Человек ищет счастья

МАТЬ

Человек всегда ищет счастья. Мечту о нем он пронес через столетия, сквозь мрак реакций и безвременья. Теперь счастье перестало быть только мечтой, оно стало величайшим завоеванием одной трети всего человечества.

Сильнее всех о счастье тосковала женщина-мать. Вылилась эта неистребимая тоска в горьких плачах, созданных еще в седые времена, в протяжных проголосных песнях, хватающих за сердце. Порыв к светлому, вера в завтра помогали сносить все невзгоды, оберегали сердце от очерствения. Когда, наконец, наступило вымечтанное и выстраданное время, женщина распрямилась во весь рост, и все увидели, как она прекрасна и величава.

Любовь — это жизнь. Поэтому никто не умеет так ненавидеть смерть, как женщина-мать, дающая жизнь.

Когда-нибудь на самом видном месте нашей планеты будет сооружен монументальный памятник Матери. Скульптор бережно высечет каждую морщинку, каждую черточку дорогого лица.

Оно будет прекрасным, освещенное мудростью, радостью материнства и неиссякаемой верой в своих детей.

Будут на этом лице и печальные складки: остались на сердце незаживающие раны — было много горя, были тяжелые потери.

Мне почему-то кажется, что монумент Матери будет обязательно походить на женщину, которую я встретил прошлым летом в Златоусте. Может быть, и мысли о Матери, о ее нелегкой судьбе и всесогревающей любви навеяны именно этой встречей…

С гор тянул прохладный ветерок, настоенный смолой и хвоей.

Недалеко от меня худощавая с черными косами на затылке женщина не разгибаясь полола грядку моркови. Но вот женщина выпрямилась, тыльной стороной загорелой руки вытерла лоб и взглянула в мою сторону. Когда она полола, казалось, что она молода. Но я ошибся. Ей было лет сорок пять или чуточку больше. Она была красива: черные брови вразлет, глаза карие, большие, нос словно точеный. Эту красоту, когда-то жгучую и чуть угловатую, сейчас смягчили, облагородили годы, переживания, выпавшие на долю незнакомки. У нее были круто посеребренные виски, расходящиеся лучиками морщинки, спокойный, все понимающий взгляд много повидавших на веку глаз, печальные складки у кончиков губ и на переносье.

Женщина оказалась соседкой и подругой хозяйки дома, в котором я остановился. Мы пригласили ее в дом. Она пришла. У нее оказался общительный характер, и мы как-то незаметно подружились. После рюмки вишневой настойки женщина неожиданно погрустнела и умолкла. От второй рюмки долго отказывалась, но выпив, веселее не стала, однако разговорилась и поведала нам свою многотрудную историю.

* * *

Я прачка. Да, стираю, глажу белье. При жилищно-коммунальном отделе завода. Мою работу ценят. Принесут белье и говорят: «Пусть Золотарева стирает. У нее лучше получается». И зарабатываю прилично. В прошлом году путевку на курорт выделяли.

Так что не удивляйтесь, что я прачка. У нас привыкли в газетах писать про металлургов, трактористов там или доярок. Нет, нет, я не обижаюсь на них. Боже упаси! Я только хочу сказать — у нас ведь хороших людей много, а о них и по радио не услышишь и в газете не прочтешь. Вот, скажем, пекарь. Сейчас, может, их иначе величают, но не в этом дело вовсе. Хлеб едим каждый день, ругаемся, коли он плохой, промолчим, коли хороший. А ведь старается на заводе-то хлебном такая же женщина, как я, старается в поте лица — народ кормит. Жизнь проробит, а о ней ни строчки, ни полстрочки не напишут. А про нее, может, целую книгу надо сочинить. Заслуг-то у нее не меньше, чем у иного тракториста или того же сталевара.

Ну, да я все в сторону да в сторону, до главного никак не доберусь. И по правде сказать, как-то боязно к нему подступать, уж очень сердце после этого ноет. Но я расскажу, коли обещала. Будет ли вам интересно, это уж спрос другой.

Какая у меня жизнь? Самая обыкновенная. Девятнадцать еще не стукнуло, как повстречался славный паренек. Сразу же и поженились, да ничего, не ошиблись друг в друге. На людей у меня глаз верный, талант такой дан, что ли. Вот погляжу на человека один-разъединственный раз и насквозь его чувствую.

Поженились мы, значит, с Володей, зажили — дай бог каждому так-то. Скоро Сережа родился, а за два года до войны и Верунька появилась… Тут война заполыхала, горе черной тенью легло на нас. Проводила я своего Володю на фронт да так больше и не встретила. И слов-то не подберешь таких, чтоб рассказать, сколько тогда было пережито. Сердце в груди останавливалось, глаза переставали видеть белый свет. Но посмотрю на детишек своих — и кровь горячее становится и сердце быстрее стучит. Сгинут ведь они без меня, без моей ласки, без моего доброго слова. Что тут еще добавить? Отошла я, одолела горе, рукава покруче засучила — поглядим ужо!

Это коли толковать, как я Сережку и Веруньку на ноги поставила, то надо не одну неделю затратить. И слезы были, и радость, и отчаянье, одним словом, как у всех людей, так и у меня. Сережа подрос, на работу устроился. Для матерей свои дети хороши, и я в Сереже души не чаяла. О нем и на работе, и друзья теплым словом отзывались. Ну, а у меня — двойная радость.

Подкатило время в армию ему идти. Не верится даже: неужели мой сын так вырос, уже в солдаты пора? Давно ли на руках носила? Помню, первый раз в школу собрала — карапуз карапузом. А глазенки от счастья блестят. Господи, так ведь это вчера и было-то! О чем только я не передумала в ту ночь, накануне его отъезда в армию… И всплакнула, конечно. Володю вспомнила. Посмотрел бы, думаю, ты, отец, на сына своего, на кровиночку родную, посмотрел бы, какой он у нас красивый вырос…

Уехал Сережа. Первые дни я места себе не находила. Иду, бывало, с работы и тревожусь: «Сережка-то, небось, сегодня голодный. Вернулся с работы, меня нет, Верунька в школе. Что же это я обед-то ему не оставила?» Бегу домой, а у самых ворот слабость одолеет — нет же Сережки дома, далеко от меня, где-то под самой Казанью. Или проснусь ночью, спрашиваю себя: «Почему же долго не идет Сережка? Вчера обещал вернуться из клуба пораньше, рассвет скоро, а его нет».

Потом ничего. Привыкать стала. Два года срок небольшой, промелькнет в трудах и заботах — не заметишь. А там и Сережа отслужит…

Так год прошел. Стала чаще получать от сына письма, ласковые такие, веселые. О службе писал, о товарищах. Утешал меня: не расстраивайся, мол, мама, служба дается мне легко, живу хорошо. Это ему Верунька написала про меня. Вот он и успокаивал.

Да…

А однажды телеграмму принесли. Я на работе была. Верунька прибежала в прачечную, в слезах. Говорит:

— Не расстраивайся, мама. Ничего такого.

У меня сердце зашлось, поняла: что-то неладное стряслось. Губы одеревенели, еле двигаю ими. Спрашиваю:

— С Сережей что-нибудь?

Беру телеграмму. В глазах круги поплыли. Вызов: «Приезжайте немедленно. Выезд телеграфируйте». Это из Сережиной части. Не помню, как домой добрела. Дома капитан из военкомата ждет. Ему поручено на поезд меня посадить. Делала все, как во сне. Сердцем чуяла — плохо с Сережей. А что́ — капитан не сказал, может, он и сам ничего не знал.

Поехали мы с Верунькой. Ехали долго, будто целую вечность. Были бы крылья, долетела бы мигом.

Добрались мы, наконец, до той станции под Казанью. Встречали нас. Сам командир полка приехал. Увидела я Бориса, Сережиного товарища, вместе они призывались, и к нему.

— Боренька, что с Сережей?

Он отвернулся, плачет. Тут со мной совсем плохо стало. Помутилось в голове, ноги будто из ваты — не держат. Командир полка взял меня под руку. Откуда-то издалека слышу его голос:

— Мужайтесь, мамаша.

Больше уж ничего не помню. Очнулась в какой-то комнате. У койки Верунька сидит, лицо от слез опухло. Повели меня в красный уголок, где Сережа лежал. Вошла я. С одной стороны Верунька поддерживает, а с другой — командир полка. Как взглянула я на гроб — запомнилось — весь он в цветах, закружилось, закачалось все в глазах. Не знаю уж как удалось, но взяла себя в руки, одолела слабость. Подвели меня близко к Сереже. А он лежит такой красивый, чернобровый. Будто спит.

— Сереженька! Родненький ты мой!

То слез у меня не было, а тут полились, удержу никакого нет.

Да что тут говорить…

Похоронили моего Сережу. А мне словно дурной сон снится. Хочу проснуться и не могу.

Прожила я в части больше недели. Кое-как в себя пришла. И все солдаты, командиры зовут меня мамашей, честь при встрече отдают, как самому старшему командиру. А я плачу. Плачу и плачу, сил моих больше нет.

Позвал меня командир полка. Усадил в мягкое кресло. Нервничает. Вижу, и ему нелегко. Хочет разговор начать, да не знает с чего. Видно, боится меня снова расстроить. А что меня расстраивать? Я тогда и так была расстроена, дальше уже некуда.

— Мамаша, — заговорил командир. — Мы скорбим вместе с вами. Но надо еще одно тяжелое дело решить. Если вы не можете сегодня, давайте подождем.

— Не беспокойтесь, — говорю ему. — Уж лучше давайте решать. Мне теперь все равно…

И рассказал мне, как погиб Сережа. Были они в карауле. Сменились на отдых, оружие чистили. Сережа сидел у окна, разбирал свой автомат. А товарищ его, Воробьев по фамилии, у дверей примостился. Вытащил он диск и забыл, что в стволе или где там — в казеннике, что ли (не разбираюсь я в этой премудрости), патрон, остался. И бабахнуло. Пуля прямо Сереже в затылок. Он как сидел, так, сердешный, и свалился на пол замертво. Много ли человеку надо? Тот солдат онемел от страха, кое-как отошел. Арестовали его, трибуналом судить хотят.

И так мне захотелось взглянуть на того солдата, будто не посмотрю если, то еще хуже мне будет. И встретиться боюсь.

Попросила все-таки. Командир согласился, показалось мне, что он как будто ждал этой просьбы.

Ну, ввели Воробьева, убийцу моего сына. Роста небольшого, чуточку ниже Сережи, белокурый такой, глаза синие, смутные какие-то. Сережа у меня был чернявый, вот как я сама, и кареглазый. У дверей часовой застыл с автоматом. Взглянула я на Воробьева, а он на меня. Что-то шевельнулось во мне такое горькое, а злости на этого парня ни капельки нет. Разум противится — ведь сына он отнял у тебя, этот Воробьев. А сердце не слушается, сердце от жалости к этому парню сжимается. Не выдержал он моего взгляда, отвернулся, уткнулся в стенку и заплакал навзрыд. Командир как крикнет:

— Хватит истерики, Воробьев! Стыдитесь! — и приказал автоматчику увести его.

Воробьев сгорбился, поплелся к двери. Остановился: что-то, видно, хотел мне сказать, но не насмелился. Увели его.

Боже мой! У Воробьева ведь тоже есть мать. Она, наверно, еще ничего не знает, ждет от сына вестей, как я ждала от своего Сережи. И вдруг…

Страшно матери получить от сына плохую весть, ох, как страшно и бесприютно… Мне ли этого не знать?

— Нет, нет! — Это я уже вслух проговорила. Командир спросил:

— Вы что-то сказали? — Ничего… ничего… Сережи больше нет. Никто не вернет его мне. Никто!

— Успокойтесь, мамаша.

Командир дал мне воды. Попила. Голова раскалывалась на части. Ладонями сжала виски.

— Нет, я ничего не имею против этого парня, товарищ начальник. Нет у меня ненависти к нему. Не могу я против своей совести идти. Отпустите его, не терзайте сердце еще одной матери. Я его прощаю.

— Не имею права…

— Что же ждет его?

— Трибунал.

— Но послушайте… я же мать. Послушайте меня… Сережа мой — кровь от крови… Своей грудью его вскормила, вот этими руками вынянчила, этими глазами оплакала его. Так неужели я не имею права быть самым главным судьей тому, кто лишил его жизни, жизни, которую я дала своему сыну? Послушайте меня. Мне тяжело, вы не представляете, как мне тяжело, но не делайте меня еще несчастнее, прошу вас, умоляю. Он же не преступник, я видела, он не преступник, поверьте сердцу матери. Я прощаю его, простите и вы. Я знаю, наши законы справедливые, они не дадут меня в обиду, они покарают всякого, кто причинит мне горе. Но этот парень не преступник, нет. Я сама буду на суде его заступником.

Я уже не помню, что еще говорила тогда командиру.

…Три года прошло с тех пор.

Воробьев как-то приезжал к нам, вместе с матерью. Совсем она старушка. Двух старших сыновей потеряла в войну. Этот последний. Поплакали мы с нею. Что же еще? Сердце матери всегда найдет верную дорогу к другому материнскому сердцу.

А жить надо. Не все в жизни сделано. Вот у Веруньки скоро ребенок будет, внучонок мне. Опять хлопот прибавится. Не встречала еще такой бабушки, которая бы не сделалась нянькой. В этом деле учить меня не надо, хотя я и молодая бабушка. Как-нибудь вынянчу и увижу еще внуков взрослых. А что седины в волосах много, в конце концов, не в седине дело. Лишь бы душой не стареть, не забывать, что на свете горе и радость рядом живут. Вот и думаю: надо нам всем стараться, чтоб радость зашибла горе. Иначе для чего жить на свете?

* * *

Она смахнула платком набежавшую слезу, поднялась, улыбнувшись грустно:

— Извините, но мне, пожалуй, пора. Спасибо за внимание. Уж если что не так сказала… — она развела руками и стала прощаться.

Ночью я долго не мог заснуть. Бесхитростный рассказ матери потряс меня до глубины души. И было как-то особенно тепло от того, что рядом с тобой живут такие чудесные люди.

ВАХТОМОВ

1

Вахтомов вывалился из кабины полуторки в тот момент, когда «Юнкерс» уже пикировал. Лейтенант скатился в кювет и лег на спину, заложив руки за голову. Так удобнее, чем лежать вниз лицом. Небо голубое, призывное — лето в разгаре. А в небе — стервятник, злобный, сеющий смерть. Вот от него оторвались черные точки и с бешеным воем понеслись вниз. «Не попадешь! Черта с два!» — с яростью думал Вахтомов. Взъерошили землю взрывы, грохотом отдались в ушах. Шлепнулись по кромке кювета комья земли, рассыпались сухой пылью.

Еще один заход. Еще взрывы. «Не попадешь!» — повторял Вахтомов. Но вот «Юнкерс», надрывно гудя, уплыл на запад, неуклюжий, ненавистный.

Вахтомов вскочил, отряхнулся. Из-под машины выглянуло чумазое, потное лицо шофера.

— Улетел? — спросил он. — Слава богу.

Поехали дальше. Но километров через восемь воткнулись в хвост большой колонны. Она стояла. Шоферы и редкие пассажиры «загорали» на бровках кювета, а некоторые отошли подальше в поле.

— Пробка, товарищ лейтенант, — сказал шофер и сбил на затылок фуражку. — Ох, не нравится мне це дило!

Вахтомов двинулся вдоль колонны неторопкой походкой человека, знающего себе цену, как привыкли ходить кадровые военные. На подножке одной из машин сидел лейтенант-пехотинец с расстегнутым воротом и с аппетитом уплетал колбасу. Острый кадык его то и дело вздрагивал под упругой небритой кожей.

Вахтомов поздоровался и спросил, давно ли остановилась колонна. Лейтенант тщательно прожевал кусок, шмыгнул носом и ответил:

— Часа три.

— Что случилось, не знаете?

— Нет. То ли голову разбомбили, то ли мост взорвали.

Вахтомов посмотрел вперед, сощурив свои коричневые глаза. Лес, тянувшийся от дороги на почтительном расстоянии, вдруг круто с обеих сторон устремлялся к шоссе и сжимал его в тиски. Шоссе сквозь лес прорубалось неширокой просекой.

— М-да, — произнес Вахтомов и подумал: «Все может быть. Надо узнать точнее». Он вернулся к своей полуторке и посоветовал шоферу полем добраться до леса и на опушке замаскироваться. Шофер без лишних слов прогнал машину через кювет, и она бойко затряслась по ржаному полю, оставляя за собой две широкие колеи. Засуетились и другие шоферы, тоже погнали свои машины через поле к лесу. Через каких-то десять минут шоссе опустело.

Вахтомов улыбнулся и зашагал по обочине туда, где застопорилось движение. Через километр лес с обеих сторон примкнул к шоссе. Здесь было оживленно. Приглядевшись, Вахтомов понял, что солдаты разных родов войск перемешались между собой и не составляли единого. Лишь слева, в иссеченном солнечными лучами лесном полумраке, он заметил расположившуюся на отдых воинскую часть и свернул туда. Капитана Анжерова, командира пехотного батальона, смуглого, в надвинутой на самые глаза фуражке, заметил сразу и обрадовался ему.

Танкиста судьба свела с Анжеровым неделю назад, на второй день войны, западнее города Белостока. Позиции батальона атаковали немецкие танки. Взвод Вахтомова помог отбить несколько атак. И в тот момент, когда фашистская пехота оказалась без танкового прикрытия, Вахтомов дал команду: «Вперед!»

И три советских танка, поднимая удушливую пыль, ринулись на врага, а за ними поднялся в контратаку и батальон Анжерова. Фашисты дрогнули и побежали. Красноармейцы ворвались на окраину местечка, но тут встретили отчаянное сопротивление. Танк Вахтомова был подбит, остальные два отошли в укрытие, батальон окопался. Вахтомов с водителем покинули танк, не забыв прихватить пулемет. Но к своим уйти не удалось: фашисты опять бросились в атаку. Первый удар приняли на себя Вахтомов и водитель, подбитый танк оказался метрах в ста впереди линии обороны батальона и служил надежным прикрытием. Атака противника снова захлебнулась. Вот тогда к Вахтомову подполз капитан Анжеров со взводом бойцов.

— Держись, танкист! — сказал капитан. — Привел тебе подкрепление.

Только в сумерки атаки прекратились, и при вздрагивающем багровом свете горящих окраинных домов местечка Вахтомов покинул пехотинцев. Анжеров пожал ему на прощанье руку и сказал проникновенно:

— Спасибо, друг!

Вахтомов разыскал свой взвод, пересел на другой танк и воевал еще четыре дня на подступах к Белостоку, пока не потерял все машины. Из города выехал одним из последних его защитников. Даже после того, как город опустел, фашисты еще целые сутки не решались в него войти. Своих друзей-пехотинцев Вахтомов растерял ночью, когда покидал город: они, кажется, ушли по другой дороге.

И вот опять он встретился с капитаном Анжеровым.

— Танкист? — удивился капитан. — Жив? Здорово, друг! — улыбнулся, обнял Вахтомова, как старого приятеля.

— Рано умирать, капитан, — ответил смущенный Вахтомов. — Воевать лишь начинаем. Что там делается?

— Только подошли. Не разобрался еще.

Далеко впереди поднялась ружейная и пулеметная трескотня и неожиданно стихла.

— М-да, — задумчиво произнес Анжеров.

— Пошли, капитан. Надо узнать, — предложил Вахтомов. — Дело серьезное. Недоброе там, чует мое сердце.

Взяли отделение и двинулись в путь. Вахтомов и Анжеров шли рядом: танкист — среднего роста, коренастый, крепкий в плечах, в синих галифе, черной куртке и шлеме; пехотинец — высокий, с маузером в деревянной кобуре на боку. Много бродило в лесу красноармейцев, потерявших свои части, растерявшихся, не знающих, что делать. Увидев спокойно шествующих двух командиров с отделением бравых пехотинцев с редкими в то время автоматами, красноармейцы один за другим пристраивались к ним — пехотинцы, связисты, саперы, кавалеристы со шпорами, но без лошадей. К тому времени, когда Вахтомов и Анжеров вышли на опушку, когда увидели за мелколесьем небольшую высотку, сопровождение их выросло, как снежный ком. Вахтомов и Анжеров остановились, не решаясь идти дальше так открыто. К ним подбежал бравый старшина, с пшеничными усиками на продолговатом лице. Подбежал, щелкнул каблуками и обратился к Вахтомову, почему-то принимая его за старшего:

— Старшина Ласточкин! Разрешите, товарищ командир, узнать, кто на высотке?

Вахтомов удивленно посмотрел на старшину, помимо воли улыбнулся: понравился подтянутый, ловкий усач.

— Действуйте, старшина! — махнул рукой Вахтомов. Старшина, разыскав двух своих хлопцев, кивнул им головой и нырнул в мелколесье, а за ним — два хлопца.

Вернулись они через несколько минут в сопровождении полного седого майора с удивительно добродушным лицом. Видимо, предупрежденный старшиной, майор отрапортовал Вахтомову:

— Командир двести тридцатого стрелкового полка майор Вандышев!

Вахтомов и Анжеров пожали ему руку.

Повинуясь внутренней потребности, подбадриваемый десятками взглядов незнакомых бойцов, взглядами, в которых горела надежда на то, что он, Вахтомов, может положить конец этой неопределенности и растерянности, Вахтомов несколько сдавленным от волнения голосом потребовал:

— Доложите обстановку, товарищ майор!

Тот с готовностью раскрыл планшетку с картой — он тоже мучился неопределенностью, создавшейся на его участке, и рад был, что вот, наконец, появился командир, который все поставит на свои места.

— Впереди противник высадил авиадесант, — начал майор и показал прокуренным толстым пальцем на голубую ниточку на карте. — Вот здесь. На восточном берегу Безымянной речушки. Вчера вечером на него напоролся батальон связи штаба под командованием капитана Рокотова. Штаб успел проскочить утром. Батальон окопался на западном берегу, два раза пытался прорваться, но неудачно. Мой полк был потрепан в боях за Белосток и сейчас насчитывает меньше половины личного состава. Сегодня утром батальон Рокотова и мой полк снова пытались пробиться к своим. Но, к сожалению… Мы заняли круговую оборону, ожидая, противника с тыла.

Майор вытер пот со лба и принялся скручивать папиросу. Вахтомов потер подбородок и задумчиво сказал:

— Вчера в Белосток вошла моторизированная бригада фашистов. Значит, завтра она будет здесь.

Майор отозвался на это совсем не по-военному:

— Кто-то должен быть. Не без этого.

Анжеров покусывал нижнюю губу — думал.

Вахтомов встретился с капитаном взглядом. Анжеров молча благословлял танкиста на старшинство, словно бы говоря:

«Действуй, танкист! Мы за тобой! Другого выхода нет — надо собрать все силы в кулак».

Вахтомов внутренне подтянулся и решительно про себя произнес: «Надо! Медлить нельзя! Без единой направляющей воли мы здесь погибнем! Но, может, лучше взяться Анжерову или этому толстяку-майору?»

Вахтомов взглянул на майора — тот смотрел на танкиста с надеждой, а в глазах тоже одобрение, что и у Анжерова.

Вахтомов перевел взгляд на бойцов, примкнувших к ним во время шествия по лесу, и в их глазах прочел одно и то же: «Командуй! Мы готовы на все!»

«Надо!» — мысленно повторил про себя Вахтомов, как клятву, и глубоко вздохнул.

— Что ж, товарищи! — сказал он властно. — Будем считать, что штаб прорыва создан. Майор Вандышев, вы — начальник штаба.

— Есть!

— Капитан Анжеров! Будете моим заместителем.

— Есть!

— Ведите сюда свой батальон, капитан.

Когда ушел Анжеров, Вахтомов повернулся к старшине Ласточкину:

— Назначаю вас командиром роты охраны штаба прорыва.

— Слушаюсь.

— Распределите бойцов по взводам, назначьте командиров. По исполнении доложить!

— Слушаюсь!

Вахтомов с майором поднялись на высотку, спустились в окоп и склонились над картой. Появился Ласточкин и доложил, что рота готова к выполнению задания.

Вахтомов поставил задачу: разослать бойцов группами по лесу, собрать сюда всех, кого встретят, а командиров направлять в штаб.

— Послушайте, старшина, — сказал Вандышев, когда танкист кончил. — По ту сторону дороги должен быть кавэскадрон. Найдите его, — и Вахтомову: — Командиром у них какой-то анархист. Увидел, что здесь порохом пахнет, увел эскадрон за дорогу и отсиживается.

— Выполняйте, старшина! — кивнул головой Вахтомов.

Старшина убежал. А вскоре прибыл Анжеров. Батальон расположился у западного подножия высотки.

Штаб прорыва приступил к работе.

2

Вахтомов служил в армии четвертый год. На финской в боях за Выборг был ранен.. Накануне Отечественной войны их танковую бригаду перебросили в Белоруссию, западнее Белостока. Боевое крещение бригада приняла в первый же день войны, неделю назад. Вахтомов никогда не думал, что под его командованием вдруг окажется около двух полков, впитавших в себя почти все рода войск, исключая разве только летчиков. И по тому, как он, Вахтомов, поступит, какое примет решение, зависело главное — тысячи жизней. И эта мысль особенно остро тревожила его, обременяла неопытные плечи безмерной тяжестью. Одно дело — согласиться быть командующим группой прорыва, а другое — оправдать надежды тех, кто доверил ему это.

Надо было наверняка и малой кровью совершить прорыв.

Ждет майор Вандышев, беспрерывно дымя махоркой и щуря добрые серые глаза.

Ждет капитан Анжеров, по привычке покусывая нижнюю губу и заложив большой палец левой руки за портупею.

Ждет капитан Рокотов, командир связистов, с раскосыми глазами и жесткой щеткой черных волос. Лоб его перебинтован, и с левой стороны повязка набрякла кровью.

Ждут другие командиры, явившиеся в распоряжение штаба прорыва после рейда по лесу бойцов старшины Ласточкина.

Ждет старшина Ласточкин, лежащий на животе чуть в отдалении. Он покусывает травинку и не спускает влюбленного взгляда с хмурого, сосредоточенного лица Вахтомова.

Общее молчание прервало появление кавалериста с молодцеватой выправкой. Он изящно взял под козырек, звякнул шпорами и отрекомендовался:

— Командир кавалерийского эскадрона Сенькин явился!

Резко опустил руку и встретился с тяжелым, осуждающим взглядом Вахтомова. Переступил с ноги на ногу и положил руку на эфес шашки.

Три раза посылали за ним старшину Ласточкина и вот лишь на четвертый раз явился.

— Вы что ж, товарищ Сенькин, дисциплины не знаете? — хмуро спросил Вандышев, в глинистой земле бруствера, гася папироску.

— Я подчиняюсь своим командирам, — ответил Сенькин.

— Где они? — не унимался майор.

Сенькин пожал плечами.

— Так вот, товарищ комэск, ваш эскадрон передается батальону Рокотова, — кивнул в сторону связиста Вахтомов. — Присаживайтесь.

— Я не знаю никакого Рокотова, не знаю и вас. У меня своя задача.

Вахтомов, до этого сидевший на бруствере, медленно поднялся, играя желваками, сурово свел у переносья черные брови.

— Вы отказываетесь подчиняться нашим приказам? — раздельно проговорил он.

— Чьим?

— Штаба прорыва.

— Я буду прорываться самостоятельно.

— Не позволим. Вы погубите людей. Будете прорываться под нашим командованием!

— Нет! Я сам, — выдохнул Сенькин, и по лицу его пошли красные пятна.

Вахтомов тихо и властно произнес:

— Ваше оружие!

Кавалерист отступил назад, в бешенстве округлил глаза, а рука потянулась к кобуре.

— Не выйдет! — прохрипел он.

Но пистолет вытащить Сенькин не успел. Анжеров опередил его.

— Именем революции! — и выпустил в Сенькина обойму из своего маузера. Сенькин схватился за грудь, медленно согнулся и рухнул в ноги Вахтомова.

— Убрать! — приказал Вахтомов старшине. Несколько бойцов уволокли Сенькина вниз. Вахтомов послал старшину к кавалеристам, приказал вызвать заместителя комэска и снова уселся на бруствер.

— Будем прорываться двумя колоннами, — начал он глухо, — севернее и южнее шоссе. Командиром северной колонны назначаю капитана Анжерова, южной — капитана Рокотова. Обе колонны после прорыва соединяются в двадцати километрах от речки, возле этого хутора. Запишите, товарищи командиры, название хутора. Каждой колонне до 18.00 произвести разведку и доложить о результатах. Сверьте часы, товарищи командиры. Сейчас 15 часов 22 минуты. Прорыв начнем в 24.00. Сигнал — две красные и одна зеленая ракеты. Сигнал дублируется с интервалом в три минуты. Вопросы?

— У нас около сотни машин. Как быть с ними? — спросил рыжий, со шрамом на щеке интендант.

— А что машины? — отозвался майор. — Бросить! Привести в негодность и бросить!

— Еще вопросы? — Вахтомов обвел всех взглядом. Вопросов не было. Вахтомов встал. Поднялись все.

— По местам, товарищи. Время дорого.

Высотка опустела. Последним уходил Анжеров. Он спросил Вахтомова:

— С какой колонной пойдешь, танкист?

— С твоей.

— Добре! Пришлю за тобой связного. До скорого! — Анжеров козырнул и крутым шагом направился к своему батальону, разросшемуся теперь до полка.

Вахтомов устало опустился на бруствер рядом с Вандышевым и попросил у него закурить. Неумело свернув цигарку, он виновато признался:

— Никогда не курил, а тут потянуло.

— Бывает, — отозвался майор, давая танкисту прикурить. Тот прикурил и закашлялся — крепкая была махорка.

— Знаете, — доверительно сказал Вахтомов, — откровенно говоря, боялся я того, что сейчас сделал. Легче десять раз в атаку сходить, чем один раз распорядиться тысячью жизней. Страшно.

— Сначала мне показалось, что вы опытный начальник, — признался майор, отвечая откровенностью на откровенность. — Потом усомнился. Усомнился, когда вы тянули с принятием решения. Взглянул на вас — и сердце дрогнуло: кому доверился! У вас было такое страдальческое выражение лица, какое бывает у школьника. Задали этому школьнику трудную задачу, а он и не знает, как ее решить. А тут этот анархист подвернулся. Поглядели вы на него — властный, суровый взгляд, и у меня от сердца отлегло. Ну, с таким не пропадешь! И решение вы приняли разумное, очень разумное. Оно делает вам честь, это без комплиментов. Сколько вам лет?

— Двадцать пять.

— Вы мне в сыновья годитесь. А звание?

Вахтомов почему-то смутился:

— Лейтенант, товарищ майор.

— Я так и думал, — просто отозвался Вандышев, и в его серых глазах засветилась отеческая гордость. Сказал тихо:

— Молодцы молодежь! Нам, старикам, не стыдно и потесниться. Коммунист?

— Нет, товарищ майор, комсомолец.

— Горжусь! Горжусь так, если бы ты был моим сыном, — майор помолчал, и в глазах его блеснули слезы. — И на такой народ, на таких орлов полезла эта волчья свора, эти громилы с большой дороги! Ничего, мы им еще поломаем хребет! Непременно поломаем! Так, командир?

И то, что Вандышев перешел на «ты», и то, что он не называл его «лейтенантом», а назвал «командиром» и с таким оттенком, который подчеркивал новую, не уставную субординацию, сложившуюся только на этой высотке, — все это наполнило Вахтомова чувством горячей благодарности к этому седому человеку. И Вахтомов, крепко пожав ему руку, сказал уверенно:

— Обязательно, товарищ майор!

3

23 часа 50 минут. Теплая звездная ночь. Западнее высотки, служившей Вахтомов у командным пунктом, по шоссе полыхала километровая лента. Машины, спрятанные днем окруженцами на опушке леса, по приказанию Вандышева под вечер вывели на шоссе и построили в плотную колонну. Шоферы попортили в них что могли, а остальное, по мнению Вандышева, должна была доделать фашистская авиация. Расчеты оправдались. Перед заходом солнца налетела на колонну стая «Юнкерсов», разбомбила и подожгла ее.

Сейчас машины догорали, и кровавый отблеск трепетал над темной зубчатой кромкой леса. И там же, на западе, но в отдалении то и дело взвивались ракеты. Значит, передовые части фашистов, покинув Белосток, подтянулись к лесу и ждут утра, чтобы обрушиться на попавших в окружение.

На востоке, куда был обращен взор Вахтомова, одна за другой взлетали ракеты и медленно гасли — это совсем близко, рукой подать. Там авиадесант. Он преградил дорогу к своим.

И тишина. Настороженная, жуткая. Крикни — и она расколется на тысячи гулких выстрелов.

Вахтомова пробирала дрожь. Сделано все возможное, а сомнение гложет: пробьемся ли? Час назад Вандышев попрощался с Вахтомовым и ушел к южной колонне прорыва, к Рокотову. Попрощались как родные.

Из командиров Вахтомов на высотке остался один. Для верности сигнал к атаке решил давать сам. Ракетницу держит в руке, поглядывает на светящийся циферблат часов. Ракеты у старшины Ласточкина. Рота, приданная штабу прорыва, залегла здесь, на высотке.

Время тянется мучительно медленно. Тишина скребет за душу. Вспышки ракет пугают зловещей таинственностью. На высотке на фоне темно-синего неба чернеет коренастая, крепкая фигура Вахтомова, командующего группой прорыва.

Слева и справа от шоссе в темном лесу, пока невидимые и неслышимые, залегли бойцы, готовые к яростной атаке. Победа или смерть! Но не бесславье! И невидимые, но крепкие нити протянулись от каждого сердца к тому, кто шестью ракетными вспышками должен послать их в бой.

Утомительно ползет время.

Еще пять минут…

Старшина, лежа на каменистой земле высотки и глядя на командира снизу вверх, думает о том, как хорошо, что судьба в такой трудный момент послала ему командира с железной волей.

На опушке леса стоит Анжеров и смотрит на скрытую ночной мглой высотку и иногда подносит к глазам часы.

А слева от шоссе в глубине леса на пеньке сидит майор Вандышев, курит в рукав и тоже не сводит глаз с той стороны, где маячит высотка.

Минутная стрелка подвигается к заветному рубежу. У подножия высотки зашуршали шаги.

— Стой! Кто идет?

— Связной от капитана Анжерова.

Называется пароль и пропуск. Осталось две минуты…

Одна…

— Пора, товарищ командир, — вырастает рядом с Вахтомовым старшина Ласточкин.

— Ракеты! — требует танкист.

Выстрел.

Красная ракета вспорола темноту. Не успела погаснуть, шипя, вонзилась вторая, потом третья — зеленая.

Снова все погрузилось во мрак. Противник на восточном берегу зажег подряд несколько ракет. Но тихо, ни выстрела. Успокоился.

Теперь скоро: две с половиной, две, одна с половиной, минута.

— Ракеты!

Опять взвились с высотки три ракеты.

Вахтомов со связным и своей ротой бросились догонять полк Анжерова.

Тишина лопнула. Первой кинулась в атаку колонна Рокотова. Загудел от выстрелов и криков лес: впереди — жизнь, позади — смерть!

А вот столкнулась с противником и колонна Анжерова.

С треском шлепнулись в лес первые мины.

— Скорее! — торопит Вахтомов. — Не отставать!

Уже над головами потянулись нитки трассирующих пуль, щелкают о стволы деревьев и о ветки разрывные пули. Лес поредел, расступился, запахло сыростью. Река недалеко.

— Скорее!

Во мраке уже различаются цепи. Почему залегли? Форсировать реку! С ходу!

— Ложись, танкист! — это Анжеров.

Вахтомов, переводя дыхание, плюхнулся на сырую траву — речка рядом.

— Почему задержка?

— Переправляется ударная рота! Сейчас поднимемся.

Ответ капитана заглушили разрывы — это ударная рота забросала гранатами окопы противника. Капитана будто подкинула упругая пружина.

— Вперед! Ур-ра! — капитан бросился в речку, побрел вброд.

— Р-р-ра! — отозвалось тысячью глоток. Взбурунилась река от тысячи тел и, казалось, вышла из берегов.

— Р-р-ра! — ревели атакующие, мокрые, злые, упорные.

Вахтомов бежал рядом с Анжеровым с пистолетом в руке и тоже кричал.

Зло цвикали пули, где-то позади рвались мины.

— Вперед!

Кто-то обогнал Вахтомова, кто-то рядом споткнулся и с криком «а-а!» упал на сырую землю.

— Вперед! Только вперед!

Первая линия окопов. Перепрыгнув, Вахтомов мчится дальше.

Вторая…

И вот он, лес! Что там? Но лес встретил атакующих спокойствием, спрятал их в своей прохладной темноте.

Бой затих. Но не остыли еще бойцы, переговариваются громко, смеются. Если смеются, значит все хорошо, значит удалось.

— С победой, танкист!

— С победой, капитан!

Углубившись в лес, построились, подсчитали потери. Недосчитались немногим больше сотни. Вахтомов оказался прав — фланги у десанта были жидкими.

Днем группа Анжерова и Рокотова сомкнулись в условленном месте. Вандышев стиснул Вахтомова в объятиях и прослезился.

* * *

Последний раз Вахтомова я видел в середине июля 1941 года в Ново-Белицах, что под Гомелем, на формировочном пункте. Он привел сюда весь отряд, который повел тогда на прорыв. Шли пятнадцать суток по лесам и болотам, выдержали десятки боев с фашистами, окрепли, закалились.

В Ново-Белицах отряд расформировали — у каждого была своя воинская специальность. Вахтомов получил назначение в танковый полк снова командиром взвода. Уезжал веселый, помахав на прощанье Вандышеву и Анжерову:

— Мы еще встретимся, друзья, после победы!

— Обязательно встретимся, сынок, — тихо проговорил Вандышев, помахивая фуражкой. Но Вандышеву победу увидеть не привелось — погиб через пять дней от бомбежки. Он даже не успел написать письмо в Ставку Верховного командования, в котором хотел рассказать о подвиге Вахтомова.

Где сейчас он, этот скромный, великой души русский солдат Вахтомов?

ГРАЧ

В Лесном он появился вскоре после войны в один из вьюжных февральских дней. С ним была девочка лет пяти. Небольшой облупленный чемоданчик составлял все его пожитки.

Со станции их привезла попутная колхозная подвода. Был он чернобородый, хмурый, с затаенной печалью в глазах. У дочки глаза глядели радостно и удивленно. Увидев черноволосого приезжего, кто-то из колхозников пошутил:

— Вот и грач прилетел. Значит, весна не за горами.

Так и приклеилось это прозвище к нему.

С давних пор на окраине Лесного пустовала избушка. Когда-то жила в ней бабка-бобылка. Бабка умерла, избушка опустела, покосилась, пялилась на белый свет темными окнами. Грач на первое время поселился у старика-конюха и принялся перестраивать избушку.

Работал обычно один, уверенно и остервенело. Сельчане посматривали на молчаливого Грача с недоверием, удивлялись его ловкости и сноровке. Больше всего недоумевали оттого, что Грач ни у кого не просил помощи. Иногда люди приходили сами — принимал, их молча, предоставляя им право самим выбирать дело по вкусу.

К весне избушка родилась заново, и Грач с дочерью переселился туда. Сердобольные соседки подарили новоселам кто что смог.

Поначалу разговоров о новом человеке в селе было много. Судили по-разному. Одни рассказывали, что бежал Грач от несчастной любви: будто бросила его жена с малюткой, а сама укатила куда-то с ухажером. Другие возражали, говорили: умерла жена. Третьи уверяли, что Грач был в плену, там и нажил дочку. Вернулся из плена, стыдно было ехать в родные места, вот он и поселился в Лесном — подальше от знакомых.

Но толком никто ничего не мог сказать. С расспросами к нему обратиться не решались: молчалив был человек, хмур, боялись его пристального, полного необъяснимой печали взгляда. Глаза у него были черные, проницательные, умные: повидали, видно, много.

Отделав свою избушку, Грач пришел к старику-конюху, который приютил его в трудный момент, и без лишних слов принялся перетрясать хлев и сарайку. За неделю сделал все по-новому. Старик заикнулся было о плате, но Грач в ответ посмотрел так хмуро, что старику стало не по себе. Махнул рукой: «Ну его, сумасшедший какой-то!»

Работал Грач за троих и в колхозе: работал плотником, ремонтировал фермы. И односельчанам помогал. К тому же оказался еще хорошим чеботарем. А поскольку в колхозе своего чеботаря до этого не было, то Грачу на нехватку заказов жаловаться не приходилось. Уважали Грача за золотые руки, не любили за нелюдимость.

Тень этой нелюбви, конечно, падала и на дочь Аленку. Ругали ее «нелюдимковой дочкой». Ребятишки в игры принимали ее неохотно. Так и росла Аленка застенчивой и молчаливой.

Дочь и отца связывала глубокая взаимная привязанность. Аленка с большим нетерпением ждала отца с работы. Приходил усталый, угрюмый. Но стоило ему увидеть Аленку — разглаживались на лице морщины, веселели глаза.

Укладывая дочь спать, он садился у изголовья, клал сильную руку на ее головку и рассказывал сказки и разные небывальщины: про Ивана-царевича и серого волка, про справедливых и злых людей. Так, со сказками, Аленка и засыпала. Росла она впечатлительной, восприимчивой ко всему доброму и злому.

А когда дочь засыпала, садился Грач чеботарничать. Почти каждую ночь соседи могли видеть в завешенных окнах избушки свет. Гас он только с первыми петухами. А утром вместе со всеми Грач был уже на ногах.

Постепенно к Грачу привыкли, привыкли к его тяжелому нраву.

Прошло много лет. Уже седина проступила в черных волосах Грача, уже Аленка стала чернобровой статной девушкой, когда в селе снова заговорили об этом странном человеке.

Как-то в октябре, когда размокшую от обильных осенних дождей дорогу прихватили первые морозцы, в Лесное прикатила «Победа» и остановилась возле правления колхоза. Из нее вылез полковник в серой каракулевой папахе.

В кабинете председателя он снял папаху, положил ее на стол и пригладил рукой седые волосы. Потом спросил, поглядев вприщур на председателя:

— В вашем колхозе проживает Дмитрий Иванович Добрынин?

— Добрынин? Дмитрий Иванович? Минуточку! — председатель достал какую-то книгу, полистал ее и улыбнулся: — Нашел, товарищ полковник. Дмитрий Иванович Добрынин, 1915 года рождения, плотник, столяр и чеботарь. У нас зовут его Грачом.

— Почему же Грачом?

— Черный он: и борода черная, и голова черная, и глаза черные.

Полковник встал:

— Ведите меня к нему.

Был уже вечер. Грач только что вернулся с работы и ужинал. На стол ему подавала дочь. Оба молчали. Лишь однажды, как бы продолжая прерванный разговор, Аленка обронила:

— Это, папа, интересная книжка. Про партизан.

— Угу, — отозвался Грач, и легкая тень печали пробежала по его бородатому лицу, а рука с ложкой дрогнула.

В сенках послышался стук, приоткрылась дверь. В нее заглянул председатель.

— Можно? — спросил он.

Гости в этом доме были редкостью, но даже теперь никто им не удивился. Грач как хлебал щи, так и продолжал хлебать, только бросил через плечо:

— Не заперто!

Аленка продолжала накладывать в тарелку кашу, даже не оглянувшись. Но когда следом за председателем вошел полковник, Грач нахмурился, положил на стол ложку. Инстинктивно почувствовав изменившееся настроение отца, резко повернулась Аленка, повернулась да так и застыла с тарелкой в руках, переводя тревожный взгляд с пришельцев на отца.

Полковник прошел вперед и протянул руку Грачу.

— Здравствуйте, Дмитрий Иванович.

Грач посмотрел на него исподлобья, но руку пожал, не поднимаясь из-за стола. Трудно определить, что выражал его взгляд: и недоумение, и печаль, и проблеск какой-то надежды.

— Не узнал? — улыбнулся полковник. — Присмотрись хорошенько. Я Белов.

Грач наклонил голову, опять взялся за ложку, помешал ею в тарелке и тихо ответил:

— Узнал. Из миллионов узнал бы.

Медленно, тяжело поднял голову — взгляд выражал ненависть.

Полковник отвел взгляд в сторону, как-то виновато, беспомощно улыбнулся.

— Ну, зачем приехал? — все так же тихо, сдерживая себя, проговорил Грач. — Зачем? Видишь — живу честно, никого не обижаю. Простить меня приехал — не желаю я твоего прощения. Слышишь? Не желаю! Не мешай! — вдруг яростно крикнул он и хватил кулаком по столу. Жалобно звякнула ложка. Аленка подбежала к столу, кинула на него тарелку, прижалась к отцу.

— Не надо, папа. Они уйдут, они сейчас уйдут…

Грач медленно поднялся: он был страшен в своем гневе. То, что кипело в нем много лет, казалось, огромной силой выльется наружу, и худо будет тому, кто потревожил его покой.

Председатель благоразумно попятился к двери, но полковник уходить не собирался. Он, внешне сохраняя спокойствие, расстегнул шинель, повесил на гвоздь папаху и, сев, сказал председателю:

— Вы идите, пожалуйста.

