, на отца и на Франсуа.

А он ушёл, захлопнув дверь и отрезав себя от воспоминаний.

Оставив Мадлен с отцом, Франсуа и с теми женщинами, которых они привели под крышу своего дома, переставшего быть домом ему, Дидье.

Он обязан был вернуться.

Немедленно.

Боже, как же он не хотел туда возвращаться!

В несправедливость.

Позор.

Боль.

Но его мать хотела от него именно этого, он точно знал.

«Ты мужчина, ты за неё отвечаешь».

Дидье перевернулся и лёг на живот, беспомощно упёршись кулаками в подушку и уткнувшись в них лбом.

«Ты никогда больше не будешь один».

Так сказал капитан «Разящего».

«Я за тебя отвечаю».

Но за свою сестру отвечал только он сам.

Дидье на миг зажмурился, а потом рывком поднялся с койки.

Он должен был делать то, что должен, не ища ни у кого защиты, не прося помощи, как делал это всегда.

Эдвард Грир и так, не раздумывая, шагнул за него под пулю.

А он сейчас собирался обойтись с ним так подло и бессовестно.

Но у него не было иного выхода.

Глубоко вздохнув, Дидье шагнул на палубу и пристально оглядел горизонт. Ночное небо было непроглядно тёмным, луну за какой-нибудь час совсем затянуло набежавшими тучами.

Надвигалась буря.

Он распахнул дверь в каюту близнецов. Те, как обычно, сладко дрыхли, так тесно переплетясь руками и ногами, будто всё ещё находились в материнской утробе, и Дидье крепко встряхнул за плечо лежавшего с краю. Тот приподнял с подушки лохматую голову, сонно щурясь, и братец рядом с ним тотчас вскинулся.

Дидье невольно позавидовал обоим огольцам. Воистину они никого и ничего не искали, будучи так неразрывно и прочно связаны друг с другом.

Разбуженный первым мальчишка быстро и умело разжёг маленький светильник, и по этой сноровке Дидье распознал Лукаса.

— Кэп… ты чего?.. — удивлённо моргая, пробормотал тот и пригладил свои светлые лохмы обеими ладонями. — Ураган?

Лукас тоже чувствовал дыхание бури.

Нетерпеливо мотнув головой, Дидье властно распорядился:

— Garcons, собирайтесь. Берите своё барахло, усаживайтесь в шлюпку — и на «Эль Халькон». Побудьте там. Когда Грир вас найдёт… скажете, что я вас связал, рты заткнул и силой выкинул за борт.

Глядя, как у близнецов округляются не только глаза, но и рты, он хмуро пояснил:

— Иначе он вам всыплет.

— А ты? — поёжившись, выпалил Лукас.

— А у меня есть дело, — отрезал Дидье. — Семейное. Срочное. Грир о нём не знает, хотя догадывается… но я свой долг выполню один. И для этого мне нужна только «Маркиза». Больше ничего. Если мне понадобится экипаж, я найму пару смекалистых ребят на побережье, а пока что и ваших механических матросов хватит.

— Там ведь ураган надвигается… — прошептал Марк, жалобно уставившись на него. — И потом… Грир же помчится за тобой!

— Вряд ли, — подумав, уверенно отозвался Дидье. — Он не оставит галеон без присмотра. И он не знает точно, где меня искать. А я скоро вернусь.

— Куда ты?! — Марк вцепился ему в локоть, и Дидье сказал уже мягче, глядя в его наполнившиеся слезами глаза:

— Вам лучше не знать, garcons. От греха.

«От Грира», — добавил он мысленно.

— Почему ты не хочешь взять нас? — сердито выкрикнул Лукас. — Мы всегда…

— Потому что это моё дело, — решительно повторил Дидье, нахмурившись. — И если кэп вздёрнет кого-то на нок-рее по возвращении, то только меня. А вы ему будете нужны здесь — чтобы достать галеон. Я без того забираю у него бриг… и не могу забрать вас. Я ему сейчас записку напишу. Не бойтесь, с «Маркизой» всё будет в порядке, клянусь Богом!

— Да хрен ли с ней, с «Маркизой»! — воскликнул Лукас, вскакивая и сжимая кулаки. — Что будет с тобой?

— Patati-patata! — пробормотал Дидье, поспешно шаря в тумбочке в поисках бумаги и грифеля. — Всё отлично со мной будет, garcons. Давайте собирайтесь.

— Но… — начал снова Марк.

— Собирайтесь и выметайтесь! — гаркнул Дидье, вскидывая глаза, и сунул Марку листок. — Передашь Гриру… когда он вас найдёт, morbleu!

И он крепко обнял повисших на нём близнецов.

* * *

С рассветом Грир поднялся на мостик «Разящего» и не поверил своим глазам. «Маркизы» рядом с его фрегатом не было. А на палубе «Эль Халькона» восседали Марк с Лукасом и обречённо таращились в его сторону.

— Шлюпку на воду! — гаркнул Грир, обретя дар речи. — И вон тех двух паршивцев — ко мне!

Паршивцы так же обречённо и смирно сидели в отправленной за ними шлюпке, а потом проволоклись по трапу на мостик и застыли с опушенными головами.

Грир вымолвил только:

— Ну?!

— Вот, — выдохнул Марк, разжимая ладонь, и подлетевший Моран выхватил у него из рук листок бумаги, на котором было написано несколько корявых строк. Украдкой глянул на них и торопливо вручил записку Гриру.

«Я верну «Маркизу», но это моё семейное дело, и я сам его сделаю. Моя вина».

Моя вина!

— Прибью, — негромко обронил Грир, катая желваки на скулах. — Поймаю и прибью его задницей к планширу, чтоб и шагу больше не смел… — Осекшись, он бешено глянул на Лукаса. — Когда он сорвался?

— В три пополуночи, — уныло сообщил Лукас.

За четыре прошедших часа «Маркиза» с её быстроходностью могла уже быть… да где угодно!

Какого дьявола он, Грир, с вечера не засадил Дидье Бланшара в трюм вместе с его виной! Видел же, что парень не в себе!

— Кто нёс вахту в три пополуночи? — зловеще поинтересовался Грир, пристально глядя на своего понурившегося боцмана. — Кто этот слепоглухонемой болван, прохлопавший «Маркизу»? Старпом? Пусть мне на глаза не попадается! А вы, засранцы! — Он повернулся к близнецам, и те так и подскочили. — Почему вы сразу не явились ко мне, когда этот прохвост спустил вас в шлюпку?

— Потому что Дидье велел нам идти на «Эль Халькон», — чуть дрожащим голосом отозвался Лукас. — И… я помню, что ты сказал тогда… что должен первым всё знать. И что я это тебе обещал, тоже помню. Я виноват… — Он переглотнул и закончил шёпотом: — Прибей мою задницу к планширу тогда.

— Не надо! — отчаянно завопил Марк, вцепляясь в него.

— Уносите отсюда свои чёртовы задницы, вы оба! — прогремел Грир, и близнецов как ветром сдуло с мостика, только босые пятки простучали по доскам.

Он не желал больше слышать ни про чью растреклятую вину!

Но что же ему теперь было делать? Проклятье, ему не на кого было оставить чёртов галеон!

— Кэп… — взволнованно окликнул его Моран, протягивая ему подзорную трубу и указывая на горизонт, где виднелась небольшая точка.

Корабль.

— Кого там ещё..? — рыкнул Грир, поднося к глазам трубу, но тут же облегчённо выдохнул. — Отлично! Вот эта маленькая мегера и присмотрит за своим драгоценным галеоном. А я присмотрю за её драгоценным супругом, чтоб ему пусто было!

Точка на горизонте была спешившей сюда на всех парусах «Сиреной», принадлежащей Жаклин Делорм. Вернее, Жаклин Бланшар.

— Он не говорил, как именно называется его паршивая деревушка? — отрывисто спросил Грир, поворачиваясь к Морану, но тот только устало покачал головой:

— Говорил как-то, что она не так далеко от устья реки. Там одна река — Святого Лаврентия. Она судоходна, «Маркиза» пройдёт.

— Тогда и «Разящий» пройдёт, — уверенно произнёс Грир, и, видя, что Моран опять открывает рот, раздражённо посмотрел на него: — Что ещё?

Тот криво усмехнулся, глядя на него исподлобья с какой-то странной тоской:

— Ты ради него на всё готов… а ведь ты его даже не… — Он всё-таки запнулся.

В один шаг оказавшись возле своего канонира, Грир сгрёб его за плечи и хорошенько тряхнул. Прижал к переборке и спросил шёпотом, склоняясь к его уху:

— Ты ему что, завидуешь, что ли? Завидуешь тому, что я ради него на всё готов… или тому, что я его даже не…?

Моран упрямо молчал, с прежним вызовом глядя на него из-под ресниц.

— Так я и ради тебя готов на всё, чёртов ты гордец! А ты считаешь, что я упырь, который только и делает, что ловит и жарит хорошеньких котяток! — таким же яростным шёпотом продолжал Грир, беря его за подбородок. И подумал, что впервые прикасается к Морану после той дикой виноградной ночи. — А я считал, что ты этим как раз доволен.

— Я, знаешь ли, не котёнок! — вызверился вдруг Моран, отталкивая его. — И… я вовсе не считаю, что ты — упырь! И… — Голос его сорвался. — И ты меня тоже уже не…

— А ты этого хочешь? — сглотнув, отозвался Грир едва слышно.

Губы Морана шевельнулись.

— Я не…

Он осёкся.

Они смотрели друг на друга долго — пока Грир не выронил на палубу подзорную трубу и не выругался замысловато, отходя от Морана:

— Не время сейчас болтать всякую ерунду. Пора готовиться к встрече мадам Бланшар. Передать ей, так сказать, штурвал. — Он устало потёр глаза ладонью. — И мне нужна карта североамериканского побережья с обозначением всех портов вплоть до этого сраного Квебека. Если Дидье Бланшар думает, что ему удастся от нас улизнуть, пусть даже не мечтает!

Он обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как на лице Морана проступает неуверенная, но почти радостная улыбка.

* * *

Дидье Бланшар вовсе ни о чём не мечтал.

Он стоял у штурвала своей «Маркизы», над головой его, раздуваемые ветром, разворачивались паруса, звенели натянутые, как струны, шкоты, и тот же ветер развевал ему волосы.

«Надо мною никого, кроме Бога одного», — снова припомнил он.

Дидье знал, что спать ему теперь придётся вполглаза, есть кое-как и носиться по вантам как ошпаренному — за всю команду сразу.

Но ему было наплевать на это.

Он знал, что справится.

Его сестрёнка ждала его, и он не мог её подвести.

— Потерпи, Мадлен, m'amie, я скоро, — пробормотал Дидье, поворачивая штурвал. И добавил почти неслышно: — Прости, капитан.

Часть 5. Квебек

Мать Дидье — Даниэль Бланшар — была солнцем своей семьи, и когда это солнце вдруг погасло, в доме Бланшаров воцарилась мгла.

И холод.

Дидье до сих пор всем телом ощущал этот промозглый холод, даже сейчас, когда под его босыми ногами были прогревшиеся за день доски корабельной палубы, а спутанные волосы ласково ерошил тёплый бриз.

Он глубоко вздохнул, сам того не замечая.

Была его вахта — до трёх пополуночи. Новый его экипаж, двое толковых парнишек, Кэл и Сэмми, нанятые им на Барбадосе, безмятежно дрыхли внизу. Ветер весело наполнял паруса, помогая механизмам близнецов стремглав гнать «Маркизу» вдоль побережья Атлантики.

Через пару недель, милостью Божьей, «Маркиза» войдёт в устье реки Святого Лаврентия.

Реки, на берегу которой он вырос.

Дидье снова тяжело вздохнул, взглянув в усыпанное звездами, бесконечно просторное небо.

Он не хотел думать ни о том, что оставил позади себя, ни о том, что ждёт его впереди.

Он просто обязан был исполнить свой долг, вот и всё. Господь свидетель, он столько лет забывал о нём.

Восемь долгих лет.

* * *

Мадлен Бланшар, появление которой на свет стоило жизни их матери, была красным, жалким, истошно вопившим комочком человеческой плоти, когда двенадцатилетний Дидье, окаменевший от горя, впервые увидел её на руках соседки Женевьевы. Та родила сына три месяца назад и стала кормилицей осиротевшей малышки, тем самым спасая её жизнь, слабенькую, как трепетание крыльев ночного мотылька возле свечки.

Остальные члены семьи Бланшаров пытались спасти себя сами, как могли. Отец, Пьер Бланшар, замкнувшийся в угрюмом молчании, работал в своей кузнице до поздней ночи вместе со старшим сыном, девятнадцатилетним Франсуа, которого смерть матери тоже ударила в самое сердце, но тот, как и отец, никому этого не показывал.

Обязанность вести дом и присматривать за домашней живностью сама собой легла на плечи Дидье — что ещё делать мальчишке? Впрочем, никого шибко не занимало, как он выполняет свои обязанности: куры и утки на птичнике, тёлка в коровнике, а мерин в конюшне не дохли с голоду, и ладно.

Дидье, однако, пытался поддерживать в холодном и мрачном, как склеп, доме, те порядок и чистоту, которые были здесь при матери. Он старательно выметал мусор, разжигал печь, застилал постели, вытряхивал домотканые коврики и варил в чугунке какое-то подобие каши или похлёбки. Он даже цветы в глиняных кувшинчиках расставлял — васильки, ромашки, колокольчики — так, как это любила делать мать. Но ничто уже не могло оживить дом Бланшаров, из которого исчезла сама душа.

Полевые цветы Дидье носил и на могилу матери, где отец с братом поставили вначале деревянный, а потом каменный крест. Только там он мог позволить пролиться слезам, которые всё время горьким и горячим комом стояли в горле. Он падал ничком в траву, покрывавшую маленький холмик у подножия креста, и плакал навзрыд, пока слёзы не иссякали.

Слёзы иссякали, но легче не становилось.

Дидье переворачивался на спину и долго лежал, глядя в опрокинувшуюся над ним безмятежную синеву и гадая, зачем Господь милосердный Иисус забрал маму к себе — неужто там, в раю, она была нужнее, чем здесь, в своей осиротевшей, потерянной семье?

Дидье часто забегал к соседям, в отличие от отца или Франсуа, — которые, кажется, там и вовсе не бывали, — чтобы взглянуть на малышку Мадлен. Девчушка росла, как на дрожжах, гулила, когда он брал её на руки, с удовольствием запуская обе ручонки в вихры брата и нещадно дёргая их. Дидье терпел, жмурился и смеялся.

Тогда он смеялся только с Мадлен.

А Женевьева утирала холщовым фартуком слёзы, глядя на них, и качала головой:

— Как же вы похожи на Даниэль, ангелочки…

И снова плакала.

Младшие дети Бланшаров действительно удались в мать — русоволосые и улыбчивые, с глазами ясными, как прозрачная морская вода поутру. Франсуа же, кареглазый и темноволосый, пошёл в отца и обликом, и статью — был он кряжист, силён и угрюм, как медведь-гризли.

Женевьева очень горевала, когда спустя год после смерти матери Бланшары забрали Мадлен обратно. Случилось это сразу после того, как овдовевший Пьер Бланшар во второй раз женился.

Ровно через год после смерти Даниэль он объявил сыновьям, смирно сидевшим напротив него за столом:

— Назавтра в церкви кюре Гийом огласит мою помолвку с Адель Венсан. В доме нужна хозяйка. — Он тяжело глянул на Франсуа из-под широких бровей. — А ты, парень, женишься на её младшей сестре Инес. Тебе пора уже обзаводиться семьёй и собственными детьми. Кюре Гийом сказал, что обе сестры — добрые католички.

Поскольку сыновья не проронили ни слова, только вскинув на него смятенные глаза — зелёные и карие, — Пьер счёл нужным добавить:

— Венчание через две недели после оглашения.

Дидье и Франсуа опять смолчали, и через несколько минут Пьер кивком головы отпустил их. Проводил взглядом. И только когда убедился, что те уже поднялись наверх, уронил голову, упёршись лбом в скрещённые на столешнице руки, и глухо застонал. Скоро в их доме, в его с Даниэль доме, появится новая хозяйка.

Когда сыновья Пьера Бланшара поднялись к своим комнатушкам под крышей, Дидье нерешительно тронул Франсуа за рукав. Брат повернулся к нему, сдвинув густые, как у отца, брови.

— Слушай, — горячим полушёпотом выпалил Дидье. — Ты взаправду хочешь так вот взять и жениться? Но ведь ты её совсем не знаешь! И не… не любишь.

Франсуа криво усмехнулся:

— Много ты понимаешь, сопляк. Я хочу свой дом и буду его строить. Отец никогда не выберет дурной товар. Так что в постели меня согреет красотка, не сомневаюсь…

Он оборвал себя на полуслове, хмуро взглянул в удивлённые непонимающие глаза Дидье и, видимо, сообразив наконец, что брат на семь лет младше него, протянул руку и встряхнул его за вихры — грубовато, но не больно:

— Ты малой ещё совсем, где тебе понять. Спать иди.

Дидье хотел спросить ещё что-то, но промолчал и лишь послушно кивнул.

Он побаивался отца и брата — те всегда были немногословны и скоры на подзатыльники. Но пока была жива мать, они и улыбались, и смеялись, слушая её болтовню и песни. Дидье помнил, как отец носил его на плечах, а Франсуа снисходительно учил мастерить кораблики из щепок и пускать их вниз по ручью. Теперь же, когда каждый из троих Бланшаров замкнулся в своём собственном неизбывном горе, не умея и не желая его высказать, отец и брат стали для Дидье совершеннейшими незнакомцами.

Впрочем, такими же незнакомцами они были и для остальной деревни. Лишь Даниэль, солнечный луч их семьи, объединяла Бланшаров с общиной. Их боялись и уважали, а они не искали у людей утешения в своём горе. Богатый дом кузнецов после смерти Даниэль стал настоящей крепостью, куда не было хода чужакам.

* * *

Семья Адель и Инес Венсан в том селении, откуда девушки были родом, действительно считалась самой богобоязненной, а сестры и вправду оказались настоящими красавицами, Франсуа угадал.

Адель недавно сравнялось восемнадцать лет, а Инес — семнадцать, и они очень походили друг на друга. Глаза у обеих под изящно и несколько высокомерно выгнутыми дугами бровей были огромными и темно-синими. Будто чернила в чернильнице у кюре Гийома, подумал Дидье, с любопытством и робостью рассматривая мачеху и золовку, впервые переступивших порог их дома после венчания. Обе были тонкими и стройными. Чёрные волосы обеих были заплетены в длинные косы и уложены венцом. И ещё обе сестры совсем не улыбались, хотя сегодня был день их свадьбы.

Может быть, им не так уж и хотелось становиться хозяйками в доме Бланшаров. А возможно, их задело то, что церемония венчания не сопровождалась праздничным весельем всего села, потому что в доме, под кровлю которого они только что вошли, едва закончился траур.

Всего этого тринадцатилетний Дидье не умел тогда толком осознать, но смутно ощущал висевшее в воздухе напряжение. Он смирно стоял в стороне и ждал, когда его подзовут. Хотя в церковь на свадебную церемонию его не взяли, сочтя это излишним, но по случаю свадьбы заставили обуть башмаки, надеть новую рубаху и штаны и пригладить вихры. Он чувствовал себя очень неуютно, то ли из-за этих дурацких скрипучих башмаков, то ли ещё из-за чего. В горле у него опять застрял горький острый комок, который он всё никак не мог проглотить, как ни пытался.

— Дидье, — негромко и властно окликнул его отец, и он, подняв голову, вышел из своего угла, пытаясь улыбнуться.

Но улыбка его тут же угасла.

Глаза отца были суровыми и непроницаемыми, а голос — резким, как лезвие ножа:

— Теперь ты обязан чтить мою венчанную супругу Адель и венчанную супругу своего брата Инес так же свято, как чтил собственную мать.

— Я любил маму! — с горячей обидой выпалил Дидье, прежде чем успел сообразить, что именно говорит. Мозолистая отцовская рука молниеносно отшвырнула его обратно в угол. В ушах у него зазвенело, и он еле удержался на ногах, ударившись о стену и больно прикусив себе при этом язык.

«Слишком длинный», — сокрушённо подумал Дидье. Не зря его всегда бранил за это кюре Гийом. Во рту у него стало солоно.

Отец, брат и Адель с Инес продолжали пристально смотреть на него — Дидье пробила невольная дрожь под этими взглядами.

— Прошу прощения, Адель, — тяжело проронил отец, поворачиваясь наконец к молодой супруге. — Мальчишка за этот год отбился от рук.

Тёмно-синие глаза Адель сперва спокойно взглянули в сумрачное лицо мужа, а потом вновь обратились на пасынка.

— Обязанность родителей — воспитать детей в страхе Божием. — Голос её был чистым и холодным, как свежевыпавший снег. — И я принимаю на себя эту обязанность, мой господин.

Отец только кивнул и, помедлив, распорядился:

— Принеси сюда свою сестру, Дидье. Ей пора вернуться под родной кров.

Дидье тоже кивнул и поспешно улепетнул.

Соседка Женевьева рыдала в три ручья, вручая ему малышку и собирая нехитрый младенческий скарб. Мадлен крепко держалась тёплыми ручонками за шею брата, таращила глаза и надувала губы, тоже намереваясь зареветь. Но Дидье чмокнул малышку в щёку и пару раз весело прокукарекал, подбрасывая её на руках, пока её личико не расплылось в радостной слюнявой улыбке.

Так семья Бланшаров вновь стала полной. Но тепла в их доме не прибавилось.

Даниэль Бланшар верила только в Божью любовь. Адель и Инес Бланшар верили только в Божью кару.

А Пьер и Франсуа Бланшары не обрели способности вновь смеяться или хотя бы улыбаться.

* * *

Передав штурвал «Маркизы» отчаянно зевавшему Сэмми, Дидье не пошёл в свою каюту, а растянулся во весь рост прямо на палубе, закинув руки за голову по своей обычной привычке и уставившись на россыпь звёзд в чёрной бездне неба.

Видит Бог, он был тогда благодарен Адель и Инес за то, что они заменили мать осиротевшей сестричке. Если бы в доме не появились женщины, той так и пришлось бы расти у соседей. Хотя, вспомнив сейчас круглолицую глупышку Женевьеву, всегда готовую заплакать или засмеяться, а иногда и то, и другое одновременно, Дидье подумал, не лучше ли было для Мадлен вырасти под сенью её бестолковой любви.

Ибо в доме Бланшаров любви по-прежнему не было.

Инес и Адель заботились о том, чтоб малышка была сыта и одета, но играл с нею в кубарь, мастерил для неё тряпочных кукол и катал на спине, изображая лошадку, только Дидье. И это было для него тогда едва ли не единственной отрадой в жизни.

Хотя женские обязанности по дому наконец-то были сняты с его плеч. У печки, на птичнике и на грядках возились теперь Инес и Адель. Франсуа чуть ли не на другой день после свадьбы начал расчищать место под собственный дом по соседству с отцовским. Так что на Дидье легли теперь обязанности мужские — помогать брату возводить фундамент и стены нового дома. От тяжёлой каждодневной работы Дидье быстрее окреп и развернулся в плечах, хотя поначалу все его мышцы и сухожилия стонали от навалившейся нагрузки. Но он привык молча, без жалоб сносить любые физические неудобства и боль.

Он оставил все свои детские забавы вроде купания в реке или пускания по ручьям корабликов. Вместо этого вечерами он украдкой вылезал из окна своей комнаты по сучьям росшего под домом кряжистого дуба, чтобы навестить лагерь мирного племени ассинибойнов, раскинувшийся в излучине реки вниз по течению. Его тянуло туда неудержимо.

Жизнь в индейском становище была нелёгкой, но здесь его появлению радовались, даже дав ему прозвище Очети Шакоуин, Ночной Ёжик — за торчащие светлые вихры и за то, что приходил он только тогда, когда уже начинало темнеть.

Дидье с охотой влился в эту жизнь, участвуя во всех забавах и тренировках индейских мальчишек наравне с ними, хотя тренировки эти иногда были весьма жестокими и болезненными. Например, вытащить из кострища раскалённый уголёк и погасить его в ладони. Что по сравнению с этим были удары линейки кюре Гийома! После эдакого Дидье неделю ходил с замотанной тряпицей левой рукой — правая была необходима ему для работы, и он не стал ею рисковать — но был горд тем, что не издал ни звука под внимательным прицелом десятка испытующих глаз.

Мужчина в индейском племени по традиции должен был быть всегда готовым к любой боли, к любым испытаниям, если считал себя мужчиной.

Старик-охотник Вичаша Вака учил мальчишек премудростям лесной жизни, а по ночам у костра рассказывал зачарованно слушавшим ребятам страшные и смешные были своего племени, от которых замирало сердце.

Глядя сейчас в бесконечное звёздное небо, раскинувшееся над «Маркизой», Дидье, словно наяву, слышал напевный глуховатый голос Вичаша Вака, подбиравшего слова как можно проще, чтобы белый мальчуган из чужой деревни тоже мог понять его:

— Было семь братьев-охотников, которые никогда не знали женщин. Однажды младший, чьё имя было Ваби Амик, Белый Бобр, отправился на охоту в лес и повстречал там Нимки Бинесик, Женщину-Громовую Птицу. Она была красива так, что глаз не отвести. Молодой воин привел красавицу к себе в палатку, где они стали счастливо жить как муж и жена. Все его братья полюбили её, кроме старшего брата Асина, Камня, который возненавидел её. Однажды, вернувшись с охоты, Белый Бобр не обнаружил своей жены ни у костра, ни в палатке, а увидел только пятна крови, ведущие в чащу леса.

Старик поочерёдно заглянул в расширившиеся блестящие глаза мальчишек, сидевших перед ним, затянулся дымом из своей короткой трубки и неторопливо продолжал:

— В гневе и ужасе Ваби Амик кинулся к Камню. И тот сказал ему: «Ты привел эту женщину в свою палатку и пред мои глаза, когда мне ненавистен сам вид женщин. Я возненавидел её с первого же взгляда. Мы все были счастливы вместе до того, как она явилась сюда, потому я задумал избавиться от неё навсегда. Я взял свою самую острую стрелу и натянул лук. Стрела нашла свою цель, попав в спину этой женщины. После того, как я выстрелил, она бросилась в лес, и громкие раскаты грома раздались в небесах».

— Только трусы стреляют в спину! Да ещё женщине! — выпалил Дидье, до боли сжав кулаки, а Вичаша Вака с улыбкой взглянул на него из-под седых бровей и с ударением сказал:

— Волк никогда не обидит волчицу, а орёл — орлицу. Женщина дарит жизнь… и она — сама жизнь.

— Белый Бобр убил Камня? — взволнованно подскочил сидевший рядом с Дидье его самый близкий приятель — паренёк по имени Ихока, Барсук.

Но старик неспешно покачал головой:

— Как он мог убить Асина, ведь тот был его кровным братом. Он лишь сказал ему: «Ты очень глупый и злой человек, Асин, и мне жаль тебя. Если бы наш род смешался с родом Громовой Птицы, ассинибойны стали бы непобедимы, ведь Громовые Птицы священны. Но теперь этого никогда не произойдёт». Он бросился в чащу, ища на земле следы крови своей жены. Он шёл и шёл очень долго, пока не достиг горы, чья вершина поднималась выше облаков. Он взбирался на неё, пока земля не пропала из виду, и достиг самой вершины. Там на одеяле из облаков стояла огромная палатка, испуская раскаты грома. На пороге его ждала сама Нимки Бинесик. Она сказала: «Зачем ты пошел за мной?» И Белый Бобр ответил: «Я пришел, потому что ты — моя жизнь».

Вичаша Вака замолчал, будто вслушиваясь во что-то, ведомое только ему, и Дидье наконец робко спросил:

— И что дальше, дедушка? Он увёл её домой?

Старик грустно покачал головой:

— Нет. Он предпочёл сам стать Громовой Птицей. Так ассинибойны не смогли достичь могущества.

Возвращаясь тогда домой по едва заметной тропинке среди валунов, Дидье раздумывал обо всём, что только что услышал. Он почему-то представил себе Женщину-Громовую Птицу чем-то похожей на Адель и Инес — с такими же длинными смоляными косами и огромными глазами, не то чёрными, не то синими. И когда, забравшись в окно, он увидел свою мачеху на пороге комнаты, то обомлел и смог только виновато улыбнуться.

— Откуда ты явился? — вполголоса строго осведомилась Адель. Несмотря на то, что уже стояла глубокая ночь, на ней было застёгнутое на все пуговицы лиловое саржевое платье, чёрная вязаная накидка, белый чепец и башмаки. Дидье почему-то подумал, что она так и спит в этом наряде и покраснел до ушей.

— Я был в лагере асснинбойнов, — честно признался он.

Адель ещё несколько мгновений сверлила его негодующим взглядом, а потом развернулась и бесшумно удалилась.

А Дидье сел на койку, уныло ероша свои вихры и не ожидая от утра ничего хорошего. Он так и заснул — упав на постель полностью одетым, повторяя про себя навсегда запомнившиеся слова из Евангелия: «Не заботьтесь о завтрашнем дне, ибо завтрашний сам будет заботиться о своём…»

* * *

Слушая, как ровно и неумолчно гудит ветер в снастях «Маркизы», Дидье подумал о том, насколько бы изменилась его жизнь, решись он тогда, той же ночью подняться, снова вылезти в окно и навсегда оставить дом, уйдя с ассинибойнами.

Но тогда у него и тени мысли об этом не возникло. Оставить дом, родных, малышку Мадлен, могилу матери, всех приятелей, с какими он играл с детства… Да индейцы и не приняли бы его, им не нужны были сложности с белыми поселенцами — к чему развязывать войну из-за глупого мальчишки, в котором нет никакого проку для племени?

И вот наутро, налив в таз воды из кувшина и кое-как умывшись, Дидье медленно поплёлся вниз по лестнице, предчувствуя беду, которая не заставила себя долго ждать.

— Твой сын якшается с язычниками! — обвиняюще ткнув в пасынка пальцем, страстно заявила Адель, и Дидье опять обомлел. Он резонно полагал, что его обвинят в самовольных отлучках из дому, но эдакое! Язычники… Он робко покосился на отца — тот спокойно разламывал ломоть свежеиспечённого кукурузного хлеба. Франсуа молчал, искоса посматривая на брата. Инес, стоя на пороге кухни, задержалась, но тоже смолчала.

Не дождавшись отклика от кого бы то ни было из домочадцев, Адель вновь взглянула на мужа — теперь уже с гневным недоумением:

— Мой господин… что ты предпримешь? Твой сын согрешил и должен понести наказание!

— Я знаю, что мне делать, — оборвал её Пьер, подымаясь из-за стола и тяжело глядя на затаившего дыхание Дидье. — Он сходит на исповедь к отцу Гийому и исполнит епитимью, которую тот на него возложит.

Дидье, не веря своим ушам, перевёл было дух, но, как оказалось, рановато. Пьер продолжал, не сводя с него хмурого взгляда:

— Я записал тебя в ученики к Рене, кровельщику, за десять золотых в год. Это настоящая работа, и она быстро вышибет из тебя всякую дурь, парень. Завтра Рене отправляется в Квебек и берёт тебя с собой.

Дидье вновь не поверил своим ушам. Квебек! Сердце его заколотилось прямо о рёбра.

— Но разве это наказание за такой проступок? — ледяным голосом осведомилась Адель, скрестив руки на груди. — Ты ещё и заплатил за него! Неужели ты вновь пожалеешь розгу для этого бездельника?

Дидье замер. Господи Иисусе!

Это было сущей правдой — отец никогда не порол его, хотя на подзатыльники не скупился. Неужели сейчас…

Он сглотнул, но на его лице ничего не отразилось. Если он что-то усвоил у ассинибойнов, так это то, что воин никому не покажет ни своего страха, ни своей боли, если он воин. Никому и никогда.

Отец долго молчал, продолжая в упор глядеть в глаза Дидье. А потом обронил только:

— Ступай к кюре Гийому, парень. А потом поищи Рене.

Дидье снова сглотнул и молча кивнул, торопясь вылететь за дверь, пока отец не передумал. Инес посторонилась, пропуская его, обжигая его глазами. За спиной сердито загремела посудой мачеха. А Франсуа тихонько рассмеялся.

Кровельщик Рене, седобородый, словоохотливый и крепко сбитый, при виде нового ученика в первую очередь деловито пощупал его мускулы и одобрительно кивнул. В Квебек они отбыли не на следующее утро, а в тот же день, потому что Рене намеревался побыстрее присоединиться к торговому каравану, тоже следовавшему в столицу новой Франции. Дидье только и успел, что собрать свои немудрёные пожитки в дорожный мешок и чмокнуть в щёку заверещавшую Мадлен.

Уже за деревней, на тропинке, ведущей вдоль берега, их догнал запыхавшийся Ихока, его приятель-ассинибойн, и Дидье облегчённо вздохнул, ибо, придавленный суровой епитимьей кюре Гийома, не смел и носа сунуть в индейский лагерь. А попрощаться ему ох как хотелось бы.

— Аке уанчинйанкин ктело, — негромко бросил Ихока, дойдя до того места, где тропинка сворачивала на широкую дорогу, неловко обнял Дидье и помчался прочь, не оглядываясь.

«Ещё увидимся», — повторил про себя Дидье и коротко вздохнул под пристальным взглядом Рене.

Но он больше никогда не увидел никого из ассинибойнов. Вскоре те откочевали далеко на юг, в бескрайние прерии Дакоты.

* * *

Поздним вечером того же дня Дидье и Рене догнали торговый караван, направлявшийся в Квебек. В лесах, через которые лежал их путь, часто встречались немирные ирокезы, и потому Рене вздохнул с немалым облегчением, присоединившись наконец к каравану.

— Не все краснокожие таковы, как твои ассинибойны, — пояснил он задумчивому Дидье. — Среди ирокезов много молодых и дурных сорвиголов, желающих принести скальпы белых к подножию своих тотемов. — Он полушутливо-полусерьёзно провёл широкой ладонью по своей лысеющей макушке. — Мой скальп уже не так ценится. Но вот твой, — он потрепал своего нового подмастерья по густым вихрам, — надо поберечь.

Дидье улыбнулся ему смущённо и благодарно.

Кровельщик Рене оказался хорошим человеком и отличным мастером, и Дидье даже сейчас, лёжа на палубе «Маркизы», так же благодарно улыбнулся, вспоминая весёлое балагурство Рене, знавшего множество самых разных баек и песенок, и его искреннюю заботу о неумелом мальчишке, доставшемся ему в помощники.

Через неделю они достигли столицы Новой Франции.

Квебек предстал перед ними, как волшебное видение — весь из высоких белых домов с островерхими крышами, теснивших друг друга, карабкавшихся вверх и громоздившихся до самой вершины горы Рок, нависавшей над городом.

В нем было много зелени, деревьев, фруктовых садов, раскинувшихся террасами на разной высоте, соединенных между собой лестницами, узкими тропинками, едва заметными дорогами. На самой вершине горы, возвышаясь над домами, располагались собор, семинария иезуитов, монастырь урсулинок, замок Святого Людовика. Их островерхие колокольни, шпили и кресты как бы венчали город ажурной короной.

Дидье полюбил смотреть на Квебек с крыш, на которых они с Рене клали черепицу, полюбил вышину этих крыш, возносивших его прямиком к небу, к ветру и солнцу, вызолотившему ему волосы.

Ремесло кровельщика было нелёгким, но он не боялся ни высоты, ни тяжёлой рискованной работы, давшей ему возможность возноситься ввысь вместе со стремительными ласточками и стрижами, молниями расчёркивавшими синий тёплый воздух. И ему хотелось так же, как они, ликующе кричать от радости, когда утренний ветер раздувал его рубаху — ещё миг, и взлетишь…

За тот год в Квебеке Дидье встретил больше народу, чем за всю свою предыдущую жизнь и узнал Божий мир так хорошо, как не узнал бы его, наверное, никогда, оставшись под крышей отцовского дома. Он научился пить наравне со старшими, лихо бросать кости и отменно владеть ножом — не для того, чтоб выстругать игрушку или разделать пойманную щуку — а чтоб выстоять в драке или при встрече с лихими людьми.

Как надо пускать в ход нож, он узнал не от кого-нибудь, а от трактирной шлюшки Каролины, синеглазой черноволосой хохотушки двадцати лет от роду. Впрочем, когда Дидье её впервые встретил, она не хохотала, а отбивалась от двух пьяных гуляк, подстерегших её в грязном проулке за трактиром «Голубь и роза» и возжелавших бесплатно получить то, за что она требовала целый луидор.

— Эй! — гневно окликнул их Дидье, завернувший в тот же проулок от постоялого двора, где они с Рене тогда жили. — Отвяжитесь от неё, вы, паскуды, putain de tabarnac!

Его лексикон как раз тогда расширился неимоверно, и иногда он виновато размышлял о том, что по возвращении домой сотрёт себе коленки до самых костей, исполняя епитимью, которую наложит на него кюре Гийом.

Зажатая в углу девчонка вывернулась, и Дидье вдруг увидел, как гуляки медленно отступают — в руке она держала нож, больше похожий на тесак, чем на обычный маленький и тонкий «кинжал шлюхи».

— Проваливайте! — выпалила она, сверкая пронзительно синими глазами. Верхняя губа её вздёрнулась, как у оскалившейся волчицы, обнажая острые белые зубы. — Кишки выпущу, ублюдки! Ну!

