Покоя не будет

ПОКОЯ НЕ БУДЕТ

ИВИН

Олег Павлович Ивин работал инструктором парткома (в тот год так назывались райкомы) в одном из районов Челябинской области.

Весной его послали уполномоченным в Медведевский совхоз. И вот однажды договорились с директором совхоза Иваном Михайловичем Медведевым вместе поехать на пятое отделение.

Накануне Олег Павлович вернулся на квартиру поздно ночью усталый донельзя и завалился спать, не поужинав. Не проспать бы завтра. Можно, конечно, попросить хозяйку, чтобы разбудила — она вставала чуть свет. Но она уже спала, а тревожить ее было неловко.

Хозяйка попалась хорошая. Заботливо готовила ему завтрак и ужин. По утрам одежду свою находил очищенной от пыли и грязи, сапоги — тщательно вымытыми. В первый день смутился, сказал:

— Зачем это вы?

Она будто не слышала его слов, а на другое утро сделала то же, и Олег Павлович больше не возражал.

Когда Ивин впервые приехал в совхоз, Медведев сказал ему:

— Гостиница у нас так себе, хорошую еще не построили. Если я тебя к бабке Медведихе поселю?

К бабке так к бабке — Ивину было все равно. Не прожил он у нее и пяти дней, как бухгалтер совхоза Малев отозвал его в сторонку и спросил:

— Ну, как?

— Что как? — не понял Олег Павлович.

— Живется у Медведихи?

— Нормально.

— Хорошенько к ней приглядитесь, старуха она чокнутая.

— Не замечал.

— Не скоро и заметите. У нее в войну два сына пропало, она с тех пор чокнутая. И пропали-то как. Один будто в воду сгинул — не убит, не ранен, а парня нет. Такие-то и в полицаях могли отираться. А?

— Слушайте, ну зачем вы так… — начал сердиться Олег Павлович.

— Минуточку, — Малев приподнял руку, будто боясь, что Ивин не даст ему договорить. — Минуточку! Второй сын у нее дезертир. Да, да, форменный, так сказать, документальной ревизией установленный. Яблочко от яблочка далеко не падает?

— Может, недоразумение?

— Почему Медведиха пенсии не получает? Сын — дезертир. Добрейший Иван Михайлович ее подкармливает, постояльцев посылает, то да се, харчишки подбрасывает. Почему же так? Если бы ее сыновья геройски погибли, ну тогда конечно. А то что получается?

— Не с голоду же старухе помирать!

— Этта как сказать! Мое почтение, Олег Павлович! Спешу.

После этого разговора Ивин несколько дней настороженно приглядывался к бабке Медведихе. Руки у нее натруженные, со вздувшимися венами и узлами на суставах. Немало, видать, трудной работы переделали эти руки за свой век. Она всегда была ровной — молчаливой и деятельной: то перебирала и обтирала мокрой тряпкой посуду, которой много лет никто не пользовался, то разрезала тряпки на ленты и свивала в жгуты, а потом плела из них коврики, то вязала варежки, нацепив на нос очки, про себя считая петли:

— Одногорядь, другорядь…

Нет, Медведиха не была чокнутой, но чувствовалась в ней особинка: ни с кем из соседей не якшалась, больше уходила в себя, как черепаха в панцирь. Худая слава сына легла на нее тенью, и старуха несла свой крест молчаливо и с достоинством. Кто-то понимал ее, кто-то нет, а некоторые, вроде Малева, злобно шипели на нее за глаза.

Олегу Павловичу было жаль старуху, боялся неосторожным словом обидеть ее, избегал с нею разговаривать. И она приняла это за должное и тоже не докучала ему. С тех пор останавливался здесь постоянно, однако больше того, что ему о ней рассказали в первый приезд, он ничего не узнал. Лишь иногда корил себя за то, что ни разу не поговорил со старухой по душам, а ведь ей, наверно, тоже хотелось сочувствия.

Ивин неведомо во сколько бы проснулся, если бы не хозяйка. Хотя спал крепко, но едва она прикоснулась к его плечу, Олег Павлович вскочил на ноги и понял, что безнадежно проспал. Подосадовал за это на самого себя и чуть-чуть на хозяйку. Медведев, ясное дело, уехал. Ох, этот Медведев — не заехал за ним, а ведь мог бы!

Ивин на ходу проглотил кусок хлеба, запил стаканом молока. Теплилась надежда: авось директор не уехал? Хозяйка глядела на квартиранта неодобрительно, потом, когда он собрался уходить, упрекнула:

— Бегом и бегом… Разве так можно?

Олег Павлович на это только улыбнулся, словно бы оправдываясь, и решительно открыл дверь.

Ливень солнечного света обрушился на него, смыл досаду на Медведева и на себя.

Весна набирала силу. Снег исчез даже в оврагах, и речушка, протекавшая по окраине деревни, мирно вернулась в обжитые берега. На березах набухли почки, коричневые и упругие. Под их белой атласной корой бродил по стволу сок, просачивался наружу через любую, даже махонькую ранку и на ветру и на солнце розовел, застывая.

Крыши на домах успели не только высохнуть от растаявшего снега, но и чуть потускнеть от пыли, которую сбивали с тракта машины и которая временами наплывала с полей — ее поднимали тракторы.

В коричневых сплетениях ветвей березовой рощи, поднимавшейся на окраине, густо чернели гнезда; оттуда доносился неумолчный, по-весеннему пьяный, грачиный грай — у весенних птиц игрались свадьбы и латались прошлогодние дома-гнезда. А если подняться на увал, что горбился за рощей, то можно увидеть на самом горизонте сизую цепочку Уральских гор.

Солнце ослепительно ударило в одну сторону улицы, и казалось, будто дома сотканы из света, и все в них было значительным и заметным, даже расщелинки в тесовых воротах Медведева, каждая ниточка мха между свежими смолистыми бревнами новой избы тракториста тоже Медведева, только не Ивана Михайловича, директора, а Викула Петровича.

Деревня звалась Медведевкой. Старики порой величали ее Зыбкиной. Как-то Ивин спросил уборщицу совхозной конторы Лепестинью Федоровну, почему же так: то Медведевка, то Зыбкино. Та заправила седеющие волосы под цветастый платок, потуже затянула узелок на подбородке и ответила:

— Тут понимать нечего. Коли Медведевых больше, зовут Медведевкой, коли Зыбкиных — Зыбкиной.

— Не понял, Лепестинья Федоровна.

— Чему вас учат? До войны у Зыбкиных, поверишь, одни парни народились, а у Медведевых — девки. Парни взяли в жены медведевских девок, и стала деревня Зыбкиной. После войны, как прорва — парни только у Медведевых и деревня стала Медведевкой. Не веришь?

— Постараюсь поверить, — улыбнулся Олег Павлович, — забавное объяснение, ничего не скажешь.

Смутная надежда на то, что Медведев задержался, толкала Ивина в совхозную контору, но директор уехал. Укатил, как и было условлено, в шесть утра. Твердый орешек, этот Медведев, самый видный из Медведевых деревни. Неаккуратности, расхлябанности не прощал. Говорят, был такой случай. Вызвал директор механика, время назначил точное — в три часа дня. Механик задержался, а когда появился в кабинете, Иван Михайлович поднял на него тяжелый хмурый взгляд и отчужденно спросил:

— Вы, товарищ Зыбкин, по какому вопросу?

— По вашему вызову, Иван Михайлович.

— Но вы нужны были мне в три часа, а сейчас четверть четвертого.

— Понимаете…

— Нет, не понимаю. Вы, что ж, и работаете с прохладцей?

— Мотор, понимаешь, обкатывали, ну и…

— До свидания, — Медведев занялся бумагами, забыв о механике. Тот потоптался, потоптался и ушел несолоно хлебавши. Зато в другой раз бежал на вызов сломя голову и другим наказывал, чтоб никогда не опаздывали.

Не простил Медведев опоздания и инструктору парткома. Он бы, наверно, поступил также и с секретарем обкома. Это чуть утешило Олега Павловича. Но подумать только — до пятого отделения, куда уехал Медведев, надо будет добираться на перекладных или пешком. Ничего себе: придется отмахать пешочком пятнадцать километров!

Ивин зашел в контору. В коридоре заканчивала уборку Лепестинья Федоровна. Пахло свежевымытыми полами.

В приемной директора Олег Павлович уселся за стол секретаря, снял трубку телефона — хотел позвонить в партком, Ярину. До майского праздника осталось немного времени, хотел отпроситься домой на пару деньков. Партком не ответил. Значит, Антон Матвеевич в командировке, не то был бы в кабинете — в горячие дни секретарь парткома на работу являлся чуть свет. Ивин положил трубку.

Вообще-то Ярин может и не разрешить. Характерец у него не ангельский, не знаешь, как поступит. Может вспылить из-за пустяка, а может все обойтись, когда ждешь бури. А что, если в пятое не ездить? Обойдутся без него. Лучше махнуть на третье, в Маметьевку, благо туда ходит автобус. До рейса осталось полчаса. Пока можно попытать счастья — позвонить Ярину на квартиру. Возможно, вчера вернулся из поездки поздно и задержался дома. Но квартира не ответила. Значит, секретарь мотается по району. Привык к кочевой жизни. Сколько Ивин ни помнит Ярина, он всегда на руководящей работе, у него, наверно, профессия такая — руководящий работник. Однажды, когда Ивин работал еще зоотехником в совхозе, который расположен в райцентре, Ярин неожиданно нагрянул на ферму. На счастье, Олег Павлович там накануне навел порядок и чистоту, лозунги и призывы вывесил. Понравилось это Ярину, тогда он и приметил Ивина, а потом и на партийную работу взял. Олег Павлович собрался уже уйти, как раздался заливистый звонок. В трубке послышался сердитый мужской голос:

— Иван Михайлович?

— Нет, Ивин.

— Здорово, Олег Павлович. Лихарев, бригадир со второго.

— Здравствуй, Федор Андреевич.

— Алексеевич.

— Извини. Слушаю тебя, Федор Алексеевич.

— Тракторы встали, понимаешь.

— Весело живете.

— Веселее бы надо, да некуда. Семян нету. Кладовщик в дымину пьян, а жена ключи от амбара спрятала, чтоб ей пусто было. Выручай, Олег Павлович, техника загорает. Управляющего — с ног сбился — не нашел, и агроном куда-то запропастился. А со мной Глашка разговаривать не желает, она с норовом. Тебя послушает. Так что наш бензовоз в Медведевке, катай на нем.

Придется ехать на второе. В коридоре Лепестинья Федоровна домывала пол. Ей под пятьдесят, она неряшлива и поэтому выглядит старше. Волосы космато выбиваются из-под платка, она засовывает их обратно, однако они не слушаются. Баба языкастая, мужики ее побаиваются, так другой раз какого-нибудь отчитает, что бедняге небо покажется с овчинку. Говорят, из-за этого и муж удрал в город. А Лепестинья Федоровна не тужит, хотя и живет одиноко. Иван Михайлович назначил ее блюсти контору. Раньше была дояркой, но животновод Зыбкин Никита взмолился:

— Уберите, ради бога, от коров подальше.

То коров забудет напоить, то не догадается помыть бидоны, и свежее молоко в них прокисает. Иван Михайлович только головой покачивал:

— Эх, Лепестинья, Лепестинья, какая же ты растяпистая, а еще женщина. Ну, вот что — будешь мыть и скоблить полы в конторе. Но смотри! Я грязи не терплю.

Лепестинья Федоровна и моет полы в конторе, старается, иначе нельзя — от директора ничего не укроется. Она его сильно боится и уважает тоже. Разогнула спину, пропуская Ивина, проворчала:

— Ходют в этакую рань, просохнуть не дают.

— Не сердитесь, Лепестинья Федоровна, раньше времени состаритесь.

— Уж куда мне за вами молодыми. Нечего над старухой смеяться.

— Я не смеюсь, зачем же смеяться? Вы, того гляди, снова замуж выйдете.

— Хватит — выходила за одного дурака. А ты? Седина, небось, в голове, и все холостяжничаешь. Тонька по тебе сохнет, а ты ноль внимания, и не стыдно?

— Откуда вы знаете?

— Я знаю, мне все известно.

— Смотрите-ка! — улыбнулся Ивин. — Может, и женить меня собираетесь?

— Иди, иди. Надо будет — и женю!

На крыльце Олег Павлович остановился, соображая, где лучше перехватить бензовоз. Пойти на нефтесклад — можно разминуться. Ждать здесь? А вдруг поедет в объезд, окраиной? Шоферы — народ тертый. Лишний раз на глаза начальству попадаться не будут. Ехать мимо конторы, значит, ехать мимо начальства. Лучше выйти за околицу, к мосту через речушку. Мост один, другой дороги здесь нет.

Солнце успело набрать высоту. Тени домов укоротились, освещенная сторона выглядела не так рельефно, как час назад. Над рощей горланили грачи — ссорились, что ли?

Олег Павлович сбежал со ступенек, направился к околице и вдруг заметил бухгалтера Малева, который торопился в контору. И от того, что торопился, сильнее обычного приволакивал левую ногу — у него ранение в коленную чашечку. Малев, пожалуй, единственный в совхозе носил шляпу и мышиного цвета макинтош. Ивину не нравился: вредный и ехидный такой мужик. Разговаривать с ним всегда тяжело. То он вперит в тебя маленькие глазки-буравчики и смотрит-смотрит неподвижно, будто играет в гляделки. То вдруг отведет их в сторону или уставится вниз и не поднимает взгляда до конца разговора. Как-то даже оторопь берет. К тому же водилась за ним еще одна привычка — огорашивать собеседника плохими новостями. Наверно, и сейчас припас что-нибудь. Свернуть бы в сторону, да неудобно. Малев еще издалека расплылся в улыбке, не доходя несколько метров, приподнял шляпу, здороваясь:

— Олегу Павловичу — мое почтение!

Когда за пазухой таил скверную новость, становился особенно приторным.

— Здравствуйте, — ответил Ивин.

— Спешите?

— Наше дело такое. Лихарев вот ждет.

— У них массово-политическая работа не на уровне, слышал. Я Федора предупреждал: смотри, доберется до тебя Олег Павлович.

— Ну, положим, не так, — усмехнулся Ивин.

— Может, и не так, — охотно согласился Малев. — А у нас, между прочим, «ЧП», — и вперил глаза-буравчики в инструктора — ну, как, мол, ты?

«Ох и зануда», — со злостью подумал Олег Павлович и спросил:

— Вроде как в армии?

— Хуже. Вчера доярка Зыбкина отравила десять коров. Заметьте — высокоудойных! — глаза-буравчики смотрят непрерывно, не моргают.

— Зыбкина? — прищурился Олег Павлович, стараясь не выдать охватившего волнения. — Их тут полдеревни!

Малев сокрушенно покачал головой:

— Представьте, Тонька Зыбкина, Прасковьина дочка. Кто бы мог подумать! Мать такая знаменитая. Между прочим, карбамидом.

И вдруг Малев словно застеснялся чего-то, потупил взгляд.

Олегу Павловичу стало ненавистно круглое самодовольное лицо собеседника. Буркнув, что ему некогда, зашагал к мосту. Потом потянуло оглянуться, и он оглянулся. Малев маячил на том же месте и глядел вслед. Когда Ивин оглянулся, бухгалтер потянул было руку к шляпе, снять, что ли, ее хотел, но спохватился и захромал к конторе по широкой пустынной улице.

«Вот идиот, — раздраженно размышлял Ивин, все еще поеживаясь от покалывания малевских глаз. — Живет же на свете злорадное племя, ничего ему не надо, только порадоваться чужой беде, без этого они не они. Говорят сочувственные слова, а нутро ликует. Так и Малев. Вроде бы сочувствовал Прасковье, а сам мысленно потирал руки. Мол, так-то! Хе-хе. Карбамидом десять высокоудойных… Попалась, голубушка! Вредное это племя, откуда только появляется.

Ивин заставил себя думать о другом. Какой смысл попусту раздражаться?

Но как же это стряслось у Тони? Вроде не первый день с карбамидом имеет дело и на тебе! Почему оплошка? Гадай не гадай — ничего не прояснится, пока не узнаешь подробностей. Главное все-таки не это, а то, что Медведев может ее под суд отдать, мужик крутой.

Лепестинья Федоровна не зря стыдила за Тоню. Ему передавали шепотком, с улыбкой: мол, вскружил девке голову, а он совсем и не собирался этого делать. Бабка Медведиха, как бы между прочим, предупредила:

— Ты Лепестинью-то не очень слушай, остерегайся Лепестинью-то. Мигом окрутит с какой-нибудь юбкой, право слово.

— Ворожея она, что ли?

— Мое дело остеречь, твое — на удочку не клюнуть. Девки-то разные бывают. Сказывают, на Тоньку Зыбкину заришься, на Прасковьину дочку?

Ивин неопределенно пожал плечами.

— Тонька ничего, — успокоила его бабка Медведиха, — блюдет себя. И Прасковья ничего, вот Трофим только скудает, шибко скудает здоровьем.

Тоню Олег Павлович и в самом деле выделил среди других девчат с первого приезда в деревню, это было почти год назад. Но сблизиться с нею по-настоящему так и не сумел.

Девушка она красивая, видная и, как однажды выразился тракторист Викул Петрович Медведев, «очень сдобная». Когда-то сам Викул имел большие виды на Тоню, ухаживал, говорят, даже предложение делал, но получил от ворот поворот и женился на рябой Нюрке Зыбкиной. Ревнивой и разбитной бабенкой оказалась Нюрка. Викул хоть и женился, но при каждом удобном случае вертелся возле Тони, завлекал смешными разговорами, иногда пускал в ход руки. Тоня посмеивалась, но рукам давала сдачи и стращала ухажера ревнивой женой. Нюрка узнала об этих ухаживаниях, устроила мужу громкую сцену, даже поленом замахнулась. Пришлось Викулу укротить прыть, а скоро появился у них сын, который окончательно приковал Викулу к Нюрке. Пожалуй, из-за нее Медведев Иван Михайлович открыл на центральной усадьбе ясли. О них толковали давно. Однако было недосуг, откладывали с весны на лето, с осени на зиму. Нюрка принесла сына в кабинет, положила на стол перед оторопевшим директором, сказав:

— У тебя своих младенцев нет, поводись с моим. Мне на работу надо, — и ушла.