Когда дверь захлопнулась, полковник просто сказал:

— Садись, Дмитрий Иванович. Кипятиться не надо. Садись же, чудак ты человек!

Грач тяжело опустился на стул и задумался. В памяти его отчетливо всплыли далекие дни. Он тогда еще не знал, что впереди ждет его позор и унижение.

…Студентами они дружили, мечтали о будущем. Но грянула война, задымила пожарами, и два приятеля потеряли друг друга в этом страшном круговороте.

…Старший лейтенант Белов попал в плен к немцам. Его отвезли в городок на Орловщине и здесь он повстречался со своим старым приятелем Дмитрием Добрыниным.

Когда Федора Белова ввели на допрос, он огляделся — и сердце словно ножом полоснули.

В статном, щеголеватом начальнике, что стоял возле стола, за которым сидел немецкий майор в пенсне, узнал Федор своего закадычного друга Митьку Добрынина. В общежитии они вместе делили последние студенческие деньги, а в трудные дни брали поденную работу. Митька хорошо чеботарил: это ремесло он перенял от отца. И вспомнилось еще Федору, как они давали друг другу кровавую клятву на верность и вечную дружбу.

Кто мог знать, что ждало их впереди? Вот он, Митька Добрынин, стоит у стола в форме немца, небрежно держится правой рукой за портупею и косит свои черные глаза на Федора, советского летчика, сбитого недавно в бою.

Белова допрашивали. Полицейский начальник был переводчиком: натаскался среди врагов, хорошо изучил немецкий язык.

Федор молчал. Его били. Он молчал и с содроганием думал о своем бывшем друге: ах, какая шкура, какая сволочь! И боялся, чтобы Митька тоже вдруг не ударил его.

И Митька ударил. Когда немецкий майор в изнеможении опустился в кресло, вот тогда Митька наотмашь ударил Федора по лицу, — и этот скользящий звонкий удар был больнее всех других, нанесенных немцами. Федор глядел на Митьку с бессильной яростью, и против воли в глазах закипали слезы.

Полицейский начальник медленно отвел в сторону свои черные хмурые глаза и непонятно было, какие страсти обуревали его пропащую душу. Следующей ночью Федор Белов бежал. Помогли полицейские, работавшие на партизан, они в ту ночь охраняли пленного. Так он очутился в партизанском отряде генерала Терентьева. С тех пор Белов дал себе клятву: на краю света, под землей или под водой, куда бы ни скрылся предатель, разыскать его и сквитаться.

Выздоровев, Федор пошел к генералу, рассказал ему все о бывшем друге и попросил дать бойцов, чтобы ночью выкрасть полицейского начальника и судить его именем народа, который он предал, именем революции, чьи святые законы он попрал. Генерал сухо выслушал Белова и отказал. Были дела поважнее. Больше того, генерал предупредил, что за самовольные действия он расправится круто.

Федор обиделся, но утешал себя надеждой: рано или поздно он свою клятву исполнит. О своих думах поведал партизанской разведчице Оксане Снежко, с ней они как-то незаметно очень подружились. Услышав о Добрынине, Оксана посуровела, с какой-то злостью сузила свои красивые коричневые глаза и сказала:

— Генерал прав. Пожалуй, и в самом деле не стоит вам думать о том, о чем позаботится со временем командование.

Но судьба все-таки еще раз свела бывших приятелей в самом конце войны. Это было в Польше. Саперная рота под командованием лейтенанта Добрынина только что навела переправу через безымянную речушку и отдыхала. Машины хлынули по понтону на ту сторону. Одна из них вдруг круто затормозила и из нее выскочил майор в фуражке с голубым околышем, еще молодой, но уже с поседевшими висками. Он подбежал к Добрынину, который сидел на бревне и ел из котелка, схватил его за рукав. Лейтенант от неожиданности выронил котелок, вытянулся перед майором в струнку и только тут узнал его.

— Велика земля, но деваться предателю некуда, — с ненавистью проговорил Белов. Добрынин побледнел, потупил свои черные глаза.

Добрынина арестовали. На допросах он отвечал одно и то же:

— Я не предатель. Я не по своей воле служил в полиции.

— Кто может подтвердить? — Генерал Терентьев.

— К сожалению, Герой Советского Союза генерал Терентьев погиб.

— Оксана Снежко.

— Ее расстреляли фашисты.

Других свидетелей у Дмитрия Добрынина не было.

Добрынина разжаловали. Возможно, все кончилось бы гораздо хуже, если бы не знали его в полку как боевого, отважного командира роты. К тому же в партизанский отряд он пришел добровольно и принес ценные сведения о расположении немецких войск. Так рядовым солдатом и закончил Добрынин войну. Демобилизовавшись, заехал в тот городок, в котором служил в полиции, забрал у знакомой старушки Аленку и подался на Урал. А та старушка через год умерла, и Дмитрий благодарил судьбу за то, что она не лишила его последней радости — Аленки. Опоздай он на год — попала бы девочка в детский дом, и не найти бы ее тогда.

…Много воды утекло с тех пор. И вот Федор Белов, седой располневший полковник, сидит перед Грачом и молчит. Зачем он приехал, что ему надо? Аленка смотрит на него с открытой неприязнью.

— Я к тебе, Дмитрий Иванович, — наконец нарушил молчание Белов, — с доброй вестью.

Грач выжидательно посмотрел на него.

— Читай.

Грач взял бумажку осторожно, будто таила она в себе, неведомую опасность. Пальцы его мелко дрожали.

— Нет, этого не может быть…

— Может, Дмитрий Иванович, может быть, — горячо заговорил Белов. — Ошибки тут никакой нет. Мы только исправили старую ошибку.

— Спасибо…

— Так что поздравляю тебя, Дмитрий Иванович, — он пожал обеими руками шершавую руку своего друга, и слезы подступили к горлу. Но усилием воли он поборол слабость и тихо закончил:

— Извини меня, Митя, я ведь ничего не знал. Я тогда возненавидел тебя, усомнился в тебе, и этого я себе никогда не прощу. Только теперь я понял, кто спас меня тогда от верной смерти.

— Не надо, Федор, об этом… Кому же все-таки я обязан?

— Оксане Снежко.

Грач широко открыл глаза, машинально поднес руку ко лбу, словно бы загораживаясь от яркого света:

— Не может быть… нет… нет…

— Она жива, Дмитрий Иванович, — повторил Белов. — Ее расстреливали, она, раненая, чудом спаслась. Я ее встретил два года назад в Москве. Я спросил ее о тебе. Она считала, что ты погиб.

Полковник достал портсигар, закурил, но тут же смял папиросу и бросил ее на пол.

— Продолжай, ради бога!

— А что продолжать? Разыскали твои партизанские документы, твои донесения. Ты ведь их подписывал номером 214? Оксана помогла доказать, что 214 — это ты. Словом, все стало на свои места. А потом искали тебя.

— Почему не приехала Оксана?

— Заболела. К тому же, она не была уверена в том, что здесь живешь ты, а не твой однофамилец. Честно говоря, и я не был в этом уверен. Понапрасну мы с Оксаной ездили в Краснодар, в Саратов, в Орел. Там жили всего лишь твои однофамильцы.

Грач поднялся, повернулся к дочери, безмолвно стоявшей возле него, взял ее за голову и притянул к себе, но не обнял, а взглянул в ее глаза и с какой-то особой торжественностью произнес:

— Нашлась твоя мама, доченька.

— Мама?! — воскликнула девушка. — Так Оксана Снежко, о которой ты рассказывал, моя мама?

— Да, Аленушка.

— Почему же ты никогда не говорил, что она моя мама?

Грач устало опустил руки.

Эту ночь Грач не сомкнул глаз. Самые противоречивые чувства теснили его грудь. Ему было радостно, что, наконец, все выяснилось, и горько оттого, что оправдание пришло так поздно, сколько лет прошло! А больше думал он об Аленке. Он не сказал ей, что она не его дочь. Родилась Аленка накануне войны. Тогда Дмитрий еще и не знал, что на свете существует Оксана Снежко. Мужа ее убили в первые дни войны. А когда фашисты пришли на Орловщину, Оксана оставила Аленку на попечение дальней родственницы-старушки, а сама ушла к партизанам. С Дмитрием она познакомилась уже тогда, когда он был полицейским начальником, генерал Терентьев связь поддерживал через Оксану. Случилось так, что Дмитрий полюбил отважную разведчицу, хотя она и была старше его. Однажды он объяснился ей, но она ничего ему не ответила, только попросила:

— Живет здесь у одной старушки моя дочь. Очень прошу тебя, Митя, если со мной что случится, позаботься о ней.

Дмитрий обещал. Потом он под разными предлогами частенько наведывался в домик к старушке, помогал ей чем мог, помогал тайно, чтобы не навлечь подозрений. Разве можно было обо всем этом рассказывать Аленке? А в эту бессонную ночь он думал о том, что когда приедет Оксана, пусть она сама рассудит, как быть. Из колхоза уезжать никуда не собирался — здесь он обрел родину. И если эти одиннадцать лет боялся честно смотреть людям в глаза, боялся их презрения, в глубине души храня к ним великую любовь, то теперь он может смотреть каждому в глаза прямо и смело.

ТРУДНАЯ ЛЮБОВЬ

1

Уже несколько лет Владимир Бессонов жил в Челябинске. До этого много скитался — такая выпала судьба. Сейчас жизнь определилась, и казалось, можно было безошибочно угадать, что будет завтра, послезавтра, через месяц. Командировки вносили разнообразие. Из поездок Владимир возвращался полон новых впечатлений.

С вокзала спешил к семье, на душе было хорошо. Лида встречала улыбкой, старалась сделать что-нибудь приятное. Валерка бросался навстречу. Владимир подхватывал его на руки, подбрасывал к потолку. Сынишка визжал от восторга, просил подбросить еще. Но отец прижимал его к себе, целовал, и Валерка кричал:

— Болода кусается!

Владимир брился, умывался, чистился, и его ни на минуту не оставляло чувство счастливой, успокоенности.

…Однажды Бессонов дольше обычного задержался на службе и домой решил добираться на троллейбусе. Всегда ходил пешком: любил вечерние прогулки, а в этот раз торопился, потому что собирались с Лидой в кино.

Троллейбус опаздывал.

Вдруг Владимира кто-то схватил сзади и крепко стиснул. Обернувшись, увидел незнакомого человека: тот улыбался, поблескивая золотой коронкой.

— Володька, здорово! — с волнением сказал незнакомец. — Здорово, чертяка!

И Бессонов узнал его — узнал по широкой улыбке, по высокому лбу, по курчавым белокурым волосам. Хотя был он в непривычном для Владимира гражданском костюме с бамбуковой тростью в руке — на Висле ему оторвало ступню, — все равно из многих тысяч можно было узнать Николая Сидорова, бывшего ефрейтора, фронтового друга.

Они обнялись. Потом отошли к скверику, с радостным любопытством оглядывая друг друга.

Когда улеглось первое возбуждение, разговорились. Сидоров в Челябинске живет второй год, работает на тракторном. Спрашивали, не успевая толком отвечать.

— Помнишь Вислу? — спросил Владимир.

— Как же! — отозвался Сидоров и вздохнул. — А Овруч?

И Владимир вспомнил… Как он мог забыть? Может оттого, что встреча была столь неожиданной и радостной, и не сразу подумал о Гале. А подумал — затревожилось сердце, зашевелились воспоминания. Говорил с Николаем, а думал о Гале.

Сидоров слегка ударил Владимира по плечу:

— Едем! В гости к нам. Галя будет рада.

Владимир отказался, но Николай взял товарища за локоть:

— Брось, пожалуйста. Едем! Выпьем за встречу. Я все равно не отвяжусь от тебя.

Бессонов не устоял. По дороге Сидоров говорил без умолку. Владимир плохо его слушал и думал: «Неужели не догадывается, что творится со мной? А впрочем, почему он должен догадываться?!»

Галю встретили у подъезда четырехэтажного дома в поселке ЧТЗ. Она шла с дочкой, удивительно похожей на отца: с большими бирюзовыми глазами, с крутым лобиком, с остреньким носом. Галя изменилась: морщинки растеклись от глаз к вискам. И все-таки это была прежняя Галя: худенькая, стройная, сероглазая, все еще похожая на девушку. Продолговатое лицо стало мягче, привлекательнее — стерлось все угловатое.

С Бессоновым поздоровалась сдержанно. Лишь в серых глазах вспыхнул ласковый огонек, так живо напоминавший ему овручские встречи.

Вечер Владимир провел у Сидоровых. Галя уложила дочь спать и присоединилась к мужской компании. Облокотившись на стол и подперев кулачками щеки, она смотрела то на Николая, то на Владимира, словно сравнивая их. В какой-то миг ее взгляд встретился со взглядом гостя, и снова в глазах вспыхнул знакомый огонек. Тогда Владимир подумал о Лиде: она его ждет не дождется, а Валерка, конечно, спит. Надо идти домой. Что же он здесь сидит?

Но Николай воспротивился, ни за что не хотел отпускать. Галя улыбнулась и попросила:

— Посиди еще. Почитай что-нибудь.

— И верно! — воскликнул Николай. Волей-неволей пришлось остаться. Еще в овручских лесах написал Владимир стихотворение «Подснежники». Прочел его.

…Цветут подснежники ранней весной. Тянутся к солнцу, их ласкает ветер, солдату напоминают они родной Урал. Живет там девушка, о которой тоскует солдатское сердце. Она терпеливо ждет любимого из тяжелого ратного похода.

Трогает солдат рукой весенний цветок и грустит. Но зовут его вперед трудные пути-дороги, еще не добит враг, еще стонет земля русская под чужим сапогом.

И солдат спешит. Радостно бьется сердце в предчувствии скорой встречи с любимой…

Галя опустила глаза, вздохнула: наверно, вспомнила, как читал ей эти стихи Владимир на берегу далекой сонной речушки.

Николай хлопнул приятеля по коленке.

— Молодец, Вовка! Чувствительно, черт возьми! — он потянулся за гитарой, которая висела над кроватью. Галя осуждающе покачала головой и сказала:

— Светланку разбудишь.

— Я тихо. Она же набегалась: из пушки пали — не проснется.

Настроив гитару, Николай спросил:

— Что вам спеть, други мои?

— Солдатское, — попросила Галя.

— Солдатское? — задумчиво проговорил Николай и, тряхнув кудрями, согласился — Можно и солдатское!

Он тронул струны и запел вполголоса:

Темная ночь.

Ты, любимая, знаю — не спишь…

Пел с душой. Владимир мельком взглянул на Галю: она плакала.

…Домой Владимир брел медленно. Навстречу неслись автомобили. Спешили пешеходы, чему-то радовались, отчего-то смеялись…

Лида встретила вопросительным взглядом. Ее лучистые темные глаза полны тревоги.

Владимир разделся, постоял в раздумье над кроваткой сына. А Лида ждала, что он заговорит. Почувствовав на себе ее взгляд, вскинул глаза и поразился обожанию, светившемуся в ее глазах. Владимир обнял Лиду, прижал ее голову к груди и рассказал, где был. Она мягко, но настойчиво высвободилась и тихо сказала:

— Это замечательно, что ты нашел друга.

Владимир промолчал.

2

Как-то по заданию редактора Владимир был на тракторном. Когда кончил дело и вышел на улицу, над городом нависла гроза. Черная туча со зловещими клубящимися крыльями наплывала тяжело, угрожающе. Погрохатывал гром. И ничего будто не изменилось: мчались автомобили, говорлив и пестр был людской поток, кричали мальчишки, хрипели клаксоны. Но во всем затаилось что-то тревожное.

Бессонов прибавил шагу. Вдруг перед ним вырос земляной вихрь, обдал лицо горячей пылью, ударив в глаза и нос. Упали первые крупные капли и расплющились на сером асфальте.

Владимир скрылся под аркой ближайшего дома и с радостью увидел, что сюда спешит Галя. Дождь после сотрясающего раската хлынул неудержимо, словно открыли на небе тысячи плотин.

Народу под арку набилось много. Какой-то паренек, весь светясь от восторга, приговаривал:

— Ух, и льет! Посмотрите, как хлещет!

— Свежесть воздуха и, конечно, чистота всегда нужны в таком городе, как, извините, наша Челяба, — начал было мужчина в парусиновом костюме, в очках, с горбатым носом.

Галя посмотрела на него с недоумением и отодвинулась в глубь арки — подальше от нудного человека. Она очутилась возле Владимира. Увидев его, обрадовалась.

— И ты попался? — воскликнула Галя. — Однако ты сухой. Предусмотрителен!

— Какая там предусмотрительность! — весело махнул рукой Бессонов. — Так и хочется вот босиком по лужам пройтись, знаешь, как в детстве?

— Давай! — засмеялась Галя.

— Солидность не позволяет.

— Солидность, — вдруг погрустнела Галя и, помолчав, спросила: — Почему не заходишь? А мы вчера с Колей говорили о тебе. Прочли твои стихи в газете и вспомнили.

— Да все некогда: то, другое, третье…

— Не сутками же трудишься?

— Всякое бывает. Такая уж беспокойная жизнь у нас, у газетчиков.

— Нравится тебе это беспокойство? — спросила Галя, чуть улыбнувшись.

— Нравится.

Выглянуло солнце, заискрилось, заблистало на мокрых тротуарах, затрепетало на листве тополей и лип. С шелестом разбрызгивали воду автомобили. Гроза освежила город.

Владимир попрощался с Галей и зашагал к троллейбусу. Но в последний момент раздумал — решил идти пешком. Надо было собраться с мыслями. Налетели воспоминания. И прошлая обида захлестнула его.

…То был солнечный амурский день. Владимир спешил в штаб полка за документами: его увольняли в запас. По дороге нагнал знакомый старшина и передал письмо. По почерку догадался — от Гали. Давно не писала она. Владимир начинал уже беспокоиться, оказывается зря. Все было к одному: и этот солнечный день, и долгожданное письмо, и скорый отъезд на Урал. Оформив документы, Владимир ушел на берег Амура, к детскому парку, и разорвал конверт.

«Здравствуй, Владимир Семенович!» — прочитал он и насторожился. Галя впервые называла его так официально.

«Я считаю, — продолжал он читать, — что сказать правду, если даже она горькая, лучше, чем скрыть ее. На всю жизнь запомнила дни, проведенные в лесной деревушке близ Овруча. Все тогда было необыкновенным: и сама жизнь, и наши встречи, и твои стихи. С тех пор минуло два года. Это немало, чтобы трезво оценить прошедшее, чтобы все поставить на свои места. Я поняла: у меня не было любви к тебе. Было увлечение, пусть яркое, но недолгое. Возможно, верила бы я и до сих пор в мою любовь к тебе, если бы жизнь не раскрыла глаза, если бы не испытала мое чувство. Не обижайся на откровенность, на правду не злятся. Я встретила человека, которого полюбила крепко, навек.

Не презирай меня — иначе поступить не могла. Я верю: останемся друзьями, не так ли, Володя? Будешь в наших краях — заходи. Я и мой муж будем рады тебе. А мужа ты хорошо знаешь — это Николай Сидоров».

И померк для Владимира солнечный день. Пусто и тяжело сделалось на душе, и не заметил, как очутился за городом. В этом месте быстрая и полноводная Зея, словно устав от вечной спешки, вливалась в спокойный Амур.

На берегу было шумно. К парому, который таскал юркий катерок, тянулись автомобили, повозки, люди. По реке сновали сторожевые катера. Гулко вздыхал судоремонтный завод.

Владимир присел в сторонке от этой сутолоки и просидел так до вечера. А ночью курьерский поезд мчал его в родные уральские края.

Минуло семь лет. Владимир считал, что любовь к Гале давно прошла. Не мог представить себя без Лиды, без Валерки.

И вдруг что-то случилось. Какая-то большая несправедливость прокралась в жизнь Владимира. От нее не убежишь, о ней не забудешь — она в самом сердце.

* * *

Однажды в редакцию завернул Николай. Ввалился шумно, нагруженный доверху покупками, которые кучей свалил на диван:

— Здорово, Володя! — прогудел он, тиская Бессонову руку. — Контора пишет?

Он уселся напротив, и они закурили.

— Приходи в субботу, — сказал Николай. — Светланке пять стукнуло. Круглая дата — мы нашу жизнь пятилетиями считаем. Приходи.

— Не обещаю. Кто знает, как дела сложатся?

— Брось! Не увиливай!

— В самом деле. Может, дежурить придется, а то и в командировку.

— Словом, жду… с женой.

— Но…

— С женой, иначе выгоню!

— А если она не пойдет? Да и сына оставить не с кем.

— Не крути, Володька! Хватит! Хочешь, поеду и договорюсь с твоей женой!

— Вот пристал! — засмеялся Владимир, даже вспотев от сидоровского натиска. — От тебя не отвяжешься.

Уходя, Николай погрозил тростью:

— Только не приди!

Лида к приглашению вначале отнеслась безучастно, по крайней мере так показалось Владимиру. Поправив волосы, она сказала:

— Иди один.

— Как же я пойду один? — горячо возразил он. — Ты же понимаешь…

Лида отлично знала Владимира. У него была впечатлительная натура, легко воспламеняющаяся, но честная.

Еще до замужества Лида знала о его первой неудачной любви. Иногда он грустил, особенно в первый год их совместной жизни. Тогда брал заветную тетрадку фронтовых стихов, перечитывал и уходил в себя, в свои думы. Лида не мешала, хотя ей было больно.

Однажды Владимир попросил:

— Хочешь, я тебе почитаю?

Этот вечер особенно сблизил их. Владимир рассказал о фронтовой жизни, о ефрейторе Сидорове и очень мало и скупо о Гале. Лида не навязывалась с расспросами, не ревновала к прошлому. Она отвлекала, как могла, Владимира от мрачных дум, отдала ему сердце, ничего не прося взамен. И Владимир, поняв это, обрел покой и сам доверился ей всем сердцем.

Но первая же встреча с Сидоровым потрясла его. Владимир изменился, хотя старался показать, что ничего не произошло. Но ведь ее трудно обмануть! Поглядит на Лиду, а ей ясно, что думает он совсем-совсем о другом, о чем-то далеком-далеком. Работает вечером, вдруг рвет написанное в клочья, и ходит взад-вперед, заложив руки назад, курит, не разговаривает. Лида жалела его, но расспросами не надоедала. Она знала: перегорит — сам расскажет. Трудно было, больно, но молчала, ждала.

Когда Владимир позвал Лиду к Сидоровым, она отказалась. В самом деле, зачем она туда пойдет? Но Владимир повторил просьбу, и по голосу его, и по взгляду она догадалась, какая сумятица у него в душе. Как же можно отпускать одного с таким настроением? Нет, нельзя этого делать.

3

Сидоровы встретили их радушно, особенно радовался Николай. Он крепко сжал Владимиру плечи, долго и проникновенно тряс Лидину руку. Николай ей сразу понравился: хлебосольный хозяин, простодушный человек. Галя была более сдержанна. Лида приметила, что хозяйка не без любопытства приглядывается к ней, и почувствовала себя неловко.

Лида представляла Галю совсем-совсем другой. В воображении вставала белокурая красавица, высокого роста — под стать Владимиру. А настоящая Галя была какая-то уж очень обыкновенная.

Валерка быстро подружился с самой молодой хозяйкой, и она увлекла его в детскую комнату. Там они и играли весь вечер.

Маленький семейный праздник начался натянуто. Веселости Николая хватило ненадолго. Увидев, что ему не расшевелить Владимира, что его усилий почему-то не поддерживает Галя, Николай замкнулся. Резкие переходы в его настроении не были новостью для Бессонова. То на Николая вдруг налетало буйное веселье. Тогда он сыпал шутками и прибаутками. Потом безо всякого перехода впадал в меланхолию, становился вялым, скучным, все валилось у него из рук. В такие минуты мог напиться. Чаще брал гитару, тренькая, тихо напевал. Петь любил и умел. Заканчивал всегда почему-то одной и той же сиротской песней «Позабыт-позаброшен».

Так было с ним в армии. Мало изменился с тех пор. И в этот раз мрачно опрокидывал одну стопочку за другой и не пьянел. Галя сердилась на то, что он много пьет. Лида уже пожалела, что согласилась прийти сюда. Владимир много курил: бросал одну папиросу, зажигал вторую.

Но вот Сидоров поднял помутневшие глаза и спросил:

— Володька, а Карпова помнишь? Маленького солдата Карпова помнишь?

Он повторил вопрос несколько раз.

— Неужели ты не слышишь? — рассердилась на него Галя. — Володя тебе пятый раз отвечает, что помнит.

— А ты помнишь его, а? Галка? Помнишь? Погиб парнишка, — он зачем-то поглядел на Лиду, покачал головой и мрачно подтвердил:

— Да, погиб в двадцать лет…

Сидоров уронил голову. Лида встала — пора уходить, но Николай встрепенулся, будто сбросил хмель и попросил:

— Не уходите, Лида! Останьтесь!

Галя тоже попросила погостить еще и увела Лиду в комнату, в которой играли дети. Выяснилось, что обе любят вышивать. Галя показала свою работу — вышитых гладью трех медвежат и медведицу в лесу. Лида оценила ее искусство вышивальщицы, и разговор наладился.

Николай снял со стены гитару и сказал:

— Спою-ка я тебе, друже, «Землянку», а ты подпевай.

Запели вполголоса. К ним присоединились женщины, и вторая часть вечера прошла теплее.

Лида уходила от Сидоровых со смутной тревогой на сердце. Николай и Галя провожали Бессоновых до троллейбусной остановки. Дорогой Владимир молчал. На настойчивые валеркины «почему» отвечал односложно.

Ночью ему не спалось. Ворочался, курил, а воспоминания лезли и лезли в голову.

…Весна выдалась в тот год ранней. В конце марта растаял снег. На лесных проталинах закачались подснежники. Чуть позднее зазеленели березы.

Лес в тех местах был дремучий. Начинался севернее Овруча, тянулся до Припяти, а за рекой опять чернели леса. Сквозь эти леса от Овруча до Хойников легла серая лента шоссейной дороги. Деревушка, в которой квартировало отделение минеров сержанта Бессонова, спряталась в лесу, километрах в трех от шоссе.

Лишь прошлой осенью выгнали отсюда оккупантов. Хотя деревушку не сожгли, но печать запустения лежала на всем. На весеннем ветру покачивались цветы, но никто не рвал их, никого они не радовали. Бурьяном заросли огороды, одичали плодовые сады, уже сгнили крыши многих домов, завалились хлева и амбары.

Обязанности у отделения были несложные, но опасные. Минеры вели наблюдение за шоссе Овруч — Хойники, берегли его от всяких неожиданностей и случайностей. Свободного времени хватало, особенно вечерами.

Через дорогу, напротив дома, в котором квартировали минеры, жил старик. Этот семидесятипятилетний дед, со спущенными книзу казацкими усами, очень походил на бандуриста, какими Владимир представлял их по иллюстрациям к «Кобзарю». Не было у этого деда лишь бандуры. Минеры ходили к нему часто, и дед рассказывал им занятные побывальщины.

Но вот поселилась у деда военфельдшер Галя. Лет двадцать ей было тогда. Военная форма с узенькими погонами шла ей. И хромовые сапоги сидели на ногах ладно, и суконная пилотка красиво лежала на голове. Лицо девушки было непримечательным — обыкновенное, чуточку продолговатое. Глаза были серые, то насмешливые, то задумчивые. Брови чуть-чуть виднелись — редкие и светлые.

И к деду солдаты стали ходить реже: смущала Галя. Во-первых, она была здесь единственной девушкой, а во-вторых, не простой девушкой, а офицером.

Возможно, Владимир и не познакомился бы близко с Галей, если бы не стычка с бандеровцами, во время которой был ранен маленький солдат Карпов. Как его ранило, непонятно было. И перестрелки-то особой не случилось. Бандеровцы огрызнулись несколькими очередями из автоматов и скрылись в лесу.

В деревушку добирались на попутной машине. Сидоров держал Карпова на руках. Осунувшийся, с закрытыми глазами, раненый жалобно стонал, особенно когда машину подбрасывало на ухабах.

Вечером, перед отправкой в госпиталь, Галя еще раз промыла Карпову рану, сделала перевязку. Кажется, боль утихла, потому что Карпов успокоился. Он лежал на носилках, закрытый плащ-палаткой до подбородка, и не открывал глаз. На землистых щеках выступила рыжая щетина, сразу состарившая Карпова на несколько лет.

Галя отозвала Бессонова в сторону и печально сказала:

— Не выживет. Самая опасная рана — в живот.

И Владимиру стало до слез жаль товарища. Только вчера Карпов был весел, показывал фотографию своей матери, рассказывал о ней.

Когда машина тронулась, Сидоров смахнул слезу и ушел в избу. Дед неподвижно сидел на завалинке, опершись подбородком о бодог, и провожал машину до поворота слезящимся взглядом.

Владимир остался с Галей. Но поговорить не удалось: появился Сидоров, и Галя ушла. Ефрейтор нес гитару на плече, как лопату. Сев рядом с сержантом, он опустил гитару на землю и сказал:

— Убегу я, сержант.

— Не убежишь.

— Ей-богу, убегу. Опостылела такая жизнь. Пойду искать батальон.

— Не пойдешь. И прекрати болтовню. Мы все не прочь вернуться в батальон. Но мы здесь нужнее.

Сидоров промолчал и, неожиданно вскочив, замахнулся гитарой, намереваясь разнести ее об угол амбара. Владимир удержал его.

…А сегодня Николай хвастал: цела та гитара, сквозь огонь и воду пронес ее, но сохранил.

Как тогда все было просто и ясно, ничего не терзало. И как все повернулось! Заснул Владимир лишь под утро.

4

В редакцию пришло письмо. За день почтальон приносит их пачками, но это для Бессонова было особое письмо: оно касалось фронтового друга — мастера цеха шасси тракторного завода Николая Сидорова. Владимир заколебался: не передать ли его другому? Но отказаться от письма, значит проявить малодушие. Да и каждый потом может сказать, что Бессонов побоялся испортить приятельские отношения.

Но Галя… Не подумает ли она, будто он, Владимир Бессонов, вспомнил старую обиду и мстит? «Какие, однако, глупости лезут в голову!» — рассердился Владимир.

Через полчаса он уехал на тракторный завод.

Без особого труда Бессонову удалось установить полную правдивость письма. На участке сложилась такая обстановка, когда даже постороннему человеку ясно: надо убрать мастера Сидорова.

Владимир дождался конца смены и вышел из завода вместе с Николаем. Сегодня Сидоров сильнее обычного припадал на больную ногу, ссутулился.

Шли молча. Владимир намеренно не начинал разговора первым. Когда Бессонов появился на участке, Николай не отставал от него ни на шаг. Владимир сказал ему:

— Слушай, Николай, лучше уйди, а то при тебе говорить о тебе неудобно.

— Ерунда! — сверкнул глазами Сидоров. — Все удобно. Хочу послушать, а народ у нас не пугливый — в глаза правду скажет.

— Нервы хочешь пощекотать? — усмехнулся Бессонов.

— Нет, — покачал головой Сидоров. — Хочу самолично убедиться, окончательно ли я провалился. Все-таки хочется знать для будущего.

Рабочие действительно не стеснялись присутствия мастера. Они говорили о беспорядках.

— Ты у нас, Николай Васильевич, который год работаешь? Второй? А я уже здесь давно, — сказал пожилой рабочий. — Что же это теперь на нашем участке получается? Поставили себе предел — выполнить программу на сто процентов и точка.

— И то не всегда выполняем, — вставил другой рабочий, помоложе, и посмотрел на Владимира, словно любопытствуя: запишет корреспондент его слова в свой блокнотик или нет.

Сидоров стоял багровый, опустив глаза.

— Так ведь, Николай Васильевич? — спросил пожилой рабочий.

— Так, — пробурчал Сидоров, покусывая губу.

— То-то и оно. Лихорадит нас: то работой завались, то делать нечего.

— А я что сделаю? — прохрипел Николай.

— Как «что сделаю»? — искренне удивился пожилой рабочий, а второй, помоложе, так взглянул на Бессонова, как будто хотел сказать: «Вот чудак человек! Не знает, что ему делать!»

— Да если бы ты болел за участок, — продолжал пожилой рабочий, — если бы не был равнодушен, ты бы не то что цеховое, ты бы и заводское начальство на ноги поставил. А ты на все махнул рукой: какое, мол, мое дело! Посмотри на Емельянова, сосед твой, моложе тебя, а горит и работа у него спорится. Поспрашивай-ка наших — кое-кто уже лыжи навострил, к Емельянову удирать собираются. Там и работать веселее и заработать хорошо можно.

…А сейчас, идя по улице, Владимир ждал, что скажет Николай.

— Знаешь, Володя, — тихо начал Николай, когда они миновали заводоуправление. — Трудно мне. Где-то в жизни допустил ошибку, а где — не разберусь. Вот в чем дело.

— Не пойму что-то, — нахмурился Владимир. — Откуда-то издалека начинаешь.

— Кому как! — возразил Николай и, подумав, более решительно закончил: — И неорганизованность на участке — моя вина, и равнодушие к работе — правда, и другие грехи не отрицаю. Одно выдумка: никому не грубил. Не было этого.

— Все же говорят об этом!

— Видимо, где-то погорячился, но не грубил. Пойми: осточертела мне моя должность. Но свиньей я никогда не был, Володя, и хамить другим — не мой характер. Понимаешь?

— Людям со стороны виднее.

— Как хочешь, — согласился Сидоров. — Но не забудь, что я говорил.

Перед тем как подготовить письмо к печати, Владимир долго раздумывал, тер лоб, стараясь собраться с мыслями. Потом поколебался, когда добрался до места, где рабочие писали о грубости. Оставить как есть? Нет, Николай может неловко пошутить, погорячиться, но на хамство он неспособен.

Письмо было напечатано.

5

Когда Галя увидела Бессонова после долгих лет разлуки, она не сразу узнала его, но встреча ее взволновала. Сержант Бессонов, каким она его знала, больше смахивал на мальчишку и бриться тогда он только что начал. Помнила его в безукоризненно пригнанной гимнастерке, опрятного, насколько это могло быть возможным в его положении, и застенчивого. Однажды он потерял тетрадку со стихами, а Галя нашла ее в кузове комендантской машины: отделение ездило в Овруч. Ее поразило открытие: сержант Бессонов пишет стихи! Это было необычно, и Галя другими глазами стала смотреть на юношу.

Когда Галя принесла тетрадку, Бессонов смутился, покраснел. Ей было смешно и радостно.

— Вы не обижайтесь, — оказала она тогда. — Я прочитала кое-что. Мне нравится.

— Неправда!

— Какой вы, право! Хотите, прочту наизусть «Подснежники»?

С этого дня Галя стала приглядываться к сержанту. А теперь Владимир и тот и не тот. Внешне изменился: раздался в плечах, возмужал, но глаза, карие, пытливые, остались прежними. Поглядишь в них — и вся душа на виду: чистая, глубокая.

Как же они разошлись?

Галю ранило при бомбежке. Лечилась в Свердловске — там жила ее мать. Поступила в институт — завершить образование.

Однажды услышала по радио знакомую фамилию — ефрейтор Сидоров отличился при форсировании Вислы. Тот ли это ефрейтор, которого знала? А когда прочитала о нем в «Красной звезде», поняла — это именно тот Сидоров.

Батальон, в котором служил Николай, высадился на западном берегу Вислы, зацепился за пятачок. К утру противник попытался сбросить храбрецов в реку. Шел ожесточенный бой. Кончались боеприпасы, но их было много на восточном берегу. Только добраться туда невозможно — река была пристреляна.

Боеприпасы доставил ефрейтор Сидоров. Он вплавь одолел реку, нагрузил боеприпасами лодку, вернулся на западный берег с веревкой и ею подтянул лодку. Вода кипела от разрывов, но ефрейтору повезло. Средь бела дня, под носом у противника провел понтон с боеприпасами. Когда он повел второй понтон, на высотку выскочила «Пантера» и стала бить прямой наводкой. Сидорова ранило. Но самое главное было сделано: батальон получил боеприпасы и продержался весь день. Ночью через Вислу переправился полк. Плацдарм был расширен.

Прочитав об этом подвиге, Галя вспомнила, как Сидоров жаловался на тихую жизнь в той деревушке у Овруча, а стычки с бандеровцами называл игрой в кошки-мышки. Сидоров рвался на большое дело, и он совершил его.

Вскоре Галя встретила ефрейтора в Свердловске. Он здесь лечился. Встреча была радостной. Вспомнили о Бессонове, о других товарищах, о том, как однажды Сидоров чуть не задушил Галю.

Отделение тогда задержалось в пути, свернуло ночевать в маленькую деревеньку. Ночью туда же приехала комендантская машина — тоже задержалась в дороге. Остановилась она через улицу, напротив сарая, в котором отдыхали минеры.

В полночь поднялась стрельба. Отделение залегло возле сарая за плетнем, и Бессонов послал Сидорова в разведку. Тот уже нацелился перескочить через плетень, когда вблизи кто-то появился. Сидоров хотел дать очередь из автомата, но сержант удержал его. Когда же человек приблизился вплотную, Сидоров перемахнул через плетень и придавил человека. Тот вскрикнул. С машины ударили из пулемета. Пули цвикнули над головами.

— Не стрелять! — закричал Сидоров. — Свои! — и уже вполголоса закончил: — Прошу прощения! Виноват!

Сидоров вернулся к отделению и, едва сдерживая смех, прошептал на ухо сержанту:

— На военфельдшера напоролся. Вот чудеса.

У Гали долго не сходили синяки на шее — пальцы у Сидорова были цепкие и сильные.

Посмеялись они в Свердловске над этим курьезом. Галя обещала еще навестить ефрейтора. Так они стали встречаться.

День за днем открывала Галя в Николае хорошие черты. Она увлеклась им, и поблекла привязанность к Владимиру. А когда Сидоров поправился и выписался из госпиталя, он поступил работать на Уралмаш. Галя помотала ему учиться. Так он окончил техникум, а потом уехали в Челябинск.

И все-таки что-то она в Николае поняла не до конца. Ей казалось, что Николай пойдет по жизни так же широко и смело, как он шел тогда на подвиг. Собственно, она и полюбила в нем эту дерзость к жизни, большую смелость. А он не горел, не рвался вперед, а закис, чаще и чаще жаловался, что не ту дорогу выбрал в жизни. Уж больно все обыденно получается, идет раз навсегда заведенным порядком и силу свою показать негде.

Это огорчало Галю, немало тревожило.

* * *

В этот раз на прием записалось много больных. Посмотрела Галя на очередь, выстроившуюся у дверей кабинета, и вздохнула: трудный будет день.

Вот зашел паренек и застенчиво поздоровался:

— Здравствуйте, Галина Ивановна!

Она удивленно вскинула на него глаза и ответила:

— Здравствуйте!

— Вы не удивляйтесь, я у Николая Васильевича работаю, знаю вас.

— А! — улыбнулась Галя. — Рассказывай, что у тебя.

Она осмотрела паренька, выслушала легкие — обыкновенный грипп.

— Жалко мне Николая Васильевича, — вздохнул паренек.

— Жалко? — насторожилась Галя, а сердце тревожно екнуло. — Что-нибудь случилось?

— Вы разве не читали?

— Нет, не читала, — машинально ответила она, и вдруг догадка осенила ее: «Да, да, Николай говорил, что был у них Бессонов, проверял какое-то письмо».

Паренек достал из кармана газету и отдал Гале. Она выписала ему бюллетень, посоветовала заниматься физкультурой. Когда паренек, вышел, схватила газету. Кто-то просунул голову в дверь, Галя недовольно махнула рукой:

— Обождите минутку!

Прием провела кое-как. Дома застала Николая, он был уже под хмельком. Начатая пол-литровка стояла на столе, а рядом тарелка с нарезанным огурцом. Словно не замечая жены, он налил еще. Галю захлестнул гнев.

— Не сметь! — крикнула она, выхватила у него стакан, выплеснула водку на пол. Николай не сопротивлялся, он низко опустил голову.

— Да как ты мог, как ты мог! — давая волю гневу, горячо говорила Галя. — Зачем так делаешь? Разве это выход?!

Николай поднял голову, глаза его были полны слез.

— Душа горит, Галка, все горит, — проговорил он. — Я сам себя презираю.

К ее горлу подступил комок. Зачем накричала на него? Ему и без того тяжело. Но почему он такой вялый и слабый? Где его смелость и дерзость?

А Володя? Почему он так сделал? Почему не разобрался, что происходит в душе его фронтового друга?

Нет, Галя не успокоится, пока не получит ответы на эти вопросы. И она поехала в редакцию.

Владимир смутился, когда увидел ее — бледную, с упрямо сжатыми губами. Он ждал разговора, внутренне готовился к нему. Думал, что объясняться будет с Николаем. А приехала Галя — решительная, строгая.

Галя села напротив, до боли в пальцах сжав сумочку. Владимир крутил в руках карандаш, рассматривая красные грани.

— Володя, почему ты не помог Николаю? — спросила она дрогнувшим голосом. — А вы ведь фронтовые друзья, большие друзья.

Владимир прикрыл ладонью глаза, словно бы защищая их от слишком яркого света. Галя вдруг поняла, что ему не просто ответить на ее вопрос, ему тоже нелегко, и пожалела, что поддалась порыву.

— Видишь, Галя, — наконец ответил Владимир. — Если бы это был мой отец, я бы все равно обязан был сделать так же, как сделал сейчас. Это мой долг.

«Галя, милая Галя! — хотелось крикнуть ему. — Не упрекай меня, я не мог поступить иначе, не мог, понимаешь?..»

Он вызвался проводить ее. Молчали. Когда проходили сквер, Владимир остановился и взял ее за плечи. Их глаза встретились. У Гали бешено заколотилось сердце. Она испугалась, отпрянула.

— Нет, нет! — прошептала она, пятясь от него. — Ничего не говори, не надо!

— Галя!

— Уйди! — она повернулась и побежала от него по аллее. Владимир остался на месте, опустив голову.

А Галя бежала и бежала, будто за нею гнались. «Боже мой, боже мой! — жарко билась в голове мысль. — Он же любит! Любит!»

Галя обессилела и опустилась на первую попавшуюся скамейку и заплакала. Тяжело было на сердце. Подумала в тревоге: если позовет ее завтра Владимир, у нее не хватит сил сопротивляться. С ней делалось что-то странное.

6

Через несколько дней Владимир позвонил в поликлинику и попросил Галю приехать к парку.

Волновался, думал, не придет, а она приехала в шелковом белом платье, несколько смущенная. Они удалились в безлюдные боковые аллейки. Первой заговорила Галя.

— Мне страшно, — она сжала его руку. — Что будет? Я начинаю понимать: Николай не тот, не тот! Я думаю об этом с ужасом. И ты тут. Зачем ты второй раз входишь в мою жизнь? Уходи! — она вдруг оттолкнула его и прибавила шагу. Он нагнал ее, притянул к себе и поцеловал.

Возвращался домой Владимир будто опьяненный. Ему было и хорошо и горько — все переплелось. Как же он теперь посмотрит в глаза Лиде? Как он теперь будет целовать Валерку?

Лида была доброй, отзывчивой. Они почти никогда не ссорились. Иной раз Владимир злился, говорил обидные слова. Она молчала, а потом улыбалась так, словно ничего и не произошло.

Легко с ней жилось Владимиру. Родился Валерка, и жизнь стала еще дружнее.

И вот что-то надломилось. Лидин характер стал раздражать. Ее покладистость, желание избежать острых углов, сгладить противоречия стали нестерпимыми. Он вдруг увидел в этом проявление рабской покорности и злился.

Когда несчастье вошло в дом, когда Лида почувствовала, что теряет Владимира, в ней проснулась гордость. Лида старалась сдерживать себя, но потом стала втихомолку выплакивать горе.

Владимир открыл дверь квартиры своим ключом: в кухне свет не зажигали. Пройдя тихонько к другой двери, он заглянул в комнату — там горел свет.

Лида гладила белье. Движения ее были медленны: видно было что она, работая, думает. Владимир хотел было уже войти, когда Лида выпрямилась и в глазах ее блеснули слезы. На обеих руках она подняла голубую сорочку, ту самую, которую подарила ему в день рождения, некоторое время скорбно глядела на эту сорочку и вдруг закрыла ею лицо, опустилась на стул и заплакала.

Словно кто-то резанул Владимира по сердцу, будто безвозвратно утерял он в эту минуту самое ценное, самое дорогое в жизни.

И Владимир выбежал из дому, побрел по улице, опустошенный, без всякой цели.

7

Лида полюбила Владимира, как говорят, с первого взгляда. Училась на втором курсе педагогического института, а он только что демобилизовался, поступил на первый. Она увидела его, высокого, в военном костюме — на плечах гимнастерки еще видны были темные полоски от погон. У него было тонкое, одухотворенное лицо музыканта или поэта. «Это он! — радостно екнуло девичье сердце. — Давно ждала его, и он явился». Но Владимир долго не замечал, не видел, как она краснеет и теряется в его присутствии. Но, удивительно, Лида была спокойна, она знала — ей вещало сердце, что он будет ее, он ни за что не пройдет мимо такой любви — тихой, светлой, прямой.