Пьянчуги, спотыкаясь, поспешили прочь.

— Мы тебя найдём, сука! — процедил один из них, обернувшись на ходу, и девчонка, презрительно рассмеялась, кривя полные губы:

— Va te faire foutre!

Без стеснения задирая юбку и пряча нож под кожаную повязку на бедре, она широкими шагами подошла к остолбеневшему Дидье и, протянув руку, взяла его за подбородок. В полутьме проулка её синие глаза насмешливо мерцали:

— Э, да ты совсем ещё телёнок! Ты и не брился, наверное, ни разу? — Она небрежно провела теплыми пальцами по его щеке, улыбнулась и подбоченилась, с интересом его разглядывая. Была она высокой — почти с него ростом, и Дидье не знал, куда прятать глаза, чтоб не упираться взглядом в её расстегнувшийся голубой корсаж. — Заступаешься за шлюх, малыш?

Проследив за его взглядом, она опять коротко рассмеялась, но корсаж застегнуть и не подумала.

— Ты — женщина, — серьёзно поправил Дидье, а потом спросил с любопытством, не удержавшись: — Неужто ты и впрямь… кишки бы им выпустила?

И она так же серьёзно ответила, прямо глядя на него:

— Если ты достал нож, малыш, будь готов убивать, а не пугать. Если ты решил только напугать — тебя не испугается никто. Они должны видеть, что ты готов убить. — Она помолчала, продолжая пытливо его разглядывать, и он невольно смешался, опустив ресницы под этим проницательным взглядом. — Как тебя зовут, малыш?

— Дидье, — проглотив слюну, ответил тот едва слышно. Сердце у него в груди то сладко замирало от томительных предчувствий, то колотилось так, что стук этот, наверное, был слышен в другом конце грязного проулка.

— Жела-анный… — почти пропела она. — А я — Каролина. Вон мои комнаты, над трактиром, — не глядя, она небрежно ткнула пальцем на пару узких окон над их головами. Пойдём со мною.

Продолжая неудержимо краснеть, — от его щёк, наверное, можно было запаливать костёр, — Дидье покусал нижнюю губу и честно признался:

— У меня нет денег. — Это была правда — Рене выдавал ему несколько ливров раз в неделю, и к этому времени он всё уже потратил, в основном на сладости. — И… я ничего не умею. Я никогда ещё этого не делал.

Медленная дразнящая улыбка расцвела на ярких губах Каролины:

— Сколько тебе лет?

— Четырнадцать, — хрипло пробормотал Дидье и только ахнул, задохнувшись, когда она на мгновение крепко и ласково накрыла ладонью ширинку его штанов.

— Послу-ушай… — опять словно пропела она, прижимаясь маленькой твёрдой грудью к его предплечью. — Мне не нужны твои деньги. И я сама научу тебя всему, что нужно. Не бойся, я чистая. Я не ложусь абы с кем.

— Я не боюсь, — по-прежнему хрипло вымолвил Дидье, направляясь за ней наверх по наружной лестнице, как зачарованный.

Он соврал. На самом деле он боялся, да ещё как — того, что оконфузится, что она наконец просто высмеет его и прогонит прочь.

Сейчас-то он понимал, как ему тогда повезло. Каролина, как она сама со смехом призналась, распуская волосы и небрежно сбрасывая прямо на пол шуршащие юбки, любила любить. И не стеснялась ни своих желаний, ни своего тела, отдавая так же щедро, как и брала.

В этот вечер она не спускалась в трактир, а когда хозяин нерешительно постучал в дверь комнаты и позвал её, она только перевернулась на другой бок, послала его ко всем чертям и тихо рассмеялась, снова жадно впиваясь припухшими губами в губы Дидье.

Уже перед рассветом, расслабленно и блаженно растянувшись поперёк своей развороченной постели, затылком на его животе, Каролина мечтательно произнесла:

— Сколько бы ни было у тебя женщин, малыш, но меня ты будешь помнить всегда. Потому что я — первая.

Дидье согласно кивнул, и сердце у него странно защемило.

С Каролиной он утолил свой голод по простым прикосновениям другого человека. После смерти матери никто не обнимал его, не целовал, не тискал, не тормошил, не причёсывал ему пальцами вихры. А Каролина нежила и миловала его с таким же удовольствием, что и его мать, и он чуть ли не мурлыкал, блаженствуя в её руках, как котёнок, вылизываемый кошкой.

Впрочем, вылизывать она его тоже вылизывала, буквально лакомясь им, и проделывала другие вещи, затмевавшие ему разум и заставлявшие просто умирать от стыда и наслаждения. А она, задыхаясь от смеха, нетерпеливо требовала от него того же, что делала с ним. И он тоже вынуждал её всхлипывать, кричать и терять разум, распростёршись ничком на постели.

В этой постели он раз и навсегда понял, что в плотских играх нет места ни страху, ни боли, ни стыду, что утехи тела так же веселы и радостны, как игры щенят, кувыркающихся на солнцепёке, как игры ласточек, танцующих над блестящей гладью ручья.

Чистая радость, чистый восторг.

Дидье мог бы сказать о Каролине то же, что Господь наш Иисус сказал о Марии Магдалине: «Простятся ей грехи её многие за то, что она возлюбила много».

Тогда он приходил к Каролине так часто, как мог, пока они с Рене были в Квебеке. Мастер, конечно, знал о его ночных отлучках, но ничем не показал этого, ничем его не укорил. Только поглядывал с непонятной печалью.

Уже перед самым их возвращением в родное селение Дидье, вновь наведавшись в трактир «Голубь и роза», не нашёл там Каролины. Трактирщик, толстяк Оноре, сперва ничего не захотел ему объяснять, но, поглядев в бледное лицо мальчишки, сжалился и отрывисто объяснил:

— Исчезла, как не бывало. Даже тряпки свои оставила. Или с графом каким сбежала, или краснокожие выкрали. Вот чёртова… бабочка!

Это слово прозвучало в его устах ругательством, а Дидье сердито мотнул головой, стряхивая с ресниц набежавшие непрошеные слёзы.

Он действительно запомнил её навсегда, свою первую — её заливистый грудной смех, гортанные стоны, родинку на точёном, гладком, как шёлк, плече, аромат её кожи и волос, похожий на аромат только что распустившегося цветка. Именно с ней он впервые познал всю красоту, желанность и уязвимость женского тела.

Он молился за Каролину каждую ночь по пути из Квебека.

Потом перестал молиться.

Но не забыл.

* * *

Родная деревушка после Квебека показалась Дидье какой-то убогой, а люди — сумрачными и чересчур немногословными. Хотя, возможно, они были такими всегда, просто раньше ему не с кем было сравнивать своих односельчан.

Почти трёхлетняя Мадлен вмиг его узнала, с радостным визгом кинувшись к нему в руки, и он со смехом подбросил её к самому потолку. Девчушка продолжала визжать и дрыгать ножками, что-то болтая, — крепкая, как розовое яблочко, щекастенькая и сияющая улыбкой. Благодарение Богу, она была жива и здорова, подумал Дидье, прикрывая глаза.

Больше никто из домашних при виде него особой радости не проявил. Возившаяся у очага Адель сдержанно его поприветствовала, остро оглядев с головы до ног, а Инес, лущившая кукурузные початки за дощатым, чисто выскобленным столом, едва глаза на него подняла, что-то невнятно пробормотав. Впрочем, обе чинно поблагодарили его за немудрёные подарки, которые он тут же с улыбкой достал из своего потрёпанного дорожного мешка — затейливо украшенные костяные гребни.

Мачеха всё-таки не преминула сухо попенять пасынку за то, что тот без толку растратил деньги на ненужные побрякушки. Глядя в её замкнутое тонкое лицо под сенью туго завязанного чепца, Дидье невольно сравнил её с Каролиной и печально подумал, что Адель выглядит лет на двадцать старше той, хотя обе женщины были почти ровесницами.

Инес же не стала ему пенять, только поджала губы, но, выходя из кухни, Дидье спиной ощутил её мгновенный цепкий взгляд.

А Мадлен заревела было, видя, что брат опять уходит, но тут же утешилась новым волчком и новой тряпочной куклой.

Дидье нашёл отца и брата в кузне у горна. Те, тоже не отрываясь от дела, просто молча кивнули ему, оглядев так же внимательно, как и мачеха с золовкой.

— Я привёз денег, — пробормотал Дидье, отступая к дверям под этими взглядами.

И правда, Рене щедро выделил ему его долю заработанного ими в Квебеке.

Отец ещё раз кивнул, поворачиваясь к горну, и Дидье, вылетев наружу, с облегчением припустил прочь.

После Квебека его жизнь расцвела новыми красками — днём он работал вместе с Рене, который подрядился латать крышу приходской церкви, а по вечерам пропадал на лужайке за деревней — его охотно приняла в свой круг молодёжь постарше, ранее считавшая его мелюзгой. Неженатые парни и незамужние девки из двух соседних деревушек собирались на этом общинном лугу, чтобы отдохнуть короткой летней порой после тяжкой рабочей страды. И позабавиться, танцуя, зубоскаля и распевая песни чуть ли не до рассвета.

Дидье был страшно рад участвовать в этих забавах, полагая, что старшие приняли его благодаря неистощимому запасу прибауток, песенок и шуточек, которые он притащил из Квебека.

Но однажды за общим ужином мачеха отрывисто и укоризненно выговорила мужу, который, не подымая головы, опустошал свою миску:

— Господин мой, знаешь ли ты, что твой младший сын растрачивает своё время в непотребных и грешных увеселениях? И неужто ты опять не выпорешь его?

Дидье, тоже только что набивший рот рыбным пирогом, едва не поперхнулся и залился румянцем до кончиков ушей.

Франсуа уставился на него, криво улыбаясь, а Инес даже не подняла глаз от тарелки.

Пьер Бланшар, не торопясь, положил на стол свою ложку, буравя Дидье взглядом, и так же неторопливо сказал:

— Ты говоришь об этих… повстречушках молодых петухов и кур на общинном лугу за деревней, Адель? Ты ходишь туда, Дидье? Отвечай.

Дидье неопределённо мотнул головой и кое-как выдавил:

— Да.

Он хотел оправдаться, добавив, что он просто вместе с другими парнями поддразнивает девушек да распевает песенки, пусть и не совсем богоугодные, но проглотил язык, увидев, как отец тяжело подымается из-за стола. Душа у него враз ушла в пятки.

— В конюшню! — кивнув ему на дверь, коротко распорядился Пьер и, не оборачиваясь, направился к выходу.

Дидье кое-как выбрался из-за стола и побрёл за ним под торжествующим взором Адели и сочувственным — Франсуа.

Инес так и не подняла глаз от скатерти, а Мадлен, не обращая ни на кого внимания, что-то тоненько напевала своей новой кукле, сидя у очага рядом с мирно дремлющей белой кошкой.

Дидье прислушался — и узнал колыбельную, которую он сам пел сестрёнке когда-то.

А ему её пела мать.

Даниэль.

Подходя к отцу, молча ждавшему в полумраке конюшни, Дидье уже не собирался оправдываться. И просить о пощаде — тоже. В горле у него пересохло, сердце болезненно билось, но он знал, что не сделал ничего дурного, видит Бог, ничего.

И оправдываться ему было не в чем.

Он прикусил губу, чтоб не вскрикнуть, когда жёсткие пальцы отца сгребли в горсть его вихры и встряхнули, вынуждая поднять голову.

— Адель права, я слишком мягок с тобой, парень, — почти с сожалением проговорил Пьер. — Я ни разу в жизни не порол тебя… — Он помолчал несколько томительно долгих мгновений и разжал пальцы. — И сейчас не могу. Даниэль не простит мне.

Он снова помолчал, исподлобья глядя на сына, а потом произнёс с глухим смешком:

— А насчёт этих повстречушек на поляне… В Квебеке ты познал женщину, Дидье?

Во все глаза уставившись на отца, Дидье прохрипел:

— Да.

— Пока кобель не познал суку и не развязан, он спокоен, — бесстрастно продолжал Пьер. — Но как только он развязался, у него под хвостом будто костёр загорается. Если о тебе и о какой-нибудь сучке пойдут толки, я немедля женю тебя на ней, Дидье.

Дидье замотал головой яростно и отчаянно и выкрикнул, задохнувшись от обиды:

— Я человек, не кобель!

Ему уже было всё равно, выпорет его отец или нет — несправедливость сказанных только что слов жгла ему сердце.

— Пойдёшь к кюре Гийому, исповедуешься и получишь свою епитимью, — жёстко оборвал его Пьер. — И помни, что я сказал тебе.

Легонько отпихнув сына, он вышел из конюшни, а Дидье с размаху сел в груду соломы на полу и запустил пятерню в волосы. Старый мерин по кличке Цветок, высунувшись из своего денника, удивлённо фыркнул прямо ему в макушку, и Дидье, подняв руку, рассеянно погладил его тёплые и бархатистые, как брюшко новорождённого щенка, ноздри.

Отец был прав в одном — познав женщину, он теперь не мог не думать о том, какое воистину райское блаженство дарит мужчине женское тело. Не мог забыть, что каждая женщина носит под одеждой рай, какой подарила Адаму праматерь Ева — точёную округлость бёдер, упругость грудей, манящий жар лона…

Просто не мог, и всё тут.

Так же, как не мог не замечать теперь тех откровенных взглядов, которые начали бросать на него девки и бабы. В их глазах он перестал быть мальчиком, а стал мужчиной. И ему, конечно же, льстили эти взгляды, без слов говорившие простое и ясное «хочу».

Но ему и в самом страшном сне не могло померещиться, что его захочет жена его брата Франсуа.

Инес.

* * *

Инес Бланшар, жена Франсуа, согревавшая ему постель, будущая мать его детей, иногда казалась глухонемой, столь редко она произносила хоть слово в присутствии свекра и деверя, лишь изредка вскидывая свои огромные тёмно-синие глаза, почти чёрные на бледном лице. Всё, что Дидье знал о ней — она безропотно выполняла всю работу по дому и в огороде, а также помогала его мачехе возиться с малышкой Мадлен: с удовольствием или без, этого нельзя было определить по её всегда бесстрастному узкому лицу.

Слово «удовольствие», впрочем, было последним, которое пришло бы в голову Дидье при взгляде на жену брата.

Как-то ранним утром он восседал на крыше старого сарая, взявшись её подлатать. Дом Франсуа и Инес пока что так и стоял недостроенным, и Дидье никак не решался спросить у брата, почему тот вдруг забросил строительство, не возведя даже четвёртой стены. Он чинил стропила сарая и распевал во всё горло какую-то залихватскую песенку, глядя, как ласточки выпархивают из-под стрехи. Эти маленькие дурочки, видать, решили, что он подбирается к их гнездовью.

— Эй, глупышки, вы чего испугались? — весело окликнул их Дидье, свешиваясь вниз, чтобы заглянуть под стреху. — Я не трону…

Он осекся, встретившись взглядом с бездонными немигающими глазами Инес Бланшар, и даже дышать перестал. Та стояла прямо под ним и смотрела на него — без единого слова, без улыбки. И от почему-то почувствовал себя так неловко под этим взглядом, будто был… голым.

Он машинально потянулся рукой к вороту своей распахнутой рубахи, но Инес, блеснув глазами, уже исчезла, как будто её и не было.

На другой день Дидье столкнулся с ней в полутёмных сенях дома и учтиво посторонился, пропуская её к выходу. Но застыл, когда её горячая ладонь вдруг властно чиркнула по его спине от лопаток до поясницы и ниже — словно кресалом о кремень, рассыпая снопы искр. Он обернулся и распахнул глаза, неверяще, потрясённо на неё уставившись. И вновь сам себе не поверил — она улыбалась.

Улыбалась!

Вызывающе, торжествующе, маняще.

Похотливо.

Облизнув враз пересохшие губы, он кинулся в дом, не оглядываясь.

И скорее угадал, чем услышал позади себя её тихий смешок.

По своей обычной привычке до конца открещиваться от всего плохого, Дидье сперва решил, что это всё ему примстилось… или что прикосновение в сенях было нечаянным — и при этом изо всех сил старался избегал Инес.

Но та буквально охотилась за ним, как кошка за мышонком — подстерегая то там, то сям, пытаясь вновь огладить его, ущипнуть, вцепиться ногтями в плечо или в шею, дёрнуть за волосы, пока он уворачивался, не смея прикоснуться к ней даже для того, чтобы оттолкнуть.

Как-то она явилась в коровник, где Дидье чистил стойло недавно отелившейся трёхлетки Ночки, и встала в дверях, загораживая выход. Он почувствовал её взгляд, ползущий скользким слизнем по его враз заледеневшей спине, медленно обернулся и машинально утёр ладонью взмокший лоб. И хрипло взмолился не своим голосом:

— Инес, Бога ради! Ты же моя сестра!

А та всё так же торжествующе улыбалась его смятению, будто играя с ним, пока со двора не донёсся резкий повелительный оклик мачехи:

— Инес! Где ты?

Она в последний раз просверлила Дидье взглядом и скрылась. А он тяжело оперся на вилы, едва переводя дыхание и чувствуя, как трясутся коленки, а низ живота при воспоминании об этом требовательном взгляде сводит предательской жаркой судорогой.

Его тело возжелало её, жену брата, вопреки голосу рассудка и сердца.

И ему невыносимо захотелось дать ей то, чего она добивалась. Повалив её тут же на солому и задрав ей юбку выше белых бёдер… либо вогнать ей в грудь острия вил, рукоятку которых он судорожно сжимал во вспотевшей ладони, и пригвоздить её к полу, как гадюку.

Боже милосердный, да что за дьяволовы наущения!

Дидье отшвырнул вилы, со звоном брякнувшиеся на пол, и выскочил из конюшни.

Так неожиданно жизнь Дидье в родном доме превратилась в сущий ад. Он никому не мог рассказать о том, что происходило между ним и золовкой — это было столь же унизительно для него, сколь опасно для Инес. Дидье понимал, что Франсуа запросто может свернуть жене шею своими руками молотобойца. За собственную шею Дидье не опасался, так как не совершил ничего дурного. Но он не мог допустить, чтобы женщина, слабая женщина пострадала из-за него. Хватало и того, что из-за него будто лишилась рассудка.

Выхода не было.

Как бы он сейчас хотел схватить себя, пятнадцатилетнего, за плечи, встряхнуть и заорать прямо в лицо:

— Беги отсюда! Беги, проклятущий ты дурак! Спасайся, пока не поздно!

Но спасти себя тогдашнего он никак не мог.

* * *

«Разящий», как понимал Грир, шёл буквально на хвосте у «Маркизы», оказываясь всего на сутки-двое позже неё в тех же портах, что и Дидье, и это была исключительно заслуга Морана.

Один его стервец будто чуял другого, как гончая чует лису, вот о чём с угрюмой усмешкой размышлял Грир, расхаживая по мостику фрегата. И, конечно, как только он подумал об этом, его канонир оказался тут как тут, взлетев на мостик и уставившись на капитана — хмуро и выжидательно.

Так, как он всегда смотрел.

И совершенно неожиданно этот взгляд взбесил Грира чуть ли не до красных кругов перед глазами. Мгновенно развернувшись, он шагнул к Морану, который, черти бы его драли, даже не подумал попятиться. Да какое там попятиться — и бровью не повёл! Так и обжигал его своими отчаянными глазами, облокотившись на планшир даже с какой-то наглой развальцей.

Грир заставил себя опустить руку и разжать пальцы, вцепившиеся было в батистовую рубаху мальчишки.

— Ты чего ждёшь? — поинтересовался он почти ласково, не отводя взгляда от этих синющих упрямых глаз.

— Жду, когда мы догоним «Маркизу», — без запинки отозвался Моран, вздёрнув подбородок.

— А от меня чего ждешь? — всё тем же вкрадчивым шёпотом осведомился Грир.

Канонир молчал, наконец-то отведя взгляд.

«То-то же», — довольно подумал Грир и тоже умолк. Терпения ему было не занимать, и он совершенно невозмутимо и с удовольствием рассматривал чуть побледневшее тонкое лицо Морана, пока мальчишка не выдержал и снова не полыхнул глазищами:

— Да ничего я не жду!

— И правильно делаешь, — легко и с одобрением кивнул Грир. И даже провёл по его острой скуле костяшками пальцев, от чего парень отшатнулся. — Потому что ты ничего и не дождёшься. — Он выдержал долгую, очень долгую паузу и проговорил, подчёркивая каждое слово. — Пока сам не попросишь.

Как он и ожидал, Моран взвился до самых небес, будто Грир ткнул ему в лицо пылающим факелом:

— Что?! Что ты сказал?!

— Повторить? — со всей любезностью осведомился Грир, чуть наклоняя голову и продолжая внимательно разглядывать своего канонира.

— Чтобы я? Попросил? — продолжал бушевать тот. — Да скорей… скорей… — Он даже захлебнулся, яростно подыскивая слова.

— Скорее ад замёрзнет, я понял, — устало вымолвил Грир, отступая в сторону. Он и вправду ощутил вдруг давящую усталость. И грусть. — Что ж, я сказал, ты услышал. Я подожду. Я умею ждать. Ступай.

— Но… — Моран растерянно моргнул, разжимая кулаки. Весь его пыл как-то сразу угас, в глазах заметалось смятение.

— Ступай, — повторил Грир, отвернувшись, и дождался, когда за его спиной затихнут стремительные шаги канонира.

Потом сам облокотился на планшир.

Устье реки Святого Лаврентия лежало прямо по курсу «Разящего». С рассветом надо было пристать к берегу и поискать здешнего лоцмана, чтоб не сесть на мель.

Грир не знал, что там было на душе у Дидье Бланшара, и что задумал этот шалопай.

Но он твёрдо знал, что готов драться за него, если потребуется, хоть со всей Новой Францией.

— Nombril de Belzebuth! — выпалил Грир любимое ругательство Дидье и тихо рассмеялся.

Часть 6. Мадлен

— Nombril de Belzebuth! — пробормотал Дидье Бланшар, откидывая скрипнувшую крышку окованного железом сундука из морёного дуба.

Всё-таки Грир с Мораном не зря вынудили его купить попугайские тряпки перед губернаторским балом. Теперь он не мог этого не признать.

«Ты стал капитаном», — строго сказал тогда Грир, взглянув на него в упор своими непроницаемыми тёмными, как омуты, глазами, и, проклятие, оказался прав.

Как обычно.

Дидье глубоко вздохнул, рассеянно ероша вихры.

Да, он стал капитаном «Маркизы» и должен был нынче предстать перед односельчанами и родными как капитан, а не как оборванец, бродяга с большой дороги.

Дидье оделся так тщательно, как только мог без большого зеркала и чужой помощи. Невольно ухмыльнулся, вспомнив куаферские ухватки ворчавшего Морана, и решительно высунулся из каюты:

— Эй, Кэл, Сэмми! Подите-ка сюда, вы, бездельники!

Раздался топот босых пяток по палубе, и, взглянув на огорошенные физиономии своих новых матросов, Дидье удовлетворённо хмыкнул, безмерно довольный произведённым впечатлением. Ворот клятого серебристого камзола резал шею похлеще пеньковой верёвки, — и даже шёлковый платок не спасал, — вычурная вышивка царапалась и кололась, манжеты кандалами охватывали запястья. Про кюлоты и чулки с туфлями и поминать не следовало, как про дьяволово измышление… но все эти адовы муки того стоили.

Дидье лихо нахлобучил белую с серебром треуголку, прицепил к голубой расшитой перевязи шпагу и гаркнул:

— Чего застыли, le tabarnac de salaud! К пушкам!

— Есть, капитан! — в один голос проорали Кэл и Сэм, и их пятки вновь пробарабанили по палубе.

А Дидье подошёл к борту «Маркизы» и чуть дрогнувшей рукой навёл подзорную трубу на зелёный берег, где в синевших прохладных сумерках виднелась пристань и деревушка в три сотни дворов — убогое, проклятое, единственно родное на всей земле место.

Красную крышу своего дома, стоящего на отшибе рядом с кузницей, и флюгер на этой крыше — жестяного блестящего петушка — он тоже увидел.

Он сам когда-то прилаживал туда этого петушка, и — глядите-ка! — тот до сих пор бойко вертелся на ветру.

А вон и церквушка с устремлённым к сумрачному предгрозовому небу шпилем. Он помогал кровельщику Рене чинить это шпиль.

А вот и кладбище возле церкви — ряды могильных крестов, под одним из которых спит его мать.

Дидье плотно стиснул губы и махнул рукой Кэлу, беспокойно высунувшемуся из трюма.

Пушка «Маркизы» рявкнула страшно, коротко и неумолимо, и Дидье на мгновенье оглох.

Сэмми навёл пушечное жерло как раз туда, куда он указал — меж двух сосен на пригорке.

С этого пригорка все деревенские мальчишки зимой катались на ледянках…

Столб дыма и земли взвился вверх, и после мига оглушительной тишины стало слышно, как залились паническим лаем собаки и суматошно засуетились, загомонили люди.

Его односельчане, его соседи.

Его родня.

Хотя навряд ли его отец и брат стали бы суетиться пред лицом опасности, — подумал Дидье с внезапной гордостью. Бланшары не из таких.

Живы ли они ещё? Здесь ли они? Здесь ли Инес и Адель?

И Мадлен.

Малышка Мадлен.

Дидье поймал себя на том, что лихорадочно ищет глазами родных среди смятенно толкущихся на берегу людей.

Но его семьи там не было. Более того, все лица — перепуганные, злые, растерянные — были ему совершенно незнакомы. Он никого не мог узнать, как ни вглядывался.

Что ж, те мальчишки, с которыми он приятельствовал сопляком, просто-напросто выросли, а старики, такие, как мастер Рене или кюре Гийом, должно быть, померли, par ma chandelle verte!

Ведь прошло уже восемь лет со дня его ухода.

Его изгнания.

До боли сцепив руки за спиной и наклонив голову, Дидье угрюмо глядел, как к деревянной пристани торопливо спускаются трое — женщина, придерживающая обеими руками длинную тёмную юбку, и двое крепких мужчин. С ружьями.

Все они тоже были ему незнакомы.

— Что ж, сейчас и познакомимся, tabarnac de calice! — пробормотал Дидье, вызывающе сощурив глаза.

Сердце у него так отчаянно ныло, словно его сжимала в кулаке чья-то беспощадная ладонь.

Не чья-то.

Его собственная.

* * *

Женщина в тёмном одеянии и накинутом поверх него шерстяном плаще, — вечера и ночи в Квебеке даже летом были холодными, — оказалась Жозефиной Сорель, старейшиной селения. Пристально рассматривая её тонкое строгое лицо, по которому невозможно было угадать её возраст, Дидье подумал про себя, что времена воистину меняются — восемь лет назад он и вообразить не мог, что во главе его родной деревни встанет женщина!

Его внимательный изучающий взгляд её не смутил — она лишь сдвинула тёмные брови, отвечая ему столь же пытливым пронизывающим взором.

— А где старик Вилар? Умер? — отрывисто спросил Дидье.

Реми Вилар был прежним старейшиной, суровым и неразговорчивым, очень похожим на кюре Гийома, вместе с которым он неусыпно и беспощадно правил своей маленькой покорной общиной.

— Как и отец Гийом, — помедлив, кивнула Жозефина, будто угадав его мысли. — Два года назад.

Дидье тоже кивнул, принимая этот ответ.

В его капитанской каюте они были вдвоём — сопровождавшие Жозефину парни остались на палубе «Маркизы» под бдительным присмотром Сэма и Кэла. Одного из прибывших Дидье всё-таки узнал — это был Симон Готье, сын мясника, его ровесник, с которым они когда-то вместе играли, дрались и дразнили девушек. Симон тоже наверняка узнал блудного сына семьи Бланшаров, но виду не подал.

— Чего вы от нас хотите, капитан Бланшар? — резко и без обиняков спросила Жозефина, откидывая со лба прядь тёмно-русых волос. Чепца она, видать, не признавала, и это тоже было совершенно необычным для родимой деревушки — чтоб женщина вышла на люди с непокрытой головой! Отец Гийом наложил бы немалую епитимью на эдакую развратницу.

Вновь встретив острый взгляд Жозефины, Дидье криво усмехнулся, но ничего не ответил.

Сам того не замечая, он следовал обычаям капитана «Разящего» — прежде чем нанести удар, Эдвард Грир всегда заставлял противника суетиться и дёргаться, сам оставаясь каменно-спокойным.

Сейчас эта стройная горделивая женщина была его, Дидье, противником.

Хотя с женщинами он раньше никогда не сражался, предпочитая уступать. Или, что чаще всего, побеждать их совсем другим оружием.

Дидье опять усмехнулся, забавляясь её замешательством.

— Вы ведь прибыли сюда не для того, чтобы броситься в объятия семьи и устроить пирушку в честь своего возвращения? — так и не дождавшись его ответа, язвительно осведомилась Жозефина. — Ваш пушечный выстрел… салютом не был.

Голос её против воли дрогнул.

«Да она любит эту деревню!» — с удивлением подумал Дидье и не спеша кивнул:

— Это военная экспедиция, мадам, и она уже началась. И, кроме того, — он сощурися, — в притче Спасителя нашего вовсе не блудный сын заколол упитанного тельца и устроил пирушку, а его отец.

— Вы даже не спрашиваете, жив ли ваш отец, — горячо воскликнула женщина, не сводя с него своих чуть раскосых тёмных глаз, и Дидье опять некстати подумал, что в её жилах наверняка течёт немало индейской крови. — Жива ли ваша семья!

Дидье легко пожал плечами и так же легко отозвался:

— Не спрашиваю. Но если это так волнует вас… скажите мне.

Полные губы Жозефины гневно поджались, но больше она ничем не выказала своего негодования.

— Господь хранил вашу семью, капитан Бланшар, — ровно произнесла она, и Дидье незаметно перевёл дыхание. — Лишь ваша золовка, Инес Бланшар, жена вашего брата Франсуа, скончалась от болотной лихорадки три года назад. Все остальные ваши родственники живы и здоровы. Ваш брат больше не женился. Его жена осталась бесплодной, и он по-прежнему живёт вместе с вашим отцом и мачехой. Как и ваша сестра Мадлен.

Итак, Инес умерла.

Что ж…

Дидье медленно кивнул в знак того, что услышал и понял.

Жозефина помолчала, видимо, ожидая от него ещё какой-то реакции, но так и не дождалась. И запальчиво бросила:

— Скажите же, чего вы хотите!

О, Жозефина Сорель поистине была страстной женщиной.

— Вы замужем, мадам? — внезапно спросил Дидье с искренним интересом. И продолжал, даже не удосужившись услышать ответ: — Думаю, что нет. Мужчина нипочём не допустит, чтобы над ним верховодила женщина. Вы одиноки, и ваша семья — вот эта община.

Жозефина на миг опустила длинные тёмные ресницы, из-под которых упрямым огнём блеснули её раскосые глаза.

— Что ж, вы правы, — бесстрастно ответила она. — Община избрала меня старейшиной, потому что я обладаю некоторыми… способностями, и я приняла эту честь. И отвечаю за благоденствие этой деревни, так же как и за благоденствие вашей собственной семьи, капитан.

Дидье лениво поднял бровь, забавляясь и опять же не замечая того, что копирует обычные манеры Грира:

— Способности? Какие же это способности, мадам, если не секрет?

— Всемилостивый Господь сподобил меня исцелять людей, капитан, — после некоторого раздумья спокойно пояснила Жозефина, сцепив перед собой тонкие смуглые руки.

— Во-от как? — хмыкнул Дидье. — Отец Гийом сказал бы, что вы ведьма, мадам, и повелел бы выгнать вас вон из деревни, вываляв перед этим в смоле и в перьях.

— Он умер, — проронила Жозефина с ледяной улыбкой, и Дидье тихонько рассмеялся:

— В вас ни на грош нет христианского смирения, верно, мадам?

— Так же, как и в тебе, мальчишка! — крикнула она, прожигая его яростным взглядом. — Как ты смеешь раздевать меня своими бесстыжими глазами?! Я знаю, из-за чего тебя изгнала твоя семья и деревня, Дидье Бланшар!

— Я сам ушёл, — ровно отозвался Дидье, но Жозефина уже не слушала. Гневные обвинения так и рвались с её уст.

— Я презираю таких, как ты! Ты самовлюблённый щенок, который привык вытворять то, что ему заблагорассудится! Ты не был здесь много лет, и твоя семья тебя не интересовала! Чего же ты хочешь от нас теперь? Доказать, как ты могуч? — Голос её вдруг опять сорвался. — Твоя проклятая пушка изувечила наш пригорок!

Ventrebleu!

Она умела больно жалить, эта женщина. Похуже целого роя ос.

И она действительно любила эту деревню.

Наклонив непокрытую голову, Дидье сдержанно проговорил:

— Вы вольны думать обо мне всё, что вам угодно, мадам. Да, я не был здесь восемь лет. С того пригорка я когда-то катался на санках. И скажите спасибо, что я не приказал своим людям целиться по церковной колокольне. Для меня, в отличие от вас, здесь нет ничего святого или дорогого. Кроме моей сестры Мадлен, из-за которой я сюда и пришёл.

В каюте воцарилась тяжкая, давящая тишина. А потом Жозефина воскликнула, криво усмехнувшись:

— Вот оно что… Ты же пират! Висельник! Распутник! Ты ни одной юбки не пропускаешь! Кто же доверит тебе девочку?

— Возможно, вы, мадам? — подняв бровь, спокойно предположил Дидье. — Иначе ваша колокольня, как пить дать, отведает ядер из моих пушек. — Он помолчал и добавил уже мягче, взглянув в её побледневшее лицо: — Вы сказали, что знаете, как я уходил отсюда, мадам. Я вернулся и вынужден действовать так, как сейчас, чтобы получить возможность хотя бы поговорить с Мадлен. Если б я пришёл с миром, мне не позволили бы даже на минуту увидеть её.

— Это право вашей семьи, — отрезала Жозефина.

— Поэтому вы, мадам, побеседуете с моей семьёй и убедите их дать мне разрешение увидеться с Мадлен, — всё так же мягко, но непреклонно произнёс Дидье. Он ненавидел давить на людей, особенно на женщин, но у него просто не оставалось иного выбора. — И если она захочет, я увезу её отсюда. — Он вскинул руку, обрывая протестующий возглас Жозефины. — Я буду ждать вашего ответа до утра, мадам, а если не дождусь, открою огонь по церкви, уж не взыщите. И не вздумайте посылать кого-нибудь брать «Маркизу» штурмом. Мы будем начеку, так что вам нет смысла глупо жертвовать членами своей драгоценной общины. И… знаете что ещё? — Он почти весело усмехнулся, сделав над собой усилие, и вкрадчиво закончил: — Вашу юбку я, так и быть, пропущу.

Не сказав в ответ ни слова, Жозефина ещё раз смерила его острым взглядом, а потом резко повернулась и шагнула прочь из каюты, брезгливо подобрав пресловутую юбку кончиками смуглых пальцев.

Будто боялась испачкаться.

Дидье услышал её повелительный голос, приказывающий сопровождавшим её парням спускаться в лодку.

Он сел за стол и устало опустил голову на скрещённые руки, упершись в них лбом.

Распутник.

Висельник.

Самовлюблённый щенок.

Дидье поднял голову и потёр ладонями лицо.

Как же точно она его описала.

Он именно таков.

Patati-patata!

* * *

«Разящий» мирно покачивался на волнах в устье реки Святого Лаврентия, там, где желтоватая пресная вода смешивалась с солёной и прозрачно-бирюзовой морской водой. Моран, сумрачно косясь на Грира, сам вызвался поискать на берегу лоцмана из местных, и Грир ему не препятствовал. Пусть мальчишка доказывает ему и себе собственную деловую сметку в своё удовольствие.

Капитан «Разящего» скупо улыбнулся, глядя, как к борту фрегата приближается маленькая шлюпка с Мораном и предполагаемым лоцманом на борту. Нахохлившийся угрюмый Моран страшно напоминал Гриру сердитого воробья, но упаси Боже было сказать ему об этом — заклюёт ведь насмерть!

От этой крамольной мысли Грир ещё пуще развеселился.

Хотя поводов для веселья, прямо сказать, было немного.

Со времени последнего откровенного разговора, когда Грир непреклонно сообщил парню, что отныне прикоснётся к нему, только если тот сам его об этом попросит, они лишнего слова друг другу не сказали. Добровольный целибат давался Гриру не так уж и легко, но он утешал себя мыслью о том, что безруким-то калекам живётся ещё труднее.

Моран тоже не был безруким, но явно страдал бессонницей, о чём свидетельствовали предательские круги под его лихорадочно горящими синими глазами. Но упрямец явно не собирался сдаваться.

Это раздражало Грира столь же сильно, сколь возбуждало и умиляло. Ему так и хотелось притиснуть стервеца к планширу, пусть даже на глазах всего экипажа, и впиваться губами в припухший упрямый рот, пока тот наконец не запросит пощады.

Но он, чёрт побери, дал себе и ему слово и вынужден был его держать.

Тем временем второй его стервец был уже где-то совсем рядышком. В гаванях, куда заходил «Разящий», Гриру сообщали, что видели «Маркизу» три дня… два дня… день назад.

Грир не знал, что станет делать, настигнув наконец Дидье Бланшара, но совершенно точно знал, что капитану «Маркизы» отчаянно требуется его помощь.