Медведев, придя в себя, ругался почем зря, стекла дребезжали в окнах, вызвал Лепестинью Федоровну, вручил ей Нюркиного отпрыска:

— Водись до вечера, там разберемся.

Разбираться было нечего, пришлось директору раскошеливаться и открывать ясли.

Нюрка тоже доярка, на одной ферме с Тоней работает. Эта бабенка ловкая, вывернется из любого положения, а вот Тоня попала в беду. Наверно, коровы раствора карбамида напились и подохли. Не иначе.

Эх, Тоня, Тоня… Нравится девушка, очень нравится, взять бы да подойти и сказать начистоту. Что страшного? Хотел однажды проводить из клуба и объясниться, все как будто шло хорошо, из клуба вышли вместе, а потом руки и ноги свинцом налились, мысли вдруг словно выветрились, язык распух во рту — не двигался. Какое-то наваждение. Она убежала, ему до сих пор стыдно.

Потом утешал себя — что ни говори, а он старше ее на десять лет. Утешители толковали, будто такая разница для мужчины невелика, а самая нормальная. Но Олег Павлович твердил себе, что он для Тони неровня. Упорно твердил, это, особенно тогда, когда видел, что Тоня с кем-то разговаривает охотнее, чем с ним.

Да, ошарашил меня новостью Малев. Может, не ездить к Лихареву? Повернуть на ферму, благо до нее рукой подать — вон за той березовой рощей. Вот переполох-то будет. Подумают, что пришел следствие наводить, как-никак районное начальство. А ему не до следствия. Он представил Тоню убитой горем, в слезах. Нет! На ферму сегодня дороги не будет. Собирался к Лихареву, к нему и поедет. Там нужнее, у Лихарева техника простаивает из-за семян.

Мост через речушку построили в прошлом году, чисто обструганные сосновые перила не успели почернеть и потрескаться, а доски настила уже расхлябались. Речка текла мутная, на отлогих берегах желтела прошлогодняя трава — осока, приглаженная во время половодья.

Ивин закурил, всматриваясь в дорогу. Кажется, за окраинным саманным домиком — машина. Вот выкатился на простор бензовоз, таща за собой облако пыли. Ивин поднял руку. Тяжело вздохнув тормозами, бензовоз остановился, обдал теплым бензинным чадом, Олег Павлович проворно взобрался в кабину, спросив:

— Из второго?

Пожилой шофер утвердительно кивнул головой и дал газ. Баранку держит старательно, сидит прямо, машину ведет аккуратно.

— Кто у вас кладовщиком? — спросил Ивин.

— Пашка Сорокин.

— Пьяница?

— Нет, — после долгой паузы ответил шофер.

— Как же нет? Говорят, в дымину пьян.

Дорога вползла в березовую рощу и была в глубоких рытвинах, заполненных жидкой грязью. Бензовоз отчаянно закачало, будто он попал в свирепый шторм. Ивин схватился за дверцу. Шофер свел у переносья брови, поглубже нахлобучил кепку — туго ему на такой дороге.

Когда миновали рощу и вырвались на ровное поле, дорога опять стала хорошей, ровнее асфальта. Шофер облизал пересохшие губы, отозвался:

— Племянницу пропивал и назюзился.

Ивин наблюдал за скучной серой дорогой. Слева и справа поля. Местами в кучки жались низкорослые березки — колки. Встречалась непробороненная зябь, у которой верхние гребешки заметно посерели — влага испарилась. Поодаль щетинилась желтая прошлогодняя стерня. А вот отметины недавней работы. Поле укатано ровно, а все-таки следы сеялок хорошо заметны, поле будто аккуратно расчесано.

Потом бензовоз, натруженно гудя, брал подъем, а когда оказался на самой вершине, Ивину открылись дали, окрашенные в целую гамму цветов: черный — от вспаханной земли, желтый — от прошлогодней стерни, коричневый и белый — от березовых рощ и сизый — от уходящей за горизонт цепочки гор.

Второе отделение разместилось в Ванюково, возле березового леса. Деревушка вытянулась в единственную улицу, и от одного конца ее до другого высились тополя: большущие, раскидистые, кряжистые богатыри из древней сказки. В летнее время деревушку закрывал зеленый шатер. Сейчас тополя просматривались насквозь. Почки набухли и выделялись — иззелена-коричневые.

Лихарев поджидал в конторе отделения, маялся у окна. Увидев бензовоз, выбежал на крыльцо, улыбаясь выпрыгнувшему из кабины Ивину. Ростом высок, лицо узкое, чуть вытянутое. Волосы темно-рыжие. Даже ресницы рыжеватые, и пушок на руках отливал золотом. На левой руке красовался темно-синий якорь: в былые времена Лихарев служил во флоте.

Ивин мрачно пошутил:

— Милиционера бы позвал, а не меня.

— Где взять милиционера-то? — возразил Лихарев. — Нету милиционера. К Пашке пойдем?

— Чего ж тянуть? Только в самом деле не знаю, что буду делать. Втянул ты меня в историю.

— На то ты и начальство.

— Думаешь, при начальстве он отрезвеет и огуречного рассола попросит?

— А, — безнадежно махнул рукой Лихарев. — Ему и завтра не отрезветь. Не умеет пить — не пил бы.

Лихарев шагал ходко. Ивин еле поспевал за ним. Смешной немного этот бригадир: комбинезон натянул поверх телогрейки, кепку вообще не признавал, легкий ветерок балуется буйной шевелюрой, перебирает медные космы. Ноги похожи на циркуль — длинные и в шаге размашистые.

Сорокины жили на краю деревни, возле амбаров. За амбарами большая лужа, не высыхающая и летом. Сейчас в ней полоскались, весело покрякивая, белые пекинские утки. Все удобства у Пашки под боком — сам себе и кладовщик, и сторож, и утки, наверно, его личные.

Во дворе непрошеных гостей встретила визгливым лаем лохматая дворняга. Лихарев сердито притопнул ногой, и дворняга, поджав хвост, спряталась под крыльцо. Уже оттуда повизгивала обиженно; какая-то несерьезная дворняга.

Лихарев двигался первым. Миновав темные сенки с терпким запахом укропа, очутились в избе, небольшой, но уютной, с самодельными половиками на полу и тюлевыми занавесками на окнах, с русской громоздкой печкой, делившей избу на кухню и горницу. Кухня была прямо сприходу.

Непрошеных гостей встретила хозяйка — Глашка Сорокина, круглолицая, бойкая женщина. Увидев Лихарева, всплеснула руками:

— Опять лезешь, охломон! И чего надо?

Когда порог переступил Ивин, Глашка поджала губы, скрестила на высокой груди руки. Насмешливо оглядела Лихарева с ног до головы, а Ивина — с откровенным любопытством. Бригадир без спроса подвинул скрипучую табуретку, сделал вид, будто сметает с нее пыль (хотя какая там пыль у такой чистюли?). Глашка с презрительной усмешкой заметила:

— Чистая. Своими огузьями не замарай.

— Принимай гостей, хозяюшка, — как можно приветливее и веселее проговорил Олег Павлович, этой нарочитой веселостью он хотел скрыть растерянность.

— Гостям завсегда рады, — отозвалась Глашка. — Купите поллитру — будете хозяевами.

— Упились уже, хватит, — заметил хмуро Лихарев. — Поди, и одеколон выдули. А браги сколько?

— Ишь прыткий! — возразила Глашка и зло прищурила красивые зеленоватые глаза. — Да я тебя, если хошь, залью брагой. Ишь какой ревизор нашелся. Видали мы таких ревизоров!

— А, была нужда вас учитывать. Вас учтешь, держи карман шире. За брагу и к ответу притянуть запросто, и притянем, дай срок.

— Не стращай, пуганая. И прикуси язык, баламут!

— Ладно, хватит трепотней заниматься, не за этим пришли. Товарищ из парткома хочет совесть твою проверить.

— Кто же не знает этого товарища? — кокетливо пропела Глашка и с бесстыжим любопытством повела зеленоватыми глазами на Олега Павловича. Ивин смутился, отвел взгляд — черт возьми, не баба, огонь. А та нехотя возразила Лихареву, продолжая щупать Ивина глазами:

— Совесть у меня как стеклышко, не чета некоторым. Не будем указывать пальцем.

Лихарев нервно постучал по циферблату стареньких наручных часов:

— Три часа стоим по твоей милости. Ивану Михайловичу доложу, он тебе покажет чистую совесть.

— Мамочка моя, убоялась-то я как! Ну прямо дрожь в коленках, стоять не могу. Страсть одна, — и вдруг зло нахмурилась: — Уходи отсюдова рыжий-палевый. Нечего тебе тут о чужой совести распространяться. На свою оглянись.

— Дура! — не сдержался Лихарев. — У тебя что здесь, — он с остервенением постучал кулаком по подоконнику, так что стекло звякнуло, а потом поколотил себя по лбу, — и что здесь!

Она презрительно усмехнулась:

— Лоб-то побереги, не медный, чай.

— Зато закаленный, — подхватил Ивин, который давно искал удобного момента, чтобы прекратить перебранку. — Небось в шелбаны мальчишками здорово играли, вот и задубел лоб.

Глашка скривила в улыбке губы:

— Сказочки для младенцев. Расскажите что-нибудь поинтереснее.

— Правильно, — улыбнулся Ивин. — Сказочки. А что же делать? Только сказочки и рассказывать. Сеять все равно нельзя.

— Во-во, — пропела Глашка, — подвели. Сейчас скажете: весенний день — год кормит.

— Нет, не скажу, грамотного учить — дело портить.

— Да уж чего. Газеты читаем.

— Ну что, Федор Алексеевич, может, ты какой анекдот знаешь? — спросил Ивин.

— И-и, — возразила Глашка. — Ничего он не знает, темный он, хотя и во флоте служил.

— Дура ты и есть дура, — устало огрызнулся Лихарев.

— Ну прямо все какие умники стали, дуракам уже и ходу нет. А рассказал бы он мне анекдот, может, я бы ему еще утром отдала.

— Убить тебя мало, Глашка, — взорвался Лихарев и стукнул кулаком по подоконнику.

— Бей, не жалко, дерево стерпит.

И вдруг она, зыркнув на бригадира злыми глазами, нахмурилась, будто постарела на добрый десяток лет, повернулась к печке и протянула руку к трубе, где закрытые меховыми овчинными рукавицами, лежали ключи от амбаров. Юбка приподнялась, обнажив полные белые икры. Олег Павлович смущенно отвернулся. Накинув на плечи мужнину телогрейку, она без слов направилась на улицу, всем своим видом подчеркивая презрение к Лихареву. Ивина взяло еще большее зло. Ведь могла она отпустить семена Лихареву раньше. Из-за ее каприза ему, Ивину, пришлось тащиться сюда, хотя планы были другие. Да еще такая беда стряслась с Тоней, ему совсем не до шуток, а вот ведь пришлось ехать к этой бабенке, чтоб ей ни дна и ни покрышки. Отчитать бы солоно за такие капризы, да что толку. Ты ей слово, а она десять. Тут надо Ивану Михайловичу свою власть проявить. Вспомнил Медведева, и еще сильнее разгорелось раздражение на самого себя, на Медведева за то, что укатил, не дождавшись, на Малева — с утра подкинул скверную новость, на бесстыжую Глашку.

За калиткой Лихарев побежал за машиной. У амбара Глашка отомкнула два увесистых замка, сняла массивную железную накладку и открыла тяжелую дверь, которая натруженно скрипнула. Глашка повернулась к Ивину и насмешливо спросила:

— И чего же вы меня не ругаете?

Он буркнул в ответ:

— Не хочу.

— Ишь как! Боитесь али презираете?

— Волков бояться — в лес не ходить. Будь я на месте Медведева, я б вам показал, как куражиться.

— Ох и скушный разговор. И вообще мужики какие-то скушные пошли, помрешь от зевоты.

— Это правда, если вы и умрете, то только от зевоты, а не от работы.

— А что? У меня выходной.

— Сколько же их на неделе?

— Все мои. — Глашка поджала губы. — Боже мой! Все воспитывают, все прокуроры, куда это деться теперь бедной женщине!

Ивин промолчал. Только подумал: «Тебя ни черт, ни дьявол не переговорит. Ого! Ты им сама сто очков вперед дашь! Двадцать коров угробишь, но переживать не станешь, такие, как ты, не переживают, нет! Трудненько приходится Пашке, хотя я его видеть не видел, но сочувствую. Федор Алексеевич говорит, что он нрава тихого, заездит она этого тихого».

Приехал Лихарев на «ЗИЛе», и Олег Павлович вместе с ним таскал мешки с зерном из амбара и бросал в кузов, как заправский грузчик. Глашка привалилась плечом на дверь, лениво переругивалась с бригадиром и нет-нет снова жгла взглядом Ивина. Да, нелегко приходится тихому Пашке, завидовать тут нечему.

Когда семена погрузили, Олег Павлович подтолкнул Лихарева в кабину, а сам легко перемахнул через борт в кузов, и они помчались на полевой стан.

Со второго отделения Ивин возвращался вечером. Солнце огненно допылало на западе и растаяло в тучах. По всему видать, погода изменится, а как это некстати.

За день Олег Павлович намотался немало. Сеяльщик Панько, какой-то сумной и вроде бы обиженный мужик, попросил Ивина постоять на сеялке — домой позарез нужно было сходить, жена хворала. Ивин, стоя на запятках сеялки, проехал не один гон, как договорились, а целых три. Гоны были подходящие — километра два с половиной в один конец, если не больше. В общем-то чуть не полсмены выстоял за Панько, а тот возвращаться не торопился. Вернувшись же, место свое занял без единого слова, спасибо не сказал, словно бы не Ивин сделал ему одолжение, а он Ивину, сменяя раньше времени. Олег Павлович не обиделся. Панько всегда хмурый и нелюдимый. В совхозе отзывались о нем уважительно: работяга-то хороший, на все руки горазд. Он и плотником может, и комбайнер отличный, и вот за сеялкой стоит. Безотказный. Куда пошлют, туда и пойдет, и любое дело сделает на совесть. Только подшучивали: мол, легче подсмотреть, как в лесу папоротник цветет, чем у Панько улыбку. Так что обижаться Ивину на то, что Панько не сказал ему спасибо, было просто нельзя. К тому же, такая форма обращения, пожалуй, больше нравилась ему, она как бы уравнивала Ивина со всеми рабочими: очень хорошо, что они не считали его за начальство, значит, приняли в свое братство.

Затем с хохотушкой Ниной, вчерашней десятиклассницей, теперешней учетчицей, писал боевой листок. Нина постоянно хихикала, будто ее щекотали. Ивин никогда не считал себя остряком, просто не было в нем этого таланта, но каждое его слово почему-то смешило Нину. Позднее пожаловался Лихареву. Федор Алексеевич улыбнулся и спокойно заметил:

— Она у нас такая. Покажи ей палец — от смеха умрет. Не обращай внимания. Но девочка старательная.

Вместе с Лихаревым ходили по засеянному полю. Земля была пухлая, как-то неловко даже было по ней шагать. Присели на корточки. Лихарев разгреб ладонью прогретую землю — докапывался до пшеничного зернышка. Хотелось проверить глубину заделки семян. А земля такая родная, положишь руку — уютно руке, тепло. И пахнет засеянная земля по-особому: старым перегноем, спелым хлебом, и немножечко горечью ветра, и солнечным отстоявшимся ароматом. Лихарев докопался до овсюга, положил его на огрубелую ладонь.

— Вот проклятый — живуч и баста! — с досадой сказал бригадир. — Ведь мы ему житья не даем, а он смотри — жив!

Черное ракетообразное тельце овсюга запало в крупную морщинку на ладони, тельце жухлое уже. А из тупого конца смело вылез бледно-зеленый росток, вроде на вид нежный и хрупкий, но способный пробуравить камень, лишь бы выйти к солнцу.

— Скажи мне, Олег Павлович, почему у нас пары начисто повывели?

— Кто же их вывел? Сами и вывели.

— Зачем же я их буду выводить, скажи на милость? — с неожиданной горячностью возразил Лихарев. — Когда у меня были чистые пары, я этому овсюгу или там осоту ходу не давал. Он проклюнется, я его под борону или культиватор. Они у меня чистенькие все лето, а весной сей, пожалуйста.

— Что же вы их тогда держите?

— Не разыгрывай, Олег Павлович. Не надо меня разыгрывать, — в голосе Лихарева слышалась обида.

— Нет, почему же я разыгрываю? — искренне удивился Олег Павлович, он и в самом деле не очень понимал, что обидело бригадира.

— В прошлом году Медведев триста гектаров на пятом отделении под пары оставил? Оставил. И что получилось? Налетел ваш Ярин с каким-то начальством из области и дали прикурить Медведеву, обозвали его травопольщиком и грозились где-то там заслушать.

— Этого я не знал.

— То-то и оно. Мы хоть парами сорняков выводили, а сейчас чем выводить? Химикаты обещали? Обещали. Где они? Слышать про них слышал, в газетах читал, но не видел, поэтому и не знаю — стоящая эта штука или нет.

Лихарев стряхнул с ладони семя овсюга, потер ладонь о ладонь, избавляя их от пыли, и сказал:

— Ругательство новое выдумали — травопольщик. Испокон веков на Урале травы сеяли, а как же? Лугов мало, да и сколько на лугах сена заготовишь? Кукуруза плохо родится, в иной год еле от земли подымется, а чем скот кормить?