И он не прошел мимо.

Это случилось осенью. Студентов отправили в колхоз. Целыми днями копали картошку, возили ее в хранилище.

Однажды девушки послали Лиду в деревню пораньше — наказали приготовить ужин. Лида торопилась и оступилась. Вскрикнув от боли, девушка упала — вывихнула ногу. Кое-как отползла к бровке кювета и заплакала.

Надвигался вечер, было пасмурно и тоскливо. Девушки придут голодные, а она им не приготовит ужина. И плакала Лида не столько от боли, сколько от досады, от обиды на себя.

Владимир в этот день раньше ушел домой. Он и нашел Лиду на дороге. Она посмотрела на него с горькой улыбкой — чернобровая, заплаканная.

Он шутливо спросил:

— Авария?

И, не говоря больше ни слова, Владимир поднял ее на руки и понес. Она застеснялась, попросила опустить, а он посмотрел в ее глаза и сказал:

— Нет, теперь уж я тебя буду крепко держать!

Владимир ответил на ее любовь. Наконец-то он ее увидел, наконец-то заметил!

И вот опять встретилась ему на пути эта Галя. Почему он потянулся к той женщине, разве она ему даст столько тепла и ласки, сколько дает она, Лида? Порой хотелось разыскать Сидорову и сказать ей честно и открыто:

— Не мешай счастью. У нас с Владимиром есть сын. А у вас дочь. Отступись ради их будущего!

Но Лида не пошла к той женщине, никому не поведала про свои страдания. Она была глубоко убеждена: не настоящее у него это увлечение, вспыхнет и погаснет. А ее любовь вечная, он не сможет обойтись без нее.

Лида старалась быть больше на людях. В школе, где она работала, на лето устроили городской пионерский лагерь, и Лида, забрав Валерку, шла туда, читала ребятам книги, забывалась.

А вчера занялась стиркой, а теперь вот весь вечер гладила. Когда взяла голубую сорочку, расстелила ее на столе — задумалась. Эту сорочку купила в день рождения Володи. Искала, искала ему подарок и вот купила сорочку. Хорошая попалась — добротно сделанная, из прочного материала.

Когда преподнесла ему подарок, он поцеловал в глаза, в губы, в лоб. Валерка кричал озорно:

— И меня, папа! И меня!

Владимир целовал и Валерку. В мае это было, а будто вечность прошла.

…Лида приподняла на руках сорочку и с горечью подумала о том, как давно не целовал ее Владимир, как давно не ласкал. Приходит угрюмый, ни на кого не глядит — сторонится.

Лида заплакала. В это время стукнула дверь. Лида вздрогнула, заглянула в кухню и включила там свет. Никого не было. Она выскочила на лестничную площадку — по лестнице бегом спускался Владимир.

Она хотела крикнуть:

— Куда же ты, Володя?! Вернись!

Но слова застряли в горле.

8

Николай Сидоров не был рожден для спокойной жизни. Ему бы все время ветер в лицо, ему бы постоянно преодолевать преграды. Вот тогда бы все было в норме! А однообразная, как конвейер, жизнь вызывала в нем усталость, равнодушие. Ему бы матросом скитаться по бурным океанам, всегда бы обновлять свои впечатления, жить бы в невероятно тяжелых полярных условиях. После войны, когда знал, что надо во что бы то ни стало учиться, а учеба не давалась, — шел напролом. Это было по душе. Трудности не выматывали, а вызывали торжество, большое желание помериться силами.

Устроился на завод, огляделся, обжился, и все показалось обыденным и неинтересным. Каждый день одно и то же: одни и те же люди, одни и те же детали, одни и те же разговоры, а душа куда-то рвалась, требовала чего-то большого, такого же, как на Висле. Но такого сейчас не находил. Вот и потерял перспективу. Слушал он разговоры Бессонова с рабочими, больно было, но понял: нельзя больше так жить. Нельзя! Появилось письмо в газете — смалодушничал, хотел согреть душу водкой…

А потом позвал начальник цеха. Поздоровался приветливо, усадил Сидорова на стул, а сам отошел к окну, стал спиной к мастеру, чтобы не обидеть. Да говори же!

Николай горько улыбнулся и попросил:

— Павел Петрович, я не из слабонервных. Говорите прямо.

Начальник резко повернулся, подошел к Николаю, положил ему руку на плечо.

— Но ты же можешь остаться в цехе. Бригадиром хочешь? Наладчиком? Еще кем?

— Спасибо, Павел Петрович. Я подумаю.

— Подумай, дорогой, и приходи.

— Да, да, — торопливо подтвердил Сидоров и вышел.

Улица встретила многоголосым звоном. Хотелось бежать, бежать — лишь бы не стоять на месте, не давать волю своим мыслям. Мчаться и мчаться бы с бешеной скоростью, чтоб ветер свистел в ушах, чтоб дыхание спирало, чтоб сердце вырывалось из груди!

А он шагал медленно, постукивая тростью об асфальт. Надоело — сел на трамвай, потом пересел на другой — очутился в Металлургическом районе. Побродил по нарядным молодым улицам, а душа хотела движения стремительного, оглушающего. Нанял такси и поторопил шофера:

— На вокзал! С ветерком!

Шофер подумал, что этот хромой, курчавый человек с грустными глазами опаздывает на поезд, и жал на всю «железку».

Расплатившись с шофером, Николай купил билет на электричку до Полетаева. Ехал в полупустом вагоне, прислушивался, как в другом конце вагона весело разговаривали и смеялись юноши и девушки. А сам думал и думал, постепенно успокаиваясь.

В Челябинск вернулся под вечер. Доехал до улицы Спартака и побрел к парку — домой не хотелось.

Почему, собственно, так близко к сердцу принял первую крупную неудачу? Сколько впереди еще дел: ведь ему немногим больше тридцати! Главное еще впереди, он еще найдет себя!

На душе стало спокойнее. С интересом стал присматриваться к прохожим. Обратил внимание, что вечер сегодня удивительно хорош, и город в этот час особенно оживлен, наряден, шумлив.

Возле парка как-то сразу заметил Владимира Бессонова и не вдруг сообразил, что та женщина в белом платье, которая к нему подошла и застенчиво улыбнулась, была Галя.

Владимир подхватил ее под руку, они стали пробираться к входу и скоро затерялись в пестрой, говорливой толпе.

Николай был поражен. Растерялся в первую минуту. Затем вдруг почувствовал в теле слабость, будто целый день выполнял непосильную физическую работу. Отошел в сторонку, прислонился к ограде.

Галя, Галя…

А Володька! Что же ты делаешь, Володька? У тебя же такая чудесная жена, тебе ж повезло в жизни! И зачем ты так-то?

Домой Николай вернулся ночью. Света в комнате не было, но Галя не спала. Она стояла у окна, опершись одной рукой о подоконник. Николай бросил трость на диван, приблизился к Гале, встал за ее спиной. Она не обернулась, не вымолвила ни слова.

На улице прозвенел трамвай, разбрызгивая в стороны голубые искры.

— Галка! — позвал он тихо, по требовательно. — Разве ты его любишь?

Она промолчала.

— Я не верю, Галка…

— Не знаю, ну ничего же я не знаю! — громко ответила она и поникла головой, затряслись ее плечи. Он обнял ее, она повернулась к нему и оттолкнула.

— Коля, как же быть?! Что мне делать?! — она упала на диван и тихо заплакала.

Он не успокаивал.

А Галя всхлипывала реже и реже и, наконец, затихла. Николай все стоял у окна и курил.

За окном занималось новое утро.

* * *

Бессонов собирался в отпуск. Лето уже уходило — пора! Устал нынче как никогда.

Перед отпуском навестил его Николай. Выглядел он неважно: похудел, даже седина пробрызнула на висках, нос стал еще острее, глаза смотрели настороженно, недоверчиво.

Сидоров сел в кресло, бросил под ноги трость и полез в карман за папиросой. Не сказал ни слова, даже «здравствуй».

Слова не нужны были. Все ясно. Оба они — и Николай и Владимир — отлично понимали друг друга, у них происходил немой разговор. Само присутствие Сидорова было укором. Смотри, как бы хотел сказать Владимиру, до чего ты меня довел. Разве не понимаешь, что без Гали нет мне жизни? Не лишай самого дорогого — Гали и Светланки. Слышишь, не трогай!

Сидоров поднял голову, и почудилась Владимиру во взгляде его злая решимость: не отдам, буду драться!

А Владимир быстро шагал по кабинету взад-вперед. Буря бушевала в его душе. Он сознавал правоту друга, а сердце не хотело с нею считаться.

— Я, дурак, радовался, когда встретил тебя, — заговорил Сидоров. — Домой повел. Душу тебе доверил. Еще бы! Фронтовой друг нашелся!

— Ты думаешь, мне легче твоего? — разозлился Бессонов. — Ты считаешь себя мучеником, а меня злодеем! Эх, ты!

Владимир прикрыл ладонью лоб: почему-то больно было в висках. Зачем он кричит? Для чего?

Сидоров медленно поднялся. Владимиру подумалось, что Николай бросится на него. И Владимир инстинктивно отодвинулся.

— Прости, Володя, — прохрипел Сидоров и, ссутулившись, поковылял к выходу. У дверей спохватился — забыл трость. Владимир поднял ее с пола и подал Николаю. Тот взял трость и помедлил, остановив тяжелый взгляд на лице Владимира. Тот не выдержал, опустил глаза и увидел на руке Сидорова татуировку: сердце, пронзенное двумя стрелами, и надпись: «Коля — Галя».

За Сидоровым захлопнулась дверь. Владимир налил стакан воды и с жадностью выпил.

А виски все-таки болели.

9

Нынче в отпуск Владимир собирался без особого желания. Хотя и манила перспектива забыться от треволнений, но слишком призрачна была эта перспектива. Раньше отпуск проводил с семьей, спокойно и хорошо, а нынче не было с Лидой разговора об этом. Ехать хотел один. Лида знала, что Владимиру предстоит отпуск, но не спрашивала, как он будет его проводить.

Не было раньше у Бессоновых времени веселей, чем сборы в отпуск. Перед отъездом, бывало, и воздух-то в квартире становился другим, пропитанным всеми дорожными запахами. Даже Валерка чувствовал это и радовался. Приводилась в порядок одежда, все стиралось и гладилось, упаковывалось в чемоданы. Делались разные закупки, была лихорадочная беготня за железнодорожными билетами.

Славное было время!

Нынче никто никуда не собирался. Владимир приходил поздно и молчал. Молчала и Лида. Валерка спал.

Перед самым отпуском Владимир мимоходом сказал, что собирается ехать на южный берег Крыма.

Лида починяла Валерке штанишки. Подняв глаза, она взглянула на мужа и не видела его. Грустные мысли увели ее куда-то далеко-далеко. Понемногу взгляд ее оживился, дрогнули ресницы, и Лида спросила:

— Ты что-то сказал, Володя?

— Я сказал, что поеду в Крым.

— Ах, в Крым, — произнесла она, словно извиняясь. — Мне показалось, будто ты о чем-то спросил меня.

Она опять склонилась над шитьем. Но вот рука с иголкой замедлила движение, опустилась на колено. Лида проговорила:

— А я тебе охотничий костюм подготовила, сапоги из починки принесла. И ружье твое мастер отремонтировал.

— Но я ж не собираюсь на охоту!

— Нет, ты мне ничего не говорил. А я подумала: тебе лучше ехать на охоту.

— Об этом я сам позабочусь, — недовольно отозвался Владимир и ушел на кухню. Когда вернулся, Лида все так же шила, низко наклонив голову. Владимир посмотрел на жену, на ее печально-сосредоточенное лицо, и нежная жалость шевельнулась у него в груди. Он подумал: «Что, если в самом деле поехать на охоту? Зачем мне этот Крым?»

Лида будто угадала его мысли.

— Тебе, Володя, надо побродить одному, — сказала она. — Я ведь хорошо знаю тебя. Остынешь там, разберешься во всем. Езжай на охоту.

— В Крым поеду, — упрямо твердил он.

— Езжай в Крым. Там хорошо, — вздохнула Лида. — Только тебе не Крым нужен. Ты любишь горы, озера, тайгу. Любишь бродить, коротать ночи у костра. Тебе надо отдохнуть, развеяться, поразмыслить. Помнишь, как тебе это помогло в позапрошлом году? Ты тогда тоже устал, а вернулся с охоты совсем, совсем другим: свежим, бодрым. Я ведь понимаю тебя.

.   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .

И Владимир уехал на охоту. Лида поцеловала его и заплакала. Успокоившись, она поглядела на него большими, печальными глазами и сказала:

— Я люблю тебя, Володя. Ты это не забудь, когда будешь думать о себе. Плохо будет нам с Валеркой без тебя. Я тебе верю, Володя…

10

Городок, куда приехал Владимир, был чудесен. На улицах было много рябины. Она пламенела почти перед каждым домом, придавая тихим улицам особую прелесть. Красные гроздья рябины свешивались к резным наличникам окон, клонились к акации, отражались в голубой дремоте озер. Роняли листья деревья. Отцветали на газонах последние цветы.

Владимир ушел в горы.

Лето увядало спокойно. Пожухла трава. Воздух был чистым и прозрачным. Роща проглядывалась насквозь. Редко и неохотно падали листья — печальна и обидна осенняя немощь.

Иногда попадались красавицы-лиственницы. Высокие недоступные, они любят свет, солнце, свободу. Одиноко или группами высятся они на взгорьях, пожелтели, выделились на фоне темной зелени сосен, грустят о вчерашнем и мечтают о голубых ветрах весны.

В горах Владимир бродил целую неделю. Пил студеную родниковую воду, варил свежую картошку и то, что удавалось промыслить. Зябкие ночи проводил в зародах (делают внизу такие ниши, в которых тепло и сухо). Ходил до изнеможения, а потом разводил костер и писал стихи. Он старался не думать о том, от чего убежал. Хотел, чтобы все устоялось, улеглось, тогда легче будет решить.

Больше всего скучал по Валерке. Попадалась красивая еловая шишка — совал в карман: для Валерки! Поднимал со дна прозрачного родника зеленый, как малахит, камешек — прятал его в рюкзак: для Валерки! Поймал однажды ежа и пожалел, что нельзя его увезти Валерке. Убил глухаря, сделал чучело и с волнением подумал, как обрадуется Валерка!

В конце недели забрел Владимир на гору, которая называлась Осиновой. Собственно, ее с большим основанием можно было назвать березовой или лиственничной, потому что осины здесь было немного — она жидкой рощицей жалась у подножия.

Раньше в этих местах Владимир бывал часто. Последний раз приходил сюда два года назад. Нравился ему здесь один уголок. Еще в юности забрел сюда с ружьем, притомился, поднимаясь на гору Осиновую, и опустился на ствол упавшей когда-то сосны, огляделся. Уголок, словно в награду за усталость, оказался очень красивым: щетинистые гористые дали, внизу лес и лес, а вдали увалы тянутся за увалами, уходят за горизонт.

Сам уголок оказался небольшой поляной с высокой, густой травой. Сосновый лес обступал ее со всех сторон. Самой примечательной была лиственница, высокая, мачтовая. До половины ствол ее без ветвей, а выше бархатная шапка хвои. В то время лиственница уже начинала желтеть. Внизу бойко зеленела молодая поросль.

Всякий раз, когда потом приходилось Владимиру бывать в этих дремучих краях, он обязательно навещал эту поляну, отдыхал здесь, выкуривал одну-две папиросы и отправлялся дальше.

На этот раз он снова заглянул в облюбованный уголок. Хотелось по привычке покурить, помечтать, полюбоваться горными далями. Но он не узнал знакомого места. Поляна была та же, все так же глухо обступал ее сосновый лес, все так же буйно росла трава, но не было главного — гордой лиственницы. Над землей возвышался остаток ствола, черным острым изломом целясь в небо. Владимир подошел ближе и понял: лиственницу свалило молнией. Вершина валялась тут же, из травы торчали голые сучки, а над ними кружились стрекозы. Дикий татарник мощно разросся, привлекая синими и малиновыми махровыми цветами.

А лиственницы не было. Остался один обгорелый пенек. Первозданная прелесть ее в прошлом, во вчерашнем, в памяти…

Огорченный Владимир решил поскорее уйти отсюда. Грустно пощипывало сердце. И все-таки поляна с гордой красавицей-лиственницей останется в памяти, останется такой, какой она поразила его в юности.

Уходя, он еще раз оглянулся, прощаясь. И неожиданно заметил то, чего не заметил сразу, хотя и было в этом пропущенном главное, без чего немыслимо понять красоту жизни. Он увидел, что рядом с обгорелым пнем с завидной уверенностью подросли молодые лиственницы. Они тянулись к солнцу, к свету, они росли словно наперегонки.

И это новое, что вдруг открылось ему на поляне, обрадовало его, Владимир почувствовал, что находится у истоков того, что поставит в его жизни все на свои места, что освободит, наконец, его от тяжелого бремени. Он почувствовал, что в его душе происходит какой-то поворот.

И шагал напролом сквозь чаши и болота, пробирался сквозь кустарники, карабкался на шиханы, охваченный новыми мыслями, новым радостным чувством.

Да! То было в прошлом. А ведь прошлое всегда волнует, бередит сердце, отзывается грустью. Сила прошлого тем беспощаднее, чем больше самого себя осталось в нем. А овручские встречи разве не прошлое? Разве не было грозы, после которой не должно быть возврата к старому? Во время этой грозы сгорело то, что связывало его с Галей, сгорело до пепла. Но разве на старом пепелище может возникнуть снова пламя?

И эти новые мысли погнали Владимира из леса к Лиде, к Валерке. Он больше не мог переносить одиночества, оно тяготило.

Скорее в город! Скорее домой! Скорее окунуться в кипение жизни, в бурный водоворот всех событий, — нет без этого настоящей радости, нет настоящего счастья!

УЧИТЕЛЬ

Кажется, эта заводская профсоюзная конференция была для Андриана Ивановича последней — больше, наверно, не изберут: скоро он уйдет на пенсию. Многие сверстники уже на отдыхе. Но Андриан Иванович пока не спешил, словно бы надеясь на какое-то чудо, которое избавит его от необходимости навсегда покинуть завод.

Много лет назад, когда Андриан Веретенников появился в Челябинске, завода не было и в помине. На окраине простирался унылый пустырь. Строительство завода только начиналось, не хватало людей. Андриан Веретенников стал простым землекопом, хотя имел ходовую рабочую специальность — был слесарем. Нынче пустырь оделся в асфальт и камень, шумят листвой парки и скверы социалистического городка, заводскую территорию не обойдешь и за неделю. И каждый кирпич, уложенный в здание, каждое деревцо, поднявшееся перед окнами дома, — частичка самого Андриана Ивановича. Сломай ненароком веточку, и это болью отдастся в чутком сердце старого мастера.

А люди? Он с одними состарился в повседневных делах и заботах, а те, что помоложе и совсем молодые, выросли на глазах, возмужали, прочно определились в жизни. И вот попробуй все это оторвать от сердца, выключить себя из упругого привычного ритма, отстраниться от того, что было смыслом всей жизни.

Но старость не желает считаться с этими привычками и привязанностями. Ей до них нет дела.

Андриан Иванович, заложив руки за спину, высокий, немного сутуловатый, прохаживался по фойе заводского театра, прислушивался к нестройному гулу голосов, кивал головой знакомым. Их было много, знакомых, — даже голова заболела от кивков, шея устала. Кое-кто порывался подойти к Веретенникову, но не решался. Сердит, недоволен чем-то старик — брови нахмурил, глаза из-под них смотрят сурово, прокалывают насквозь, будто иголки, щеточка усов топорщится, как у ежа колючки…

Но нет, Не сердит Андриан Иванович, просто одна видимость — хитрая защита стариковских раздумий от внешнего вмешательства. Одному ходить лучше, никто не мешает мысленно прощаться со всем этим.

Но вот все-таки кто-то тронул за рукав, и взволнованный баритон проговорил:

— Здравствуйте, дорогой учитель!

Андриан Иванович оглянулся и остановился. Не сразу узнал он Григория Антонова, рыжего упрямца и забияку. Раздался в плечах, зеленоватые глаза смотрят спокойно — выбродила, выстоялась в них мудрая сила зрелости.

— Гриша! — тихо ахнул Андриан Иванович. — Ты ли это?

— Я! Я! — смеясь подтвердил Антонов. — Тот самый — без примесей!

Андриан Иванович крепко пожал Антонову руку и никак не мог справиться с волнением.

— А вы все такие же, Андриан Иванович! Гляжу, сердитый ходите. Робость меня даже взяла, как тогда…

— Ну, скажешь! К нам? Насовсем?

— Насовсем!

— Хорошо! Нюра как?

— Жива-здорова. Два богатыря у нас растут.

Звонок позвал их в зал. Конференция началась. Антонова избрали в президиум. Он сел рядом с Николаем Николаевичем, красивый, спокойный, уверенный в себе. Андриан Иванович погрузился в воспоминания. Они нахлынули неудержимо. Глуховатый голос докладчика доносился откуда-то издалека, не доходил до сознания…

Николай Николаевич — директор завода пришел на выучку к Андриану Ивановичу, кажется, в тридцать третьем году, фабзайцем. Жадный был до знаний паренек и достиг своего, выучился, директором вот стал. Не возносит себя, хотя взлетел высоко. Рабочий народ таких любит.

А Григорий появился в цехе после войны, в конце сорок пятого, из ремесленного училища. Ухарь ухарем, грудь нараспашку, из-под фуражки задорный рыжий чуб вывалился, а глаза озорные, отчаянные. Сразу приметил его Андриан Иванович, подозвал как-то к себе и спросил:

— Как зовут?

— Гришкой, — а сам косится насмешливо.

— Чему улыбаешься? Что смешного увидел?

— Так ведь вы, Андриан Иванович, второй раз мое имя спрашиваете.

— И десять спрошу, коли надо будет.

— Я ничего, спрашивайте.

— То-то! Чего у тебя ворот гимнастерки не застегнут? Фуражка на затылке еле держится.

Потянулся Григорий к пуговицам, смутился. Подобрел мастер: совестливый малый, хорошо.

— Ты теперь рабочий, — сказал Андриан Иванович, поправляя Антонову фуражку. — А рабочий должен быть аккуратным во всем. Слышал, что Максим Горький про рабочего человека сказал? Не слышал? Рабочий человек — это самая главная должность на земле. Понял? Ну, беги домой. В общежитии живешь?

Григорий кивнул головой и ушел.

Однажды завернул Андриан Иванович в общежитие. В комнате, где жил Григорий, ему не понравилось. Неуютно, грязно. Стены голые. Скатерть на столе рваная, в пятнах. Ковриков у коек нет. Позвал коменданта, поругался с ним. Потом и Григорию влетело: нечего ждать няньку, самим надо все делать. Потянул дверцу тумбочки, а она на одной петле висит. Вытащил из-под кровати чемодан, а он веревочкой перевязан, ни одной защелки не осталось.

— Ты что же, — хмурился Андриан Иванович, — ждешь, когда комендант за тебя сделает? Какой ты, к дьяволу, металлист, если такой ерунды сам не умеешь сделать?

На другой день Антонов стал к слесарям подлаживаться, чтобы они ему и защелки, и петлю для тумбочки сделали. Андриан Иванович тогда спросил Антонова:

— Сам не сумеешь, что ли?

Тот отмолчался. А через некоторое время прибежал белобрысый паренек:

— Андриан Иванович! Гришка палец оттяпал!

— Как оттяпал? Чего ты городишь?

— Молотком, Андриан Иванович.

В слесарке вокруг Антонова сгрудились ребята, подсмеиваются над ним. Нормировщица Нюра бинтует ему руку, а у самой по щекам слезы катятся. Парни и над ней подтрунивают. Покачал головой Андриан Иванович:

— Как же ты молоток-то держал, техник-механик?

Отчитал тогда Антонова, тот краснее волос своих стал. И все-таки сделал потом Антонов, что надо. Пусть немудрящие те штуки были, но понравилась мастеру настойчивость паренька. Золотое это качество в человеке.

А токарь из него дельный получался. Раньше своих ровесников норму выработки стал перекрывать. Прочно на ноги становился.

Всегда так: учишь человека, беспокоишься за него. Иной раз отчаяние берет. А становится он самостоятельнее, переваливает какую-то невидимую черту — из-под влияния уходить начинает. Грустно и радостно. Радостно потому, что новый рабочий человек родился, а грустно — отделяется от тебя самого какая-то заветная частичка…

В те годы скоростное резание только-только начиналось. В цехе станки большей частью поизносились, на них особенно не разгонишься. Помог тогда Андриан Иванович Григорию — станок отремонтировал, передачу увеличил. И Антонов первый рискнул перейти на скоростное резание. Получилось! Дальше — больше. И пошло! За ним другие потянулись — важно, как говорят, почин сделать. О скоростниках во все колокола зазвонили, со всех трибун их поминать начали, портреты в газетах напечатали. Закружилась тогда голова у парня, возомнил о себе. На друзей свысока поглядывать стал: вот, мол, я какой герой! Нормировщица Нюра, голубоглазая, с жидкими русыми косичками девушка, как-то пожаловалась мастеру: Григорий и здороваться перестал. Пройдет мимо и не взглянет. Рассердился Андриан Иванович — не только с девушкой, с другими так же вел себя Григорий. И устроил ему головомойку, да такую, что Григорий и ростом, кажется, меньше стал, веснушки на щеках побелели. После этого парень за семь верст обходил мастера, — обиделся, самолюбив был. Но, главное, понял тогда: нехорошо выше всех себя ставить. Честью гордись, успехами тоже, но зазнаваться нельзя. Самое это последнее занятие — нос кверху гнуть. И перед кем? Перед такими же, как сам! Шли годы. Однажды остановил Григорий мастера и, стесняясь, проговорил:

— Понимаете… Ну, как вам сказать? Женюсь я, Андриан Иванович. Вот какое дело…

Женится? Боже ты мой! Когда же он успел вырасти? Представительный такой стал: плечистый, в дорогом костюме, в галстуке. В штиблеты, как в зеркало, можно смотреться — блестят!

— Поздравляю! — сказал мастер. — В добрый путь, Гриша!

А позднее появилась Нюра. Кончик косы то расплетет, то заплетет — волнуется, голубые глаза потупила. Сказать что-то хочет, но стесняется.

— Знаю, доченька, все знаю, — пришел ей на помощь Андриан Иванович, привлек к себе девушку, поцеловал в голову, а у самого слезы на глазах.

— Вы придете? — спросила Нюра.

Как же он к ним не придет? Они ему что дети родные. И для них, сирот, он самый близкий человек, вместо отца и старшего товарища. Давно ли это было? Как будто недавно. А вот поди-ко ты — за это время Григорий и в заводском комитете поработал, и секретарем райкома комсомола был, выучился, сыновьями обзавестись успел… А Андриану Ивановичу думается, что это вчера было; пришел Григорий Антонов в цех, грудь нараспашку, золотой чуб из-под фуражки вывалился — ухарь ухарем!

Нет, уже много лет миновало, у жизни остановок не бывает. Сидит сейчас Григорий в президиуме, ладный такой, спокойный, сидит рядом с Николаем Николаевичем… Смотрит на них Андриан Иванович сквозь нахлынувшие слезы и думает: «Орлы… Мои, орлы… Мои…»

На второй день, когда выдвигали кандидатуры в новый состав завкома, токарь Генка Обухов, недавний выпускник ремесленного училища, внес предложение — ввести в список для тайного голосования Андриана Ивановича. Зал радостно грохнул аплодисментами. Мастер сразу попросил слова. Но на трибуну не поднялся, остановился возле сцены, поклонился залу и хрипловатым от волнения голосом сказал:

— Спасибо, дорогие товарищи!

И снова пронесся шквал аплодисментов. Андриан Иванович уже поборол волнение и ждал тишины, суровый и строгий, как всегда.

— Спасибо за доверие, — начал он, когда потух последний хлопок. — Но прошу: подумайте хорошенько. Уйду я скоро с завода, пора подкатилась. А потом, дорогие мои, двадцать лет бессменно членом завкома был, помоложе пора на мое место, пусть привыкают. Меня отпустите с миром на покой. Уважьте мою просьбу.

Но не уважили просьбу Андриана Ивановича, избрали-таки в двадцать первый раз в завком. Похмурился старик, а сам доволен — кому же не понравится такое уважение? Особенно рад был Андриан Иванович тому, что председателем завкома избран Григорий Антонов, рыжий упрямец, его ученик.

Поздно вечером кончилась конференция. Последними из театра вышли Андриан Иванович, Николай Николаевич и Григорий. У подъезда ждал их директорский «ЗИМ». Старика усадили в машину, и Николай Николаевич наказал шоферу:

— Отвезешь Андриана Ивановича домой.

— А вы? — поднял брови мастер.

— Мы пройдемся по свежему воздуху, — ответил Николай Николаевич. — Потолкуем заодно.

Когда «ЗИМ» плавно тронулся с места и покатился по асфальтовой дорожке к улице, Антонов задумчиво проговорил:

— Когда человек совершает подвиг, ему присваивают звание героя. И за новую умную машину, и за большой урожай, и за важное открытие. Это очень правильно и справедливо. Но я бы награждал Золотой Звездой и таких людей, как наш Андриан Иванович, хотя машин он не придумывал, открытий не делал. Жил тихо и незаметно, людей рабочих воспитывал. Вот собери сейчас на площади весь заводской народ и прикажи:

— Всех учеников Андриана Ивановича Веретенникова прошу поднять руку. И я убежден, — поднялся бы целый лес рук. Подняли бы их и безусые, и с усами, и седые. Вот и рассуди после этого — совершил старик подвиг в своей жизни или нет.

— Совершил, — задумчиво согласился директор и улыбнулся: — А ты напиши об этом Ворошилову.

Антонов взглянул на директора остро, с прищуром и серьезно ответил:

— А что? И напишу!

Они медленно спустились со ступенек и направились на улицу, по-ночному тихую, залитую светом. В скверике безропотно роняли листву молоденькие тополя — была ранняя осень. Слева, за плотным цементным забором, ровно и размеренно дышал огромный завод, тот самый завод, в фундамент которого первый камень положил рабочий человек Андриан Иванович Веретенников.

СТРАНИЧКИ ЖИЗНИ

1

На элеватор Лоскутов приехал утром. Шофер подрулил «Победу» к самой конторе. Лоскутов вылез из машины и взбежал на крыльцо. В коридорчике был полумрак. Лоскутов прошел в другой конец коридорчика и открыл дверь директорского кабинета. Директор, пожилой человек с желтым морщинистым лицом, приподнял голову, снял очки, узнав секретаря райкома, поднялся навстречу. Лоскутов сел на табуретку возле стола, положил фуражку на газеты, лежащие стопочкой на краю стола, и спросил:

— Как сдают?

— Плохо, Юрий Андреевич, — вздохнул директор. — Декадный график полетел к чертям. «Южный Урал» в пятидневку ничего не сдавал. Правда, привезли вчера три машины, а зерно некондиционное. Вывалили прямо во дворе: не захотели обратно везти.

Директор нашел сводку и подал Лоскутову. Тот долго и мрачно изучал ее, хмыкал, вороша левой рукой курчавые волосы. Потом секретарь и директор долго прикидывали, какой колхоз может в ближайшие дни подбросить зерна, как это отразится на районном графике хлебосдачи и вообще можно ли «будущую декаду поправить дело. Выходило, что можно. На токах одного «Южного Урала» скопилось столько зерна, что его хватило бы на выполнение чуть ли не одной трети десятидневного задания района. И тогда Лоскутов решил ехать в «Южный Урал».

У машины встретил Рогова и поморщился. Вчерашняя обида на редактора охватила с новой силой. Рогову можно дать лет тридцать пять, хотя ему было меньше. Старил редактора нездоровый цвет лица, и только черные, большие глаза выдавали в нем человека молодого, задиристого и умного. Лоскутов поздоровался сухо и полез в кабину. Рогов, нагнувшись к боковому окошечку кабины, спросил Лоскутова, не подвезет ли он его до «Красного Октября». Лоскутов натянул покрепче фуражку и ответил, что не подвезет, потому что едет совсем в другую сторону. Он тронул шофера за рукав и сказал:

— Давай, поехали!

Но всю дорогу Лоскутова мучило раскаяние. Он упрекал себя за то, что поддался чувству личной обиды и зря так поступил с редактором. И все же старался найти себе оправдание. Написал же Рогов в областную газету, осрамил Лоскутова. В редакции не стали разбираться. Район отстает с хлебосдачей? Отстает. Статья Рогова поступила? Поступила. И давай тискай — критика! Надо посмотреть на редактора с другой стороны. В семье себя неправильно ведет. Словом, с Роговым надо разобраться.

За всю дорогу Лоскутов не обмолвился с шофером ни единым словом. С ним это случалось редко.

Председатель колхоза «Южный Урал» Махров садился в рессорный тарантас, когда из-за угла вынырнула райкомовская «Победа». Горячий карий жеребец, мотнув головой, попятился. Махров, кряхтя, сполз с тарантаса и шагнул к Лоскутову, широко раскинув руки, словно бы желая на радостях обнять секретаря райкома. Лоскутов, улыбнувшись, протянул ему руку и шутливо сказал:

— А тебя, Махров, как на дрожжах разносит. Не по дням, а по часам.

Махров действительно был тучным. Затылок заплыл, выпирал из-под воротника красным складчатым бугром.

— Воздух, Юрий Андреевич, — ответил Махров, — не воздух, а бальзам — благодать одна!

— А харчишки?

— И харчишки, конечным делом, верно заметили. Что есть, того не отнимешь.

— И беспокойства никакого?

— Как сказать? — сузил глаза Махров, догадавшись, наконец, к чему клонит Лоскутов. — Беспокойства хватает, этого добра сколько угодно. Поменьше вашего, а есть. Большому кораблю — большое и плаванье. О вас вот областная печать не забывает, а на нас ладно и роговской газетки. А Рогов-то вас, шельмец, под самое сердце.

— Без этого нельзя, товарищ Махров, — нахмурился Лоскутов.

— Понятное дело. Но кто руку поднял? Рогов!

— Ты мне зубы не заговаривай, не за этим приехал. Лучше покажи, как зерно на токах паришь, а государству не сдаешь.

Через несколько минут райкомовская «Победа», прихватив Махрова, мчалась по проселочной дороге, направляясь на один из токов колхоза.

2

В этот раз на Центральную усадьбу колхоза с молоком ехать вызвалась Лена Огородникова. Ей запрягли сивого мерина, заставили телегу бидонами. Лена устроилась с правой стороны телеги, подложив под себя соломы, подстегнула мерина хворостиной, и телега загромыхала по пыльной дороге.

Возле бригадной конторы встретилась Настенька, зоотехник. По запыленным керзовым сапогам, по косынке, на которой застряло несколько остьев сена, Лена догадалась, что Настенька успела побывать и на пастбище, и на фермах. Девушка сошла на обочину, давая дорогу подводе. Лена остановила лошадь и спросила:

— На центральную еду. Может, передать Косте привет?

Настенька покраснела до слез, сбила подорожник носком сапога.

— Чего ты выдумала, Лена? Он мне ни сват, ни брат.

— Я бы передала, мне ведь нетрудно.

— Нет, нет, спасибо.

Лена тронула вожжи, помахала хворостинкой, крикнув: «Но, но!», и телега, громыхая, покатилась дальше.

Почему Настенька скрытничает? Любой мальчишка знает, что она влюблена в Костю. Правда, Костя не замечает ее. А чего скрывать? Взяла бы и сказала ему: «Люблю, не могу без тебя!» Такую девушку всякий парень полюбит.

Вызвалась ехать на Центральную Лена неспроста. Везла новость для Бориса. Для него одного. Вторую неделю домой нос не кажет. И оправдание есть: уборка. Хоть бы на денек приехал, проведал бы, как молодая жена себя чувствует. Ехать одни пустяки: семь километров. Не приехал. Она ему это припомнит. Приходится большой крюк делать, лишь бы встретиться. На Центральную можно было ехать прямиком — через овраг. Лена поехала полями, Махрова не побоялась. Увидит — накричит, может, и оштрафует — от их председателя всего можно ожидать.

Мерин плелся неторопко, помахивая хвостом. Поскрипывала передняя ось, глухо постукивали друг о друга бидоны. Пыль ложилась за телегой на поседевшую траву. За обочиной легло жнивье с кучками желтой соломы.

Подвода забралась на гребень бугра, и перед Леной открылся хлебный простор. Влево, метров пятьсот от дороги, по кромке еще не скошенного массива двигался комбайн. Над ним плыло легкое облако пыли. Лена остановила лошадь, встала на телегу и, сорвав с головы синюю косынку, замахала:

— Боря-а-а!

Она махала до тех пор, пока от комбайна не отделился человек и не бросился к подводе. Лена спрыгнула на землю и принялась кусать травинку.

Борис подбежал пыльный — пыль набилась в уши, припорошила волосы, легла на плечи пиджака пополам с лузгой и половой.

— Ленка! — радостно крикнул он. — Я смотрю: кто-то машет на бугре. Дядя Иван говорит: это, наверно, твоя суженая приехала. Я говорю: не может быть. И правда это ты. Здравствуй, Ленка!

Он попытался притянуть Лену к себе, но она ударила его по рукам и сказала строго:

— Не лезь. Неделю глаз не кажешь — не стыдно? Дьявол конопатый.

— Лена!

— Думаешь, так и надо? Тебе наплевать! У-у, бесстыжие твои глаза! Мне, может, реветь охота, а ты… — и Лена всхлипнула.

— Что ты, Лена! — погрустнел Борис и, обняв ее, поцеловал в висок. — Ты же понимаешь — уборка. Вон еще сколько осталось, и погода хорошая. Ты же знаешь дядю Ивана: сам не отдыхает и другим не дает. Зимой, говорит, бока будете пролеживать и с женушками миловаться.

— У тебя всегда так…

Лена доверчиво прижалась к Борису и прошептала:

— Конопатый ты, конопатый… А зимой, может, я не одна буду. Тогда на кой леший ты мне нужен будешь?

— Вдвоем?! — радостно отпрянул Борис — Ленка, повтори скорее: вдвоем?!

— Зачем я ехала сюда? За семь верст киселя хлебать?

Борис подхватил жену на руки и закружился. Она засмеялась, говоря: «Ну, дурной, ну, дурной, ну, уронишь и все!»

…Лена продолжала путь. Уже скрылся за увалом комбайн, уже завиднелись домишки Центральной с ветряком на окраине, а Лена еще переживала волнение, вызванное встречей с мужем, его буйной радостью.

Уже у села повстречалась Лене «Победа», прошуршала мимо, обдав горячей пылью. В кабине успела разглядеть Махрова и какого-то человека в темно-синем кителе, в фуражке и вспомнила, что это секретарь райкома партии товарищ Лоскутов.

Машина неожиданно остановилась. Открылась дверца, и из кабины вылез Махров. Лена остановила мерина: Махров требовательно звал ее к себе. Лена спрыгнула с телеги и подошла.

— Чего везешь? — свирепо спросил Махров.

— Сено, — ответила Лена, — и солому.

— Брось! Мне некогда балясы точить!

— Вы разве не видите, что я везу?

— Опять к Борьке заезжала! Опять квасила молоко!

— Заезжала! Ну, и что же?

— Я тебе покажу!

— Погоди, Махров, погоди, — остановил председателя Лоскутов. Он был на голову выше Махрова, статный, горбоносый, в галифе. Махров рядом с ним — колобок. — Возможно, девушке была необходимость заехать к этому Борису, — продолжал Лоскутов. — Кстати, кто этот Борис?

— Мужем называется, — ответила Лена и улыбнулась, потому что шофер подмигивал ей и показывал на Махрова. Лена поняла это так: «Да стукни же ты его по жирному загривку, ну чего тебе стоит?»

— Веская причина, — улыбнулся Лоскутов. — Езжай, езжай, а то и в самом деле молоко скиснет.

Махров поглядел на Лену, и она без слов поняла: ничего не забудет. Выпроводит начальство и припомнит: и этот разговор, и семикилометровый крюк. Она повела плечиком: «Подумаешь, страсти какие!» — и побежала к подводе.

Возле правления увидела Костю. Он заводил мотоцикл и заводил, видимо, давно: пот катился по щекам, обросшим пшеничной щетиной, рубашка на спине промокла. По ссутулившейся спине, по резким движениям, по остервенелым рывкам ноги, которой он крутил стартер, Лена поняла: Костя не в духе. Она попридержала мерина и крикнула.

— Здравствуй, Костенька!

— Здравствуй, — не повернувшись, отозвался он и опять крутнул рукоятку.

— На тебе бы воду возить, сердит больно, — не унималась Лена. — Я привет привезла.

— Проезжай, чего там еще, — сказал Костя.

— Ты спроси от кого — и я поеду.

— Вот пристала! Нужен он мне твой привет, как пятое колесо телеге!

— Да не мой, дуралей: от Настеньки!

Костя молча установил мотоцикл на подножку, подошел к Лене, взял из ее рук хворостинку и несколько раз огрел мерина. Тот вздрогнул, лягнул и рванулся с места галопом. Жалобно заскрипели бидоны, а Лена чуть не вывалилась из телеги. Засмеялась:

— Дуралей, ты и есть! Прошляпишь девку, каяться будешь!

Костя невольно улыбнулся, погрозил Лене кулаком. Вернувшись к мотоциклу, он еще раз крутнул стартер, и мотор заработал. Надо было ехать на элеватор.

3

Костя любил быструю езду. Ветер бьет в лицо, свищет сурком. Мелькают осенние поля и березовые перелески. Желто-зеленая даль чиста. Мотоцикл мчится и мчится. Хочется еще прибавить скорость, чтобы почувствовать себя вольной, стремительной птицей. И мысли рождаются стремительные и беспокойные, даже сжимается сердце.

Настенька! Напрасно говорят, что Костя не замечает девушку, не видит ее привязанности. Он все видит и знает, но только другую любит Костя, другая не выходит из ума. Уходя в армию, думал, что не вернется в родное село. Отслужив положенный срок, устроился в городе, на заводе, встал у стайка. Там и познакомился с Люсей, чернобровой красивой девушкой. Уже ясно и радостно проглядывалась жизнь, мечтали получить квартиру и никогда не разлучаться. Но дрогнуло Костино сердце, когда услышал о великих переменах, начавшихся на селе, задумался, затосковал. Тогда-то и разошлись дороги с Люсей. Не захотела она ехать в село, осталась на заводе, Костя уехал один…

А мотоцикл мчится и мчится, рвутся и волнуют Костю мысли о девушке. Пыльная змейка ложится за мотоциклом. Костя надеется, что Люся приедет. Ему все же кажется: она приедет, она ж его любит. Он не может думать о ней по-другому, понять, что она совсем, совсем не такая.

…А мотоцикл летит и летит вперед. Славная девушка Настенька, только безобидная, тихая, работящая. Жалел, особенно когда брал ее в оборот Махров. Казалась она Косте школьницей, готовой провалиться сквозь землю, только бы не слышать оскорбительных председательских упреков. До глубины души ненавидел его Костя, не раз заступался за Настеньку, да и ругался с Махровым и по своим бригадирским делам. Но Махров, хорошо зная людей, всегда умел повернуть по-своему, часто ставил молодого бригадира в тупик. Косте было неловко за самого себя, неловко перед Настенькой, перед другими колхозниками за то, что он слабее председателя. Вот и сегодня Костя поехал на элеватор после бурного объяснения с Махровым. Костя считал, что не дело бригадира «проталкивать» забракованное зерно. Но поехал, не устоял.

Директор элеватора принял Костю сухо, но, после недолгой перебранки, согласился выделить двух человек на перелопачивание зерна. Костя обрадовался и этому. Когда Костя собрался в обратный путь, к нему подошел редактор районной газеты и попросил подбросить до колхоза «Красный Октябрь». Костя молча показал на дополнительное седло. Рогова Костя высадил у правления и, поколебавшись, спросил:

— Может вас, товарищ Рогов, до нашего колхоза подбросить? Давно не были.

Рогов улыбнулся:

— Не думаю, что Махров скучает.

— Вы Лоскутова правильно разделали, а про Махрова забыли.

— Каждому свое время. А что, Махров такой грешник непоправимый?

Костя безнадежно махнул рукой и, не ответив, умчался. Рогов задумчиво посмотрел ему вслед, свернул в боковую улочку и, минуя правление, направился на полевой стан.

До полевого стана было километров пять. Дорога вилась березовым лесом. Березы желтели. Воздух был напоен терпким запахом увядающих трав. Было тихо. Мысли Рогова разворачивались лениво. Сегодняшняя встреча с Лоскутовым оставила неприятный осадок. Обидно было то, что Лоскутов обманул его: ведь хорошо знал Рогов, что секретарь едет в «Южный Урал». Так бы и сказал: не возьму. Покривил душой. Только он уехал, подошел Иван Максимыч Сомов, председатель райисполкома. Он тронул Рогова за плечо испросил, имея в виду Лоскутова:

— Не взял?