Прямо сейчас.

— Поднять якорь! — зычно скомандовал Грир, едва дождавшись, пока шлюпку, на которой пришвартовались Моран и лоцман, втащат на борт.

Надо было торопиться.

* * *

На рассвете следующего дня к борту «Маркизы» подплыл чернявый, как галчонок, мальчишка на плотике, — на таких вертящихся в воде юрких плотиках не раз плавал в детстве сам Дидье, — и, запрокинув голову, тонко прокричал, что капитана Бланшара ждут в доме его отца нынче же в полдень. И, не дожидаясь ответа, поспешно налёг на свой шест.

Ровно в полдень Дидье, который не спал и не ел больше суток, прицепил к поясу, кроме шпаги, ещё и пару пистолетов и прыгнул в самоходную шлюпку. Он строго-настрого приказал Сэму и Кэлу не спускать глаз с берега, но огня без его приказа не открывать, что бы ни происходило там, на берегу.

Дидье твёрдо знал, что если даже Жозефина Сорель подстроила ему ловушку, его смерть или увечья не стоят гибели его деревни.

Но больше никто не должен был об этом знать.

Запретив себе думать о чём бы то ни было, кроме предстоявшего разговора, Дидье выбрался из шлюпки на шаткие деревянные мостки пристани, поймав канат, брошенный ему давешним мальчишкой, и отправил шлюпку обратно на «Маркизу». Он усмехнулся, заметив изумлённо округлившиеся глаза этого галчонка, увидевшего, как шлюпка сама собой, без людей, руля и паруса, послушно плывёт назад к кораблю.

Дидье подмигнул мальчишке, швырнул ему серебряную монетку и легко взлетел на знакомый пригорок.

Интересно, как там Лукас с Марком… Моран… Грир…

Дело, которое Дидье предстояло сейчас сделать, он должен был сделать один.

Деревня будто вымерла под палящими лучами полуденного солнца. Даже собаки, и те не лаяли. И куры не квохтали в пыли.

Ни единого звука не было слышно.

Словно во всей округе не осталось никого, кроме него и чернявого мальца на пристани. Должно быть, паренёк был сиротой, рассеянно решил Дидье. Никакая семья не выдала бы своего отпрыска на съедение пиратскому капитану.

Он беззаботно вышагивал по совершенно пустой улице, чувствуя спиной, всем телом впивавшиеся в него сквозь щели заборов взгляды, изо всех сил надеясь, что ничьи глаза не смотрят на него через прицел мушкета.

Что ж, на всё воля Божия, подумал Дидье спокойно. В конце концов, если его сейчас и сразит пуля, он просто ляжет в родную неласковую землю рядом со своей матерью.

Рядом с Инес.

Тряхнув головой, он толкнул знакомо скрипнувшую калитку и вошёл в собственное подворье.

Здесь почти ничего не изменилось. Даже поленница высилась на том же месте, что и восемь лет назад. И недостроенные стены дома Франсуа торчали неприкаянно и одиноко.

Ведь Инес умерла всего лишь три года назад, как сказала Жозефина. Почему же его брат раньше не достроил свой дом?

Дидье ступил на потемневшее от дождей крыльцо и с силой потянул на себя массивную, окованную железом дверь.

Никто не заколол в его честь упитанного тельца.

На него в упор смотрели три пары глаз троих людей, сидевших за широким дубовым столом.

Смотрели как через прицелы мушкетов.

Отец, совершенно не изменившийся, лишь серебра в чёрных волосах прибавилось…

Франсуа, как две капли воды похожий на Пьера.

И Жозефина Сорель.

Дидье мельком подумал о том, долго ли сопротивлялся Пьер Бланшар её требованию присутствовать при разборе собственного семейного дела. Но Жозефина, конечно же, одержала верх. Она всё-таки была здесь старейшиной, а он — членом её общины, и от его решения в этом деле зависела судьба деревни.

Ни мачехи, ни Мадлен за столом не было.

Никто из присутствовавших не проронил ни слова, продолжая лишь сверлить его напряжёнными и недобрыми взглядами.

C'est drТle!

Дидье выдвинул из-под стола грубо сколоченный табурет и тоже не спеша уселся.

Тяжёлое молчание наконец нарушила Жозефина.

— Мы слушаем вас, капитан, — сказала она, сознательно или ненароком подчёркивая новое звание блудного сына семейства Бланшаров.

Дидье на миг прикусил губу, а потом отрывисто спросил:

— Где Мадлен? Я хочу поговорить с нею, не с вами.

Сделав нал собой явное усилие, Пьер заговорил — так же отрывисто и хрипло:

— Она — неразумное дитя, и её судьбой распоряжаюсь я.

Внезапная догадка пронеслась в мозгу Дидье, и он проговорил, наклонив голову и глядя не на родных, а на Жозефину:

— Вчера вы спросили меня, мадам, почему я ждал столько лет, чтобы увидеться с сестрой. Я скажу вам, как на исповеди — да, это моя вина, что я ждал. Наша мать… Даниэль… когда-то давным-давно поручила Мадлен мне… когда умирала. После всего, что случилось здесь восемь лет назад… я постарался всё забыть. И Мадлен тоже. — Он перевёл дыхание и продолжал как мог спокойно: — Я жил жизнью Берегового Братства… там, на островах, на тёплых островах, зелёных и солнечных, далеко-далеко отсюда. Я стал капитаном «Чёрной Маркизы». У меня было много забот, много друзей… женщин. Я видел иные города, другие страны… весь мир! Но мне… — Он поднял на отца глаза, ставшие вдруг очень усталыми. — Мне начала сниться мать. Даниэль. Она смотрела на меня так, будто укоряла. И я всё вспомнил. Я понял, что нужен своей сестре. И потому я вернулся. — Он положил кулаки на стол и спросил, как выстрелил, продолжая в упор глядеть на отца: — Что произошло с Мадлен?

Пьер медленно поднялся из-за стола, выпрямившись во весь свой громадный рост, как никогда похожий на медведя гризли, и так же медленно произнёс:

— Я мог бы не отвечать тебе, так как восемь лет назад собственноручно вычеркнул твоё имя из семейной Библии, Дидье, но я отвечу. Твоя сестра на следующей неделе отправится либо в монастырь сестёр-бенедиктинок, либо в семью Ренаров — в ту семью, с наследником которой она была обручена при рождении.

— Почему? — бесстрастно осведомился Дидье, не вставая с места.

Пьер открыл рот, но не успел ответить. Откуда-то сверху, с лестницы, ведущей в хозяйские покои, прозвенел высокий женский голос:

— Потому что она столь же распутна, как ты, Дидье Бланшар, вот почему!

Адель Бланшар, не торопясь, спускалась с лестницы, ведя худой рукой по отполированным гладким перилам — по-прежнему затянутая в чёрное платье, как в броню, и накрахмаленный чепец венчал её голову, будто боевой шлем. Тёмно-синие глаза её нисколько не выцвели за прошедшие годы, не потеряли своей пронзительной яркости.

Сглотнув, Дидье поднялся на ноги:

— Ей же всего только двенадцать лет!

— Но она якшается с разными бродягами, забыв о том, что она — дочь почтенной семьи и добрая католичка! — отрубила Адель, стиснув кулаки у впалой груди. — Бегает по лесам с язычниками! С грязными дикарями! С цыганами! Она скачет верхом на неосёдланной лошади — в штанах, словно мальчишка! Плавает наперегонки с этим отребьем в реке, и мокрая одежда липнет к её телу, а все они похотливо глазеют на неё! Сидит с ними у их нечестивых костров, распевая непотребные песни! — Она порывисто повернулась к мужу, облизнув сухие губы. — А ты опять ни разу не поднял на неё руки, не исполнил своего отцовского долга, мой господин! Как и на этого… — Задохнувшись от гнева, она указала острым подбородком в сторону Дидье и умолкла.

— И это вы называете распутством? — потрясённо выдохнул Дидье.

Боже Всевышний, его маленькая сестричка просто любила делать то же, что и он — мчаться наперегонки с ветром, качаться в прохладных волнах, вдыхать дым костра, петь и радоваться…

Она просто любила жить!

— Я ничего об этом не знала, — одновременно с ним и так же потрясённо вымолвила Жозефина, вскакивая с места. — Пресвятые угодники, Пьер, но во всём этом и вправду нет никакого греха! Так к чему же вы принуждаете свою дочь, за что собираетесь её карать? За детские шалости?

— Судьба моей дочери — моё дело, — процедил Пьер, и на резко очерченных скулах его заиграли желваки.

— Она — член нашей общины, и её благоденствие — моё дело, — не менее твёрдо отрезала Жозефина.

— Преподобный отец Гийом всегда… — захлёбываясь, начала было Адель, но Дидье гневно перебил её, привычно опустив ладонь на рукоять своего пистолета:

— Я заберу её у вас!

— Нет! — развернувшись к нему, в один голос выпалили Пьер, Адель и Жозефина. Лишь Франсуа промолчал в своём углу. Он даже не поднялся с табурета, исподлобья косясь на всех, словно затравленный зверь.

Наклонив голову, Жозефина отчеканила, в упор глядя на Дидье:

— Я не знаю, какие приказания ты отдал своим людям, капитан Бланшар, но я только что слышала, как и что ты говорил о своей матери. Ты никогда в жизни не прикажешь открыть огонь по церкви, рядом с которой покоится её прах. Если ты скажешь, что способен сделать эдакое, то солжёшь, вот и всё!

Дидье опять переглотнул, бессильно сжав кулаки.

Она была права, эта женщина, эта ведьма!

Она была права, nombril de Belzebuth!

Он блефовал, она угадала.

И он не знал, что же ему теперь делать.

За его спиной вновь знакомо скрипнула дверь.

— Он не может, зато я могу, — произнёс ровный глубокий голос, и, мгновенно обернувшись, не поверивший своим ушам Дидье в полном ошеломлении встретился глазами с непроницаемым тёмным взглядом капитана «Разящего». Позади него, неудержимо улыбаясь во весь рот, стоял Моран.

Оглядев неспешно и поочерёдно каждого из присутствующих, Грир спокойно снял свою черную с серебром треуголку:

— Меня зовут Эдвард Грир. Ещё меня зовут Грир-Убийца. Мой фрегат едва не застрял в вашей проклятой Богом паршивой речушке, и я вам клянусь, что у меня рука не дрогнет сровнять здесь с землёй каждый сраный сарай и хлев, если мне сейчас же не объяснят, какого дьявола тут происходит!

Ошалело переводя глаза с ястребиного лица Грира на сияющее лицо Морана, Дидье чувствовал, что сейчас расхохочется во весь голос, несмотря на то, что в горле у него вдруг застрял предательский комок.

Они пришли!

Они всё-таки пришли.

Несмотря на то, что он так исподтишка их бросил и без их ведома увёл «Маркизу».

Они пришли, и ему теперь больше не придётся сражаться одному!

Tabarnac de calice, он должен был справляться сам, но как же он был рад, что они пришли!

И грозный «Разящий», который едва не сел на мель посредине их реки… как же это было смешно!

— Чего это ты лыбишься, парень? — хмуро проворчал Грир, поворачиваясь к нему и прищуриваясь знакомо и хищно. — Я уже чёртову тьму времени стою и слушаю всю эту вашу трескотню и никак не возьму в толк, в чём же ты провинился? За что все эти чёртовы святоши так ополчились на тебя? Завалил на сеновале чью-то жёнушку, что ли?

В просторной комнате воцарилась прямо-таки гробовая тишина.

И Грир с болезненно упавшим сердцем увидел, как пропадает облегчённая радостная улыбка с побелевшего, как полотно, лица Дидье, и его зелёные тёплые глаза словно затягиваются льдом.

Как озёрная гладь поздней осенью.

Да что же это такое?..

Грир не успел даже вдохнуть, как тишину вновь прорезал острый, как нож, голос той самой мегеры, что вошла в комнату последней — он уже понял, что это-то и была мачеха Дидье, венчанная супруга его отца, великана, похожего на огромного неуклюжего медведя.

Упаси Бог от эдакой жёнушки…

— Сразу видно, что вы такой же грешник, как и он! — бесстрашно выпалила она, передёрнув узкими плечами.

— Адель! — грозно прикрикнул на неё великан, которого, кажется, называли Пьером.

— Гораздо больший, мадам, — вздёрнув бровь, невозмутимо подтвердил Грир, покосившись на Дидье в надежде увидеть на его лице хотя бы тень прежней улыбки… но напрасно.

— Я спросил, в чём состояло его прегрешение, — настойчиво напомнил Грир, помедлив.

Проклятье, он должен был это узнать!

— Этот блудодей пытался принудить к нечестивому порочному соитию мою покойную сестру Инес, жену своего брата Франсуа! — Адель ткнула тонким пальцем в сторону второго великана, который за всё это время не проронил ни слова, сидя в углу у стола и глядя вниз. — Он вытащил её из супружеской спальни, пользуясь тем, что Франсуа в ту злосчастную ночь был в отъезде! Он утащил её в конюшню, будто волк — овечку! Он разорвал на ней сорочку и уже готов был совершить мерзостный грех совокупления! Но Всевышний был милостив к моей несчастной сестре и не допустил такого позора!

— Дырявая крыша вашей сраной конюшни рухнула ему на голову, что ли? — лениво поинтересовался Грир, снова язвительно вздёргивая бровь.

Пресвятые угодники, как же люто он ненавидел такую фарисейскую болтовню! У него аж скулы свело. Он снова мельком глянул на Дидье — тот так и застыл, опустив взгляд, безмолвно, будто глухонемой.

Проклятье!

— Франсуа раньше времени вернулся, вот что случилось! Господь привёл его домой! — с жаром выкрикнула Адель, сверкнув своими синими глазами. — И этот негодяй понёс заслуженную кару!

Грир посмотрел на молчаливого, огромного, как скала, Франсуа, и невольно похолодел. Этот медведь небось все рёбра мальчишке переломал. Удивительно, как тот вообще жив остался.

— Сколько лет ему тогда было? Четырнадцать? — негромко спросил Грир, слыша, как судорожно вздохнул за его плечом Моран.

— У греха нет возраста! — бросила Адель, скрещивая руки на груди, словно отгораживаясь щитом от этих неуместных вопросов. — Снисходительность к греху поощряет грех!

«Боже, и папаша Бланшар столько лет ложился в постель с этакой ведьмой, бедолага! — подумал Грир почти с жалостью. — Да она любого заморозит насмерть!»

Он снова глянул на Дидье. Парень как раз казался замёрзшим насмерть — прямо-таки ледяная статуя, могильный памятник, без кровинки в осунувшемся враз лице.

— Но ведь это всё неправда! — прозвенел вдруг взволнованный голос, и Грир в полном изумлении повернулся к Морану, сам потеряв дар речи.

Мальчишка выступил вперёд, сжимая кулаки, и мотнул головой, отбрасывая со лба спутанные пряди чёрных волос. И повторил уже чуть тише:

— Он же просто не мог этого сделать, вы что, сами не понимаете разве?!

Неожиданная догадка осенила и Грира.

— В жизни не поверю, чтоб Дидье Бланшар снасильничал бабу, — с расстановкой произнёс он. — Они сами наземь падают да ноги раздвигают, только успевай совать. Ваша Инес небось сама к нему пришла, сама и разделась, ну а парень просто не смог ей отказать. Он ведь сопляк совсем был, куда ему…. - прибавил он хмуро.

Грир не мог винить бабу за то, что та поддалась соблазну, тем паче при таком-то чурбане-муже… а Дидье, понятное дело, завалил её, коль уж она подставилась, дело ясное.

— Нет! — неистово замотал головой Моран. — Нет! Она ведь была женой его брата! Он не мог!

Оторопев, Грир снова взглянул на Дидье. Тот потрясённо вскинул голову — и в глазах его, расширившихся, напряжённых, блестящих, будто ломался лёд, тот лёд, что окончательно сковал их при словах мачехи.

— Но он признался! — визгливо вскричала Адель. — Он сознался в своём грехе, в своём преступлении!

Гриру страстно захотелось схватить её за тонкую шею и хорошенько потрясти, но тут Пьер Бланшар обрушил свой огромный кулак на дубовый стол, возле которого они все застыли, как в мизансцене спектакля, и прогремел:

— Закройте свои рты, вы все! — Он рывком повернулся к младшему сыну. — Дидье! Я всегда гадал, как ты ухитрился вытащить Инес из дома, никого не разбудив. Но ведь ты и впрямь сам признался тогда… — Он запнулся, внимательно всматриваясь в осунувшееся лицо сына.

Дидье плотно сжал побелевшие губы, и Грир понял — чёртов упрямец ни слова не обронит, хоть клещами его рви.

Краем глаза он поймал торжествующую улыбку, пробежавшую по тонким губам Адели, и вновь прямо-таки похолодел от гнева и новой вспыхнувшей в мозгу догадки.

— Твоя богобоязненная жёнушка знает о том, что произошло тогда, не меньше твоего сына, кузнец! — рявкнул он, бешеным взглядом пригвождая Адель к месту. — Ты только посмотри на неё, ты, чёртов слепой болван!

И все уставились на Адель.

Та, застигнутая врасплох, ещё крепче обхватила себя руками. Губы её затряслись, взгляд запавших глаз заметался растерянно и испуганно.

Но Грир ни на миг её не пожалел.

Часть 7. Жозефина

Пьер Бланшар выбросил вперёд свою громадную ладонь, мёртвой хваткой стиснув хрупкое плечо жены, которая пронзительно вскрикнула. Но голос его остался холодным:

— Ложь перед лицом Господа нашего — такой же тяжкий грех, как и блуд. Ты принесла брачные клятвы, ты дала священный обет повиноваться мне. Я приказываю тебе говорить, Адель Бланшар.

— Я… мне… нечего сказать… — запинаясь на каждом слове, пролепетала женщина, глядя на мужа во все глаза. Очевидно, она и раньше видела его в гневе, но впервые сила этого гнева была обращена на неё. — Ты же знаешь, как всё тогда произошло. Твой сын… он же сам, сам признался! — повторила она отчаянно, как заклинание.

— Ты поклянёшься в этом на Библии, Адель? — неумолимо проговорил Пьер своим рокочущим басом. — Принеси сюда Священное Писание Господа нашего и поклянись, положив на него правую руку — поклянись в том, что ты вправду не ведаешь, что тогда произошло.

Адель хватала ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Тонкое лицо её вспыхнуло лихорадочным румяннцем.

— Но он всё равно согрешил! — пронзительно закричала вдруг она, снова тыча пальцем в младшего пасынка. Глаза её неистово запылали. — Он же — воплощённый грех! Моя бедная сестра… моя Инес… — Она громко всхлипнула, на миг прижав ладонь к губам. — Инес просто обезумела — и всё из-за него! Она была не виновата! Это он… сам грех… сам соблазн!

— Сама любовь… — почти неслышно пробормотал Моран.

Но Грир услышал.

И выругался длинно, страшно и непотребно. А потом повернулся к Дидье, полосуя его взглядом, но произнёс почти с мольбой:

— Скажи наконец правду, парень, дьявол тебя задери! Твоя клятая золовка тебя домогалась?

На лице Дидье жили одни глаза, когда он, глубоко вздохнув, вымолвил только:

— Она умерла.

И больше ни слова, чёрт бы побрал этого упрямца!

В комнате опять повисла мёртвая тишина, и капитан «Разящего» беспомощно обернулся к Морану. Он решительно не представлял, что же теперь делать.

Скрипнул табурет. Это со своего места наконец поднялся Франсуа.

Когда старший сын кузнеца Бланшара встал рядом с отцом, их сходство оказалось воистину разительным. Только в чёрных, как смоль, волосах Франсуа ещё не было седины.

Не глядя на отца, он легонько отстранил его от Адели, которая вновь прижала худые пальцы к губам, неотрывно глядя в угрюмое лицо своего старшего пасынка, тёмное и твёрдое, как железо, с которым тот работал всю жизнь.

Как ни странно, Пьер Бланшар молча посторонился.

Голос Франсуа тоже был похож на голос отца — низкий и глубокий. Но голос этот вдруг прозвучал неожиданно мягко:

— Ты одна была с Инес, когда она умирала. Ты не допустила меня к ней даже для того, чтобы попрощаться.

— Она не хотела тебя видеть! — с жаром выпалила Адель. — И никогда тебя не хотела!

Все взгляды впились в Франсуа, который лишь раздумчиво кивнул:

— Пусть так. Но я должен знать, что она рассказала тебе перед смертью. Я её венчанный супруг. И… хоть она никогда меня не желала, я всё-таки её любил. Не бери на душу больше греха, чем ты можешь вынести, Адель. Говори.

Ей хотелось говорить, — внезапно понял Грир, посмотрев на бледное лицо Адели так же напряжённо, как остальные в этой комнате, пропитанной страхом и злобой, как морская губка — водой.

Чёртова ведьма сама хотела всё рассказать, подумал Грир. Так преступник, до конца запираясь под пыткой, начинает всё выкладывать своему палачу, когда тот уже снимает его с дыбы.

— Да, у тебя есть право знать, Ты был её законным супругом… — наконец проронила Адель. Голос её вновь преисполнился ледяного, острого, как нож, презрения. — Мы обязаны были вам повиноваться по слову Христову, когда вступили под крышу вашего дома согласно велению родителей. — Она чуть усмехнулась, искоса глянув на мужа. — Были обязаны исполнять свой долг, как велит нам Писание… и мы честно исполняли его, но никогда не впадали в грех похоти. — Верхняя губа её вздёрнулась, словно у ощерившейся волчицы, а взгляд обратился на Дидье — полный уже не презрения, а живой, горячей злобы. — Ты! Ты околдовал мою девочку, и она впервые в жизни возжелала мужчину, возжелала плотской любви, в которой отказывала мужу! Наша любовь с нею была небесной, ангельской! Моя сестра всегда принадлежала мне, только мне, пока не появился ты!

Грир едва удержался от того, чтобы снова не выругаться.

Он всегда знал, что самые гнусные секреты хранят как раз такие лицемерные святоши.

Ангельская любовь, надо же!

— Та ночь в конюшне? — бесстрастно напомнил Пьер, будто не замечая ошеломлённых взглядов присутствующих.

Адель пренебрежительно скривилась.

— Инес знала, что мальчишка там ночует. Она пришла туда. Она… она предлагала ему себя. Рвала на себе и на нём одежду… Она просто обезумела, и всё из-за него!

Всё-таки эта ведьма была сказочно красива, когда гордо вскидывала голову, полыхая глазами, — машинально подумал Грир.

— Ты, проклятый каменный болван, — процедила Адель, порывисто обернувшись к Франсуа и буравя его взглядом, — ты хотя бы раз в своей никчемной жизни совершил нужное деяние, когда не вовремя вернулся и едва не вышиб дух из своего распутного братца! Господь свидетель, тебе стоило это сделать!

Она умолкла, снова вцепившись худыми пальцами в ворот своего чёрного платья, словно оно душило её.

— Это тебя стоило бы прикончить, как мерзкую гадюку! — яростно воскликнул Моран. Грудь его тяжело вздымалась, а рука легла на рукоять пистолета.

Грир мрачно подумал, что парень прочёл его мысли, и крепко ухватил его за острый локоть.

Оба они враз посмотрели на Дидье, который так и не поднял головы, уставившись в пол.

Жозефина Сорель, о которой все ненадолго забыли, выступила вперёд. Её лицо было строгим и напряжённым, а брови привычно сдвинуты. Подойдя прямиком к Дидье, она легко коснулась пальцами его щеки, и он не отпрянул, а наконец поднял на неё усталые глаза.

— Никто не захотел тогда разобраться в том, что произошло, — проговорила она очень тихо. — Ты привык к тому, что люди любят тебя. Но тебя всё равно наказали за то, чего ты не совершал, мальчик. И изгнали.

— Я сам ушёл, — так же тихо поправил Дидье, пристально глядя ей в лицо. — И я не мальчик.

— Но тогда ты им был, — почти прошептала Жозефина, отнимая руку. — И остался им в глубине души — ребёнком, несправедливо наказанным. И этого уже не изменить.

Она передёрнула плечами, словно в ознобе.

— Ничего нельзя изменить, — хрипловато отозвался Дидье. — Меняемся только мы сами, мадам Сорель.

Он снова вспомнил — мгновенной, как молния, вспышкой, — жгучую боль в исхлёстанном теле… и камни. Мокрые, блестящие от дождя камни на общинной площади. Тогда он точно так же упирался в них взглядом, как только что — в половицы родного дома, чтобы только не видеть укоряющих, недоумённых, гневных, презрительных лиц своих односельчан, которые поверили в его виновность — все, как один. Как его родные. Его собственный отец и брат.

А чего он ждал?

Он же сам сознался.

Мать. Вот мать не поверила бы никогда. Но она была мертва и не могла за него заступиться.

А Мадлен была слишком мала, но Дидье отчаянно хотелось думать, что она тоже не поверила бы.

Он не мог выдать Инес. Он точно знал, что Франсуа избил бы её, а может, даже убил бы.

Он не мог взять на душу такой грех.

Уж лучше порка на площади.

Шкура у него всегда была на диво прочной. Просто лужёной.

И позор этой порки тоже можно было снести.

В конце концов, он же всегда любил, чтобы на него глазели люди. Вот они и глазели.

Ведь людям всё равно, поёт ли им Дидье Бланшар, улыбаясь до ушей, или корчится под плетью, кусая губы, чтобы не кричать.

Он перестал различать в этой таращившейся на него толпе лица — мастера Рене, соседки Женевьевы, своих приятелей Симона и Валентина, хорошеньких хохотушек Анриетту и Одетт, украдкой позволявших ему сорвать у них поцелуй на сенокосе.

Он знал, что они все были там, но он больше не узнавал их.

— О каком ещё наказании вы толкуете, мадам? — резко выпалил Грир. Глаза его сузились, и Дидье, опомнившись, затряс головой и поспешно схватил Жозефину за рукав, глазами умоляя её не отвечать. Но та уже бесстрастно пояснила, оглянувшись на капитана «Разящего»:

— Общинный суд и старейшина приговорили его к публичной порке на площади… и к позорному столбу — до следующего утра.

Вздрогнув, Дидье снова закусил губы — как тогда.

Тот день и та ночь остались самыми длинными в его жизни.

А на рассвете, когда кузнец — подмастерье Бланшаров Жюль, с любопытством и опаской косясь на Дидье, сбил с него оковы, он просто обмылся в реке и ушёл прочь, даже не оглядываясь.

— Это всё ерунда, кэп. Patati-patata! — беззаботно проговорил Дидье, переводя глаза с Грира на Морана, который тоже прикусил губу. — И это ведь было так давно. Я забыл об этом, клянусь!

Грир только на миг взглянул на него и тут же оглядел поочерёдно каждого из замерших перед ним людей — а те поспешно опускали перед ним собственные взоры.

— О да, — холодно промолвил наконец капитан «Разящего». — Да, верно. Это же было так давно. И это всё ерунда, конечно же. В конце концов, давным-давно и Спасителя нашего Иисуса бичевали и даже распяли на кресте такие же добрые люди, как твои односельчане, garГon. И никто ему не помог.

Дидье снова вздрогнул. Откуда Гриру было знать, что тогда он только и думал, что о крестном пути Спасителя и о том, что ему, сопляку, стыдно роптать и скулить?!

А Грир медленно и свирепо процедил, обернувшись к Жозефине:

— Мне невыносимо хочется сровнять с землёй вашу мусорную кучу, мадам, более, чем раньше, но если вы сейчас же выдадите нам эту девчонку, сестру моего парня, за которой он сюда вернулся, я, так уж и быть, не стану этого делать. И никакой пустой болтовни я больше слушать не желаю! — проревел он, шагнув к Пьеру, который протестующе качнул головой. — Где твоя дочка, кузнец? Где Мадлен Бланшар?

* * *

Мадлен Бланшар сидела совершенно бесшумно и почти не дыша, сжавшись в комок за перилами старой, с выщербленными ступенями лестницы, по которой недавно спустилась её мачеха.

Она понимала далеко не всё, о чём кричали и спорили там, внизу, отец, мачеха, Франсуа и мадам Жозефина. Спорили друг с другом и с чужими людьми, явившимися невесть откуда — высокими, загорелыми, сильными и… опасными. Она всем существом чуяла эту исходящую от них опасность, но это её не пугало.

Она точно знала, что эти чужие люди не причинят ей никакого зла.

Ведь одним из них был её брат Дидье.

Пречистая Дева и все святители Господни, она его совсем не помнила!

Но сразу узнала.

Потому что это лицо она видела всякий раз, когда гляделась в зеркальце или в речную гладь — острые скулы, яркий рот, всегда готовый растянуться в улыбке, веснушки на переносице, широко расставленные светлые глаза и копну непокорных вихров.

Мачеха всегда заставляла её носить чепец. Вот ещё!

Когда внизу заспорили и закричали особенно громко, Мадлен заколебалась, не вернуться ли её в свою комнату, чтоб вылезти через окно и удрать. Она давно знала, что ей делать, если отец, понукаемый мачехой, решит отправить её в монастырь или в семью этого дурачка Анри Ренара. Походный узелок она уже собрала и спрятала под половицей в своей комнате.

Но там, внизу, прозвучало её имя, и произнёс его самый страшный из чужаков, при виде которого у неё по спине бежали мурашки — огромный и бронзовокожий, как индеец и с таким же горбоносым хищным лицом. Грир-Убийца — вот как он именовал себя, войдя под крышу их дома.

Он хотел её видеть.

Она была нужна своему брату Дидье.

Дидье пришёл за ней.

У Мадлен дрожали руки и ноги, подгибались коленки, и она плотно стискивала зубы, чтобы те не смели позорно цокать. Она выпрямилась во весь рост под устремлёнными на неё изумлёнными взглядами и застыла на несколько очень долгих мгновений.

А потом вихрем пронеслась вниз по лестнице — по всем щербатым ступеням.

— Вот я! — громко крикнула она и встала перед всеми, вытянувшись в струнку и вздёрнув подбородок. — Это я! Я Мадлен Бланшар!

Дидье даже дышать перестал.

Эта девчушка была нескладной, тонкой и гибкой, как ивовый прутик. Если бы не болтавшееся на хрупких плечах мешковатое чёрное платье до самых пят, он легко принял бы её за мальчугана. Её кудрявая макушка доходила ему как раз до плеча, русые волосы были небрежно заплетены в толстую пушистую косичку, а глаза…

Чистые, как просвеченное солнцем мелководье.

Глаза их матери.

Он поднял руку и снова уронил, не решаясь коснуться плеча Мадлен.

— Ты меня помнишь? — выпалил он хрипло, с непрошеной мольбой.

— Конечно! — горячо воскликнула девчонка и закивала так старательно, что светлая косичка мотнулась туда-сюда. А Дидье поймал себя на том, что расплывается в неудержимой улыбке.

— Врёшь ведь, — выдохнул он шёпотом и сморгнул. — Ну признайся же, признайся, что врешь!

Он всё-таки протянул руку и легко тронул Мадлен за эту задорно торчащую косичку, увидев, как её глаза распахиваются ещё шире.

— Ты же пират? — осведомилась она вместо ответа с такой восторженной надеждой, будто спрашивала, не король ли он Франции случайно.

— Да, — помедлив, признался Дидье с тяжким вздохом, и глазищи Мадлен так и просияли.

— Я тоже хочу! — с жаром воскликнула она, вцепляясь в его ладонь. — Тоже хочу быть пиратом, как ты! И капитаном!

Дидье разинул рот.

Адель придушенно ахнула.

Моран фыркнул.

А Грир за спиной Дидье со смешком проворчал:

— Клянусь кишками его Святейшества Папы, можно уже не спрашивать, пойдёт ли со своим братцем эта маленькая сорока! — И добавил, с ехидным прищуром взирая на Мадлен с высоты своего роста: — Бабы редко становятся пиратскими капитанами, знаешь ли, сорока.

Мадлен залилась краской до корней волос, и Дидье невольно сжал её запястье, пытаясь ободрить, когда она гордо задрала острый подбородок и бросила с таким же разбойничьим прищуром, что и Грир:

— Поспорим?

Она выдернула руку из руки Дидье, лихо поплевала на ладонь и протянула её Гриру. Тот сперва так же озадаченно уставился на эту замурзанную ладошку, что и все остальные. А потом согнулся пополам, и его громовой хохот заглушил сердитый окрик Пьера и змеиное шипение Адели.

Выпрямившись, он стиснул своими железными пальцами тонкие пальцы Мадлен и весело покосился на Дидье:

— Разбивай… братец.

И Дидье со всей торжественностью разнял их руки ребром своей ладони.

У него звенело в ушах от нахлынувшего ликующего облегчения.

Впервые за последние месяцы он наконец дышал полной грудью, не чувствуя укоров совести и груза своей неизбывной вины.

Жозефина покачала головой, беспомощно глядя на Мадлен.

— Ах, дитя, — порывисто начала было она, но под острым взором Грира запнулась.

— Полагаю, наш вопрос решён? — вкрадчиво осведомился капитан «Разящего», переводя глаза на Пьера, ответившего ему таким же тяжёлым взглядом. — Твоя дочка сама хочет уйти со своим братом, кузнец. И немудрено, ведь ты столько лет грел на своей груди такую гадюку, как их мачеха, и прилежно слушал всё, что она шипела тебе, — Он брезгливо ткнул пальцем в сторону выпрямившейся с ледяным презрением Адели.

— Больше этого не будет, — помолчав, спокойно пророкотал Пьер своим густым басом. — Моя супруга не проведёт ни часа под крышей моего дома. Она сейчас же вернётся к своим родным в Сен-Вер.

— Что?! — Адель захлебнулась, но Пьер даже не посмотрел на неё. В его чёрных глазах, обращённых к дочери, угадывалась непривычная тоска, хотя голос остался бесстрастным:

— Я не буду принуждать тебя к венчанию с Жаком Ренаром или отправлять в монастырь, Мадлен. Останься.

Негодующе фыркнув, Адель затрясла головой и яростно выкрикнула:

— Я сама ни на минуту не задержусь под крышей твоего нечестивого дома, Пьер Бланшар! Все мои усилия на протяжении многих лет были напрасны! Твои дети так же порочны, как ты сам! Как их ма…

Она задохнулась и невольно вскрикнула, когда смуглые пальцы Пьера сомкнулись на её худом локте. Только синие глаза её всё так же неистово пылали.

— Ни слова больше, Адель, пока я не оторвал тебе руку и не заткнул ею твой рот, — по-прежнему ровно проговорил Пьер. — Я и впрямь слишком долго тебя слушал. Ты можешь взять Бруно с его тележкой, чтобы он отвёз тебя к родителям, а завтра он доставит туда же твои сундуки.

Никто не проронил ни слова, пока Адель, гордо вскинувшая голову, увенчанную чепцом, с грохотом не захлопнула за собой дверь дома, в котором прожила столько лет.

Тягостных, мрачных, бесплодных лет.

И едва она это сделала, как Пьер снова перевёл взгляд на замершую в растерянности дочь:

— Мадлен?

Губы у девчушки затряслись, и Грир подумал, что, конечно же, та сейчас разревётся и останется здесь, к его собственному немалому облегчению. Он и представлять себе не хотел, как эдакая беспокойная стрекоза воцарится на его бриге. А в том, что она будет вертеть своим непутёвым братцем и его такой же непутёвой командой сорванцов так, как ей заблагорассудится, Грир ни на одно мгновение не сомневался.

Он поймал смеющийся взгляд Морана, понял, что стервец опять отгадал его мысли, и с досадой отвернулся.

А Мадлен упрямо выговорила дрожащими губами:

— Но я правда хочу этого, отец! Я хочу плавать по морям!

— Ходить, — сварливо буркнул Грир, не удержавшись от сокрушённого вздоха.

— Видеть разных людей и страны… мир ведь такой огромный, отец! — Она всхлипнула, но зелёные глаза её сверкнули мятежно и победно: — И я всё равно стану капитаном! Клянусь Мадонной!

Странная усмешка на миг искривила твёрдые губы Пьера, и Гриру почудилось, что в ней промелькнула гордость. Но только на миг.

— Я виноват, — едва слышно промолвил Пьер, посмотрев на младшего сына. — Перед тобой, Дидье. Перед тобой, Мадлен. И перед тобой, Франсуа.

Старший сын Бланшаров стоял неподвижно, как вросшая в землю каменная глыба, и ни единым вздохом не показал, что слышит слова отца.

— Я предал память вашей матери и поплатился за это, — тяжело закончил Пьер и повернулся к лестнице, но задержался на первой ступеньке. — Останься под этой крышей хотя бы до утра, Мадлен.

Ступеньки заскрипели под его ногами, а следом — под ногами Франсуа.

Ни тот, ни другой даже не обернулись, чтобы посмотреть, покидают ли их дом незваные гости.

Мадлен поглядела им вслед смятенными, полными слёз глазами, и Дидье, не выдержав, с перевернувшимся в груди сердцем осторожно сжал тонкие плечи сестры. А та судорожно и неумело обхватила его обеими руками.

— Малышка… — срывающимся шёпотом пробормотал он, прижимаясь лбом к её пушистой макушке. — Побудь с ними ещё немного — за нас обоих. Пожалуйста.

— Боже милостивый… — надломленным голосом пробормотала Жозефина Сорель, с силой проводя ладонью по лицу. — Это невыносимо!