— Чем-то кормите.

— Травами и хлебом кормим. Не зря ведь Ярин Медведева травопольщиком обзывает. Ну Медведев мужик смелый, он и против ветра пойдет — выдюжит. А другие, которые послабже, — они как? Как они, Олег Павлович?

Что тут ответишь бригадиру? Те, которые послабее, ведут хозяйство кое-как, официально такие хозяйства считаются нерентабельными, от них государству убыток. А как вот избавиться от этого убытка? Сколько раз за эти годы перетряхивали сельское хозяйство, ломали одно, строили другое, а новое все-таки лучше не было. Теперь вот обкомы разделили на промышленный и сельский. А урожайность не повышается, сорняков развели на полях — сердце болит. Прав Лихарев. Раньше сорняки хоть парами выводили, а теперь и паров не стало и химия еще на поля не пришла. И животноводство настоящей силы набрать не может, и самая главная загвоздка в кормах. И у кукурузы урожайность низкая, и травы почти повывели — мало сеют, с оглядкой. А ведь на хороших травах животноводство испокон веков держалось. Да на хорошем хлебе. Разве это не ясно? К тому же управленческий аппарат раздули, многих добрых специалистов за канцелярский стол посадили, а ведь специалист чем ближе к земле или к ферме, тем от него проку больше.

Нет, не один Лихарев переживает эти заботы, гложут они и Олега Павловича. Иногда проснется утром ни свет ни заря, и сон начисто уходит. Мысли в голове вот такие кружатся-тревожатся. Однажды не вытерпел, написал письмо в обком партии, первому секретарю, будь что будет. Должны же понять что к чему. Но ответа пока нет. Возможно, и не будет.

Олег Павлович задумался и не слышал, как Лихарев дважды позвал его, предлагая выйти на дорогу.

— Извини, — сконфузился Олег Павлович. — Замечтался.

— Бывает, — отозвался Лихарев. — Я однажды с женой из-за этого чуть не поцапался. Забота меня какая-то глодала, не помню уж какая. Все молчу и молчу. А жена прицепилась — почему я молчу, вроде бы ревновать стала.

— Ну это мне не грозит, — шутливо заметил И вин.

— Я говорю: кому я такой рыжий нужен? Еле-еле успокоил.

Они выбрались на дорогу. Три березки взбежали на косогор — одни на просторе. Над деревней высятся могучие тополя, возле маленькой речушки клубятся зеленоватой дымкой кусты вербы — раньше всех зазеленели. Возле речки стоит вагончик — полевой стан.

Ивин и Лихарев сели под березками, закурили лихаревской деручей махорки. Серые засеянные поля бугрятся до самого горизонта, к лезвию горизонта легла дорога, по ней то и дело пылят грузовики. Небо над головой чистое, ясное, но на горизонте, у самых гор, уже кучатся черные тучи, к вечеру они закроют полнеба, а завтра принесут дождь — не надо бы его сейчас.

Лихарев курит сосредоточенно, смотрит вдаль, туда, где кучатся тучи, о чем-то думает, и Олегу Павловичу не хочется перебивать его думы. Сам поддался тревожно-радостному чувству, которое возникает каждый раз, когда перед ним без края вольно распахиваются родные дали. Чувство это особое, оно словно пронизывает насквозь, и тогда этот простор, его величие и неповторимость ощущаешь каждой кровинкой, будто сам становишься частью этого простора.

— Я пять лет плавал на море, — наконец заговорил Лихарев. — И сейчас еще во сне иногда качает меня по волнам туда-сюда, знаешь, когда штормяга бьет.

— Не был я на море, Федор Алексеевич.

— Съездить стоит, посмотреть. Но вот сухопутная душа — не стал моряком, а как звали остаться! Бывало, сменишься с вахты, заснуть никак не можешь: березки перед глазами, вот эта речушка, поля. Поверишь, даже муравья, который ползет по шершавой коре, знаешь, такой труженик — целую палку волочит за собой, даже вот этого муравья явственно видел. И такая тоска за горло брала, мочи нет.

Такой тоски Ивин не знал, из родных краев никуда не уезжал, разве что учиться, но ведь каждое лето дома на каникулах был.

— Когда, помню, вернулся домой, что-то автобусы не ходили со станции, так я пешком, дождь лил как из ведра, а я песни пою и плачу, вот, понимаешь, до чего довела тоска. И если спросят меня: «Федор Алексеевич, что ты на свете больше всего любишь?» Я скажу: «Сеять». Не объясню тебе почему, но сеять люблю, убирать не так, а вот сеять… Земля мягкая, мягкая, солнышком прогретая. Падает в нее зерно, маленькое — с ноготок. Падает и начинает жить. Скушно говорю?

— Нет, нет, что ты, Федор Алексеевич!

— Вот я даже чувствую, как оно начинает жить, соки в нем просыпаются, понимаешь, и начинает бродить, выталкивать кверху зеленую стрелку. Иногда я хожу, хожу, а потом лягу где-нибудь на краю поля, прильну ухом к земле, и, поверишь, мне кажется, что я слышу, как живут эти зерна, как шуршат их зеленые стрелки, стараются поскорее вылезти наружу. Слышу и все. Медведеву как-то рассказал об этом, он смотрел-смотрел на меня, так это серьезно смотрел, а потом сказал: «Ты же, Федор, поэт!» Только я не знаю, чувствуют ли такое поэты, может, это им ни к чему, а для меня это жизнь.

Лихарев замолчал, погасил окурок, поплевал на него для порядка и решительно встал. Поднялся и Ивин.

— Вот почему весной нет мне покоя, — улыбнулся бригадир, — ни днем, ни ночью, и что удивительно — я делаюсь двужильным, не устаю. Это моя пора.

Разговаривая, они двинулись по дороге. Почти у самого полевого стана их догнала черная «Волга». Поравнявшись, она мягко остановилась. Открылась дверца, и перед Ивиным и Лихаревым вырос сам секретарь обкома партии Петр Иванович Грайский. Он в демисезонном синем пальто, в фетровой шляпе. Ростом под стать Федору Алексеевичу: пожалуй, они и ровесники — им лет по тридцати пяти.

О Грайском Олег Павлович слышал еще в партийной школе. Когда-то Петр Иванович был секретарем райкома партии, а с Ивиным учился один товарищ, заместитель председателя райисполкома. Он-то и рассказывал о Грайском много хорошего. Сейчас трудно восстановить что именно, однако запомнилось одно — у Петра Ивановича феноменальная память. Когда выступал, то бумажками не пользовался, сводки знал наизусть. Почему именно эта сторона сильнее всего врезалась Олегу Павловичу, сказать трудно.

С Грайским Ивин познакомился лично совсем недавно. Повод для знакомства был не очень и удобен, но в жизни не все бывает удобным. Задумал Олег Павлович уйти из парткома. И с Яриным трудно работать, и сама работа не удовлетворяла. Тянуло в совхоз, поближе к людям. Сначала завел об этом речь с Яриным, но тот и слушать не захотел, да еще отчитал, как мальчишку. Олег Павлович обратился к Грайскому, когда тот приехал на районный партийный актив. Секретарь обкома пообещал тогда посодействовать, а это уже было много.

Помнит он тот разговор или нет? На цифры у него память изумительная, а на людей?

Петр Иванович поздоровался с Олегом Павловичем так, что трудно было определить, помнит он инструктора парткома или не помнит. Его интересовал Лихарев.

— Как дела? — спросил Грайский у бригадира, а Ивин отметил про себя, что Грайский все-таки красив — профиль четкий, чеканный, черты лица удивительно правильные.

— Это смотря какие, — живо отозвался Федор Алексеевич. — Ежели по севу — к празднику зерновые кончим. Ежели по яслям, то не строятся, нет, не строятся. На центральную-то ребятишек не повезешь.

— Не повезешь, — согласился Грайский. — Но ведь Медведев обещал и мне и вам.

— А вы его спросите. И вот же прорва, — улыбнулся Лихарев Олегу Павловичу, словно призывая его в свидетели, — посчитай, ну в каждом доме младенец есть, на что моя старуха и то в январе наследником наградила.

— Поздравляю! — засмеялся Грайский. — Этому только радоваться надо.

— А мы и не плачем, — возразил Лихарев, а Олег Павлович наблюдал за ним, и ему было хорошо, что Лихарев такой простой и чудесный малый.

— С яслями я разберусь, — пообещал Грайский. — Но вот что, Федор Алексеевич, передай, пожалуйста, Панько — пусть везет жену в областную больницу, к профессору. Я договорился, в случае чего пусть сошлется на меня.

— Вот спасибо большое! — обрадовался Лихарев. — Скудает баба, а что и почему докопаться не могут.

— Ну тогда пожелаю вам всего наилучшего!

— Счастливо, Петр Иванович!

За время разговора Грайский даже глазами не повел в сторону Ивина, будто его и не было. Олега Павловича это обидело. Если забыл кто перед ним, так хоть бы спросил.

Но Грайский ничего не забыл. Садясь в машину, он обернулся и сказал Ивину:

— А с вами мы, видимо, скоро встретимся. Желаю успеха!

И черная «Волга» укатила. Двое смотрели ей вслед. Лихарев с радостным волнением, потому что секретарь обкома запросто с ним поговорил, а главное, рад был за Панько. Давно болела у него жена, таяла на глазах, а до причин докопаться не могли. Лихарев, встретив недавно Грайского, попросил у него помощи. И Петр Иванович не забыл, спасибо ему за это.

У Ивина потихоньку проходила обида на то, что Грайский вроде бы не заметил его, но рождалось беспокойство. В каком смысле понимать — скоро встретимся? Для головомойки? Или для хорошего разговора?

Ну и денек сегодня!

Лихарев тронул его за рукав, приглашая идти.

Так они с бригадиром до конца дня и не расставались. Сейчас, возвращаясь на центральную усадьбу, Олег Павлович перебирал по деталям весь день. Лихарева узнал поближе, вроде бы целое открытие сделал. Но на душе недовольство самим собой. Истинного удовлетворения нет, как, скажем, у Лихарева. Ну, что это за командировка? Кому он здесь нужен? Десятые сутки жил в совхозе, колесил по отделениям, вроде и работал много, уставал до чертиков, еле до подушки голову доносил, а в сознании подспудно билась мысль — лишний. У каждого свое место, свои заботы, каждый знает свой участок. За что же отвечаешь ты, Олег Павлович? За все и ни за что. С севом совхоз справится вовремя — будешь хорош, не справится — дадут на орехи. Но какова в этой большой работе доля твоего участия — не важно. Послали сюда, значит, отвечай товарищ уполномоченный. К кому посылают уполномоченного! Да Лихарев с ума сойдет, если у него пропадет хоть час понапрасну. Вон как на Глашку наседал, дали бы ему волю, он бы показал ей Кузькину мать, и поделом.

Правда, не повезло совхозу на партийного секретаря, работает им Семен Беспалов. Удивительный человек — на ходу спит, рядом с ним и самому можно уснуть, столько в нем заразительной сонливости. А все Медведев, уговорил Ярина выдвинуть Семена. Не сразу раскусил секретарь парткома директорскую хитрость, когда же раскусил, было поздно. Медведев мужик сильный, волевой, зачем ему такой же секретарь партийной организации?

Лихарев как-то при Олеге Павловиче, будто невзначай, обронил вслед удалявшемуся Беспалову:

— Министр без портфеля! Погляди, какая у него стать — представительная, солидная, прямо закачаешься. Еще бы умишка побольше да прыти.

Действительно, Беспалов роста высокого, плечист, под стать самому Медведеву, вальяжный такой. С первого раза производит впечатление.

У конторы совхоза встретился бухгалтер Малев. Как по заказу: с него начал рабочий день, им же приходится заканчивать. И даже сердце екнуло: вспомнил Тонину беду.

Малев стоял на крыльце и, подняв голову, глядел на небо. Небесный купол прочертила белая полоса, похожая на устремленную вперед пику. На самом острие пики серебрился маленький, быстро движущийся значок реактивного самолета, а основание ее уже расплылось, потеряло прямизну, гофрировалось. Ивин разыскал глазами самолет.

— Скорость, — значительно проговорил Малев. — Пока доковыляю до дома, он полпланеты облетит.

— Бухгалтерия у него другая, конечно, — усмехнулся Ивин.

— И не говори! — охотно согласился Малев и, прищурив один глаз, спросил: — Интересуюсь, что у Лихарева стряслось?

— Пустяки, — махнул рукой Олег Павлович. — Сорокин запил.

— Ай, ай, ай. Сорокин запил? Трезвенник. Чудеса в решете. Однако сказывают, будто Лихарев семена не те взял из амбара?

— Почему не те? — насторожился Ивин, опять этот Малев ошарашить чем-то хочет, сразу надо было догадаться. Коль Малев начал разговор, жди подвоха. Было когда Лихареву проверять те семена или не те.

— Главный агроном Ивану Михайловичу жаловался. Вы, кажется, тоже там были?

— Был, — нехотя ответил Ивин.

— Так, говорите, Сорокин здорово назюзился? Ай, ай, ай, кто бы мог подумать!

Малев приподнял шляпу, прощаясь:

— Счастливо отдохнуть! — и не спеша спустился с крыльца, подволакивая ногу. Сказать бы ему что-нибудь едкое, да подходящего слова не нашлось.

МЕДВЕДЕВ

В конторе совхоза никого не было, кроме Медведева. Его рокочущий бас Ивин услышал в коридоре. Директор разговаривал по телефону, слышимость, видимо, была никудышная, вот Иван Михайлович и напрягал голос, а он у него — дай боже такой оперному певцу. В приемной позвякивало плохо укрепленное стекло.

Кабинет Медведева маленький, но уютный, светло-желтые с коричневыми разводами гардины, что ли, создавали этот уют. Иван Михайлович протянул Олегу Павловичу левую руку и глазами пригласил сесть на стул.

Сложения Медведев могучего, от плеча до плеча чуть не метр. Брови густые, кустистые, и когда Иван Михайлович сердился, то прятал в них синеватые пристальные глаза. Сейчас он монотонно поддакивал невидимому собеседнику и от нечего делать принялся закуривать. Вытащил из стола папиросу, прижал грудью к кромке стола коробок спичек и, переложив трубку из правой руки в левую, чиркнул спичку и прикурил. Только после этого достал пачку «Беломора» и пододвинул ее по настольному стеклу к Олегу Павловичу — мол, закуривай и ты за компанию.

Ивин закурил с удовольствием. Свои кончились днем, пробавлялся у Лихарева вонючей и деручей махоркой, от нее во рту устоялась противная кислость.

Наконец Медведев сказал в трубку:

— Ладно, Антон Матвеевич. Понял вас.

Олег Павлович даже подскочил, когда услышал имя Ярина, и стал маячить Медведеву, чтоб дал ему переговорить с секретарем парткома. Директор, хотя и отлично видел отчаянные знаки Ивина, трубку однако же не передал, а, попрощавшись с Яриным, кинул ее на рычажок.

— Я ж просил! — с досадой воскликнул Ивин. — Мне с ним вот так нужно переговорить, — он провел ребром ладони по горлу.

— Завтра наговоришься вдоволь, — добродушно заметил Медведев. — Он и звонил, собственно, из-за тебя. Приказал ехать домой.

— Ах, ты черт! — обрадовался Ивин. — Определенно Ярин меняется.

— Почему?

— Мое желание прочитал на расстоянии.

— Не радуйся. Ярин для веселого разговора не вызовет.

— Пожалуй, — неохотно согласился Олег Павлович.

Человек, вообще, странное существо, и Ивин не был исключением. Пять минут назад горел нетерпением поговорить с Антоном Матвеевичем, чтоб отпроситься на праздник домой, сейчас же, когда это решилось, забеспокоился. А тут еще Медведев подогрел: для веселого разговора не вызовет. А что? Если сам Ярин его разыскивал, значит, возникла непредвиденная и срочная нужда в Ивине. Не на праздник же отзывает! Но какая нужда?

— Утром и поеду, — сказал Олег Павлович. — Послушай, какими семенами пугал меня сейчас Малев?

— Сунуло вас с этими семенами, — усмехнулся Медведев, положительно у него сегодня добродушное настроение, наверное, удачно съездил на пятое отделение. — Тебе-то можно было не вмешиваться.

— Иван Михайлович! — удивленно и вместе с тем с досадой воскликнул Ивин.

— Я у Пашки штаны спущу и голым в Арктику пущу, и благоверную заодно, — зарокотал гневом директорский бас. — На то поле требовалась «Харьковская-46», а вы посеяли черт-те что!

— Здорово! — рассердился и Ивин, папироску даже сломал. — За такие порядки, как у вас, не в Арктику пускать, а крапивой бить по одному месту! Техника простаивает. Кладовщик в стельку пьян. Управляющий с агрономом куда-то сгинули. Директора и главного с огнем не сыщешь. Это что же делается, Иван Михайлович?! Да в такую горячую пору в конторе хоть одного ответственного работника оставляйте. На всякий случай. Нельзя же всем на фронт, а в тылу никого.

— Видишь, не поехал со мной — проспал, теперь разошелся. Со вторым отделением разберусь, в долгу не умею жить! Ты прав — ответственный с завтрашнего дня будет.

— Не мог заехать, а? — Директорское добродушие действовало успокаивающе.

— Не выношу засонь и растяп. Ну, ладно, все вы одного поля ягоды — вмешиваетесь, где вас просят и где не просят.

— Кто же это «все»?

— Ты и Домашнев. Видал, какую статью в газете отгрохал, копья об меня ломал. Читал?

— У вас на втором и газет-то нет.

— Не туда смотрел, потому и не видел. Ну, ладно, в сторону разговорчики, в своих делах я как-нибудь разберусь. Есть к тебе вопрос. Задать?