— Не взял, понимаешь, — обескураженно отозвался редактор. — Сердится, наверно.

— М-да… Бывает, — произнес Сомов. Его кто-то окликнул, а Рогов так и не понял, чего, собственно, хотел он сказать этим «бывает».

На полевом стане Рогов застал мальчонку-водовоза, который из пепла костра выкатывал печеную картошку и, обжигая пальцы, совал в карман. Рядом с мальчонкой сидела заведующая клубом Валя Иванцова. Она обрадовалась Рогову, показала стенную газету.

— Посмотрите, Николай Иванович, — сказала Валя, подводя Рогова к столику со вкопанными в землю ножками. — Получилось что-нибудь?

Рогов окинул опытным взглядом квадратный лист бумаги с косыми наклейками заметок, с неуклюжими завитушками заголовков.

— Плохо, — сказал он.

— Так-таки и плохо? — обиделась Валя.

— Очень плохо.

Валя посмотрела на Рогова исподлобья. Ответ редактора ее обидел. В то же время она понимала, что сердиться глупо, если сама напросилась на критику. И еще — ей нравится этот скромный, умный человек. Валя улыбнулась:

— А вы не могли сказать иначе? Пощадить мое самолюбие? Трудилась, трудилась, а вы одним махом все зачеркнули.

— Вот и обиделись, — смутился Рогов.

— Нет, зачем же?

— Не обижайтесь, Валя. Я ведь, честное слово, сказал правду.

Рогов снял плащ и принялся переделывать газету. Валя помогала ему. Рогов взглянул на нее и встретился с пристальным взглядом. Было в этом взгляде столько теплоты и какой-то еще не перебродившей силы, что Рогову вдруг стало грустно, пропал всякий интерес к работе. Захотелось побыть одному, побродить по желтым полям и еще раз подумать о своей жизни.

Валю Иванцову Рогов знал лет пять, с того времени, когда она переживала счастливую пору — нашла по душе друга, вышла замуж. Но недолго длилось счастье. Муж Вали простудился и умер. В двадцать пять лет овдовела Валя. Горе состарило ее. Складки легли между черных бровей, потух блеск в глазах. И все-таки молодость поборола горе. Боль заросла давностью, и Валя вновь расцвела.

Рогов относился к Вале, как к товарищу, жалел ее. А сейчас вот распознал в ее взгляде и укор за то, что он не замечает большего, и желание, чтобы он заметил, наконец, это большее, чем чувство товарищества. Вспомнил Рогов жену, и заныло сердце.

— Ну, я думаю, вы теперь закончите, — сказал Рогов, одевая потрепанный, видевший виды плащ. Валя промолчала, склонилась над газетой. Рогов заметил, что у нее из кос вылезла заколка и коса вот-вот упадет на плечи. Ему захотелось поправить косу, но он подавил это желание и вздохнул.

Валя проводила его печальным взглядом и, когда сухощавая, подвижная фигура редактора в сером плаще, с небрежно надетой клетчатой кепкой скрылась в березняке, улыбнулась, и две слезинки сползли по щекам к крутому подбородку. Она смахнула их рукавом и прошептала:

— Ох, какая я дура, какая дура!

Рогов срезал березовую ветку, содрал с нее побуревшие листья и шел, сбивая вицей грязные головки крапивы.

Да, были в его жизни хорошие дни. Тогда он безумно любил свою жену. И ничего, совсем ничего теперь не осталось от той любви, даже сожаления. Прошумела лесным пожаром, остались горелые пеньки. Ошибся… И почувствовал это не сразу, не вдруг — после двух лет совместной жизни. Почувствовал, но не поверил. Трудно ведь расстаться со своим счастьем и еще труднее понять, что счастья-то, собственно, и не было, была только иллюзия. Он как-то и не заметил, занявшись своей работой, когда жена успела растерять свои мечты, обескрылить. Круг ее интересов сузился, ограничился маленьким домашним мирком. Когда она потребовала этого же от Рогова, тогда он прозрел, но было уже поздно. Собственно, была ли она такой, какой он ее видел, ослепленный любовью? А может быть, то была маска, а настоящая натура дремала до поры до времени?

Мать жены иногда откровенно вздыхала о том, что вот ее Лелечка могла бы найти себе более подходящего мужа. Господи, сколько у нее было женихов! А вот выбрала же! В ее глазах Рогов был лядащим, бесхозяйственным мужиком. Он никогда ничего не привозил из колхоза, даже поросеночка, хотя другие привозили. Рогов и дома бывал редко, совсем не смотрел за хозяйством. И корова, и овцы, и куры — все на бабьих плечах. Носится по району, деньги проживает, как будто ему больше всех надо! Сам же ни бог весть какой начальник! Приходится вот им с Лелечкой перебиваться с хлеба на квас, не говоря уж о нарядах Лелечке. Стыдно на люди показаться.

И они забирали у Рогова всю зарплату. Он сначала молчал. Никому и словом не обмолвился, что у него нет приличного костюма, что это несчастный плащишко заменяет ему пальто, а зимой вместе с телогрейкой — шубу. Ему совсем немного надо. Однако терпение истощалось. Участились скандалы, и Рогов старался меньше бывать дома.

Последняя ссора произошла недавно.

С заседания бюро Рогов вернулся поздно ночью. Дома все спали, во всяком случае так считал Рогов, когда тихо прошел в кухню и зажег свет. Он с горечью заметил, что ужина ему не оставили. Кое-как разыскал крынку кислого молока, краюху хлеба и, когда доставал из посудницы чашку, нечаянно уронил стакан, вздрогнул, когда тот тренькнул об пол. В кухне появилась жена, заспанная, нечесаная. Она молча собрала осколки, бросила их в печку и села напротив. Некоторое время молчали, потом жена сказала:

— Мог бы и пораньше прийти.

— Не мог, — ответил Рогов, не переставая есть.

— У тебя вечные отговорки. А у нас с коровой что-то сделалось. Не встает.

— Ветеринара позови.

— Нет, чтобы самому позвонить.

— Завтра позвоню.

— Сегодня бы надо было. Вот ты ходишь до полночи и не знаешь, что дома делается. Хоть сгори — тебе все равно.

— Положим, не все равно. И ты же хорошо знаешь, что я не бездельничаю. У меня и без коровы дел по горло.

— По-твоему, пусть она подыхает?

— Ну, чего ты ко мне привязалась?

— Завтра ты, пока не проверишь, что с коровой, никуда не пойдешь. Слышишь?

Рогов усмехнулся и сказал:

— Завтра я в командировку. Позвоню ветврачу и поеду.

— Никуда ты не поедешь! Я к Лоскутову пойду, слышишь? Расскажу, как ты с семьей живешь.

Рогов посмотрел на жену, чувствуя, что раздражается.

— Ты вот о корове побеспокоилась, — сказал он, — а у меня не спросила: как я себя чувствую, как идут у меня дела!

— Нужно мне! — равнодушно ответила она, и это окончательно вывело его из терпения. Они поругались. Потом Рогов накинул на плечи плащ, выскочил на улицу и побрел, сам не зная куда. Очнулся за околицей, свернул в поле, добрался до первой соломенной кучки, оставшейся от комбайна, и лег на спину, закинув под голову руки. Так и пролежал до утра, опустошенный, обиженный, глядя с тоской на мириадную россыпь белых звезд на темно-синем небе.

Иван Максимыч Сомов чуть свет на своем газике отправился в областной центр и в поле, недалеко от околицы, увидел человека, лежащего на соломе. «Что за оказия?» — тревожно подумал он и велел шоферу подрулить к тому месту. Сомов удивился, узнав Рогова.

— Ты чего тут делаешь, Иваныч? — спросил он. Редактор стряхнул с плаща соломинки, протер глаза и как-то жалобно улыбнулся, потупился.

— А! — махнул он рукой. — Не стоит об этом.

— Ясно, — покачал головой Иван Максимыч. — Жена и теща? Знаю их. Иди-ка, брат, домой. Не ровен час простудишься.

…Сейчас, идя с полевого стана, Рогов до мелочи вспомнил последнюю ссору с женой. На сердце остался радостный след от хорошего взгляда Валиных глаз.

К вечеру он добрался до «Южного Урала». Махрова застал в правлении колхоза. Председатель приветствовал его шумно, а потом сказал:

— Здорово Лоскутова вы поскребли. Пора, давно пора, верно говорю.

— Не радуйтесь, — отозвался Рогов, усаживаясь у окна. — Боюсь, что и вам достанется.

— Эх, Рогов, Рогов, неуважительный вы человек: все шильцем норовите уколоть. Только мы стреляные воробьи. И грешные: кто мимо пройдет, тот камушек в нас бросит. Привыкли.

— Плохая привычка.

— Конечно, хорошего мало, что и говорить, — вздохнул председатель и, услышав стук, крикнул: — Да, войди!

Вошла Лена Огородникова. На ней было ситцевое платьишко. Жакет расстегнут, русые косы аккуратно сложены на голове. В осанке начавшей полнеть фигуры, в выражении лица, покрытого характерными пятнами, было столько независимости, гордости, всего того, чем силен счастливый человек, что Рогов залюбовался молодой женщиной. Он радостно приветствовал Лену.

— Вот что, Огородникова, — нахмурился Махров, навалившись широкой грудью на стол, — ты брось фортели выкидывать. Хватит. Поумнеть пора.

Лена оперлась на дверной косяк, левую руку спрятала в карман жакета, а правой доставала семечки и невозмутимо лузгала их. На Махрова смотрела насмешливо, словно бы говоря: «Ну, покричи, покричи, с утра не слышала». И это его взорвало. Он пообещал ее оштрафовать. На Лену угроза не подействовала. Тогда он крикнул, что снимет с доярок. Она повела плечом: «Подумаешь, страсти какие!» Махров побагровел, стукнул кулаком по столу и вынес окончательный приговор:

— Выгоню из колхоза!

Лена выпрямилась, резко одернула жакет, глаза ее потемнели в гневе.

— Мы тебя сами вышвырнем! Ишь, налил жиром шею-то! — зло сказала она.

Рогов подумал, что Махрова хватит удар: он потерял дар речи. А Лена повернулась и вышла.

— С-сукина дочь… — наконец выдавил Махров.

4

Через полторы недели состоялось заседание бюро райкома партии. Район по-прежнему заваливал хлебосдачу. После долгих споров Махрову объявили строгий выговор. Сомов предложил снять его с работы. Но вступился Лоскутов. Он сказал: закончится уборка, тогда можно вернуться к этому вопросу.

Махров вышел из райкома красный, как после бани, долго не мог отдышаться. Ему стало ясно, что наступает роковой день: придется держать ответ за свои дела. И самое страшное, что ответ-то придется держать не перед Лоскутовым, нет, а перед колхозниками. Об этом ему сегодня еще раз напомнил Рогов, рассказав членам бюро о жалобах колхозников на Махрова, поступивших в редакцию.

…Заседание продолжалось. Остались члены бюро. На повестке последний вопрос: персональное дело Рогова. Да, жена сдержала слово: она была у Лоскутова и делу дан ход. Говорил Лоскутов. Рогов слушал его, рисуя в блокноте бессмысленные завитушки, чувствовал на себе взгляды товарищей и краснел. Надо давать объяснения. Неприятно и тяжело. В Лоскутове ему было сейчас все противно: и горбатый с прожилками нос, и надменная складка у рта, и безукоризненно отутюженный китель, и сама манера говорить не спеша, растягивая слова и словно бы прислушиваясь к ним. «И говорит равнодушно, как о чем-то надоевшем и скучном», — с неприязнью подумал Рогов. Лоскутов не спросил у него ни о чем, не поговорил. Послал к жене инструктора «расследовать». Рогов покинул дом, бесповоротно, навсегда, и не мог знать, как «расследовалось» его, так сказать, персональное дело. Он, конечно, предполагал, что могли наговорить на него жена и теща.

Когда его спросили, он только сказал:

— Мне трудно говорить об этом, товарищи. Это очень сложно — вдруг не расскажешь. Одно для меня очевидно — нет у меня семьи, распалась… Проглядел. Прошу: разберитесь хорошо, прежде чем решать, и разберитесь не так, как разбирался Лоскутов. Спросите и меня. Я ведь тоже лицо заинтересованное, — криво усмехнулся Рогов и сел.

Члены бюро чувствовали себя неловко. Иван Максимыч примирительно сказал:

— Юрий Андреевич, а ведь в самом деле не годится так. И членов бюро не поставили в известность. Между прочим, старуху, тещу его, давно знаю — вздорная. Дочка, кажется, не лучше.

Лоскутов не согласился, упирая на то, что Рогов бросил жену с ребенком.

— Что ж, по-твоему, в ногах у нее ползать, плевки в душу принимать? — жестко улыбнулся Сомов.

Спор разгорелся.

Члены бюро голосовали против предложения Лоскутова объявить Рогову выговор. После заседания в кабинете никто не задержался. Рогову на прощанье крепче обычного жали руку. Сомов остановил редактора в коридоре, по-отечески похлопал по плечу:

— Не тужи, Иванович! Лоскутову не завидую, плохо его дело, скверное, хуже, чем у Махрова.

…Рогов брел на квартиру не спеша. Тяжело было на душе. Он вспомнил Лену Огородникову, ее застенчивого Бориса, вспомнил пробойного Костю-бригадира. Сколько их, таких славных, чистых, работящих на свете? Не счесть! С ними легко дышится, веселее живется. Среди них есть Валя Иванцова… Вдруг предстала она перед его мысленным взором такой, какой видел ее на полевом стане: склонившаяся над стенной газетой, с ослабевшей заколкой, которая еле-еле удерживала темную тяжелую косу. И Валин взгляд…

Рогов остановился, провел рукой по глазам, словно пытаясь снять пелену, которая мешала разглядеть настоящее счастье.

А ночь брела по земле по-осеннему густая, теплая, полная таинственных шорохов, удивительно непонятная и беззвездная.

ОБЫЧНЫЙ ДЕНЬ

1

Телефонный звонок разбудил Николаева в половине первого ночи. Пробираясь ощупью в коридор, где висел телефон, Николаев споткнулся о стул и выругался: «Выкину к чертовой матери этот телефон. Ни одной ночи не дает спокойно поспать». Впрочем, распрощаться с аппаратом Николаев собирался всякий раз, когда его поднимала с постели настойчивая сверлящая трель звонка, а это уже длилось несколько лет.

Взяв трубку, он сердито буркнул:

— Да.

— Вадим Сергеич? Это я, Воловиков. «Васькинский произвол» придется снять.

— Постой. Как снять? — Николаев окончательно проснулся.

— Кремнев был. Он настаивал.

— Кремнев прикажет тебе закрыть Америку, ты тоже мне звонить станешь? Печатать!

— Мое дело маленькое, — обиделся Воловиков. — Только вы позвоните Кремневу.

Николаев бросил на рычажок трубку. Закипело раздражение. Звонить? Чего он, этот Кремнев, отдает распоряжения через голову редактора? Не шуточное дело снять фельетон! Николаев взял трубку и вызвал квартиру Кремнева. Никто не отвечал.

Наконец в трубке что-то щелкнуло, зашипело, и знакомый баритон, только немного хрипловатый ото сна, произнес:

— Слушаю вас.

— Николаев говорит. Звонил сейчас Воловиков и передал, будто ты распорядился снять фельетон.

Кремнев после паузы насмешливо ответил:

— Туго же соображает твой Воловиков. Ведь мы же с ним толковали о фельетоне больше четырех часов тому назад.

— В конце концов редактор я, а не Воловиков. Он всего-навсего дежурный и то лишь на сегодня. Секретарю горкома это необходимо знать.

— Я подозреваю, что ты недавно поругался с женой. Иначе не стал бы ты поднимать среди ночи лишь для того, чтобы наговорить дерзостей.

— Странно у тебя получается!

— Обожди! Это во-первых. Во-вторых, никаких распоряжений я не отдавал. Просто усомнился в правдивости фельетона. Васькина-то я как-никак знаю немного. А уж если бы я решил твердо, я б тебе и сказал. Твой же Воловиков, видно, мучился, мучился над тем, как понять мои слова, потом испугался и давай тебе звонить. Вообще он трусоват, как я погляжу. Фельетон писал Ромашкин?

— Ромашкин.

— Вот видишь, хоть он спрятался за псевдонимом, все равно я узнал. И фельетон такой же растрепанный, как и сам его автор.

— Я доверяю Ромашкину.

— Сколько угодно доверяй, но и проверяй. У меня тоже нет оснований не доверять тебе и все же боюсь: отсекут тебе когда-нибудь буйную голову из-за Воловиковых и Ромашкиных.

— Что ты меня, в самом деле, пугаешь? — разозлился Николаев.

— Ну, иди досыпай. Утро вечера мудренее.

— Пока, — буркнул Николаев.

Но уснуть никак он не мог. Ворочался, курил. Жена вздохнула: сам не спит и ей не дает. Будет жечь папиросу за папиросой.

Ромашкин приехал в редакцию прямо из университета. Поглядел на него Николаев, и сердце заныло: какой-то несобранный, взлохмаченный — волосы как у ежа, всегда торчком. Лицо маленькое, курносое, веснушчатое и, странное дело, казалось, состояло из двух разных половин. Посмотришь в дымчатые, бедовые глаза и оторопь берет, будто в них застыл немой вопрос: «Что, по шее захотел? Это у меня не задержится». А губы пухлые, подбородок круглый, как у девушки, даже с ямочкой. На губах всегда блуждает плутоватая улыбка. «Чудак! — словно бы говорит она. — Да я же пошутил! Разве я могу ни с того ни с сего — по шее!»

Дело, конечно, не во внешности: с лица воду не пить. Но у Ромашкина характер оказался плохой. Работал по настроению. То вдруг обуяет его жажда деятельности. Хватается за все, носится по городу, пишет, пишет. Иной раз пойдет на задание, но увлечется чем-нибудь посторонним, а потом огорченно скребет затылок: «Я ж хотел как лучше!» Или нападет вдруг на парня апатия. Ходит по редакции, словно чумной. А то сядет за стол, подопрет рукой голову, глаза устремит в потолок и грызет карандаш.

— Ромашкин, ты чего это?

— А чего?

— Работать надо.

— А я и работаю. Думаю. Возможно, в вашей редакции думать строго воспрещено? Тогда извиняюсь. Я был другого мнения, — поднимается, засовывает руки в карманы и уходит.

— Ты что с ним нянчишься? — спросил однажды Николаева Кремнев, прослышав про «художества» Ромашкина. — Место он у тебя занимает. Что, мы не найдем хорошего сотрудника?

— Человек ищет себя, нельзя его выгонять, — возражал Николаев.

— Ох, и искатели развелись у тебя в редакции! Ты тоже ищешь, что ли?

— Не смейся, пожалуйста. Потом будем смеяться, а сейчас рано.

А Ромашкин все тот же: пойдет на завод за информацией, а вместо этого надергает совсем других фактов, с разных цехов помаленьку — тут ему расскажут о безобразиях кладовщика, там пожалуются на бездушного мастера, в третьем вытащат на свет какого-нибудь пьяницу.

— Тебя же за информацией посылали, Ромашкин.

— Ну, да! Я им про информацию, а они с жалобой. Что, мимо проходить, да?

— Ну, хорошо. Вот у тебя тут целый блокнот записей, а статьи тебе не сделать.

— Не сделать, — соглашается Ромашкин. — Не свяжешь, это верно.

А тут подвернулась эта жалоба на мастера Васькина. В цехе — золотой человек, активист. А дома — куркуль, обыватель. Николаеву неожиданно пришла мысль: пусть Ромашкин разбирается с этой жалобой! Дело серьезное, щекотливое. Ромашкин пропадал три дня, а на четвертый принес фельетон, положил на стол редактору.

— Что это? — спросил Николаев.

— Читайте.

Прочитал. Даже не поверил: хлестко, хотя немного несобранно.

— Факты основательно проверил?

— Комсомольским билетом ручаюсь.

— Ну, смотри, Ромашкин! — проговорил Николаев.

И сейчас, после разговора с Кремневым, думал о Ромашкине: «Выгоню, если наврал, с треском выгоню!»

— Спал бы ты, Вадик, — сказала жена.

— Спи, кто ж тебе не дает!

— С тобой уснешь, — она поднялась, решительно забрала из его рук папиросу и приказала:

— Спи!

Он послушно, как дитя, поудобней улегся и через несколько минут заснул.

2

Утром у Николаева было скверное настроение. В редакции зашептали: «Редактор не в духе». Это значит, лучше не попадаться ему на глаза. Неудачливее других оказался Воловиков. Его первого вызвали к редактору.

Воловикова Николаев встретил хмуро:

— Ну, что у тебя там вчера?

У Воловикова было очень трудное отчество: Анемподистович. Поэтому его просто звали Иваном, хотя сам он настаивал, чтобы его величали Александровичем. Однако новое отчество не прижилось. А за глаза, с легкой руки Ромашкина, прозвали Колобком. Он и в самом деле чем-то напоминал колобка: маленький, полный, с круглым румяным лицом. Волосы всегда гладко зачесаны назад, мягко поблескивают. Воловиков чем-то их смазывал.

— Ничего, Вадим Сергеевич, — ответил Воловиков. — Это Спицын меня с толку сбил.

— Самому думать надо, Воловиков. Тогда тебя никто с толку не собьет.

— Семен Николаевич заходил в типографию прочитать фельетон. Сначала поморщился, а потом говорит: «Снять бы следовало». А тут меня отозвал метранпаж. Пока я с ним объяснялся, Семен Николаевич ушел. Я не придал значения его словам. Когда же полосы ставили в машину, Спицын мне и говорит: «Чего ж ты, Иван, делаешь? Тебе ж ясно было сказано: снять фельетон. Ты хоть редактора поставь в известность». Ну, я и позвонил.

— К фельетону руку прикладывал?

— Сокращал, Вадим Сергеевич. Не входило.

— Ну, смотри! За такие сокращения, знаешь, что бывает?

— Не входило же, Вадим Сергеевич! — слабо сопротивлялся Воловиков, обтирая со лба пот, и платочек у него аккуратно свернут, не измят.

— Посоветовался бы.

— Я ж думал: пустяковое дело.

— Хорошие пустяки! Ты же этим сокращением смысл исказил. Теперь выходит, что злополучный Васькин бандит какой-то.

— Что вы на меня взъелись! — взбеленился Воловиков. — Ромашкин заварил кашу, пусть и расхлебывает. А меня в это дело не путайте!

Неожиданная вспышка Воловикова удивила редактора. «Ох, и трус…» — подумал он.

— Иди! Обоим вам несдобровать, друзья закадычные.

Закадычные! Один другого терпеть не мог. Ромашкин — занозистый парень. А Воловиков всегда — и в жизни, и в статьях старательно и искусно избегал острых углов. Статьи у него получались обтекаемые, так что подчас трудно было разобрать: кого хвалит, а кого ругает. Зато на информациях набил руку, никто лучше не мог делать. Король информации! Потому и ценил его Николаев, держал в редакции. У Воловикова не было ни друзей, ни врагов. Даже с людьми ненавистными умудрялся ладить. Лишь с Ромашкиным сразился. Но тот колюч — вот и началась ссора. Зачем Воловиков сунулся с сокращениями? В высшей степени человек осторожный, он вообще ничего не предпринимал прежде, чем не убеждался, что ничем ему это не грозит. А здесь сорвался. Ну, и черт с ним!

Николаев взялся просматривать почту, забылся, когда позвонил Кремнев.

— Готов идти на голгофу? — спросил секретарь горкома.

— А! — раздраженно произнес Николаев. — Хоть к черту на рога.

— Тогда заходи. Васькин с утра жаловался. Сейчас придет. Эх, когда вы, газетчики, поумнеете!

— Ладно. Ромашкина брать?

— Нет, — засмеялся Кремнев. — Этот косматый разбойник пера всегда приводит меня в трепет. А каково Васькину? Он же его изобьет.

Ромашкин встретился с Николаевым в коридоре редакции. Тот все знал. Вид воинственный, волосы пуще прежнего всклокочены, в глазах светился отчаянный задор: «Я ему, этому Васькину, покажу!» А на губах маялась виноватая улыбка.

— Я с вами, Вадим Сергеевич.

— Уходи с глаз долой! — рассердился Николаев, а про себя улыбнулся, вспомнив слова Кремнева: «Разбойник пера!»

Николаев, выйдя из редакции, проникся уважением к Ромашкину: оценил его благородный порыв. Что бы могло произойти с Ромашкиным в кабинете Кремнева, если бы он оказался не прав? Страшно подумать. Не побоялся — сам напрашивался идти. Одно из двух: либо Ромашкин уверен в правоте, либо, в худшем случае, хотел принять вину на себя, выгородив редактора.

Кремнев встретил редактора насмешливой улыбкой, но руку пожал крепко, по-дружески. За последний год Семен здорово поседел: волосы стриг накоротко, под бокс, даже виден был бугроватый череп. Седина, однако, заметна: словно эту умную голову крупно посолили. Нос орлиный, а глаза в мелких сеточках морщин смотрят задорно.

— Ты чего на меня уставился? — спросил Кремнев.

— Гляжу вот: голова седая, а на щеках румянец, как у девушки.

Кремнев засмеялся:

— Не подлизывайся! Будет тебе сегодня на орехи, в этом-то я уверен. Не знаешь ты Васькина.

— А ты знаешь?

— Три года вместе солдатскую лямку тянули, строгий был комроты. Ого!

— Было. А теперь?

— Ну, теперь твой Ромашкин расписал лучше некуда, — опять засмеялся Кремнев.

— Может, он прав?

— Черт его знает! — посерьезнев, просто признался Кремнев. — Последние годы встречался редко и то где-нибудь на торжественных собраниях, мимоходом. Мне ведь одинаково будет неловко. Прав Ромашкин — неловко за Васькина. Все-таки солдат он был подходящий и мужик свойский, не раз из беды выручал. Прав Васькин — неловко перед ним, больно за газету. Зря сам не разобрался, без газеты!

Рубанул рукой Кремнев, и стальная нотка зазвучала в голосе, глаза посуровели.

Николаев готов был резко ответить, но появилась секретарша и доложила, что в приемной Васькин.

— Зови, — Кремнев сел, и глаза его снова приветливо светились.

Николаев на миг зажмурился. Каков он, этот Васькин? Как это ни странно, но он не знал его, хотя о Васькине писали в газете немало. Юркий, медлительный? Большой, маленький? Толстый, тонкий? Как будто это имело значение.

Вошел высокий, плечистый человек, с добродушными крупными чертами лица. Перевалистой, неторопкой походкой, по которой нетрудно было угадать человека, привыкшего быть в центре внимания, Васькин прошел к секретарскому столу, протянув через чернильный прибор большую, в рыжих волосах руку. С лица не сходила радостная улыбка — рад, рад встрече с сослуживцем. Пожимая руку Кремневу, Васькин басом пророкотал:

— Здоровенько жили, Семен Николаевич. Вид усталый, но выглядишь молодцевато. На плечах, почитай, целая армия.

— Знакомьтесь, — сказал Кремнев, показывая на Николаева. — Это наш редактор.

Васькин живо обернулся и весело прорычал:

— А-а! Тот самый, что наводит страх на обывателей? Наслышан! Что ж, рад познакомиться, — он пожал руку Николаеву.

Все трое сели. Николаев и Васькин друг против друга. Наступила неловкая пауза. Николаев посматривал на Васькина исподлобья, и против воли рождалась к этому большому, неторопливому человеку симпатия.

— Так уж мы, грешные люди, устроены, — забасил Васькин, поглядывая на секретаря горкома. — Сколько раз собирался к тебе, Семен Николаевич, зайти так, попросту, затащить к себе и за рюмкой поговорить о друзьях-товарищах. Не забыл, наверно?

— Нет, — улыбнулся Кремнев.

— А помнишь под Ковелем мы с тобой в переплет попали?

— Еще бы! Если бы не ты, туго бы мне пришлось!

— Вот я и говорю. Есть что вспомнить. И не мог к тебе собраться. Все что-то мешало.

Васькин достал платок, не торопясь, громко высморкался и продолжал:

— И никогда не думал, что приду к тебе не как фронтовой товарищ, а как жалобщик. Или еще хуже, как проходимец. Нет, ты посмотри на меня хорошенько — разве я похож на проходимца? — и Васькин обиженно засмеялся.

— Полноте, Андрей Петрович, — возразил Кремнев. Николаеву было стыдно. Он приготовился драться. А на него не обращали внимания. Не спрашивали. Его просто били, вежливо, рассчитанно.

— К сожалению, так. Правильно, у меня есть свой дом, маленькое хозяйство. Разве это возбраняется, а? Семен Николаевич?

— Нет, — качнул головой Кремнев.

— Ну, вот, — Васькин достал из кармана пиджака газету, развернул ее, и Николаев заметил, что почти каждая строчка фельетона подчеркнута красным карандашом. Живого места не осталось.

— Я привык к точности. Тут сказано, будто у меня полный двор живности. Даже если бы это было так, разве плохо? А у меня каких-то несчастных двадцать кур, коровешка с теленком да две свиньи.

Николаев насторожился, хотел было спросить: «А зачем вам столько? Вы ж прилично зарабатываете?», но промолчал. Молчал и Кремнев.

— Дальше. Написано, будто я у квартирантов обрезал свет. Неправда. Не я обрезал. Электрики сняли проводку в связи с ее непригодностью. Я себе направил, они не хотят. Ждут, что я им это сделаю. Пусть сидят без света.

— Позволь, — не утерпел Кремнев, — а какую они квартплату платят?

— И здесь неточность. Не двести, а сто восемьдесят рублей. У меня документы есть.

— Сколько же у тебя квартирантов?

— Двое. Две комнаты сдаю: старуха живет и один рабочий с нашего завода.

— Ну, хорошо, — посуровел Семен Николаевич. — Продолжай.

— Тут написано, будто я заставлял старуху лазить через окно. Будто я нарочно закрывал ворота на засов. Вымысел. Было всего два раза по недоразумению. Я считал, что она дома.

— Но она же, видимо, стучалась, — сказал Николаев. Васькин постепенно тускнел в его глазах.

— Возможно. Но у меня был включен приемник. И потом контузия, плохо слышу. Семен Николаевич помнит, когда меня контузило. Шарахнуло тогда не дай бог.

— Сколько же лет той старушке? — перебил его Кремнев, и Николаев почувствовал в его голосе стальные нотки.

— Кто ее знает.

— Под семьдесят, — уточнил Николаев.

— Возможно. Или вот…

— Обожди, Андрей Петрович, — снова перебил Кремнев. — Я что-то не пойму. Ты опровергать фельетон пришел или подтверждать.

— Я пришел с просьбой, — с достоинством произнес Васькин, — оградить меня от незаслуженных наскоков, чтобы меня не позорили перед людьми, чтобы не оскорбляли меня. Я имею пять правительственных наград, я лучший мастер на нашем заводе…

Кремнев поморщился и жестко сказал:

— Знаем. Но как же ты мог заставить семидесятилетнюю женщину лазить через окно, издеваться над ней?

— У нее, Семен Николаевич, два сына погибли в Отечественную, — вставил Николаев.

— Это же позор!

— По недоразумению, Семен Николаевич.

— Как же так, Андрей Петрович? — устало спросил Кремнев.

— Я требую, чтобы горком разобрался, только мальчишек ко мне больше не присылайте.

— Хорошо, — тихо произнес секретарь горкома. — Мы разберемся.

— Вот это правильно, — повеселел Васькин, и опять это был добродушный, улыбчивый человек. Он попрощался и вышел все той же неторопливой походкой уверенного в своей непогрешимости человека. Николаев проводил его взглядом и, когда за Васькиным закрылась дверь, задумчиво произнес:

— Такой представительный, симпатичный на вид дядька, а нутро-то гнилое.

— Философ, — едко усмехнулся Кремнев. — Оставь меня одного. Не до тебя.

Николаев не обиделся, приподнял на прощанье руку:

— Пока! — и вышел.

В редакции постоял в раздумье возле своего кабинета: что-то не хотелось туда входить. Прошел по коридору, взялся за ручку двери, ведущей в общую комнату, где занимались Ромашкин и еще два сотрудника, один новичок, только недавно принят, а другой старожил, и остановился: услышал голос Ромашкина. Неловко редактору подслушивать разговоры, а тут не утерпел.

— Из института ушел, а от тебя, уважаемый, и вовсе уйду. И покатился наш Колобок дальше искать медовую жизнь. Катился, катился и вот прикатился на стройку…

«Ах, стервец, — улыбнулся Николаев. — Новенького просвещает своей сказкой. Я тебе покажу!», но с места не сдвинулся, слушал чуть надтреснутый тенорок Ромашкина:

— «Колобок, Колобок, — сказали ему на стройке. — Останься у нас. У нас ты много заработаешь». Остался Колобок, да скоро ему здесь не понравилось, дальше катиться задумал. Его никто не держал, он все же заявил: «Я от папки ушел, я от мамки ушел, я из института, я из многотиражки ушел, а от тебя, уважаемый, подавно уйду». Катился, катился и к нам в редакцию закатился. А редактор здесь добренький, хоть и хмурость на себя напускает. Понравился Колобок редактору, тот и говорит: «Оставайся у нас, Колобок. У нас жить можно, не покаешься». Остался Колобок.

«Ну, и стервец!» — покачал головой Николаев и, резко отворив дверь, шагнул в комнату.

Разговор оборвался, усердно заскрипели перья. Ромашкин поерошил шевелюру и уставился на Николаева своими свирепыми глазами.

— Ты эту сказку брось рассказывать, — с нарочитой серьезностью произнес Николаев. — Нехорошо. Ты ж ни черта не понимаешь.

— А вы разве слышали? — простодушно спросил Ромашкин и вдруг улыбнулся. Миновала гроза — это он понял сразу, если редактор, вернувшись из горкома, начал с пустяков.

— Иди-ка, Ромашкин, на завод, нечего стул просиживать. Дам тебе кое-какие факты проверишь и напишешь. Ясно?

— Есть! — быстро отозвался Ромашкин Николаев вернулся в свой кабинет. Рабочий день, обычный день небольшой городской редакции продолжался.

НА ЛЕСНОМ ОЗЕРЕ

На лодочную станцию я приплыл вечером. Берег был глухой, сосновый. Лес корабельный, дремучий, подступал к самой воде. Сошел на берег и оказался в сумерках, хотя на спокойной глади озера пламенела пурпурная дорожка, а на кронах лип того берега трепетало зарево заката.

Федя Карманов, мой приятель, сидел на чурбане недалеко от дощатого продолговатого сарая — рыбачьей «гостиницы». Из маленького ведерка валил белый густой дым, разбивался о Федину спину и, распадаясь на два потока, тянулся к берегу. Этим нехитрым способом Федя охранял себя от комаров.

Федя задумчиво смотрел на длинный ряд лодок; легко покачиваясь от волны, рожденной моей лодкой, они глухо постукивали друг о друга бортами. Я посмотрел на худенькую спину парня, на непокорный жесткий чуб, выпирающий из-под серенькой старой кепи, на его чернобровое лицо, и мне почему-то стало жаль Федю: показался он каким-то маленьким, тщедушным рядом с корабельными соснами и величавым разливом озера. О чем он думал? Какие мысли тревожили его? Федя вообще не отличался общительностью. Но я его знаю давным-давно, кажется, еще с тех времен, когда он ходил под стол пешком. И отношения у нас были очень близкие, и Федя частенько откровенничал со мной. На озере он оказался случайно. Отец его — инвалид, в Отечественную войну потерял ногу, служил лодочником. Недавно заболел. Его увезли в город. Федя перед этим взял отпуск, куда-то собрался ехать, но раздумал и остался вместо отца. Не ахти уж сколько забот у лодочника: можно, и отдохнуть, вволю порыбачить… Неделя прошла еще ничего, а на вторую Федя заскучал — все-таки одиночество давило. Привык к коллективу, а тут один… Рыбаки наезжали редко, главным образом в выходные дни.

Я сел рядом с Федей и спросил его:

— Чего зажурился? Комары, что ли, одолели?

Он поднял на меня грустные глаза и виновато улыбнулся:

— Нет, понимаешь, покою от проклятых. Нарыбачил что-нибудь?

— Мало. Жарко, а вода еще холодная. Окунь не берет, а чебак надоел.

— Через недельку от окуня отбою не будет. Тогда потешишь душеньку, не уезжай.

Федя подбросил в ведерко сухих сосновых шишек — это они тлели в ведре. Потом спросил:

— Уху станешь варить?

— Утром уха, днем уха, вечером уха. Надоело.

— Надоест, — согласился Федя. — Это ее спервоначалу с аппетитом поешь, а потом не захочешь. Я вот тоже не люблю, чтоб повторялось одно и то же. Поневоле приходится. Назвался груздем, вот и приходится терпеть. Батька попросил еще недельку посидеть за него, а мне уже, по правде сказать, надоело… Убежал бы, да батьку не хочется подводить.

Мы посидели еще немного. Закат тихо догорел. И как-то сразу отодвинулся противоположный берег, окутался вечерней дымкой, озеро почернело. Стало прохладнее. Воинственно звенели комары, плескалась рыба. И вдруг в стороне, слева от нас, затукал моторчик лодки — затукал гулко, часто, неумолчно. И голубая лодка неожиданно вынырнула из-за островка и, высоко задрав нос, понеслась параллельно берегу. Скоро волны от нее добрались до нашего берега, заплескались, закачали лодки.

Федя заметно повеселел, вскочил на ноги и, сложив руки в трубочку, закричал:

— Ого-го-го-о!

Крик понесся над раздольной равниной озера и замер далеко, далеко за островами. Федя прислушался, крикнул еще раз, видимо, ожидая ответа.

Но ответа не было. Моторка бодро продолжала путь. Федю это нисколько не огорчило. Он снова сел, следя за лодкой, мягко, пожалуй, даже застенчиво улыбаясь.

Моторка вскоре развернулась и тем же путем уплыла за островок. Федя поднялся и сказал, что пора спать.

Мне не спалось. В «гостинице» было прохладно, зато пахло хорошо — увядшей травой. Комары не давали покоя и здесь. В голову лезли всякие мысли. Был и на соседнем озере, теперь вот четвертый день живу на этом, самом красивом, как мне казалось. Оно было большим, с причудливыми линиями берегов, с многочисленными заливчиками и зелеными островками. Лесное, глухое озеро. За ним синели пологие Уральские горы. Перед отпуском мечтал об этих краях, вечностью казались дни, отделявшие меня от блаженного мига, когда бы вдруг из-за крутого поворота лесной тропинки сверкнула желанная серебристая полоска воды! Но, как обычно, миновало первое возбуждение, и от красоты здешних мест стал уставать. Вернее, усталость рождали однообразие занятий, бездействие, или, как выразился Федя, стариковская жизнь. Потянуло к людям, пробудилась тоска по настоящему делу.

И я твердо решил завтра уехать. Повернулся к длинному узкому окошечку: скоро ли рассвет? Скоро ли утро? Но за окошечком плыла настороженная темень ночи. Ни огонька, ни звука, кроме комариного надоедливого звеньканья. Я закурил.

— Не спится, Володя? — спросил Карманов, брякнув коробкой спичек, он тоже закуривал. Наши спички вспыхнули враз, сдвинув темноту в углы. Но вскоре темнота сомкнулась снова.

— Какая-то чепуха в голову лезет, спать не дает. Домой меня, Федя, потянуло.

— Не спеши. Поживи недельку, а там вместе куда-нибудь махнем. Батька вернется и махнем.

Помолчали. Тлел огонек Фединой папироски. Иногда он вспыхивал неровным красноватым светом и опять сжимался в маленькую точечку.

— Слушай, а кому это ты давеча кричал?

— Тут одна незнакомая… — после продолжительной паузы отозвался Федя. Хотелось узнать, кто такая загадочная незнакомка, но спрашивать было неудобно. Я докурил папиросу, повернулся на другой бок, полный решимости заснуть. Вспомнив одно радикальное снотворное средство, принялся мысленно считать: «Раз… два… три…» Федя, должно быть, догадался о моем намерении и захотел мне помешать.

— Ты погоди спать, — сказал он, — днем выспишься, успеешь. Днем даже лучше — и комаров меньше, и солнышко припекает.

— А что ж делать, Федя? Днем дело найдется. Порыбачить можно, а я вот за земляникой думаю сходить.

— Ты вот спрашивал, Володя, — начал он, не обратив внимание на мой ответ, — кому я давеча кричал. По правде сказать, и не знаю. Вернее, знаю, но как-то так уж нелепо получилось, рассказывать даже неловко.

Однажды я на своей моторке поехал в ту сторону, за пионерлагерь. Избушка там есть. Не помню уж, что там надо было, но поехал и повстречал девушку. Взглянул на нее и думаю: «А где-то я эту рыжую красавицу видел. Где же?» И вспомнил. В конце позапрошлого года я был на катке и заметил эту девушку с подружкой. Она мне, поверишь, сразу понравилась: не скажу чем. Захотелось за нею приударить. Крутился вокруг них, старался обратить на себя внимание, даже упал. Они засмеялись, а я чуть со стыда не сгорел, честное слово. Подойти бы к ним запросто, завязать разговор, знаешь, как это делают некоторые — обо всем и ни о чем, легкий такой разговор. А я робею, боюсь. Потом все-таки насмелился: думаю, будь что будет. Они же вдруг свернули с дорожки и в сторону, не к выходу, а к забору, к тому месту, где в заборе дыра была. Они через эту дыру вылезли и покатились к мосту, это что через проливчик, который пруд с озером соединяет. Снегу было мало, лед хороший — вот они решили домой по льду добраться. Я тоже очутился у этой дыры, вылез наружу и остановился. Чего, думаю, мне надо? Если уж на катке стеснялся подойти, где столько возможностей предоставлялось, то здесь, в темноте, вовсе неудобно подходить: примут еще за какого-нибудь проходимца. И только это я повернул обратно, как слышу крик да такой, что душа оледенела. А крик из-под моста. Я туда. Навстречу мчится девушка, подружка той, за которой я хотел приударить. Слышу вода булькает. Сразу догадался. Под мостом вода-то не замерзает, течение там. Девушка и провалилась. Снял с себя ремень, подполз и бросил ей конец. Кое-как вытащил. А она, бедная, лишь поняла, что опасность миновала, так и потеряла сознание. Схватил я ее на руки, через насыпь — и в общежитие ремесленников, рядом оно. Залетел в первую же комнату, выгнал оторопевших ребят и растерялся: а что же дальше делать? Взял с тумбочки одеколон, растер ей виски и говорю подруге, чтоб быстрее снимала мокрую одежду с пострадавшей, а сам пошел искать во что ей переодеться. Наткнулся на сторожиху-старушку, рассказал ей, что мне надо.

Так вот. Переоделась она, я в ту комнату опять заглянул. Девушка на койке сидела, в тулуп закуталась и плакала, тихо так: лицо будто окаменело, испуг еще держал ее, глаза уставились в одну точку. Ох, Володя, какие то были глаза! С пятак, наверно, и синие-синие, а ресницы длинные, брови вразлет. В глазах тех грусть, беспомощность и слезы — у меня сердце заныло. Взял бы и исцеловал ее, честное слово. Увидела меня, сквозь слезы улыбнулась и прошептала: «Спасибо».

Неловко мне стало, не то, чтобы неловко, а уж как-то очень печально, самому впору плакать. Повернулся я и выскочил из комнаты. Шел домой, а передо мною, как живые, ее глаза — красивые, в слезах. Почем зря себя ругал: вот ведь дурак, в самом деле, ни имени не спросил, ни кто такая не узнал, а чувствую — крепко зацепилась она за мое сердце.

— И не встречался больше? — спросил я.

— Нет. Не приходилось. А тут смотрю — она! И знаешь, хотел уже подойти и сказать: «Здравствуйте, вы, наверно, меня забыли. А я помню». Не подошел.

— Побоялся?

— Оробел, Володя. Отец ее инженер, у нас в цехе работает. Они, кажется, всей семьей в той избушке отдыхают. Каждый вечер на лодке катаются. Как увижу, словно вот, знаешь, на душе светлеет, радость появляется.

— Эх, и чудак же ты, Федя!

— Чудак, — согласился он.

— Ясное дело! Заводи-ка ты завтра моторку — и к ней. Представься. Должна вспомнить тебя. Не каждый же день появляются у нее такие спасители, как ты.

— Ты, Володя, не смейся. Это дело святое. Не надо над этим смеяться.

— Не смеюсь я, Федя, откуда ты взял?

Федя не ответил, задумался. А подслеповатое окошечко «гостиницы» уже промывал ранний рассвет.

* * *

Утром я ушел в лес за земляникой. Ее нынче было столько, что лесные полянки были ею усеяны, как капельками крови. Хоть рыбы не наудил, так зато привезу домой земляники. А ехать надумал завтра утром. Пойду в пионерлагерь: туда часто приходят машины из города — довезут!