— Вполне себе выносимо, мадам, уверяю вас — холодно отрубил Грир, нахлобучивая треуголку. — Милостивый Господь наш, как всем известно, не одаривает нас ношей большей, чем мы в силах снести. Каждый получает то, что заслужил. — Он искоса глянул в сторону обнявшихся брата и сестры. — Мы отбываем завтра в полдень. Коль уж я не разнёс в прах вашу паршивую деревушку, надо хотя бы взять здесь съестные припасы и воду. Так что если эта егоза не передумает осчастливить мой бриг своей персоной, пусть к полудню несёт на борт свою маленькую глупую задницу. Надеюсь, что эта ноша будет мне по силам.

Дидье затрясся от беззвучного смеха и зажал ладонью рот возмущённо подпрыгнувшей Мадлен.

Он всё ещё видел перед собой тоскливые глаза отца и Франсуа.

Но даже это не могло погасить той огромной сияющей радости, что пылала в его душе.

Ему хотелось прыгать до потолка, ходить колесом и орать во всю глотку все песни, какие он знал.

Или упасть ничком наземь, вознося молитвы Всевышнему.

Мадлен была с ним.

Его маленькая сестрёнка снова была с ним, всемилостивый Боже!

Он опять судорожно зарылся носом в её кудряшки.

Жёсткая ладонь сжала его плечо и грубовато встряхнула.

На него в упор смотрели пронзительные и глубокие, как омуты, глаза капитана «Разящего».

— Ты ещё успеешь понянчиться с нею, gar&#231;on, — насмешливо бросил тот, небрежно проведя ладонью по волосам вспыхнувшей Мадлен и легонько отпихнув её в сторону. — Сперва объяснись-ка с нами, Дидье Бланшар. — Он сделал многозначительную паузу и резко закончил. — Ты отправляешься с нами на «Разящий». Сейчас же.

Видит Бог, Дидье страсть как хотелось потупиться перед этим всевидящим взором, но он не дрогнул.

— На «Маркизу», — откликнулся он почти беззаботно. — Я готов ответить за всё, в чём провинился перед тобой, кэп, но только на «Маркизе».

Грир поднял брови, переглянувшись с Мораном:

— Что ж, тогда ступай вперёд. Где твоя шлюпка?

* * *

Закатное солнце ударило им в глаза, когда они вышли из сумрачного дома Бланшаров на скрипнувшее крыльцо.

Оказывается, уже успел наступить вечер.

— Что вы хотите купить у нас? — живо поинтересовалась вдруг Жозефина Сорель, плотнее стягивая на груди концы своей вязаной тёмной шали…

Грир скупо усмехнулся углом губ:

— Вы никогда не перестаёте думать о выгоде для своей общины, не так ли, мадам? Представляю, как яростно вы будете торговаться поутру за каждого обляпанного навозом поросёнка, за каждую пинту вина и эля.

— Понятно — вино, скот, — задумчиво кивнула Жозефина, столь же скупо, но искренне улыбаясь, — Ещё, вероятно, птица, мука, зерно… — Она лукаво покосилась на Грира из-под загнутых кверху чёрных ресниц. — Моя община для меня всё равно, что для вас ваш корабль, капитан, её благоденствие — цель моей жизни. Поэтому вы угадали, я буду торговаться за каждый фунт и пинту, о да.

— У меня три корабля, — невозмутимо поправил Грир, продолжая вышагивать к берегу.

Деревня, как и раньше, казалась пустынной, словно вымершей.

— Вы запретили им выходить из своих домов, не так ли? — Грир сверху вниз посмотрел на Жозефину, явно забавляясь. — И они не выходят, будто послушные трусливые овцы. Что же здесь у вас за мужчины, если они оставляют женщину на растерзание пиратам?

Нахмурившись, Жозефина передёрнула плечами, сильнее кутаясь в шаль, и сдержанно проронила:

— Мои люди знают меня. И доверяют мне, вот и всё.

Дидье почти не слышал их, глядя не по сторонам, а себе под ноги, на ведущую к пристани дорогу, где он раньше знал каждый камушек. Чувство восторженного ликования ушло, осталась лишь горькая опустошённость. Такая же, какую он всем существом почувствовал в душе своего отца.

В душе Франсуа.

Какую он безошибочно угадывал в душе капитана «Разящего».

И Морана.

— Холодно, — почти беззвучно прошептал он и незаметно поёжился.

Но Моран услышал и заметил.

Его ладонь мягко сжала локоть Дидье, и синие тревожные глаза заглянули ему в лицо:

— Эй… ты в порядке?

Дидье только помотал головой, то ли подтверждая это, то ли отрицая, и опять уставился вниз, на серый прибрежный песок, заскрипевший под их сапогами.

— Не знаю, — промолвил он глухо и ощупью нашёл тонкие пальцы Морана, переплетая их со своими. — Спасибо тебе… за то, что ты там сказал… сказал, что я не мог…

Он осёкся, почувствовав, как Моран так же крепко сжимает в ответ его руку, и услышал его будто охрипший голос:

— Но это же правда. Ты не способен… на злое.

«Сама любовь…» — вдруг вспомнил Дидье другие его слова, которых он тогда даже и не разобрал толком. Он резко остановился, а Моран с размаху наткнулся на него, ухватившись за его плечо и близко-близко посмотрев ему в глаза. Чёрные волосы его трепал речной ветер, обветренные губы были плотно сжаты.

Сердце у Дидье странно дрогнуло и забилось.

Грир обогнал их, на ходу похлопав Дидье по спине, и его каблуки простучали по сырым почерневшим доскам пристани. Он чуть приподнял треуголку, прощаясь с Жозефиной, остановившейся чуть поодаль. И свистнул давешнему похожему на галчонка мальчишке, со всей прытью выпрыгнувшему из качавшейся у причала шлюпки, которую, по-видимому, караулил здесь по приказу Грира. Тот небрежно швырну ему сверкнувшую в воздухе серебряную монетку.

Все трое молчали, пока самоходная шлюпка не пришвартовалась к борту «Маркизы». Кэл и Сэмми, приняв швартовы и дождавшись, пока их капитан и гости подымутся на палубу брига, немедля растворились где-то в глубинах трюма, боязливо на этих опасных гостей покосившись.

А Дидье всё так же молча провёл Грира и Морана в свою каюту.

Он не боялся того, что ему придётся держать ответ перед капитаном «Разящего» за угон «Маркизы» и за своё самоуправство. Он устало присел на край дубового стола и просто сказал, подняв голову и открыто глядя в глаза Грира, по-прежнему непроницаемые:

— Видит Бог, я не хотел причинять тебе столько хлопот, кэп, и вовсе не думал, что вы отправитесь выручать меня. Но я не знаю, что бы я делал, если б вы не пришли. Прости меня и… спасибо.

Он чуть прикусил нижнюю губу и глубоко вздохнул. Он ждал, что Грир сейчас привычно ругнётся, но никак не ждал его короткого тихого вопроса, попавшего ему в самое сердце:

— Как ты выжил тогда, garГon?

Дидье даже задохнулся, подавшись назад и потрясённо уставившись на Грира, не веря своим ушам. В полумраке каюты, освещённой лишь крохотным огоньком хитроумной лампады близнецов, лицо Грира, как всегда, казалось высеченным из камня, брови сошлись у переносицы.

— Я… — пробормотал Дидье, сглотнув. — Ассинибойны откочевали… поэтому я просто пошёл вниз по реке… по течению…. вниз и вниз… и наконец вышел к морю.

Он на миг зажмурился, мучительно вспомнив, как это было. Как он, стараясь не думать о том, что оставил позади себя, потеряв счёт дням, упорно шёл вдоль берега по чащобе, сторонясь людей, ловя руками рыбу во впадающих в реку ручейках, выкапывая съедобные коренья и собирая ягоды с кустов. Ему повезло — в его кармане тогда оказались нож и огниво.

Живот у него прилип к спине, одежда превратилась в лохмотья и едва прикрывала исхудавшее тело. С голодухи ему мерещились наяву разные видения, слышались голоса… песни. И потому, когда он вывалился из прибрежных кустов на каменистый обрыв, под которым вдруг распахнулась сияющая, безграничная, свободная бирюзовая даль, то сперва тоже решил, что всё это ему примстилось.

А потом просто упал на колени перед этим чудом.

Перед морем.

И разрыдался.

— Там был корабль, — отрывисто продолжал Дидье, опустив голову. — Бриг «Ровена». Они увидели меня и спустили шлюпку. Взяли на борт. — Он незаметно перевёл дыхание. — Там был боцман… старик Гроув. Бывший каторжник, бывший доктор. Он научил меня моряцкому делу… и это он рассказал мне про галеон, когда умирал. А потом… потом появилась «Маркиза». И Тиш. — Он почти беспомощно развёл руками и поднял глаза, пытаясь улыбнуться. — Вот и всё. Ничего страшного не произошло, patati-patata! Мне повезло. Я… — Он перевёл взгляд на Морана и закончи на выдохе: — Я любил.

— Да уж, повезло, — губы Грира искривились в непонятной усмешке, и Дидье решительно кивнул:

— Сам ли ты любишь или любят тебя — только ради этого стоит жить, кэп.

Моран в своём углу молчал как каменный, и Дидье опять запнулся. Он прекрасно понимал — если сейчас наконец решится проделать то, что давно собирался, капитан «Разящего» больше его не пощадит, несмотря на своё странное к нему благоволение… но он просто обязан был это сделать, да и всё тут!

— Кэп, — сказал он с глубокой грустью, — мне, право, грешно роптать на судьбу. Ты же знаешь жизнь и людей. Проклятье, ты разговариваешь со мной, ты расспрашиваешь меня, ты… — Он набрал полную грудь воздуха и выпалил: — Но почему ты никак не хочешь поговорить с самым близким тебе человеком?

Повисло ошеломлённое молчание, а потом оба его собеседника заговорили одновременно.

— Это с кем же? — ощетинившись, как рысь перед броском, процедил сквозь зубы Моран, враз ожив, а Грир, не глядя на него, так же угрюмо осведомился:

— Ты о ком толкуешь, парень?

Дидье возвёл глаза к потолку в сокрушённой досаде. Волки, чёртовы волки, злые, упрямые, гордые… Они так и будут щериться друг на друга до второго пришествия Христова!

Нет, он больше не желал этого видеть!

— Поищите повнимательнее, может быть, найдёте, — бросил он ехидно и сердито, выскальзывая за дверь каюты одним неуловимым молниеносным движением и так же мгновенно опуская снаружи засов.

Щёлкнули второй и третий засовы, и одновременно сами собой захлопнулись иллюминаторы.

Эту каюту легко можно было превратить либо в неприступную крепость изнутри, либо в наинадёжнейшую тюрьму — снаружи. Близнецы постарались на славу.

Дидье от всей души понадеялся, что хитроумные запоры выдержат.

Вопль, донёсшийся из каюты, был настолько грозен, что спина у Дидье прямо-таки изморозью подёрнулась. Но зато этот вопль был дружным и слаженным.

Tres bien.

Капитан «Маркизы» прижался щекой к переборке и негромко сообщил:

— Я выпущу вас утром, не сердитесь, garГons. Я хочу, чтоб вы поговорили наконец, morbleu, просто поговорили!

Ответом ему было гробовое молчание, не менее зловещее, чем недавний грозный рёв.

Дидье тяжко вздохнул и расстроенно почесал мягкое место, мысленно с ним простившись. Мимолётно ухмыльнупся и подошёл к борту «Маркизы», облокотившись на планшир и невидяще уставившись во тьму.

Снасти успокаивающе поскрипывали над его головой, неподалеку виднелся чёрный огромный силуэт «Разящего».

Припомнив слова Грира о том, что, мол, его фрегат едва не застрял посреди паршивой речушки, Дидье опять невольно улыбнулся, хотя сердце его переполняла необъяснимая тоска.

Он смутно понимал, отчего это — из-под спуда вырвались воспоминания, которые он годами упорно загонял на самое дно души.

И ещё он не мог не думать о Мадлен, за судьбу которой отныне всецело отвечал. Об отце и Франсуа, которые должны были остаться совершенно одни.

И ещё он думал о Грире с Мораном. Об их свирепой, неистовой, воистину волчьей любви.

Но ведь даже волчья любовь — всё равно любовь.

В ушах его прозвучали собственные слова, сказанные несколько минут назад.

Сам ли ты любишь или любят тебя — только ради этого стоит жить…

Дидье опустил на планшир кулаки и бессильно уткнулся в них лбом.

И скорее почувствовал, чем услышал, лёгкий плеск воды под вёслами там, внизу, у борта «Маркизы». И тихий оклик:

— Капитан Бланшар!

Дидье махом перегнулся через борт и глянул вниз. Чернильные вихры мальчишки, сидевшего в лодке, сливались с окружающей темнотой, блестели только белки таких же тёмных глаз.

— Мадам Жозефина хочет вас видеть, капитан Бланшар. Сейчас.

Значит, он не ошибся.

* * *

Грир облазил всю растрекляту каюту, ставшую для них ловушкой, дюйм за дюймом, со светильником в руке, пока Моран так же методично, с помощью острия своего ножа, обследовал дверные засовы и запоры.

Тщетно.

Каюта казалась совершенно герметичной, а в крохотные отверстия для притока свежего воздуха Грир пролез бы только будучи змеёй.

Причём змеёй весьма и весьма тощей.

Пресвятые угодники, да что за дурь лезла к нему в голову!

Он свирепо и беспомощно выругался, саданув кулаком по застонавшей переборке.

— Давай, врежь ещё пару раз, и полегчает, — насмешливо бросил Моран, поглядывая на него с высоты дубового табурета, который он подтащил к двери, чтобы обшарить притолоку. — Воображаешь, как врежешь Дидье под дых?

Грир даже вздрогнул.

А потом с усилием разжал занывший кулак и машинально подул на сбитые костяшки.

— Сам хочешь отведать, что ли? — угрюмо поинтересовался он. — Тогда скажи ещё что-нибудь, не стесняйся, прошу.

— Да неуже-ели? — с той же издёвкой почти пропел Моран, продолжая пристально смотреть на него сверху вниз. Парень запыхался от бесплодной возни, чёрные волосы его растрепались, синие глаза опасно сузились. — Ты — просишь? Меня? Я не ослышался?

— Нет, — кратко ответствовал Грир, невозмутимо пристраивая светильник на краю стола и медленно подходя к двери. — Чёртов шалопай затолкал нас сюда, чтоб мы поговорили. Так что давай, говори. Я жду.

Он слышал, насколько зловещ его собственный вкрадчивый голос, и от всей души этим наслаждался, невзирая на досаду и всё возраставшее напряжение, от которого самый воздух в каюте, казалось, начал потрескивать, будто они находились в центре надвигавшейся грозы.

— Не о чем нам разговаривать! — Вызывающий голос Морана тоже вздрагивал от напряжения, потемневший взгляд впился в лицо Грира.

О да, этот мальчишка нипочём и никогда не сдастся.

Никогда, хоть рви его на части.

Досада, гнев, невероятная гордость за проклятого упрямого щенка — всё это мгновенно вспыхнуло в душе Грира.

И ещё — нежность.

Нежность?!

Он не знал, как ещё назвать эту горячую щемящую печаль, что грызла ему сердце, выворачивая его изнутри.

Шагнув вперёд, он одним ударом сапога вышиб из-под ног Морана табурет и поймал его в объятия, мельком подумав, что это то же самое, что схватить в охапку рысь, да ещё и взбесившуюся вдобавок.

Он хотя бы успел выхватить у Морана нож и отшвырнуть его в сторону, но ему понадобилась вся его сила и сноровка, чтобы удержать шипящего ругательства и отчаянно вырывавшегося мальчишку. К тому моменту, когда Моран наконец выдохся и притих в его руках, запаленно дыша и сверкая исподлобья глазами, Грир и сам изрядно вымотался.

Сердце Морана бешено колотилось, кожа покрылась испариной, все мышца натянулись, как тетива лука, и Грир со вспыхнувшей вдруг тревогой подумал, что этот гордый дурачок сейчас просто дух испустит от избытка противоречивых чувств, его обуревающих. Он легонько его встряхнул его и прошептал куда-то в его растрёпанные волосы:

— Скажи же мне наконец.

— Ты хочешь, чтобы я тебя просил… никогда! — выдохнул Моран с новым пылом, и капитан даже глаза прикрыл, вспомнив собственные слова, сказанные совсем недавно.

«Ничего от меня не дождёшься… пока сам не попросишь… скорее ад замёрзнет, я понял…»

— Я понял, — негромко проговорил он. — Я не об этом. Я слышал, как вы разговаривали с Дидье после… проклятье! — Он даже зубами скрипнул и закончил с усилием: — После той ночи… шалопай сказал, что я ничего не понимаю. Я хочу понять. Я… никому никогда прежде этого не говорил, — продолжал он, глядя в глаза мальчишке и умолкая на миг после каждой фразы. — Мне никто не был нужен до такой степени, как ты, чёртов гордец. Вот, я это сказал… а ты услышал. Теперь твой черёд. Рассказывай.

Моран в его руках замер, тоже уставившись ему в лицо округлившимися глазами, потом невольно облизнул губы и прохрипел:

— Что… что рассказывать?

Грир чуть ослабил хватку, по-прежнему почти касаясь губами его волос:

— Всё. Я подобрал тебя в Пуэрто-Сол. Кем ты был раньше? Как очутился в этой поганой дыре? У тебя на твоём упрямом бараньем лбу написано, что ты родился в каком-нибудь замке, и не на кухне, а в господской спальне. Рассказывай. Я жду.

Не выпуская острого плеча мальчишки, он осторожно запусти пальцы в его кудри, неловко, но бережно их теребя.

Моран задрожал, но не отпрянул, а пробормотал, отведя смятенные глаза, словно отгораживаясь от пытливого взора капитана:

— То, что я родился в замке, мне не помогло.

Он осекся, но Грир ждал, и он нехотя продолжал, снова рефлекторно проведя языком по запёкшимся губам:

— У Ди была мачеха… а у меня — отчим. Я его сразу возненавидел. Он лапал меня… сперва глазами… потом начал зажимать в углах… а потом, когда мама и София… моя сестра… умерли от лихорадки, он меня и заполучил. — Верхняя губа его вздёрнулась. — На вторую же ночь после из похорон. В той господской спальне, где я родился. А утром я перерезал ему горло, пока он храпел, развалившись поперёк кровати. И ушёл.

Голос его был абсолютно бесстрастным, как и тонкое, совсем белое лицо.

— Продолжай, — таким же ровным голосом велел Грир.

— Я взял в конюшне лошадь… добрался до побережья. Не знаю, искали ли меня. Наверное, искали. Я кинулся к первому же вербовщику, набиравшему крепких парней на суда, идущие в Вест-Индию. Мне было почти пятнадцать, меня взяли. Так я попал на Карибы. — Моран тяжело перевёл дыхание. — Я научился драться. Научился защищаться. Но…

Он в замешательстве опустил чёрные ресницы и умолк.

— Но ты не смог защититься от меня, — вымолвил Грир, продолжая почти бессознательно перебирать пальцами его кудри. — Знаешь… ты бы мог сотню раз перерезать мне горло, как отчиму.

— Но я не хотел! — вскрикнул Моран тонко и отчаянно, а потом, запнувшись, упавшим до шёпота голосом закончил: — Я не хотел… моя вина…. я хотел… тебя.

Грир молчал. Как же просто всё это было… просто, и страшно, и больно, и стыдно.

Мучительно стыдно.

Наклонившись, он уткнулся лбом в горячий лоб Морана и сипло проронил, ведя ладонями по его напряжённой спине, по острым лопаткам:

— Мне надо было раньше спросить, но разве бы ты рассказал, ты…

Осёл, баран, дурак.

— Я точно такой же баран, — хрипло сознался Грир. Господи, его ладони просто истосковались по этому телу, изящному, тонкому и упругому, как стальной клинок! — Мы друг друга стоим. И мы друг друга не отпустим. Никогда. И…

Пальцы Морана нерешительно легли ему на грудь под рубашкой, и он судорожно втянул в себя воздух и оглянулся. Рядом был только стол со светильничком, который отчаянно замигал, и капитан нетерпеливо смахнул его на пол, свирепо чертыхнувшись. Моран прерывисто засмеялся и ахнул, когда Грир опрокинул его спиной на этот стол — в полной темноте. Его пальцы уже не были нерешительными, а нетерпеливо и неловко сдирали с Грира затрещавшую одежду. Тот снова выругался, застонал и тоже ликующе засмеялся, почти рыча от удовольствия.

Светильник жалобно хрустнул под его каблуком.

Они не знали, сколько прошло времени, возможно, несколько минут, а возможно, и час, когда наконец вернулись из поднебесья. Моран зашевелился в его руках, и Грир проворчал охрипшим голосом, подув на его взмокшие кудри, прилипшие ко лбу:

— Где у этого долбоёба койка?

Моран весь затрясся от смеха, а потом выдавил:

— Лучше скажи, что мы с ним будем делать, когда он откроет дверь?

Грир лениво вздёрнул бровь:

— А разве непонятно?

* * *

В просторной кухне Жозефины Сорель было тепло и уютно, в очаге потрескивали смолистые поленья, пахло стряпнёй и травами. И женщина, стоявшая перед Дидье Бланшаром, была воистину прекрасна — он не мог не признать этого.

Но когда он смотрел на её горделивую статную фигуру, смуглое лицо, словно изваянное искусным скульптором, и рассыпавшуюся по плечам волну шелковых кудрей — шёлковых даже на взгляд, не то что на ощупь, — он ощущал только смятение и досаду.

Милостивый Боже, доселе ни одна женщина на белом свете доселе не вызывала у него таких чувств!

Он на миг стиснул зубы, а потом проронил:

— Я знал, что ты позовёшь.

— Я знала, что ты придешь, — с улыбкой откликнулась Жозефина, скрестив тонкие руки на высокой груди.

Улыбка её была почти весёлой, но Дидье не мог не заметить скрывавшегося за нею напряжения.

Да, Жозефина Сорель была напряжена до предела, так же, как и он сам.

— Мне не стоило приходить сюда, — хрипло признался он, произнеся вслух то, о чём думал с той минуты, как ступил на крыльцо её дома. — Но я всё равно хотел поговорить с тобой — о своём отце и о Франсуа…. попросить, чтоб ты о них позаботилась… теперь, когда у них не будет Мадлен.

Лицо Жозефины смягчилось.

— Оставь девочку здесь, — тихо вымолвила она, пытаясь заглянуть ему в глаза. — Оставь, ведь она будет тебе обузой, а твой брат и отец без неё совсем затоскуют. Я присмотрю и за ней, обещаю. Никто её не обидит.

— Мадлен сама хочет уйти отсюда. Они собирались запереть её в монастыре либо подарить какому-то олуху! — отрезал Дидье, гневно сдвинув брови. — Они уже тогда потеряли её!

— А ты можешь быть жестоким, верно? — так же тихо спросила Жозефина, и Дидье сперва плотно сжал губы, но всё-таки нехотя ответил:

— Это не жестокость, мадам. Это справедливость.

— Но мы жаждем, чтобы на Страшном Суде нас судили не справедливо, а милосердно. — В напевном голосе женщины прозвучал укор. — Когда восемь лет назад эта деревня судила тебя, ты наверняка втайне надеялся на милосердие, а не на справедливость.

Дидье вздрогнул всем телом, но тут же овладел собой и пожал плечами — почти безразлично:

— На всё воля Божья — не моя, мадам, и не ваша. И вы ошибаетесь, я ни на что тогда не надеялся.

Женщина помедлила несколько мгновений и наконец чуть отступила в сторону, указывая ему на уставленный яствами стол:

— Не время для богословских споров. Присядь и поешь, капитан Бланшар. Разве ты не голоден и не устал?

Устал ли он?! Да он едва не падал с ног, и не помнил, когда ел-то в последний раз…

В животе у него предательски заурчало от вкусных запахов, и Жозефина Сорель искренне и беззлобно рассмеялась:

— Твой желудок уже со мной согласен. Пожалуйста, будь моим гостем.

Ещё немного поколебавшись, Дидье мысленно махнул рукой. Что он, в конце концов, теряет, поев за её столом? Возможно, накормив его, она просто надеялась его смягчить. Уговорить оставить Мадлен дома. Или…?

Пресвятые угодники, да он что, боится её, что ли?!

Коротко кивнув, Дидье решительно сел на придвинутый ею стул с высокой резной спинкой и откусил сразу половину от ломтя каравая, который она проворно нарезала на деревянной дощечке. Перед ним, как по волшебству, возникло блюдо с жареным каплуном и каперсами, в стакан, журча, полилось из глиняного запотевшего кувшина вино.

Тёмно-красное, ароматное и сладкое, как грех.

Едва он отпил глоток, как в голове у него зашумело. Поспешно отставив стакан, он опять жадно накинулся на еду, сметая с тарелок всё подряд: сочные куски каплуна, тёмный длиннозёрный рис в подливе из овощей, солёные каперсы и пухлые ячменные лепёшки.

Не может быть, чтоб она наготовила столько для себя одной, — промелькнула у него настороженная мысль. Значит, она действительно точно знала, что он придёт. Откуда, скажите на милость?

Сидя напротив него, Жозефина аккуратно отщипывала кусочки от ломтя каравая и поглядывала на Дидье всё с той же непонятной улыбкой.

— Я люблю кормить мужчину. Люблю смотреть, как мужчина ест то, что я приготовила, — задумчиво проговорила она.

— Но мужчины нечасто появляются за твоим столом, ведь так? — неожиданно для себя спросил Дидье, вскинув глаза, и Жозефина легко пожала плечами:

— Вчера ночью ты сам сказал, что мало какой мужчина потерпит, чтобы женщина над ним верховодила. В моём доме, в моей общине и в моей постели хозяйка — я. Так было и будет. И ты тоже дашь мне то, что я хочу от тебя получить, капитан Бланшар.

Дидье едва не присвистнул, услыхав это. Гнев вспыхнул в нём с новой силой.

— О чём ты толкуешь? — холодно осведомился он, отодвигая тарелку. — Я не оставлю тебе сестру.

— Это твоё право, — мягко согласилась женщина, встав из-за стола и мгновенно оказавшись рядом.

Глаза её неистово пылали — лихорадочным тёмным огнём.

— Моя деревня виновата перед тобою. Я виновата перед тобою. Все обвинили тебя, они — тогда, а я — вчера. Я искуплю эту вину, чтобы ты простил своей общине… чтобы прошлое — прошло.

Дидье растерянно моргнул. Он никак не ожидал эдакого услышать… и холодок пробежал у него между лопаток при этих, казалось бы, покаянных словах.

— Что ж, благодарю, — медленно, с усилием проговорил он. — Не совру, если скажу, что не ждал от тебя таких речей. Но и не скажу, что рад их услышать.

— Почему же, капитан Бланшар? — всё так же мягко и вкрадчиво спросила Жозефина. Её мелодичный голос был похож на вино, которое он пил — такой же терпкий и сладостный.

Дидье вновь, как завороженный, потянулся к стакану с этим вином и отпил длинный глоток. Вино кружило голову и благоухало, как летний сад, полный цветов. Дарило забвение.

Дарило покой.

— Потому что я не нуждаюсь ни в каком искуплении, ventrebleu! — еле разлепив сладкие от вина губы, сердито отозвался он и тряхнул головой, чтобы прогнать от себя этот одуряющий морок. — Я сам обвинил себя тогда, и кто бы мне не поверил? Ведь я был шалопаем, им и остался, как ты говорила! Теперь ты хочешь моего прощения, ты, такая правильная и праведная… совсем как твоя община, за которую ты радеешь, Но я не стану отпускать тебе грехи или каяться в своих. Я хочу уйти отсюда, навсегда забыть всё, что здесь произошло… забыть тебя!

Тяжело дыша, он попытался приподняться со своего места.

Но не смог.

Не смог, ventrebleu!

Жозефина вдруг очутилась на полу у его ног — одним стремительным гибким движением, опершись локтями на его колени. Глаза её оказались рядом, будто вбирая его в себя, такие глубокие, что утонуть можно.

— Ты никогда меня не забудешь, не надейся. Ты хочешь меня и боишься, капитан Бланшар! — Зубы её блеснули в улыбке, очень белые, и Дидье почувствовал, как его колени, на которые она опиралась, просто заледенели.

— Ты истый суккуб, Жозефина Сорель! — потрясённо выдохнул он, пытаясь оттолкнуть её, пытаясь вскочить, но ни руки, ни ноги ему больше не повиновались. Вино, проклятое вино… — Нет! Нет, я не хочу тебя, дай мне уйти!

— Ты лжёшь… — прошептала она едва слышно, положив ладонь прямо на ширинку его штанов, и он так и дёрнулся, ошалело глядя на неё. — Ты лжёшь, и ты никуда не уйдёшь, пока я не получу своё искупление. Не бойся… — голос её вздрогнул от сдерживаемого смеха и возбуждения, — не бойся, я не демон, не суккуб, не дьяволица…

А потом она просто и властно потянула вниз его штаны и наконец смолкла, рассыпав кудри по его коленям.

— Bordel de merde! — прохрипел Дидье, зажмуриваясь до боли и откидывая гудящую голову на спинку стула. Это было единственным, что он мог сделать. Да ещё запустить обе пятерни в эти шёлковые кудри, оказавшиеся действительно шёлковыми, то ли пытаясь оторвать её о себя, то ли против воли лаская. Его растреклятая плоть сама толкалась к ней в губы, в этот жаркий, жадный рот, и у него не было ни сил, ни желания вырываться из стыдного и сладкого плена, пока эта пытка не закончилась.

Дидье кое-как разжал пальцы, запутавшиеся в кудрях Жозефины, и та, пошатнувшись и уцепившись за его плечо, поднялась с пола. Она тяжело дышала и молчала, не спуская с него глаз. Торжествующих и молящих одновременно.

Он осатанело скрипнул зубами. Видит Бог, ему стоило бы вытрясти дух из этой дьяволицы, но он не мог, просто не мог, и всё тут!

Дидье машинально вытер кровь с прокушенной нижней губы, натянул штаны чуть ли не до ушей и с грохотом, не разбирая дороги, вывалился прочь из гостеприимного дома Жозефины Сорель.

И только влетев по пояс в речную заводь, а потом вылив себе на голову добрую пригоршню прохладной, пахнувшей тиной воды, он обнаружил, что из горла у него рвётся что-то подозрительно похоже на смех. А обнаружив, захохотал уже во всю глотку, нимало не заботясь о том, что кто-то его услышит.

— Le tabarnac de salaud! Это тебе урок, Дидье Бланшар, будешь знать, как напиваться! — пробормотал он, едва переведя дыхание, и снова прыснул со смеху.

Жозефина Сорель, неразличимая в темноте, стояла на крыльце своего дома и слушала этот смех с задумчивой и грустной улыбкой.

А потом просто повернулась и медленно вошла в дом.

Часть 8. Возвращение

Выбравшись наконец на берег, Дидье сообразил, что вновь свалял дурака, да ещё какого, когда его начала пробирать до костей мелкая дрожь. Вода текла с него ручьями, и даже то, что он залез в кусты и кое-как выкрутил там свою одежду, свирепо чертыхаясь себе под нос, мало помогло. Если он не хотел подхватить лихорадку, ему следовало отправиться либо обратно к Жозефине, либо под крышу отчего дома… либо на «Маркизу».

Представив себе собственное явление в любом из этих мест, Дидье снова тихонько зафыркал себе под нос, хоть и стуча зубами от холода.

Решительно, всё это было до чёртиков смешно…

— Patati-patata! — наконец пробормотал он, махнув рукой… и обычное его присловье сразу сработало.

Он увидел пламя маленького костерка, мерцающего невдалеке, у излучины. И небольшой хрупкий силуэт мальчишки-подростка. Присмотревшись повнимательней, он узнал того галчонка, что отвёз его в своей лодке к дому Жозефины Сорель, чтоб ей икалось, этой ведьме…

Дидье подумал, что может напугать паренька, задумчиво сидевшего у костра и ворошившего угли хворостиной, только когда уже вывалился из кустов, хрустя ветками.

Он в очередной раз чертыхнулся и поспешно выпалил:

— Вечер добрый! Могу я тут у тебя присесть, малыш? Мне бы только погреться да обсохнуть чуток… Ты не бойся.

— Я и не боюсь, — мальчишка поднял на него удивлённые глаза, чёрные, как вороньи ягоды. — И я не малыш. Грейтесь, если желаете, капитан.

— Спасибо, ма… — Дидье в замешательстве кашлянул и, оглядевшись, подпихнул к огню берёзовый чурбачок, на который и присел, искоса рассматривая парнишку. Тот, в свою очередь, с таким же нескрываемым интересом уставился на него.

Что может предполагать мальчуган, обнаружив его вымокшим в реке сразу же после посещения дома старейшины?

Palsambleu!

Дидье едва не покраснел и торопливо осведомился:

— Как тебя зовут?

— Габриэль, капитан, — степенно отозвался тот, продолжая рассеянно ворошить светящиеся алым жаром угольки.

— Сколько же тебе лет?

Дидье и вправду стал интересен этот одинокий и совершенно независимый мальчуган.

— Двенадцать, — так же неспешно отозвался Габриэль и опять умолк.

— Ты сирота? Где ты живёшь? — Дидье сосредоточенно сдвинул брови. В этом ребёнке ни на гран не было детской непосредственности или озорства. Пожалуй, слово «малыш» и впрямь совсем ему не подходило.

— Все мои родные умерли, — парнишка пожал плечами. — В своём доме я только зимую. Я люблю, когда у меня над головой небо. — Голос его смягчился.

— Я тоже люблю небо, — искренне признался Дидье. Его одежда мало-помалу высыхала, и по мере этого у него из головы выветривались постыдные воспоминания о том, что произошло на кухне у Жозефины. — А море ты любишь?

— Реку люблю, — Габриэль снова пожал худыми плечами. — А море… я его никогда не видел.

— Если захочешь, — негромко сказал Дидье, внимательно глядя в его остроскулое большеглазое лицо, — можешь уйти отсюда со мной… с нами, на моём судне, когда завтра в полдень мы отправимся в море.

Чёрные глаза Габриэля на миг вспыхнули, но, помедлив несколько мгновений, он твёрдо ответил:

— Благодарю вас, капитан, но я нужен здесь.

— Кому? — вырвалось у Дидье, и он покаянно прикусил язык.

— Мадам Жозефине, — ответил парнишка спокойно и серьёзно. — Она добра ко мне… и даёт мне всякие поручения… доверяет мне.

— М-м… — промычал Дидье, поморщившись при одном упоминании о мадам Жозефине. — Что ж, как знаешь, ма… Габриэль. Но я бы с радостью принял тебя в свою команду.

Улыбка на миг осветила смуглое лицо мальчугана, но он больше ничего не сказал.

А Дидье, недолго думая, растянулся на песке, подложив под голову всё тот же чурбачок, и уставился в звёздное небо, щедро рассыпавшее над ними свои бриллианты. Тепло от костра согревало ему бок, речная вода мерно всплёскивала, — видать, у берега гуляла немаленькая рыбина, — какие-то птахи коротко поцвиркивали в кустах…

Дидье и сам не заметил, как провалился в глубокий и крепкий, без будоражащих сновидений, сон.

Проснулся он, согретый уже не костром, а солнцем. Он и забыл, какими долгими бывают здесь рассветы, не то что в южных широтах, где солнечный шар выстреливает вверх, будто из гигантской пушки. Покосившись на Габриэля, который, завернувшись в одеяло, безмятежно посапывал по другую сторону от погасшего костерка, Дидье спустился к заводи и старательно умылся, пригладив мокрыми ладонями торчащие вихры — так, как бывало, ему приглаживала их Даниэль, смеясь и тормоша его.

Дидье точно знал, что ему сейчас надо сделать.

По дороге к церкви он собрал целый сноп блестящих от росы цветов, которые тонко и медвяно благоухали: сиреневые и тёмно-лиловые колокольчики, белые с лимонными сердцевинками ромашки, выглядевшие, как девчонки-скромницы, и пурпурные полевые лилии.

Боже, как же давно он не приносил цветов своей матери…

— Прости, мам, — с трудом выговорил Дидье, неловко рассыпая букет по серому, чуть потрескавшемуся от времени надгробному камню.

Он знал, что виноват перед ней и перед Мадлен, но так же твёрдо знал, что теперь всё будет по-другому.

— Случается только то, что должно случиться, — с болью прошептал Дидье, глядя в невидящие глаза каменного ангела, украшавшего могилу.

Даниэль должна была пожертвовать собой, чтобы дать жизнь Мадлен.

Отец должен был ввести в свой дом Инес и Адель, чтоб те присмотрели за его осиротевшими детьми.

Инес, запуганная властной Аделью, должна была обратить на него, мальчишку-шалопая, весь пыл своего сердца и тела — так горный родник торит себе дорогу в скале, прорываясь к морю.

И он сам, Дидье Бланшар, должен был с позором оставить родную деревню по навету, который сам же на себя возвёл — для того, чтобы вернуться сюда через много лет совершенно другим человеком… пиратом и капитаном… вернуться за своей сестрой.

Всё было справедливо.

Всё было предопределено.

Круг замкнулся.

«Но мы жаждем, чтобы на Страшном Суде нас судили не справедливо, а милосердно»…

Буквы, чётко выбитые на надгробии, — имя матери, — вдруг расплылись у Дидье перед глазами, и он досадливо моргнул.