— Давай.

Медведев открыл форточку, и свежий ветерок резко ворвался в накуренный кабинет, надул парусом желтую штору. Чуть приподняв мохнатые брови, Медведев поглядел на Ивина внимательно и со спрятанной глубоко в глазах усмешкой спросил:

— Ходят слухи, будто просишься ты в совхоз парторгом. Вместо Беспалова, а?

Ивин откинулся на спинку стула, улыбнулся и в свою очередь сам испытующе поглядел на Ивана Михайловича. Подумал: «Экий, однако, народец! Обязательно все становится известным. И откуда только?»

— Отвечай! — потребовал Медведев.

— До меня эти слухи еще не дошли. Но уж коль на то пошло — примешь?

— Мудрец! Хочешь к моим словам прицепиться, да?

— Об этом как-то не подумал, но спасибо за подсказку — воспользуюсь.

— Нечестно!

— Нечестно сплетни собирать, а прицепиться к чужим словам, отчего же? Если тем более эти слова в строку.

— Это я-то собираю сплетни! — обиженно забасил Медведев. — Брось, могу обидеться!

— А ты юморист, Иван Михайлович, — усмехнулся Ивин. — Задал каверзный вопрос, и я имел полное право обидеться. И на тебе — сам же грозишься обидеться! Твое телеграфное агентство работает с перебоями, не Лепестинья ли им заворачивает?

— К тебе обратился, не к Лепестинье. Обратился бы к ней, тогда пришивал бы сплетню.

— Нет, к тебе лично не просился. Но в совхоз просился, в любой. Даже с Грайским разговаривал. Предложат к тебе — пойду.

— Ладно. Давай до конца. Не ходи.

Ивин потер ладонью подбородок: утром не успел побриться, вот и лезла щетина. Нет, славный все-таки Иван Михайлович! Камень за пазухой держать не будет, тем более бить из-за угла. В глаза скажет, прямо и честно — тут хоть стой, хоть падай. Коли слабонервный, хватайся за сердце и глотай валидол.

— Почему же?

— Не сообразил?

Как не сообразил, сообразил, конечно, только хотел услышать, что сам Медведев скажет. Потому и пожал плечами.

Зазвонил телефон, Медведев взял трубку и сказал:

— Занят, звоните завтра. — Потом постучал по рычажку и, когда ответила телефонистка, попросил: — Меня нет — не соединяйте.

Не спеша размял над пепельницей толстыми сильными пальцами папироску, вытащил лишние ниточки табака, те, что выдавились, растер пальцами и, наконец, поднял на Олега Павловича умные глаза:

— Год присматриваюсь, да, да, исподволь присматриваюсь. Тихий ты, но себе на уме. С неба звезд не хватаешь, но как бы лучше выразить мысль? Строптивый не строптивый… Упрямый? Любишь лезть не в свое дело, подковырнуть любишь, иногда против течения прешь. У меня кто против течения — нож к горлу.

— Не против течения, — уточнил Олег Павлович, — а против шерсти когда гладят — тогда нож к горлу.

— Одна сатана. В совхозе хозяин я, ты будешь путаться под ногами, будешь, будешь. Не все правильно делаю!

— Перед рабочими так почаще кайся, — довольно улыбнулся Ивин.

Медведев пропустил мимо ушей эту колкость.

— Будем с тобой лаяться, ты крючок, прицепишься — не отдерешь. Вывод ясен?

— Не совсем.

— Не буду же разжевывать. Врешь, что не ясен вывод. Ясен. Ты хитрый.

— Лучше нет Беспалова, так?

— А что Беспалов? Мне не мешает, и я ему не мешаю. Живем.

— Спасибо за откровенность, Иван Михайлович. Кажется, я сказал, что подумаю, если предложат идти к тебе? Теперь, пожалуй, сам попрошусь. Вот будут переизбирать Беспалова и попрошусь.

— Переизбирать?

— Ты думаешь оставят?

— Дела-а. Извини, надо посидеть одному.

Ивин поднялся, но уходить не торопился. Маялся: спросить — не спросить о Тоне? Что же стряслось на ферме? Взял из медведевской пачки еще одну папиросу, закурил. Медведев подвинул к себе бумагу, углубился в чтение, будто позабыл про Ивина. Олег Павлович терзался: спросить — не спросить? Пока маялся, в кабинете появился Беспалов. Поздоровался с директором, потом с Ивиным. Мешки под глазами, будто не спал подряд пять ночей. Пожимая сухую энергичную ивинскую ладонь своей мягкой и влажной, Беспалов сказал:

— Вы здесь — это хорошо, — и, повернувшись к директору добавил: — Хочу о «ЧП» на ферме…

— Я занят, — сухо отозвался Медведев, поморщился и выразительно посмотрел на Ивина: уходи, мол. У нас семейное дело и разберемся как-нибудь без тебя. Ты, чего доброго, раззвонишь на все управление, тогда потянутся ко мне комиссии — не хватало только возиться с ними!

Однако Беспалов директорского настроения не уловил и начал с ходу:

— Десять коров, Иван Михайлович, дело серьезное. С Зыбкиной надо взыскать по всей строгости. Такую зимовку пережили — страшно подумать! Но поголовье сохранили. И — пожалуйста! ЧП! Дело судом пахнет, я так полагаю, Иван Михайлович.

Сел на стул, видно было, что он возмущен до глубины души, но даже и теперь сохранил округлую неторопливость движений. Изнутри вроде бы горит, а снаружи даже не тлеет.

Медведев молчал, не хотел при Ивине вступать в полемику. Олег Павлович про себя усмехнулся: ничего, заговоришь — не выдержишь.

— Между прочим, — добавил Беспалов, — я с Зыбкиной беседовал. Ничего она не поняла из происшедшего, никаких выводов! На меня же и накричала, ногами затопала!

— Уж и затопала? — посмотрел Ивин на Беспалова насмешливо: чтобы Тоня ногами топала на парторга?

— Ну, не в полном смысле… Ни на грош у человека сознательности. И знаете, Иван Михайлович, что еще возмущает — доярки ее поддерживают. Тут, по-моему, влияние самой Прасковьи, авторитету у нее много, доярки не хотят против нее идти.

— Передают, будто ты судом стращал? — наконец нарушил молчание Медведев, разминая в пальцах новую папироску. Ивин докуривал вторую папироску, а он за четвертую берется. Волнуется? Ветер закрыл форточку, штора обмякла, перестала пузыриться. Медведев снова потянул за ниточку, висевшую на шпингалете, и штора снова гулко хлопнула.

— Никого не стращал. Я только сказал, что это дело судом пахнет.

— Семен Семенович, — чуть подавшись вперед, проговорил Медведев, не обращая внимания на Ивина, плюнул на всякую конспирацию. — Ты как считаешь: надо Зыбкину отдавать под суд или нет?

Беспалов поднял глаза на директора.

— Как тут сказать… — подбирая удобную формулировку, тянул с ответом Беспалов, но Медведев поторопил:

— Короче: да или нет?

Беспалов проглотил слюну, с надеждой перевел мучительно ищущий взгляд на Олега Павловича. Боже ты мой, как человеку трудно ответить сразу: а вдруг невпопад? Конечно, не ожидал, что Ивин великодушно подскажет нужный ответ, но надеялся по выражению лица, всегда такого живого, чутко реагирующего на любое душевное изменение, узнать, что об этом думает инструктор парткома. Однако чернобровое лицо Ивина словно окаменело: у губ легли продольные складки, крутой подбородок выделился резче.

Беспалов, ничего не прочитав на лице Ивина, нахмурился и отрезал, будто в омут кинулся вниз головой:

— Да.

Медведев задвигался, прикурил, повертел в руках коробок спичек, поглядел на этикетку, которая призывала беречь птиц, и остервенело бросил его на стол. Ивин усмехнулся, пододвинул стул — не стоять же — и сел верхом, положив руки на спинку. У Беспалова на лбу выступила испарина.

— Еще вопрос, Семен Семенович: о последствиях подумал?

Беспалов подался вперед, не понимая, о каких последствиях повел речь Медведев. Опять подвох?

— Помнишь, как неохотно доярки брали карбамид? Сколько бились, чтоб доказать: дело полезное, и, если с умом вести, то и безопасное. Помнишь?

— Помню.

— Ни хрена не помнишь, — обозлился Медведев и поднимаясь — большой, шумный человечище — повернулся к Ивину: — Баталия была! Убеждали, читали лекции, доказывали. Убедили-таки! Доказали. Надои повысились, и то, что зимовку без потерь провели — тоже карбамид помог! Помог, помог, не возражай, Семен Семенович! — он потряс рукой, в которой держал папироску, хотя Беспалов и не собирался возражать.

— Отдадим Зыбкину под суд, это дело простое. Завтра доярки от карбамидовой подкормки откажутся. Надои вниз. Корма, сам знаешь, какие у нас, слезы, а не корма — в прошлом году засухой унесло. Это одно. И человека погубим ни за понюшку табаку. Погубим или не погубим? — и посмотрел на Семена Семеновича.

— Прямо Соломон, Иван Михайлович, — облегченно улыбнулся Беспалов. — Прямо на обе лопатки меня положил. Сдаюсь.

— Не хвали, не хвали, нельзя тебе меня хвалить в присутствии товарища Ивина, боже упаси!

А у Ивина сердце ныло от этого разговора, ему казалось, что лицо пылает и оба собеседника это видят, хотя ничего они не видели да и видеть не могли — просто Ивин сильнее обычного хмурился и все. Последние слова Медведева вернули ему душевное спокойствие, словно камень упал с груди. Теперь можно подать голос.

— Иван Михайлович, — встрял он в разговор, — вот ты раскритиковал его, — он кивнул на Беспалова, — а сам-то как думаешь поступить?

— Как? — задумался Медведев. — В том и трагедия, что не знаю. Так оставить «ЧП» нельзя, это может повлечь за собой более тяжелые последствия. Колесо! Еще помощник такой — под суд требует отдать. Голову потерять можно.

— Коли так — посоветуйся с доярками, хуже от этого, я полагаю, не будет, — предложил Олег Павлович.

— А что? Тебя устроит?

— Почему меня? — насторожился Олег Павлович, но, уловив в глазах Медведева задорную искорку, понял, что директор хочет поймать его на слове, и настроился на насмешливый лад. — Меня-то устроит, а вот если Грайский нагрянет, тогда что?

— Ты что видел его?

— Вот здорово! Да он же весь твой совхоз поперек объехал, а ты и не знаешь.

— Дела-а…

— Так что воля твоя: хочешь принимай совет, а хочешь… я не требую.

— Не требуешь, но не ушел, пока все не выпытал.

— Я не выпытывал.

— Над душой стоял — это что, не выпытывал?

— Выпытывал, выпытывал, — засмеялся Олег Павлович. Беспалов перед уходом спросил:

— Петр Иванович в самом деле здесь?

— Здесь, здесь, — засмеялся Ивин. — Он вас найдет, не беспокойтесь.

Когда Беспалов ушел, Медведев поднялся и зашагал по кабинету. Под ним скрипнула половица, он остановился, встал на нее еще раз, скрип повторился.

— Расхлябалась, — сказал Медведев. — Надо будет Веньке-плотнику сказать — пусть наладит. — И к Ивину: — Слушай, Олег Павлович, давно хочу тебя попросить и забываю. Деликатное одно дельце есть. Помоги, если можешь.

Пододвинул стул, сел рядом с инструктором.

— Бабку Медведиху знаешь?

— Сам к ней на квартиру поставил.

— Героическая старуха, скажу тебе. Другая на ее месте давно бы загнулась, а эта держится, да еще и с достоинством. Верно?

— Да, пожалуй.

— Не верит, что Гришка — дезертир, насмерть убеждена старуха, что порядочный он парень. Как-то говорила: «Мне умирать никак нельзя, Иван Михайлович, про сына хочу доброе услышать, чтоб люди при мне это же слышали. Тогда и на покой можно». Откровенно, я тоже не верю, будто Гришка удрал с поля боя. Я его хорошо знал, ну, как самого себя.

— Дружили?

— Он на год моложе был, мне вот сорок три, а ему было бы сорок два. Недавно Люська, старшая моя, сует «Пионерскую правду» и говорит: тут про Медведева какого-то пишут. Может, из нашей деревни. Прочитал, и хотя много на свете Медведевых, чует сердце — Гришка это.

— Что там написано?

— Пионеры нашли патрон от противотанкового ружья, в патроне записку: «Товарищи погибли, осталась последняя граната, прощайте, погибаю, но не сдаюсь. Медведев». Какой Медведев? Медведихе ничего не говорю, и ты пока не говори, не надо.

— Не скажу.

— Попроси военкома, пусть запросит кого следует. Какой-то он у нас бурбон. Попросил однажды, еще до заметки в газете, он же меня и отчитал: будем мы за каждого дезертира ходатайствовать, что у нас других дел нет? И понес. Тебя послушается.

— Обязательно попрошу, Иван Михайлович.

— Вот и лады. Договорились. Значит, завтра уезжаешь? Пока, счастливо. А я еще поработаю.

Медведев встал, попрощался с Ивиным и включил настольную лампу.

Олег Павлович заторопился на квартиру. Если бы записку писал Гришка, легче было бы Медведихе. И хотя нельзя его вернуть, зато никто бы не сказал, что он изменил Родине, предал товарищей в тяжелом бою.

ВСТРЕЧА С ДРУГОМ

Ивин проснулся рано, но вставать не спешил. Первый рейсовый автобус из Медведевки выходит в половине девятого. Можно, конечно, попросить у Ивана Михайловича машину, но после вчерашнего разговора не хотелось.

Олег Павлович лежал с закрытыми глазами, но чувствовал, что погода испортилась. Обычно в этот час в окошки робко проникают красноватые лучи раннего солнца, мозаикой ложатся на домотканые половики. Тогда в воздухе виснет легкая теплота. Тело, отдохнувшее за ночь, нежится в ласковом и веселом тепле солнечных лучей. Сегодня этого не было.

На кухне слышались шаркающие шаги хозяйки, она удивительно рано встает, непонятно даже, когда спит. Он уедет, и она снова целыми неделями не будет заглядывать в горницу — одной хватало и кухни. О чем думает целыми днями? Какие мысли тревожат ее? Живет надеждой, что когда-нибудь восстановят доброе имя сына. Питается надежда, вероятнее всего, воспоминаниями. Может, вспоминает давние-давние времена, когда этот дом не был пустым и она сама еще была молода и муж был жив. Он помер перед войной — лег спать и не проснулся. Может, вспоминает Гришку маленьким, еще когда делал первые робкие шаги от старенькой табуретки до матери, которая звала к себе, протягивая добрую руку. И тогда на руках еще не вздулись вены, как сейчас. Она видела его первые шаги, но не видела, какими были последние. Кто бы ей рассказал, какие же это были шаги. И расскажут ли при жизни, ведь вечно жить она не будет, а люди не всегда торопятся разгадывать чужие тайны.

Мысли текут неторопливые, а тело нежится в теплой глубине постели. Спешить сегодня некуда.

Но понежиться Ивину не дали. Пришел Беспалов — вот уж кого не ждал. Пока Олег Павлович умывался и одевался, Беспалов сидел на кухне и рассматривал ногти холеных рук. Около сорока лет прожил человек и не определил себя в жизни. Начинал учиться на ветеринара и бросил, работал животноводом до Зыбкина Никиты и жаловался — не по душе работа. Избрали секретарем партийной организации — и тут ни рыба ни мясо. Руки вот холеные. Давно лопаты не держали, баранку не крутили, молотком или топором не орудовали. Ничего человек за всю жизнь не создал, ничему не научился, а вот жил! Даже руководил. Чего это он сюда пришел? Олег Павлович, застегивая ворот рубашки, спросил:

— По делу?

— Да так, поговорить бы, — отозвался Семен Семенович. — По вчерашнему делу. Ждал в конторе, да Лепестинья сказала, что уезжаете.

— Это о чем? — Ивин сел рядом с ним, поглядел на него сбоку. Черт возьми, ресницы длинные, красивые, края кверху отгибаются, а глаза вот пустоватые.

— Я ведь почему сказал — под суд Зыбкину отдать? Для острастки, чтоб другим неповадно было.

— Что ж вы мнение свое не отстаивали?

— Вот-вот, из-за этого я и решил поговорить с вами. Тяжелый Медведев человек, трудно с ним. То вот такой добренький, то кричит, аж стены качаются.

— Зачем мне это говорите? — А у него глаза все же пустоватые и удивительно невинные, на него даже сердиться не хочется.

— Чтоб правильно поняли: я вчера мог показаться беспринципным.

— Вы такой и есть.

Беспалов вздохнул, помолчал немного и сказал, видимо, самое главное:

— А как вы считаете: мне, как секретарю, надо доложить Грайскому о «ЧП»?

Ивин посмотрел на него с плохо скрытой иронией и ответил:

— Это зависит от вашей внутренней потребности.

Беспалов иронии не понял:

— Вы полагаете? — и поднялся: — Извините, мне пора.

«Давай, давай», — хотел сказать ему Ивин на прощание, но побоялся, что это будет бестактно.

Беспалов ушел. Странный тип. С Медведевым, видите ли, трудно работать. С кем тебе будет легко-то? Говори спасибо, что Медведев попался в начальники, а не какой-нибудь Ярин. Тот бы пыль из тебя быстро выколотил. О «ЧП» доложит непременно Грайскому, чтоб потом никто не обвинил его в укрывательстве. Ну, и черт с ним!

Ивин собрал нехитрые пожитки, попрощался с бабкой Медведихой и укатил на рейсовом автобусе домой.