В «гостиницу» вернулся вечером. Федя рыбачил на лодке почти у самого берега, помахал мне рукой. Я страшно проголодался. Разжег костер — хотел вскипятить чай и разогреть консервы. Федя снялся с якоря, крикнув:

— Погоди! Уху будем варить. Окунишек надергал.

Мы чистили рыбу, когда послышался веселый говорок моторки. И вот на озерный простор вырвалась стремительно голубая лодка и поплыла вдоль берега. Федя вскочил, держа в правой руке перочинный нож, а в левой — окуня, и загляделся на лодку. На лице сияла улыбка. Нос лодки высоко задрался, а за кормой бурунились волны. Они расходились в стороны и постепенно гасли, превращаясь в безобидную рябь.

Лодка проплыла мимо нас и вдруг затихла. Федя озабоченно нахмурился, вглядываясь вперед. Что там могло произойти? Может быть, девушка нарочно выключила мотор, чтоб послушать вечернюю тишину? А, возможно, авария случилась? Подождав еще несколько минут, Федя прыгнул в свою лодку, оттолкнулся от пристани, дернул заводной ремешок. Мотор заработал, и лодка рванулась навстречу другой. Не доплывая, Федя выключил мотор, и две лодки встали борт к борту. Так и есть: приспосабливают буксир. И вот сияющий Федя подрулил к пристани, бодро выскочил на настил. Подтянув, обе лодки, скрылся в «гостинице», через минуту появился с брезентом и расстелил его на берегу. Все это он делал, абсолютно не замечая меня. Потом помог девушке снять мотор, положить на брезент. Открутили верхнюю крышку, и оба склонились над обнаженным замасленным механизмом. Одна голова черноволосая, стриженная под бокс, другая рыжая, с веселыми кудряшками. Девушка в самом деле была красивая. Профиль гордый, чеканный — что-то в нем было эллинское. Хороши были глаза — большие и синие, как та дымка, сгустившаяся над далекой Юрмой.

Федя витал в седьмом небе, из кожи лез, чтобы блеснуть своими познаниями в капризах двигателя внутреннего сгорания. Девушка — я слышал — сказала:

— Погодите, пожалуйста. Я сама!

Федя, по-моему, даже обалдел от радостного изумления: сама! Заикнулся даже:

— У-умеете?

— А как же? — просто ответила она. — Ничего сложного.

Я сварил уху, они все копались в моторе, пыхтели от усердия (или мне показалось?). Пригласил Федю и ее поужинать, но они отмахнулись от меня, как от комара. Устранив, наконец, неполадку, они установили моторчик на место, и девушка уплыла, признательно помахав Феде рукой и улыбнувшись ему, как своему близкому другу. Наверное, этой улыбки и хватило на то, чтобы он забыл и про еду, и про сон. На берегу торчал до сумерек и все глядел в ту сторону, в которой скрылась и замолкла моторка. Спать лег голодным. Утром Федя сообщил мне:

— Машей зовут, понимаешь? Она даже «Победу» знает.

— Смотри ты! — подзадорил я его.

— Ну да! Водит сама. Разбирается. Студентка, на историка учится. Здорово, а?

— Здорово!

— Отец ее натаскал. Он у нас в цехе начальником. Сухарь сухарем. Бюрократ бюрократом. А поди-ка ты, дочь как выучил! Здорово, а?

Федя приблизился ко мне и снова понес свое:

— Слушай, не уезжай, а? Чего ты рвешься отсюда? Посиди! День, два, ну три от силы. С тобой как-то веселее.

— Хватит, Федя. Уже решено, и нечего об этом толковать.

Он обиделся. Плотно увязав рюкзак и пожелав Феде всего наилучшего, я зашагал к пионерлагерю. И по дороге взбрела в голову шальная мысль — не выкинешь ее, не обойдешь. Что если разыскать златокудрую красавицу и поведать, кто такой Федя и чем она ему обязана. Сам ведь он никогда не скажет, скорее провалиться сквозь землю, чем напомнит ей зимний вечер, когда она чуть не попала в общество русалок. Возможно, этим я сколько-нибудь помогу их окончательному сближению. Признаться, очень хотелось видеть Федю счастливым. А златокудрая могла сделать его таким, чуяло мое сердце.

Колебался я недолго. Через час, раздвинув заросли малинника, я очутился на полянке, которая одним краем упиралась прямо в озеро. На полянке, прижавшись спиной к дремучему лесу, поблескивала двумя маленькими окнами избушка. Возле берега чернело кострище с почерневшими камнями. Недалеко шершавый самодельный стол, а вокруг него скамейки с наглухо забитыми в землю ногами. У воды сооружены мостки, возле них покачивались на мягкой зыби две лодки, одна знакомая — голубая. Девушка лежала на мостках в купальнике и загорала. Лицо прикрыто газетой. Я смущенно кашлянул. Девушка поднялась на локтях. Увидев непрошеного гостя, вскочила на ноги, торопливо накинула халат. Смутилась она не меньше, чем я. Поздоровавшись, не знал, с чего начать. Росла неловкость, пауза затянулась. И тогда девушка спросила:

— Вы ко мне или к папе?

— К вам.

— Садитесь, — пригласила к столу.

— Спасибо. Я на минуточку, — но сел. Она пристроилась рядом, покрепче запахнула халат. Этого халата хватило бы на двух таких девушек, как она. Видимо, мать ее была солидной комплекции.

Сбивчиво поведал ей о цели своего визита. Хвалил Федю. Она слушала внимательно, искоса поглядывая на меня. Я чувствовал на себе ее цепкий, горячий зрачок.

— Вы ведь к нему пойдете? — спросил я.

— Конечно же…

— Очень прошу: не говорите о нашем разговоре. А то он будет сердиться.

— Какой он… Я и не знала. Спасибо вам, — проговорила она задумчиво и вдруг стала уверять: — Нет, нет, не беспокойтесь, я вас не выдам. Как можно! Скажите, он здесь работает?

— Тут он за отца. Работает на механическом заводе.

— А фамилия? — пророкотал чей-то бас, я вздрогнул от неожиданности. Маша весело рассмеялась и сказала:

— Папа, нельзя ли осторожней?

Только теперь заметил чуть в стороне гамак, скрытый от посторонних глаз кустом боярышника, а в гамаке — мужчину, седого, но румяного, в шелковой сетке и в пижамных брюках. Он лежал, заложив руки за голову, и как будто слушал нас.

— Как фамилия? — повторил он.

— Моя, что ли? — растерялся я.

— Нет. Того лодочника.

— Карманов.

— Федор?

— Да.

— Бузотер ваш Карманов.

— Папа!

— Что папа? Бузотер. Ласковее не могу. В цехе он у меня. Знаю.

— Папа, зачем ты нам мешаешь? Вот всегда ты так.

— Я не мешаю. Я всего лишь дал справку.

— Не нужна нам твоя справка.

Меня рассердило это бесцеремонное вторжение в наш разговор. Особенно обидно было за Федю. И я возразил:

— Послушайте, зачем же честных ребят обзывать бузотерами? Карманов — парень принципиальный, хотя и тихий. Мимо беспорядков не пройдет.

— Вот-вот, как крючок — за все цепляется. Ему-то что: отстоял положенное у станка — и трава не расти. А с тебя начальство сто шкур спустит — стоном стонешь, а тут еще эти бузотеры под ногами. Небось завоешь!

— Папа, ну что ты, право!

— Ладно, молчу. Молодой человек, посоветуйте, где разжиться червями? Душа рвется рыбачить, а черви мои пропали.

Я засмеялся: уж больно резкий был переход от одного к другому. Улыбнулась и Маша. А он что-то пробурчал недовольно, и я подумал о том, что этот старикан, должно быть, не такой-то уж плохой, как рисовал его Федя.

— У Карманова, — ответил я.

— У бузотера? Увольте! — но, поразмыслив, произнес неуверенно: — А впрочем… это даже лучше. Машенька, съезди-ка, милая, к нему. Мол, Борис Павлыч просил.

Я извинился за беспокойство и зашагал через полянку, направляясь к тропинке. Маша сказала, что эта тропинка приведет меня прямехонько к пионерлагерю. Я не успел углубиться в лес, как услышал оклик Маши. Остановился, подождал ее.

— Я хочу сказать… — почему-то замялась, теребя в руках березовый листок. Потом подняла на меня глаза и продолжала:

— Только для вас. Не было со мной такого случая, не тонула я. С кем-то он меня спутал.

— Вот оно что, — произнес я, обескураженный этим признанием. Вздохнул: значит, ошибся Федя. Жаль.

— Только, пожалуйста, не говорите ему об этом, — принялась горячо уговаривать меня девушка. — Пусть он думает, как раньше. Хорошо? Вы ведь обещаете? Это очень важно!

— Обещаю! — улыбнулся я и протянул ей руку. — Вот!

Ее пожатие было крепким, энергичным, и мне это понравилось.

Так в тот чудесный летний день на берегу лесного озера мы с Машей составили заговор. И сегодня мне кажется, что не будь этого заговора, то, возможно, Борис Павлыч все еще считал бы Федю человеком неуживчивым и бузотером. А вот теперь он круто изменил мнение о моем приятеле и своем близком родственнике.

ЧЕЛОВЕК ИЩЕТ СЧАСТЬЯ

Повесть

1

Андрей проснулся ночью. Недалеко выли волки. Это было невероятно, чтобы в июле выли волки. Но Андрей проснулся именно с таким ощущением, будто сон его нарушило заунывное, хватающее за душу завывание: у-у-у-о-о-у-у.

Дверь избушки была открыта — даже ночью стояла духота.

В густо-синем мраке застыли сосны. Сразу за ними обрывался лес, зияла темная пустота. Дальше мрачнела дальняя гора, над ней мигала зеленоватая звездочка.

Пахло увядающей травой и еще чем-то терпким и очень знакомым, кажется, полынью.

Андрей потянулся, хотел было поднять над головой руки, вытянуть их, но ойкнул. Вот так всегда забывал о своей болезни.

Андрей снова прислушался: по камням будто кто-то ходит. Шуршали мелкие камешки. «Что такое?» — в тревоге подумал Андрей и поднялся на лежанке.

Вдруг совсем рядом, за стеной избушки завыл волк: у-о-о-у-у!

Ему вторил другой.

У Андрея побежали по спине мурашки. Схватив топор, выглянул наружу. Что-то непонятное творилось в природе. Это Андрей понял сразу.

На горе было прохладнее. Однако воздух не был так чист, как вечером. В него примешался горький запах дыма.

Андрей взобрался на большой камень — шихан и все понял: у северного подножия горы Егозы начался лесной пожар. Андрей вернулся в избушку, крутнул ручку допотопного телефона и, схватив трубку левой рукой, закричал:

— Ало! Ало! Кордон! Кордон!

Кричал он, наверно, с минуту, пока не проснулась телефонистка.

— Кордон? Это Синилов, наблюдатель с Егозы. В пятнадцатом квартале пожар. С вечера не было. Ничего не было. Это недавно.

Андрей повесил трубку на рычажок, вышел из избушки и сел на камень.

Вот отчего выли волки. Их потревожил лесной пожар.

Сейчас не только волки бегут от огня. В ночной тайге, такой таинственной и необъятной, сейчас паника.

А пожар разгорался. Он бушевал внизу. Темнота скрадывала расстояние: казалось, до него рукой подать, хотя было пятнадцать километров.

Ночь была многозвездной. Вдалеке, слева и справа, стыли горы. Тишина стояла такая, будто весь мир прислушивался и настороженно ждал каких-то событий. А между гор плясало и трепетало багровое пламя.

Андрей смотрел на всполохи пожара. Он представил: на кордоне сейчас подняли тревогу. Первая группа сезонных рабочих, вероятно, уже брошена на грузовиках к месту пожара. Завтра утром, а может быть, и ночью, придут люди из города. И начнется ожесточенная борьба между людьми и стихией. Огонь отрежут, сожмут в тиски. Он будет бесноваться, кое-где сумеет прорвать кольцо блокады. Но ему вновь отрежут путь.

В детстве Андрею приходилось тушить лесной пожар. А теперь вот он, двадцатипятилетний парень, слесарь первой руки, вынужден прозябать на горе в жалкой роли наблюдателя.

До него жил старик. Жаловаться стал: тяжело подниматься на такую гору. Жить все время на горе нельзя. То продукты нужны, то вода вышла. А помощников нет. Вот и взяли сюда Андрея. Врач одобрил:

— Удивительное место! И воздух горный, и беспокойства меньше. Поправишься — на операцию можно.

Жил Андрей на Егозе третий месяц. До этого работал слесарем. Это был первый лесной пожар при нем.

…Между тем занимался ранний июльский рассвет.

2

Утром, когда поднялось солнце и рассеяло в низинах белесый туман, взору открылись неохватные дали. На восток зеленым ковром расстелилась холмистая равнина со светлыми озерами и бурыми прямоугольниками порубковых вырезок. Кое-где еще таял туман, а там, где по буграм раскинулся городок, туман был гуще и темнее, к нему примешивался дым заводов и железнодорожной станции.

А на все другие стороны света дыбились лесистые горы.

В пятнадцатом квартале и его окрестностях поднимался над лесом белесый дымок. Он полз по верху тайги, надвигался на гору, но до вершины не доходил — растекался по сторонам. У избушки пахло гарью.

День обещал быть опять жарким — туманные росы и чистое, немножко сероватое небо по горизонту. Андрей позавтракал и устроился в тени возле избушки.

Чувствовал ли он одиночество? Конечно, его тянуло к друзьям. Особенно грустно становилось под вечер или в бессонные ночи, а такие бывали нередко. И в то же время одному быть приходилось редко, а это все-таки скрашивало однообразие, отвлекало от дум.

На Егозе скрещивались многие лесные тропы. Были и удобные пути — через перевалы, в обход горы, по северному и южному склонам.

Но большинство троп, однако, перехлестывалось на вершине Егозы. И путь труднее, и подъем круче, а вот шли именно здесь. Как бы человек ни привык к равнине, к степному раздолью, попав однажды на гору, увидев красоту родной земли с птичьего полета, он никогда не уступит случая еще раз бросить взгляд на синие дали с высоты.

С самого веселого месяца мая, когда кругом все зазеленело и стало по-летнему тепло, появились на горе младшие школьники — у них начались каникулы. У Андреевой избушки то и дело слышался гомон детских голосов. Ребята лазили по склонам, по теневым местам и собирали кислицу. Любили ребята эту кисло-сладкую траву. Приходили на гору и новички. Их можно было узнать сразу: держались они не так уверенно, боялись еще леса.

Особенно запомнился Андрею вихрастый черноглазый мальчуган в новеньких тапочках. Андрей спросил тогда с улыбкой, зачем он надел новенькие тапочки — здесь же сучья да камни.

Мальчишка недоуменно посмотрел на бородатого дядю и сказал:

— Так ведь это мама специально купила!

В июне поспела земляника. Словно бы весь лес наполнился ее чудесным запахом. Земляникой пахли ветры, а девушки, отдыхающие у избушки, приносили столько этого аромата, что Андрей пьянел.

Девушки смеялись над ним:

— Сколько тебе лет, дедушка?

Андрей поглаживал черную окладистую бороду, большим пальцем важно раздвигал черные, с рыжинкой усы и говорил:

— А ну, которую поцеловать?

Девушки со смехом выталкивали какую-нибудь тихоню. Андрей приближался. Та, закрыв лицо рукой, пятилась, визжала. Девичий смех, кажется, слышали и на кордоне. Недаром телефонистка спрашивала по телефону полунасмешливо, полуревниво:

— У тебя опять ягодницы визжали?

Когда уходила такая веселая компания, Андрей ложился на траву и думал.

…В январе он поехал на целину. Попал в новый совхоз. На заводе был секретарем цехового бюро комсомола, а в совхозе его избрали в комитет комсомола. Там он встретился с Дусей. И она тоже была членом комитета. Скромная, с красивыми косами, карими глазами, которые удивленно и радостно смотрели на мир. При встречах — Андрей заметил — она смотрела на него именно так: удивленно и радостно, словно бы говоря: «Ах, как замечательно, что ты есть на свете, как я рада, что у меня есть такие друзья».

С нею рядом легче было жить и работать. На комитете журила кого-нибудь, словно бы удивлялась: «Как это у нас еще водятся такие глупости?»

И всем становилось неловко от того, что такие глупости действительно еще живучи.

В восемнадцати километрах от центральной усадьбы совхоза Степного образовалось Южное отделение. На комитете возник разговор, что там еще не создали комсомольскую организацию, хотя комсомольцев туда уехало много. А скоро уже полевые работы. Дуся тогда спросила:

— Как же так получилось, ребята?

После долгих споров, которые, собственно, свелись к тому, что комитет комсомола проморгал такое важное дело, к единому мнению не пришли. Ни у кого и мысли не было, чтобы направить на новое отделение в мартовскую сумятицу кого-нибудь из членов комитета.

Тогда поднялась Дуся, откинув с плеча за спину косу:

— Для чего ж тогда воду в ступе толкли? Надо ж, товарищи, немедленно туда ехать!

Ехать было нельзя, все это понимали. Снег таял вовсю: попробуй-ка, проберись сейчас через овраги! Тогда Дуся вызвалась идти пешком. Все запротестовали, поднялся спор. В конце концов секретарь разозлился и закричал:

— Да замолчите вы наконец!

Дуся настаивала на своем, и ее поддержал Андрей — он хотел идти с нею. Махнули рукой на упрямую девчонку, и Дуся собралась в путь. От попутчика наотрез отказалась. Андрей сначала обиделся. Но можно ли было сердиться на Дусю? Она отправилась в путь чуть свет. Андрей поджидал ее за околицей. Принес обыкновенную лыжную палку — все же в дороге с палкой было удобнее. И опереться можно, и прыгать легче, если потребуется.

Дуся улыбнулась:

— Спасибо, Андрюша. А я не догадалась.

И она пошла. Оглянулась, помахала ему рукой и скрылась за увалом.

О ней ничего не слышно было больше недели. В комитете начали беспокоиться, кляли себя за то, что отпустили ее одну. Уже согнало снег с полей, обмелели ручьи в оврагах. В один из ярких дней начала апреля ворвалась на центральную усадьбу бричка, запряженная парой лошадей, а на бричке — пятеро комсомольцев и с ними Дуся. Въехали в село с песней, подкатили к дому, где помещался комитет комсомола. Один из приехавших заорал во все горло, не вылезая из брички:

— Алло! Секретарь! Принимай нового секретаря комсомольской организации Южного!

Кто был в комитете, все высыпали на улицу. Ребята вывалились из брички, бережно высадили Дусю.

— Молодец, Дуся! — сказал обрадованный секретарь комитета.

Пожал ей руку и Андрей, спросил:

— А где же секретарь Южного?

— Здорово живешь! — засмеялись комсомольцы. — А кому ты сейчас руку жал?

— Да вы что, ребята!?

— Ничего! Избрали и все. Такие девушки самые подходящие для нас.

Дуся взглянула на Андрея, и он понял немой вопрос: «Как же могло быть иначе, Андрюша?».

Ох, как скучал Андрей по девушке и ребятам. Много читал. В правом углу избушки пристроил что-то наподобие книжной полки. Мало пришлось учиться: кончил только восемь классов. Мысль об учебе не покидала никогда. Крутая перемена в жизни из-за болезни принесла множество свободного времени. И книги поглощались одна за другой.

У Андрея было пылкое воображение и хорошая память. Порой забывался, и тогда оживало прочитанное. То виделись высокогрудые гордые ладьи князя Олега, смелые схватки с византийцами и Олегов щит на вратах Царьграда. То Жанна Д’Арк, чудесная девушка, облаченная в тяжелые рыцарские латы, увлекала французов на битву за родину против иноземцев. Вместе с Колумбом отправлялся в опасные путешествия искать сказочную Индию, мчался на каравеллах сквозь буйный океан, а впереди была неизвестность, лишь морские чайки были предвестниками легендарного открытия. А потом путешествовал с отважным Никитиным, и голубая Индия поражала его своими чудесами.

…Пожар, кажется, потушили. В том месте курился белесый дымок. Еще роса на траве не обсохла, еще в голубой лесной тени было прохладно, еще солнце палило не так жарко. Расстелил в тени избушки одеяло и забылся над книжкой.

Отвлекли ребячьи голоса. Отложив книжку, Андрей приподнялся. Их было четверо, этих голосистых мальчишек. Они поднимались на вершину по северному склону, выбрались на кремнистый гребень и направились к избушке. Впереди вышагивал старый знакомый, тот самый вихрастый мальчуган, которому мать купила новые тапочки для лесных хождений. Звали его Борисом.

Гомонливая компания подошла к Андрею. Он поднялся. Мальчуганы наперебой стали о чем-то рассказывать. Андрей засмеялся и сказал:

— Обождите. Не все сразу. Давай говори, Борис.

— Там дикий козел в яму провалился! — выпалил Борис, и мальчуганы снова загалдели, стараясь перекричать друг друга.

— Тише! — рассердился Андрей. — Какой козел?

— Обыкновенный. Только без рогов, — сказал Борис.

И ребятишки повели Андрея к месту происшествия. Спустились вниз, пробираясь сквозь заросли малины. Впереди шел Борис. Иногда он вовсе пропадал из глаз Андрея — высокий был малинник, и только среди зелени алела тюбетейка. Андрей подумал тепло: «Следопыт! Как он тут быстро освоился!».

Возле шурфа остановились. Когда-то в этих местах ходили геологи, набили шурфов, а потом забросали их жердями. Но этот шурф был мелким и поэтому его оставили открытым. Дожди и весенние воды размыли края, сделали их пологими.

На дне ямы действительно что-то лежало. Нагнувшись, Андрей увидел молодую красивую косулю с рыжеватой шерстью. Она испугалась, стремительно рванулась вперед, вскочила на ноги. Но тут же, вскрикнув жалобно, упала и печально глядела на людей большими иссиня-черными глазами. Бока вздрагивали, а черная влажная мордочка неожиданно потянулась к Андреевой руке. Кто-то из мальчуганов оступился, косуля снова дернулась, забилась, и Андрей укоризненно сказал:

— Не бойся, дурашка. Мы ж не тронем тебя. Вот что, — обратился он к мальчишкам, — давайте вытаскивать.

Андрей отстегнул свой ремень и подал Борису, Нашлось еще три ремня, правда, маленьких, но когда их связали вместе, получилась длинная ременная веревка. Борис прыгнул в яму. Не без труда он просунул косуле под брюхо ремень и связал концы над спиной.

Общими усилиями удалось вытянуть косулю из шурфа. Она настолько была испугана, что не сопротивлялась, а только смотрела на людей печальными глазами.

Косуля лежала на земле и не поднималась.

— Она, кажется, ногу повредила! — присвистнул Андрей. — Плохо!

Так молодая косуля очутилась у Андреевой избушки. Андрей вместе с Борисом сделал загончик, где и поселил пострадавшую. Двух других мальчуганов послал вниз за водой. Сначала косуля пить отказывалась, подозрительно посматривала на людей.

— Идем отсюда! — махнул Андрей здоровой рукой, и они спрятались за деревьями. Косуля робко потянулась к ведру, но резко отпрянула — смущал человеческий запах. Однако жажда взяла верх. Косуля приложилась к ведру, и уже никакая сила не могла оторвать ее от влаги.

Теперь Борис целыми днями пропадал на горе. Он где-то раздобыл ржавый серп, резал им для косули траву, бегал за водой к роднику, что пробился у подножия горы, часами просиживал с Андреем, донимая его вопросами.

Андрею нравился смышленый малыш, нравились бойкие черные, как смородинки, глаза. Неожиданные вопросы Бориса ставили в тупик.

— Дядя Андрей, почему сколько мы ни ухаживаем за козочкой, а она боится нас? — спрашивал он, и глазенки в ожидании ответа смотрели прямо в Андреевы глаза. Ответ следовал сбивчивый, путаный, потому что и сам Андрей толком не знал, почему до сих пор дичится козочка. Борис не соглашался с его объяснениями:

— Мы ее не обижаем ведь!

Однажды Борис задержался на горе дольше обычного. Андрей забеспокоился, стал выпроваживать мальчугана домой.

— Иди, иди, — говорил он, подталкивая Бориса в плечо. — Мать потеряла тебя, а потом и мне влетит за компанию.

— Не, мама не заругается. Она же знает, где я.

— Все равно. Уж ночь скоро, а идти тебе далеко.

— Я возьму, да и заночую у вас, в избушке. Вот хорошо-то будет!

— Не валяй дурака! — рассердился Андрей.

— У меня мама хорошая. Я ей сказал: мама, может, я заночую у дяди Андрея. Она говорит: ночуй, только будь осторожен. Чудная! Волки тут, что ли?

— И волки есть.

— Ну, уж и волки! Они сейчас человека не трогают.

— Попробуй, попадись им на зуб! — улыбнулся Андрей.

— Нет, правда. Они сейчас смирные. Наша учительница рассказывала. И мама. Она тоже учительница.

— Гляди, Борис! — погрозил пальцем Андрей. — Как бы нам с тобой нагоняя не было!

— Не!

Они поужинали, накосили косуле свежей травы. Андрей вдруг спросил:

— Где у тебя отец работает?

— Отца у меня нет, дядя Андрей, — тихо отозвался Борис, вздохнул, поднял глаза-смородинки и добавил: — Он с другой тетей живет.

— М-да-а… — произнес Андрей и привлек мальчугана.

Тот доверчиво прижался и в порыве откровенности поведал:

— Вот вырасту, я с ним не буду разговаривать. Пусть знает!

Не ложились спать допоздна. Уже звезды высыпали на темном небе. Так и сидели молча на пороге избушки, прижавшись друг к другу.

3

Утром явилась мать Бориса. Борис заметил сначала, как за кустами шиповника мелькнула белая косынка и синяя кофточка. Когда мать вышла на чистое место, вскрикнул радостно:

— Мама идет! — и сломя голову кинулся навстречу. Андрей нахмурился. Этого еще не хватало! Придется сейчас оправдывать мальчонку. И почему он вчера не настоял на своем, не отправил Бориса домой?

Андрей спустился к загончику, бросил косуле охапку травы, поставил ведро, а сам исподтишка, с тревогой, наблюдал, как Борис с матерью подошли к избушке.

— Дядя Андрей! — крикнул Борис. — Идите скорее сюда.

Андрей откликнулся и, внутренне робея, стал подниматься наверх. Гостья на вид была еще молода — лет тридцати не больше. Лицо открытое, милое, с такими же глазами, как и у Бориса. Только эти глаза не были такими наивно-чистыми, как у сына. В них проглядывали и мудрость житейская, и горечь, и жажда жизни. Роста она была невысокого, с заметно полнеющей талией.

— Здравствуйте, — буркнул Андрей, — мы вас не ждали.

Она приветливо кивнула головой и улыбнулась:

— А вас за Берендея можно принять, — и протянула Андрею руку, маленькую, пухлую, — Нина Петровна Орлова, мать Бориса.

— Очень приятно, — смутился Андрей. — Синилов.

— Дядя Андрей, — опять улыбнулась Нина Петровна. — Этот Миклуха-Маклай, — потрепала она по голове сына, — о вас мне все уши прожужжал. Вот я и решила познакомиться с вами. Благо, предлог был: Боря у вас ночевал. Материнское сердце ревниво!

— Вы знаете, — в отчаянии сказал Андрей, — мне вас угощать нечем.

— Господи! Разве я за угощением шла!

— Тогда садитесь, хоть сюда, — он показал на порог избушки, — хоть сюда, — кивнул на камень, в зависимости от обстоятельств служивший то стулом, то столом.

Нина Петровна села. Разговор не клеился. Андрей, взглянув украдкой на Орлову, поймал на себе ее пристальный взгляд. Стало неловко, и он с грубоватой прямотой спросил:

— За Бориса боитесь?

— Что вы! — смутилась она. — Я просто подумала: зачем вам такая пышная борода? Она не украшает вас.

— Но парикмахер не догадался прийти.

— Вы сами!

Андрей поморщился, потупил взгляд: ему всегда делалось больно, когда кто-нибудь напоминал о болезни. Правую руку он не мог подтянуть не только до подбородка, но и до груди. Одолевал туберкулез плечевой кости…

Андрей резко поднялся, вошел в избушку. Хотя ему вовсе не нужно было звонить на кордон, все-таки крутнул ручку, взял трубку и спросил время. Это немного охладило.

Когда он появился снова и сел на порог, Нина Петровна виновато сказала:

— Простите, я не хотела вас обидеть.

Они ушли с Борисом за ягодами. Андрей взял книгу, но не читалось. Сходил к загородке — там делать было нечего. Лег на спину и стал думать, а думы путались. Осенью поедет на операцию — чистить кость будут. Скорее бы!

Ягодники вернулись поздно, отдохнули у избушки и собрались домой. Нина Петровна спросила на прощанье:

— Вы не обидитесь, если я завтра обернусь парикмахером?

Хотелось сказать спасибо, а вырвалось другое:

— Не стоит. Лучше отпустите завтра Бориса.

— Хорошо, — задумчиво произнесла она, — наверно, я его отпущу.

А назавтра пришли оба. И как ни странно, Андрей ждал их обоих.

— Берегитесь! — весело сказала Нина Петровна. — Я принесла самое страшное для вашей бороды: ножницы и бритву.

— Вот вы, в самом деле, какие! — пробормотал Андрей. — Лишние хлопоты.

— Какие там хлопоты, я все равно в отпуске, делать мне нечего. Присаживайтесь, где удобнее. И не возражайте! Бориска! Разведи костер и согрей воды. Пока я стригу, чтоб вода была готова!

Андрей покорился. Нина Петровна, как заправский парикмахер, пощелкала ножницами, нахмурилась, сжала губы, обошла вокруг Андрея.

— Ну-с! — улыбнулась она. — Начнем!

Андрей смущенно прятал глаза.

Когда он, чисто выбритый, чувствуя непривычную легкость на щеках и подбородке, поднялся и улыбнулся благодарно, Нина Петровна посерьезнела сразу, взглянула на него с удивлением, будто увидела его впервые.

— Боже! — тихо произнесла она, прижав руки к груди. — Да вы еще совсем мальчик! Сколько же вам лет, Андрей?

— Скоро будет четверть века.

— Двадцать пять! — грустно качнула она головой. — Совсем, совсем мальчик.

С тех пор Нина Петровна частенько наведывалась к Андрею. Что-то влекло ее сюда, ему это было приятно. Однажды она пришла без Бориса. Андрей приподнял вопросительно черные брови, и она поняла, пояснила:

— Друзья сговорили на рыбалку. Просил не выпускать козочку. «Мама, говорит, пусть дядя Андрей козочку не выпускает. Завтра приду и выпустим вместе».

Косуля за это время поправилась. Хоть и не пугалась своих спасителей, а все же вела себя беспокойно: тосковала по воле.

— Ну, что ж, — согласился Андрей, — у него, пожалуй, больше прав ее выпустить, чем у меня. Подождем.

Нина Петровна присела на камень, Андрей — на свое любимое место, на порог избушки. Обхватив руками колени, Нина Петровна вглядывалась в зыбкое марево, что струилось перед соседней горой. Ветерок шевелил на висках завитки русых волос, и Андрею почему-то очень хотелось потрогать их рукой.

— Что вы так на меня смотрите, Андрей? — спросила Нина Петровна. — Я боюсь такого взгляда. Какие-то нехорошие мысли читаю в нем.

— Не знаю. Только мысли у меня самые хорошие, — Андрей привалился спиной к косяку. И захотелось ему поведать этой женщине о себе, о своей жизни. Помолчав, он тихо начал:

— Мать была больна. Я не помню: ласкала она меня когда или нет. Я ведь самый младший в семье. В войну она умерла. Мне тогда было двенадцать лет. Может, вам не интересно?

— Продолжайте, пожалуйста, прошу вас.

— И остался я один. Жить к себе взял старший брат.

…А было у Андрея три брата. Старший — Василий, молчаливый, угрюмый человек, имел большую семью — шестеро детей, мал-мала меньше. Работал на заводе, на фронт не взяли — остался по брони. Привел он в свой дом Андрея и сказал своим:

— Андрюшку не обижать!

Трудно доставалось в большой братовой семье, и не только Андрею — всем. И никогда, никто не упрекнул Андрея, что он лишний рот. Жена Василия не делала различия между ним и своими детьми.

Вскоре после войны прикатил в гости средний брат Виктор. Приехал по какому-то делу: говорил, что в командировку. Навез кучу подарков. Особенно щедр был к младшему брату. Говорил без умолку, горестно вздыхал, сочувствовал трудному житью-бытью Василия и хвастался, что сам устроился лучше. Василий слушал молча, исподлобья наблюдал за Виктором, а потом отрубил:

— Не хвастай! Я лучше тебя живу — у меня дети, видишь сколько! А у тебя нет. Значит нет у тебя радости.

Виктор обиделся и вскоре уехал. Уезжая, сказал Андрею:

— Ты, брательник, приезжай ко мне. Не покаешься.

Андрей решил воспользоваться приглашением. Не то, чтобы уехать хотел в Свердловск насовсем, нет, просто погостить, посмотреть на город. Жена Василия собрала ему чемоданчик, и Андрей отправился в путь.

— Зря! — в напутствие сказал ему Василий. — А впрочем охотку не сбиваю. Съезди.

В большом, шумном городе Андрей с трудом разыскал квартиру Виктора. Робея, нажал кнопку звонка. Дверь открыла дородная сердитая женщина в цветастом халате. Андрея она осмотрела подозрительно.

— Кого надо? — сурово спросила она. Андрей назвался. У хозяйки это не вызвало особой радости. Совершенно равнодушно повернулась она к гостю спиной и крикнула:

— Витя! К тебе!

Виктор вышел в полосатой пижаме, в тапочках на босу ногу. В коридоре горела лампочка, и тусклый свет ее глянцем ложился на лысину брата.

— А! — произнес он. — Ты! Ну входи, входи.

Хозяева оставили Андрея в кухне, а сами ушли в другую комнату советоваться. Андрей чутко прислушивался к бубнящим за стенкой голосам, но понять ничего не мог.

Наконец Виктор появился в кухне один, присел напротив Андрея и, пряча глаза, начал:

— Видишь ли, какое дело, брательник. Тут у нас появились непредвиденные обстоятельства, так что ты сам понимаешь…

От обиды сжалось сердце: да, Андрей понял, почему так мялся брат, так заискивающе улыбался: не хотелось принимать лишнюю обузу. Ну и пусть.

— Я тогда пойду, — упавшим голосом произнес Андрей. — Я пойду.

— Ты не торопись, — забеспокоился Виктор. — Ты хоть переночуй.

Андрей поднял глаза и вдруг увидел, какое багровое, до противного багровое лицо у брата. И эти капельки пота, выступившие на лбу, тоже были противными, и лысина отсвечивала противно. У Андрея даже дрожь пошла по телу.

— Нет! Я пойду, — уже твердо заявил Андрей. — Я еще успею на поезд.

— Смотри, смотри, тебе виднее, — пожал плечами Виктор. — А то бы переночевал. Утро вечера мудренее.

Виктор ушел в комнату, и Андрей отчетливо услышал, как он переговаривался с женой, сколько дать на дорогу непрошеному гостю. Виктор назвал какую-то сумму, а жена грубо перебила его:

— Не сори деньгами. И сотни ему хватит. Подумаешь, барин какой!

Виктор появился в прихожей и виновато, украдкой сунул Андрею сотенную бумажку. Андрей не взял. Бумажка упала на пол.

— Чудак человек! — удивился Виктор. — Деньги ведь. Бери, бери. Пригодятся.

Андрей выбежал из квартиры, услышал, как жена Виктора прорычала вслед:

— Щенок!

— Ох, какие эгоисты! — воскликнула Нина Петровна. Возле уголков рта резко обозначились горькие складки, а в глазах затрепетал незнакомый Андрею холодный огонек. На лице появилось выражение горечи и презрения.

— Уж так устроен, наверно, свет, — тихо проговорила Нина Петровна. — Людей вокруг много, хороших и плохих, а живет каждый для себя. И думает о себе.

— Не всегда так.

— Мало еще вы жизнь знаете, Андрей, не хлебнули ее через край и не дай бог. Я ведь тоже когда-то так думала. Я много мечтала, торопила время — хотелось скорее будущего. Каким оно было лучезарным, боже мой! В двадцать лет полюбила парня, тихого, скромного, умного. Я была счастлива, и все люди, казалось мне, были счастливы! Счастье затмило глаза, ничего я не замечала и замечать не хотела. А мой любимый женился на другой.

Нина Петровна потупила голову, несколько минут сидела молча: тяжело ей было. Когда выпрямилась, Андрей заметил в ее глазах слезы.

— Вы меня извините…

— Ничего… вы успокойтесь, — утешал Андрей.

— Спасибо. Я уже успокоилась. Потом боль в сердце притупилась. Я стала забывать измену. Молода была. Думаю, все равно найду свою долю — должна же она быть, эта хорошая моя доля, если мать на свет родила! Повстречался один мужчина, представительный, ласковый. Поженились. Я уже институт окончила, он учился заочно. Помогала ему как могла, поддерживала. Бориска у нас родился. Вот, думаю, и моя доля нашлась. Успокоилась. Выучился мой муж, инженером стал. Помоложе встретил, девочку почти, и опять осталась я одна. Теперь единственная во мне вера — это мой сын. Тяжело мне, ой, как тяжело — ни одной близкой души на свете нет. А у меня душа горит, кричать хочется. Ведь мне тоже хочется жить по-человечески. Разве я не имею на это право?

Уходила Нина Петровна от Андрея расстроенная воспоминаниями, откровенным разговором.

— Ты уж меня извини, Андрюша, — печально улыбнулась она на прощанье, — что я так с тобой откровенна. Ведь мне тоже хочется поговорить с кем-нибудь.

Жалко было эту славную маленькую женщину. Ободрить бы ее, сказать бы ей такие слова, чтоб веселее стало у нее на сердце. Да только не знал таких слов Андрей, не умел утешить. Он только сказал:

— Приходите еще, Нина Петровна. С вами так хорошо!

4

Вскоре погода испортилась. Начались дожди. Маленькую избушку обдувало со всех сторон ветрами, обмывало холодными дождями. Тоска одиночества настойчивее и настойчивее овладевала Андреем. Тогда пришел племянник Демид. Они были почти ровесниками — Демид был всего на два года моложе. Но плечистый, краснощекий, с диковатым взглядом серых глаз, с медвежьей увалистой походкой он казался старше стройного черноволосого Андрея. Как хорошо, что Демид пришел! Андрей изнывал от тоски: не появлялась Нина Петровна, не забегал Борис, исчезли ягодницы, надоели бестолковые разговоры по телефону с кордонной телефонисткой. Правда, эти разговоры имели одну положительную сторону: не давали забывать, что в мире еще кто-то существует, кроме него, Андрея. От книжек болела голова. Стихи не давались — сколько ни пробовал их писать.

Демид на горе был впервые: все некогда, дела. Он придирчиво осмотрел избушку со всех сторон, исследовал каждую щель.

— Свистит? — спросил он, показывая на щели. И неодобрительно покачал головой:

— Непорядок!

Молча выстрогал маленькую деревянную лопаточку, сходил в лес, принес моху, умудрившись где-то достать сухого, и, посвистывая, закрыл все щели.

— А теперь здоро́во можно сказать! — скупо улыбнулся Демид, и скуластое лицо с мохнатыми бровями сразу подобрело, стало привлекательным. Демид закурил. Как и отец, говорить много не любил, а уж если говорил, обязательно о деле.

— Держись. Я к тебе не простой. Письма принес.

— Письма?! — вскочил Андрей. — Откуда?

— Увидишь, — Демид полез во внутренний карман пиджака и вытащил сверток из газетной бумаги, перевязанный крест-накрест ниточкой. Андрей поспешно сорвал ниточку. Ах, этот Демид! Аккуратнейший человек, любящий всюду порядок — он и письма постарался плотно завернуть, в несколько слоев. Распутывай одной-то рукой!

— Дай-кось! — Демид не спеша развернул газету и вывалил на дощатый стол письма. Их было много: в серых, синих, белых конвертах, даже были треугольники.

— Ух ты! — изумился Андрей. — Да тут их, никак, штук тридцать?

— Двадцать семь, — уточнил Демид. — На заводе в комитете комсомола нашел. Спрашиваю на днях: Андрею Синилову писем нет? Думаю, не может быть, чтобы не было. Не такие ребята на целину поехали, чтоб забывать друга в беде. А Ванька Самойлов из механического — он теперь секретарем — говорит: «Нету». Тут Анечка вбегает: «Есть, есть!» Вот бюрократы!

У Андрея на глазах выступили слезы. Он обнял левой рукой Демида и проговорил:

— Спасибо, дорогой!

— Брось! Не я ведь писал, — грубовато ответил Демид, вообще не любивший сентиментов. Докурив папироску, он поднялся:

— Пока! Вижу, не до меня. Потом приду. Что принести?

— Ничего. Ой, и славный же ты, Демидка!

— Ладно, ладно. Да, чуть не забыл: Иван Митрич и Витька Горелов по привету передали, — пожав Андрею руку, ушел, ни разу не оглянувшись. Андрей крепко обрадовался привету от мастера и друга. С Витькой пришли в цех в одно и то же время и попали в заботливые руки Ивана Митрича.

* * *

Ах, какую драгоценность принес Демид! Андрей перебрал письма, нашел прежде всего от Дуси.

Снова в мыслях унесся в далекий целинный совхоз, в бескрайний расхлёст полей, в тот самый беспокойный мир, в котором хотел жить Андрей и где теперь жили его друзья. И повеяло весенними запахами талой земли, суровыми степными ветрами, очаровали серебряным звоном мартовские ручьи.

«Андрюша, милый, здравствуй! — писала Дуся. — Разве забыл нас? Скажешь: не забыл! А где твои письма? Я пишу тебе четвертое, а ты молчишь. Как ты можешь молчать, если тебе пишут друзья? Тебе плохо, Андрюша?»

— Плохо, Дуся, очень плохо, — прошептал Андрей. — Если бы ты только знала!

Он не стал дочитывать это письмо. Хотелось прочесть ее письма в том порядке, в каком они писались. Вот оно, первое, еще в начале мая пришло на завод. Ну, что стоило переслать вовремя? Демида в комитете знают, да и брат Василий на заводе человек известный.

Дуся в первом письме передавала многочисленные приветы от товарищей — перечень их занял чуть ли не тетрадную страничку.

«Мы тебя не забыли, Андрюша, — писала Дуся. — Ты не беспокойся, пожалуйста. Если к тебе в больнице будут относиться плохо, пиши нам, мы самому министру жалобу напишем».

— Да нет, Дуся, не надо писать министру, ко мне отнеслись хорошо, по-человечески.

«У нас сейчас много, много хлопот. Отделение хуже других подготовилось к посевной, ты же знаешь, какие там были дела. А людей мало. Клавка Меньшикова, — помнишь, тогда в ботиночках приехала, к директору в секретарши попасть хотела? — чуть не убежала. Стала она прицепщицей. Жили в землянке. С поля по суткам не уходили, грязно, холодно. Боже мой! А Клавка не думала так работать. Как можно быть такой легкомысленной? Не понимаю. Ладно, тракторист попался славный. Ты его не знаешь, он приехал позднее, Ленька Кудрявцев — золотой парень, на все руки мастер, а характером спокойный. Два дня Клавка не была в поле. Догнали ее на центральной, постыдили. Сколько было слез! Вернулась, морщится, но терпит. Эх, Андрюша! Выздоравливай скорее. Как ты нужен здесь! Скорее приезжай!».

Во втором письме Дуся с тревогой спрашивала, не случилось ли что с Андреем очень серьезного. А в третьем просила не забывать старых друзей.

Были письма из комитета комсомола, от знакомых ребят и девушек. Даже парторг спрашивал, не нужна ли ему, Андрею, помощь.

Ребята рассказывали о своем житье-бытье, сообщали новости, а поэт Петя Колокольцев обещал в скором времени прислать тетрадочку стихов о целине:

«Пришлю я тебе, Андрейка, на память свои стихи. Только уговор, никому не показывай. А будет невмоготу, прочти их и вспомни наши первые дни на целине, друзей вспомни — и, честное слово, легче будет».

«Какие вы чудесные, ребята! Как мне не хватало вашего участия, дружеской поддержки! Что я без вас, без друзей, без Дуси? Несчастный человек! Одинокий, как волк! — думал растроганный Андрей. — А теперь я самый богатый человек в мире: у меня столько друзей! И пропадать мне никак нельзя, нет никакого расчета. Туберкулез кости? Немощь? Повоюем еще!»

И подумал Андрей о Нине Петровне. Опять пожалел ее. Несчастная, одинокая. А что может быть горше одиночества: знать, что ни одна душа на свете не понимает тебя? Жить с людьми и все-таки жить в одиночку. Страшно! Андрей читал, не помнил точно где, но, кажется, у Горького, о том, как в наказание человека обрекли на вечную одинокую жизнь, и это было самое тяжкое наказание.

Андрей, не откладывая, сел писать ответные письма. Он плохо умел писать левой рукой. Положил на тетрадь камень, чтобы бумага не двигалась, и выводил каракули. Рука не успевала за мыслями. Андрей хмурился, сердился, но писал и писал.