Останься он здесь, он никогда не увидел бы огромный, волшебный, сияющий и прекрасный Божий мир.

Никогда не узнал бы Тиш и Жаклин.

Не зачал бы дочь.

И не встретил бы Грира и Морана.

Нежданное тепло, похожее на тепло вчерашнего костра, разлилось у него в сердце, когда он вспомнил о том, как запер этих двух волков в своей каюте.

— Надеюсь, они не разнесут мою несчастную берлогу вдрызг, mon chien sale! — пробормотал Дидье вслух, улыбаясь во весь рот и невольно оглядываясь туда, где мирно покачивались в фарватере реки «Разящий» и «Маркиза».

Mon hostie de sandessein, ему ведь ещё предстояло выпустить Морана и Грира из каюты!

Пресвятая Дева, и куда же ему потом бежать? Отсиживаться на нок-рее, пока те не остынут?

Решив, что подумает об этом попозже, Дидье наклонился и порывисто подобрал с надгробия несколько пурпурных лилий. И, осенив себя крестным знамением, повернулся туда, откуда, как ему казалось, на него кто-то упорно смотрел.

К могиле Инес Бланшар, жены своего брата.

— И ты прости меня, Инес, — выдохнул он, роняя цветы на надгробие, которое оказалось совсем рядом. — Прости меня, и я прощу.

Он запнулся.

Эта полубезумная от страсти женщина-девочка, которую он сперва боялся, потом ненавидел, а потом старался не вспоминать, встала перед ним, как наяву. Такой, какой она была в ту ночь, перевернувшую всю его жизнь — с залитым слезами отчаянным лицом, с растрёпанными, чёрными, как смоль, волосами, в разодранной ею самой сорочке, бесстыдно обнажавшей грудь.

Он был слишком мал тогда, чтобы понять, как надо поступить.

И поплатился за это.

Что ж…

Всё было немилосердно… но справедливо.

Лилии каплями крови сверкали на сером граните.

Дидье снова перекрестился и снова почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд.

Он рывком обернулся — перед ним стояла Мадлен.

Его сестрёнка.

Уже не в уродливом чёрном балахоне, который напялила на неё Адель, а в мужских штанах и рубахе, босая. Светлые её кудри короткими завитками топорщились вокруг круглого серьёзного личика.

— Ты что сделала?! — ошалело простонал Дидье, указывая пальцем на эти кудряшки.

— Обрезала свои дурацкие патлы, а что? — Мадлен беззаботно пожала плечами и залихватски присвистнула. — Я же теперь пират, а не девчонка!

Дидье в отчаянии закатил глаза, подавив, впрочем, невольную улыбку. Что за егоза!

— Ты пират, но ты теперь в моей команде и должна слушаться меня, — строго отчеканил он, глядя, как в зеркало, в бирюзовые, будто море на рассвете, лукавые и смущённые глаза сестры. — И учти, рука у меня тяжелая. Ты поняла?

Он машинально заправил ей за ухо растрёпанные кудряшки, живо представив себе, каких верёвок она навьёт из беззащитных Марка с Лукасом, и опять чуть не прыснул.

Мадлен горячо закивала, хватая его за пальцы и нетерпеливо их сжимая:

— Я поняла, поняла! Я буду твоим матросом и должна тебя слушаться! Тебя и того страшного капитана… — Она указала подбородком в сторону «Разящего». — Но пожалуйста, пожалуйста, сейчас ты послушай меня, Дидье!

Что такое?

Дидье нахмурился:

— Чего ты хочешь, малышка? — тревожно спросил он, всё так же не отрывая взгляда от её глаз, в которых вдруг блеснули слёзы.

— Франсуа… — всхлипнула Мадлен, и губы её задрожали. — Мы не можем его здесь оставить! Он погибнет! Я знаю, знаю, что он был жесток с тобой… что он избил тебя тогда… я всё слышала вчера… но, Дидье… Дидье! На самом деле он горюет, и он… совсем одинокий! У отца была мама… а у него — совсем никого!

Дидье невольно закрыл глаза.

К горлу его опять подкатил тяжёлый горький комок.

Его брат!

Франсуа, всегда казавшийся несокрушимой и бесчувственной гранитной глыбой.

Вчера вечером он понял, что это не так.

— Скажи ему, что я не против… чтобы он был с нами, — хрипло проговорил Дидье, не глядя на Мадлен. — Если он хочет, пусть придёт вместе с тобой в полдень на пристань.

Тонкие руки Мадлен обвились вокруг его шеи.

— Спасибо тебе! — пылко воскликнула она. — Ты самый-пресамый добрый!

— Я злобный и страшный, как бродячий гризли, и ещё я идиот, — пробурчал Дидье, по-прежнему пряча глаза. — Но я… буду рад, если он придёт, palsambleu!

Вымолвив это, он вдруг понял, что сказал чистую правду.

Но сейчас ему предстояло вернуться на «Маркизу» и встретиться лицом к лицу с Мораном и Гриром.

И немедленно.

Потому что каждый миг зловещей песчинкой утяжелял чашу его преступленья.

Ведь никто в целом свете не посмел бы посадить под замок Эдварда Грира.

Разве что монашки в католической школе…

Представив это, Дидье наконец захохотал.

* * *

Добрый католик никак не должен был уходить прочь от святой церкви, не исповедавшись и не причастившись, но… получалось так, что гнева Эдварда Грира Дидье Бланшар боялся куда больше гнева Господня.

Он горячо надеялся, что Всевышний будет к нему снисходителен, как всегда. А вот в снисходительности капитана «Разящего» после своей неописуемо наглой проделки он сильно сомневался.

Дидье снова прыгнул в маячившую у причала лодчонку Габриэля, который встретил его молчаливой улыбкой, и со вздохом взъерошил тому вихры, прежде чем вскарабкаться на борт «Маркизы».

Ему нравился этот независимый самостоятельный чертёнок, и страсть как не хотелось оставлять его на попечение мадам Жозефины. Но паренёк был просто заворожен смуглокожей ведьмой, хоть и не осознавал эдакого по малолетству.

Интересно, сколько времени ей понадобится, чтобы схарчить мальчишку, — мрачно подумал Дидье, перемахивая через борт своего брига.

Он отлично понимал, что несправедлив к Жозефине, но так и вспыхивал при воспоминании о вчерашнем позоре. Сладостном позоре, чтоб ей пусто было, этой Жозефине Сорель!

Дидье старательно отогнал от себя пронизавшее насквозь воспоминание о жаркой нежности её губ и устало цыкнул на возникшего из трюма и поспешно скрывшегося там же Сэма. Сейчас Грир с Мораном покажут ему такую нежность, что не то что ему, а небу жарко станет, par ma chandelle verte!.

Подумав об этом, он невольно заулыбался во весь рот.

И с той же бесшабашной улыбкой, легко проведя пальцами по едва заметным выступам переборки, распахнул дверь своей каюты настежь и весело крикнул:

— Эй, garcons! С добрым утром!

Порог он на всякий случай не переступал и, кроме того, втайне рассчитывал, что солнечный свет, хлынув в каюту, хоть на миг ослепит разозлённых узников. Но это ему мало помогло. Вернее, нисколько не помогло.

Железная рука Грира мёртвой хваткой стиснула ему плечо и втащила в каюту, перебросив через порог, как пушинку. Дверь предательски захлопнулась со зловещим скрипом, и с такой же клятой готовностью закрылись распахнувшиеся было створки иллюминаторов.

В абсолютном непроглядном мраке, вжавшись лопатками в переборку, Дидье проглотил сперва ругательство, потом готовую вырваться мольбу о пощаде и вместо всего этого жизнерадостно брякнул:

— А чего со светильником-то приключилось? Чего у вас тут темно, как в…

Он поперхнулся.

— Как где? — ласково осведомился Грир, продолжая сжимать его плечо, а Моран не менее ласково объяснил:

— Мы на него нечаянно наступили.

— Он же на столе стоял, — пробормотал Дидье, сам не соображая, что он, собственно, говорит.

Душа у него пребывала в пятках. Но показывать этого он никак не мог.

— Мы его нечаянно уронили, — голос Морана прерывался от едва сдерживаемого смеха, как и прозвучавший над самым ухом Дидье вкрадчивый голос Грира:

— Больше ничего спросить не хочешь?

— Хочу. Не хотите ли вы меня вздуть, как сидорову козу, вот что, — честно признался Дидье, снова начиная улыбаться и уже понимая, что нет, не хотят. — Уй-й…

Жёсткие пальцы Грира запутались в его вихрах, а потом небрежно подёргали за ухо.

— Стоило бы — хотя бы за твою несусветную наглость, Дидье Бланшар, — вполголоса проворчал капитан «Разящего», толчком распахивая дверь каюты. — Но…

Сузив свои ястребиные глаза, он покосился на Морана, и Дидье показалось, что этот взгляд смягчился, скользнув по смущённо улыбавшемуся лицу канонира.

— На самом деле, — рассудительно промолвил Моран, протискиваясь мимо них на палубу, — мы тебя хотели как следует попугать, чтоб ты не слишком-то мнил о себе — будто бы всё про нас знаешь, и всё такое.

— Я?! — пылко вскричал Дидье, прижимая ладони к груди для пущей убедительности. — Про вас?! Да я ж даже и не думал… ничего такого…. И вообще, дверь эта чёртова… она сама, сама заперлась, palsambleu! Я даже и не… — Он запнулся, поглядев в насмешливое лицо Грира, привычно-лениво вздёрнувшего левую бровь, и почесал в затылке, покаянно свесив голову: — Ла-адно, вру. Прости, капитан. Вы меня выручили, а я… но я не со зла… я просто хотел, чтоб вы помирились, — одним духом закончил он и снова умолк, уставившись в пол.

— И мы помирились, — усмехнулся Грир, вновь потрепав его по макушке. — Можешь радоваться, ты… миротворец хренов.

Дидье взглянул сперва в его усталые сумрачные глаза, а потом в синие глаза Морана, счастливые и тревожные, и наконец вновь с облегчением заулыбался. Но горло у него почему-то судорожно сжалось, как недавно у могилы матери, когда он стоял, держа в объятиях сестру и глядя поверх её растрёпанных кудряшек в бескрайний простор неба.

* * *

Франсуа пришёл на пристань, где, кажется, собралась вся деревня, включая косматых индейских шавок, грудных младенцев на руках у матерей, и, конечно, треклятую Жозефину Сорель. Никто не хотел упустить возможности поглазеть, как отбывает прочь блудный сын семьи Бланшаров, забрав к тому же с собой брата и сестру, — хмуро подумал Дидье, стоя у борта «Маркизы» всё в том же попугайском облачении, со шпагой на перевязи и в парадной треуголке, вызывающе надвинутой на лоб.

Пусть их себе глазеют.

Пусть обсуждают и осуждают семью Бланшаров.

Вот только Пьер Бланшар на пристань не пришёл.

Дидье невольно взглянул в сторону родного дома, на крыше которого всё так же задорно вертелся жестяной петушок. Подворье Бланшаров казалось пустым и вымершим.

Пьер Бланшар умер в ту минуту, когда тело Даниэль опускали в могилу, как если бы сам лёг рядом с женой, — понял вдруг Дидье с пронзительной безнадёжной горечью. И всё, что произошло потом, для его отца значения уже не имело.

Не Жозефину Сорель стоило просить присмотреть за ним.

Дидье перевёл взгляд на шпиль старенькой церквушки, а потом — вновь на безмятежно синеющее небо.

Губы его беззвучно шевельнулись.

Он вздрогнул, когда широкая ладонь Грира легла ему на плечо, и весь подобрался, ожидая выволочки за новое самоуправство.

В конце концов, «Маркиза» принадлежала Гриру, и тот вовсе не был обязан призревать всю его неприкаянную родню.

— Ты молодец, что разрешил своему братцу, этому медведю, отправиться с нами, — негромко промолвил капитан «Разящего», внимательно глядя на ошеломлённого Дидье сверху вниз. — Хотя я не думаю, что от него здесь будет прок. Медведям не место в море.

Он чуть усмехнулся и отошёл прочь, оставив Дидье стоять с разинутым от удивления ртом.

Впрочем, тот немедля опомнился и, вмиг очутившись у планшира, протянул руку сперва Мадлен, которая взлетела на борт легко, как птичка, а потом — Франсуа. Пальцы брата кузнечными клещами сомкнулись на его запястье, и Дидье едва не крякнул, втаскивая его на палубу.

Пока Мадлен, всё в тех же мальчишеских обносках, с горящими от возбуждения глазами носилась туда-сюда, то свешиваясь с планшира, чтобы помахать толпившимся на берегу односельчанам, то ныряя в трюм вместе с Сэмом и Кэлом, Франсуа неторопливо принял поданный ему Габриэлем аккуратный сундучок, поставил его на палубу и встал перед Дидье, искоса поглядывая на младшего брата.

Он действительно казался настоящим медведем, кряжистым, угрюмым и опасным, но в глазах его Дидье увидел почти детскую растерянность и смятение. Сердце у него ёкнуло.

Они заговорили одновременно и так же одновременно осеклись.

— Я… просто хотел сказать, чтоб ты не боялся, тебя никто тут не обидит, — неловко пробормотал Дидье, машинально сжимая и разжимая пальцы на эфесе своей шпаги.

Франсуа поморгал и едва слышно произнёс, указывая на свой сундучок:

— Я не был дома… ушёл прямо из кузницы вместе с Мадлен… отец меня там заменил… и потому у меня с собой только мои инструменты.

Он запнуся и смолк, неловко переминаясь с ноги на ногу на покачивавшейся палубе.

Значит, Франсуа покидал родную деревню так же, как сам Дидье когда-то — в чём был.

И значит, отец тоже отправился прочь из дома — в свою кузню.

— Найдутся тебе штаны, — буркнул Дидье с натянутой улыбкой. — По мне не суди — эта одёжа мне нужна, только чтоб пыль в глаза пускать.

Франсуа степенно кивнул.

— Вы что тут? — воскликнула Мадлен, налетая на них обоих, как вихрь, и хватая за руки, переводя взгляд широко раскрытых глаз с одного брата на другого. — Я вас люблю!

Франсуа вдруг улыбнулся — коротко и почти незаметно — так, что Дидье было решил, что ему это почудилось, но Мадлен, радостно подпрыгнув, повисла у Франсуа на шее и задрыгала ногами.

Братья встретились взглядами поверх её русоволосой головы, и Франсуа опять улыбнулся — уже смелее.

— Эй, капитан! — раздался позади них резкий окрик Грира. — Забудь-ка на время о своей драгоценной семейке. Пора отчаливать!

Дидье обернулся.

Грир стоял, пронзительно глядя на него, готовый прыгнуть в шлюпчонку Габриэля, где уже сидел Моран. Команда «Разящего» суетилась на палубе.

Действительно, пора.

Дидье коротко выдохнул и, дождавшись, пока Грир спрыгнет в шлюпку, гаркнул во всё горло вылетевшим из трюма Кэлу и Сэму:

— По местам стоять, с якоря сниматься!

Зажужжали и заскрежетали диковинные механизмы близнецов, подменявшие большую часть команды, и «Маркиза» с готовностью встрепенулась, словно собиравшаяся упорхнуть птица.

Дидье подмигнул ошеломлённо застывшим Мадлен и Франсуа и снова повернулся к родному берегу.

Всевышний Боже, он опять покидал этот проклятый, постылый, единственный во всём мире берег, и снова без всякой надежды когда-нибудь сюда вернуться.

Церковный шпиль над могилой матери.

Жестяной петушок над кровлей отцовского дома.

Смуглое, строгое и прекрасное лицо Жозефины Сорель, застывшей впереди всех, у самой пристани. Ветер трепал подол её поношенной юбки. Она опять была без чепца, и пряди иссиня-чёрных волос небрежно спадали на её высокий лоб.

Губы её были плотно сжаты.

Боже, да ведь он никогда больше не увидит этого.

Не увидит отца.

Не увидит… её.

Под устремлёнными на него взглядами десятков пар глаз Дидье Бланшар шагнул к борту своего брига, сорвал с головы капитанскую треуголку и, низко поклонившись Жозефине Сорель, швырнул треуголку в воду.

За его спиной тихо ахнула Мадлен.

* * *

«Разящий» и «Маркиза» достигли устья реки Святого Лаврентия к следующему полудню. Механизмы близнецов, исправно работавшие, доставили бы их туда и быстрее, но ход кораблей замедляла сама река, её многочисленные излучины и отмели.

Дидье чувствовал, что прямо-таки задыхается без океанского простора. Он то и дело теребил старичка лоцмана, взятого им на борт в одной из прибрежных деревушек, и сам словно прирос к штурвалу.

И вот наконец на другой день он даже без подзорной трубы углядел, как далеко впереди речная вода, тёмная, как свинец, постепенно меняет свой цвет на бирюзовый — море, море распахивало «Маркизе» свои объятия.

— Мадлен! — ликующе выкрикнул Дидье, не оборачиваясь, не в силах оторвать взгляд от этого бирюзового отсвета вдали. — Франсуа! Смотрите! Море!

Пресвятые угодники, да он готов был пританцовывать у штурвала! Наконец-то ему в лицо снова ударил солёный ветер, принеся с собой свежий и острый запах водорослей, взметнул ему волосы, раздул воротник рубахи.

Скоро, скоро «Маркизу» примет настоящая глубина.

Мадлен вихрем промчалась мимо, устремляясь к форштевню. Глаза её сияли, когда она обернулась на бегу, и Дидье ликующе рассмеялся.

Его сестра была настоящим маленьким бесёнком, и ему уже пришлось от души шлёпнуть её вчера, стаскивая с мачты, куда она полезла без страховочного конца вокруг пояса… но она понимала его, ещё как!

Франсуа тоже подошёл вразвалочку, вынырнув из трюма, где он сосредоточенно изучал чудесные, ускорявшие ход механизмы, поставленные там близнецами, но посмотрел он вовсе не в морскую даль, а на Мадлен.

Братья переглянулись, и Франсуа кивнул, будто прочтя мысли Дидье.

Вырвавшись вперёд, «Маркиза» вышла в речное устье, лавируя между разномастными судами и судёнышками — Пресвятая Дева, тут были даже плоты, груженные сосновыми брёвнами, и как же вся эта братия мешала! Дидье смачно выругался себе под нос, ещё крепче сжимая штурвал.

Ещё чуточку, palsambleu!

Океанская, настоящая волна качнула «Маркизу», зеленью прокатившись под форштевнем, и Дидье не выдержал.

Nombril de Belzebuth, да он уже не мог больше терпеть!

— Поднять паруса! — скомандовал он, и Кэл с Сэмом, напряжённо застывшие в ожидании этой команды, наперегонки кинулись к вантам.

Мадлен радостно взвизгнула, а Дидье опять рассмеялся.

Он хорошо помнил, как с захолонувшим от восторга сердцем увидел это в первый раз — громаду белоснежных, захлопавших на ветру парусов, развернувшихся над головой.

Он наконец обернулся к «Разящему». Фрегат уже настигал их, вырвавшись на простор и тоже развернув паруса. Грир со смехом погрозил ему кулаком с мостика, а Моран замахал руками, неудержимо улыбаясь.

Дидье знал, что и это он запомнит навсегда — полёт над залитым солнечными лучами морем, которое отражалось в широко распахнутых глазах его брата и сестры. Ветер, наполнивший паруса. Улыбки, которые тоже будто солнцем осветили всегда сумрачные лица канонира и капитана «Разящего».

— Догоняйте! — азартно проорал им Дидье, перекладывая «Маркизу» на левый галс.

* * *

Три дня спустя Дидье Бланшар от всей души сожалел о том, что не сидит сейчас на верхушке грот-мачты, выискивая взглядом затерянный в океане островок. Да он с удовольствием готов был очищать днище «Маркизы» от чёртовых ракушек, palsambleu! Лишь бы не стоять в собственной каюте с низко опущенной головой — перед воинственно подбоченившейся Жаклин Бланшар, голос которой осколками стекла резал ему уши.

Судя по кислым физиономиям Грира и Морана, оба они тоже с радостью улетучились бы отсюда куда глаза глядят, будь на то их воля и воля Божия.

Но сегодня Всевышний явно от них отвернулся.

— Вы бросили меня тут одну в окружении стервятников, Эдвард Грир, а сами помчались спасать моего разгильдяя-муженька от невесть какой беды! — прокричала Жаклин, сверкнув изумрудными глазами и ткнув капитана «Разящего» в грудь своим изящно сложенным веером, будто алебардой. — Мы могли лишиться всего золота, которое с таким трудом добыли!

— Я оставил тебе «Эль Халькон» и почти всех своих людей, — хмуро пробурчал Грир. — Я знал, что кто-кто, а ты справишься с любым стервятником. И мы быстро вернулись. Так что не преувеличивай, Джекки.

— А я не знал, что ты тут, ma puce, — уныло пробормотал Дидье, уперевшись покаянным взглядом в свои босые ноги. — Прости.

— Конечно, кто бы удосужился тебе об этом сообщить! — едко заметила Жаклин, раздув ноздри. — Похоже, вам было не до таких пустяков там, где вы без толку болтались, par ma chandelle verte!

Дидье и вправду не подозревал о местонахождении своей супруги, пока «Разящий» и «Маркиза» не вернулись к острову Сан-Висенте и не обнаружили близ места крушения испанского галеона не только «Эль Халькон» и «Сирену», но и три неизвестных посудины, которые подняли паруса и стремительно улепетнули при их появлении — так стремительно, что «Разящий» не успел даже выставить пушки в боевую позицию.

А потом к борту «Маркизы» причалила шлюпка с «Сирены», где нетерпеливо подпрыгивала Жаклин, и вот тут-то и началась настоящая бойня.

— Не сердись, ma puce, я виноват, но я больше не буду, — всё так же покаянно и горячо пообещал Дидье, боязливо косясь на свою венчанную супругу.

Жаклин пренебрежительно фыркнула, но Дидье показалось, что её уничтожающий взгляд слегка смягчился.

— Можно подумать, кто-то здесь этому поверит! — Она так же искоса, как Дидье на неё, взглянула на Грира. — И куда же его носило, Эдвард? Небось за какой-нибудь очередной юбкой?

Дидье вскинул голову, собираясь возмущённо запротестовать, но тут дверь капитанской каюты вновь распахнулась, и низкий спокойный голос Франсуа произнёс:

— Не браните Дидье, мадам. Он отправился выручать из беды нашу сестрёнку Мадлен. Но получилось так, что он выручил нас обоих.

Дидье машинально отметил, что для его брата это был очень длинный монолог.

Из-за могучей спины Франсуа высунулась растрёпанная кудрявая головка Мадлен и энергично закивала, а Дидье, расплываясь в облегчённой улыбке, переглянулся с Мораном. Тот пошевелил губами, складывая ладони в молитвенном жесте, и Дидье едва не прыснул, но вовремя спохватился и снова скорчил постную мину.

— Боже мой… — протянула Жаклин, взирая снизу вверх на воздвигшегося посреди каюты смуглого и серьёзного великана. — Вы — брат Дидье?

Франсуа переступил с ноги на ногу и утвердительно кивнул.

Жаклин сосредоточенно нахмурилась и шагнула вперёд, пронизывая Франсуа испытующим взором, который тот встретил совершенно невозмутимо.

— Почему я раньше никогда и ничего не слышала о вашем существовании? — требовательно вопросила хозяйка «Сирены», и Франсуа повёл широким плечом — так, как это обычно делал Дидье:

— Но и я ни разу не слышал о вас, мадам.

Скупая улыбка тронула его губы, когда он столь же пристально разглядывал из-под нависших бровей крошечную — особенно по сравнению с ним самим — рыжеволосую женщину. А потом они оба повернулись к Дидье и укоризненно уставились на него.

Тот выставил перед собой ладони, словно защищаясь, и зачастил скороговоркой:

— Ну да, все мы теперь родня. И у тебя даже есть племянница, Франсуа, и у тебя, Мад. Её зовут Ивонна, ей уже три года, и она умница и красавица, — с гордостью провозгласил он и лукаво добавил, взглянув на супругу: — Совсем, как её достопочтенная матушка…Уй-й-й!

Он не успел увернуться — Жаклин, взметнувшись, как кошка, вцепилась ему в вихры и от души потрясла.

Впрочем, он принял это как должное.

— Ты не старше собственной дочери, несусветный ты балабол! Всеблагой Господь в неописуемой милости своей наградил меня муженьком, за которым нужно присматривать, будто за малым дитятей, чтоб он не выкинул каких-нибудь дурацких коленец! — Она ещё раз хорошенько встряхнула хохочущего Дидье и, запыхавшись, повернулась к Франсуа и Мадлен, которые поспешно попятились к двери.

— Вы… вы капитан соседнего судна, мадам? — выпалила вдруг Мадлен, во все глаза уставившись на роскошно разодетую красавицу, которая, о чудо из чудес, приходилась ей невесткой. — Сэмми сказал мне, что оно ваше…

Жаклин по-корлевски величественно вскинула голову:

— Да, я владелица и капитан собственного брига «Сирена». И хозяйка усадьбы «Очарование» на острове Пуэрто-Сол. И я добилась всего этого, не дожидаясь ни от кого ни защиты, ни помощи, сама, своим разумом и трудом.

— А также прочими славными добродетелями, например, разными замысловатыми уловками и интригами, — ехидно, но со странным уважением в голосе ввернул Грир и, смеясь, ухватил тонкую руку Жаклин, когда ему в бок снова воткнулся веер. — Зачем тебе какой-то правильный добропорядочный супруг, Джекки? С таким тебе стало бы скучно до зевоты, а что касаемо защиты, так ты в ней вовсе и не нуждаешься.

— Впору самому защищаться… — пробормотал Моран, ухмыляясь и на всякий случай отступая подальше. Однако Жаклин не удостоила его вниманием.

— Если ты хочешь добиться того же, девочка, — властно проговорила она, переводя суровый взгляд с босых ног Мадлен на её всклокоченные кудри, — ты не должна уподобляться своему непутёвому брату, который горазд только драть глотку в трактирах. Я про своего супруга говорю, — пояснила она, быстро глянув на Франсуа. — Он и на один день вперёд не хочет заглядывать, оправдываясь Святым Писанием, и всё твердит своё дурацкое «patati-patata»!

Дидье почесал в затылке, широко улыбнулся, но промолчал.

— Зато он самый добрый! — пылко воскликнула Мадлен, хватая брата за руку. — Вот что главное!

Строгий взгляд Жаклин смягчился, и она пожала точёными плечами:

— Да я и не спорю.

Дидье бережно взял обе руки сестры в свои, заглянул ей в глаза и тихо промолвил:

— Но мадам Жаклин права, малышка. Если ты хочешь стать капитаном, тебе действительно нужно многому научиться. Лазить вверх и вниз по вантам умеет и обезьянка.

— Близнецы могут научить её всякой учёной дребедени, — небрежно заметил Грир, поведя бровью в сторону Мадлен, — а ты, Джекки, обучишь её манерам знатной дамы, вот и всё. Хотя того золота, что мы подымаем с галеона, с лихвой хватит на целый полк дармоедов-учителей — выписывай их, Джекки, для неё и для вашей малышки хоть из Парижа, хоть из Лондона. Ну а я… — Он повернулся и, хищно прищурившись, уставился на Мадлен, которая чуть побледнела, но ответила ему таким же твёрдым взглядом. — Я обучу тебя премудростям морского дела, маленькая обезьянка, но для начала ты должна уметь хотя бы читать и писать.

Мадлен вспыхнула до ушей, услышав про «обезьянку», блеснула глазищами из-под пшеничных кудряшек, но только сдержанно кивнула:

— Если это всё нужно для того, чтобы выиграть у вас пари, то я готова учиться.

Грир фыркнул, снова язвительно приподняв бровь:

— Что ж, я погляжу, как ты справишься, бесёнок.

— Справлюсь, можете не сомневаться, — безапелляционно заявила Мадлен.

Дидье затрясся от смеха, а Жаклин покачала головой:

— Что ж, пусть так. Я выпишу из Европы учителей для обеих девочек. Но… — Она раздумчиво покусала пухлую нижнюю губку, явно колеблясь, и наконец проговорила, снова обернувшись к Франсуа: — Я совсем не знаю вас, но вы кажетесь мне надёжным человеком… и вы теперь мой родственник… мой и Ивонны… — Она набрала побольше воздуху и решительно закончила: — Словом, мне нужен управляющий моим поместьем на Пуэрто-Сол, и я хотел бы, чтобы это были вы… если вы решитесь оставить море.

Дидье затаил дыхание.

Все взгляды обратились на Франсуа, который, оказавшись в центре такого внимания, вновь неловко затоптался на месте и наконец негромко проговорил, смущённо улыбнувшись:

— Что греха таить, я привык стоять на земле — прочно, двумя ногами, а не болтаться посреди солёной пучины. И я стал бы защищать вас от всякого зла, мадам Жаклин, хоть вы и говорите, будто не нуждаетесь в этом, но вы же такая… маленькая. — Голос и взгляд его странно смягчились. — И я хотел бы быть рядом с Мадлен, коль уж вы пока что забираете её к себе. И посмотреть на свою племянницу хотел бы тоже.

Враз выпалив всё это, он умолк и сконфуженно потупился.

— Всё-таки медведям не место в море, — подытожил Грир, разводя руками.

Жаклин молчала, сжав губы и растерянно глядя на Франсуа, а Дидье просто ласково и крепко похлопал брата по плечу:

— Я видел, что ты не в себе, mon frХre. Что ж, если ты выбрал земную твердь, так тому и быть.

Все заговорили одновременно, пытаясь перекричать друг друга, — столько всего сразу потребовалось обсудить, а Дидье, даже не вслушиваясь, выскользнул прочь из каюты.

На душе у него было смутно — вот оно, самое подходящее слово, и он, как это обычно с ним бывало, поспешил скрыться от посторонних глаз, чтобы поразмыслить в одиночестве. Благо «Маркиза» прочно встала на якорь возле остальных судов.

Лёгкая зыбь чуть покачивала бриг. Дидье безмолвно сидел на юте вблизи одной из шлюпок и наблюдал за тем, как близнецы, радостно примчавшись с «Эль Халькона», завладели Мадлен и Франсуа и помчались вместе с ними в трюм. Жаклин отбыла на «Сирену» — перед отбытием всё-таки найдя Дидье и неловко обняв, что его весьма удивило. Но потом он сообразил, что её, должно быть, мучает совесть за все нелестные слова, сказанные о нём.

Вот уж ерунда какая, ведь она же была совершенно права, его венчанная супруга. Он по-прежнему жил одним днём, не заглядывая далеко вперёд и оправдываясь присловьем из Библии. А ведь он грешник, вовсе не Божий угодник.

Грир с Мораном тоже отправились восвояси на свой «Разящий», и даже не стали искать Дидье. От этого ему почему-то взгрустнулось ещё сильней.

Его сестра, которую он только что обрёл, и брат, с которым он только что помирился, покидали его, как и Жаклин. Его дочка росла вдали от него. Никто, похоже, не верил в то, что он хоть на что-то путное годен.

«Маркиза» досталась ему под начало случайно, как и потерянный испанский галеон с индейским золотом — по милости людской и Божией. Ну а чего же он добился сам, своим умом и трудом?

С горечью размышляя обо всём этом, Дидье так и сидел, обхватив обеими руками колени и слушая печальные чаячьи крики, когда из-за борта «Маркизы» донес плеск вёсел и тихий свист.

Дидье так и подскочил.

Вмиг оказавшись у борта, он перегнулся через планшир и ахнул.

Грир сидел на вёслах маленькой шлюпки, а Моран стоял, нетерпеливо выпрямившись во весь рост, и оба они смотрели на него выжидательно и требовательно.

На душе у Дидье враз потеплело, и он поспешил сбросить вниз швартовочный конец, потом — трап, а потом поочерёдно протянул каждому руку, помогая вскарабкаться на палубу.

— С чего вы решили, что я буду тут? — с любопытством осведомился он, склоняя голову к плечу и с удовольствием рассматривая капитана и канонира «Разящего».

Грир не спеша отряхнул с камзола капли воды и так же не спеша отозвался:

— А где тебе ещё быть? Ты, конечно, любишь шебутиться на людях, но если припекло, всегда прячешься там, где тебя не ищут.

Вот ведь как.

Дидье никогда раньше не задумывался о том, что его, оказывается, можно читать, как книгу, но эта мысль не задела его, а, наоборот, принесла облегчение.

— Что с тобой такое, Ди? — Моран подошёл поближе, тревожно заглядывая ему в лицо. — Ты не хочешь расставаться с родными? Или тебя так обидела твоя гарпия?

Так значит, они заметили…

— Ну какая же она гарпия? — торопливо запротестовал Дидье, мотнув головой. — Она ведь правду сказала. Я… — Он пожал плечами почти беззаботно. — Я воистину веду себя совсем как малое дитя, а ведь я муж ей и отец Ивонне. От меня никакого проку.

Моран даже захлебнулся от возмущения, и Дидье безотчётно фыркнул, увидев, как сердито запылали его глаза.

— Не пори ерунды, — опередив Морана, отрезал Грир — так же серьёзно и сердито. — Ты раздобыл для всех этот чёртов галеон, благодаря которому и твоя дочь и твоя жена, и сестра смогут до конца жизни не заботиться о куске хлеба и о шёлковых тряпках, если на то пошло.

— Но я ничего не предпринял, чтобы раздобыть его, — пробормотал Дидье и потупился. — Я просто…

— Просто был самим собой, да, — Грир выразительно постучал ему по лбу костяшками пальцев. — Я уж молчу о том, что вся твоя многочисленная семейка обязана как раз тебе своим благополучием. Как и твой почтенный батюшка, между прочим, из которого до сих пор пила бы кровь его мегера, если б не ты. Так что выброси из головы всю эту муть, Дидье Бланшар, и живи как живёшь. Ну что ты молчишь?

В голосе его вдруг прозвучала такая тревога, что Дидье, помолчав ещё несколько мгновений, тихо и сдавленно вымолвил:

— Что бы ни случилось, вы оба всегда на моей стороне? Что бы я ни выкинул, в чём бы меня ни обвиняли?

— Если что, мы всегда сами надерём твою дурную и распрекрасную задницу, — проворчал Грир, опуская широкую ладонь на его плечо. — Но мы будем за тебя, против всего этого паршивого мира, если понадобится! Понял? Хватит уже киснуть.

Он тряхнул Дидье за плечо, а Моран горячо закивал, сверкнув глазами.

— Да он вовсе не паршивый, мир-то, — всё так же серьёзно проговорил Дидье, на мгновение сжав руку Грира. — Он… просто наш мир, такой, какой есть — иногда жестокий, иногда добрый… прямо как мы сами или как наш всемилостивый Господь. И его надо просто… просто веселить почаще, вот и всё. Чтобы он был добрее, мир.

Он прикусил губу и умолк.

— Да ты прямо провозвестник слова Иисусова, а не пират, — съязвил Грир чуть дрогнувшим голосом, не зная, что и сказать в ответ на эту пылкую тираду, которая и смутила, и тронула его. — Хватит проповедовать, улыбнись ты уже, чёрт тебя подери! Делать мир добрей, ну надо же…

— Это не всегда получается, кэп, — торжественно произнёс Дидье Бланшар и забавно сморщил нос перед тем, как наконец улыбнуться от уха до уха. — Не всегда получается… но надо стараться.

Часть 9. Дезире

Фрегат «Разящий» и бриг «Чёрная Маркиза» бок о бок раскачивались на волнах, и Джейсон Кендалл, боцман «Разящего», то и дело с беспокойством косился на затянутое молочной пеленой сумрачное небо. По всем приметам, надвигалась буря.

Но капитан и канонир фрегата, так же, как и капитан «Маркизы» Дидье Бланшар, нимало не волновались о погоде. Их заботило совершенно другое.

Они вели ожесточённый спор в капитанской каюте «Разящего», каюте Эдварда Грира.

Грир с Мораном, конечно, заранее предвидели, что, заслышав об их намерениях, Дидье, во-первых, взовьётся до самого прокуренного потолка каюты, а во-вторых, развопится, как стая ворон.

И не ошиблись.

Если бы, конечно, вороны могли богохульствовать на квебекском наречии.

— Tabarnac de calice d'hostie de christ! — проорал Дидье, срываясь с места. Зелёные глаза его потемнели и метали яростные молнии — прямо-таки на зависть Зевсу-Громовержцу.

Грир даже отвернулся, чтобы скрыть улыбку, и встретился взглядом с Мораном. Канонир изо всех сил кусал губы, чтобы не рассмеяться.

— Почему я?! — продолжал разоряться Дидье, упершись кулаками в дубовую столешницу и переводя пылающий гневом взор с Морана на Грира и обратно. — Почему не ты, например?! Mon hostie de sandessein, да ты посмазливей многих девчонок будешь!

Он обвиняюще ткнул пальцем в сторону Морана, который с удовольствием рассмеялся, уже не скрываясь.

— Потому что Бартон, комендант Сан-Фернандо, по слухам, без ума от блондинок. По крайней мере, толкуют, что последняя сбежавшая от его занудства бабёнка как раз была белобрысой пышечкой, — отозвался Грир как мог бесстрастней и исподтишка показал Морану кулак.

Не стоило ещё больше злить парня, которому предстояло эдакое непотребство и глумление. А в том, что Дидье рано или поздно на это глумление согласится, Грир не сомневался.