Мать, увидев сына, даже руками всплеснула от счастья, засуетилась, хотела топить баню. Но Олег Павлович отсоветовал: лучше к вечеру. Швырнул рюкзак с грязным бельем в угол, с наслажденьем потянулся, суставы в плечах хрустнули: наконец, дома! Хорошо! Приблизил к настенному зеркалу лицо — загорелое, похудевшее. Глаза карие, с узким разрезом, башкирские — от отца, у того дед был башкирином. Щеки щетиной поросли, под глазами синева — устал от медведевских дел. Взъерошил волосы, усмехнулся:

— Тоже — Робинзон!

Огляделся. Привычные родные вещи обступали его. Отцовский увеличенный портрет на стене, отец в кубанке, художник глаза подвел зачем-то, они стали не раскосые, и сходство с отцом уменьшилось. Маленький комод — материно приданое, — стоит старик, стареет вместе с хозяйкой, обшарпался. Железная кровать у стены, кургузый умывальник за печкой.

— Завтракать-то будешь, проголодался? — мать в ожидании ответа спрятала руки под фартук. Скажет «буду» — опять засуетится, загремит заслонкой печи. Олег Павлович от завтрака отказался, бабка Медведиха ни за что не хотела отпускать голодным.

— Побреюсь и в партком.

— Не ходил бы сегодня, с дороги-то, — пожалела мать. — Устал, поди. Вечерком в баньке попаришься, а утречком и пойдешь.

— Нельзя мама.

— Ох-хо-хо. Хоть бы раз перелез через это нельзя. Нельзя да нельзя, так всю жизнь и нельзя. Когда же можно? Люди-то к празднику готовятся, а у нас что праздник, что будни — одно и то же.

— Горячая вода есть?

Мать вздохнула. Раз переводит разговор, значит, продолжать нечего, без толку, и загремела заслонкой, ухватом выдвинула из жаркого зева печи солдатский котелок с горячей водой.

Олег Павлович брился медленно, с наслаждением прислушиваясь, как хрустит под бритвой борода. Мысли текли спокойно, не останавливались, как на конвейере. Опять про Ивана Михайловича, интересный человек, рядом с ним легко, хотя бывает и горяч. Понятное дело, Беспалову с ним трудно. Неужели Семен Семенович никогда не загорался каким-нибудь делом? Конечно, бабка Медведиха недолюбливает Беспалова, балаболкой зовет. Хотя какое там — балаболкой и то лень сделаться. Все-таки могуча в старухе вера, сильная натура, вот бы какому писателю рассказать. Моя мать, пожалуй, послабее будет: чуть что не так — слезы на глазах. Носишься по командировкам, а мать одна и одна. Редко вспоминаешь о ней и не потому, что черствый, просто недосуг да и спокоен: она есть, это основное, ждет и в любой час будет рада возвращению. Сколько дум передумает, иногда и всплакнет ненароком — этого он не знает, а ведь должен знать! Эх, Тоня, Тоня! Дойдет до Ярина и Грайского, туго тебе придется, и Иван Михайлович ничем не поможет, если даже захочет.

Мысли текли и текли. Мать сидела возле печки на табуретке и глаз не спускала с дорогого лица. Любила, как хмурит брови, покусывает в досаде губу, нравился упрямый затылок, на котором волосы сходятся упругим мысиком. Радостно до слез, что сын, вернулся, сидит и бреется. Потом спохватилась: не сообщила самую главную новость, даже заволновалась, представив, как обрадуется Олег.

— Максим на праздник явился. Про тебя спрашивал, да что я знаю?

— Почему не сказала сразу-то! — даже рукой тряхнул в досаде.

У матери в морщинках заблудилась добрая улыбка:

— Тебе скажи сразу — так небритым и побежишь.

Добривался торопливо, к треску щетины не прислушивался — торопился. Мысли полетели кувырком. Шутка сказать — Максим приехал!

Кончу бриться, побегу в партком, выясню быстренько, что от меня потребовалось Ярину — и к Максимке! Полтора года, варнак, дома не был. Анастасия Васильевна, тетя Настя, глаза проглядела, ожидая сына в гости. Явился-таки! Сидит себе в Магнитке и в ус не дует, письма писать страшно ленив! При встречах отговаривается — мол, некогда. Что там некогда — ленив и баста!

Партком встретил Ивина тишиной. Лишь в секторе учета трещала машинка — что-то печатает Анна Иванна, и Олег Павлович первым делом заглянул к ней. Анна Иванна, женщина лет сорока пяти, полная такая, но подвижная. Кожа на лице уже поблекла, глаза удивительно сохранились, прямо как у семнадцатилетней. Такие свежие, вроде отмытые, с коричневым живым оттенком. Анна Иванна со всеми парткомовцами была на короткой ноге.

— Батюшки! — всплеснула она руками. — Ивин приехал. Похудел, вроде бы симпатичнее стал.

— Здравствуйте, Анна Иванна!

— Здравствуй, здравствуй, заходи, чего в дверях маячишь?

— Потом! — и Олег Павлович помахал ей рукой. В приемной Ярина секретарша Ниночка сердито выстукивала на машинке, даже головы не повела в сторону Ивина. Она пришла сюда работать года два назад — губы накрашенные, брови подведенные, ну, прямо писаная красавица. Ярин сделал сердитые глаза и погрозил ей пальцем:

— Ты у меня эти глупости брось!

И она бросила краситься, но пудру употребляла лихо — страсть не нравились ей собственные конопушки на носу. Ивин кашлянул. Ниночка глянула на него холодно и вопросительно. Парткомовцы звали Ниночку барометром Ярина. И глядя сейчас, как она сухо его принимает, Олег Павлович съежился, ох, неспроста вызвал Ярин! Вон как отчужденно смотрит на него «барометр» своими желтыми неприветливыми глазами. Ох, неспроста!

— Антона Матвеевича нет, — сказала она.

— Где же?

— Уехал с товарищем Грайским в «Дружбу». Будет утром.

— Ясненько, — вздохнул Олег Павлович. — Ясненько.

У Ивина была маленькая рабочая комната на пару с Домашневым. Когда Олег Павлович открыл дверь, Домашнев даже подскочил на стуле от радости и воскликнул:

— Ба! Ивин! Когда на этой земле?

— Только что!

Домашнев росточка маленького, чуть побольше полутора метров, лицо без растительности, со старческими морщинами у глаз. Ивин возле Медведева чувствовал себя карликом, а возле Домашнева — великаном.

— Как там Медведев? Свирепствует? На праздник?

— Не знаю, — ответил Олег Павлович, усаживаясь за свой стол — отвык от него: и чернила высохли, и на календаре — середина апреля. — Антон вызвал.

— Краем уха слышал. Ниночка вчера по секрету шепнула: ох, говорит, и злой Антон Матвеевич на Ивина. У Медведева что-нибудь напортачил?

— Понятия не имею.

— Пораскинь, может, вспомнишь.

Домашнев сочувствовал Олегу Павловичу, а зачем оно, это сочувствие? Не нужно ничьего сочувствия. Ярин тоже хорош — вызвал, а сам в «Дружбу» укатил. Впрочем, тут Грайский виноват, начальство потребовало, вот и поехал. Ох уж это начальство! Олег Павлович вышел из комнаты. Шагал по коридору и слышал свои гулкие шаги. Ничего себе новость перед праздником! Вызвал из совхоза и причины не сообщил. Обычно сообщал: мол, пошлите-ка в партком Ивина, неувязка по такому-то делу образовалась, да пусть не задерживается.

Нынче причину не сообщил. В Медведевском совхозе вроде все нормально. Сеют хорошо, после праздника зернобобовые кончат. Может, из-за путаницы в семенах? Нет, и случай пустяковый, да и Медведев не станет звонить. Из-за коров? Олег Павлович к «ЧП» прямого отношения не имел. Что разозлило Ярина? Если Ниночка сказала, что шеф злой на меня, значит, действительно злой. Мужик горячий, как говорят, завестись может с пол-оборота, пошуметь любит. Потом отойдет, забудет, если повод к разносу пустяковый, но не забудет и не простит, коль повод серьезный. Неуютная это должность — уполномоченный, кто только ее выдумал. Что случится не так, вместе с директором тянут и уполномоченного, порой ему, бедному, влетает больше, чем директору. Чего смотрел? Или вернее, куда смотрел? Почему допустил? Отчего не поправил? Как будто уполномоченный должен знать больше всех и точно определить, где тонко и где может порваться.

Ну ее к дьяволу, эту шараду! Подумаешь трагедия — Ярин на него злой! И киснуть из-за этого? Домой рвался неудержимо, праздник на носу и Максимка Егоров приехал — все обещало безоблачную погоду. И пожалуйста — шеф злой и хандрит не вообще, а злой только на Ивина. Погода испортилась — солнца нет, сплошные тоскливые тучи, вот-вот сыпанет дождь. Его еще не хватало!

А площадь перед парткомом принарядилась, у трибуны алеют флаги, целый ряд флагов, красуются новые щиты, намалеванные местным художником Ленькой Светиловым. Щиты приколочены к штакетнику сквера. На многих домах тоже трепещет праздничный кумач. У сирени, что росла под окнами парткома, почки лопнули, оттуда выглянули бледно-розовые листочки, маленькие, еще не расправившиеся. На тополе волнуются воробьи, их там насело, наверное, с полсотни, ну и стараются друг друга перекричать. Хоть уши зажимай.

Красота кругом — запеть можно от такой красоты, да вот занозу засадил Ярин в самое сердце, Домашнев тоже хорош! Дернули его за язык, что ли. Мог бы и не говорить. Как Малев, испортил настроение и в кусты. Но при чем же тут Домашнев?

Ивин решительно стряхнул с себя дурное настроение и заторопился к Егоровым. Сколько же они не виделись? Полтора года с хвостиком, давно. Изменился Максимка или нет? Женат шестой год. Волосы у Максимки копной, глаза задиристые, веселые, может, теперь построжали? Интересно, каким ты стал, Максимка, просто не терпится поглядеть, хоть бегом беги.

Совсем редко они виделись за последние годы. А ведь были времена, когда не могли прожить друг без друга и одного дня. Были да сплыли. Матери родили их в один день, первое слово «уа» новорожденные прокричали вместе. Потом под стол лазили вместе, учиться пошли в один класс. Олег с Максимкой были что братья — куда один, туда и другой. В те времена Егоровы и Ивины жили рядом, крыша к крыше. Позднее, когда еще жив был отец Максимки, Егоровы купили новый дом на другой стороне села.

Дороги у друзей разминулись после семилетки. В школе все делили пополам: и мысли, и желания, а настало время выбирать профессии — выбрали разные. Разрыв наметился, наверно, тогда, когда Егоров на каникулы ездил к дяде в Магнитогорск. Дядя работал доменщиком и водил Максимку в цех, в тот час там шла разливка чугуна. Вернулся друг молчаливым, вроде бы замкнулся в себе, отодвинулся. Олег ломал голову, переживал — никак не мог понять, что же такое стряслось с Максимкой. В августе, перед самыми занятиями в школе, остались ночевать на дальнем току. Ночь была теплая, звездная. Лежали на куче соломы, подстелив под себя тулуп и прикрывшись пологом-брезентом. Спать не хотелось, слушали шорохи и звуки ночи. Где-то за навесом смеялись — девчата с парнями баловались. За колком работал трактор. Днем бы ни за что его не услышать, а ночь приблизила звуки. В неубранной пшенице перепелка оповещала, что «спать пора», «спать пора». В глубине темного неба сорвалась звездочка, прочертила белую полоску и погасла. Максимка сказал:

— Упала звезда — человек умер.

— Брехня.

— Конечно, брехня, — согласился Максимка. — Ты знаешь, — повернулся к Олегу и горячо задышал прямо на ухо. — В домне звезд — прямо тысячи. Дядька Иван водил, показывал. Как пошел чугун, так звезды во все стороны, прямо салют. Помнишь, в кино показывали? Полился чугун, знаешь, красный такой, может, даже белый. Плывет и плывет по канавке в ковшик, на колесах такой ковшик. Вот здорово!

— А дыму-то, наверное, сколько?

— Дым — это пустяки, речка огненная — во красота. Понимаешь, чугун всегда твердый, я не знал, что может жидким быть. Домна большущая!

— Жарко?

— Еще бы! Огонь кругом. И огнем этим дядя Иван управлял. Сила-то где!

— Да, это сила, — согласился Олег, но он не догадался, что у Максимки уже зрело решение самому научиться управлять огненной рекой. Рассказу друга значения особого не придал. Когда же окончили семилетку, все и выяснилось. Егоров сразил Олега, будто обухом по голове ударил: пойду учиться в металлургический техникум. Сговаривались идти вместе — в ветеринарный. Обиделся Олег, не стал разговаривать. И разъехались в разные стороны не помирившись: один в Троицк, другой в Магнитогорск.

Первое время сердился Олег на друга, писем не писал, но скоро отмяк. Дружба продолжалась, не рассыпали ее по зернышку, как просо, сохранили. Тосковали, если подолгу не встречались. Первая невидимая грань отчуждения легла после Максимкиной женитьбы лет шесть назад. Жену друга не знал, не было случая познакомиться. Когда Максим приезжал к матери в гости с женой, то получалось так, что в отъезде оказывался Олег.

Отец у Максима умер год спустя после свадьбы сына. Подавился костью, за обедом, в одночасье и умер. Глупо и обидно получилось. Прошел солдат от Волги до Берлина и по-смешному погиб дома. У Олега отец не вернулся с войны, утонул в Днепре, когда его форсировали в сорок третьем.

Возле дома Егоровых Олег Павлович замедлил шаг, собраться хотел с мыслями. Хотел предстать перед другом, что называется, в спортивной форме. Прежде чем открыть дверь в избу, откашлялся в кулак, и после этого решительно потянул за скобу. Открыв, спросил:

— Можно?

Ждал: выскочит навстречу Максимка и закричит:

— Входи же, бродяга!

Вместо этого услышал незнакомый женский голос:

— Да, да, пожалуйста!

Олег Павлович перешагнул порог, прикрыл дверь и оробел, увидев стройную невысокую женщину, белокурые волосы сложены на самой макушке вороньим гнездом, и это ему бросилось в глаза, потому что ни разу не видел, чтобы женщины так носили волосы. Олег Павлович поздоровался и сказал:

— К Максиму я.

Из-за перегородки, отделявшей кухню от прихожей, оклеенной обоями, которые кое-где на стыках досок порвались, послышался знакомый, немного хрипловатый голос тети Насти:

— Кто пришел-то, Лена?

Лену опередил сам Ивин:

— Это я, тетя Настя. Олег.

— Олежка! — обрадованно воскликнула тетя Настя, выходя из-за перегородки и на ходу вытирая фартуком руки, чтобы поздороваться с гостем. Подала костлявую, жесткую руку, он вежливо пожал, ощутив на своей ладони шероховатость.

— Проходи, чего у порога-то встал, — сказала тетя Настя. — Это Лена, ты, небось, и не знаешь ее?

— Рада познакомиться, — Лена тоже протянула Олегу Павловичу руку, маленькую, энергичную, с атласной кожей.

— Максима в магазин командировали, — сообщила Лена. — Скоро вернется, вы проходите в горницу.

В это самое время тихонечко скрипнула дверь, и маленькое существо появилось возле Олега Павловича. Это была девочка лет четырех, в вязаном красном платьице, с бантиком в белых густых волосах. Подошла к матери и спросила:

— Мама, это кто?

— У него спроси, — улыбнулась Лена.

Девчушка подняла на гостя доверчивые голубые глаза, и у него радостно екнуло сердце — эти глаза, несомненно, принадлежали Максимке, нигде в мире не было таких глаз. Девчушка требовательно спросила:

— Ты кто?

— Я Олег.

— А я Иринка. Зачем к нам пришел?

— Повидать твоего папу.

— А меня?

— Ну и тебя тоже.

Девочка обняла мать за ногу и недоверчиво поглядела на Ивина.

Олег Павлович не понимал, что такое с ним творится. Неловкость одолела и скованность откуда-то взялась. Если бы не ободряющий взгляд тети Насти, убежал бы, сославшись на какое-нибудь срочное дело. Однако чудно смотреть на эту девчушку, нет, не просто девушку, а Максимкину дочь, и даже как-то странно было — у нее, махонькой и совсем незнакомой, родные Максимкины глаза. И глаза эти, конечно же, должны все знать про Олега, а вот ничего не знают, именно это-то было странным.

Олега Павловича заставили пройти в горницу, усадили на диван, как дорогого гостя, а он так и не мог обрести уверенности и сидел истуканом на краешке дивана, опустив руки между колен. Наверно, со стороны жалко на него смотреть, и позу принял такую глупую, но что делать? Между тем ему не хотелось показаться Лене неуклюжим и смешным, этаким деревенским недотепой. Иринка осталась с бабушкой на кухне, слышно было ее щебетанье, и Олег Павлович про себя молил, чтоб тетя Настя с Иринкой пришли сюда, тогда бы и неловкость развеялась. Но у них на кухне были свои заботы. Лена задавала ничего не значащие вопросы, он отвечал односложно и видел, что ей тоже неловко. Тогда стал расспрашивать про Магнитку. Лена вроде оживилась. Выросла в Магнитогорске и любила его, но как истая горожанка не упустила случая пожаловаться на городское житье.

— У вас тут хорошо. Тихо. И воздух чистый.

— Воздух у нас чистый, — согласился Олег Павлович и подумал: «Скорее бы Максимка возвращался, что ли?»

— Часто ездите в командировки?

— Всякое бывает.

— Мы живем на третьем этаже, под окнами трамвай ходит, посуда дребезжит в шкафу. Иринку одну боязно отпускать на улицу. У вас тут спокойно. Бегает на улице, и я не боюсь. Уже подружкой обзавелась, соседской девочкой.

— Переезжайте жить к нам.

— Что вы! — улыбнулась она. — Я городская, с тоски помру здесь. У Максима и специальности деревенской нет.

— Научим.

— Спасибо.