Когда наступил вечер, он лег на нары, уставший, но довольный тем, что потолковал с друзьями. Так до полночи и лежал с открытыми глазами, думая о недалеком прошлом.

А в крышу нудно и беспрестанно барабанил дождь.

5

В сентябре Андрей собрался в Челябинск. Покидал Егозу с грустью. Перед отъездом побывал еще раз у избушки, посидел на прощанье. Погода выдалась на редкость теплая, воздух был прозрачен. Уже подернулись желтизной березы, и эта желтизна вкрапилась в неуемную зелень сосен. Далекая восточная кромка горизонта строго очерчивалась, а горы на западе казались особенно выпуклыми. Уже повисла над всем этим простором еле уловимая осенняя грусть. Месяцы, проведенные на горе, останутся в сердце и в памяти.

Провожал до вокзала Демид. Василий простился у ворот дома. Нахмурив брови, пожал руку и, видя грустное настроение брата, сказал сурово:

— Крепись!

Надеялся Андрей, что придет на вокзал и Нина Петровна: накануне виделся с Борисом, говорил об отъезде. Жалел Нину Петровну, а понять не мог. Ему казалось, что она слишком пристрастна к людям, смотрит на них с обидой. А жить так, как она, не подпуская к себе никого, ожидая от других только обиды, невозможно. Его порой захлестывало чувство острой жалости к этой одинокой женщине.

Нина Петровна провожать не пришла. Перед отходом поезда появился Борис. Он остановился на перроне, разыскивая Андрея. Увидел и разом просиял, бросился навстречу, держа в руках баночку, завернутую в газету. Подбежав, сунул ее Андрею.

— От мамы! — сказал он. — Варенье из земляники!

— Ну, зачем же! — улыбнулся обрадованный Андрей и прижал здоровой рукой голову мальчугана. Невольные слезы затуманили глаза. Чтобы не показаться Демиду малодушным, Андрей отвернулся, заторопился в вагон. А Демид дипломатично отвернулся и с удивлением принялся рассматривать изысканно одетую, полную женщину, прогуливающуюся по перрону.

— Дядя Андрей, — спросил Борис, — вы еще приедете на Егозу?

— Приеду! — пообещал Андрей, вскочил на подножку вагона и, раздумав, снова спрыгнул на землю, обнял Бориса, поцеловал в лоб. Потом подтолкнул ласково в плечо:

— Ну, уходи, уходи.

— Мама говорит, чтобы вы поскорее поправлялись. Еще она говорит: будете в Кыштыме, заходите к нам. А еще: поедет мама в Челябинск, навестит вас.

— Спасибо.

Андрей вошел в вагон, а следом Демид втащил чемодан.

Прощанье было коротким. Демид по-медвежьи сжал руку дяди повыше локтя, тряхнул головой:

— Счастливо тебе! Надеемся, выдюжишь…

Скупо улыбнувшись, Демид по-дружески подмигнул Андрею, стал пробираться к выходу. Когда его широкая спина скрылась в тамбуре, Андрей сел на лавку, и лишь теперь затревожились, закружились мысли о завтрашнем дне.

* * *

Лето, проведенное на Егозе, прошло с пользой: Андрей окреп, подготовился к испытанию. Операция была тяжелой. Несколько дней метался в бреду. Ни на минуту от койки не отходила сестра, поддерживала больного уколами.

Рука пылала, будто сунули ее в жаркую печку, а от огня сводит пальцы, плечо, и страшная боль передается всему телу, туманит сознание. Иногда Андрей приходил в себя. Тогда ему казалось, словно кто-то прикасается к кости чем-то металлическим. Каждая клеточка тела напрягалась, становилась восприимчивой к любому внешнему воздействию. Даже легкое прикосновение ко лбу теплой суховатой руки сестры вызывало болезненную реакцию.

Дважды в сутки приходил хирург, садился на табуретку, наклонял к Андрею молодое, всегда до синевы выбритое лицо. Андрею иногда думалось, что это вовсе не хирург, а поэт. Вот сейчас ласково улыбнется, нащупает пульс и начнет вполголоса проникновенно читать стихи. И белая, похожая на поварскую, шапочка на голове не рассеивала впечатления.

— Как дела, тезка? — спрашивал хирург хриповатым голосом, и очарование пропадало. Голос был грубый. Андрей молчал. А тот, не ожидая ответа, задавал вопросы сестре. Она обстоятельно отвечала, безбожно картавя, и Андрею хотелось почему-то смеяться. Потом все это вдруг проваливалось в какую-то бездну, возвращался оттуда Андрей более ослабленный.

Однажды сестра поведала о том, что у молодого хирурга операция, сделанная Андрею, самая удачная. Об этом говорил сам профессор. После этого Андрей с большой теплотой стал приглядываться к молодому врачу.

Больше месяца длилась борьба за жизнь. Все хирургическое отделение знало об этом, от нянек до больных. Андрей лежал в отдельной комнатушке. И часто больные, которые могли ходить, караулили у дверей сестру и настойчивым шепотом спрашивали:

— Ну, как сегодня?

Огорчались, если состояние Андрея ухудшалось, радовались, если тяжелобольному делалось лучше. Это были абсолютно чужие люди, даже не видевшие ни разу Андрея в лицо, случайно попавшие с ним под одну крышу.

Когда, наконец, настало время переводить Андрея в общую палату, сразу нашлось столько охотников устроить его с собой рядом, что сестра не на шутку рассердилась, заявив, что сама знает, куда поставить койку и пусть, пожалуйста, не вмешиваются не в свои дела.

Андрееву койку поставили в самом углу, подальше от окон и дверей, возле кафельной печки. И все единодушно решили, что выбор сделан удачно, хотя каждый минуту назад считал свое место наиболее подходящим.

Слева соседом Андрея оказался шофер Семен Колечкин, парень лет двадцати восьми, с пятнами веснушек по всему лицу, смешливыми глазами. В них то вспыхивали, то гасли огненные светлячки, точь-в-точь как у кошки. Семен отрекомендовался примерно так:

— Кличут меня Семеном Колечкиным. Сейчас я жертва несчастного случая. Раньше гонял «Победу», теперь, как видишь, самолет, — и показал на правую руку, замурованную в гипс. Рука была согнута в локте и, чтобы не свисала вниз, крепилась особой подпоркой. Один конец ее упирался в гипсовый корсет на боку. Спал Семен на спине, и больная рука хитрым сооружением возвышалась над кроватью. Его и назвал Семен «самолетом».

Вторым соседом был Зиновий Петрович Котов — «профсоюзный бюрократ», как величал его Колечкин. Лет ему было под сорок. Носил почти незаметные маленькие усики. Андрею казались они приклеенными.

Первое время Андрея утомляли «ходячие» больные. Они, каждый на свой лад, старались проявить к нему максимум внимания, забывая о своих недугах. То один, то другой присаживался возле койки, не спеша, с толком рассказывал о своей собственной жизни:

— А у меня, знаешь, однажды было…

И Андрей стал бояться гостей. Услышит неторопливый стукоток костылей или тихие, шаркающие ноги, закроет глаза и гадает: «Мимо или ко мне? Мимо или ко мне? Хоть бы мимо!» Но стукоток прекращался возле Андрея, затем скрипела старенькая табуретка под тяжестью тела и тихий ласковый голос спрашивал:

— Спишь, сосед, или нет? Я тебе вот гостинцев принес: баба сегодня приходила, так что ты возьми, не брезгай.

Андрей с сожалением открывал глаза, отказывался, но потом благодарил за гостинцы. За гостинцами, конечно, следовал и разговор. Однажды Семен возмутился. Когда подковылял очередной сердобольный посетитель и неизменно ласково спросил:

— Спишь, сосед, или нет? — Семен поманил его пальцем и на ухо, но чтобы слышали все, прошипел:

— Слушай, братец! Катись-ка ты отсюда на третьей скорости. Ей-богу!

— Я что? Отвлечь бы его, побалакать.

— Пойдем в коридор и побалакаем: я тебе, пожалуй, про Адама и Еву расскажу.

— Ладно, ты не сердись. Я ведь с открытой душой…

— А я с поганой?! Да вы с открытыми душами своими разговорами угробить его свободно можете. Парень он стеснительный, отбрить не смеет. Сам не видишь? А ну, катись, катись.

Андрей слышал, но вида не подал, мысленно благодарил Колечкина. Скоро стукоток костылей затих в другом конце палаты.

Когда стало легче, Андрей попросил сестру принести книжек.

Чтение скрашивало однообразие больничных дней. Иногда откладывал книжку в сторону, вспоминал совхоз, егозинские крутые тропы или шумный цех, где раньше работал. Почему-то особенно часто вспоминалась загородка, в которой жила косуля, ее большие, похожие на сливы, печальные глаза. Косуля доверчиво тянула влажную мордочку к Андрею. Борис протягивал свою руку. Козочка обнюхивала ее и пугалась.

— Почему она такая боязливая? — который раз спрашивал Борис, и Андрею уже надоело отвечать на этот каверзный вопрос.

А рядом стояла Нина Петровна, глядела влюбленными глазами на сына и что-то говорила Андрею. Ярко это всплывало в памяти. Зато образ Дуси понемногу стал стираться, тускнеть. Сколько ни силился представить ее, не мог. Одни глаза выплывали ясно: удивленно-радостные и ласково спрашивали: «Неужели ты отчаялся, Андрюша? Разве можно!»

Как-то Семен подсел к Андрею и сказал, небрежно кивнув головой на книгу:

— Когда-то я тоже с ума сходил, запоем читал.

— А теперь? — улыбнулся Андрей.

— Вылечился. Легче стало, ей-богу. Кошмары хоть по ночам не мучают. А то прочитал Гоголя Николая Васильевича, про чертей, да бесенят, да красную свитку — чуть с ума ночью не сошел, ей-богу. Бросил, с тех пор человеком себя чувствую.

— Бить тебя надо за это, а ты хвалишься, — флегматично заметил Зиновий, второй сосед Андрея.

— За что же меня бить-то? — удивился Семен. — За чтение грошей не платят, а я, грешный, люблю гроши. Вот что люблю, то люблю. Будут гроши, будет и житуха, верно, Андрей?

Андрей промолчал. Ему-то известно, каким потом доставались брату Василию деньги, которых всегда не хватало. Но самое главное — ни Василий, ни его жена никогда так цинично не говорили о деньгах и не поклонялись им. А Виктор другой, тот, пожалуй, ради денег готов лоб расшибить.

— Иуда за тридцать серебреников родню продал, — вставил Зиновий и, не мигая, посмотрел своими воловьими глазами на Семена.

Тот снисходительно улыбнулся:

— То Иуда. А я своим горбом зарабатываю и в кубышку не прячу. Люблю хорошо пожить. Так что ты, Зиновий, не задирай меня, не надо. Жить всякий хочет, а я не хуже других, а может, даже лучше. Пожить хочу так, чтоб перед смертью вспомнить, что было! Жил, мол, на свете Семен Колечкин, ничего себе парень, весело гулял, сытно ел, до чертиков пил. Если хотите знать, я и жениться думаю лет сорока. Ей-богу!

— На здоровье, — усмехнулся Зиновий. — Рыжих бабы не больно уважают.

— Не так, браток. Рыжих они больше любят. Огненные они. Вот погоди, выйду из больницы, такой чуб отращу — любо-дорого взглянуть. Не чуб будет, а девичья смерть. Только я жениться не буду до сорока лет, зарок себе дал.

— Всяк дурак по-своему с ума сходит. Про тебя сказано.

— Э, брось, Зиновий, ты б сейчас сам не прочь пожить так, да жена не дает!

— Что́ брось? Тебя с такой философией изолировать надо. Люди, понимаешь, чудеса творят, и не за деньги, учти!

— На собрании так говори, а здесь частная компания.

— Все-то у тебя навыворот, — рассердился Зиновий и обратился к Синилову. — Не слушай ты его, Андрей, — ахинею он плетет!

— Ну, ладно, — примирительно произнес Семен. — Ты в бутылку не лезь, не надо. Не любо слушать — бывайте здоровы. Курить пойду.

Спорили без особого энтузиазма и злости, не сердились друг на друга, хотя говорили много обидных слов. Спор, видимо, у них уже застарел, родился еще задолго до появления Андрея в палате.

Зиновий поначалу понравился Андрею. Казался он умным, рассудительным мужиком. Чувствуя расположение к себе нового соседа, Зиновий как-то разговорился, и сразу потерял в глазах Андрея многое. О чем только он не говорил, все говорил абсолютно правильно и нудно. Зиновий уморил Андрея. Уже засыпая, Синилов слышал приглушенный голос соседа:

— У них в жизни одна забота — деньги. Ничего святого больше нет. Вот он где еще сидит, этот проклятый пережиток капитализма. И мы должны беречь от него наших советских людей.

Семен по натуре был человеком веселым, общительным, и пусть не во всем соглашался с ним Андрей, а все же с разбитным шофером было интереснее, не кидало в сон.

В пылу спора Семен однажды, усмехнувшись, сказал о Зиновии, как об отсутствующем:

— Вот лежим вместе второй месяц, и второй месяц он все толчет одно и то же. Чудак! Мне его речи и слушать неохота и, каюсь, после них хочется делать наоборот, ей-богу. И, по-моему, Андрей, все члены профсоюза на его заводе дышат сейчас вольготно: слава богу, некому прописи читать.

— Собака лает, ветер носит, — мрачно отозвался Зиновий.

— Нет, в самом деле, — словно не слыша реплики, продолжал Семен, обращаясь к Андрею, — уж очень он, наш Зиновий, любит канитель заводить, даже тараканы дохнут. Правда, Андрей?

— Есть немного, — засмеялся Андрей. Зиновий демонстративно отвернулся. Колечкин подмигнул Андрею:

— По моему разумению, и жена через это из терпения вышла.

— Замолчи, Колечкин! Лишаю тебя слова! — простонал Зиновий. — Не трожь мою жену.

— Не буду, — охотно согласился Семен, а при случае поведал Андрею на ухо: «Это она его шваркнула по загривку, он и скатился с лестницы кубарем. И видишь, какой ущерб — перелом берцовой кости, хромой теперь будет».

У кого что болит, тот о том и говорит. Всякий, кто приходил к Андреевой койке, обязательно говорил о своем недуге. Молчал один Котов, и молчание его было непонятным. Какая беда с ним стряслась, не говорил, а разговор на эту тему ловко уводил в сторону. «Наверно, так и было, как рассказывал Семен, — думал Андрей, — ко всем приходят посетители, а к Котову жена ни разу не пришла». Была, правда, делегация из завкома: принесли Зиновию цветы. Они потом неделю сохли на тумбочке, распространяя вокруг терпкий запах. Зиновий растрогался, жалобно благодарил пришедших: одного хмурого гражданина и двух краснощеких девушек. А прошло волнение, Зиновий вдруг вспомнил какие-то незавершенные дела, оставленные им, воодушевился, перешел на более общие материи, чем сразу привел всю делегацию в уныние. Хмурый гражданин тоскливо поглядывал на дверь, а девушки косили озорные глаза на Семена. Тот подмигнул им и состроил из пальцев чертика. Девушки прыснули в ладони, посмотрели на Котова, снова сделали постные мины. И если посетители не смели прервать разошедшегося Зиновия, то на выручку им пришел Семен.

— Между прочим, — сказал он Зиновию, — ты им это накатай в письменном виде, потом к делу пришьешь. Честно советую. А то девушки на свидание торопятся.

Делегация прямо-таки ожила, торопливо попрощалась с Зиновием и поспешила к выходу. Хмурый гражданин даже опасливо оглянулся: боялся, как бы его не вернули, а девушки состроили Семену глазки. Он послал им воздушный поцелуй.

К Семену тоже никто не приходил, но передачи он получал почти каждый день.

— У меня друзей полгорода, — хвастал Семен, — не забывают. А старушке-матери чего тащиться в такую даль? Живу-то я в Заречье.

У Андрея не было знакомых в городе, никого он не ждал.

Разве Нина Петровна нагрянет ненароком? Навряд ли! Писем тоже не было. Лишь спустя месяц дал о себе знать Борис. Обрадовался его каракулям Андрей несказанно. Ничего особенного Борис не писал: учится в пятом классе, погода холодная, на Егозе уже снег, а мать посылает привет.

Весь тот день Андрей пролежал молча. Зиновий ему надоел. Видимо, чувствуя это, тот тоже не вступал в разговор.

Семен целыми днями где-то пропадал: бродил, наверно, по коридору или сидел в комнате отдыха. Гипс с руки уже сняли и со дня на день Семена должны были выписать.

В то утро Семен, позавтракав, запахнул халат и подмигнул Андрею: кому что, а мне, мол, походить надо. Андрея это даже устраивало — никто не мешал читать. Чтением увлекся сразу и не заметил, как появился Семен. Легонько вытянув у Андрея книжку, сказал, улыбаясь:

— Готовься, браток, к тебе карие очи сейчас пожалуют.

Андрей даже голову приподнял.

— Какие очи? Ты что-то путаешь.

— Что ты, дорогой! Ох, и очи у нее. У меня даже голова закружилась. А косы — до пояса, лен, а не косы, загляденье! И понял я тогда, Андрей: парень ты что надо! Такие девушки болтунов не любят.

— Ты погоди, — рассердился Андрей. — Нету у меня здесь никого. Может, однофамилец здесь какой лежит?

— Ты меня за кого принимаешь? Андрей да еще Синилов, — разве не ты? Черт с тобой! Я тогда им буду. Нет, какие очи! Ей говорят, что сегодня не приемный день, а она брови приподняла так это удивленно и спрашивает: «Неужели я так и не повидаю его?»

«Дуся? — екнуло у Андрея сердце. — Кто же еще может быть? И глаза ее, и косы ее, и спросить так могла только она».

И Дуся вошла в палату. Вошла и остановилась. Все больные примолкли, смотрели на нее. Была она в светлом платье, поверх которого накинут халат: стройная, загорелая, словно сама весна вошла в палату, и светлее и просторнее стало. И это почувствовали все, и каждому захотелось, чтоб девушка обязательно посмотрела именно на него. И Дуся, ища глазами Андрея, в самом деле обвела глазами чуть ли не всех больных, встречая светлые, смущенные улыбки. Сестра, вошедшая следом, тронула Дусю за плечо и показала в угол, где у кафельной печки стояла койка Андрея. Дуся направилась туда, застенчиво улыбаясь и как бы прося этой улыбкой у Андрея прощения за то, что не могла его до сих пор увидеть. Но вот она вдруг замедлила шаг, остановилась, прижав руки к груди. Улыбка погасла, и выражение глубокого сострадания отразилось на милом лице. Она узнала и не узнала Андрея в этом худом, бледном, с провалившимися щеками чернобровом парне. Лишь глаза напоминали прежнего Андрея — с упрямыми светлячками, задумчивые…

Эта мгновенная перемена на Дусином лице больно кольнула его, и он виновато улыбнулся, словно оправдываясь перед ней за свой измученный вид. Дуся подошла к койке, нагнулась, обдав больного свежим запахом улицы.

— Здравствуй, Андрюша! — проговорила она, присаживаясь на табуретку. В ее глазах стояли слезы, но Дуся улыбалась. Как хороша она была в этот момент!

— Я не ждал тебя, — отозвался Андрей. — Но как замечательно, что ты приехала.

— Привезла тебе от наших ребят тысячу приветов и пожеланий поскорее выздороветь.

Андрей взял ее руку, прижал к своей щеке.

— Спасибо.

— А Петя Колокольцев просил извинить его. Стихи он так и не прислал. Приезжал к нам товарищ из редакции и увез тетрадку.

— Вот и хорошо. Я и в газете прочту. Это еще лучше. Ну, как живете, Дуся?

— Хорошо. Урожай собрали. Я вот отпросилась к маме съездить. Домики сборные к нам привезли. Теперь мы с Клавой живем в домике. А ты как?

— Еще трудновато. Но самое опасное миновало. Доктор обещает, что дело на поправку пойдет.

— Правда? Вот и хорошо! А мы ждем тебя, — и тихо добавила после паузы: — И я очень жду…

— И я скучаю… Дуся! А ты меня не узнала?

— Ты изменился очень. Но это ничего, не беспокойся.

Их беседу прервала сестра. Она сказала, что Дусе пора уходить.

— Так скоро! — воскликнул Андрей.

— Прошел уже час, — улыбнулась сестра, — а мне велели устроить свидание на тридцать минут и то в порядке исключения.

Дуся нагнулась к нему, неловко поцеловала в губы и прошептала:

— Я очень тебя жду, Андрюша. Очень. Не забывай меня.

Она ушла и будто унесла с собой частичку Андреева сердца.

Лежал с закрытыми глазами и все еще ощущал присутствие Дуси. Будто сидит она рядом — протяни руку и коснешься ее. Даже, казалось, не испарился запах духов, смешанный с ароматом степных ядреных ветров, и кружил голову.

Он вспомнил…

На Южное отделение приехал в начале полевых работ. Были комсомольские дела, а вообще-то хотелось повидаться с Дусей. Встретил вечером на полевом стане после смены. Дуся улыбнулась ему устало, протянула обе руки:

— Здравствуй, Андрюша!

Изменилась она с тех пор, как попала на отделение: стала строже, сдержаннее. Сейчас была в комбинезоне, в сапогах, шапке. Пыль густо легла под глазами, осела в желобках возле носа, над верхней губой. Руки огрубели. Андрей потянул было девушку к себе, чтобы обнять. Но Дуся с ласковой укоризной покачала головой и пошла умываться. Ему сделалось неловко: думал, что товарищи заметили его порыв, — чего доброго, еще осудят.

После ужина устроились за вагончиком. Валялось там автомобильное колесо. Вот они на него и сели. С севера тянул прохладный ветерок. Небо нависло над землею темное, неприветливое. Недалеко стрекотали тракторы, покачивали на разворотах светом. Не было тишины, не было покоя. Степь гудела и ночью.

Дуся прижалась к Андрею, положив голову ему на плечо, в руках перебирала косу. Днем прятала ее под шапку. Андрей признался:

— Соскучился я по тебе, вот какое дело.

Дуся промолчала, только плотнее прижалась к нему. Догадался: улыбается она. Ни слова не говоря, он закинул ей голову и крепко поцеловал в горячие, обветренные губы. Дуся радостно ойкнула.

А трактора гудели и гудели. Сурком надрывался ветерок. На сотни километров вокруг распласталась темная степь — голая, неуютная.

— Дусь, — наконец промолвил Андрей. — Я буду проситься к вам. Я же слесарь, на ремонте стану работать.

— Просись.

— Летом щиторазборные домики привезут. Возьмем один?

— Возьмем.

— Только к степи никак не привыкну, вот незадача. Какая-то она пустая — шаром покати: ни деревца, ни кустика. А у нас горы.

— Привыкнешь.

— Да с тобой я хоть где согласен жить.

Из вагончика выпрыгнула чья-то тень, и хриплый злой голос крикнул:

— Эй, Синилов! Хватит лясы точить. Дусе завтра чуть свет на прицеп. Совесть надо иметь.

Дуся тихонько засмеялась. Андрей огрызнулся:

— Спи, горемышный. Я сам поработаю за нее.

— Толку-то от тебя!

— Ладно, ладно.

Он прожил на отделении три дня, помогал ремонтникам. Кажется, тогда и простудился, первый раз и дала о себе знать проклятая болезнь. А через неделю после этого Андрей лежал уже в беспамятстве.

И вот…

— На твоем месте, — сказал после ее ухода Семен, — я б на другой день выздоровел и убежал бы следом за этой красавицей.

— Я бы тоже не возражал, — улыбнулся Андрей. — Но… — и он тяжело вздохнул.

6

Вскоре после отъезда Дуси выписался из больницы Семен Колечкин. Только тогда понял Андрей, как привязался к веселому шоферу. Семен перед уходом присел возле Андрея и сказал:

— Вот как-то интересно в жизни получается. Встретились мы с тобой невзначай. И снова, как в море корабли, в разные стороны. Грустно даже, ей-богу.

— Гора с горой не сходится, а человек с человеком… — ввернул Зиновий. Но Семен поморщился и оборвал его:

— Обожди ты со своими пословицами, — и продолжал, обращаясь к Андрею. — Не попал бы я в аварию, значит не встретились бы. А я бы не попал в аварию, если бы тот дуролом не хлебнул лишнего. Он бы не хлебнул лишнего, если бы…

— Сказка про белого бычка, — опять не выдержал Зиновий. Андрей рассмеялся.

— Ну, вот и порядок, — улыбнулся Семен. — Лучше посмеяться при расставании, чем нос вешать. Ты приходи ко мне в гости, Андрей. Выпишешься — и давай. Живу я в Заречье. И вообще, останавливай любую машину, спрашивай, где найти Семена Колечкина, и девяносто девять шоферов из ста тебе это скажут.

— Загнул! — усмехнулся Зиновий. — Вот уж загнул, так загнул!

— А ты все скрипишь, — обратился он к Зиновию. — Скрипи, скрипи. Меня это уже не касается. А спорили мы с тобой, Зиновий, здорово. Только перья летели. Человек ты вообще ничего, мог бы я взять тебя в товарищи. Один в тебе изъян — больно ты нудный человек, а с таким жить мука одна, ей-богу.

— Я тебе посоветую, Семен, на прощанье: брось философию длинного рубля.

— Вот мы и квиты, — рассмеялся Семен и стал прощаться. Уже у двери он обернулся и сказал, обращаясь ко всей палате:

— Поправляйтесь быстрее, ребята! — и, помахав рукой, вышел.

Несколько дней Андрею не хватало Семена, а потом привык. На его место положили какого-то старика. Тот по ночам жалобно стонал и не давал Андрею спать.

Чуть позднее выписали и Зиновия. Собирая нехитрые пожитки, он то и дело поглядывал на Андрея, словно собираясь что-то сказать. Но не сказал, а только сухо кивнул головой, проговорив:

— До свидания!

И заковылял к выходу, ссутулив спину. На его уход в палате никто не обратил внимания. Андрей подумал о том, что вот еще одного случайного товарища по несчастью проводил из этого тихого мирка в большую жизнь, а ему неизвестно еще сколько лежать.

А пролежал Андрей до начала весны.

Перед выпиской хирург сказал:

— Откровенно говоря, а теперь могу тебе сказать откровенно, боялся я за тебя, тезка, и основательно боялся. А ты оказался молодцом.

— Вам спасибо, доктор.

— Мне что! Организм у тебя сильный, закаленный. Он тебя вывез: физкультурой раньше занимался?

— Не совсем. Я, доктор, по горам много ходил, жил на озерах, с тех пор как себя помню. Охотничал, рыбачил.

— Понятно. Скажите, у вас в этом городе из близких родственников кто-нибудь есть? Или знакомые просто?

— Никого!

— Жаль. Мне бы хотелось еще некоторое время оставить вас под своим наблюдением. Скажем, в недельку бы раз вы ко мне заходили. Подумайте.

— Ладно, доктор.

Сложную задачу задал хирург. Но решилось все просто. Видимо, доктор кому-то сказал об Андреевой затруднении и няня из другой палаты, пожилая женщина, согласилась приютить Андрея. Он обрадовался, принялся ее благодарить. Она сказала:

— Мне ведь это ничего не стоит, а тебе деваться некуда. Живу одна, сына в армию проводила, а дочку — на целину. Дом у меня свой. Живи на здоровье.

Андрей написал Демиду, просил привезти пальто и из бельишка кое-что. Демид не замедлил явиться. Новостей особых в Кыштыме не было. В семье все живы-здоровы, шлют Андрею поклоны. Нет, одна новость есть.

— Дядя Виктор приезжал, — поведал Демид.

— Виктор? — удивился Андрей. — Чего вдруг?

— Удрал он из Свердловска. Намошенничал. Его хотели в кутузку запрятать, он и дал деру. Отец как узнал об этом, так сказал: «Я старше тебя, но за всю жизнь ни одной чужой копейки не прикарманил. И не хочу прятать мошенника. Мне б заявить на тебя в милицию, да я грех на душу возьму: не заявлю. Все же ты мне брат, родная кровь. Но из дому убирайся и сию же минуту».

— Где же он теперь?

— Где же больше — в тюрьме, наверно. Где же ему еще быть? Не иголка в сене, поди, нашли давно.

Демид выразил желание посмотреть квартиру, на которой Андрей собирался остановиться. И тетя Нюра, так звали няню, повела его туда. Пришел Демид уже на второй день.

— Все в порядке, — сказал он. — Жить можно. А мне пора ехать. Отпросился всего на два дня. Летом ждем.

Через несколько дней Андрей перебрался к тете Нюре.

— Брат-то у вас хозяйственный, — похвалила Демида хозяйка.

— Это не брат, — улыбнулся Андрей. — Это мой племянник.

— Гляди-ка ты! — удивилась тетя Нюра. — Обличьем-то он вроде немного на тебя смахивает. Али нет? Показалось мне старой. Ты чернявый, а он русый и суровее тебя. Койку вот тебе купил, матрац, из мелочишки кое-что, дров наколол.

— А мне ни слова!

— А он, похоже, молчальник. Ночевал у меня, а слышала-то я от него, может, два слова, а может, три.

Тетя Нюра оказалась душевной женщиной.

Сначала Андрей отсиживался дома, читал. Первую вылазку сделал в школу. Хотелось попробовать сдать экзамены за десять классов экстерном, но не обещали принять. «Ну и пусть, — утешил себя Андрей. — Подожду до осени, окрепну хорошенько, а там видно будет».

Вспомнил Колечкина, и захотелось его повидать. Выбрав день потеплее, когда с крыш падали светлые капельки — предвестники весны, Андрей сел на трамвай и поехал в Заречье. Блуждать долго не пришлось. Возле заправочной колонки стояло три легковых автомобиля. Шоферы толковали с заправщиком. На вопрос Андрея один из них, самый маленький ростом, почесав затылок, переспросил:

— Колечкина?

— Ну, да.

— Крой через дорогу, в тот переулок, видишь? По нему до речки. Налево будет саманный дворец. Так это и есть резиденция Семки Рыжего.

Дверь открыла сухая, костлявая старуха. В ее обличье было что-то цыганское. То ли смуглое лицо, то ли горбатый нос, то ли растрепанные волосы: снизу седые, а сверху черные. Нисколько Семен не походил на нее, ни капли.

Она ни о чем не спросила Андрея. Молча открыла, молча впустила в комнату с низким потолком. Подошла к койке, на которой спал Семен, натянув одеяло на голову, ткнула его в бок сухоньким кулачком:

— К тебе. Вставай! — и удалилась в комнату, даже не удостоив гостя взглядом. Семен сладко потянулся, протер глаза и, увидев Андрея, проворно вскочил.

— Ба! — радостно воскликнул он. — Кого я вижу — Андрейка!

Хотел было обнять приятеля, но, видимо, вспомнил, что у Андрея болит рука, слегка хлопнул по здоровому плечу. — Здорово, браток!

Радостно потер руки:

— Ну, это дело мы с тобой обмоем, как как пить дать! Ты садись. Я сейчас оденусь, умоюсь. Мать! Ты нам закусочки сваргань. Какой ты молодец, что зашел.

Не прошло и десяти минут, как на столе появилась водка, нарезанная ломтиками сельдь, черный хлеб, квашеная капуста. По всему видно было, что это добро у Семена никогда не переводилось. А по тому, с каким безразличием старушка собрала на стол, обходя Андрея, как неживой предмет, он понял, что гости в этом доме не в диковину.

Семен налил Андрею полстакана, а себе полный, объяснив:

— Нутро, понимаешь, горит. Вчера из командировки притащился, ну и хлебнули с братцами-шоферами. Еле домой добрел, ей-богу. Ты не морщись, пей.

— Я, пожалуй, не буду, — поежился Андрей.

— Брось. Ну, давай за твое здоровье, за мое почтенье.

Семен выпил водку залпом, сморщился, закрыл глаза и крякнул, тряхнув рыжим чубом. А он правду тогда говорил — чуб у него отрос отменный, золотистый, густой.

— Пей, пей! — подбадривал Семен Андрея. — Что ты как красная девица?

Андрей прижмурился и пригубил стакан. Во рту все обожгло, сперло дыхание.

— Не дыши! — крикнул Семен.

Как ни противно было, Андрей все-таки выпил до дна. Семен совал ему в рот капусту и добродушно улыбался:

— Слабоват, оказывается.

— Да не пил я ее никогда.

— Птенец, а я-то думал про тебя лучше.

Захмелел Андрей сразу. Стало приятно и тепло. Постоянная боль в руке утихомирилась. В голове зашумело. Андрей блаженно улыбался, и думалось ему, что Семен распрекрасный товарищ. Хотелось даже поцеловать его или по-дружески потеребить за чудесный чуб. А Семен между тем налил себе еще — также залпом выпил. Копаясь вилкой в капусте, спросил:

— Так ты, стало быть, слесарь?

— Чисто работал! Мастер Иван Митрич, бывало, говорил: ты, Синилов, навроде как профессор своего дела, — похвастался Андрей. — Рука заживет, доктор обещал.

— Но слесарить тебе, конечно, не придется больше?

— Почему? Придется.

— А то бы я тебя на первых порах мог к нам в гараж определить. Начальник у меня — свой человек.

— А что — я пойду! Чего не пойти? Пойду.

— Потом бы к шоферской работе пригляделся, подучился малость — и пошел!

— Учиться — у меня мечта! Читать люблю до смерти. Поверишь ли…

— Обожди, — поморщился Семен. — Не люблю я этого, вот как не люблю, — он провел пальцем по горлу. — Дураки всю жизнь учатся, дураками и помирают. А я жить хочу, я не дурак. Понимаешь — жить на широкую ногу. Меня опять на «Победу» ставили. Дудки! «Буйвол» взял. Милое дело! Был вот нынче в командировке, думаешь, с пустыми руками приехал? Семен Колечкин дело знает, будь здоров! Весной на посевную махну, осенью на уборку. Я честно делаю, не думай. Пустой машину не гоню. Пойдем к нам в гараж. Я тебя научу. Со мной не пропадешь.

— И пойдем! — захлебнулся от нежности Андрей. — Эх, дружище Семен! Человечище ты! — и полез к Колечкину целоваться.

А тот отмахивался, смеясь:

— Брось ты, дуролом! Тысячи нежностей. Баба ты, ей-богу!

…Утром Андрею было мучительно стыдно за свое поведение у Колечкина. Трещала голова, а тело было как после парки. Тетя Нюра качала головой:

— Мыслимое ли дело так себя изводить? Да ты еще больной. Пожалел бы себя.

Андрей отводил глаза в сторону, уши у него пылали от стыда.

— Ты уж, сынок, воздержись, право дело. Я тебе от чистого сердца советую. Не славно это.

Неделю Андрей не выходил из дома. Читал. Потом ходил в больницу. День выдался теплый, таял снег, бежали ручьи, в воздухе висел весенний перезвон. Конец марта. И захотелось Андрею прогуляться по городу, по самому центру, поглазеть на людей, на красивые здания.

Возле гостиницы «Южный Урал» встретил Семена Колечкина в компании приятелей. Семен был основательно выпивши, обрадовался Андрею, познакомил с товарищами и потянул в ресторан. Отнекивался Андрей, сколько мог. Но их было шестеро, а он один. Не устоял.

Компания шумно ввалилась в вестибюль гостиницы, столпились у гардероба. Андрея окликнули. Кто бы? В этом большом многолюдном городе у него знакомых не было. Наверное, показалось. Но его снова позвал знакомый женский голос.

— Чего ты не раздеваешься, голова два уха! — накинулся Семен. Андрей не слушал его, оглянулся. Глазам не поверил своим: у окна стояла Нина Петровна и улыбалась. Не скоро узнаешь: такая нарядная в зимнем пальто с черным каракулевым воротником, в пуховой шали, в ботах. А глаза прежние — темные, как смородины, с затаенной печалью, с невысказанными желаниями. Пухлые губы, подбородок с нежной ямочкой. Семен потянул за рукав:

— Кто это?

— Погоди!

— Хороша, ей-богу. Сок с молоком.

— Брось трепаться! — окрысился Андрей.

Колечкин только свистнул от изумления:

— Ого! У тебя и коготки есть!

Андрей шагнул к Нине Петровне. Она весело прищурилась, словно бы прицениваясь: тот это Андрей или другой, можно с ним вести себя так же откровенно и по-дружески, как на Егозе, или нельзя. Заметила на похудевшем лице волнение, прочла в глазах неподдельную радость, потянулась навстречу ему. Встали друг перед другом, улыбаются и молчат. «Похорошела, — думал Андрей, — даже помолодела, морщинки расправились».

— Торопись, Андрей, а то на буксир возьмем! — крикнул Колечкин.

У Синилова потухла улыбка, взбухли желваки.

— Идемте на улицу, — сказал Андрей Нине Петровне. — Эти друзья действуют на нервы.

Она повиновалась, спросила:

— Кто они?

— Пятерых вижу впервые, а с одним в больнице лежал. Ну их! Но как вы сюда попали?

Они выбрались на улицу, окунулись в солнечную многоголосую звень и, подхваченные пестрым людским потоком, поплыли, сами не зная куда.

— Дела школьные, главным образом, — ответила Орлова. — Ну, и обещание хотела выполнить — вас повидать. Собралась искать по адресу, а тут такая удача — увидела здесь.

Взгляд у нее открытый, зовущий. Андрей невольно потянулся к Нине Петровне:

— Дайте-ка я возьму вас под руку. Так удобнее.

— Бориска про вас уши прожужжал — дядя Андрей да дядя Андрей. Все посылал к вам. Вот я и собралась. Благо, весенние каникулы. Адрес Бориска раздобыл, бегал к вашему брату.

Дошли до скверика у почтамта. Андрей притомился. И сознаться неудобно, и идти с каждым шагом тяжелее. Тогда пригласил Орлову к себе на квартиру. Она посмотрела на него с благодарностью. Отозвалась:

— Хорошо. Только зайдемте в номер. Я для вас кое-что привезла.

В номере Нина Петровна вытащила из-под кровати «авоську», поставила на стол.

— Бориска пристал: увези дяде Андрею варенье да и только, — улыбнулась она. — Вы сядьте, отдохните немного.

Андрей присел на диван, она — рядом. Посмотрела на него с затаенной улыбкой, потупилась и призналась:

— С того лета, когда встретила вас на Егозе, я какой-то иной стала. Будто в моем окошке тоже зажегся свет. Все время думала о вас. Забывала — напоминал Бориска. Чем вы его приворожили?

— Не знаю, — пожал плечом Андрей. Близость женщины волновала его, будоражила. Да, Егоза! Гористые дали, голубые ветры, чудный аромат земляники. Там-то и появилась эта маленькая, милая женщина, как-то вдруг стала близкой. Жалел ее тогда, а вот сейчас убедился: напрасно. Она не нуждалась в жалости. Ее сердце тянулось к нему, трепетно ждало, что его сердце отзовется, подарит ей не только дружбу, но нечто большее… Это он понял и растерялся. Действительно, было в ней что-то глубокое, нерастраченное: это притягивало. Нет, у него есть Дуся. Она ждет, верит… У них много загадано на будущее.

— Пора, — поднялся Андрей, и Нина Петровна молча согласилась. Он боялся взглянуть ей в глаза.

Тете Нюре скромная, разговорчивая Орлова понравилась. Она вскипятила самовар, и все трое не спеша пили чай. Уходя, Нина Петровна попросила Андрея наведаться завтра: попрощаться. После ее ухода тетя Нюра, обычно скупая на похвалы, сказала:

— Видать, славная женщина. Она как, родственница вам?

— Нет, — покраснел Андрей. — Знакомая.

— Душевная, что и говорить.

Ворочался в постели долго — не мог заснуть. Преследовали зовущие, ласковые глаза Нины Петровны. Хотел бежать от них и не мог. Они тревожили сердце.

Назавтра Андрей и сам удивлялся нетерпению, с каким ждал положенного часа, чтоб идти к Орловой. Она встретила радостно, помогла снять пальто.

— До поезда еще два часа, — сказала она. — Успеем наговориться.

Андрей присел на стул, она — на диван напротив. Подняла глаза на него, и он вздрогнул: эти глаза не давали покоя ночью… Настойчивые, цепкие. Сейчас не выдержал, потупился. Она женским безошибочным чутьем поняла, что добилась своего — смутила его душу. Спросила с надеждой, переходя незаметно на «ты»:

— Обо мне-то думал, Андрюша?

Ответил не сразу, но честно:

— Мало.

Не обиделась. А он почувствовал какую-то скованность, не ведал, как поддержать разговор. Начала сама:

— Всякий человек хочет счастья. Я тоже мечтала о нем. Два раза оно улыбалось мне, и два раза я не сумела уберечь его. Может быть, и не от меня зависело, а все-таки жаль. Ничего, что я откровенничаю?

— Пожалуйста…

— На Егозе поверила в счастье третий раз, хотя и глупо сделала. Ты ведь не давал мне повода надеяться. Но я верила, не знаю почему, но верила, а какой-то внутренний голос убеждал: верь, обязательно верь. Я много раз порывалась в Челябинск, сдерживала себя, а тут решилась. Потревожила тебя.

— Да нет, почему же.

— Ох, если б ты знал, Андрюша, сколько силы порой во мне бродит! Ох, страшно подумать. Любви у меня хватит на две жизни. И хочу любить, любить всем сердцем, без оглядки, навечно. Счастья хочу и сама могу дать его другому…

Она замолчала, тяжело дыша, зажала виски ладонями. Вздохнула и почти шепотом продолжала:

— Господи, я совсем, совсем не то говорю. Не то… Не слушай меня, Андрюша. Я хотела сказать, что сердце мое разрывается от одиночества. Один сын — и никого больше на всем белом свете. Да вот тебе поверила. Еще там, на Егозе. Ты ведь понял меня, и я жила надеждой. Эта надежда пригнала сюда… Не знаю, что будет, если она рухнет. Прости, Андрюша… Мне надо выговориться…

Она заплакала. Андрей не шелохнулся. Знал: если пожалеет ее, скажет что-нибудь в утешение, то не устоит. Он еще никогда не встречался с такой силой женского обаяния. Стоило бы ей подняться с дивана, положить ему на голову руку, и он бы пошел за ней на край света. Но она этого не увидела, так сильно была расстроена.

Уже на вокзале, окончательно успокоившись, упрекнула:

— Ты мне так ничего и не сказал.

— Потом, — ответил Андрей. — Ты налетела на меня, как вихрь. Я не успел разобраться в себе. Это ведь так трудно.

Нина Петровна немножечко повеселела: хорошо, что он не оттолкнул ее совсем. Надежда еще не угасла.

Вернулся домой грустный. На столе увидел письмо, вспыхнула радость — от Дуси! И моментально погасла. Ничего-то не знаешь ты, Дуся. До вчерашнего дня все было ясно и просто. А со вчерашнего дня началась смута…

Андрей вздохнул и разорвал конверт. Дуся писала, что живет хорошо, обратно доехала без приключений.

«…Я рада за тебя, Андрюша. Теперь ты скоро поправишься. Ох, как хорошо! И приедешь к нам! Ты ведь обязательно приедешь к нам, Андрюша?

Андрюша, дорогой, у меня к тебе просьба, и ребята все просят. Побывай на заводе. Пишем, пишем им, а они как в рот воды набрали. Была я у них тогда, обещали и опять, наверно, забыли. На целину провожали, кучу с коробом наобещали, клялись и божились, что не забудут, а сами второй год шахмат и литературы выслать не соберутся. Андрюша, это не только моя просьба, это просьба комитета комсомола и считай ее комсомольским поручением. Ты ведь сделаешь, Андрюша, правда?

Ну, поправляйся, милый.

Целую. Твоя Дуся!»

— Сделаю, Дуся, в доску разобьюсь, а сделаю! — проговорил Андрей. Лег на койку, уткнул лицо в подушку. Так и пролежал до самого вечера и ночь не спал, все думал. Забылся перед самым утром.

7

Больше недели нездоровилось Андрею. Поднялась температура, болела голова. Приходил врач, выписал какие-то порошки и велел воздержаться от прогулок. И просидел Андрей почти полмесяца дома. Тоскливо было. На душе пустота, а в голове одна мысль мрачнее другой.

Тетя Нюра ухаживала за ним, как за сыном. Ночами спала чутко. Застонет Андрей во сне, вскакивала, подходила к нему, поправляла одеяло и вздыхала. Жалела парня, смахивала слезу: трудная жизнь выпала горемыке. Ни материнской, ни отцовской ласки не знал, поднялся на ноги, жить только начал, а тут недуг подкосил. Полгода пролежал в больнице. И гладила тетя Нюра спящего Андрея по жестким волосам, вздыхала втихомолку. Открывал Андрей глаза, она говорила:

— Спи, Андрюша, спи. Это я так… — и уходила.

А весна бушевала за окном. Снег согнало повсюду, бился в стекла упругий южный ветер, стекла тоненько позванивали.

Почувствовав себя лучше, Андрей засобирался на завод. Некстати появился Семен.