Хотя он понятия не имел, кого там на самом деле предпочитает комендант крепости, этот засохший сухарь, полжизни просидевший на груде камней, гордо именуемой островом Сан-Фернандо.

— Putain de tabarnac! — прорычал Дидье, рухнув обратно на стул и со стоном запустив обе пятерни в свои русые лохмы. — Вы в своём уме, garcons? Ну какая, какая из меня девчонка, вы посмотрите на меня повнимательнее!

Голос его преисполнился искренней мольбы.

Грир снова кое-как скрыл улыбку. Он опять-таки ни на миг не сомневался, что девчонка из Дидье Бланшара получится хоть куда. Достаточно было взглянуть в его лукавые, а сейчас полные неподдельного отчаяния глазищи в мохнатых ресницах, а также на ямочку на правой щеке, гриву светлых волос и длиннющие ноги.

Щёки его были такими гладкими, словно их отродясь не касалась бритва, о бюсте и прочих дамских прелестях могла позаботиться мадам Фиона, ну а немалый рост и размах плеч капитана «Маркизы» вполне пристал какой-нибудь статной высокой крале.

— Никто и не собирается кроить из тебя какую-нибудь худосочную благородную леди, — Грир почти безразлично пожал плечами и отпил глоток кофе из своей чашки. — Не обязательно быть маркизой, чтоб морочить мужикам головы. Ты что, садовниц никогда не пялил?

Моран, опять не стерпев, сдавленно зафыркал и мгновенно притих, состроив самую серьёзную физиономию, едва Дидье к нему повернулся.

— Кэп! — не сдавался Дидье, вновь умоляюще воззрившись на Грира. — У тебя на борту целый табор хорошеньких актрисулек, а ты требуешь, чтобы я — я! — разыгрывал девицу?!

Он даже кулаком себе в грудь постучал — для пущей убедительности.

— Да никто и ничего тут от тебя не требует, — лениво парировал Грир после долгой паузы, во время которой он ещё раз с деланным равнодушием оглядел Дидье от вихрастой макушки до босых пяток. — Но ты сам как считаешь — способна слабая женщина, будь она хоть трижды актрисой, снять часового? Спуститься по крепостной стене? Открыть нам ворота?

Дидье снова бессильно помянул Люцифера со всеми его чертями и даже зажмурился от досады. Пользуясь этим, Грир наконец-то широко и от души улыбнулся, видя отражение этой улыбки в смеющихся глазах своего канонира.

Ход был беспроигрышным. Как бы ни пенял Дидье на свою злосчастную участь, он просто не мог переложить на хрупкие женские плечи все тяготы, перечисленные Гриром.

Как не мог оставить в беде двух своих шалопаев — Лукаса и Марка, которые вот уже вторую неделю прозябали в тюрьме крепости Сан-Фернандо.

* * *

Маленькая бродячая труппа комедиантов действительно находилась на борту «Разящего» — две прелестные пустоголовые бабочки Колетт и Лола, старик Арно, игравший мужей-ревнивцев и грустных шутов, и хозяйка сего балагана Фиона, она же прима, которой приходилось изображать даже героев-любовников, в связи с катастрофическим отсутствием таковых в составе труппы. Ей, высокой, смуглой и пышнотелой брюнетке с чеканным профилем и бархатным голосом, это особого труда не составляло, но её уязвляло то, что труппа была такой вот неполноценной.

— Этот идиот Бертран, видите ли, влюбился и остался в сраном трактире в Сакраменто под юбкой смазливой хозяюшки! — насупив чёрные брови, хмуро поясняла она Гриру за стаканом рома в капитанской каюте. — Любовь! Чепуха какая! И из-за этакой дрянной чепухи я теперь вынуждена самолично играть и Отелло, и Антонио!

— И это у вас отменно получается, мадам! — галантно заверил её Грир, а Фиона саркастически фыркнула.

В отличие от своих актёрок, дурой она отнюдь не была.

Грир согласился доставить комедиантов в Сан-Кастильо морем и даже не брать за это плату — в обмен на то, что по вечерам труппа будет давать на борту «Разящего» свои представления. Он и сам не подозревал, сколь соскучился по настоящему театру, а ведь в своей прошлой жизни был завзятым театралом. И теперь, когда по вечерам на палубе «Разящего» под звёздным куполом неба зазвучали проникновенные монологи леди Макбет, Яго или Дездемоны, он просто упивался каждой строкой, слетавшей с уст актёров.

Особенно хороша была Фиона, в какой бы своей ипостаси — мужской или женской — она не пребывала.

Но в полной мере насладиться трагическим величием Шекспира и искромётным весельем Гольдони Гриру, увы, не удалось.

Ночью в бухте Тортуги к борту «Разящего» причалила шлюпка с «Маркизы». оставленной Гриром для починки такелажа в порту Веракруз. Непривычно хмурый Дидье Бланшар, птицей взлетев на борт, доложил Гриру, что Лукаса и Марка опознали в Пуэрто-Кабельо, куда те отправились за очередным набором адских ингредиентов для какой-то новой придумки, и теперь оба засранца торчат под замком в гарнизонной тюрьме Сан-Фернандо.

Ждут суда и неминуемой казни.

— Прости, кэп, — сокрушённо пробормотал Дидье, выпалив всё это единым духом и с отчаянной надеждой уставившись на Грира. — Не уберёг сопляков. Думал, сам справлюсь, но не получится у меня в одиночку их оттуда вытащить, palsambleu! Там, знаешь, настоящий бастион…

— Знаю, — резко оборвал его Грир, подымаясь на ноги и принимаясь расхаживать взад и вперёд по каюте. — И чтоб даже думать никогда не смел про «в одиночку вытащить», понял?

Повернувшись, он сурово взглянул в растерянные глаза Дидье.

— По-онял… — пробурчал тот, косясь на него исподлобья. — Не дурак небось, mon hostie de sandessein!

— Это хорошо, что не дурак, — неспешно кивнул Грир, всё так же сверля капитана «Маркизы» острым взглядом. — А то б линьков у меня точно отведал, невзирая на свой высокий чин… Всё, хватит болтать, ступай вон с Мораном на камбуз, трещите там с актёрками, а мне поразмыслить надо.

— С ке-ем? — изумлённо заморгал Дидье, а Моран хитро улыбнулся:

— У нас теперь тут бродячий театр, Ди, а ты опоздал на представление!

Грир с досадой махнул рукой на обоих сорванцов, а когда за ними наконец захлопнулась дверь, снова опустился на стул, напряжённо размышляя.

Комендант крепости, в которой держали близнецов, — крепости, с моря почти неприступной, — был чертовски предусмотрительным гадом, отменно блюл свои уставы и не впустил бы в свой крохотный гарнизон ни одной живой души просто так.

Кроме того, все на Карибах знали, что зануда-комендант неподкупен.

Лишь хорошенькая да бойкая девица смогла бы растопить его оледеневшее сердце — опыт подсказывал Гриру, что как раз такие вот одинокие и праведные бирюки более всего беззащитны пред женскими чарами.

Но выручить Лукаса и Марка было прямой обязанностью их капитана.

Грир подумал о том, что эта дилемма вовсе не являлась неразрешимой, и озорно улыбнулся.

* * *

Ввечеру все актёрки — Фиона, Лола и Колетт — собрались в капитанской каюте и, затаив дыхание, наблюдали за тем, как старый Арно, кряхтя, внес туда дубовый сундук и эффектным жестом откинул лязгнувшую крышку. А потом запустил туда обе руки, небрежно вышвыривая прямо на потёртый аравийский ковёр сладко пахнущий жасмином и розовой водой, шелковый, кружевной, атласный ворох.

Моран невольно присвистнул, Дидье протяжно застонал, а девицы радостно взвизгнули.

— Ты что вытворяешь, старый ты осёл? — обрушилась на Арно Фиона и даже ногой притопнула. — Это тебе не какие-нибудь драные фуфайки да шаровары! Это мой парижский гардероб!

Увидев страдальчески вытянувшуюся физиономию Дидье, Моран бессердечно протянул:

— Видишь, как тебе повезло, Ди? Парижский гардероб!

И он значительно воздел палец к потолку.

Дидье бешено полыхнул на него глазами, раскрыл рот, явно собираясь виртуозно его покрыть, но покосился на актрис и лишь молча стиснул зубы.

— Ох ты ж сладенький, — сквозь смех вымолвила Фиона, окидывая его пристальным взором. — Да я прощу тебя, клянусь Мадонной, даже если ты в клочья изорвёшь все мои парижские чулки и панталоны! Хотя я предпочла бы, чтоб ты порвал их… — она вкрадчиво понизила голос, — снимая их с меня…

Грир вздёрнул бровь и устало переглянулся с Мораном.

Сия пылкая тирада их ничуть не удивила — они давно привыкли к тому, что в любом месте, где находилась хоть одна бабёнка — будь то хозяйка судна, трактирщица или трактирная шлюшка, — заинтересованный взор её непременно задерживался на Дидье Бланшаре.

На его вечно улыбающейся открытой физиономии и щедром теле в неизменных обносках.

— Я что-нибудь оставлю целым и невредимым как раз для этого, мадам, клянусь! — с ответным пылом заверил Фиону Дидье и наклонился над разбросанным барахлом, намереваясь сгрести его с ковра.

Фиона цепко ухватила его за запястье:

— Э-э, нет, сладенький, я должна сама сначала отобрать то, что тебе подойдёт! — Она выпятила полную нижнюю губку и деловито прищурилась. — Чулочки — белый шёлк и кружево, нижние юбки — белый шёлк и атлас, платье — бирюза, чтоб оттенить твои глазки… — Она обошла Дидье кругом, раздумчиво покачивая головой, а потом хозяйским жестом погладила его по щеке. — Щёчки у тебя нежные, как бархат, и это хорошо. А теперь покажи-ка мне свои лапки, сладенький.

Грир досадливо решил, что на месте парня он бы уже от души шлёпнул Фиону по мягкому месту за такое унизительное сюсюканье. Но Дидье, хоть и залился румянцем от эдаких речений, всё равно пресерьёзно протянул ей обе руки ладонями вверх, улыбаясь уголком губ. И капитан «Разящего» вдруг понял, что женщине — любой женщине — Дидье Бланшар терпеливо позволит тешиться собой как ей будет угодно.

Потому что это женщина — священное для него существо.

«Вот они и липнут к нему, эти сучки», — мрачно подумал Грир.

Фиона тем временем придирчиво осмотрела ладони Дидье, загрубевшие от постоянной работы, но достаточно узкие. А потом воззрилась на его босые ноги и наклонилась, бесцеремонно задрав ему штанину и проведя пальцем от его колена до щиколотки.

— Чулочки прильнут к тебе, как вторая кожа, сладенький. И нижние юбочки будут так славно шуршать, скользя по ним, — бархатно проворковала она.

Актрисы весело захихикали, подталкивая друг друга локотками, Моран испустил тяжкий вздох, а Грир еле удержался от того, чтобы самолично не отшлёпать наглую чертовку.

А Дидье вскинул брови под направленными на него взглядами шести пар глаз, запрокинул русую голову и от души расхохотался:

— Mon Dieu, мадам, какие чулочки, какие юбочки?.. Вы лучше скажите, где я возьму сиськи!

Лола и Колетт зачирикали, как стайка вспугнутых воробьёв, а Фиона вновь покачала головой:

— То есть другие отличия тебя не волнуют, сладенький? А зря. Необходимо учесть все мелочи, чтобы ничего не упустить. Например, — продолжала она тоном заправского ментора, — мужские запястья гораздо шире женских, и хотя твоя рука достаточно изящна, сладенький, их придётся маскировать манжетами. Шейку тебе мы украсим бархоткой, которая прикроет кадык… ну а что касается груди…

Она снова сделала длинную паузу, мастерски удерживая внимание зрителей, и наконец торжественно извлекла со дна сундука на свет Божий странную конструкцию, обтянутую белым атласом, с рюшами и оборками.

— Это вам палач одолжил, мадам? — ехидно осведомился Моран, и актрисы опять залились звонким смехом.

— Поскольку у нас в труппе были времена, когда женские роли приходилось играть мужчинам, — отчеканила Фиона, укоризненно сдвинув брови, — у нас имеется особый корсет с подкладками, создающий видимость бюста.

И она аккуратно встряхнула громко зашуршавшую конструкцию.

Моран демонстративно поёжился, а Дидье почесал в затылке и хмыкнул:

— Touche! Давайте сюда вашу адову амуницию, мадам.

Грир едва не присвистнул. Похоже было, что мальчишке начало нравиться то, что сперва казалось самым ужасным из кошмаров!

А Дидье, на миг прикусив обветренные губы, невинным голосом поинтересовался:

— Вы мне поможете одеться, мадам?

И тут же осёкся, встретившись взглядом с Гриром.

На миг он опустил встрёпанную голову, а когда поднял, озорные его глаза стали совершенно серьёзными.

— Vertudieu, я идиот, — воскликнул он сокрушённо. — Меня и вправду драть надо, кэп. Мои друзья гниют в поганой тюряге, а я… резвлюсь тут, будто дитя малое с кубарем! Прости.

Грир подумал, что на малое дитя Дидье Бланшар вовсе не был похож. Но вслух сухо сказал:

— Хватит каяться, не на исповеди небось. Вон ширма. Иди и загуби парижские чулочки мадам Фионы, garcon.

И невольно улыбнулся в ответ на вновь вспыхнувшую улыбку Дидье, который брякнул, немедля воспрянув духом:

— Я тебе уже как-то говорил, кэп — я столько чулок снял, что надеть уж как-нибудь смогу! — И, глянув на Фиону, чистосердечно прибавил: — Я слукавил, когда попросил у вас помощи, мадам.

Конечно же, все принялись хохотать буквально через мгновение, слушая, как отчаянно чертыхается Дидье за китайской ширмой, расписанной павлинами, глотая самые замысловатые ругательства из уважения к слуху присутствующих дам, как он опрокидывает стулья, роняет, судя по звону, зеркало, и опять бешено чертыхается.

Грир, как и Моран, да и все остальные явно лишние зрители, набившиеся в капитанскую каюту, готов был уже лопнуть от нетерпения, когда Дидье наконец вывалился из-за ширмы, отшвырнув её пинком и сам покатываясь со смеху.

— Le tabarnac de salaud! — выпалил он, видимо, от возбуждения и неловкости позабыв о сохранности нежного дамского слуха. — Затяните уже кто-нибудь эту дьяволову штуковину у меня на хребте, а то треклятая хламида из-за неё не застёгивается, morbleu!

Дьяволовой штуковиной он явно именовал хитроумный корсет, а треклятой хламидой — платье Фионы… но это было неважно.

Грир перестал смеяться — как и Моран, ошеломлённо воззрившись на Дидье Бланшара, узнавая его и не узнавая.

Он был всё тем же бесшабашным шалопаем… но стал совершенно другим.

Другим — до замирания сердца!

Весёлые зелёные глаза его смущённо и жалобно блестели из-под упавших на лоб русых прядей, пышные рукава бирюзового платья скрадывали размах его плеч, а всё его стройное тело, обтянутое нежно шелестевшим шёлком, внезапно оказалось гибким и даже изящным, черти бы его драли!

И женское обличье вдруг перестало быть чуждым Дидье Бланшару, — понял Грир в полнейшем смятении.

— Ты же только что хвастался, что сам справишься, сладенький, — ехидно попеняла тем временем Фиона, властно разворачивая Дидье к себе спиной и с силой затягивая шнуровку корсета, топорщившегося спереди множеством жёстких оборок.

Дидье притворно охнул и беззаботно ухмыльнулся:

— Palsamble, надевать юбку на себя, оказывается, куда труднее, чем снимать её с кого-то… или задирать на ком-то, мадам!

Глаза его опять возбуждённо и шало сверкнули, когда он искоса зыркнул через плечо — не на Фиону, на Грира.

— Кэ-эп? Ты там небось со смеху лопаешься, vertudieu!

— Я не деревенский дурень, чтоб попусту зубы скалить, — хмуро отрезал Грир, шагнув вперёд.

— Ну да, зубы скалить — это по моей части. — покладисто согласился Дидье, ничуть не обидевшись, и рассеянно провёл пятернёй по встрёпанным волосам.

Моран драматически возвёл взор к потолку и укоризненно произнёс:

— Тебе нужно хоть какое-то подобие причёски, Ди. И туфли!

— Вот именно, — сдержанно промолвил Грир. — Что у него будет на ногах, мадам Фиона? Каблуки?

Дидье так и подскочил:

— Да подите вы! То есть… я хотел сказать — у меня же остались от клятого губернаторского бала дурацкие туфли с дурацкимими бантиками, какого мне ещё рожна надо, morbleu?!

Моран, обменявшись взглядом с Гриром, сорвался с места и поспешил прочь из каюты, а Грир вновь посмотрел в озадаченное лицо Дидье и внушительно проговорил:

— Мало просто надеть на себя юбку. Тебе нужно привыкнуть двигаться во всей этой амуниции, garcon… научиться вести себя в ней так, как ведёт себя истая женщина.

Дидье округлил глаза и заморгал, а Фиона, не привыкшая к тому, чтобы её оттирали на второй план, живо воскликнула:

— Ты должен подражать нашим повадкам, сладенький, и забыть про грубые мужские ухватки. Запомни, что ты теперь — создание нежное и слабое. Мы сражаемся с вашим братом другим оружием, так что научись-ка строить глазки и кружить головы!

Грир мгновенно подумал, что на последнее Дидье Бланшар способен в любом обличье, и возразил, не стерпев:

— Мадам Фиона, если он чересчур войдёт в эту роль, комендант задерёт на нём юбки, прежде чем парень успеет раздобыть ключи от тюрьмы и ворот, и тогда уж пиши пропало!

— Patati-patata! — воскликнул со смехом Дидье. — Что ж, тогда он узреет кое-что поинтереснее моих коленок, этот ваш комендант!

А потом он лениво изогнул бровь и так же лениво потянул вверх бирюзовый атласный подол — Грир и ахнуть не успел.

«Учить этого прохвоста кокетничать?! Да это всё равно что стрижа учить летать!» — молнией пронеслось у него в голове, прежде чем он обалдело уставился на длинную стройную ногу, выставленную из-под белоснежных кружев нижней юбки.

За расшитой серебром подвязкой, повыше обтянутого белым шёлком колена, обнаружился нож.

— Пистолет тоже имеется, — Дидье небрежно похлопал себя по другому бедру, невозмутимо одёргивая юбку, — Так что не волнуйся так, кэп.

В глазах его заплясали прежние черти, и Гриру адски захотелось самому задрать ему проклятую юбчонку до самых подмышек.

И всыпать так, чтоб наглая круглая задница огнём загорелась.

— За тебя же волнуюсь, стервец, — процедил он свирепо.

— Patati-patata! — снова прыснул Дидье и ловко увернулся от карающей длани капитана «Разящего», влетев прямёхонько в объятия запыхавшегося Морана, успевшего притащить из его каюты пресловутые туфли с бантиками.

Актрисы заливались неудержимым звонким смехом, равно как и старик Арно, оба сорванца вторили им, а Грир в очередной раз скрипнул зубами, понимая, что самым лучшим для него было бы немедленно убраться из собственной каюты на палубу фрегата, пока весь этот чёртов балаган не закончится.

Но он просто не мог этого сделать, всемилостивый Боже!

Грир досадливо отвернулся от внимательного взгляда Фионы. Эта смуглая чертовка явно видела его насквозь.

А Фиона сосредоточенно прищурилась, наблюдая за тем, как обувается Дидье, и наконец одобрительно кивнула:

— Эти туфли сгодятся. Вряд ли у нас найдётся что-то получше на его ногу.

— Сандрильона, а, Сандрильона! — насмешливо пропел Моран, наклоняя голову к плечу так, как это обычно делал Дидье, и открыто его рассматривая. — Что же нам делать с твоими волосами, Сандрильона?

— Ишь ты, разговорился, palsambleu! — Дидье скорчил деланно злобную гримасу, лыбясь, впрочем, всё так же шало. — Вспомнил свои куафёрские замашки, что ли?

— А я их и не забывал, — преспокойно пожал плечами тот, в свою очередь весело улыбаясь, и Грир понял, что канонир столь же искренне наслаждается происходящим, сколь и Дидье. Похоже было, что трезвую голову на плечах из всех троих сохранил только он сам, вернее, старался сохранить её изо всех сил, невзирая на ухищрения окружающих его адских исчадий.

Актрисы заверещали ещё пуще, когда Моран притащил из своей каюты набор щёток, гребней и щипцы для завивки, которые он аккуратно сунул в камин. А потом повелительно скомандовал, оттеснив Фиону и кивнув Дидье на любимое кресло Грира:

— Сядь!

Тот скривился в очередной мученической гримасе и обернулся к капитану «Разящего», будто ища у того заступничества. Но Грир тоже был неумолим.

— Чего ты пялишься на меня? — проворчал он, подталкивая Дидье к креслу. — Взялся делать, так делай, как надо, а не виляй!

— Tabarnac de calice d'hostie de christ! — выругался тот почти беззвучно и с размаху плюхнулся в кресло, обречённо зажмурившись, как перед пыткой.

Фиона не преминула нравоучительно заметить:

— Сладенький, приличные дамы не усаживаются так, с разбегу. Они…

— А кто вам сказал, что я собираюсь быть приличной дамой, мадам? — быстро перебил её Дидье, повернувшись к ней, а Моран шутливо дёрнул его за волосы. — Уй-й-й!

— Всыплю обоим, — с металлом в голосе пообещал Грир, и оба сорванца наконец угомонились. В отличие от актрис, которые обступили их и застрекотали с удвоенным пылом, подавая Морану то расчёску, то флакончик духов, то щипцы, которые очень быстро нагрелись.

Грир, на которого, к его удовлетворению, все разом перестали обращать внимание, растянулся в соседнем кресле и отсалютовал старику Арно бутылкой рома. Тот с готовностью подставил ему свой стакан.

— А мне? — подал жалобный голос Дидье.

Шельмец, оказывается, успевал следить за всем, происходившим вокруг него. Или… только за ним, за Гриром?

— Перебьёшься, — злорадно отрубил капитан «Разящего». — Ром — не дамский напиток!

И они с Арно в свою очередь громко расхохотались, а Дидье сердито зашипел, отклоняясь от грозных щипцов Морана, который снова со смехом ухватил его, теперь уже за ухо, и придержал на месте.

— Красота требует жертв, — назидательно изрёк канонир, накручивая на щипцы очередную прядь. — Терпи, ведь даже женщины это терпят!

— Я не женщина, palsambleu! — строптиво бросил Дидье, но вырываться перестал и покорно склонил свою буйную голову, отдаваясь в ловкие руки Морана. А Фиона со смаком продекламировала, чуть-чуть перефразировав Мольера:

— Кой чёрт понёс тебя на эту галеру?!

Наконец Моран, очевидно, решил, что с Дидье достаточно мучений, и милостиво скомандовал:

— Будьте любезны, прекрасные дамы, найдите зеркало, если этот разгильдяй его не разбил, одеваючись!

— Надо было! — задиристо буркнул Дидье и запнулся, когда сразу три изящные женские руки проворно сунули ему под нос искомый предмет.

Наступила звенящая тишина.

Грир и сам невольно поднялся из своего кресла.

Дидье вскинул потрясённые глаза сперва на Морана, а потом — на него, и только головой мотнул.

И Грир с дрогнувшим сердцем понял, что, наверное, впервые в жизни отчаянный балабол Дидье Бланшар не знал, что же ему сказать.

Его вечно встрепанные русые вихры под умелыми пальцами Морана превратились в копну шелковистых кудрей и золотистым ореолом обрамляли его посерьёзневшее лицо, ставшее на несколько мгновений воистину ангельским.

Пока на этом самом лице не вспыхнула привычная разбойничья ухмылка.

— Patati-patata, друг! — задорно воскликнул он. — Да тебе в Версале куафёром пристало быть — у подружек Его Величества короля Франции!

Но Моран шутки не принял, а тихо проговорил что-то, склонившись к уху Дидье — что-то такое, от чего тот опять вмиг посерьёзнел, взметнув ресницы, и даже побледнел.

— Хватит секретничать! — решительно приказала Фиона, похлопав Дидье по плечу. — Тебе предстоит ещё научиться двигаться, как подобает даме, сладенький, а время не терпит!

Она была права, но Гриру всё-таки невыносимо захотелось узнать, что же такое сказал Моран капитану «Маркизы».

Пользуясь суматохой, устроенной засуетившимися актрисами, которые со смехом потащили Дидье вон из кресла, с наслаждением его при этом тормоша, — а тот даже не думал сопротивляться, — Грир, в свою очередь, поманил к себе своего канонира и негромко осведомился:

— Что ты сказал ему?

Взгляд Морана впился в лицо Грира, и он пробормотал едва слышно:

— Что он, должно быть, увидел в зеркале Даниэль. Свою маму.

Голос его дрогнул на последнем слове, и он поспешно отвернулся.

— Понятно, — после паузы отозвался Грир, на мгновение коснувшись ладонью его плеча.

В своей ярко освещённой, полной смеха и тепла каюте он вдруг всей кожей ощутил какое-то ледяное дуновение.

«Кто-то прошёл по моей могиле», — так говорила его собственная мать, давно покоившаяся на скромном сельском кладбище близ церквушки в Суссексе.

Но он-то готов был поклясться, что его могилой станет море!

Грир мотнул головой, пытаясь стряхнуть наваждение, и повернулся ко вновь заливавшемуся беззаботным хохотом Дидье. А тот, тоже обернувшись, взмолился сквозь смех:

— Спасите же меня, garcons! А то эти наяды меня защекочут!

— В самом деле, довольно, — Грир устало нахмурился. — Мадам Фиона, вы правильно заметили, что время дорого, а этот плут должен ещё научиться как-то управляться со своим новым нарядом. Поторопимся же!

Проницательно посмотрев на него, Фиона звонко хлопнула в ладоши:

— Он научится этому вмиг — научится двигаться во всей нашей амуниции, как вы и упомянули, капитан… если только он научится в ней… — Она вновь сделал длинную мелодраматическую паузу. — Танцевать! Неси сюда свою виолу, Арно!

Лола и Колетт опять восторженно завизжали, зааплодировали и даже запрыгали.

— Чему это вы так обрадовались, глупенькие вы стрекозки? — Фиона снисходительно сощурила свои золотистые тигриные глаза, и актрисы мгновенно примолкли. — Не вам выпадет удовольствие танцевать с этим мальчуганом, ибо так он никогда не усвоит женскую роль… а мужчине!

Развернувшись на своих высоких каблуках, она властно опустила свёрнутый кружевной веер на плечо Грира.

В каюте снова воцарилась полнейшая тишина.

— Vertudieu! — ошалело выдохнул наконец Дидье, а Грир гневно сдвинул густые брови:

— Вам угодно развлекаться, мадам Фиона, но я не вхожу в число ваших марионеток, учтите!

На самом деле предательский жар, охвативший его тело от первого же взгляда на переодетого Дидье, при мысли о танце с ним усилился почти нестерпимо.

— Простите, капитан, но это чушь! — страстно вскричала Фиона, вскинув голову и раздув ноздри, будто кобылица, которую неожиданно хлестнули по крупу. — Не отрицаю, вся эта возня доставляет мне удовольствие, но вы же должны понимать — то, что я предлагаю, жизненно необходимо! Этого плута распознают ещё в воротах цитадели, если он не научится ощущать себя женщиной с головы до пят! А он может научиться этому, только оказавшись женщиной — в объятиях истинного мужчины! Поверьте мне, я четверть века на сцене и знаю, что говорю!

— Tabarnac de calice d'hostie de christ! — зачарованно произнёс Дидье, переводя широко распахнутые глаза с Грира на Фиону. — Ну если только вы начали выходить на сцену в утробе своей матушки, мадам!

— Ты дамский угодник, сладенький, — звонко рассмеялась та, поддевая его веером под подбородок. — Господь наделил тебя даром понимать женщин, и это воистину чудесный дар. Но чтоб понять нас до конца, надо понять нас нутром и сердцем. Это редко удаётся мужчине. Я хочу посмотреть, удастся ли это тебе!

«Ну чистая же ведьма!» — подумал Грир со злобой и восторгом.

Дидье наверняка подумал то же самое, потому что явственно скрипнул зубами и сжал кулаки, отворачиваясь от Морана.

А чёртов Арно, повинуясь требовательному жесту Фионы, взмахнул своим треклятым смычком.

И в каюту хлынула музыка, заполняя её до краёв, чаруя и обещая, дразня и ликуя.

В эту колдовскую музыку, будто мало было её одной, тут же вплёлся низкий бархатный голос Фионы.

Губы Дидье опять шевельнулись, — Грир готов был поклясться, что в очередном замысловатом ругательстве, а зелёные глаза уставились Гриру прямо в душу — с вызовом, смехом и мольбой.

И не в силах устоять перед этим смятенным взглядом и перед музыкой, вскипевшей у него в крови, Грир повелительно развернул Дидье к себе за локоть… развернул и церемонно поклонился.

Глаза Дидье вспыхнули, и, на мгновение закусив губы, он тоже склонился перед Гриром в таком плавном и уверенном реверансе, как будто полжизни до этого провёл в придворном платье на паркете бального зала, а не на палубе пиратского брига с мушкетом в руке!

Всевышний Боже, этот сорванец не переставал поражать Грира в каждой своей ипостаси. И как же отчаянно Грир желал заполучить его — в любой ипостаси!

Но пока пела эта виола, разжигая огонь в крови, он мог только вести его за собой, подчиняя себе, с ликованием чувствуя, как откликается это стройное тело на каждое его движение, повинуясь ему, склоняясь перед его волей, отдаваясь музыке, отдаваясь… ему.

Голос Фионы взлетел ещё выше и оборвался яростным крещендо.

Грир замер, всё ещё крепко сжимая запястье Дидье под кружевными манжетами и совершенно утонув в его изумлённо раскрытых глазах.

Он потряс головой, будто выныривая на поверхность из океанской пучины, а Дидье мягко, но решительно высвободил руку из его пальцев, плотно сжал губы и отвёл взгляд, не проронив ни слова.

* * *

— Ди, а если тебе не поверят? — в очередной раз с тоскливой тревогой спросил Моран, но Дидье лишь беззаботно присвистнул и терпеливо отозвался:

— Поверят, nombril de Belzebuth! Я уж постараюсь!

Грир проворчал, — не менее мрачно, чем Моран, — вновь придирчиво оглядывая Дидье от кудрявой макушки до носков туфель:

— Не перестарайся, а то тебя завалят, не доведя до коменданта…. конь ты троянский.

Дидье расхохотался, тряхнув своей русой гривой. Глаза его возбуждённо сверкали, и Грир едва не застонал. Невыносимо было отпускать мальчишку на столь опасное предприятие одного, без прикрытия, да ещё в таком виде, чёрт подери!

Грир сто раз успел проклясть тот миг, когда предложил Дидье эту авантюру, но отступать было уже поздно.

— Не переборщи, — проронил он почти умоляюще. — Слышишь?

— Да слышу я, слышу, — со всей убедительностью отозвался Дидье, дурашливо тараща глаза.

— Когда снадобье сработает, подашь сигнал!

— Да понял я, понял!

Понял он, как же…

— Пузырёк не потеряй! — напомнил Грир почти безнадёжно.

Не так давно Марк с Лукасом, экспериментируя с разными травами, изобрели некую настойку, нескольких капель которой было достаточно для того, чтобы лишить человека всякой воли и сделать послушной игрушкой в чужих руках. Пузырёк с этим зельем Дидье деловито упрятал в карман юбки.

— Vertudieu! — парень досадливо поморщился. — Кэп, ну ты прямо как мамаша-наседка!

Актрисы вновь залились русалочьим хохотом.

Грир на миг прикрыл веки, изо всех сил подавляя желание немедленно прекратить балаган. Дидье так рьяно рвался валять дурака, вернее, дурочку, что взывать к его рассудку было бессмысленно, как и напоминать о первоначальных яростных протестах против этого маскарада.

Оставалось только положиться на волю Божию.

Эдвард Грир не привык этого делать.

— Постой-ка, сладенький, — теперь в локоть Дидье вцепилась Фиона, и тот тяжко вздохнул, но тут же расплылся в искренней улыбке:

— Мадам?

— Дай-ка сюда свои губки, сладенький.

Фиона притянула парня за затылок к себе и аккуратно намазала ему губы приторно пахнущей, розовой, как леденец, помадой, которую вынула из своего кармана и так же деловито сунула в карман бирюзового платья Дидье. А потом сердито погрозила ему пальцем:

— И не смей кусать их и облизывать! Быстро заживут.

Дидье невольно выпяти ставшие невообразимо заманчивыми пухлые губы и едва дотронулся языком до лопнувшей нижней. Смешливо сморщил нос и пропел:

— Tres bien! Вку-усно…

Фиона ещё раз пригрозила ему, уже кулаком, и снова властно потянула его за светлые кудри, в которые усилиями Морана превратились его всегдашние растрёпанные вихры. В руке у неё, как по волшебству, возникла крохотная чёрная коробочка, щедро расшитая серебром, с зеркальцем на крышке.

Дидье попятился, так настороженно воззрившись на коробочку, словно это была ядовитая змея-мамба:

— Это ещё что такое, palsambleu?!

— То, что надо! — отрезала актриса, опять подтаскивая его поближе. — Стой спокойно, сладенький, и не вертись! Это мушки — последняя парижская мода, все кавалеры при дворе без ума от неё!

Мгновенно раскрыв коробочку и не дав Дидье ни минуты на возражения, она ловко прилепила маленькое сердечко из чёрного муара над верхней губой парня. Потом проворно опустила коробочку в тот же карман на платье, куда прежде упрятала помаду, и удовлетворённо заявила:

— Это означает: «Я жажду поцелуев»!

— Че-го? — так и взвыл Дидье, тщетно пытаясь вырваться из цепких пальцев Фионы. — Каких ещё поцелуев, scrogneugneu! Я что, целоваться туда иду?!

— Цыц! — скомандовала Фиона, одним этим словом усмирив как Дидье, так и своих девиц. — Ты слишком разборчив, сладенький. Ну-ну, не злись. — Она снисходительно потрепала Дидье по затылку и, ловко отцепив мушку, наклеила её теперь уже на его правый висок. — Это означает: «Я страстная особа». Так лучше?

— Ненамного, vertudieu! — хмыкнул парень, наконец освободившись и торопливо шагнув прочь. — Merci beaucoup!

Фиона вдруг спохватилась и поспешила следом:

— Самое главное забыли придумать! Имя! Как тебя будут звать, сладенький?

Дидье, который уже лихо спрыгнул в пришвартованную у борта шлюпку, озадаченно глянул вверх, на палубу, с которой свешивалась вся команда «Разящего» и вся театральная труппа. Всё ещё держа обеими руками подол бирюзового платья, он на миг опустил голову, а потом на его лице вновь расцвела озорная, хмельная и нежная улыбка:

— Дезире!

* * *

Когда шлюпка с Дидье на борту, едва различимая в подступавшем тумане, наконец ткнулась носом в берег, Грир с некоторым облегчением опустил подзорную трубу, приказав себе немедля выбросить из головы любые мысли о возможном провале их смертельно опасной авантюры.

То, что он отчаянно тревожился за Дидье, тому никак не помогло бы.

— Я должен был пойти с ним! — почти неслышно пробормотал стоявший рядом Моран и прикусил губу.

— Брюнеточкой-розочкой, что ли? — Грир устало вздёрнул бровь. — Тогда и мне с вами надо было пойти — дуэньей. А что? Знаешь, какая из меня лихая баба вышла бы — не чета вам, молокососам! Усы быстренько сбрил бы, юбку нацепил…

Он хотел приободрить парня и добился своего — несмотря на стывшую в глазах тоску, Моран через силу улыбнулся:

— У мадам Фионы был только один корсет!

На мгновение стиснув в ладони его смуглые пальцы, Грир повернулся к боцману Кендаллу и негромко, но властно скомандовал:

— Поднять якорь! Курс — зюйд-зюйд-вест.

Команда вмиг рассыпалась в стороны, а Фиона вначале ошарашенно заморгала, а потом подлетела к Гриру, воинственно стуча каблуками:

— Позвольте, капитан! Разве мы не будем дожидаться здесь возвращения нашего мальчугана?

— Вы — не будете, — с ударением на первом слове ответствовал Грир, спокойно посмотрев в её пылающие глаза. — Вы и ваша труппа, мадам Фиона, сейчас наконец попадёте в свой Сан-Кастильо. Вернее, не прямо сейчас, — он неторопливо вытянул из кармана за цепочку золотые часы, — а, скажем, незадолго до заката.

— Что? Как это? — Фиона даже рот открыла, растеряв всё своё величие и вмиг превратившись в ошеломлённую девчонку. — Это невозможно!

— Ну почему же, мадам? — от души забавляясь, Грир вкрадчиво наклонился к ней. Этот пустой разговор хотя бы отвлекал его от тягостных мыслей. — Вы ведь как раз туда и собирались.

— Но не сию же минуту! — возопила Фиона, потрясая кулачками у него перед носом. — Я же должна узнать, что будет с парнишкой! И… и… как мы сможем оказаться в Сан-Кастильо столь быстро?!