«Канатом вас оттуда не вытащишь, — подумал про себя Олег Павлович. — Каждому человеку дано свое. Лихарев в городе захиреет сразу, а Максимкиной жене — никак не прожить здесь. Что ж, все правильно. Только как Максимка? Вырос в селе, приучен был к крестьянской работе, неужели не тоскует по земле?»

В сенках послышались уверенные шаги, и Максимка вырос на пороге — без кепки, с разудалой копной кудрей, в коричневом костюме и белой без галстука рубашке, веселый, свой с головы до пят. Он и не ведал, какой дорогой гость сидит в горнице.

— Ну, бабуся и мамуся, — закричал он с порога, — принимайте свою авоську да проверьте хорошенько — все ли есть! Ты, Иринка, беги ко мне, иначе не скажу, что я купил!

Иринка выдала тайну сразу:

— У нас дядя!

— Какой дядя?

— Олежка пришел, — подсказала тетя Настя.

— Олежка?! — загремел Максимка. — Да где же он, бродяга?! Подайте его сюда!

Олег поднялся навстречу другу, радостно и в то же время застенчиво улыбаясь, — тот Максимка, такой же крикун и задира! Встали друг перед другом, разные, непохожие: один сбитыш, рога быку свернет, кучерявый, красивый; другой щупленький, даже какой-то поджарый, с черными непослушными волосами, с упрямым вихорком на макушке.

— Здорово! — дрогнувшим голосом сказал Максим, протягивая другу руки. Засветился улыбкой и весь, озаренный ею, был до слез родным, свойским, и даже обида зашевелилась в груди — не было рядом целых полтора года, да что полтора года — полтора десятка лет не было рядом, а он так нужен, без него так трудно обойтись!

— Здравствуй, — ответил Олег Павлович, пожимая сразу обе руки, он бы, наверно, кинулся в объятия, если бы не Лена, которая с милой улыбкой наблюдала за друзьями. Олег Павлович застеснялся. Тетя Настя привалилась спиной к перегородке и фартуком вытирала слезы, не таясь. И то, что Олег не кинулся в объятия, Максима чуть обескуражило, он тоже сдержал порыв, и встреча получилась малость натянутой. Но Максим раньше друга оправился от смущения, опять закричал:

— Чего стоите, бабоньки? Разве не знаете, что мужикам в таких случаях требуется? Командуй, Иринка!

— Мы как-нибудь без ее команды управимся, — сказала Лена, и женщины удалились на кухню. Мужчины примостились на диван. Максим положил руку на плечо Ивина, спросил:

— Как живешь, Олежка?

— Так, середка на половинке. Сеем.

— Понятно. Как тебе перестройка? У нас много об этом пересудов, по-разному талдычат. От тебя хочу услышать, тебя это прямо коснулось.

Разговоров о перестройке хватало и на селе, всяких разговоров, и злых тоже. Анекдотов развелось — никогда раньше Олег Павлович не слышал такой уймы анекдотов. Штука эта забавная, иногда улыбочку вызовет, а другой раз так сердце царапнет — до крови. Не сидит же кто-то специально и выдумывает анекдоты, они же рождаются, как грибы, — в неожиданном месте и за одну ночь, их ведь никто не сеет. Если же вдуматься, то они отражают настроение, они и вырастают, собственно, из этого настроения, как грибы из дождя.

— Что же ты молчишь?

— А тебя любопытство распирает?

— Еще бы не распирало? — усмехнулся Максим. — Взяли, понимаешь, отделили крестьянство от рабочего класса и думают, что это хорошо.

— Я, что ли, отделял?

— Откуда я знаю? Может, и ты. Все-таки партийный работник, причастность к этому делу прямую имеешь.

— Меня не спрашивали. Ты зря задираешь.

— Чудак, разве я задираю? Я спрашиваю, понять хочу тебя, давненько по душам не говорили.

— Это верно — давненько. Сразу хочешь меня на самом остром проверить?

— А ты догадливый! Коли боишься на эту тему говорить, могу не спрашивать. Я ж понимаю, не все тебе можно говорить.

— Это почему же?

— Ладно, ладно, не цепляйся, давай отвечай о перестройке.

— Нет, ты погоди. Почему же мне нельзя говорить?

— Ну и репей ты стал, Олежка. В любом деле есть вещи, о которых не с каждым будешь говорить, а в политике тем более.

— А ты разве каждый?

— Ох уцепился, — улыбнулся Максим. — Давай отвечай на вопрос.

— Про перестройку скажу тебе так. Я не в восторге от того, что нас разделили. Понял?

— А откровеннее?

— Куда же еще откровеннее? Ты хочешь сказать — подробнее?

— Пусть подробнее.

— По-моему, начальства развелось много, куда ни кинь — везде начальство. Бумаг пишут много.

— Потому и бумаги не хватает, — вставил с улыбкой Максим.

— Посмотрел у Медведева — гора на столе лежит, читать не успевает. Всякие директивы, указания. Пишут и пишут. Медведеву и таким, как он, их просто читать некогда. Сам Медведев любого агронома и зоотехника за пояс заткнет. Зачем ему такая прорва директив? Ему инициативы дай побольше, а его директивами по рукам и ногам связывают. У него своих специалистов полно, есть всякие — главные и не главные. Их же опекает районное начальство, областное часто наезжает, поучают. А начальство покрупнее, вроде Ярина, и прикрикнуть может. То сделал не так, другое не по-ихнему. Ну и в самом существе, как бы тебе лучше объяснить, в приемах, что ли, ведения хозяйства всяких непонятных директив и установок много. Вот вчера с одним толковым бригадиром о парах разговаривали.

— Так, так. Говоришь, несуразностей много. Тогда чего же ты молчишь? Все будем молчать, что же получится? Ведь это же наше кровное.

Олег Павлович хотел отделаться шуткой: зачем углубляться в такой разговор? Столько времени не виделись и вот не нашли иной темы, чем эта.

— Я, Максимка, солдат, — сказал он. — Что мне прикажут, то я и делаю.

— И молчать тебе приказали?

Смотри ты, он и злой и придирчивый стал!

— Нет, этого мне не приказывали, — хмуро, внутренне ожесточаясь, ответил Олег Павлович. — Но я делаю все, что мне положено делать, и на совесть, между прочим, хотя не со всем и согласен. Я, например, считаю, что уполномоченных в наше время не должно быть, но меня посылают, и я еду. Понял?

— Вполне.

— И об этих несуразностях, между прочим, я тоже не молчу. Откуда ты взял, что я молчу?

— Сам сознался.

— Врешь! Не слышал ты моего признания. А коли хочешь знать, то я написал в обком.

— Ну и как?

— Пока никак. Ответа нет.

— Пиши еще! В ЦК пиши! Мельчаешь, Олежка, мельчаешь, бродяга. За десять лет много раз перестраивались, а к основному никак не подойдете. А после этих перестроек что-то не стало в магазинах больше продуктов, а? Может, повыгонять вас всех надо и другими заменить, новыми да толковыми?

— Возможно, — пожал плечами Олег Павлович. — Только напрасно нападаешь. Природа нас не спрашивает, как ей поступить, и мы с нею ладить пока не научились.

— У неудачников всегда погода виновата. Забыли мудрость: на бога надейся, а сам не плошай.

— Как у тебя все просто получается! В совхозе давно был?

— Давненько, как в техникум поступил. К сельскому хозяйству, — улыбнулся Максим, — имею теперь одно отношение — ем хлеб, картошку и мясо.

— Поехали после праздника, я тебе Медведева покажу.

— Страшный?

— Смотря по тому, что ты ему говорить будешь. И зря иронизируешь: таких Медведевых узнаешь поближе — только обогатишься, на них многое держится. Властный, умный, не бюрократ, не чинуша. Но я даже не про то. Не узнаешь деревню, это я точно говорю. Медведевка почти заново отстроилась, посмотрел бы ты там столовую — и в Магнитке твоей не везде такую найдешь: кафель, пластика, электричество, только что газу нет. Техника на полях и фермах — самая разная, какой только нет! С четырьмя классами и делать нечего. Мечта! Хозяйствовать вот еще не научились как следует. Но научимся, дай срок!

— Все это так. Но видишь ли, друг мой Олежка, о всяком деле судят по результатам. Вот мы в Магнитке домну строим. Представь: войдет в строй, а чугуна Магнитка будет давать столько же, сколько давала без новой домны. Нас же оттуда повытряхивают и правильно сделают. Ну, хватит об этом, а то глубоко заберемся и не вылезем. Не женился?

— Как видишь.

— Отстаешь. У меня дочь видел какая, у тебя жениха и в проекте нет. Непорядок!

— Таланту, видно, нет!

— Загнул! Сам на девушек не смотришь, обюрократился. Смотри, Олег, так и жизнь проворонишь. Честно: есть на примете? Хочешь, сватом буду? Завтра же и высватаю.

— Есть одна да руки коротки, таланту не хватает.

— Дался тебе этот талант.

Появилась Лена, принялась заменять на столе скатерть клеенкой, заставила Максима из буфета выбирать стопки и тарелки. Странно было Олегу Павловичу видеть: это Максимка-то, такой самостоятельный и независимый парень, вдруг без слов кинулся со всех ног выполнять женин приказ? Боже мой! Да ведь это же совсем другой Максимка! Хор-рошо! А сам каким ты будешь, если жена каблучком тебя чуточку придавит? Не таким? Шалишь, брат, таким же станешь! Нет, нет, есть у меня, черт возьми, мужская гордость! Ничего с твоей гордостью не сделается, вот увидишь.

Между тем кушанье задымило на столе, и Олег Павлович был рад, что трудный разговор оборвался.

По первой стопке выпили за встречу. Пригубила рюмку и тетя Настя. Лена посмотрела сначала на нахохлившегося Олега, заговорщицки подмигнула мужу: мол, была не была — и отчаянно опрокинула рюмку в рот, а Максим тянул ей вилку с наколотой на нее долькой огурца. И услужливый стал, а раньше любил, чтоб за ним ухаживали. Она, закусив, сказала:

— Не ругай меня, Максимушка, если опьянею. Я так рада, что вы встретились.

Олег Павлович у Егоровых засиделся до вечера. Настроение, однако, оставалось пасмурным, сам себе объяснить не мог почему. Вроде и причин особых для тоски нет, а сердце чего-то ноет. К вечеру вспомнил вдруг, что мать обещала истопить баньку, и заторопился домой. Максим удерживал, но вступилась тетя Настя:

— Отпусти его, ради бога, Дарья изждалась вся, да и баня остынет.

Баня действительно остыла, мать кинулась было подогревать ее, но Олег сказал, что вымоется и в такой. Заметил: сердится мать за опоздание, но молчит. А молчать мать умеет. Получила в войну похоронную на мужа, не плакала, не голосила, лишь до крови закусила губы, глаза сухие-сухие сделались, как будто даже побелели. Слезливой стала позднее, к старости. Криком не поможешь, а в молчанье вроде думается легче, думы хотя и горькие, но тоску растворяют. Растворенная тоска не такая уж жгучая.

Когда мылся, неожиданно сообразил, почему скверное настроение — друга Максимку потерял, такого друга, каким Максимка был до женитьбы. Именно теперь почувствовал это остро. Тот Максимка, да не тот уже.

Разговор от слова к слову перебрал и убедился, что Егоров говорил не как обычно, а чуточку свысока, хотя по-дружески мягко, но требовательно. А с женой услужливый, не было в нем раньше этой черты.

Иным стал друг. Бросил мимоходом за столом: мол, теперь у меня в подчинении народу многовато, как-никак заместитель начальника цеха, шишка ничего себе, не на каком-нибудь заштатном старинном заводишке, а на металлургическом гиганте! Три года назад институт заочно закончил — и в гору полез. У Олега не спросил: учился, тот после техникума или нет. Либо знал, что тот кончил высшую партийную школу, либо не захотел спросить. О своей учебе вспомнил не раз — как было тяжело, с каким трудом выкраивал время, недосыпая ночей. Только про себя.

Да, тот Максимка и не тот!

И потом другое. Раньше, в те прежние встречи Максимка весь без остатка принадлежал Олегу, как и Олег целиком отдавался дружбе. Никто им не мешал, никто не отвлекал, никто не стоял между ними. Даже после женитьбы, когда Максимка приезжал один, Олег еще не так чувствовал отчуждение, хотя оно угадывалось. А сейчас за столом они, Максимка и Лена, перемигивались, и Олег, перехватив перемигивание, сразу растерялся: обидно было, что Максимка принадлежит другому человеку. То требовательно просила внимания Иринка, и надо было видеть, как таял Максим. Олег наверняка знал, что в такую минуту друг забывал не только о нем, но и о жене.

Вообще-то это, конечно, объяснимо и все-таки было ни на что не похоже, не мог Ивин смириться с этим. И запало в сердце острое, как игла, недовольство собой, пожалуй, жалость: он одинок, ему и в самом деле пора прибиваться к ясному берегу, заводить семью.

Какая жизнь без семьи? Мать одинока, это правильно, а ты сам? Разве сам не одинок? Был бы рядом близкий человек, ближе, чем Максим, высказал бы ему сомнения и думы, — глядишь, на душе полегчало бы. Матери не расскажешь, у нее мысли не дальше своего дома, к Медведеву не пойдешь, чего ради? Максимка отдалился. Рассказал бы Тоне, да как решиться на это, сразу может и не принять. Может, и взаправду сделать Максимку сватом, сам набивался.

Надо представить, как получится. Обычаи он, конечно, не знает и я не знаю, без обычаев можно обойтись. Приоденется Максимка в хороший костюм, в белую рубашку с галстуком, кудри расчешет. А что? Парень видный и солидный, неплохой сват получится. Приедет в Медведевку, явится к Зыбкиным. Тони нет дома, одна Прасковья Ильинична. Женщина она строгая, но, говорят, добрая, людей понимать умеет. Как глянет на Максимку и поймет. Максимка не заробеет, нет, парень тертый. Ну, Прасковья руки в боки и скажет:

— Это за какого такого Ивина, за того, что у нас неделями уполномоченным болтается, людям мешает работать? Да ни в жизнь не позволю дочери выходить за него замуж!

Ого! От ворот поворот… Черт те что в голову лезет, ерунда какая-то, это от выпитой водки. Жалостливый к самому себе стал, картинку сочинил с Максимкой-сватом. Однако, придя из бани, Олег Павлович попросил у матери стопку водки.

— Мало еще пил?

— Для равновесия. Выпью — и на боковую.

Закусил колбаской и сказал:

— Егоровы на праздник к себе зовут. Ты как?

— Да уж как хорошо! — обрадовалась мать. — Одним-то скучно. Одну-то меня на праздник не оставляй, изревусь одна-то.

— Что ты, мама! Тетя Настя очень тебя приглашала, мне так и наказывала: без матери и на порог не пущу.

— Вот и хорошо. У меня теперь и сердце на месте. А то другие к празднику готовятся, а мы будто и не люди.

Олег Павлович заснул моментально. Утром вскочил и присвистнул: мать честная, ливмя лил дождь, веселый и быстрый.

— Это когда такой накатился? — удивился Олег Павлович.

— Как ты лег, он так и зарядил. Всю ночь без передыху и катал, — ответила мать, собирая на стол завтрак.

ОСТРЫЙ РАЗГОВОР

Ровно в девять Ивин был в парткоме. В прихожей стряхнулся от воды, как гусь, о руку выколотил кепку.

Торопился в партком и ни о чем не думал, а сейчас вдруг что-то поднялось снизу, к сердцу подступило. Чувствовал, трудный предстоит разговор с секретарем, но почему и на какую тему, не знал. Если Ярин к чему-либо прицепится, то разговаривать будет трудно. В таких случаях секретарь, собственно, не разговаривает, а допрашивает и дает с ходу указания, оценивает твои поступки, будто он самый высший судья и самый справедливый. Ивин обычно тоже щетинится, Ярин негодует, и они расходятся. Домашнев не смеет вступать в пререкания, молчит или поддакивает: «Будет сделано. Вы правильно сказали».

Какое у Ярина сегодня настроение? Насмешливое? Добродушное? Один дьявол. Ярин обладал талантом быстро и без оглядки переходить из одного настроения в другое.

В приемной от Ниночки узнал, что у Ярина сидит Грайский. До обеда просидят: дождь, ехать нельзя, значит и торопиться не надо. Чего Грайского бояться? Не съест. Другое дело — захочет ли Антон Матвеевич при нем объясняться, но то забота Антона Матвеевича.

Грайский, высокий и стройный, в синем отутюженном костюме, стоял у окна и, заложив руки за спину, наблюдал, как по стеклу ползут расплывчатые струи дождя. Даже не повернулся, когда вошел Ивин, на приветствие слегка кивнул головой. Грайский для секретаря обкома молод. Талантливый, видно, человек: из института попал в МТС, оттуда взяли секретарем райкома, потом стал заведующим отделом обкома, а при перестройке, когда обком разделили, избрали вот секретарем обкома. Взлет! Для такого взлета голову надо иметь умную. Злые языки подтрунивают за глаза: мол, на перестройках выехал, каждая перестройка — ступенька. МТС не стало — взяли в райком, райкомы ликвидировали — пошел в обком, обком разделили — вышел в секретари. Это, конечно, соответствовало фактам, но не в этом суть. У Петра Ивановича не отберешь самого главного, сколько бы там ни судачили злые языки — умен, эрудирован, ну и хватку имеет крепкую.

Грайский Ивину нравился и в то же время Олег не то что побаивался, а просто не любил рядом с ним быть. Грайский не зазнался, нет, на это размениваться не будет, отлично отдает себе отчет, что зазнайство — одна из самых пакостных черт у человека. Однако какое-то врожденное чувство превосходства в нем сидело, тут уж ничего не скажешь. Вот и сейчас даже не повернулся, даже не поглядел, кто вошел в кабинет, слегка кивнул и только: мол, какая мне разница, кто появился — Петров или Сидоров?