— Ты что, Андрей, будто в воду канул? — вместо приветствия спросил он Синилова.

— Болею, — неохотно отозвался Андрей.

— Брось болеть, ей-богу! — Семен подвинул табуретку и сел. — Теплынь такая, а ты болеть. Ну, браток, завтра еду. На посевную! Попрощаться забежал.

— Завидую.

— Завидуй, завидуй! Пойдем пройдемся. Теплынь.

— Нельзя ему, не сманивай, — вмешалась тетя Нюра.

— Мне ведь, тетя Нюра, все равно на завод надо.

— На какой завод?

Андрей назвал и добавил:

— Понятия не имею, где он.

— Чудеса и только! — воскликнул Семен. — Да ведь там наш блаженный Зиновий протирает председательское кресло. Помнишь его?

— Еще бы! — улыбнулся Андрей. — Самый нудный человек.

— Точно!

Хоть и хмурилась тетя Нюра, но Андрей собрался, и они поехали на завод. Добрались туда в середине дня. Бродили по коридору заводоуправления — это был не коридор, а целый лабиринт: то сворачивал налево, то направо, то ответвлялся узеньким рукавчиком, и этот рукавчик упирался прямо в окно. Семен чертыхался. Таблички висели не на всех дверях, и сумрачно было. Наконец догнали сутулого, прихрамывающего человека.

— Милейший! — назвал его ласково Семен. — Не скажешь ли, как найти в этой головоломке комитет комсомола? — «Милейший» оглянулся — и друзья ахнули: сам Зиновий, собственной персоной. Те же, как приклеенные, пшеничные усики, горбатый нос, маленькая лысинка на макушке — все то же, без малейших изменений.

— Здорово, Зиновий! — воскликнул Семен, всплеснув руками, словно собираясь взлететь.

— Зиновий Петрович, — поправил Котов.

— Вот, понимаешь, какое дело, — засмеялся Семен, — Зиновий Петрович! Аллах с тобой, пусть будет так, если тебе нравится. Здоро́во, что ли!

— Здравствуй, товарищ Клочкин.

— Колечкин.

— Виноват, товарищ Колечкин.

Пожал он руку обоим. Синилову сказал:

— Ты лучше выглядишь, Андрей.

— Правильно, — засмеялся Семен.

— А комитет комсомола налево и сразу первая дверь.

Семен в комитет зайти не пожелал. Подмигнув Андрею, зашагал в ту сторону, в которой скрылся Котов. «Ясно», — улыбнулся Андрей и вошел в комнату. Чем-то давно знакомым, не забытым и милым сердцу пахнуло на него. Видно, во всех комитетах комсомола, в больших и маленьких, незримо живет этот постоянный дух беспокойства и какого-то своеобразного беспорядка. Нет, пожалуй, не беспорядка, а того уж особого порядка, присущего только этим, комнатам, где и народу бывает всех больше, и народу несолидного, с мальчишечьими, озорными ухватками. Здесь можно увидеть всякие спортивные атрибуты: волейбольную сетку на окне, и обшарпанный мяч под столом, и шахматы, и даже боксерские перчатки. На стареньком канцелярском шкафу обязательно пылится если не пионерский барабан, так горн, неведомо как сюда попавший. А в углу, недалеко от развешанных почти на целую стену красивых почетных грамот, немых свидетельниц спортивных и трудовых побед, стоит алое комсомольское знамя с золотистыми кисточками. И с мудрой, добродушной улыбкой наблюдает за всем, что здесь творится, с портрета Ильич.

В комнате было трое. Кучерявый парень, с улыбчивым, простодушным лицом, видно, сам секретарь комитета. Перед столом мял в руках кепку парень в клетчатом пиджаке. Пиджак плотно облегал плечи парня, и казалось: шевельни он ими посвободнее — и пиджак пойдет по швам. У стенки сбоку примостилась девушка в синем берете, белокуренькая, какая-то вся миниатюрная, она смотрела то на секретаря, то на парня в клетчатом пиджаке.

В комнате спорили. Когда вошел Синилов, все смолкли. Кучерявый парень взглянул на Андрея, пригласил его сесть, показывая на стул рядом с девушкой, и опять обратился к парню в клетчатом пиджаке:

— Не отказывайся. Это тебе не поможет, Олег.

— Да ты войди в мое положение, — запальчиво возражал Олег. — Не могу я. Не могу, понимаешь. Ты еще скажешь городской «Крокодил» выпускать.

— Потребуется — и будешь городской выпускать. Что ж тут невозможного?

— Не выйдет! — возмутился Олег. — На одного человека навешаете всяких поручений, а другим делать нечего.

— Ай, ай, ай, — покачал головой секретарь комитета. — Совсем загоняли малого. Бедный Олег! Слышишь, Машенька. Может, освободим несчастного, а?

Машенька улыбнулась и сказала:

— Зачем? В цехе он вон какую «Колючку» выпускает. Пусть заводской «Крокодил» делает. У него получится.

— Да поймите вы, ребята, — взмолился Олег. — Я ж почти дома не бываю. Днем работаю, вечером в институте. А теперь последние свободные вечера отбираете. Сын у меня, ребята. Не вижу его почти. Можно ли так? Отпустите, Иван.

— Ты хоть бы показал когда сына-то своего, — упрекнул Иван. — Твердишь: сын, сын. Покажи!

— А он уже «папу» говорит и «маму». Честное слово! Забавный такой.

Разговор потек спокойно, речь велась о незнакомых Андрею людях. Он слушал и переживал радостное волнение от того, что попал снова в родную стихию. Пусть эти ребята и незнакомые ему, неважно! Но они были из того великого беспокойного племени, с каким давно Андрей связал свою судьбу. А за этот год оторвался и сейчас особенно больно ощутил, как много потерял за это время. Настоящая жизнь шумела в стороне, напоминая лишь горячими сообщениями газет и радио о боевых комсомольских делах.

Между тем парень в клетчатом пиджаке, довольный, что разговор кончился самой близкой ему темой, прочувствованно жал руку Ивану и Машеньке, а потом и Андрею.

— С понедельника начинай, — напомнил ему Иван. Тот вздохнул, качнул головой:

— Придется! — и вышел.

Иван посмотрел на посетителя, и Андрей, волнуясь, сказал:

— Я по поручению комсомольцев. Комсомольцев с целины.

То было волшебное слово — целина. Оно служило своего рода пропуском к сердцам людей. Иван вскочил со стула навстречу Андрею, протягивая ему руку:

— Здравствуйте, товарищ! Что же вы сразу не сказали?

— Да так…

— Вы тоже с целины?

— Не совсем. История тут такая получилась… — смутился Андрей. — Был я там…

— А, — разочарованно произнес Иван, и взгляд его потускнел, насторожился. Андрей коротко рассказал о себе. И взгляд Ивана опять стал доброжелательным, широкая дружеская улыбка окончательно согрела Андрея. Белокурая Машенька поглядывала на него с сочувствием.

Андрей изложил просьбу Дуси. Иван снова уселся на свое место.

— Вообще, конечно, нехорошо получилось, — сознался он. — Только вы, товарищ, немного опоздали. Мы тут недавно собрали металлолом, накупили подарков, сколотили агитбригаду, и дня три назад она выехала в Степной совхоз.

— Тогда порядок! — повеселел Андрей.

— Еще у нас кое-кто обещал, — задумчиво проговорил Иван, поглядывая на девушку. — А что, Машенька, не сходить ли нам с товарищем…

— Синиловым, — подсказал Андрей.

— С товарищем Синиловым к Котову? А? Мы-то ему уже надоели, а новый товарищ, может, и проймет его.

Машенька не возражала, и втроем они направились в завком. В кабинете у Зиновия Андрей прежде всего увидел Семена. Зиновий был чем-то рассержен. «Спорили, конечно», — догадался Андрей.

Иван выступил вперед:

— Вот товарищ с целины…

— С целины, — усмехнулся Зиновий, — больничной только. Ты что, Андрей, сюда мутить людей пришел? — спросил он начальственным тоном. Иван заморгал глазами, уставился на Андрея.

— Встреча состоялась! — засмеялся Семен. — Да они, милый друг, — обратился ом к Ивану, — еще в больнице надоели друг другу.

— Это к делу не относится! — насупился Зиновий. — Что хотите от меня?

— Обещанного для целинников, — сказал Иван.

— Я никому ничего не обещал. Это, во-первых.

— Но…

— Обещал заместитель, с него и спрашивайте, пусть раскошеливается, если богат. У меня лишних денег нет, ни своих, ни завкомовских. Это во-вторых.

— А как же на других заводах делают? — вмешалась Машенька, сердито насупив брови.

— Это их дело. У меня есть статьи расхода. Мне что утвердили, тем я и распоряжаюсь.

— Правильно, Зиновий! — сказал Колечкин. Котов гневно сверкнул глазами в сторону шофера и металлическим голосом произнес:

— Нету денег.

Иван безнадежно вздохнул: вот всегда так. Он и Машенька собрались уходить. Андрей разозлился. «Не я буду, если не дойму этого бюрократа», — со злостью подумал он и сел возле стола, за которым важно восседал Зиновий Котов, председатель завкома, бывший сосед по койке.

— Садитесь, ребята, — пригласил всех Андрей. — Закрой, Семен, дверь, чтоб никто сюда не зашел.

— Что ты хочешь делать? — встревожился Котов. — Ты чего распоряжаешься в чужом кабинете?

— Видишь ли, Зиновий… — начал Андрей, чувствуя удивительное спокойствие.

— Петрович, — подсказал Котов.

— Видишь ли в чем дело, Зиновий Петрович, — упрямо повторил Андрей, — выгнать тебя из завкома — у нас нет полномочий. Но совести у тебя, по-моему, немного осталось.

— Браво! — мотнул головой Семен, удобнее усаживаясь на диван. — Браво, Андрей!

— Вот я и думаю проверить, сколько осталось в тебе этой совести, и воспользоваться этим. Только просьба: ни на смету, ни на инструкции не ссылайся. Не поможет. И еще: если откажешься выполнить обещание…

— Да не давал я его! — взмолился Зиновий.

— Неважно. Заместитель давал — все равно завком, твоя правая рука. Так вот, если откажешься, я отсюда прямым ходом иду в редакцию и расскажу, какой ты есть бюрократ. И не поздоровится. Имей в виду. На всю область осмеют, уж за это я тебе ручаюсь головой.

Сдался, нечем было крыть.

На улице Семен, не скрывая удивления, заявил:

— Ей-богу, ты мне нравишься. Мне такие товарищи нужны Откуда, скажи на милость, у тебя такая хватка? Мертвая!

— Старинку вспомнил, — улыбнулся Андрей.

Было это в совхозе месяца два спустя после его создания. Суетни и неразберихи тогда хватало: люди разные, совхоз только начинал жить. Комитет комсомола лишь организовался — ребята еще не привыкли друг к другу. И вот решили на комитете: одно из четырех отделений совхоза сделать целиком молодежным. Директор отмахнулся: некогда, обождите. Побежали к парторгу: он тоже закрутился не меньше директора. Не помог. А тут еще секретарь комитета заболел: грипп свалил. Все заботы легли на Андреевы плечи — был он заместителем секретаря. Дуся губу закусила, словно бы оказать хотела: «Как же так, ребята, неужели отступим от своего?» И сманила Андрея одним планом. Синилов было отбрыкиваться стал, она прищурилась презрительно: «Эх, ты…» Согласился. Пошел к директору, напросился на прием. Тот принял. А с Андреем прибыли все члены бюро, расселись.

— Ну, что ж, товарищи, — сказал Андрей, волнуясь, — заседание комитета комсомола считаю открытым. На повестке дня один вопрос…

Директор на дыбы поднялся, зашумел, но видит — проиграно его дело. Кричи не кричи, а комсомольцев не переспоришь. Махнул рукой:

— Ладно. Выкладывайте.

Потом жал ребятам руки, благодарил. Чуть позднее на районном партийном активе похвастал: вот, мол, какие у меня комсомольцы. Орлы! С тех пор комитет комсомола Степного считался в районе самым боевым, напористым. После этого случая ребята как-то сблизились между собой, силу свою почувствовали, уверенность обрели.

…Андрей взглянул на Колечкина, хотел было рассказать об этом, но раздумал. Не поймет. О другом бы — о выпивке, например, или о калыме каком-нибудь — иная статья, заинтересовался бы. Вдруг Семен хлопнул себя по лбу, обозвал себя ослом, вспомнив, что кто-то из друзей приглашал в гости.

— Пойдем, пойдем! — потащил он Андрея. Тот упирался.

— Пойдем, — убеждал Семен. — Мы сегодня должны с тобой по маленькой пропустить. Непременно, на прощанье. Может, последний раз видимся. Завтра я на посевную. Когда вернусь? И ты уедешь скоро. Пойдем, ей-богу!

— Не зови, — отказался Андрей. — Не любитель я по гостям ходить.

— Зря! — обиделся Колечкин. — Зря. Держись за меня — не пропадешь. Я жить умею и тебя научу. Потом спасибо скажешь.

— Ничего, как-нибудь проживу, — улыбнулся Андрей и помахал Колечкину рукой. — Пока!

Хорошо сегодня получилось. Нужное дело сделал, и Иван с Машенькой поверили в него. Знала бы Дуся — одобрила бы. Настроение светлее стало. Скорее бы в строй! Эх, удрать бы к своим ребятам, к Дусе! Да, но он болен, кому он там нужен такой? Дуся молодая, красивая, ей скоро надоест больной. И останется он снова один. Нина Петровна уже крепко обожглась в жизни, ей так хочется верности, она-то будет его ценить. Она ведь так одинока… Так, может, к Нине Петровне? В самом деле? Поступит опять на завод: никто не осудит, что не вернулся на целину. Причина уважительная. С болезнью шутки плохи. Женится на Нине Петровне, она хорошая, домик у нее свой, вот и семья, свой угол, свое счастье. Бориска помехой не станет, скорее наоборот…

8

Тоска. Опускаются руки — ничего не хочется делать. Письмо писать Дусе не стал. И она молчала, — наверно, посевная в разгаре. Надоел хирург, все время вежливо называвший больного тезкой. Раздражать стала тетя Нюра, хотя она по-прежнему была добра. Забросил книги. Крепче цепи держал недуг. Цепь можно перепилить, порвать… А недуг не сбросить с плеч. Хотя лечение подходило к концу, но нескоро еще вернется здоровье, инвалидом еще придется походить. А сердце рвалось куда-то. И частенько Андрей наведывался на вокзал. Будоражили паровозные гудки. Они звали странствовать, звали в город, где прошла ранняя юность, а то к бывшим друзьям — комсомольцам. Гудки приносили привет из далекой целинной земли, от широких степей, где так славно начиналась новая жизнь. Они вызывали яркие воспоминания о голубом озерном крае, где отгорело Андреево детство и где жили дорогие люди. Уносился в мыслях на Егозу, к избушке на курьих ножках, и будто снова горные ветры ласкали разгоряченное лицо, а синие дали лечили от тоски.

Однажды, уже в конце мая, бродил Андрей по привокзальной площади, радуясь бестолковой сутолоке пассажиров. Они, как всегда, куда-то бежали, спешили, толкали друг друга. Этих людей звала дорога, дальний путь. Скоро он позовет и Андрея.

Приметил он вдруг робкую стайку школьников. Жались они к левому крылу здания вокзала. Вот и малыши куда-то едут. Видно, впервые, — вон у них какие любопытные и в то же время немного испуганные лица. Андрей остановился, посмотрел на них с улыбкой. И вдруг один из этой стайки сорвался с места, и кинулся навстречу.

— Дядя Андрей! — звонко закричал он. — Дядя Андрей!

Андрей обрадовался: к нему бежал Борис. Вот он ткнулся ему в живот, обхватил Андрея руками и поднял, сияющие глаза-смородинки.

— Ты как, сюда попал? — улыбнулся Андрей.

— А мы на экскурсию. В Ильменский заповедник.

— Молодец!

— Дядя. Андрей, вы когда к нам приедете?

— Скоро.

— Правда?

— Правда.

— Вот хорошо-то! — и Борис, понизив голос до полушепота, сообщил: — А мама вас часто вспоминает.

— Да ну? — смутился Андрей.

— Ага. Она вам столько писем написала, я видел, — штук двадцать.

— Ну, уж и двадцать!

— Честное пионерское! Только она их в комоде спрятала. Я ей говорю: мама, давай на почту отнесу, тебе же некогда. Она меня по голове потрепала и говорит: «Глупышка ты, мой глупышка!» Разве я глупышка?

— Конечно, нет! — засмеялся Андрей, тронутый бесхитростным рассказом маленького друга. А в это время к ребятам подошла учительница, они засобирались, загалдели.

— Я пойду, дядя Андрей.

— Знаешь, а я тебя, пожалуй, провожу.

— Вот хорошо-то! — подпрыгнул Борис и помчался к своим товарищам.

Проводив Бориса, поехал трамваем домой. Всю дорогу думал о Нине Петровне. Вспомнил, как она уничтожала его пышную бороду. Кругом голубели гористые дали, ветерок шевелил завитки ее каштановых волос. Радостным бесенком крутился Борис.

Как хорошо было тогда — только приятно и никаких сомнений…

Вспомнил, как она приезжала в марте, се признание — и завихрились мысли, заныло сердце. Хватит! Надо уезжать отсюда, заняться делом. Здоровье улучшилось. Мог сжимать пальцы больной руки в кулак, рука сгибалась в локте. Правда, еще в плече не действовала, но со временем и здесь заживет. Завтра Андрей пойдет к хирургу — пусть направляет на трудовую комиссию.

И через день, тепло попрощавшись с тетей Нюрой, Андрей уехал в Кыштым.

9

Василий обрадовался брату, но, как всегда, был сдержан, лишь скупо спросил о здоровье. Жена, вечная хлопотунья и труженица, забрала у Андрея грязное белье и принялась за стирку. Наконец-то снова в своей семье!

Первые дни осматривался. После почти годового отсутствия как бы снова входил в размеренный, давно установившийся ритм жизни этой большой семьи. Спокойнее стало на душе. Но это спокойствие длилось недолго. Стало тяготить безделье. Василий, приходя с завода, ни минуты не сидел без дела: то он починял обувь, то что-то мастерил в сарайке, стук топора слышался допоздна. А последнее время готовился к сенокосу — направлял косы, починял старые и делал новые грабли.

У Демида во дворе был верстак с тисками и набором слесарного инструмента. Этот верстак они оснащали вместе с Андреем. В свободное время Демид слесарил или уходил в город по своим делам.

Только Андрею нечего было делать. Сначала много читал. Но трудовая атмосфера, царившая в семье, начинала тревожить, хотя сам он ничего делать не мог, да от него этого и не требовали, но неудовлетворенность родилась. И Андрей старался меньше бывать дома.

Сходил прежде всего на завод. С радостным волнением заглянул в комитет комсомола, но там шло заседание. В коридоре толпились незнакомые юноши и девушки, переговаривались вполголоса. Как понял Андрей из обрывков разговора, их принимали в комсомол. И надо было видеть возбужденные лица, чтобы понять, каким событием был для них этот день. Казалось, недавно и Андрей вот так же ожидал здесь решения своей судьбы, вот так же, с замирающим сердцем входил в комнату, где заседал комитет, и отвечал на вопросы, краснея и даже заикаясь.

Немало утекло воды с тех пор! Новички не знали Андрея, а он их. Заглянул в комнату, и там никого из знакомых: члены комитета избраны недавно. Сразу стало как-то грустно, и Андрей направился в цех. Больно задела процедура оформления пропуска. Она как бы лишний раз подчеркнула, что человек он для завода чужой. Раньше вахтеры были знакомы, Андрей даже не носил постоянного пропуска — его и так знали.

Цех встретил мощным гулом станков. Когда-то этот гул, этот широкий пролет цеха с высокими окнами, с рядами станков, возле которых стояли люди, — все это в свое время было обычным, повседневным, родным.

Сразу же возле двери справа на карусельном станке работал Андреев одногодок, белобрысый Витька Горелов. Андрей сразу узнал его. Окликнул. Но тот не шелохнулся, наблюдая за движущейся огромной деталью. Витька оглянулся лишь тогда, когда его тронули за плечо. Оглянулся и расплылся в улыбке.

— Андрейка! Черт! — крикнул Витька и сжал до боли его левую руку.

— Опять к нам? — спросил Витька, все еще озаряя товарища белозубой улыбкой.

— Нет, — покачал головой Андрей. — В гости! Рука еще болит.

Но Витьке некогда было — станок работал, требовал внимания. Андрею вспомнилась шутка: на самом большом станке работает самый маленький в цехе — крепыш Витька Горелов.

Радостно встретил Синилова старый мастер с седой, клинышком бородкой, в пенсне, всем известный Иван Митрич. Ему уже на пенсию пора, а он бегает по цеху, шумит, никому не дает покоя. Это он научил Андрея слесарному мастерству, а потом гордился своим учеником, беспокоился о нем больше всех.

Иван Митрич даже прослезился. Принялся дотошно расспрашивать Андрея о житье-бытье. Но мастера окликнули: ни у кого нет столько хлопот, как у мастера.

Все заняты, у каждого здесь есть свое дело, а у него здесь только прошлое. Андрей круто повернул к выходу.

* * *

Письмо от Дуси получил неожиданно. Дуся сердилась.

«Что с тобой делается, Андрей? — спрашивала она. — Я опять разыскиваю тебя, а ты не пишешь, даже не сообщил новый адрес. Пришлось стороной наводить справки. Нехорошо. Зачем же так легко поступаешь с нашей дружбой? А может, тебе опять плохо? — уже тревожилась она. — Может, ты упал духом? И как это можно, Андрюша? Приезжай скорее к нам, лучше тебе с нами будет, и ребята тебя ждут. Работу найдем. Приезжай!»

Эх, Дуся, милая девушка! Что делать? Он виноват перед нею. Запутался. Сам не знает, к какому берегу причаливать. Потянуло на Егозу.

…На гору взобрался с трудом, отдыхал несколько раз. А на вершине обдал свежий ветер, и Андрей вздохнул полной грудью.

Хорошо! Здесь все по-прежнему. И маленькая, накренившаяся набок бревенчатая избушка, примостившаяся прямо на камнях; ниже — пустующая загородка, в которой когда-то жила раненая косуля; все те же голубые дали, дымящиеся маревом.

Сначала Андрей подумал, что в избушке никто не живет, но ошибся. На порожке стоял котелок малины, значит кто-то есть. Внизу, возле загородки, хрустнул сучок, и только теперь Андрей увидел человека, собиравшего сучья. По неторопливым движениям, по тому, как тяжело этот человек нагибался и складывал сучья на полусогнутую левую руку и еще по каким-то неуловимым признакам, Андрей понял, что человек этот стар. И когда тот повернулся с охапкой сучьев, узнал в нем деда, жившего здесь еще до него.

Старик кое-как вскарабкался к избушке, бросил хворост возле камня и из-под седых мохнатых бровей внимательно посмотрел на непрошеного посетителя.

— Не узнаешь, дедушка? — спросил Андрей.

— Вас тут много ходит, разве узнаешь всех-то? — ответил неприветливо старик.

— Вообще, конечно, — согласился Андрей. — Только в прошлое лето я вместо вас здесь сидел.

— А-а! — как-то уж очень равнодушно произнес старик и принялся ломать сучья на мелкие доли: камин в избушке был маленький и длинные сучья в него не входили.

— Вы ж, дедушка, тогда на глаза жаловались, — сказал Андрей, — лучше, что ли, они у вас стали?

— А что глаза? — отозвался старик, продолжая свое занятие. — Я, чай, не на белку охотиться собрался, а сторожить. Огонь-то уж как-нибудь разгляжу.

— Оно, конечно.

— Да и внучка у меня приехала. Слава богу, поесть-попить приносит. А ты что, опять на это место метишь?

— Что вы, дедушка! — возразил Андрей. — Я просто посмотреть пришел — соскучился.

— Смотри, не жалко. У всякого человека свое место на земле должно быть. Я вот, сказать тебе, половину света исколесил. И в Сибири был, и в Карпатах, и по морям-океанам плавал, в жарких странах довелось побывать. А помирать домой потянуло. Потому что здесь мое главное место на земле, дорогое с самого что ни на есть дитячьего возраста.

После этого старик замолчал. Разжег камин, поставил кипятить воду, сел чистить картошку и ни малейшего интереса не проявил к гостю, словно бы его и не было. «Да, — подумал Андрей. — И здесь остались одни воспоминания. Посторонний, чужой, всего лишь один из проходящих, каких здесь, действительно, бывает много». И сразу потускнела прелесть горных далей. Каким-то холодом повеяло от них.

Андрей попрощался со стариком и стал спускаться вниз. Уже в городе вдруг подумал: «Не зайти ли к Нине Петровне?» Повернул на улицу, где жила Орлова. Разыскал дом: трехоконный, опалубленный, под железной крышей. Двор огорожен наглухо — добротные тесовые ворота с вырезными украшениями, маленькая калитка со звонкой щеколдой. Ого! Сюда просто не попадешь! Перед окнами садик — сирень, вишня, цветы.

Тронул щеколду — закрыто. Постучал. Никто не отозвался. Еще. Из соседнего двора выглянула женщина:

— В огороде хозяйка. Стучите сильнее.

Постучал так, что зазвенело кругом. Услышал со двора:

— Сейчас, сейчас!

Открыла сама Нина Петровна, отпрыгнула от радости в глубь двора, позвала:

— Заходи, заходи!

Переступил через подворотню, калитка захлопнулась. Двор узенький, мрачный, с задней стороны над ним нависла крыша амбара. Тоскливо заныло под ложечкой. Задрал голову, посмотрел на небо — голубынь, простор. А здесь прямоугольная коробка. Что если не выберешься из нее?

У Нины Петровны руки были в земле — полола она, что ли. Волосы прибраны небрежно, косынка съехала на затылок. Кофточка на плече рваная. На ногах старые галоши. Упругие икры ног тоже в земляной пыли. Очень домашний вид был у Нины Петровны. И ему почему-то это не понравилось. Да! Только что, как птица, стоял под самыми облаками, на горе, и сразу попал в эту коробку. Может, поэтому испортилось настроение?

Нина Петровна привела себя в порядок, зазвала в горницу. Уютно. Тюлевые занавески, цветы на окнах. На комоде зеркало и безделушки — разные слоники, волчата, белочки. Над кроватью аляповатый ковер — девица, у которой одна рука длиннее другой, а глаза величиной с голубиное яйцо, стоит на берегу озера.

Нина Петровна что-то говорила, кажется, объясняла, что Бориска с приятелями ушел на рыбалку, а мать вздумала навестить какую-то родственницу. Ну и хорошо! Мысли крутились вокруг другого. Вот это дом! Попадешь в него — замуруешь себя до конца жизни. Крепость! И небо кажется с овчинку: ровно столько, сколько видел сейчас со двора. Не больше. Конечно, для кого что. Кое-кто и это назовет счастьем. Та же Нина Петровна. Здесь она как рыба в воде. Это ее крепость.

Мысли лихорадили. Ловил на себе ее взгляд, екало сердце — снова его тянуло к ней. Да, Нина Петровна все-таки очень обаятельная женщина, может увлечь, подчинить себе, затворить в эту крепость…

За чаем выспрашивала о житье-бытье, о здоровье, о планах. Отвечал односложно, прятал глаза. Сослался на головную боль, ушел. Торопился домой, то и дело оглядывался, словно боялся, что могут вернуть обратно.

Нет, надо ехать в совхоз, к своим друзьям. Жизнь там бурная, душа нараспашку — все на виду. У всех одна забота, одно дело. Потому все в поселке — твои лучшие друзья. И Дуся там. Даже пытался представить: Дуся и та крепость. Невозможно! Они исключают друг друга.

Ехать! В совхозе можно поправиться, набраться сил. Найдут и ему дело, пусть сначала легкое. Зато у него интересы будут со всеми одни. Сразу полегчает, утихомирится душа. А главное — там Дуся… Родная, дороже всех на свете…

Сборы были недолги. Его никто не удерживал, и объяснять причину отъезда не было необходимости. Ее поняли все: и Василий, и его жена, и Демид.

10

В один из июльских погожих дней Андрей Синилов со своим неизменным чемоданчиком сошел с пассажирского поезда на маленькой станции. Впервые попал сюда в ту памятную зимнюю лютую пору с друзьями-целинниками.

Кое-что изменилось на этой станции с тех времен. Рядом с желтым станционным домиком, у которого под окном кудрявилась черемуха, выросло продолговатое серое здание, напоминавшее барак: построили временный зал ожидания. В строй мазаных домиков, что раскидались за грейдером, прибавились новенькие, сборные, из теса.

Андрей, опустив чемоданчик на землю, гадал, что предпринять. Подошел железнодорожник и осведомился:

— В совхоз?

— Туда бы надо, — ответил Андрей, — а пешедралом неохота.

— Ты обожди малость. Скоро будет московский поезд. Так к этому поезду машина придет. Она всегда ходит.

— Здорово было бы! Спасибо! Я уж не знал, что и делать.

— Я сразу догадался, что ты в совхоз, у нас тут часто приезжают. Новичок?

— Не совсем.

— Бывали?

— Давно.

— Понятно, — произнес железнодорожник, и в голосе послышалась насмешка. После того, как железнодорожник отошел, Андрей догадался: тот, видимо, принял его за перелетную птицу. Удрал, подумал, наверно, железнодорожник, когда в совхозе было худо, а теперь прослышал, что в совхозе стало лучше, вот и прилетел. «Черт с ним, — обиделся Андрей, — не побегу же я доказывать, кто я такой и почему еду в совхоз?»

Машину ждал долго, потерял уже надежду на ее появление. И вдруг увидел на горизонте пыль — едет, наконец! В кузове тряслись две женщины и мужчина. Шофер развернулся возле домиков, остановился и, выскочив из кабины, крикнул бойко:

— Слезай, приехали!

Женщины, по очереди поддерживая друг друга, вылезли из кузова, но забыли там свои узлы. Шофер рассмеялся, ловко вскочил на скат и выбросил узлы:

— Держите, бабоньки, а то увезу!

Мужик слез с противоположной стороны. Сначала его не было видно. А когда он побрел к бараку, Андрей догадался, что парень изрядно пьян: идет покачиваясь, внушительный чемодан притягивает к земле. Что-то знакомое почудилось Андрею в его походке: «Неужели Семен?» Андрей приблизился к шоферу.

— К нам? — недружелюбно спросил шофер. — Давай, давай. Шофер? Не за длинным рублем приехал? Вон, видишь, один искатель вензеля вычерчивает — тоже за длинным рублем охотится.

И опять показалось Андрею что-то знакомое в вихляющей походке выпившего, и он спросил:

— Кто это?

— Приблудный какой-то. Искатель легкой жизни, на широкую ногу.

— Обожди минутку, — попросил Андрей, — я мигом.

Оставив чемоданчик, бросился к бараку, в котором скрылся парень. «Ну, конечно же, это Семен! Он ведь тоже часто повторял: люблю жить на широкую ногу. И тоже собирался в какой-то совхоз», — строил догадки Андрей.

Парень лежал на лавке, а чемодан валялся на полу. В Андрея вперил ничего не видящий, осоловелый взгляд. Это был Семен.

— Прощай моя телега, все четыре колеса, — бормотал он. Потом, видимо, все-таки сообразил, что перед, ним кто-то стоит, с трудом сел и позвал:

— Браток, иди сюда. Эх, браток! Мы с тобой поедем, эх, и совхозик я знаю! Поедем, браток!

Андрей выскочил из барака. Шофер спросил насмешливо:

— Свой?

— Нет, — ответил Андрей. — Ты меня, друг, не задирай. Я могу обидеться.

— Ладно, садись. Да куда ты к дьяволу полез! — крикнул он, видя, что Андрей неловко пытается залезть в кузов. — Садись в кабину!

Подождали поезд, но на этой станции никто не сошел. Когда тронулись, шофер, искоса взглянул на Андрея, спросил:

— Рука-то не действует?

— Плохо.

— А ты не сердись, — миролюбиво продолжал шофер. — У нас тут всякая птица водится. Ездят некоторые гастролеры, деньгу ищут, как будто она валяется на дороге: остановился и собирай сколько хочешь. Иному так и хочется съездить до нахальной морде. Жаль, только нельзя: под суд попадешь, ни за что пострадаешь.

Приехали в совхоз под вечер.

— Тебя куда подвезти? — спросил шофер.

— К комитету комсомола.

— Мигом!

Вот оно, знакомое здание конторы, а вон те два окна, самые крайние, — это комната комитета комсомола. Окна открыты. Видны головы, спины — много народа там собралось. Когда Андрей вылез из кабины и пожимал на прощанье руку шоферу, в окно выглянуло знакомое лицо, кажется, Пети Колокольцева, может, чье другое — не уловил Андрей.

Голова снова скрылась, потом еще раз выглянула и вдруг заорала:

— Ребята, Андрей Синилов вернулся!

Несколько человек высунулись в окно по самый пояс, а остальные кинулись к двери. Не успел Андрей опомниться, как его окружили со всех сторон. Кто-то взял чемодан, чьи-то сильные руки осторожно подхватили за ноги, за спину, приподняли и понесли. Шофер радостно чмокал языком, мотал головой и говорил сам себе:

— Вот не знал, елки-палки! Вот не знал!

— Здорово, Андрюшка! — между тем кричали ребята.

— Привет, Синилову!

— Молодец, Андрей, что приехал!

Своя, своя родная семья. У Андрея слезами заволокло глаза, и он шептал:

— Спасибо, ребята, спасибо…

Только Дуси не было. Когда все угомонились, Андрей спросил:

— Ребята, а где же Дуся?

— Как где? — уставились они недоуменно. — Она ж за тобой поехала. Ждала, ждала и поехала.

— Нет, кроме шуток, ребята?

— Какие тут шутки! Два дня как уехала.

— Куда?

— В Кыштым, понятно.

— Нет, ребята, не шутите. Я ее не видел. Вы, наверное, разыгрываете меня.

— Чудак человек! Зачем нам тебя разыгрывать? Ты ж сам довел до этого девушку — ни ответа, ни привета. Дивчина о тебе вся иссохла, а ты хоть бы что. Ну, мы еще к этому вернемся, спросим еще за это!

— Ладно, ребята. Больше не буду. Принимайте. Не могу больше без вас, свет не мил, тоска заела.

— Примем? — обратился к ребятам Петя Колокольцев. — Как, ребята?

— Примем!!! — гаркнули разом.

Андрей улыбался сквозь слезы и думал: «Вот оно, мое счастье, среди этих славных ребят, рядом с Дусей. Большое, необъятное счастье, его всем хватит на всю жизнь…»

В МОСКВУ ЗА ПРАВДОЙ

1

В Бресте началась советская земля. Это была не просто земля неведомой страны, простершейся на одной шестой земного шара, совсем не похожая на Аргентину.

Это была даже не просто земля Союза Советских Социалистических Республик, страны, о которой Гедалио слышал много противоречивого.

Это была земля его предков.

С малых лет, с самой колыбели, Гедалио слышал грустные русские песий матери. Они были первым впечатлением детства. Потом слышал их реже. Но песни детства не забывались. Они смутно тревожили душу мальчика.

Взрослел Гедалио, разумнее воспринимал жизнь, грустные мотивы настойчивее тревожили душу, зовя куда-то в неведомое, но дорогое, без чего трудно жить. В минуты веселья иногда мучительно ныло сердце, звучал знакомый мотив, и Гедалио было не по себе. Он знал: его родина там, за океаном.

Очень хотелось узнать больше о далекой родине. Но что ему могла рассказать мать, кроме того, что она из семьи обедневшего дворянина, что перед самой революцией ее посватал блестящий поручик Нисский, обрусевший поляк. Революция перевернула все вверх дном, и молодая чета Нисских оказалась в Париже. Три года жизни в европейской столице мать вспоминает с горечью: Нисские оказались на грани нищенства. Тогда пустились они в далекий путь через океан, очутились в Аргентине.

Мать тосковала по родине. Дожив до седин, готова была принять любые мучения, лишь бы вернуться в Россию, но это было невозможно. К тому же в Америке были дорогие сердцу могилы: мужа и двух сыновей. Она хотела быть с ними рядом и после своей смерти. А жить ей осталось уже немного.

В Москву Гедалио никогда не собирался. Не верил, что может наступить такой день, когда басовитый пароходный гудок возвестит ему о начале длительного путешествия. Но такой день наступил. В дорогу Гедалио собрался вдруг. Деньгами помогли товарищи. Мать продала вещи покойного мужа и сыновей.

И вот первая ночь на советской земле. Поезд мчался сквозь густо-синий покров ночи. Сонно постукивали колеса. Слышалось мерное посапывание спящих товарищей по путешествию. Гедалио курил сигарету за сигаретой, выходил в тамбур, вглядываясь в окно вагона. Мелькали темные деревья, плыли спящие таинственные поля. Или вдруг из густой синевы выпархивали светлячки полустанков и небольших станций, стремительно проносились мимо.

Утром поезд подъезжал к какому-то городу. И город, и станция утопали в зелени. Особенно красивыми показались Гедалио островерхие деревья, напоминавшие нефтяные вышки. Вспомнился родной городок Комодоро-Ривадавия на берегу Атлантического океана. За ним простиралась полупустыня Патагонии. Часто на океане беснуются штормы. А когда океан спокоен, он лениво перебирает солнечные блестки, покорно и ласково трется о берег. Сейчас в Патагонии холодный памперо поднимает тучи пыли. А ветры дуют постоянно, зимой и летом. Городок маленький, приземистый, вросший в землю, с четкими прямыми линиями улиц — и ни деревца нигде. За городом трава и кустарники так тесно сплелись, прижались друг к другу, что их не пробивает даже пуля. Когда Гедалио из Комодоро-Ривадавии попал в Ла-Плату, а потом в Буэнос-Айрес, чтобы присоединиться к своей делегации, его поразила и роскошь этих городов, и пышная зелень, особенно в Ла-Плате. Этот город утопал в зелени. А Гедалио в свои двадцать четыре года безвыездно прожил в суровом городке нефтяников.

…На станции встречали делегатов фестиваля. Гедалио с товарищами вышел на перрон. Зарябило в глазах от света, цветов, радостных лиц.

К их делегации протиснулась девушка в белой вышитой кофточке и протянула Гедалио букет цветов. «Красивая», — восхищенно подумал он и с чувством произнес:

— Спа-си-бо!

Но тут дали отправление, и Гедалио оттерли от новых знакомых. Он стал пробиваться к вагону и в сторонке, возле скверика заметил пожилую женщину. Она чем-то напоминала мать. Гедалио невольно вздрогнул, а сердце заколотилось от нахлынувшего волнения. Из-под неяркого синего платка выбивались седые волосы. Губы скорбно сжаты и морщины — на щеках, на висках. Глаза смотрят на радостную вокзальную кутерьму с печальной лаской. Руки натружены, жилистые, сильные. Гедалио шагнул навстречу этой женщине. Но товарищи, смеясь, подхватили его под руки и кричали:

— Опоздаешь, Гедалио. Скорее! Уж не задумал ли ты остаться здесь из-за этой красавицы, что подарила тебе цветы?

Ему сделалось грустно. Он вошел в вагон, встал у окна. Сотни рук тянулись к окнам, таких приветливых, дружеских. А Гедалио смотрел поверх голов туда, где у скверика стояла пожилая женщина. Горячая новая мысль вдруг пронзила его: «Я тоже мог быть с ними, встречать и провожать этот поезд. Мне бы, пожалуй, тоже казались странными теперешние мои товарищи в широкополых сомбреро, с гитарами через плечо. Да, я мог быть с ними, а я им чужой».

Когда подъезжали к Москве, волновался уже не один Гедалио, все прильнули к окнам. И первым вестником незнакомой столицы было высотное здание, освещенное вечерними лучами солнца.

2

Гедалио опустился на скамейку в скверике. В ногах гудело. Он еще никогда так не уставал.

Гедалио огляделся. В центре скверика стоял памятник Пушкину. Гедалио узнал его сразу — не однажды видел на фотографиях. У матери сохранился томик стихов поэта. Иногда она бережно листала его, читала вслух. Нет, не все понимал Гедалио из того, что она читала. Мать всегда старалась научить его хорошо говорить по-русски. Он и сам проявил прилежание, однако язык давался с трудом. Родным языком Гедалио стал испанский.

Гедалио откинулся на спинку скамейки, с удовольствием протянул ноги, чувствуя приятную истому во всем теле. Второй день без устали ходит он по Москве, носится из конца в конец в подземных поездах. На первом попавшемся троллейбусе мчится до конечной остановки, а потом на этом же троллейбусе возвращается обратно.

У Гедалио ненасытные глаза. Но он ничего не понимает. Ему все время твердили, что в Москве до сих пор ползают неуклюжие конки, гикают бородатые извозчики. Но где же конки и извозчики? А о метро он ничего не слыхал, ему и во сне не снились такие сказочные подземные дворцы. Дома он читал в газетах, что в Москве пришли в ветхость последние приличные дома, те, что строились еще до революции. Значит, неправду писали газеты. Где свирепые русские, которые бы смотрели на него, иностранца, с обидной подозрительностью?

Где же те русские, изможденные непосильной работой, доведенные до отчаяния?

И рухнули представления, которые воспитывались в нем со школьных лет. Правда оказалась совсем иной. Краем уха слышал Гедалио о России и другое. Об этом другом говорили шепотом, с опаской. Но это было совсем противоположное тому, о чем писали газеты.

Мать боялась за Гедалио: «Держись, сынку, подальше от опасных людей, не лезь в кутерьму. Зачем? Все равно лучше не будет. Давай хоть жить спокойно. Бог с ними, с этими коммунистами».

А Гедалио любил мать…

Но ведь он мог тоже жить по-человечески, как эти советские парни. Ведь он мог тоже быть с ними.

Хорошо здесь. Он опять подумал о том, что мог быть здесь своим и, возможно, был бы знаком вот с этой белокурой девушкой, присевшей рядом на скамейке. Она смотрит на него с состраданием, потому что наверняка догадалась, какие невеселые мысли одолевают его.

— Вам плохо, товарищ? — участливо спросила девушка. И в бирюзовых глазах ее, опушенных мягкими ресницами, он заметил сочувствие.

Гедалио улыбнулся:

— Не пльохо, нет!

— Вы из Германии?

Гедалио отрицательно покачал головой.

— Ла Насьон Архентина. Архентина!

— А-а! Знаю, знаю. Это очень далеко отсюда.

— Очень не близко. Сначала плыть пароходом день, два, много дней, потом поезд — тоже много ехать.

— Нравится у нас?

— О! — улыбнулся Гедалио. — Хорошо!

Славная девушка и, наверное, душевная. И ему захотелось все рассказать незнакомке.

И Гедалио, поколебавшись, вытащил записную книжку, открыл ту страницу, на которой мать по-русски четко написала: «Семен Николаевич Алпатьев, проживал на Тверской». Это младший брат матери. Они расстались в семнадцатом году. Тогда Семену было пятнадцать лет, и с тех пор от него они не получали никаких вестей.

Девушка пожала плечами.

— Тверской у нас нет. Есть улица Горького. А дом номер, квартира?

Гедалио беспомощно развел руками. Мать, провожая, советовала: «Конечно, Семена найти трудно, да и жив ли он? А все-таки пройдись по Тверской, поспрашивай. Вдруг найдешь!»

— Это ваш знакомый? Родственник? — спросила девушка.

— Брат. У мамы брат.

Девушку звали Наташей. У нее оказался решительный характер.

— Зовите меня просто Натой, — сказала она и сразу же заявила: — Надо искать вашего дядюшку. Это очень интересно.

Гедалио удивился: где же его искать? Шуточное дело, в таком людском океане искать песчинку! Пату эти рассуждения совсем не волновали. Ясное дело, трудно найти, но возможно. Подумаешь, проблема!

— Идемте! — поднялась она, и Гедалио пришел в восторг.

Ната повела Гедалио в адресный стол. Увидев возле здания, к которому направилась Ната, людей в милицейской форме, он порядком струсил. Болван! Сколько ему раз твердили, чтобы он был в советской столице бдительней, не поддавался на уловки сомнительных красавиц. И, пожалуйста, сразу же клюнул! У себя в Комодоро-Ривадавии полицейское управление обходил за целый квартал: мало ли что у них на уме, у полицейских!

Нет, с девушкой ему не по пути. Ну их к дьяволу, эти шутки! Гедалио круто повернулся и зашагал обратно. Ната растерялась. Неужели она чем-то обидела юношу? Догнала. Спросила взволнованно:

— Вы обиделись?

— Нет, — ответил Гедалио. — Я не хочу.

— Почему же? — искренне удивилась она. Он посмотрел ей в глаза, и все сомнения исчезли. Такие глаза врать не могут.

Он рассказал. Еле заметно дрогнули кончики ее губ, уже готова была вспыхнуть улыбка, но девушка погасила ее.

— Идемте, — она взяла его за руку, и он повиновался. Дежурный вежливо осведомился, что нужно молодым людям. Узнав, заулыбался, уверил:

— Это мы мигом!