Грир ещё ниже склонился к её маленькому ушку с серебряной серёжкой в нём и признался драматическим полушёпотом:

— Хочу покаяться перед вами, мадам. Всё это время я задерживал вашу труппу на борту «Разящего», желая подольше насладиться вашей красотой и талантом. Но… — Он сделал столь излюбленную Фионой выразительную паузу и продолжал: — Я всегда мог доставить вас к месту вашего назначения всего за пару часов, и сейчас я это наконец сделаю.

Фиона так и ахнула, потрясённо уставившись ему в лицо своими пронзительными тигриными глазами, но Грир не дал ей вставить ни единого слова, сказав уже совершенно серьёзно и непререкаемо:

— То, что мы затеяли — предприятие опасное, и рисковать вашими жизнями я не намерен, не взыщите.

— Мы просто помешали бы вам в ваших… амурных делах, не так ли, капитан? — почти по слогам процедила Фиона, продолжая сверлить его негодующим взором.

Ох, и ведьма!

Грир развёл руками с показным смирением, а Моран, который, затаив дыхание, всё это время стоял позади них, злорадно фыркнул. За это он получил свою порцию испепеляющего презрения от стремительно обернувшейся актрисы, но только невинно поднял брови.

Губы у Фионы вдруг задрожали, и она опять превратилась из разгневанной ведьмы в несправедливо обиженную девчонку.

Грир легко вздохнул, порылся в кармане камзола и извлёк оттуда изрядно потёртый замшевый кошель.

— Я благодарен вам и вашей труппе за помощь, — промолвил он с искренней теплотой в голосе. — Я не думаю, что наряды, которое вы одолжили нашему баламуту, уцелеют в этой переделке, и надеюсь как-то компенсировать урон, нанесённый нами вашему гардеробу. Окажите нам честь, мадам, и примите в подарок вот эту штуковину.

Помедлив, Фиона протянула Гриру ладонь, и он с поклоном вложил в неё кошель, завязки которого актриса быстро распутала и запустила пальцы внутрь.

Глаза её потрясённо распахнулись.

— Штуковину? Шту-ковину?! Вы что, с ума сошли, капитан? — осведомилась она хриплым сдавленным полушёпотом.

В её пальцах блеснул нестерпимым холодным огнём огромный бриллиант.

Грир негромко рассмеялся:

— Не хочу вводить вас в заблуждение — это безделица, подделка, мадам. Однако… — Он помедлил пару мгновений и тихо признался: — У меня с ней связано много воспоминаний. У нас, — поправился он, покосившись на Морана с непривычной мягкой улыбкой, на мгновение осветившей его сумрачное лицо. — Мне жаль терять эту игрушку. Но эскапады нашего шельмеца в вашем наряде стоят того. Не будь вас, мы бы никогда не увидели его… таким.

Он запнулся и сжал губы, чтобы не сказать лишнего.

Моран, опустив ресницы, согласно кивнул, и Грир опять мимолётно улыбнулся. А Фиона со вздохом уронила алмаз обратно в кошель и проворчала:

— Самое главное — чтобы этот ваш шельмец остался цел и невредим… и провались они, эти тряпки!

— Дидье сам вернёт вам ваши прекрасные наряды, мадам, — горячо заверил её Моран, и актриса, внимательно глянув на него, вдруг потянулась к нему и шепнула в самое ухо, удержав за плечо и не дав отстраниться:

— Ах, мальчик… как же это тяжко, как больно — любить сразу двоих!

Моран даже задохнулся, снова прикусив губу, а потом тоже почти неслышно отозвался:

— Нет. Нет, если они тебя любят.

Фиона ещё несколько мгновений пристально смотрела ему в лицо, а потом со вздохом мимолётно провела кончиками пальцев по его зарумянившейся щеке.

— Хватит болтовни! — буркнул Грир, оборачиваясь к ним. — Ступайте-ка в свою каюту, мадам, надвигается буря. А ты, парень, отправляйся в трюм, проверь, всё ли в порядке с пушками.

Он глубоко вздохнул, провожая Морана глазами, а потом с той же тревогой взглянул в стремительно темнеющее небо, по которому ветер гнал рваные лохмотья облаков.

Грядущая ночь обещала быть чёрной, как адская смола. И этой ночью каждый из двоих, что был ему дороже жизни, мог оказаться на волосок от смерти.

Как и сам он, Эдвард Оуэн Грир.

Но собственная судьба его совсем не волновала.

* * *

Под килем шлюпки заскрипел сырой песок, и Дидье, аккуратно сложив вёсла, с тяжким вздохом собрал в горсть подол бирюзовой юбки. Пора было позабыть о привычке лихо сигать за борт, не то он рисковал загубить чудесное платьице мадам Фионы. Она-то, конечно, простит ему, но не мог же он предстать эдакой мокрой курицей перед взором разборчивого заразы-коменданта, ценителя белокурых пышечек, tabarnac de calice!

То, что они затеяли, было таким рискованным, что захватывало дух. Но почему-то у Дидье ещё больше захватывало дух при воспоминании о проклятущем танце с капитаном «Разящего». Чёрт бы побрал мадам Фиону с её колдовскими выдумками и растреклятым бирюзовым платьем!

Но она была права, права, nombril de Belzebuth…

Он не мог этого не признать.

«Чтоб понять нас до конца, надо понять нас нутром и сердцем»…

Дидье снова отчаянно чертыхнулся. Он подумает обо всём этом потом.

Завтра.

Или никогда.

К чему? Ведь предстояло ещё пережить нынешнюю ночь.

Поднатужившись, Дидье выволок шлюпку на песок, так далеко, как только мог, чтоб её не унесло приливом. Одёрнул призывно шелестящее платье и душивший его корсаж, пинком отправляя вон из головы будоражившие его мысли.

Он всегда так поступал, когда мысли мешали ему что-то делать.

Делать. Делать, а не болтать. Делать, а не думать.

Копаться в себе, равно как и щадить себя Дидье Бланшар не привык.

Что было, то было, что будет, то будет, вот и всё, palsambleu!!

Дидье глубоко вдохнул солёный воздух и медленно побрёл вдоль берега, продолжая придерживать одной рукой всё-таки намокший подол и напряжённо всматриваясь в туманный сумрак. Он знал, что солдаты гарнизона были обязаны регулярно проводить обход своего островка. В таком случае он вот-вот должен был на них наткнуться.

О волке речь, и волк навстречь…

Пляшущий свет фонаря замаячил впереди, бросая отблеск на штыки двух синемундирников, и резкий оклик: «Стоять!» — прогремел в воздухе.

Дидье послушно застыл на месте, во все глаза глядя на солдат, которые, в свою очередь, ошарашенно пялились на него.

Он знал, кого они видят перед собою — слегка испуганную, изрядно промокшую, весьма миловидную и статную бабёнку в роскошном наряде, которой совершенно нечего было делать ночью на этом берегу.

Дезире.

Она могла чего-то бояться, но это не мешало ей хорохориться что было сил.

Дидье любил таких девчонок — бесстрашных в драке и в любви.

Его первая — Каролина — как раз была такой: весёлой, храброй и… шалопутной.

Patati-patata!

Он вскинул голову, тряхнув кудрями, и пропел, расплываясь в озорной улыбке:

— Salut, garcons!

* * *

Моран сам вызвался высадить труппу Фионы в Сан-Кастильо и теперь, сидя на носу самоходной шлюпки, стремительно мчавшей его обратно к фрегату, не отрывал глаз от тёмных, как свинец, волн.

Он всё ещё размышлял над тем, что ему сказала Фиона.

Больно… любить сразу двоих.

На прощание актрисы и старик Арно церемонно и даже как-то застенчиво с Мораном раскланялись, а сам он не менее церемонно поднёс к губам прохладные пальцы Фионы. И с грустной улыбкой подумал — будь сейчас на его месте Дидье, эти женщины висели бы на его крепкой шее с писком и смехом, а он, хохоча и балагуря, с удовольствием кружил бы каждую, будто пёрышко.

Боже, как же щедро Дидье всегда раздаривал себя! Словно живительный источник тепла и любви в его сердце был неиссякаем.

Он всех готов был обогреть, как и самого Морана.

Но когда любишь всех, по сути, не любишь никого.

Моран даже зажмурился при этой мысли.

Он не желал быть для Дидье Бланшара в одном ряду с теми, кто грелся у костра его сердца — с Марком и Лукасом, с Клотильдой или Фионой, с Жаклин, с Франсуа, с тюремщиком из Пуэрто-Сол, с трактирной шлюшкой Нелл или с корабельной дворнягой!

Дидье, даже не раздумывая, сиганул за борт фрегата, когда чёртову шавку смыло волной!

Моран невольно улыбнулся, вспомнив, как отчаянно ругался Грир, втаскивая на палубу хохочущего Дидье с дворнягой под мышкой.

Улыбнулся и судорожно вздохнул.

Во всём этом проклятом мире Моран Кавалли любил только двоих — Эдварда Грира и Дидье Бланшара, и любовь эта была громадной, как море.

Или как смерть.

Он выпрямился во весь рост в качавшейся на волнах шлюпке и крепко ухватился сперва за трап, который сбросил ему с борта Грир, а потом — за его сильную смуглую руку.

Капитан «Разящего» пристально посмотрел в лицо своему канониру, но не проронил ни слова.

* * *

Спустя час после своей удачной высадки в Сан-Кастильо Дидье Бланшар преспокойно восседал за обеденным столом коменданта Бартона.

Ну, не совсем уж преспокойно.

Он ел, пил, болтал и хохотал, ни на миг, впрочем, не забывая о том, что находится в чужом платье, словно в чужом теле — и для чего.

За стенами крепости ждали Грир и Моран со своими людьми… ждали, когда он откроет им ворота, уложив наповал коменданта Бартона.

Если удастся.

Если Бартон и его люди не уложат его самого.

Впрочем, в последнем Дидье сильно сомневался.

Комендант был очень высоким, — что играло Дидье только на руку, скрадывая его собственный немалый рост, — а ещё сухопарым, белобрысым и светлоглазым. Впервые заглянув в эти растерянные прозрачно-голубые глаза, Дидье с невероятным облегчением понял, что навьёт из коменданта столько верёвок, сколько понадобится. Тем более с помощью волшебного снадобья близнецов, которое он уже ухитрился подлить из крохотного пузырька ему в бокал.

Дело было почти сделано, patati-patata!

Подумав об этом, Дидье усилием воли тут же пригасил столь неуместное ликование. Охотник, потерявший голову от близости лёгкой добычи, так же легко может попасть в собственный капкан — эту простую истину Дидье накрепко усвоил, ещё будучи босоногим сопляком, шаставшим по канадским лесам вместе с индейскими мальчишками.

Тем более, что недооценивать Бартона не стоило — он был настоящим ревностным служакой. В его небольшом форту царил практически идеальный порядок, а солдаты повиновались ему беспрекословно — причём не столько из боязни, сколько из явного уважения.

Дидье припомнил, как Грир сумрачно предрекал, что его, мол, завалят, не доведя до коменданта и, не сдержавшись, торжествующе ухмыльнулся.

Бартон крупно сглотнул, и Дидье сообразил, что тот пялится как раз на лукавую ямочку, обозначившуюся от улыбки на его щеке… сообразил и вспомнил, как любили девчонки целовать его в эту ямочку — все, от Каролины до Тиш.

Прочь эти дурацкие воспоминания, bougre d`idiot! Ты тоже теперь девчонка — девчонка хоть куда.

Хоть туда и хоть сюда.

Дидье снова прыснул. Его несло, заносило как лодчонку в бурю, но он твёрдо знал, что выплывет.

Достаточно было ещё раз взглянуть в восхищённые и молящие глаза коменданта.

— Ваш муж, с вашего позволения, обошёлся с вами чересчур сурово, мадам Дезире, — откашлявшись, хрипловато выговорил Бартон, продолжая пожирать его горящим взором. — Недостойно мужчины подвергать слабую женщину опасности из-за какой-то мнимой вины, пусть даже его судно и находилось в виду нашего острова… кстати, мои люди заметили этот корабль.

Дидье и бровью не повёл. Ясно было, что кто-нибудь из часовых непременно заметит «Разящий», направлявшийся прочь от берега.

— Мой супруг просто чересчур ревнив, — жизнерадостно поведал он, отправляя в рот шоколадную конфету из стоявшей перед ним бонбоньерки, а потом честно добавил: — Но нельзя сказать, чтоб у него не было для этого повода. Жизнь даётся нам всего однажды, потому её надо прожить весело!

И он развёл руками, косясь из-под ресниц виновато и лукаво.

Бартон, проводив конфету зачарованным взглядом, полушёпотом произнёс:

— Что ж, я несказанно рад это слышать… ну а ваш супруг в таком случае пусть пеняет на себя, если он по собственной воле упустил такую… такую женщину, как вы!

— Какую же? — с неподдельным любопытством поинтересовался Дидье, склоняя голову к плечу.

Ему и вправду хотелось знать, что же такого особеного мог заметить в нём комендант.

— Вы непосредственны и искренни, как дитя! — с таким же неподдельным восхищением выпалил Бартон. — Естественны, как родник! И ещё… вы очено красивы…

Так. Дитя, оно же родник. Tres bien.

Дидье рывком опустил руку, которая уже машинально поднялась, чтобы по привычке озадаченно поскрести в затылке, и решительно переменил скользкую тему:

— Да, мой супруг — просто какой-то Нерон! — Или тут нужно было употребить слово «тиран»? Он не был в этом как следует уверен и торопливо продолжал: — Я промочила платье, набрала песку в туфли и изорвала перчатки об эти тяжеленные вёсла!

Последнее высказывание было явно лишним, так как комендант немедленно потянулся к Дидье, пытаясь поймать его за запястье:

— Вы повредили себе пальчики?!

Памятуя слова Фионы о ширине его запястий, Дидье поспешно отнял руку. Пальчики, palsambleu!

Он кокетливо выпятил свеженакрашенные губы:

— Вы добрый человек, господин комендант.

Произнося это, Дидье намеревался Бартону польстить, но неожиданно для себя понял, что говорит совершенно искренне.

Он был свято уверен, что сидящие в подвале крепости Марк и Лукас отнюдь не изнывают там от голода и холода, что никто не колошматит их почём зря… и что грядущий приговор военного трибунала комендант исполнил бы даже с сожалением.

Но исполнил бы.

Потому что таков был установленный законом порядок.

На впалых бледных щеках Бартона вспыхнули багровые пятна румянца, и он пробормотал, теперь зачарованно пялясь на губы Дидье:

— Несмотря на все треволнения, вы не преминули подчеркнуть свою красоту. Да, вы истинная женщина, мадам Дезире!

Дидье едва не поперхнулся очередной конфетой, мысленно чертыхнулся в адрес Фионы и сам вдруг вспыхнул до ушей. Только этого ему и не доставало услышать — что он, понимаете ли, истинная женщина, morbleu!

А коменданта, видать, тоже понесло, ибо он с интересом осведомился:

— А что обозначает сие крохотное сердечко на вашей прелестной щёчке, мадам Дезире?

Дидье ещё раз мысленно помянул чёрта в прямой связи с Фионой и с явной неохотой отозвался, не соврав, хотя, видит Бог, ему отчаянно хотелось это сделать:

— Это означает… означает, что я страстная особа, господин комендант.

Выпалив это, он хмуро потупился, отчаянно жалея, что не содрал чёртову мушку ещё на берегу. Эх, надо было ответить, что это, мол, обозначает серьёзность и благонравие! Но ему, vertudieu, требовалось довести Бартона до нужной кондиции, да побыстрее!

Взгляд коменданта, казалось, прожигал пылающие дорожки на его коже, но Бартон, сглотнув, горячо воскликнул:

— Я рад это услышать, но я не рад слышать в вашем хрустальном голосе тревогу.

И он наконец залпом осушил свой бокал.

В хрустальном голосе, vertudieu! Дидье едва удержался от того, чтобы не закатить глаза, как это обычно делал Моран.

— Вам нечего опасаться, сообщая мне это, — поспешно продолжал тем временем Бартон. — Я понимаю, что одинокой беззащитной женщине страшно полностью оказаться во власти мужчины, но я не совершу ничего неуважительного по отношению к вам… не сделаю ничего такого, что бы вам самой претило, клянусь вам! Я просто преклоняюсь перед вашей красотой и искренностью!

Дидье мрачно подумал, что стоит запомнить этот трогательный пассаж для дальнейшего самоупотребления.

Он ещё раз внимательно посмотрел на коменданта из-под полуопущенных ресниц и понял сразу две вещи. Первая — с этим человеком он мог бы крепко подружиться, но уж точно не сейчас. Потому что — второе — комендант Бартон явно намеревался перейти от красивых слов к делу.

И перешёл.

Его широкая ладонь неуверенно коснулась плеча Дидье, скользнула промеж лопаток, а потом направилась гораздо южнее экватора — на обтянутое бирюзовым шёлком бедро, где и задержалась.

Дидье машинально подумал, что, комендант, слава Всевышнему, явно предпочитал южные полушария северным. Как бы Фиона ни расхваливала свой чудо-корсет, фальшивые сиськи на ощупь наверняка отличались от настоящих.

Вот только и под подолом бирюзовой юбки комендант не нашёл бы того, к чему так рьяно стремился.

Затаив дыхание, Бартон снова заглянул в глаза своей случайной и такой желанной гостье. Неожиданно по его рукам до самых кончиков пальцев, дерзко касавшихся её тугого бедра, пробежал холодок. Ибо зеленые глубокие глаза Дезире, мгновение назад полные тепла и смеха, к которому он потянулся, будто голодный к куску хлеба, враз потемнели, подобно штормовому грозному морю.

— Послушайте меня внимательно, господин комендант, — медленно проговорила странная гостья, стиснув его запястье словно в тисках. — Вы действительно добрый человек, но вы удерживаете тут моих друзей, выполняя свой растреклятый воинский долг. Мне ваша смерть ни к чему, но ради своих ребят я возьму этот грех на душу… Спокойно! — В бок Бартону вдруг, к его полному недоумению, упёрлось пистолетное дуло. — Мы с вами так мило беседовали, вот и давайте продолжим эту беседу по дороге к воротам. Там вы прикажете своим людям их открыть.

— Я ничего не понимаю, — честно признался Бартон, хлопая белёсыми ресницами. Выпитое вино как-то сразу ударило ему в голову, и он совершенно растерялся от неожиданной метаморфозы, произошедшей с весёлой хохотушкой Дезире.

— Вам и незачем понимать, — вздохнула та, и в её голосе Бартон явственно различил облегчение. — Просто делайте то, что я говорю. Вы же хотите этого? Делать то, что я говорю?

— Ещё бы! — пылко вскричал комендант, резво вскочил и пошатнулся, вцепившись в край стола. — Боже милосердный, — удивлённо воскликнул он, — моё вино никогда ещё не было столь крепким! Наверное, меня так… так пьянит ваше обаяние, мадам Дезире?

— Чш-ш… — Крепкая рука гостьи поддержала его под локоть. — Пойдёмте же, прогуляется, и вам сразу станет получше… Барт. И вот ещё что…. Дайте-ка мне ключи от ваших подвалов.

— Что вы! Я н-не могу, это не положено, — слабо запротестовал комендант, впрочем, послушно принимаясь шарить по карманам. — Согласно караульному уставу, ключи всегда должны быть у меня.

— Разумеется, — легко согласилась Дезире, бесцеремонно выуживая у него из ладони брякнувшую связку. — Но вы как-то не очень хорошо себя чувствуете, верно?

Комендант покорно кивнул, подчиняясь силе впившегося в него напряжённого взора зелёных глаз.

— Я отлично сохраню ваши ключи, — пообещала Дезире, улыбаясь во весь рот и снова демонстрируя ему пленительную ямочку на правой щеке. — Пойдёмте же побыстрее на свежий воздух, Барт. К воротам!

Комендант снова кивнул, галантно пропуская Дидье вперёд.

Тот не смог удержаться от невольного вздоха и озабоченно нахмурился.

Проклятое, чудесное, волшебное снадобье близнецов действовало, да ещё как, morbleu! Пистолет и угрозы были ни к чему. Бедняга Бартон совершенно потерял волю, превратившись в раскисший воск в руках Дидье. Теперь главным было, чтоб часовые на воротах до поры до времени ничего не заподозрили.

* * *

И часовые ничего не заподозрили. В наступившей тьме, едва рассеиваемой светом нескольких фонарей, невозможно был заметить странную рассеянность на обычно сосредоточенном лице коменданта, властным голосом распорядившегося:

— Отпереть ворота!

Его люди были так приучены к дисциплине и беспрекословному повиновению, что никто не задался вопросом — для чего, собственно, Бартону понадобилось среди ночи открывать ворота форта. И лишь немолодой усатый сержант, уже отодвинув засовы, внезапно заколебался. Но было уже слишком поздно.

Дидье оглушил его, ударив рукоятью пистолета чуть повыше виска. А в щель между створками уже втиснулся Моран, нахально оттолкнув свирепо ругнувшегося Грира и прорвавшись вперёд.

Вслед за ними в форт ввалились остальные корсары, сбивая с ног одуревших от неожиданности солдат.

А Моран, завидев Дидье в треклятом платьишке, расплылся в облегчённой шкодливой улыбке и, конечно же, сразу язвительно выпалил:

— У-у, с тебя ещё не содрали эту тряпку? Да ты отвратительно сыграл свою роль, капитан!

И залился весёлым смехом, поганец.

— Отлично сыграл! — рявкнул Грир, ловя своего канонира за шиворот и затаскивая к себе за спину. — Куда ж ты лезешь, сопляк! Линьков захотел?

Моран только строптиво фыркнул.

Иисусе, как же Дидье был рад видеть их обоих!

— Чего вы опять лаетесь, palsambleu! — вскричал он со счастливым смехом, выхватывая пистолет из кармана юбки. — Шпагу мне лучше дайте! Барт, стойте! — спохватился он, загораживая собой подавшегося было вперёд коменданта и всем телом прижимая его к стене. — Шпагу, tabarnac de calice d'hostie de christ! Я без неё точно как нагишом!

Тут наконец очнулся часовой на сторожевой башне и проорал:

— К оружию!

Грохнул выстрел, и его крик оборвался, но из блокгауза горохом посыпались, стреляя на ходу, солдаты.

«Началось!» — подумал Дидье, чувствуя, как у него болезненно сжимается сердце и пересыхает в глотке. В неверном свете фонарей он словно видел всё происходящее со стороны: самого себя в обличье белобрысой расхристанной девки, бесцеремонно втиснувшей в стену разинувшего рот беднягу коменданта… Морана, рывком высвободившегося из-под тяжёлой руки своего капитана и вылетевшего вперёд… Грира, с проклятием попытавшегося поймать его за плечо…

Моран ловко сбил с ног летевшего прямо на них солдата и с той же шальной улыбкой бросил Дидье его шпагу.

Дидье с превеликим облегчением стиснул в ладони знакомую рукоять, но тут же спохватился, с тревогой обернувшись к Гриру.

— Кэп! — воскликнул он с мольбой в голосе. — Прикажи парням не убивать этих несчастных ублюдков, pour l'amour de Dieu!..

Его шпага звонко лязгнула о сабельный клинок выскочившего из-за приоткрытой створки ворот очередного синемундиринка, и он прорычал, совсем по-другому завершая свою возвышенную тираду:

— Bordel de merde!

— Ты стал так изысканно выражаться, напялив эту юбку, Дидье Бланшар! — ехидно крикнул в ответ Грир. — Чёрт с тобою, святая ты невинность… Эй, ребята! Не убивайте зазря этих олухов! Дама просит их пощадить!

Дидье вновь досадливо ругнулся, но не сумел сдержать усмешки.

За его спиной неожиданно зашевелился комендант, про которого он почти успел забыть.

— Мадам Дезире? — неуверенно осведомился Бартон, наклоняясь к его уху. — Что здесь происходит? Кто эти люди? Мы же с вами вышли на прогулку…

— О да, и прогулка удалась на славу… — не удержавшись, пробурчал Дидье.

Значит, кое-что Барт всё-таки помнил. Но Дидье ни за какие коврижки не желал бы оказаться на его месте — беспомощным, как младенец, совершенно потерявшим всякую волю и здравый смысл. Волшебное снадобье близнецов воистину было дьявольским изобретением, хотя и помогало своим создателям спастись от виселицы.

Дидье порывисто обернулся. Схватка за форт уже почти закончилась, лишь со стороны берега донеслась пара одиночных выстрелов.

Он встретился взглядом с Гриром, который, стоя у распахнутых дверей казармы, крепко держал за шиворот зажмурившегося от страха мальчишку-солдата, и выдохнул с невероятным облегчением.

Они все остались живы, пресвятой Боже!

Теперь осталось только найти этих обормотов Марка и Лукаса.

— Мы с вами сейчас прогуляемся — к подвалу, — с невольной жалостью пояснил Дидье, повернувшись к коменданту и успокаивающе похлопав того по плечу. — Помните, вы дали мне ключи?

Комендант зачарованно кивнул:

— И там мы наконец останемся наедине?

— Н-не совсем, — честно ответил Дидье, с усталым вздохом разворачивая коменданта за локоть и подталкивая его в сторону блокгауза. — Но спуститься туда нам необходимо.

В подвал спустился не только комендант, но и все его солдаты, включая часовых, отловленных людьми Грира на берегу. Солдаты были изрядно помяты, мрачны, косились на Дидье с ненавистью, а на коменданта — с ужасом. Но почти все они были целы и невредимы, не считая нескольких лёгких ранений и разбитых голов.

Сам Дидье считал, что люди Бартона легко отделались, неблагодарные засранцы. Как и сам комендант, который послушно брёл следом за Дидье, цепляясь за его руку так, будто боялся потеряться.

Дидье искренне надеялся, что этот морок развеется, и комендант превратится в прежнего волевого и весьма симпатичного человека. А ещё он надеялся, что когда-нибудь найдётся женщина, похожая на Дезире и готовая разделить с ним постель и груду камней, именуемую фортом Сан-Фернандо. Ибо ни один человек на свете не заслужил того, чтобы пребывать в вечном одиночестве.

Тем более этой доли не заслуживал такой честный добряк, как Бартон.

Догнав их на ступеньках лестницы, ведущей в подвал, Моран дёрнул Дидье за рукав платья:

— Мне прямо конфузно спросить, как у вас тут всё сложилось…

Синие глаза его лукаво блестели.

Конфузно ему, как же!

Дидье с досадой отмахнулся и открыл было рот, чтобы посоветовать насмешнику отправиться в самые разнообразные места, но тут сзади послышался глубокий голос капитана «Разящего», такой же ехидный:

— И насколько далеко удалось зайти этому… аисту? Судя по тому, как он благоговейно на тебя таращится, по морде он так и не получил?

Дидье сжал зубы и отозвался как мог сдержанно, машинально задрав подол клятой юбки, чтоб тот не волочился по ступеням:

— Бартон — порядочный и великодушный человек.

— Я? Я? — Комендант даже застыл на месте от неожиданности, и Дидье пришлось потянуть его за локоть. — О, спасибо вам, спасибо, мадам Дезире! Вы столь же добры, сколь прекрасны!

Моран неудержимо зафыркал, небрежно толкнув Бартона в спину, а Грир лениво осведомился:

— Он что, обещал на тебе жениться?

— Tabarnac de calice d'hostie de christ! — гаркнул Дидье, вновь беспомощно стиснув кулаки, и Моран, конечно же, укоризненно покачал головой, чёртов насмешник:

— Приличные дамы таких слов не знают!

Дидье сумрачно решил, что будет нем, как могила, несмотря на все подначки этих двоих, и немедля избавится от проклятущего платья, как только представится возможность.

Но не тут-то было!

Дидье выудил из-за решётки вполне себе бодрых Марка с Лукасом — и эти паршивцы тоже враз принялись реготать, как буйнопомешанные, тыча в него пальцами.

Вот она, людская благодарность!

Немедля в тот же подвал были водворены угрюмые пленники, и Дидье поспешно выпалил, поворачиваясь к Гриру:

— А мои лохмотья где, кэп? Вы их прихватили, надеюсь? Я не могу больше шляться в этом… в этом… — Он даже поперхнулся, дёргая за ненавистные рюши, обрамлявшие опостылевший ему корсет.

— Я за это твоё «это» заплатил, — ответствовал Грир со всей невозмутимостью, привычно вздёргивая бровь. — Изделием твоих изобретателей, кстати, помнишь его? Отличное платьишко, и так тебе к лицу. — Вновь рассмеявшись, он легко прихватил за плечо лишившегося дара речи Дидье, который только и мог, что возмущённо таращить глаза. — Ну, ну, ну, garcon, не дуйся, а то лопнешь. Мы никуда не торопимся, впереди вся ночь, крепость наша. Повеселимся же! Разве ты не хочешь как следует выпить, поесть да от души погорланить свои песенки?

Угол его твёрдого рта приподнялся в спокойной всезнающей усмешке.

Morbleu, вот же демон-искуситель…

Дидье молчал, наверное, целую минуту под устремлёнными на него со всех сторон пытливыми взглядами — и наконец махнул рукой, залихватски присвистнув:

— Patati-patata! Пошли, капитан!

Корсары захохотали и, радостно подталкивая друг друга, устремились обратно к лестнице.

— Дезире! — умоляюще вскрикнул вдруг Бартон, хватаясь за решётку. — Мадам Дезире! Куда же вы уходите?

Как ни странно, никто не засмеялся и не разразился шуточками — ни корсары, ни солдаты, ни Грир с Мораном — столько искреннего недоумения прозвучало в голосе коменданта.

Дидье в очередной раз заскрипел зубами и вернулся к решётке.

Лицо коменданта было очень бледным, а светлые глаза исполнены совершенно детской беспомощности и выворачивающей душу тоски.

— Барт… — тихо и мягко проговорил Дидье, крепко сжав его ледяные пальцы, вцепившиеся в решётку. — Я обманул вас, простите. Я не Дезире. Меня зовут Дидье… Дидье Бланшар, и я самый что ни есть парень. — Он сильно сомневался, что комендант его понял, но тот смотрел внимательно и напряжённо, и Дидье, незаметно переведя дух, так же мягко продолжал: — Это чёртово платьшко и кудряшки были предназначены только для того, чтобы одурманить вас и вызволить из вашей тюрьмы моих ребят, вот и всё. Я пират, понимаете? Капитан брига «Черная Маркиза». Два обормота, что сидели вот тут под замком — мои друзья, и ради них я готов в петлю лезть, а не то, что в платьице нарядиться. — Он в последний раз поглядел в изумлённые глаза Бартона и опять тяжело вздохнул. — Прошу прощения за то, что вы так на меня… запали, palsambleu! Когда-нибудь я с удовольствием выпью и поболтаю с вами, клянусь Богом. Но только в своём истинном обличье! — Он поскрёб в затылке и поспешно повернулся к Гриру. — Пошли уже отсюда, а?

* * *

— Бартон прочухается к утру? — хмуро спросил Дидье у Марка, плюхаясь на табурет у стола, заваленного снедью, которую корсары торопливо перетаскали из гарнизонной кухни в столовую. Вино нашлось в комендантских покоях и полилось рекой. На сторожевую башню Грир выставил двух часовых, милостиво пообещав сменить их после полуночи.

— Прочу-ухается, — уверенно заявил Лукас с другого конца стола, запихивая в рот добрый кусок жареного каплуна. — Зелье выветривается из башки примерно за десять часов… сам пробовал.

Марк энергично закивал, подтверждая слова братца, и осторожно отхлебнул вино из стоявшей перед ним кружки.

Дидье облегчённо хмыкнул и рассеянно поерошил пятернёй свои взлохмаченные кудри. Платье, о сохранности которого он уже давно перестал беспокоиться, нещадно измялось, а на боках даже треснуло по швам. Всё-таки гардероб Фионы не был рассчитан на то, что в нём придётся драться, подумал Дидье с ухмылкой. Но, по крайней мере, ему сразу стало свободнее дышать.

— Коль уж мы по твоей милости оставили всю эту братию в живых, — проворчал Грир, с прищуром покосившись на Дидье, — надо будет убраться прочь, пока твой новоявленный дружок не оклемался и не выдумал чего-нибудь на наши головы. Но пока погуляем на славу! Ты у нас тут единственная дама… Дезире. — Он вскинул ладонь под общий громовой хохот, упреждая новый возмущенный вопль капитана «Маркизы». — Ешь, пей и пой! Ну же, чего ты боишься? Нас?

Губы его опять дрогнули в усмешке.

И Моран улыбался, откинувшись на спинку стула — улыбался с такой же ласковой ехидцей и вызовом.

Дидье до крови прикусил нижнюю губу, позабыв все попрёки Фионы.

Вот оно что.

Значит, Гриру, Морану и всем остальным хотелось видеть Дезире, ту задорную бедовую хохотушку, которая свела с ума бедолагу Барта?

Tres bien, они её увидят!

Дидье всегда любил и выпить, и спеть, и поплясать от души, всем существом ловя одобрительные взоры людей, особенно женские. Он дарил им радость и сам радовался этому. Но сейчас всё было по-другому.

Дезире, красотка Дезире, в которую он перевоплотился, надев проклятое бирюзовое платье, завладела им самим, подчинила его себе, и это было странно, страшно и сладко до головокружения, хотя он не выпил ни глотка комендантского вина. Он понимал, что это сейчас — лишнее. Его и без хмеля вновь уносило куда-то, как лодку в бурю, вертело и качало, а он изо всех сил старался, старался…

…не утонуть.

Корсары были в неописуемом восторге от разыгранного им представления, как и Марк с Лукасом, которые с разинутыми ртами таращились на своего капитана, умирая со смеху.

Дидье и сам понимал, насколько весёлым был его маскарад, который он изо всех сил старался сделать ещё уморительнее. Он паясничал, используя все известные ему женские ужимки: строил глазки, хлопая ресницами, надувал губы и поводил плечами, а также ретиво обмахивал кружевным веером себя и всех желающих, от которых просто отбою не было. На месте ребят он бы тоже живот надорвал от хохота.

Только Грир с Мораном не смеялись и не пили. Дидье даже не пытался разгадать того, что читал в их взглядах — напряжённых и тёмных, неотрывно направленных на него.

Не пытался, ибо точно знал — разгадка приведёт его в ещё большее смятение. Он и так едва дышал — от возбуждения, напряжения и сводившего с ума ощущения собственной власти надо всеми, кто находился сейчас в этой содрогающейся от громового хохота зале.

Над Гриром и Мораном.

Эта власть била в голову, опьяняя почище рома двадцатилетней выдержки. Но, mon hostie de sandessein, почему у него самого подгибались колени под их почти яростными взглядами?!

Сорвавшись с места, Дидье вдруг растолкал примолкших корсаров, с размаху опустился на табурет рядом с Гриром. Облокотился на стол, положив подбородок на руки и уставившись прямо в чеканное суровое лицо капитану «Разящего».

Видит Бог, Дидье Бланшар привык брать жизнь на абордаж и твёрдо знал — чем сильнее ты трусишь, тем отчаяннее должна быть атака.

— Капитан… — пропел он с хрипловатым отрывистым смешком. — Не угостите ли даму глотком доброго вина?

Голос у него невольно дрогнул, но глаз он не отводил, пока Грир, степенно кивнув, не отвернулся и не плеснул в подставленный им стакан щедрую толику красного вина.

Снова встретившись с ним взглядом, Дидье окончательно онемел.

Эти глаза, тёмные, как грозовая ночь, требовали и ждали… ждали его. Они повелевали и просили, подчиняли и звали, и, повинуясь этому властному зову, всё в нём так и рванулось навстречу ему — покорно, безотчётно, жадно…

Радостно.

Дидье почувствовал, что щёки его будто обожгло морозом. В голове зазвенело. Он силился отвести взгляд, но не мог. В памяти его вновь отчётливо всплыли слова Фионы.

«Чтоб понять нас до конца, надо понять нас нутром и сердцем…»

Боже Всевышний…

О да, он понял.

Наконец-то понял.

Себя.

Только что же ему теперь с собой делать?!

Дидье беспомощно пошевелил губами, пытаясь то ли выругаться, то ли взмолиться Пречистой Деве, чтобы она оставила его в прежнем невинном, блаженном неведении относительно собственных желаний.

Поздно.

Поздно, morbleu!

Никто не мог ему помочь, даже Пречистая милосердная Дева.

Он уже подлетал на своей хрупкой, как ореховая скорлупа, лодчонке прямо к самому водопаду, и рёв летящей вниз воды громом отдавался в ушах.

Но он ещё мог выплыть… ещё мог встать и уйти прямо сейчас. Заперев на сто замков это новое знание о самом себе, это новое чувство, степным безжалостным палом выжигавшее его изнутри.

Заперев и выбросив ключ.

Если он хотел остаться свободным.

Но хотел ли он?

Чего ты на самом деле хотел, Дидье Бланшар, капитан «Чёрной Маркизы»?

Дидье отставил свой стакан, расплескав алые, хмельные, кровавые капли на гладко оструганые доски стола, и рывком поднялся, сжав побелевшие губы.

Все взоры вновь устремились на него, и пьяный гомон заметно стих.

— Кэ-эп… ты чего-о? — еле выговорил Марк заплетающимся языком и ойкнул, когда Дидье одним стремительным движением взвалил его на плечо, выдернув из-за стола.

— C'est assez! Хватит, вот чего, — отрезал он, отпихивая в сторону упавший с грохотом табурет и другой рукой поднимая за шиворот Лукаса. — Времени осталось только на то, чтоб проспаться. Да не трепыхайся ты, bougre d'idiot!