Антон Матвеевич разговаривал по телефону, и Олег Павлович заколебался: может, лучше повернуться и уйти? Помялся у секретарского стола и неожиданно успокоился: коли зашел, то не вернется, обождет, когда Ярин кончит разговаривать по телефону. И сел.

Ярину под пятьдесят. Старый партийный работник, про него можно с полным основанием сказать: пережил бури и невзгоды, вынес все выговора и накачки. Остался цел и сидит пока что крепко. Передают, будто однажды, когда существовали райкомы, утверждали на бюро директора совхоза, молодого парня, несколько самонадеянного. Ярин спросил, давно ли он в партии. Тот ответил. Тогда Ярин подкинул еще:

— Взыскания имеешь?

Кандидат в директора с гордостью заявил:

— Нет, и надеюсь, не будет.

Антон Матвеевич глянул на парня вприщур, усмехнулся и, побарабанив пальцами по настольному стеклу, заключил:

— Есть одно предложение: пусть поработает управляющим. По-моему, для директора зелен.

И остался парень управляющим отделением совхоза.

В область Ярина не выдвигали — строптив, горячился без нужды. Теперь и староват стал для выдвижения. Ежик волос на голове сединой посолен круто, тем не менее Антон Матвеевич иногда горячится, как юноша. Пожалуй, скоро придется ему уступить место другому: отслужил свое. Любопытно, куда же денется? До пенсии далековато, большую часть сознательной жизни был на партийной работе, сам забыл, когда начал. Поучиться как следует не сумел. Попробуй поучись, если двадцати четырех часов в сутки не хватало, все же дела в районе, большие и маленькие, через партийного секретаря проходят. Идут по любому вопросу, даже обиженные жены ходят жаловаться на непутевых мужей. А в пору сева или уборки секретарю вообще нет покоя — поспать некогда.

По телефону разговаривал долго, карандаш сломал — сдавил пальцами, он и хрустнул. Пальцы короткие, железные, видать. Говорят, гирями Антон Матвеевич по утрам балуется. Олег Павлович не старался вникать в смысл того, что говорил секретарь, свои думы завладели им, Максимка не выходит из головы. Некстати подумал, что наверняка получился бы из него сват, может, все-таки попробовать? Наконец Ярин сгоряча кинул трубку на рычаг, она ударилась глухо — и сломать недолго. Возбужденный разговором, сказал Грайскому в спину:

— Вот деятель! Я про Фому, а он про Ерему! Вытащим на бюро — пусть отчитывается, — и неожиданно к Ивину:

— Когда прибыл?

Глаза в сетках морщин, мелких-мелких, а на лбу крупные.

— Вчера.

— Что у него нового? — фамилии Медведева не назвал. Недолюбливает Ярин директора Медведевского совхоза, не нравится, что тот хочет быть самостоятельным. Ломал ему бока за пары, а Медведев огрызается, по-своему делает.

— К четвертому мая кончат зернобобовые, — ответил Ивин. — С десятого кукурузу начнут.

— Рано.

— Медведев планирует.

— Медведев твой напланирует, — потер затылок ладонью, вспомнил что-то, рукой махнул: — Хай планирует, цыплят по осени будем считать. Все?

— Все.

Ярин обратился к Грайскому, хотя и с усмешкой, но в глазах неприязнь, застарелое недовольство Ивиным:

— Думал, есть в совхозе свой партийный глаз, но это не глаз, а ватерпас. При нем коров карбамидом травят, да каких коров — лучших, а у него, погляди, олимпийское спокойствие, — и к Ивину жестко:

— Объясни.

— Правильно, десять коров пало по оплошности доярки, я в курсе. С Медведевым разговор об этом был, он обещал принять меры.

— Меры! — усмехнулся Ярин. — Филантропы вы там вместе с Медведевым, вот что. Я про Беспалова не говорю, слабый он секретарь. Слабый-слабый, только на этот раз оказался на уровне, проявил партийную принципиальность!

— Беспалов — принципиальность? — удивился Олег Павлович. — Не знаю!

— Видишь, как тебя это задело. Беспалов требовал отдать доярок под суд?

— Требовал.

— Чего улыбаешься?

— Требовать-то он требовал, — сказал Олег Павлович, — но Медведев свои соображения высказал, и тот сразу на сто восемьдесят крутнулся. И говорит: я с тобой, товарищ Медведев, согласен, ты рассудил, как Соломон.

— Так и заявил?

— Зачем же я буду неправду говорить?

— Вертун! — качнул головой Ярин, и к Грайскому: — А что нам докладывал? Подсунул нам работничка Медведев, теперь и сам не рад.

Грайский шагнул к столу и сел напротив Ивина, и Олег уловил на его красивых, тонко очерченных губах усмешку, догадался, почему усмехается секретарь.

— Подсунул, говоришь? — спросил Грайский Ярина, и по интонации, с какой был задан вопрос, Ярин понял оплошку и прикусил язык. Кто ж кому подсунул? Медведев парткому. Как это Антон Матвеевич сразу не почуял в этой фразе второго смысла, более глубокого и обидного для него? Подсунули Беспалова, стало быть, могли подсунуть еще кого-нибудь? Тогда зачем партком, зачем нужен и ты, секретарь парткома?

Ивин исподтишка разглядывал Грайского: лицо чернобровое, выбритое тщательно, глаза темные-темные. И весь он: от носок до блеска черных туфель, до самых гладко причесанных волос с отливом — был изыскан, элегантен. Под воротничок белой рубашки хорошо подогнал галстук из модного теперь синтетического материала, такой же вот галстук видел Олег Павлович и у Максима.

— С Медведевым разберется управление, с Беспаловым — мы сами, — поспешил закруглить неприятный разговор Ярин, молча проглотив пилюлю. Проговорился, чего ж не бывает? Не будь Ивина, Антон Матвеевич, пожалуй, объяснил бы, что тут самая обыкновенная оговорка. Выдвигая Беспалова, понятно, советовались и Медведева спросили. А тот дал отличнейшую характеристику, и это решило. Вот в этом смысле и надо понимать фразу о том, кто кому подсунул. Но при Ивине объяснять не стал.

— Давай, Олег Павлович, как на духу, — начал Антон Матвеевич, и Ивин понял — это о главном. — Рассказывай о своем письме в обком и о своей просьбе. Люди мы партийные, ответственные — давай прямо, без зигзагов. И учти: читал я то письмо, или не читал — значения не имеет. Считай, что не читал, я его в самом деле не читал.

— Я не скрываю, что писал, — обиделся Олег Павлович.

Грайский мельком, но пронзительно глянул на него и снова отвел взгляд, принялся изучать свои тонкие, изящные, как у пианиста, пальцы.

— Ах ты — обиделся! — Качнул седой головой Ярин. — Ты в бутылку не лезь, давай спокойнее.

— Сначала о просьбе. В прошлую осень просил вас отпустить меня в совхоз. Вы отказали. Зимой, в январе, кажется, был у нас Петр Иванович, я о том разговоре ему рассказал и повторил просьбу. Петр Иванович обещал помочь.

— Я обещал при случае замолвить слово, — уточнил Грайский.

— Правильно. Готов ехать в любой совхоз, в любой район.

— Деятель! — воскликнул Ярин. — Как не можешь понять — ты же партийный работник! А существует партийная дисциплина, этика, наконец! На бюро заявление подавал?

— Нет. Но я говорил с вами.

— Решаю не я. Решает бюро. Значит, решил действовать через голову бюро?

— Я считаю, что в совхозе принесу больше пользы, чем здесь. Вы отказались меня слушать, и я решил обратиться в обком.

— Красиво получается! Сколько лет в партии?

— Какое это имеет значение?

— Самое прямое.

В глазах Ярина клокотало негодование. Так бы и испепелил Ивина. Чего захотел! В совхоз! Думаешь, в совхозе малина будет? Но переборол себя, не накричал. Откинувшись на стуле, сварливо проговорил:

— С такими работничками и инфаркт недолго схватить.

— С какими? — встрепенулся Олег Павлович. Грайский мягко, но властно сказал:

— Вы спокойнее, товарищ Ивин.

— Мне трудно разговаривать, Петр Иванович. Я же не мальчишка. Раз затеяли разговор, давайте вести его по существу.

— Хорошо, хорошо.

— А в письме я писал, что при перестройке не все учтено. Район наш небольшой, восемь совхозов, да один откормочный. На каждого директора приходится по 6—7 руководящих лиц. Да из области часто наезжают. Другой раз директору работать некогда — с начальством водится. Не много ли опекунов? Нормально ли это? Вы же, наверно, читали письмо, Петр Иванович?

— Нет, оно у первого секретаря. Пока, — уточнил Грайский.

— И еще непонятно мне. Как же планируется, что, к примеру, Медведевскому совхозу невыгодно производить мясо. Парадокс получается: чем больше совхоз произведет мяса, тем больший будет у него убыток.

— Понятно, — проговорил Грайский.

— А я, Ивин, хочу подчеркнуть, — вмешался Ярин, — по-партизански ты действовал.

— Наперед знал, что вы скажете: неужели, мол, наверху люди глупее меня. Так?

— Так! И больше могу спросить: ты что, не согласен с решением ноябрьского Пленума, не согласен с линией партии?

Олег Павлович с силой выдохнул воздух. Разговор обострился. Ярин сразу к этому повел, пользуясь присутствием Грайского. Петр Иванович занял неясную позицию — он и Ярина оборвать не хочет, и Ивина не поддерживает, какой-то неясный нейтралитет. Олег Павлович рывком поднялся, запальчиво возразил:

— Извините, но это демагогия! В такой обстановке я разговаривать не буду. Хотите знать мое мнение — выслушайте. Если оно вас не интересует и вызвали вы меня, чтоб проработать, — увольте, я уйду. И вообще могу уйти, совсем, по собственному желанию. Заявление напишу хоть сейчас.

— Пиши, пиши, — усмехнулся Ярин. — Мы сначала на бюро тебе всыплем, а потом отпустим. Не рад будешь, храбрец!

Ивин решительно двинулся к выходу. Шагал и втайне надеялся, что Грайский остановит его, поправит Ярина, выговорит ему, что нельзя разговаривать со своими работниками таким тоном, нельзя, не подумав, бросать им серьезные политические обвинения.

Ярин спорил нечестно, применил запрещенный прием. В конце концов, хотя я и рядовой работник, но свое мнение могу иметь, имею право его высказать. Я солдат партии, буду выполнять любые ее решения, но никто не запретит высказать все то, что меня волнует, с чем я не согласен. Это мое право, и нечего пришивать мне такие обвинения.

Но Грайский не остановил его. Ивин окончательно убедился, что дела его плохие, что самым разумным в создавшейся ситуации действительно написать заявление об уходе. Работу подыщет — поступит преподавателем в школу, а то в совхоз пойдет, на ферму — не зря же в техникуме учился, правда, основательно позабыл, но ничего — вспомнит! Или махнет в город. Поработает на заводе, комнатушкой обзаведется, мать перевезет. Не пропадет! Не хуже будет, а, возможно, и лучше. Холостяжничество обернулось привлекательной стороной. Один! Никакого хвоста! Взял чемодан и на все четыре: хоть в Сибирь, хоть в Арктику. Максимка поможет устроиться в Магнитогорске.

В своей комнате Ивин сел писать заявление и не отвечал на назойливые приставания Домашнева — что да как было у Ярина. Отмахнулся, как от надоедливой мухи:

— Иди-ка ты подальше, не до тебя!

— Бешеный, — проворчал Домашнев, но с вопросами больше не приставал.

Ярин хочет пешку из меня сделать, чтоб я не смел самостоятельно думать, чтоб я жил его мыслями, а своих иметь не смел. Не выйдет, товарищ Ярин.

Заявление об уходе отнес помощнику секретаря. У того и очки на лоб полезли.

— С ума спятил!

— Не твоя забота, — отрезал Олег Павлович: — Твоя забота — заявлению дать ход.

Дождь лил и лил, но уже не так споро. Олег Павлович моментально, как с ним не раз случалось, принял решение ехать в Медведевку. Из парткома уйдет, дело решенное. Но с тем «ЧП», будь оно неладное, доведет до завершения, чтоб потом, когда будут обсуждать на бюро, не попрекнули: мол, никудышный ты работник, не хватило принципиальности поставить вопрос ребром. Некоторые могут съехидничать: если бы с какой другой дояркой случилось, то Ивин проявил бы и прыть и принципиальность, а то случилось с Тоней Зыбкиной. Олег Павлович не мог дать гарантии, что о его тайных чувствах к Тоне не знает Ярин. Знает, у него все новости в кармане.

Олег Павлович уже вышел на крыльцо, когда вспомнил, что Иван Михайлович просил позвонить военкому. Может спросить: звонил или нет?

Ивин вернулся, вызвал по телефону военкома. Майора Вострикова Олег Павлович знал хорошо, зря Иван Михайлович обозвал его бурбоном. Никакой не бурбон, милый компанейский человек, но его понять надо. Будет хлопотать о дезертире, начальство может выговор сделать. Когда майор взял трубку, Олег Павлович поздоровался.

— Салют, Николай Иванович, Ивин приветствует. С наступающим!

— И тебя тоже. На охоту поедем?

— Какая там охота!

— А то составляй компанию.

— Нет, спасибо. Дело есть.

— Давай.

— Был такой солдат Григорий Медведев…

— А! — перебил Востриков. — Можешь не продолжать. В курсе. Иван Михайлович говорил? Он или нет?

— Он, а что?

— Бурбоном меня называл?

— Называл, — улыбнулся Ивин.

— Узнаю Ивана Михайловича. Последователен. Опоздали оба с Иваном Михайловичем. Запрос послан. Ответ будет не сегодня — завтра.

— Спасибо!

— Очень хочу, чтоб тот Медведев, о котором писала «Пионерка», был нашим.

Ивин положил трубку и облегченно вздохнул. Какой же молодец этот Николай Иванович!

Мать, узнав, что сын снова уезжает, печально вздохнула и произнесла:

— Ох, горемыка горемычная. Да неужто нельзя на после праздника оставить? Горит, что ли?

— Горит, мама. Пылает!

— Коли горит, езжай. К празднику вернешься?

— Обязательно! Не волнуйся, вернусь!

— Вернись, не то наплачусь в праздник одна-то, без тебя, — и она захлюпала носом, вот-вот расплачется. Он обнял ее за плечо, улыбнулся:

— Опять слезы. Не надо, мама!

— Не буду, не буду.

Олег Павлович заспешил на автобус, торопливо обходя большие лужи и перепрыгивая через маленькие.

ДЕВОЧКА С РОМАШКОВОЙ ПОЛЯНЫ

Ивин трясся в автобусе и заново переживал спор с Яриным. Хотя Грайский ничем не выдавал своего отношения к предмету спора, тем не менее, молчание его казалось более опасным, нежели угроза Ярина дать нахлобучку на бюро. Ясное дело, что секретарь обкома встанет на сторону секретаря парткома, не будет же он защищать инструктора. К тому же инструктор слишком далеко замахнулся — написал письмо первому секретарю.

Ничего, обойдется. Если потребуется, сам поедет в обком, в ЦК, там-то выслушают, поймут, там поумнее Ярина работают люди и не все такие равнодушные и дипломатичные, как Грайский. Не старые времена, когда заставляли ходить по струнке. Боже упаси, высказаться критически или вдумчиво о том, что дано сверху. Ивин помнил те времена, учился в техникуме, в комсомол тогда вступил. Если, бывало, тот, которого знали великим и гениальным, скажет какое-нибудь слово, пусть даже ничего не значащее, то об этом трубят и в газетах и по радио — мол, это самое гениальное из того, что было сказано им же. Веришь в эту гениальность или нет — дело десятое, но прославляй. И прославляли.

Позднее выяснилась вон какая неприглядная картина. После двадцатого съезда ходили и удивлялись: как же так? Мы-то верили! Как могли такое допустить? А что допустить? Возьми Ярина. Он и сейчас не вытравил в себе дух того времени. Рассердился из-за того, что я написал письмо в обком, через его голову, видишь ли, не было бы Грайского — он бы того и гляди закричал: не твоего ума дело, копайся в своей работе и не лезь туда, куда тебя не просят! На бюро можно поспорить, люди не все похожи на Ярина. Начальник производственного управления — золотая голова, молод, твердый на своем, он-то знает, что к чему. Он едва ли поддержит Ярина. И заместитель Ярина по идеологии, непосредственный шеф Ивина, мужик башковитый и самостоятельный, одногодок Ярину, но ругается с ним часто — из-за яринской демагогии. Еще посмотрим, кто против кого будет воевать на бюро.

Возможно, Ярин хотел взять меня на пушку, у него и такое бывает. Припугну-ка, скажет, Ивина и посмотрю, что получится, при Грайском удобнее сделать: потом никто не переиначит беседу, не фальсифицирует ее. Проверил, называется, высек искру да еще с таким треском!

Но ведь и я не хуже Ярина погорячился. Рыцарский жест сделал: мол, нате, берите, ухожу по собственному желанию! Нервный какой! Уйти-то легче легкого, но что докажешь уходом? Могло обойтись, теперь не обойдется, раз заявление у помощника. Волей-неволей вопрос всплывет на бюро. Из-за письма, может, бури не произойдет, а вот за то, что смалодушничал, всыпать могут, и никто в защиту не встанет.

Покачиваясь на сиденье и глядя на хмурые ненастные поля, Ивин каялся, что погорячился, настрочив заявление. Нехорошо. Надо из Медведевки позвонить помощнику, сказать, чтоб пока попридержал заявление. Помощник аккуратист и педант, ни одна бумажка зря не залежится. Потому и держался чуть ли не двадцать лет на одном посту: и полысел, и очками обзавелся на этой работе.