Кого-то вызвал по телефону. Когда за Натой и Гедалио пришли, дежурный весело подмигнул юноше: мол, будь здоров! Гедалио облегченно засмеялся.

Семенов Николаевичей Алпатьевых в Москве насчитывалось несколько десятков. Когда уточнили возраст, большая часть отпала. Из оставшихся, вероятно, кто-то и был дядюшкой Гедалио. Но который? Гедалио понял: безнадежное это дело. Однако Ната и сотрудники принялись оживленно обсуждать возможные варианты поисков. И это его насторожило. Почему приняли такое участие в его деле сотрудники адресного стола? Видно, они надеются, что Гедалио им хорошо заплатит. А он лишними деньгами не располагал. И Гедалио совсем пал духом, когда одна из сотрудниц, пожилая миловидная женщина, сказала о легковой машине. Она тут же ушла к начальнику и вернулась сияющая:

— Разрешил!

Стоп! У него для такой роскоши денег нет. И Гедалио стал торопливо прощаться. Ната поняла: его опять что-то тревожит. Отозвала в сторону, и снова он не устоял перед ее ясным взглядом. Рассказал. Ната ободряюще улыбнулась и твердо заявила:

— Мы едем!

И они поехали. Побывали у многих Семенов Николаевичей. Молодых людей принимали всюду тепло. Один Семен Николаевич оказался генералом. Узнав, кого ищет Гедалио, он пообещал свое содействие. Сегодня ему некогда. Но если, паче чаянья, они до утра не разыщут кого надо, пусть приезжают завтра к нему. Он с удовольствием поможет.

По дороге, с опаской оглянувшись на шофера, Гедалио спросил: настоящий ли это генерал. Ната удивилась:

— А какой еще?

— О! Генералы разве такие? Они, как бы сказать… — и юноша пальцем приподнял кверху свой нос, надменно откинул голову. Ната рассмеялась:

— Какой ты наивный, Гедалио! Как малый ребенок.

Гедалио удрученно вздохнул.

Другой Семен Николаевич, подвижный толстяк, развеселился, когда к нему пожаловали непрошеные гости, повел их в комнату, достал из буфета пузатый графин, рюмки. Заставил выпить и сам выпил, провозгласив:

— За вашу удачу!

Налил по второй. Так бы, возможно, последовала и третья и туго бы пришлось нашим друзьям, но появилась хозяйка. Она наметанным глазом окинула сначала графин, потом мужа. И Семен Николаевич сник, потупил взгляд. Провожая гостей до двери, он с сожалением сказал:

— Жаль, что я не ваш дядюшка!

Но Гедалио родился под счастливой звездой. Вечером они решили посетить еще одну квартиру.

Дверь открыла девочка лет девяти.

— Вам кого? — спросила она.

— Семена Николаевича, — ответила Ната.

— Дедушка! — крикнула девочка. — К тебе ученики.

Ната улыбнулась. Она еще в позапрошлом году окончила десятилетку и работала на швейной фабрике. А Гедалио вообще забыл, когда ходил в школу.

— Ученики так ученики. Правда, Гедалио? — задорно кивнула Ната.

Миновало несколько минут, прежде чем послышались шаги, и в коридоре появился мужчина среднего роста, еще крепкий, в полосатых пижамных брюках, в синей рубашке. В очках, с сединой на висках, с маленькими усиками. Он понравился Гедалио.

— Симпатичный дядька. На учителя и похож, — успела шепнуть Ната.

Обычно разговор вела Ната, вопросы наизусть выучила.

— Вы — Семен Николаевич Алпатьев? — начала атаку девушка.

— Собственной персоной.

— У вас была сестра?

Семен Николаевич медленно снял очки и тихо ответил:

— Была.

— Мария Николаевна? — радостно воскликнула Ната.

Семен Николаевич заволновался, взял очки, хотел положить их в грудной кармашек, но на рубашке кармана не было.

— Дедушка, ты же не в пиджаке, — сказала девочка.

Она не спускала любопытных глаз с гостей.

— Да, — наконец выговорил Семен Николаевич и хотел сунуть очки в карман брюк. Но в пижамных брюках тоже не было кармана. Тогда он снова одел очки. Ната не давала ему опомниться.

— Она эмигрировала, да? Давно, давно, еще в революцию?

— А вам, собственно, что надо? Кто вы такие?

— Это очень и очень важно. Вот Гедалио. Он из Аргентины.

Гедалио застенчиво улыбнулся. Ната продолжала:

— Понимаете, из Аргентины. У него мама там осталась. Мария Николаевна. Она сейчас Нисская, а была Алпатьева.

Семен Николаевич опять в волнении содрал очки, круто повернулся, хотел уйти, чтобы позвать жену. Однако спохватился, что не так делает, вернулся к гостям, взял Нату за руку. Потом сообразил, что брать-то, собственно, надо Гедалио, и отпустил Нату, взял его за руку и закричал:

— Нюся! Скорее!

Но лишь тут заметил внучку возле себя и поторопил ее:

— Беги, Нюся, и буди бабушку.

Ната была довольна удачей. А Гедалио еще не верил, что все-таки разыскал дядю.

3

Ната ушла вскоре, пообещав заглянуть завтра.

Гедалио остался ночевать у Алпатьевых.

Засиделись допоздна: Семен Николаевич, его жена Людмила Ивановна, приветливая маленькая женщина, и Гедалио.

Хозяева расспрашивали гостя о далекой Аргентине. Гедалио с трудом подбирал слова, еще никогда не приходилось ему так много говорить по-русски. Он бережно вытащил из внутреннего кармана своего синего пиджака фотографию матери, завернутую в целлофан. Мать фотографировалась незадолго до поездки сына в Москву.

Семен Николаевич грустно покачал головой.

— Старушка. Совсем седая. И взгляд усталый.

Людмила Ивановна принесла альбом, разыскала старинную фотографию, и у Гедалио радостно екнуло сердце. Такая же фотография хранилась и у них дома. Мать на ней красивая, молодая. Мечтательница. Словно думает она о своем заветном и желанном. До него нелегко добраться, но надо добраться непременно. И эта еле заметная улыбка будто утверждала: все равно доберусь до заветного, потому что я знаю такое, что не знают другие.

И эта последняя фотография. Что-то общее в линиях лица, беспощадно тронутых временем, еще есть. Сохранились глаза, привлекательные, теперь глубоко запавшие, повидавшие много горя.

Гедалио не был склонен к философским размышлениям. Жизнь не оставляла времени на них. Его мечты редко когда уходили дальше желания хорошо заработать. Но первые московские впечатления заставили глубоко задуматься обо всем, как-то иначе, другими глазами посмотреть на мир.

И вот сейчас. Дома, когда он смотрел на девичью фотографию матери, думал только об одном, таком естественном: когда-то мать была молодой, красивой. В молодости каждый бывает таким. Приходит старость, человек тускнеет, меняется. Так будет со всеми.

А здесь неожиданно в фотографиях Гедалио разглядел другое: материнские мечты не сбылись. Жизнь, прожитая от одной фотографии до другой, полна лишений и горя. Сорок лет разделяют их, а что осталось после этих сорока лет? Домишко, вечная борьба за кусок хлеба, единственный сын, которому ежедневно грозит та же участь, что и двум его братьям и отцу.

Гедалио было четырнадцать лет, когда случилась катастрофа — пожар на нефтепромыслах. Пламя, усиливаемое ветром, бушевало несколько суток. Несколько суток люди вели нечеловеческую борьбу со стихией. И мать не знала, что с ее мужем и сыновьями. По поселку ходили тревожные слухи. А потом кто-то пришел к ним, чтобы подготовить мать. Она сразу почувствовала: страшное горе пришло в дом. Она потеряла сразу мужа и двух сыновей. Их привезли обгорелыми, обезображенными, неузнаваемыми. Мать схватилась за грудь и свалилась без чувств. Потом она долго болела… На пожаре тогда погибли не только родные Гедалио. На место погибших приняли других — наконец-то и они получили работу, кусок хлеба… Ведь и Гедалио попал на завод почти также. Рабочего искромсала машина. Вот на его место и приняли Гедалио.

Гедалио не удивился, когда узнал, что дочь Алпатьевых Машенька уехала в Сибирь. Об этом крае он был наслышан: там на лету замерзают птицы, от мороза лопаются деревья, туда ссылают бандитов. Жуткий край! Но там, конечно, есть работа. А в таком городе, как Москва, всякому хочется остаться, да не всякому удается устроиться.

Гедалио засмеялся, когда ему сказали, что Машенька уехала добровольно. Взяла и уехала, хотя после десятилетки год проработала на радиозаводе.

— Сама?! Нет, не понимаю.

— Да ведь она, сынок, по комсомольской путевке, — сказала Людмила Ивановна. — И не одна. Их много уехало. Все комсомольцы.

Это уже в высшей степени что-то непонятное. Строить электростанции в Сибири? Электростанции и города? Бросить Москву, родителей, такую чудесную квартиру, с газом, телевизором, и уехать в мрачную Сибирь? Тут что-то не так! Чего ради Гедалио бросил бы этот московский рай и уехал черт знает куда? Ради чего?

Определеннее было у них со старшим сыном Борисом. Геолог. И жена — геолог. У этих жизнь кочевая. Встречался он с геологами в Комодоро-Ривадавии. Хороший народ, завидовал им Гедалио. Счастливый Борис. А Нюся — эта девочка со смешными косичками — дочь Бориса…

Уже лежа в кровати, Гедалио добросовестно пытался разобраться в увиденном и услышанном за этот большой день. Не мог.

Не под силу.

С тем и уснул. Разбудила его песня. Открыл глаза. Комната полна свежего утреннего солнца. Окно распахнуто. Слышен неумолчный шум рано просыпающегося города, погрохатывание трамваев, чьи-то неразборчивые голоса.

И эта песня. Знакомая с колыбели. Ее мелодия часто смутно тревожила душу Гедалио. Эту песню напевала ему мать перед сном, баюкала. О почтовой тройке, о скорбной любви ямщика. И печаль этой песни была близка матери, напоминала навсегда утерянную родину.

Гедалио боялся шелохнуться — слушал. Пел задушевный мужской голос. Откуда эта песня? Кто же поет? И, наконец, догадался: радио, в соседней комнате.

Гедалио закинул руки за голову. Песня взбудоражила.

Дома сейчас поздний вечер. На океане шторм. Тучи пыли носятся над городком. Стоит выйти — и почувствуешь ее на лице, во рту, в носу. Мать не спит. Она вообще поздно ложится. Конечно же, она вяжет кружева. Пододвинет поближе настольную лампу, оденет очки и вяжет. Призналась как-то: спокойнее думается за вязаньем.

О нем думает. Как он там? Замедлит движение пальцев, поднимет голову, прислушается: шумит океан, плохо сейчас на океане. Тоскливо на душе.

Одна.

Только бы Гедалио не попал в такой шторм, только бы с ним ничего не случилось.

Она даже не представляет, как ему хорошо, какую радость скоро привезет ей — весточку о потерянном брате.

Да. Ему здесь хорошо. И он опять подумал: «И я бы мог быть с ними. Может быть, я уехал бы вместе с Машенькой в Сибирь, если бы я был с ними и что-нибудь понимал в их жизни. А то я вчера впервые услышал о комсомольских путевках. Что это за путевки? Что в них за сила, если они влекут в морозную Сибирь из такой уютной квартиры?»

И встала перед глазами Ната, ее бирюзовые глаза, опушенные ресницами, такие чистые, ласковые. Она непохожа на девушек из Комодоро-Ривадавии. Есть там девушки черноокие, жгучие, — заглядишься. Они бы затмили Нату своей красотой. Но у Наты есть что-то большее, нежели красота. Она знает себе цену, держится маленькой решительной хозяйкой, хотя работает всего-навсего швеей. И что удивительно: ее понимают, ее слушают, не отталкивают.

Но хватит! Он рывком выбросил свое тело из кровати, вскочил на ноги. Скоро должна быть Ната, если, конечно, захочет прийти. Разве у нее мало своих дел? И кто он такой, чтобы она к нему пришла?

Но она пришла: в голубом платье, весенняя, радостная. У него даже голова закружилась — какая она хорошая!

4

Гедалио привык сдерживать чувства, редко когда руководствовался ими в своих поступках. В трудной борьбе за существование всегда побеждал тот, у кого больше трезвого расчета, у кого практичнее ум. Он научился сдерживать чувства еще и потому, что на них оставалось мало времени. Только ненависть иногда прорывалась, вспыхивала неукротимым огнем. Это заставляло чувствовать и в Гедалио сильного человека, умеющего постоять за себя.

Ната на второй же день их знакомства была свидетельницей необузданной вспышки его ненависти. Девушка достала пригласительный билет на торжественное открытие фестиваля. Гедалио же рассчитывал попасть туда со своей делегацией. Ната упрашивала его ехать с нею, и он согласился, но с тем условием, что прежде разыщет делегацию и предупредит руководителя. Так и сделали. Гедалио отозвал в сторонку руководителя, высокого хмурого малого, с темными бакенбардами, и сказал ему, что с делегацией не поедет.

Ната стояла недалеко, наблюдала за Гедалио: роста он среднего, коренастый, волосы русые, курчавые, привлекательный парень. Она не понимала, о чем они говорят. Но лицо Гедалио вдруг побагровело, вытянулось, злобный огонек вспыхнул в глазах. Ей показалось, будто Гедалио хочет ударить собеседника: медленно вытащил руку из кармана, сжал кулак… Собеседник испугался, попятился. С машины что-то закричали, два парня подбежали к Гедалио, начали успокаивать. А он кричал собеседнику, видимо, что-то злое, резкое на непонятном Нате языке. Потом потихоньку стал успокаиваться, обнял парней за плечи и подвел к Нате. Познакомил. Она не запомнила их имен — уж больно они были замысловаты.

Гедалио и Ната заспешили на стадион: времени оставалось в обрез. Лишь на полпути Гедалио заговорил. Этот Генсалес, руководитель делегации, — свинья. Он из Буэнос-Айреса, какая-то шишка. Ему не понравилось, что Гедалио отсутствовал сутки. Ему не понравилось, что Гедалио не поедет с ними. Пусть расстраивается! Но когда Генсалес ехидно заметил: уж не продался ли он коммунистам, Гедалио охватила ярость. А когда эта свинья заявила, что дома об этом расскажет, кому следует, Гедалио взорвался окончательно и хотел его избить. Спасибо, подоспели друзья. Стадион уже клокотал. Они разыскали свои места, и Гедалио огляделся. Громадина какая! И людей — не сочтешь!

Началось! По кругу стадиона пронесли большую эмблему фестиваля. Минутная передышка, и появились первые делегации. Гедалио узнал своих, обрадовался, закричал и вдруг испугался своего порыва, оглянулся. Но на него никто не обращал внимания, потому что все кричали, махали руками, флажками, головными уборами. И печаль, и торжество, и какое-то новое, не изведанное еще чувство, поднимающее Гедалио в собственных глазах, — все это потрясло его. Он плакал и улыбался сквозь слезы и не стыдился их.

Ната поняла Гедалио, поняла его сложные переживания и не удивилась. У нее у самой навернулись слезы восторга и жалости к этому юноше.

Стадион в едином порыве кричал: «Мир!» Это слово повторялось на многих языках. Гедалио, подхваченный общим порывом, вскочил на ноги и закричал:

— Мир! Дружба! Мир! Дружба!

Такое длилось несколько минут. Гедалио увлекся и не скоро сообразил, что на сегодня праздник окончен. Оказывается, уже наступил вечер. И над стадионом высоко в темном небе повисла фестивальная ромашка. С земли ее осветили мощные прожекторы.

Ната все тянула и тянула Гедалио за рукав. Он послушно следовал за нею, боясь потеряться в этой толчее, и молчал. Не хотелось разговаривать. Даже сказка не могла быть прекраснее сегодняшнего дня. И это ощущение хотелось сохранить подольше.

Ната помогла ему разыскать свою делегацию, крепко пожала руку на прощанье.

— Ната, еще полчасика!

— Не могу, мне далеко добираться.

— Но как же… — он хотел ей сказать, что так можно потеряться навсегда! Она догадалась, о чем он думает, улыбнулась:

— Я найду тебя, Гедалио! — и, помахав рукой, скрылась в толпе.

5

В последующие два дня Гедалио оказался в самой гуще праздника. С утра до позднего вечера встречи, концерты, знакомства, песни, шутки, смех. Левый отворот пиджака украсился значками — их, наверное, было штук десять.

Поздно вечером второго дня он вспомнил о Нате и твердо решил утром искать ее. Он ждал ее, а она не приезжала. Она нужна была ему, с ней интересно и поговорить, и просто помолчать. Гедалио направился к дяде в надежде, что именно там узнает что-нибудь о Нате. Добрался до Алпатьевых с трудом: дорогу не запомнил. Однако москвичи наперебой объясняли, как лучше и быстрее проехать до Лефортово, требуя единственную плату — автограф.

Встретила Гедалио Нюся. Запрыгала, захлопала в ладоши, и по всей квартире зазвенел ее голос:

— Гедалио приехал! Гедалио приехал! — Семен Николаевич укоризненно покачал головой, осуждая гостя: разве так можно? Показался на вечер и вот уже несколько дней не едет и не звонит. Нехорошо! Ему поставили два условия: чтобы он непременно позавтракал и чтобы в будущем почаще наведывался бы, или, в крайнем случае, звонил.

Когда сели завтракать, Нюся, эта бойкая и всезнающая девчонка, сбегала в другую комнату и появилась, торжественно держа над головой розовый конверт. Гедалио невольно вспыхнул: «От Наты!» Значит она искала его! Открыл конверт, озабоченно повертел письмо в руках. Какая досада — он не мог разобрать Наташин почерк. Печатный текст он бы с горем пополам прочитал, а написанное от руки не мог.

Семен Николаевич догадался, в каком затруднении находится Гедалио, хотел помочь ему, но раздумал. Письмо все-таки от девушки. После завтрака он незаметно удалился в кухню, вслед за женой.

Нюся с сочувствием спросила Гедалио:

— Вы неграмотный?

Он растерянно развел руками.

— А я от папы и мамы сама письма читаю, — продолжала Нюся.

— Бабушка плохо видит, а дедушка всегда говорит: «Читай, Нюся, а мы послушаем».

Семен Николаевич угадал: Гедалио не обратился к нему за помощью, а попросил Нюсю почитать его. В письме ничего особенного не было. Ната высказывала свои соображения о том, когда и где им встретиться. Она уверена, что Гедалио навестит дядю, а значит и письмо получит. 1 августа будет посадка парка Дружбы, и Ната надеется там встретиться. Если же ей не удастся найти Гедалио на посадке, то на следующий день прямо с утра она приедет к Алпатьевым и будет у них ждать Гедалио.

Нюся кончила читать и вздохнула:

— А я не поеду.

— Куда?

— Да садить этот парк. Алла Петровна сказала: «Алпатьева, не просись. Поедут только лучшие пионеры». А я не лучшая. Но я хитрая: мы с Генкой Васильевым договорились — вместе будем ухаживать за его деревцем. Генка — лучший.

* * *

Автобус прибыл в Химки, Гедалио выпрыгнул из него одним из первых. Когда Гедалио пересек шоссе, он изумился. Огромный бугроватый пустырь кишел народом. Можно было увидеть и клетчатые юбочки шотландцев, и причудливые шапочки итальянцев, похожие на ковши, сплошь усеянные фестивальными значками, и белые чалмы арабов, и черные лица негров, и строгие синие костюмы китайцев. Глухой гул, сплетенный из тысяч человеческих голосов, плыл над пустырем.

Вместе с тем Гедалио подумал с испугом о том, что в этом скопище не так-то легко будет разыскать Нату.

Гедалио остановился, но его со смехом подтолкнули друзья. Он тоже засмеялся — будь, что будет! Не найдет Нату здесь, встретится завтра у дяди.

Когда аргентинцы подошли к месту, отведенному им, Гедалио вручили лопату. Он поплевал на ладони и принялся за работу. Вырыл ямку и только теперь заметил мальчика с красным галстуком. Друзья Гедалио подхватили какое-то маленькое деревцо, бережно опустили в ямку. А Гедалио спросил мальчика, показывая на деревцо:

— Это как?..

— Называется, да? — уточнил мальчик.

Гедалио закивал головой.

— Береза.

— Бе-ре-за! — засмеялся Гедалио.

— Бье-ре-са! — повторили его товарищи и тоже засмеялись.

Мальчик заставил Гедалио расписаться на листке бумаги. Видя недоуменные лица гостей, пионер пояснил:

— Я буду ухаживать за этим деревцом, понимаете? Ухаживать, поливать.

— О! — обрадовался Гедалио, вспомнив Нюсю и ее огорчение из-за того, что она не лучшая пионерка. — Ты Генка Васильев?

— Нет, — серьезно ответил мальчик. — Я Вова Забалуев.

— Вова. Спа-си-бо, Вова, — Гедалио легонько похлопал мальчика по плечу и пошел искать Нату. Но его привлекла чудесная рыжая борода. Она закрывала половину лица владельца, обветренного лица, с веселыми, умными глазами. Молодой бородач закончил посадку и вытирал платочком руки. Бородач посмотрел на Гедалио, широко улыбнулся, обнажив крупные белые зубы и опросил:

— Рус?

— Архентина.

— А! О! — воскликнул бородач и протянул руку. — Ирландия Федерик Махмихон.

Ладонь у него широкая, сильная, и Гедалио с удовольствием пожал ее.

— Карашо! — засмеялся Федерик.

— Хо-ро-шо! — ответил Гедалио.

Прыгая через ямки и рытвины, Гедалио двинулся дальше, разыскивая Нату.

Заметил чернокожего. Увидев Гедалио, тот разогнул спину, воткнул в землю лопату и улыбнулся. Гедалио кивнул на деревцо и торжественно произнес:

— Бе-ре-за!

Негр закивал головой, не гася улыбки, и сказал:

— Э-рье-са! Пальма! — бросил на землю лопату, сжал руки над головой и проскандировал:

— Друж-ба! Друж-ба!

Гедалио обнял негра, и они закружились, что-то говоря каждый на своем языке. Фоторепортеры запрыгали возле них, стараясь выбрать самый удачный момент. Внезапно хлынул дождь, крупный, теплый, частый. Поднялся веселый гвалт. Все засуетились. Гедалио растерянно огляделся и заметил, что люди бежали под навесы. Оказывается, их тут было много, этих навесов. Гедалио кинулся к ближайшему, под которым уже не осталось свободного места. Гедалио стал все-таки протискиваться, и ему помогли опоздавшие. Они так напирали, что Гедалио очутился под крышей. Дождь как начался внезапно, так же внезапно и кончился. Народ из-под навеса начал расходиться. Гедалио вглядывался в каждую девушку, но Наты не находил.

Кто-то тронул его за плечо. Оглянулся, молодой щеголеватый человек, с маленькими черными усиками на чистом румяном лице, иссиня-черными глазами, на груди фотоаппарат. Гедалио сразу вспомнил: он видел этого человека на пароходе, и в гостинице. Это корреспондент какой-то столичной аргентинской газеты. Сейчас они познакомились. Корреспондент хотел бы взять от Гедалио интервью. Оказывается, он приглядывался к Гедалио еще на пароходе, и ему понравился самостоятельный молчаливый юноша.

— Между нами говоря, — доверительно поведал корреспондент, взяв Гедалио за пуговицу пиджака, — среди делегатов нашей страны, к сожалению, немало болванов, особенно этот напыщенный дурак Генсалес.

После этих слов Гедалио проникся доверием к корреспонденту и охотно отвечал на все вопросы. Как ему понравился фестиваль? Честно признаться, он, Гедалио, еще не разобрался в своих впечатлениях. Их так много. А вообще здесь хорошо. С кем из русских он познакомился? О! Он разыскал здесь дядю. Корреспондент, как показалось Гедалио, весь просиял. Интересно! Как? Дядя работает учителем. Дочь уехала в Сибирь и — что самое непонятное — добровольно. А сын в каком-то Казахстане, он геолог. Живут неплохо.

Затем корреспондент сфотографировал Гедалио на фоне навеса, сердечно поблагодарил его и простился. «Славный парень, — подумал Гедалио, смотря вслед удаляющемуся корреспонденту. — Верно раскусил он Генсалеса, этого напыщенного дурака».

Напишет о Гедалио в газете, вот и будет матери добрая весточка от сына из Москвы. Все собирался написать ей, да никак не собрался. А тут такая удача!

Но где же Ната? Сегодня, наверно, найти ее не удастся, а жаль! Ничего! Завтра встретимся.

А Ната искала, искала Гедалио и решила идти к автобусам: там и подождет. Нашла автобус, в котором ездили аргентинцы, и стала ждать. Утомительно медленно тянулось время. Гедалио заметила издалека и поспешила ему навстречу. Увидев девушку, он воскликнул:

— Ната!

Его радость была такой искренней, неподдельной, что у Наты екнуло сердце. Они стояли друг против друга, улыбающиеся, счастливые, не замечая, как их толкают и что опять закрапал дождь. Первой опомнилась Ната.

— Ой, чего же мы так стоим? — она потянула Гедалио за рукав. Он взял ее руку — ладонь у нее была маленькая, теплая, шершавая, — и они побежали. Куда? Не все ли равно.

Шли, держась за руки, молчали и без слов было хорошо. Устав, сели в троллейбус, добрались до центра. До самой ночи бродили по людным улицам, очутились на Красной площади. Несмотря на поздний час, здесь было много народу. Прожекторы освещали колышущееся человеческое море. На древних башнях Кремля алели рубиновые звезды. Голубые ели застыли по обеим сторонам Мавзолея. Послышался перезвон курантов — уже половина первого ночи!

6

Теперь Гедалио и Ната время проводили вместе. Утром встречались в условленном месте и не разлучались до вечера. Бродили по улицам. Или спешили в парк Горького, протискивались поближе к эстраде и смотрели концерт. Или доставали билеты на закрытый концерт, в цирк, а потом спорили. Вкусы у обоих оказались разными.

Неожиданно им удалось достать билеты на бал в Кремле.

Вечером с душевным трепетом вступил Гедалио на кремлевскую землю. Их было много таких, как он, приехавших со всех концов планеты. И сам Кремль с золотыми маковками соборов, с величавой красотой дворцов и палат, с древними башнями и зубчатыми стенами, даже сам Кремль, много повидавший на своем веку, еще ни разу не видел столько разноплеменных молодых гостей.

Бал уже начался. Ната и Гедалио пробрались на Ивановскую площадь. Вдруг кто-то схватил юношу за руку, потянул в сторону. Он не сразу сообразил, куда его тянут, — в хоровод. Лишь после того, как он убедился, что Ната рядом с ним, успокоился.

Им овладело легкое, бездумное настроение. Дурачился, смеялся, играл в «третий лишний», увлек Нату танцевать, хотя танцор из него был никудышный. Часто наступал ей на ноги. Ната смеялась:

— Ой, какой ты неловкий, Гедалио.

И он смеялся. Потом схватил ее за руку, потащил, сам не ведая куда. Очутились на краю крутого ската, и Гедалио увлек Нату вниз, где в мерцании веселых огоньков, вдоль стены разместились торговые палатки.

Наткнулись на аттракционы. Гедалио вызвался показать свою силу. Перед ним бил кулаком о наковальню дюжий негр. Но несмотря на многообещающую комплекцию, удар был слабый — стрелка едва перевалила середину штатива.

Гедалио ударил на совесть, и зрители одобрительно загудели: стрелка чуть не достигла вершины.

— А ну, попробуем! — и вперед протиснулся небольшого роста, широкий в плечах парень. Он ударил энергично, коротко, и стрелка стремительно врезалась в ограничитель и застряла там. Поднялся восторженный крик, парня подхватили дюжие руки и подкинули кверху. Когда, смущенный такой почестью, он наконец, снова почувствовал под ногами землю, а внимание зрителей привлек очередной претендент на почести, Ната подошла к парню и сказала улыбаясь:

— Здравствуй, Коля!

Тот вскинул густые пшеничные брови и и радостно воскликнул:

— Наташка! Здравствуй!

Гедалио наблюдал в стороне. Ната подозвала его и познакомила, представив парня:

— Мой школьный товарищ Николай Трубников. Покоритель Сибири.

— Сибирь? — заинтересовался Гедалио. — О! Сибирь!

— Поедем к нам, — улыбнулся парень, — У нас неплохо.

— Холодно, — заметил Гедалио.

— Что холодно, то холодно. Знаешь, Наташка, мы первую зиму жили в палатках, ох, и досталось же нам. Но не пропали, как видишь.

— Ты на какой стройке?

— Я в Братске. Уехал на Иркутскую ГЭС, а потом в Братск перебрался, романтики больше. Ну что, товарищ, — обратился он к Гедалио с улыбкой, — поедешь в Сибирь?

Гедалио подумал и сознался:

— О, я боюсь!

— Не здорово, зато искренне. Я к тебе, Наташка, забегу. Тебе от Фени подарок занести надо. Но после фестиваля, раньше некогда, сама понимаешь. Ну, до скорой встречи, меня друзья ждут. Пока! — он помахал рукой и заспешил к торговым палаткам.

— Он сам виноват? — спросил Гедалио.

— Как виноват? — удивилась Ната.

— Я хотел сказать, сам, без помощи уехал в Сибирь?

— Как без помощи? Бесплатная дорога, подъемные…

— Нет, нет, — замахал руками Гедалио, досадуя на себя за то, что никак не может вспомнить нужное слово. Оно вот где-то рядом, так и крутится вокруг да около, а на язык попасть не может. Наконец оно пришло:

— Добровольно?

— Конечно! Он по комсомольской путевке поехал.

Опять комсомольская путевка! Надо будет позднее узнать, что это такое.

Они поднялись наверх, и Ната повела его в Большой Кремлевский дворец. Они поднялись по широкой лестнице. Гедалио, никогда не бывавший во дворцах, был восхищен. Ната привела его в зал заседаний Верховного Совета и шепотом объяснила, что это за зал.

— Парламент? — спросил Гедалио. Не удержался от соблазна, опустился в депутатское кресло и засмеялся довольный. Кто бы мог подумать, что Гедалио побывает там, где заседает советский парламент, даже посидит в депутатском кресле. Самая высокая власть — это такое непостижимое, это такое далекое, что даже малейшая, хотя бы внешняя близость с нею, не представлялась ему возможной. Гедалио представил себе, как недоверчиво посмотрит на него мать, когда он расскажет, что был в Кремле, в этом дворце, даже пробовал сидеть в депутатском кресле. При этой мысли он опять рассмеялся и рассказал Нате, что думал.

— А что же в этом удивительного? — пожала она плечами. — Мой дядя, папин брат младший, здесь часто бывает. Он депутат.

— О! — проникся уважением к незнакомому Наташиному дяде Гедалио. — Он большой начальник?

— Очень большой, — улыбнулась Ната. — Токарь.

— Ай, ай! — покачал головой Гедалио, стараясь пристыдить девушку, зачем она обманывает его.

— Ладно, — махнула рукой Ната, — пойдем на улицу.

Когда вышли, Гедалио виновато спросил:

— Ты обиделась?

— Разве на тебя можно обижаться? Ты в самом деле еще младенец.

7

Как ни хорошо жилось в Москве, как ни весело Гедалио проводил время, но чаще и чаще тревожили думы о доме, о матери. Порой ему казалось, что он очень виноват перед ней. Ему — сплошной праздник, а она там одна. Даже письмо не написал ей. Пробовал писать, но не писалось, не хватало слов, чтобы рассказать о впечатлениях.

Он начал уставать от сплошного праздника, не привык он подолгу веселиться. Если бы не Ната, Гедалио сократил бы круг своих развлечений. А тут случилось нечто такое, что вывело Гедалио из душевного равновесия. За последние дни к нему подозрительно ласково стал относиться Генсалес. Пытался заговорить с Гедалио, уверял, что непростительно ошибся в нем. Гедалио терялся в догадках. Он никогда не давал повода этому прилизанному молодчику надеяться на взаимную симпатию. Старался избегать с ним встреч, боялся за себя: не выдержит и поколотит его.

Сильнее всего смущало поведение друзей, тех, с которыми так близко сошелся в пути. Друзья не сторонились Гедалио, но и не откровенничали с ним, как случалось раньше. Проводя большую часть времени с Натой, он несколько отдалился от них. Так было и в первые дни, однако тогда они по-приятельски похлопывали его по плечу и говорили, что завидуют Гедалио, что ему посчастливилось встретиться с такой хорошей девушкой. И если они сейчас стали относиться к нему с холодком, то это никак нельзя было отнести на счет Наты. Видимо, что-то другое насторожило их. В чем-то он провинился перед товарищами. В чем?

В этот день делегация была на манифестации, которая состоялась на Манежной площади. Ната в этот вечер была занята, и Гедалио на площадь ушел со своей делегацией.

На площади колыхалось людское море.

Смеркалось.

Над головами людей красноватый свет факелов. Ветерок относил от них в сторону черный дымок.

Выступала японка, пострадавшая в Хиросиме от атомной бомбы. Ее слабый, глуховатый голос усиливали репродукторы. Гедалио слушал внимательно, хотя ничего не понимал.

Сосед тронул его за плечи и спросил на ухо:

— Ты когда-нибудь говорил с Сильвио?

— С каким Сильвио?

— С корреспондентом. Такой с усиками.

— Говорил, а что?

— На, прочти, — и сосед сунул Гедалио газету. Он развернул ее, привычным взглядом скользнул по первой полосе, перевернул и вдруг смутно почувствовал что-то неладное, заколотилось сердце. И хотя света было недостаточно, сразу бросился в глаза снимок. На нем Гедалио улыбался, а позади высился неуклюжий навес. Стал читать, и кровь ударила в голову.

Но это же подлость! Выходило, что Гедалио утверждал, будто русские живут хуже, чем аргентинцы. Доказательства? Пожалуйста! Вот он, Гедалио, разыскал в Москве дядю. Дочь у него сослана в Сибирь. Старший сын тоже изгнан из Москвы, скитается с женой в пустынном Казахстане. Дядя убит горем, ему тяжело переносить это.

Что касается фестиваля, то ему, Гедалио, не очень нравится. Все здесь не то, не искренне, на каждом шагу их, иностранцев, надувают русские, стремятся пустить пыль в глаза, худшее выставить в лучшем свете! Не этого ждал он, Гедалио, от фестиваля. И он, русский по национальности, счастлив, что не живет в России.

Какая беззастенчивая ложь! И это прочитает мать, все аргентинцы. Они поверят этой басне, как поверил бы он, Гедалио, если бы речь шла не о нем, если бы он сейчас был там, дома, и ничего не видел. И друзья отвернулись от него.

С яростью скомкал Гедалио газету, бросил под ноги. Сейчас бы он задушил этого подлеца, затоптал бы ногами. Он еще принял его за друга, славного малого!

Гедалио до хруста сжал пальцы, и стон вырвался у него из груди.

— Ты что, Гедалио? — тревожно спросил сосед.

— Подлец! — прошептал Гедалио. — Я его разыщу, я его отправлю к праотцам!

И Гедалио стал выбираться из толпы, в нем клокотала каждая кровинка. Сосед, давший газету, что-то шепнул своему товарищу и последовал за Гедалио. Парня одного оставлять нельзя, он может натворить такого, что потом не расхлебать.

А Гедалио жгли горькие мысли. Что скажет Ната? Она с презрением отвернется от него. А дядя? Принял он Гедалио радушно, по-родственному. И такое наговорить на хороших людей! Нет! Гедалио все ему объяснит. Дядя должен понять, он обязательно поймет. Надо немедленно ехать к нему.

Гедалио заметил возле себя товарища, догадался, почему он здесь. И смягчился, пожал ему руку и проникновенно сказал:

— Спасибо, друг! Ты за меня не бойся. Иди туда, к ребятам. Мне надо побыть одному, собраться с мыслями. Нет, нет, не бойся, я ничего не сделаю, хотя не ручаюсь за себя, если встречу этого недоноска Сильвио. Но я его не встречу сегодня. Знаю точно.

8

Семена Николаевича и Нюси дома не оказалось. Ушли не то в гости, не то прогуляться. Людмила Ивановна собрала ему поужинать. Но он сел на диван, повесил голову. Напряженно думал, стараясь оценить происшедшее. И не скоро сообразил, что его приглашают к столу. Гедалио посмотрел на Людмилу Ивановну отсутствующим взглядом. Она озабоченно спросила:

— Заболел, сынок?

— Нет, — покачал головой Гедалио. Людмила Ивановна села рядом, положила ладонь на его лоб.

— Сейчас примешь таблетку и ложись, — сказала она и проворно достала из буфета чашечку и таблетку. Как ни отказывался Гедалио, пришлось уступить. Потом он рассказал Людмиле Ивановне все начистоту. Она выслушала внимательно и сказала:

— Господи, а я уж и подумать не знала на что. Ничего серьезного.

Гедалио взглянул на нее удивленно: как ничего серьезного? Разве это не серьезно?

— Не думай ты об этом. Они все у вас там разбойники, эти корреспонденты. Кто об этом не знает? Тебе следовало быть осмотрительнее, не доверяться.

— Так вы меня не ругаете?

— За что же тебя ругать-то, сынок?

Гедалио был благодарен Людмиле Ивановне, но все еще тревожился, а вдруг Семен Николаевич воспримет по-другому? Но и Семен Николаевич, выслушав Гедалио, не расстроился:

— Собака лает, ветер носит. Брехать они умеют, выучка у них блестящая. Лишь бы не повредило тебе это.

— Мне не повредит.

— А раз так, забудем об этом.

Гедалио остался ночевать у Алпатьевых. С Семеном Николаевичем они засиделись допоздна.

— Дорога к правде — трудная дорога, — говорил Семен Николаевич. — Мучительная, я бы сказал. Семья у нас была небольшая, бедная, даром что отец был дворянином. Помню, когда посватался за Машу твой отец, наши старики обрадовались. Еще бы! Породниться с таким знатным родом, как Нисские, великой честью было. А тут грянула революция. И хотя ничего у нас, кроме долгов, не оставалось, все прожили, терять-то, собственно, нечего было, но вот, поди ты, прокляли мои старики революцию! Я мальчишкой был, безусым реалистом, ничего не соображал. Отец вскоре умер, и остались мы с матерью вдвоем. Нелегко, конечно, пришлось. Подрос, на завод пошел. Гордость, дворянская гордость, а есть надо. Так и наладилась потихоньку жизнь. Доучивался, когда мне было уже под тридцать. Тогда я уже знал правду жизни, удивлялся: как могли жить люди иначе?..

Проснулся Гедалио поздно и решил сегодня никуда не ходить. Надо устроить себе передышку.

Вскоре появилась Ната. Ей открыла Людмила Ивановна и провела в комнату, где Гедалио на четвереньках возил Нюсю. Девочка звонко смеялась.

Ната крайне удивилась, увидев Гедалио беззаботным, веселым. Она-то волновалась за него. Поехала сегодня в гостиницу, все там узнала и со всех ног кинулась к Алпатьевым. Она думала, что Гедалио кипит от гнева, а ему хоть бы что!

Он смутился, когда она спросила, что же он намерен предпринять.

— Поколочу Сильвио, — мрачно ответил он.

— Выдумал! Что это изменит? Покажи газету.

— Бросил там, на плацу, — сказал Гедалио.

— Эх ты, — упрекнула его Ната. — Собирайся поедем. Нельзя это так оставлять.

Удивительная девушка, эта Ната. Сильвио он все равно поколотит, не здесь, конечно, а на пути домой: пусть мотает себе на ус. Но что можно было еще сделать, он не представлял. Да и зачем?

— Как ты в толк не возьмешь? — удивилась она. — Разве можно давать спуску лжецам? Они же в твоей Аргентине головы людям морочат. Ты не о себе только думай!

И он повиновался. Сначала заехали в гостиницу «Москва», где размещался пресс-центр фестиваля, в надежде достать в тамошнем газетном киоске нужную газету. Им эта удалось. Они уже собрались уходить, когда Гедалио заметил Сильвио, тот разговаривал с каким-то высоким, тощим человеком в клетчатом пиджаке и узких, в дудочку брюках. Ната и моргнуть не успела, как Гедалио подбежал к корреспонденту, схватил его за борта пиджака, притянул к себе и начал трясти, как грушу. Тот опешил, что-то забормотал, лицо его налилось кровью. В глазах Гедалио горела неукротимая ненависть.

Ната опомнилась, подошла к Гедалио, возмущенная, взяла его за руку и приказала:

— Перестань сейчас же!

Гедалио нехотя отпустил корреспондента и уныло поплелся за Натой. Она молчала, а он ожидал, что она будет отчитывать его. Ее молчание было сильнее всякого укора, и ему стало стыдно.

Вышли на улицу, сели в троллейбус. За всю дорогу не обмолвилась ни словом.

Наконец приехали в редакцию, где их приняла миловидная девушка. Гедалио засомневался. Зачем Ната ей все рассказывает? Чем она может помочь? Уж очень несамостоятельная эта девушка на вид. Не чувствуется у нее той сноровистой ухватки, какую привык видеть Гедалио у разбитных корреспондентов. И вдруг, холодея, подумал: а что, если и эта корреспондентка сделает так же, как Сильвио? Все можно ожидать!.. К одной беде прибавится вторая, вот тогда попробуй выкрутиться. Ох, уж эта Ната!

Поэтому на вопросы девушки-корреспондентки отвечал неохотно, искоса поглядывал на Нату.

— Вы очень хорошо сделали, что пришли к нам, — сказала на прощанье девушка. — Думаю, что материал о вас мы опубликуем в ближайшем номере.

Свои опасения Гедалио высказал Нате, когда они вышли из редакции.

— Напрасно боишься, — успокоила она. — Ты этой девушке можешь верить, как самому себе.

И все-таки Гедалио с сомнением покачал головой: хорошо, если бы так было! А то черт знает, что может получиться!

Через день, когда Ната прочла ему заметку о бессовестной подделке Сильвио, Гедалио окончательно успокоился и потер руки:

— Хорошо! Очень! Спа-си-бо!

Вечером Гедалио писал письмо матери:

«Дорогая мама! Я в долгу перед тобой, извини, пожалуйста. Пишу всего первое письмо, а надо было бы написать десять. Ты сама знаешь — не люблю писать и не умею. Тебе одной грустно, да? Скоро встретимся. Я теперь совсем другой, я видел настоящую правду, видел счастливых людей. Только ты, дорогая, не верь, если прочтешь в газете, будто мне не нравится в Москве. Это ложь. Я даже хотел поколотить того корреспондента, но помешала Ната. Какая она чудесная девушка, мама, если бы ты знала! Я вот подумаю, что с ней надо скоро расставаться и расставаться навсегда, — тяжело на душе делается. Только я теперь смотрю на жизнь во все глаза, а раньше ходил будто с повязкой на глазах и только под ногами у себя видел.

Мама, ты, наверно, хочешь знать о Семене Николаевиче. Как хорошо они живут, мама! Не верь газете, мама! Дочка у них в Сибирь поехала сама, добровольно, никто ее не ссылал. А сын — геолог. Счастливые они. Ну да приеду — подробно расскажу. Не умею я писать.

Посылаю тебе советскую газету. В ней обо мне пишут. Правильно, мама, пишут. Интересно тебе будет ее почитать.

Крепко, крепко целую, мамочка.

Не скучай! Я скоро приеду, и уж мы поговорим вдоволь.

Твой Гедалио.

г. Москва».

Гедалио перечитал письмо и глубоко вздохнул: досадно, что не умеет красиво писать, столько накопилось впечатлений, а высказать ничего не сумел. Вот Ната написала бы! Ната…

Она ворвалась в его жизнь желанным счастьем, милая, решительная, понятная и загадочная в одно и то же время. Ворвалась бурно. Как он сможет теперь обойтись без Наты? А ведь день разлуки безжалостно надвигался. Обидно, что нельзя остаться с нею навсегда. Но чтобы ни произошло в будущем, Гедалио твердо знал, что в сердце он навечно сохранит обаятельный образ этой девушки. Что бы там ни произошло, но воспоминания о Нате, всегда будут в нем жить рядом с воспоминаниями о прекрасной России. Оба эти понятия переплелись тесно, немыслимы одно без другого.

Знал Гедалио и то, что к прошлой жизни возврата не будет. Вернувшись домой, начнет жить по-новому, как человек, отлично знающий, что ему нужно от будущего. Отныне, у него не будет иной цели, иного желания, как служить человеческой правде, которую увидел в Москве, добывать эту правду.

И светочем будет ему всегда русская девушка Ната, настоящая учительница, верный товарищ, его первая негасимая любовь.

Content

Человек ищет счастья

МАТЬ

ВАХТОМОВ

ГРАЧ

ТРУДНАЯ ЛЮБОВЬ

УЧИТЕЛЬ

СТРАНИЧКИ ЖИЗНИ

ОБЫЧНЫЙ ДЕНЬ

НА ЛЕСНОМ ОЗЕРЕ

ЧЕЛОВЕК ИЩЕТ СЧАСТЬЯ Повесть

В МОСКВУ ЗА ПРАВДОЙ