Грир и Моран, безмолвно переглянувшись, тоже поднялись со своих мест. Капитан «Разящего» так же легко, как Дидье — Марка, сгрёб в охапку возмущённо забрыкавшегося Лукаса, мимоходом легонько хлопнув его по тощему заду, и сдержанно подтвердил:

— Верно. Сгрузим куда-нибудь этих доходяг.

Прочие корсары разочарованно загудели, таращась им вслед, а потом снова вернулись к остаткам еды и выпивки.

Близнецы, блаженно забывшиеся непробудным сном, наконец были без церемоний сгружены похрапывающей кучкой прямо на ковёр в кабинете коменданта. Узкая койка в его почти монашеской спальне для ночёвки более чем одного человека явно не годилась.

— Плоть он тут умерщвляет, что ли? — буркнул Грир, повернувшись к Дидье, который, так ни слова и не проронив, направился в спальню и зажёг маленький светец у изголовья постели.

Отблески пламени осветили его бледное лицо с устремлёнными вниз глазами и плотно сжатым ртом. Лицо это, всегда задорное и смешливое, сейчас было похоже на каменную трагическую маску.

Грир нахмурился.

Что такое вдруг сотворилось с этим плутом и баламутом, который только что с таким упоением рьяно валял дурака всем на потеху? Или… ему это было вовсе не в радость?

Осмотрев комнату, Дидье тем временем выдвинул из-под койки небольшой сундук и откинул лязгнувшую крышку.

— Лучше обноски коменданта, чем эта тряпка, — устало произнёс он прерывающимся от напряжения голосом и криво усмехнулся. — Думаю, Барт не обидится. А вы уходите. Я не хочу…

Он запнулся, умолк и вдруг закрыл глаза, судорожно сглотнув. Горло его дёрнулось, тёмные ресницы задрожали.

Да что же за чертовщина такая с ним стряслась!

Стиснув зубы и на миг позабыв про все разившие наповал метаморфозы преображённого Дидье, видя только эти дрожащие ресницы, Грир шагнул к нему, чтоб встряхнуть, но вместо этого обнял — так крепко, что у него самого дыхание перехватило.

Глаза Дидье распахнулись — зелёные омуты, смятенные, отчаянные, молящие.

Грир накрепко зажмурился, — будто школьник в предчувствии наказания, — наклонил голову и неловко скользнул губами по гладкой тёплой щеке Дидье, ощупью отыскав его губы.

И замер.

«Всемилостивый Боже…» — молнией пронеслось у него в голове.

И так же молниеносно он вспомнил другой поцелуй — в каюте «Маркизы», в том страшный день, когда Дидье лежал без памяти после своего злосчастного путешествия на дно морское в адском аппарате близнецов.

Он разом вспомнил и вкус этих губ — медовых и горячих, раскрывшихся под его губами послушно и нетерпеливо.

Грир с усилием поднял отяжелевшие веки и впился взглядом в затуманенные глаза Дидье, в которых враз промелькнуло… что? Узнавание? Догадка?

Чувствуя, что голова идёт кругом, Грир ошеломлённо уставился на Морана, безмолвно застывшего рядом. Смуглое тонкое лицо канонира тоже будто окаменело, враз растеряв свои живые краски, и тогда Грир еле слышно вымолвил:

— Прости…

Сердце его горько и остро сжалось.

Он сам не осознавал, кому же это говорит — Дидье, чьи плечи под шелестящим бирюзовым шёлком он неистово сжимал, или Морану, чья тёплая ладонь вдруг на один бесконечно долгий миг так же крепко сомкнулась на его запястье.

Никто из них больше не произнёс ни слова. Моран, переведя пылающий взгляд синих, как морская пучина, глаз на лицо Дидье, разжал пальцы, стиснувшие руку Грира, и провёл ими по скуле Дидье, властно поворачивая к себе его бедовую встрёпанную голову. А тот, кажется, даже не дышал, подчинившись этому невыносимо медленному, как в томительном сне, притяжению. Их губы наконец встретились и слились — в хмельном виноградном безумии.

Грир и сам чувствовал на языке терпкий пьянящий вкус винограда, когда торопливо освобождал Дидье от проклятого корсета и задирал бесстыдно шуршавший шёлк. Он отчаянно и так бережно, как только мог, гладил его гибкую спину, покрывшуюся ознобными мурашками под его ладонью, и тёплые твёрдые бёдра. Дидье лишь коротко стонал, подаваясь к нему всем телом и отвечая на поцелуи Морана с такой же пылкой отчаянной нежностью.

Совершенно задохнувшись, все трое наконец оторвались друг от друга в полном ошеломлении.

«Это всё сон, это не может быть явью», — потрясённо подумал Грир.

— Mon… Dieu, — шепнул Дидье, машинально дотронувшись пальцами до своих распухших, запёкшихся, как в лихорадке, губ. — Я что… сплю?

Глаза его блестели, словно в них стояли слёзы, одной рукой он цеплялся за плечо Грира, будто боялся упасть, а другой — сжимал руку Морана, переплетя его пальцы со своими… и это было так невыносимо и прекрасно, что Грир вздрогнул всем телом и закусил губы.

Он так давно не преклонял колен перед Всевышним, но сейчас готов был рухнуть на обшарпанный пол спальни коменданта Бартона, шепча полузабытые слова благодарственной молитвы.

Вместо этого он накрыл ладонью пальцы Дидье, вцепившиеся ему в рукав, и хрипло проговорил:

— Не здесь. Не сейчас. Ты не в себе, парень. — И, переведя глаза на Морана, ответившего ему таким же прямым взглядом, отрывисто закончил: — Мы… пойдём. Надо сменить часовых. А ты… давай, переоденься, garcon. И отдохни.

Он не ждал, что непослушные ноги сумеют вынести его из этой комнаты. Но он всё-таки вышел прочь и прошёл бок о бок с безмолвным, как статуя, Мораном через кабинет, где продолжали преспокойно похрапывать Марк и Лукас, а потом — по коридору и вверх по ступенькам узкой лестницы — на сторожевую башню.

Он всё ещё видел перед собой Дидье Бланшара, каким тот остался в спальне — ошеломлённого почти до беспамятства, полураздетого, с глазами, полными слёз и… любви.

Любви.

Грир всё-таки не встал на колени, а просто опустился на камни смотровой площадки наверху башни, когда с неё наконец убрались изумлённые часовые, опрометью помчавшиеся вниз, в залу, откуда всё ещё доносился весёлый и пьяный гомон.

Моран сел с ним рядом, касаясь тёплым плечом его плеча.

— Если только нас завтра не убьют… — вымолвил наконец Грир, открывая глаза и пристально всматриваясь в его ясное и совершенно безмятежное лицо.

— Не убьют, — тихо откликнулся Моран, снова крепко сжав его руку.

— И… если он не захочет куда-нибудь от нас улизнуть… — тяжело проронил Грир.

— Не захочет, — отозвался Моран всё с той же убеждённостью и вдруг заулыбался во весь рот, ткнув пальцем вниз. — Слышишь?

Кто-то подымался к ним по лестнице, прыгая сразу через несколько ступенек, спотыкаясь и чертыхаясь по-французски.

Дидье Бланшар, кто ж ещё.

Вот он наконец взлетел на последнюю ступеньку и остановился, балансируя на ней. Белая рубаха с подвёрнутыми рукавами, кое-как застёгнутая, плескалась под ветром на его плечах, зелёные глаза мягко светились, а на припухших губах медленно расцветала улыбка.

За его спиной подымалось из моря солнце, заливая бирюзовую гладь горячим, ослепительно ярким сиянием.

И всё это снова показалось замершему Гриру похожим на хмельной бред, на предрассветные видения, накрывающие разум невыносимо сладким и стыдным мороком.

Дидье мигом очутился возле них — одним лихим прыжком, будто нёсся в атаку. Он молча бухнулся на камни, улыбаясь всё так же лукаво и растерянно, косясь то на Грира, то на Морана из-под длинных ресниц, и Грир сжал губы, чтоб не рассмеяться от совершенно мальчишеского ликования, забурлившего в крови, словно вырвавшийся на волю весенний ручей.

— Хотел удрать небось? — несколько раз глубоко вздохнув, чтобы хоть чуть-чуть придти в себя, сурово спросил он, не касаясь Дидье и пальцем. Несмотря на то, что отчаянно хотел немедля сграбастать его и с силой провести руками по всему его литому гибкому телу. У него прямо-таки ладони заныли от этого яростного желания.

— От себя-то не убежишь, кэп, — тихо, но твёрдо отозвался Дидье, не подымая глаз, а когда поднял, Грир едва не задохнулся — столько противоречивых чувств отражалось в глубине этих глаз — словно в водовороте.

Решимость и растерянность.

Страх и страсть.

И прежнее неистребимое озорство.

Моран вдруг опустил руку на плечо Дидье и стиснул, поворачивая его к себе, как во время недавнего поцелуя. И почти сердито воскликнул:

— Ты вот только в жертву себя не приноси, как праотец Авраам своего первенца! Я-то помню, что было… тогда, на озере…

— Угу, — вымолвил Грир, так же крепко сжав другое плечо Дидье, который протестующе замотал головой. — Агнец хренов на заклание. Мы тебе не волки!

— Я знаю, — шепнул Дидье, блеснув глазами, и вдруг на мгновение прижался щекой к руке Грира, отчего тот так и вздрогнул. — Знаю, кэп.

Знает он, Господи Боже!

Не в силах удержаться, Грир неловко потянул рубаху с его плеча, торопливо запуская под неё пальцы, слепо и жадно касаясь тёплой кожи, вмиг покрывшейся испариной — то ли от испуга, то ли от возбуждения.

Дидье почувствовал, что сердце у него вот-вот разорвётся, так оно заколотилось. Он поспешно зажмурился, позабыв, как надо дышать, и так же вслепую, жадно притянул Грира к себе, ища губами губы. О да, он знал. Он мог не знать себя, но этих двоих он знал. И хотел узнать до конца — до самого что ни на есть.

До последней страшной, сладчайшей близости.

Неотвратимой, как смерть.

Прямо здесь.

Прямо сейчас.

«Вино берёт и даёт тебе… ты берёшь и даёшь вину… — прозвучал у него в ушах его же собственный голос. — Ты никуда не можешь уйти от него… ибо ты принадлежишь ему!»

— Это же навсегда… — дрогнувшим голосом выпалил Дидье, едва оторвавшись от губ Грира и откинув голову Морану на плечо. Любые слова были так бедны, так скудны и беспомощны по сравнению с обуревавшими его чувствами, что ему хотелось просто взвыть от досады. — Вы понимаете? Понимаете?! Это же навсегда. Пока… mon Dieu! — Он наконец нашёл подходящие слова. Единственно верные. — Пока смерть не разлучит нас.

Богохульством, сущим богохульством были сейчас эти слова брачной клятвы… но Дидье отчего-то твёрдо знал, что греха в них не было.

Не было греха, как не было похоти — только любовь.

— Смерть не разлучит, — сказал вдруг Моран срывающимся шёпотом — в самые губы Дидье. — С чего ты взял, что разлучит? Не-ет…

— Я вас ни в аду, ни в раю не оставлю, — эхом отозвался Грир, обхватывая за плечи обоих и неловко, блаженно ероша пятернёй и чёрные, и русые вихры. — Не знаю, что там на сей счёт есть в Священном Писании… но так и будет, не сомневайтесь, garcons!

И от глубокой убеждённости, звенящей в его словах, Дидье вдруг окончательно успокоился. Всё было таким, как должно — мир вокруг и люди рядом. Они ведь всегда были рядом с ним, эти двое, всегда, когда он нуждался в их помощи. Готовые умереть и убить ради него. Готовые его утешить и утихомирить. Вздуть, если провинится. Защитить, если ослабеет. Принять таким, каков он есть, ничего не требуя взамен.

И любить таким, каков он есть.

Любить.

— Залюбите же вы меня уже, garcons, — пробормотал Дидье, едва шевеля горящими губами, расплывающимися в неудержимой улыбке. — S'il vous plaНt, нам ведь суждено быть вместе, так что вы меня не бойтесь! Vous comprenez?

О да, они поняли, ещё как!

Дидье Бланшар расхохотался счастливо и безудержно, опрокинутый навзничь двумя парами крепких рук.

* * *

Месяц спустя Эдвард Грир, капитан пиратского фрегата «Разящий» и его канонир Моран Кавалли стояли бок о бок на эшафоте и молча смотрели вниз, на толпу, возбуждённо гудевшую в предвкушении интересного зрелища. Не каждый день на Фуэнте-Рок казнили пиратов, да ещё таких отъявленных, известных всем Карибам. Опасных смутьянов, которые, бывало, брали штурмом целые гарнизоны, а теперь, избитые и закованные в кандалы, беспомощно ждали позорной смерти.

Их так торопились побыстрее казнить, схватив в прибрежной харчевне Фуэнте-Рока, что это было даже смешно.

Всё происходило словно во сне — в том кошмарном сне, что снился Гриру несколько лет подряд.

Скрывая леденящую тоску, он с кривой презрительной усмешкой поглядел на грубо сколоченные доски наспех возведённого эшафота, на две толстые колючие петли, болтающиеся над его головой, и только потом — в синие спокойные глаза Морана. Левая бровь канонира была рассечена наискось, и кровь коркой запеклась на смуглой щеке. «Шрам останется», — машинально подумал Грир и тут же криво, тяжело усмехнулся собственной глупости.

И смерть их тоже будет не только позорной, но и глупой. Он, Эдвард Грир, попросту зарвался. Как беспечный мальчишка, он возомнил себя хозяином островов… а между тем здесь уже давно вовсю хозяйничала Ост-Индская торговая, со своим флотом и своими законами, вне которых он оказался, уйдя с её поганой службы и ограбив пару её посудин. Эмиссары Ост-Индской эдакого не прощали, и суд над пойманными пиратами был скорым. Очень скорым, даже без отправки в метрополию, на что Грир втайне надеялся — ведь на пути в Англию так легко можно было сбежать.

Но нет, сука-судьба не предоставила им с Мораном даже такого призрачного шанса. И теперь, после нелепой поимки и немедленного, на закате того же дня, суда, им предстояло умереть.

Что ж, Грир знал, что прожил славную жизнь, и на бессмертие, равно как и на райские кущи, никогда не рассчитывал. Но он ни на миг не желал, чтобы Моран последовал за ним. Адово пламя, ведь сорванцу и двадцати не исполнилось!

Под его отчаянным взглядом Моран слабо пошевелил запёкшимися разбитыми губами, и Грир скорее разобрал, чем услышал:

— Не разлучит нас…

В глазах у Грира потемнело, он скрипнул зубами и кое-как вымолвил:

— Да лучше б разлучила, проклятущая карга… я, знаешь ли, мог бы там и подождать… годков эдак пятьдесят!

— Нет, — с прежней безмятежно улыбкой откликнулся Моран и облизнул закровившие вновь губы. — Хочу с тобой. И буду с тобой. Хорошо, что мы вместе… и ещё лучше, что Ди здесь нет.

Грир молча прикрыл глаза, всей душой соглашаясь.

Благодарение Господу, рядом с ними на проклятом эшафоте не было чертяки Дидье, который, видно, не успел столько нагрешить, как они с Мораном, сбившие парня с пути истинного. Всевышний в безграничной милости своей решил, что огольцу ещё рано отправляться на небеса, что тот ещё не отсмеялся вдоволь, не допел всех своих песенок.

Не долюбил.

Пускай даже ему отныне придётся любить не их.

Какое счастье, что им довелось узнать любовь Дидье Бланшара — щедрую, верную и весёлую, как вся его простая жизнь! Какое счастье, что они, скрепя сердце, были вынуждены расстаться с ним неделю назад. Какое счастье, что его «Маркиза» сейчас мирно качалась на волнах в бухте Пуэрто-Сол, куда доставила индейское золото, снятое с испанского галеона — золото, которому суждено было стать приданым для дочки и сестрёнки Дидье. Какое счастье, что этот баламут сейчас веселит всю свою многочисленную семейку в усадьбе «Очарование» и узнает о казни канонира и капитана «Разящего», захваченных врасплох людьми Ост-Индской, только через пару дней, а то и позже!

Слава Богу, Пречистой Деве Марии и всем пресвятым угодникам.

Грир неловко переступил с ноги на ногу, — кандалы на нём лязгнули, а в раненый бок будто дикарская стрела впилась, — и раздражённо отмахнулся от капеллана в чёрной сутане, подступившего к нему с распятием в костлявых пальцах. Ему не в чем было каяться и не о чем сожалеть. Он сожалел только о том, что не может коснуться плеча Морана, ибо руки у обоих были скованы за спиной.

Точно так же он не мог оглоушить по бедовой непутёвой башке Дидье Бланшара, промчавшегося сквозь торопливо расступившуюся, загомонившую толпу верхом на взмыленной гнедой лошади и вихрем взлетевшего на помост.

Не веря себе, Грир уставился сперва на него, потом на разинувшего рот и побелевшего, как полотно, Морана, потом снова на Дидье.

Расхристанного, босого и взлохмаченного, будто бы он, растуды его, только что сорвался с сеновала, из жарких объятий какой-нибудь трактирщицы!

Грир отдал бы всё на свете, чтоб пинком отправить его обратно, пусть даже в эти объятия, но он мог только прохрипеть:

— Да ты спятил!

И беспомощно смотреть, как этот стервец, задрав белобрысую голову и прищурившись, внимательно разглядывает болтающуюся наверху зловещую чёрную петлю.

Будто примеряет её на себя.

Боже праведный, Грир просто не мог этого видеть!

— Дидье… — простонал и Моран, судорожно сжимая за спиной кулаки и дёргая локтями, будто пытаясь избавиться от кандалов.

— Убирайся отсюда! — прорычал Грир, подавляя желание зажмуриться. — Слышишь?! Дидье!

Куда там. Двое синемундирников уже заламывали этому умалишённому руки, пытаясь повалить его на помост, а тот даже не сопротивлялся, лишь старательно уворачиваясь от жестоких тычков под дых. Впрочем, ему это не слишком хорошо удавалось.

Грир бешено и непотребно богохульствовал, чтоб не завыть от отчаяния. Подумать только, четверть часа назад он считал, что самое худшее с ними уже приключилось. Как же он ошибался!

Закованного в кандалы Дидье наконец пихнули прямиком к Морану и Гриру, и теперь они стояли на помосте уже втроём, тесно прижавшись друг к другу, слава Господу Вседержителю и за маленькие милости, — подумал, задохнувшись, Грир. Все их ночи, все медовые, неистовые ночи, что они провели в его каюте или на палубе «Маркизы», под бездонным звёздным небом, встали в его памяти одной громадной волной.

— Какого… хуя… ты… сюда… заявился?! — процедил Грир, неистово кусая губы и с мольбой глядя в зелёные глаза капитана «Маркизы».

— А такого, что никуда вы без меня не уйдёте! — так же свирепо огрызнулся тот, раздувая ноздри. — Я вас не отпущу, tabarnac de calice! Ты что обещал? Что ни в аду, ни в раю не оставишь! Забыл?!

Толпа внизу, под помостом, возбуждённо гудела, синемундирники озадаченно топтались рядом, капеллан беззвучно шевелил губами, крючкотворы в напудренных париках поспешно перелистывали туда-сюда лежавшие перед ними замусоленные своды законов, а Грир стоял, прикрыв глаза и чувствуя только отчаянное и горькое блаженство. Они снова были вместе, все трое.

— Попадёшься ты мне… — безнадёжно пригрозил он.

— Уже попался, кэп! — с готовностью отозвался Дидье и рассмеялся, утыкаясь лбом в его плечо. — Не серди-ись…

Ну вот и что Гриру было делать, как не выругаться вновь?!

— Где «Маркиза»? — сорванно прошептал Моран прямо в ухо Дидье. — Где твои ребята?

От сумасшедшей лихорадочной надежды сердце у Грира заколотилось как бешеное, а потом снова оборвалось, когда Дидье сбивчиво пояснил:

— Жаклин попросила «Маркизу», чтоб побыстрей добраться до Веракруза. А мне… отчего-то стало тревожно… я взял коня, поехал, не нашёл «Разящий» на месте… а в трактире на въезде в Фуэнте-Рок мне сказали… сказали, что вы здесь… — Голос его упал до шёпота. — Простите.

Грир заскрежетал зубами от нового приступа бессильной ярости. На себя ему было плевать, но, Боже правый, он не мог, никак не мог спасти этих сорванцов, которые связали с ним свою жизнь!

И смерть.

Дидье вдруг тряхнул головой и шагнул вперёд, к столу, за которым сидели судьи. Рослый сержант немедля уперся ему в грудь прикладом ружья, но тот, нимало не обращая на это внимания, рассудительно заявил:

— Светлейшие, мне-то вы приговор не выносили и даже не допрашивали. И петли для меня у вас нет. — Он снова покосился на виселицу — с тем же безмятежным прищуром. — И сразу прямо вот так вот взять и казнить?! Несправедливо!

— Поговори тут, лиходей! — гаркнул один из законников и встал, упершись руками в край стола. На лбу его под буклями парика поблескивали капли пота — денёк уже сейчас обещал быть жарким. — На дыбу захотел?!

— Дыба — прескверная штуковина, ваша честь, но намного лучше, чем виселица, — всё так же рассудительно объяснил Дидье, и зеваки внизу захохотали, подталкивая друг друга локтями. А этот балабол, обернувшись к толпе, разулыбался до ушей и лихо подмигнул кудрявой мулаточке, завороженно протолкнувшейся поближе к помосту. Будто эта толпа собралась вокруг поглазеть, как он отплясывает в бочке с виноградом!

— Замолчи же ты, Христа ради! — взмолился Грир не своим голосом. — Ваша честь! — Он рывком повернулся к судье, грозно взиравшему на них из-под косматых седых бровей. — Вы что, не видите, что этот бедолага — просто умалишённый и болтает всякую чушь с перепою! Он не пират, отпустите его!

— Вот ещё! — Дидье возмущённо подпрыгнул, словно ужаленный осой, и Грир уже в который раз страстно пожалел, что кандалы мешают ему отвесить проклятущему засранцу хорошего пинка. — Я капитан брига «Чёрная Маркиза», vertudieu! Меня зовут Дидье Бланшар!

Моран обречённо застонал и зажмурился. Грир испытал непреодолимое желание сделать то же самое, как ребёнок, который прячется от буки под кроватью.

Парень либо издевался… либо у него был какой-то план, и он просто тянул время.

Разрушая все надежды Грира. Дидье снова заговорил, горячо и искренне, ударив себя кулаком в грудь, так, что кандалы на нём зазвенели, и обращаясь уже не к судьям Ост-Индской, а к толпе внизу:

— Послушайте-ка, люди добрые! В чём наша вина? Мы не проливали невинной крови, не грабили церквей и не насиловали женщин!

«Блюли Господни заповеди, как монастырские служки», — машинально подумал Грир, обалдело затаивший дыхание, впрочем, как и зеваки внизу…

— Мы дрались с оружием в руках только против тех, кто угрожал нам оружием, — серьёзно продолжал Дидье, обводя пристальным взором толпу. — Мы воевали только с испанцами, ну и правду сказать… — губы его опять дрогнули в сокрушённой и лукавой улыбке, — корыта Ост-Индской тоже малость потрепали, не без этого…

По толпе прокатился смешок и сразу стих, когда судья вновь гневно затряс своими буклями:

— Что ты тут мелешь, прохвост?!

— Святую истину — перед святым распятием, — без запинки отчеканил Дидье, кивнув в сторону капеллана, так же зачарованно пялившегося на него, как и все остальные на этой залитой солнцем площади.

— Не смей просить пощады! — прошипел Моран, уставившись на Дидье проживающим насквозь синим яростным взглядом. — Слышишь?

— Я не пощады прошу, — так же искренне возразил тот, искоса посмотрев на канонира. Скуластое ясноглазое лицо его опять стало совершенно серьёзным и даже суровым. — Не пощады, а справедливости. Не у Всевышнего, — ибо на всё Его воля, — а у людей. Потому что люди — они всё знают и видят. Пусть они и скажут, видели ли от нас больше зла, чем добра, и достойны ли мы такой позорной смерти.

«Господи, что за проклятущая чушь!» — едва не заорал Грир. Люди! Толпа, собравшаяся поглазеть на то, как пойманные пираты будут дёргаться на виселице! О чём им толкует этот малахольный?! Будто бы не он восемь лет назад корчился у позорного столба на площади в своей паршивой деревушке, до полусмерти исхлёстанный плетью — на потеху такой же толпе! Люди! Собачья свора, жаждущая крови, пресмыкающаяся перед сильным и норовящая изорвать на куски упавшего!

Но этот вопль застрял у него в глотке, когда на помост вдруг вскарабкался широкоплечий смуглый парень, будто прокопчённый в огне горна. В огромных руках он привычно сжимал мушкет, казавшийся игрушечным.

— Я-то тебя сразу узнал, Дидье Бланшар. — проворчал он, так легко отпихивая в сторону застывшего перед Дидье сержанта, словно тот был соломенным пугалом. — Ты на своей «Маркизе» выудил нас из самой бури, когда мы с моей Жанеттой, с Симоном да с Полем сбежали на плоту от торговцев рабами! И будь я проклят, если позволю тебе умереть! — Он ткнул пальцем в давешнюю прехорошенькую мулаточку, которая решительно закивала, подтверждая его слова, а потом в сторону двух других немалого роста парней, спешивших к помосту. У одного из них в руках тоже был мушкет, а у другого — кузнечный молот. — А ну-ка, посторонитесь! Поль, сбей с них чёртовы кандалы!

Толпа неумолчно гудела, а из глубины её, расталкивая всех костлявыми локтями, неожиданно вынырнула высокая худая старуха, которую ошеломлённый Грир смутно узнал. И окончательно вспомнил, когда она закричала пронзительным громким голосом:

— Эта троица разбойников оставила все припасы со своих кораблей на нашем острове, когда случился неурожай, и мы уже готовы были прыгать в море и плыть туда, где бы наши дети могли прокормиться! А потом вот этот греховодник, — она ткнула пальцем в сторону Дидье, безудержно лыбившегося, — ещё и вернулся с полным трюмом зерна, чтоб мы смогли продержаться до следующего урожая!

А, вот, значит, где тогда шастал этот плут, а ведь не признался, — подумал Грир мельком. Он испытывал сильнейшее желание опуститься на доски помоста, ибо ноги у него так и подкашивались, словно во сне.

— Солдаты, к оружию! — фальцетом вскричал пришедший в себя судья, но его перебил другой, зычный и очень знакомый голос:

— Солдаты, оружие долой! Мы возвращаемся в форт.

Грир понял, что всё-таки спит и видит сон. Так это солдаты Бартона были присланы, чтобы охранять осуждённых?!

Комендант крепости Сан-Фернандо осадил разгорячённого коня прямёхонько перед помостом.

— Мы служим своему королю, а не Ост-Индской. И мы не палачи. Приговора военного суда не было. Так что казнь незаконна. Кру-гом!

— Le tabarnac de salaud… — едва слышно выдохнул Дидье, во все глаза уставившись на замкнутое серьёзное лицо Бартона. — Будь я проклят…

Моран, явно собиравшийся что-то съязвить, вдруг сжал задрожавшие губы и опустил всклокоченную голову, а Грир молча подставил подоспевшему Полю скованные руки, пригнувшись к помосту. Хватило пары ударов тяжёлого молота, чтобы кандалы, жалобно брякнув, рассыпались на звенья. А капитан «Разящего» наконец стиснул плечо Морана, не заботясь о своих всё ещё скованных ногах, и громко крикнул кузнецу:

— Раскуй сперва его! И вот этого шалопая!

Он кивнул на Дидье, который враз притих, неотрывно глядя теперь уже на них двоих так, словно увидел впервые.

Сверкнув щербатой улыбкой, Поль занёс молот, но первым всё-таки расковал Дидье. А тот стряхнул кандалы, словно простые верёвки, и, выхватив у Поля молот, с размаху саданул по затрещавшей виселице — под радостное улюлюканье вокруг. Судьи, растеряв всю свою надменность и подхватив полы мантий, прыгали с помоста, будто вспугнутые вороны, толпа хохотала, а Дидье размеренно крушил виселицу — так, словно хотел разнести её в мельчайшие щепы, в деревянное крошево. Губы его были так же плотно сжаты, как и у Морана.

— Хватит, хватит уже, garcon, — дрогнувшим голосом приказал Грир, шагнув к нему, — а то и на растопку ничего не останется…

Обернувшись, Дидье несколько мгновений смотрел на него широко раскрытыми отчаянными глазами, наконец выронил молот, с грохотом ударившийся о помост, и стиснул Грира в объятиях, снова спрятав лицо у него на плече, а сам Грир так же крепко обхватил Морана.

— Боже, — прошептал он, судорожно вздохнув.

Сердце у него бухало где-то в глотке, голова кружилась. На них снова пялилась вся примолкшая толпа, пронзительные крики чаек эхом отдавались в ушах, а он застыл, как вкопанный, обнимая обоих своих огольцов — живых и невредимых! — и никак не мог разжать рук.

— Я бы на вашем месте поторопился прочь отсюда, — раздался над их головами рассудительный спокойный голос Бартона, — пока Ост-Индская не опомнилась.

Дидье поднял голову, вскинув на него засиявшие мокрые глаза, ничуть того не стесняясь.

— Merci bien! — горячо выпалил он, и сухие губы Бартона чуть дрогнули в усмешке:

— Не стоит благодарности… Дезире. Всегда к вашим услугам.

Коснувшись двумя пальцами полей своей треуголки, он развернул коня.

— Глядите! — внезапно во всё горло звонко заорал какой-то тощий, загорелый дочерна мальчуган в лохмотьях, вспорхнувший на помост, будто воробей на ветку. Тонкой рукой он возбуждённо тыкал куда-то в море, весело подпрыгивая.

Прищурившись, Дидье всмотрелся в синюю гладь. Солнце слепило ему глаза, и он едва различал очертания мчавшегося к пристани брига, но эти очертания он узнал бы где угодно.

«Чёрная Маркиза» летела сюда на всех парусах, приближаясь с каждым мгновением, на вантах торчали Лукас, Марк и Кэл с Сэмом, а на носу корабля, словно статуя богини Мести, хоть и в мужской одежде, возвышалась стройная фигурка Жаклин Бланшар, чьи рыжие кудри развевались на ветру, как боевой стяг.

— Mon Dieu… — вымолвил Дидье, рассеянно вытирая рукавом мокрые щёки.

— Да, парень, — веско подтвердил Грир, с удовольствием опуская ладони на его плечи и крепко сжимая, — Божья помощь нам всем сейчас снова понадобится.

Жаклин птицей вылетела из пришвартовавшейся шлюпки на грязные доски пристани, сжимая в каждой маленькой изящной руке по пистолету. Однако лицо её казалось странно спокойным. Она лишь привычно вздёрнула острый подбородок, молча указывая бывшим пленникам Ост-Индской на шлюпку, и не убрала пистолетов, пока шлюпка не заплясала на волнах, резво направляясь обратно к «Маркизе».

— Как ты узнала, ma bebe? — живо поинтересовался Дидье. Придерживая Морана за локоть, он проворно приложил к его рассечённой брови смоченный в морской воде батистовый платок, который Жаклин так же молча ему протянула.

Жаклин долго и внимательно, так, что Моран даже заёрзал на месте, рассматривала их и наконец устало ответила вопросом на вопрос:

— Узнала — что?

Рука Дидье, бережно касавшаяся теперь уже разбитой скулы Морана, на миг замерла, и он остро глянул на свою венчанную супругу.

— Узнала, где нас искать, конечно же, — мягко отозвался он.

Улыбка Жаклин была не ехидной, чего ждал Грир, а печальной.

— Всё — про вас троих, — сказала она, подчеркнув первое слово, — я узнала от боцмана «Разящего»… Кендалла, кажется. — Она повернулась к Гриру: — Да будет тебе известно, Эдвард, твой фрегат с командой тоже был захвачен Ост-Индской в бухте Сан-Пелегрино, где ты его так опрометчиво оставил. Лишь Кендаллу удалось сбежать, он нашёл меня, и в Веракруз я так и не попала.

Она тяжело вздохнула, поднялась и проворно уцепилась за сброшенный с борта «Маркизы» трап. Марк и Лукас уже нетерпеливо подпрыгивали у планшира, размахивая руками, и Жаклин быстро поднялась на пару ступенек.

— Не торопись, Джекки, — спокойно распорядился Грир, поймав её за узкую лодыжку. — Давай-ка договорим и выясним всё до конца.

Моран опустил голову, а Дидье тоже рывком поднялся, поспешно пробираясь к трапу.

— Только не надо ненавидеть меня, ma bebe… или презирать… — проговорил он срывающимся голосом, запрокинув голову, а Жаклин лишь глядела на него сверху вниз огромными изумрудными глазами, очень бледная и тоненькая в своём тёмном камзоле.

— Как я могу тебя презирать или ненавидеть? Я ведь всегда знала, что ты больше никогда не будешь моим, — отозвалась она наконец, и глаза её вдруг наполнились слезами. — Но зато… зато у меня есть твой ребёнок, и больше никто никогда в целом свете не сможет похвастаться этим, я надеюсь! — Она вызывающе тряхнула головой, ловко выдернула маленькую ступню из широкой ладони Грира и так же ловко лягнула того в плечо. — Не смей ухмыляться, Эдвард!

— Я присмотрю за тем, чтоб этого не произошло, Джекки, — пообещал Грир с максимальной серьёзностью и кое-как увернулся от второго пинка. — Ну то есть, чтоб никто не мог похвастаться… и всё такое. Дидье ни в чём не виноват, это я виноват, — добавил он покаянно, и Жаклин демонстративно фыркнула:

— Вижу я, как ты присматриваешь! Чуть было не кончили петлёй, вы, трое греховодников! И учти, я собственными руками придушу тебя, Эдвард, если ты со своим красавчиком когда-нибудь обидишь моего Дидье!

— Господи. Джекки, — неловко пробурчал Грир. — Ну что ты такое несёшь…

— Ma petite fleur, — Дидье растроганно провёл ладонью от её точёной лодыжки до круглого колена и тут же взвыл со смехом: — Уй-й-й!

Увернуться, в отличие от Грира, он не успел, и крохотная туфелька его маленького цветочка пребольно ткнула его в ключицу.

— Фурия! — сочувственно сморщившись, с благоговением провозгласил Моран.

— Немезида! — гордо поправил его Дидье.

— И чтоб более не смел мне раздевать актрисулек, Дидье Бланшар! — разгневанно прокричала Жаклин, стремглав карабкаясь вверх по трапу. — Понял?!

— Понял! — покладисто согласился Дидье, почесав переносицу.

— Что ты понял? — Жаклин снова свесилась вниз, уже цепляясь за борт, и строго воззрилась на него.

— Что у тебя самая красивая в мире попка! — прыснув, с той же готовностью отозвался Дидье.

— Я тебя утоплю! — взвизгнула его венчанная супруга, мгновенно исчезая из виду вместе с поименованной им частью тела — под общий хохот.

— Она сейчас вернётся с мушкетом, — предрёк Моран, сгибаясь пополам от смеха и морщась от боли в сломанных рёбрах.

— Не-ет, — уверенно мотнул головой Дидье, поддерживая его. — У неё же был пистолет… и она же это всё любя! Она добрая.

— Да у тебя все добрые! — перебил Моран, пылко обняв его за шею. — Чистому всё чисто. Блаженны праведники… о Господи, да ведь этим ты нас всех и спас!

Дидье растерянно заморгал:

— Я… что? Праведник? Ты обалдел, что ли?

Глядя в его удивлённые зелёные глаза, Грир крепко взял его за руку, которой тот уже ухватился за ступеньку трапа, а свободной ладонью стиснул тонкое запястье Морана, чувствуя, как враз зачастил под пальцами его пульс.

— Мы никогда не расстанемся, — глухо вымолвил он. — Никогда, клянусь. Я… люблю вас… люблю, вы, два проклятущих паршивца!

Боже, он и вправду это сказал, он, Грир-Убийца?

Грир закрыл глаза, чувствуя, как щемит сердце — остро, сладко и больно.

Налетевший порыв ветра взъерошил им волосы, словно большой рукой, а Дидье вдруг завороженно пробормотал те слова, что сам говорил когда-то — сейчас ему казалось, что это было так давно:

— Принимаю… любовь. Отдаю и принимаю.

«Сам ли ты любишь или любят тебя — только ради этого стоит жить»…

Грир вздрогнул. Или это волна качнула шлюпку?

— Вы что, решили прямо там и заночевать? — елейным голоском поинтересовалась Жаклин, свешиваясь с планшира. — Ты уже не торопишься вернуть себе свой фрегат и свою команду, Эдвард?

Грир и вправду готов был стоять так вечно, она угадала, эта маленькая рыжекудрая ведьма! Но он с глубоким вздохом разомкнул руки.

— Давайте, garcons! — весело скомандовал он. — Время и вправду не ждёт.

Впереди океаном раскинулась жизнь.

06.04.2014 г.

Content

Олеся Луконина
«ЧЁРНАЯ МАРКИЗА»

Часть 1. Грир и Моран

Часть 2. Дидье

Часть 3. Виноград

Часть 4. Галеон

Часть 5. Квебек

Часть 6. Мадлен

Часть 7. Жозефина

Часть 8. Возвращение

Часть 9. Дезире