Однако позвонить сразу не удалось. В красном уголке фермы началось собрание, которое разбирало «ЧП». Олег Павлович, прослышав об этом, что есть мочи помчался на ферму.

Влетел в красный уголок, когда Тоня заканчивала объяснение. Отдышавшись, протиснулся к столу на крохотной сцене, за которым восседал Медведев и животновод-бригадир, рябой и молчаливый Зыбкин Никита. Иван Михайлович не удивился появлению Ивина, пододвинул стул — садись рядом. Олег Павлович скинул в углу мокрый плащ и кепку и сел, торопливо причесывая непокорные волосы. Поднял глаза на Тоню и тут же отвел. До чего она была хороша! Раскраснелась — будто мак расцвел, карие глаза блестели. Нет, она совсем не испугана, не беспомощна, только смущена, и какое милое это смущение. У Ивина целая буря поднялась в груди. Такой красивой и женственной он ее еще не видел. Она же в сто раз лучше Максимкиной Лены!

Тоня стояла вполоборота и, волнуясь, рассказывала: развела карбамид, но ее кто-то позвал. Отлучилась, а прикрыть бочку забыла. Десять коров успели напиться.

Ивин покосился на Медведева: интересно, что он задумал? По лицу не прочтешь, мысли занавесил своими бровищами. У Зыбкина Никиты глаза маленькие, подслеповатые, совсем неприметные на лице с темноватыми ямочками оспин.

Тоня села, Олег Павлович снова посмотрел на девушку в надежде, что она поднимет глаза, поглядит на него. Но Тоня не отрывала взгляда от пола. Ивин ждал, про себя просил — ну, погляди, погляди же! Черт знает, что творилось с ним, вроде бы неудобно смотреть только на нее, заметно же, а сил не хватало оторвать взгляд от пунцового лица.

Кажется ему, что знал Тоню всю жизнь, сто лет, как с нею встретился, честное слово! Погоди, погоди! Давным-давно, в четвертом или пятом еще учился, взял Максимкин велосипед и помчался к Филимоновским выселкам, это на полдороге от райцентра до Медведевки. Мчался, мчался и примчался к березовой роще — остановился, соскочил на землю. Примкнула к березам поляна, на ней — кипень белой ромашки. Не раньше и не потом — никогда больше не встречал такой ромашковой поляны.

Утро тихо плыло по земле. Искристо вспыхивали на ромашках последние росинки. Березы опустили ветви с коричневыми сережками, чего-то ждали. Может, ветерка? Чтоб он прилетел, побарахтался в их сплетениях, Поиграл листьями, покачал сережки? Но ветерок где-то задержался, они же так его ждали!

По ромашковой поляне ходила девочка в розовом платьице. Принцесса, что ли? Нарвала букет ромашек, положила на левую руку и прижала к плечу. Он смотрел и смотрел, забыл, что надо ехать дальше или возвращаться домой. «Принцесса» заметила Олега, улыбнулась и пошла навстречу. Приблизившись, поздоровалась:

— Здравствуй, мальчик!

— Здравствуй.

— Хочешь цветы подарю?

— Нужны они мне!

— На! — и кинула ромашки. Которые долетели до него, которые не долетели. Незнакомка засмеялась и побежала к березкам, оттуда ее звала мама.

Может, то была Тоня? Да наверняка она. Это могла быть только она! Погоди, погоди, когда ты вспомнил о принцессе с ромашковой поляны? Не раньше ли? Не второй ли раз?

Да, забыл! Год назад, когда впервые встретил Тоню. Тогда ромашковая поляна впервые через столько лет явилась ярко и солнечно, будто случилось вчера. Именно тогда, а не сейчас.

Ивин от нечего делать завернул в клуб. Гармонист Федька, разудалый парень, который, кроме игры на гармошке, никакого ремесла по-настоящему не выучил: то воду возил, то навоз убирал, — этот Федька играл «цыганочку», а парни ходили по кругу и долбили деревянный скрипучий пол каблуками штиблет и сапог. После небольшой передышки Федька лихо растянул меха от плеча до плеча, сильно свел их и крикнул:

— Танец — кого хошь, того и люблю!

Заиграл вальс. Закружились пары. Олег поискал глазами кого бы пригласить. Тут и заметил Тоню, внутри словно что-то оборвалось, и выплыла из ромашковой поляны русая девочка в розовом платьице. Нынче выросла, превратилась в стройную березку, и платье на ней красивое, и туфли на гвоздиках. Заторопился к ней, боялся, как бы вдруг не исчезла, как бы кто не опередил! Девушка подняла на него ясные, с искорками глаза и доверчиво протянула руку. Танцевали, ни словом не обмолвились. В танце летела послушно, легко, и Олег переживал великое блаженство, говорить не хотел — боялся, что при первом же слове очарование исчезнет. Хотел проводить девушку домой, но она засмеялась и убежала.

С тех пор и приметил ее, с тех пор и следит за нею, но ни разу не поговорил с Тоней с глазу на глаз, и ему казалось, ни разу не выдал себя ничем, но люди заметили. В прятки играл лишь с самим собой. Ловил каждый ее взгляд, замечал каждое движение и жест. Разве она не чувствовала это? Смешно сказать — делался в ее присутствии мнительным. Если Тоня проходила мимо и не глядела на него, то скоропалительно заключал: он ей не нужен! Если была чем-то недовольна, то принимал на свой счет, считал, что это его присутствие вывело ее из хорошего настроения: нужен он ей, как же! Но когда смотрела ласково, когда улыбалась ответно и застенчиво или высказывала какие-нибудь другие знаки внимания, он преображался, ему хотелось безудержно веселиться, тогда казался самому себе симпатичным, даже красивым и умным. Но и в таком приподнятом настроении не решался объясниться. Почему? Сам не понимал. Что его сдерживало? Что старше ее — не причина. Может, положение связывало? Партийный работник, не Федька гармонист! Тому что! С девчатами обращается нахально, лапает всякую, которая ближе. Они верещат да смеются. Однажды и к Тоне подкатился с дурацкой ухмылкой. У Олега Павловича сердце заныло — сделает гармонист пакость, тогда обязательно стукнет нахала по затылку, пусть не зарывается. Тоня глянула на Федьку королевой, тот лишь бестолково заморгал глазами и, подняв двумя пальцами кепчонку, вывернулся клоуном:

— Адью, мамзель, — прохожу мимо.

Нет, Олег Павлович не из тех, кого пугают условности. Работник он партийный, верно, однако человек молодой и не женатый. Глупости творить не собирается, в помыслах нет, но за девушкой поухаживать — кто запретит, кому какое дело? Может, Ярину есть дело? Или Грайскому? Пустое! Они что — сами-то разве монахи?

Олег Павлович терзался — чего же он, в самом деле, канитель разводит? Чувство к девушке настоящее, ведь не настоящее не жжет сердце, не горячит мозг, не волнует желание!

Собрание между тем продвигалось своим чередом. Тоня села, доярки выступать не решались. Как выступать?

Тоня обтерла платочком губы и принялась теребить его кружевную каемку — ждала, что скажут подруги. Пальцы сильные, натруженные. Хоть и стали доить коров машинами, физической работы делать приходилось еще много, и лопата каждый день в руках была и вилы.

Тоня мягким, плавным движением заправила под платок выбившиеся у виска волосы, и в тот момент, когда рука была у виска, пользуясь ею, как заслоном, быстро метнула взгляд на Олега Павловича. Он сумел перехватить его, их взгляды скрестились. У него с новой силой поднялась в груди жгучая буря.

Из оцепенения вывел Медведев.

— Спишь? — пробасил над самым ухом.

— Нет.

— Из-за этого приехал?

— Да.

— Ярин погнал?

— Сам.

— Это ты наябедничал про коров?

— Побойся бога, Иван Михайлович!

— Ладно. Я на тебя погрешил.

— Это Беспалов жаловался.

— Семен?! — удивился Иван Михайлович. — Да не может быть!

Выступала доярка Антонова, ей уже сорок, но стар и мал продолжает ее звать Груней. Насмешливая. Художники страшно любят рисовать таких — разрумяненных толстушек. Юбка подоткнута, руки вставлены в бока, улыбка до самых ушей, лицо лунообразное, а щеки что тебе два спелых яблока. Этакая деревенская фея — кровь с молоком и сила мужичья.

Груня принялась вспоминать давнее, как к ним в первый раз привезли карбамид и они не сразу догадались, с чем его едят. Вспомнила подругу, которая сдуру чуть было тоже не наделала беды с карбамидом, как его еще там зовут — мочевиной. Придумают же — мочевина!

— Погоди же! — говорила Груня. — Да ведь никак с тобой, Нюсь, тогда приключилось-то.

— Память у тебя короткая, Груня! — крикнула Нюрка. — С Серафимой то было!

— Как же это я — конечно с Серафимой! Совсем выбило из головы.

Медведев морщился, морщился и не выдержал:

— Погоди, Антонова, зачем это нам сказки про белого бычка рассказываешь?

— Уж коль собрал нас, слухай тогда, нечего сбивать меня с толку, когда надо, я сама собьюсь.

— Все-таки ближе к делу.

— Я ближе тебя к этому делу, слухайте со своим бригадиром и на ус мотайте. Я, может, сейчас хочу Зыбкина Никиту в холодной воде выполоскать, чтоб он кудри свои поберег.

Доярки заулыбались — у Зыбкина Никиты на макушке матово поблескивала плешь.

— Не смешно, — сказала Груня. — Полотенца кто обещал, ну, кто? Где они? А халаты. Так у нас разве халаты? Эти халаты на обтирку пора. Что не так? Нет, ты скажи, Иван Михайлович, не так?

— Так, так, — подтвердил Медведев, — только ты, Антонова, все же закругляйся. Если мы тут начнем обо всем говорить, разговоров до утра хватит, вам же коров доить-поить надо. Вы мне ясно скажите, что делать с Тоней Зыбкиной, меня интересует ваше мнение. Про полотенца и халаты не забуду, вернемся потом. Вы хотите, чтоб я ее под суд отдал или не хотите? Пока я с вами советуюсь, как лучше из положения выйти. Испортить девушке жизнь, особенно такой красавице, как наша Тоня, — ты не красней, чего краснеешь? — легче легкого, но как все-таки быть, если она провинилась? Как?

— Оно, конечно, — согласилась Груня, — дело тонкое. Мы судили-рядили, и суждение наше такое, вы там как хотите делайте, а на наше разумение надо так: записать Тоньке выговор, да который построже, пусть глазами наперед не хлопает.

— Ладно, так и быть, — согласился Медведев.

— Да после этого дать ей десять нетелей, чтоб она их довела до коров, да чтоб хорошо довела.

— И это в наших силах.

— А уж молочко от тех десяти буреночек мы возместим сообща. А что? Вот хошь с сегодняшнего дня — на десять пропащих молочко дадим сверх плана. Или не дадим, бабоньки? С кем греха не бывает? Ну с кем, ну поднимись хоть одна, с кем греха не случится?

Доярки заговорили наперебой, враз, и Медведев не унимал — пусть покричат, а накричатся — умолкнут сами. Когда гвалт мало-помалу стих, Серафима, жена бухгалтера Малева, тщедушная остроносая женщина, возразила:

— Чегой-то я подрядилась? Она там глазки кому-то строила, не о коровах думала, я же за нее нагрузку буду иметь?

Груня Антонова резко повернулась к Малевихе, свела у переносья жиденькие брови. Олег Павлович подумал, что Груня сейчас отчитает Серафиму, под орех разделает. Доярки затаились — тишина гнетущая пала, слышно было, как во дворе Федька-гармонист орал на кого-то:

— Куда прешь, стерва, куда ето ты прешь?

Но тут же вскочила Нюрка Медведева. Олег Павлович даже зажмурился. Ну, сейчас держись, начнется катавасия. Вспомнит Нюрка ухаживания своего муженька, и попадет Тоне ни за что ни про что. Сунуло же эту Малевиху с возражением, ведь так хорошо получалось. Нюрка стащила с головы платок, тряхнула своими кудрями, и весело, но с ехидной подковыркой прокричала:

— Ой, правильно, Симочка, очень правильно! Зачем тебе лишняя нагрузка, ну, прямо ни к чему, правда ведь, девоньки? Освободим ее от нагрузки, все равно же от нее проку не будет, освободим, а?

— Освободим! — поддержали ее доярки, а Малевиха пробормотала растерянно:

— Я что? Да я не против… Да я так…

— Нет уж освободим! — жестко, словно приговор, произнесла Нюрка и села. Груня сказала:

— Я же всегда говорила: молодчина ты у нас, Нюся, — и к Медведеву:

— Так и запиши, Иван Михайлович, вот тебе наше слово, коль ты за этим словом к нам пожаловал.

И села.

— Ладно, — резюмировал Медведев, — быть по-вашему: Зыбкиной дать выговор, выделить ей десять нетелей, а молоко от десяти пропавших коров компенсируйте всей фермой. Так? — повернулся он к бригадиру. И Зыбкин Никита подтвердил: — Так!

— Для порядка проголосую, дело сами знаете какое, чтоб потом никто не сказал: навязали. Кто за предложение Антоновой, прошу голосовать.

Руки поднялись дружно. Лишь Серафима не решалась: голосовать или нет? Маялась. Как-то Лепестинья Федоровна на полном серьезе сказала, что у Малевихи дурной глаз. Посмотрит, скажем, на кого — с тем хворь приключится, заговорит корову — молоко исчезнет. Олег Павлович пристыдил Лепестинью Федоровну, зачем же она такие глупости говорит. А та рукой махнула:

— За что купила, за то и продаю.

Но видать — Малевиха злая, такая за копейку глаза выцарапать может. Нос у нее крючком, про такой говорят — в рюмку смотрит.

А вообще-то ничегошеньки Олег Павлович о Серафиме Малевой не знал. Только от людей и наслышан. У нее свой мир, свои понятия о справедливости, она ведь, наверно, и улыбаться умеет и радоваться тоже. Или Нюрка, или другие? Ты знаешь, почему Малев любит подковырки? Почему Нюрка Медведева горой встала за Тоню, а ведь ревновала ее к мужу? Почему вот Зыбкин Никита за все собрание обронил только одно слово и то, когда его спросил Медведев? Почему он молчун? Ты знаешь? Нет. Зачем тебе все это знать? Ты не писатель. Отговорочки, Олег Павлович, Максимка бы сказал: не юли, брат, перед самим собой. Разве только писателю надо это знать? А партийному работнику не надо, так выходит? Если ты этого знать не будешь, то зачем вообще-то нужен? Хозяйством руководят специалисты, за землей ухаживают хлеборобы, заводы строят строители. У тебя какая специальность? Люди. А много ли ты о них знаешь, хорошо ли ты их понимаешь, так ли к ним подходишь? К примеру, что ты знаешь о Ярине? Нет, погоди, вернее, что он знает обо мне? Одно — ты в его аппарате рабочая единица, я должен выполнять его волю. Медведев в этом смысле больше партийный работник, чем Ярин. Вот черт, опять отвлекся. Уводят всякие мысли в сторону, самое интересное прослушать можно.

А Серафима все еще морщит лоб, соображает, как же ей выкрутиться. Когда доярки руки опустили, она вдруг несмело подняла свою. Медведев спросил:

— Ты против, Малева?

— Я тоже… За всех…

— Вовремя надо голосовать, а то непонятно.

Тоня вдруг вскочила и, низко наклонив голову, побежала к выходу. Из заднего ряда поднялась пожилая женщина, и Ивин узнал в ней Прасковью Ильиничну Зыбкину, мать Тони, знаменитую во всем районе овощеводку. Она все собрание просидела тихо, ее, пожалуй, не все видели, сейчас вот поднялась, прошла вперед, к сцене. Повернулась к собранию и низко-низко ему поклонилась. Сказала дрогнувшим голосом:

— Спасибо, люди добрые. Спасибо за хорошие слова. И тебе спасибо, Иван Михайлович, — она поклонилась и ему, — спасибо, что совета у народа спросил.

И направилась к выходу, ссутулившись. Груня вдруг закрыла глаза платком и виновато призналась:

— На мокром месте глаза-то у меня, прямо делать с ними не знаю что.

Ивин вышел из красного уголка вместе с Медведевым. Смеркалось. Дождь перестал. Иван Михайлович спросил:

— Говоришь, Беспалов ябедничал?

— Он. Меня самого Ярин в оборот взял.

— Чадо великовозрастное. На собрание, однако, не пришел, на головную боль сослался. Слушай, Ивин, я передумал.

— О чем? — не понял Олег Павлович.

— Просись в мой совхоз.

Олег Павлович засмеялся:

— То не хотел, то «просись». Не выйдет, Иван Михайлович, я ухожу с партийной работы.

— Это с чего же вдруг?

— С Яриным поцапался, не будет у нас с ним дружбы.

— Значит, с Яриным поцапался? Вот черт побери! Да я с ним каждый день цапаюсь, с начальником управления тоже, приходится цапаться и со специалистами. Жизнь такова, работа такова, дело требует, не со зла, а по делу! Да если б я после каждого крупного спора заявление строчил, я б целый том их мог выпустить! Два тома! Смотри-ка ты, какой интеллигентный: чтоб тихо все было, чтоб все гладко шло. Подохнешь от такой жизни, коль тишь да гладь воцарствует, Лазаря запоешь! Значит уходишь? Ну катись колбаской!

— Погоди, Иван Михайлович, чего ты на меня нападаешь. Вот не везет нынче — все на меня!

— И знаешь, пожалуй, я тебя не приму в совхоз, не просись, ну тебя к дьяволу. Как поругаешься с тобой, так ты заявление станешь строчить. Пусть тебя еще пообкатают в парткоме, тогда придешь ко мне. А бабы-то у нас какие, а? Поднимись Малевиха против, они б ее исклевали. Побудешь на таком собрании — мозги светлеют. Поцапался с Яриным и думаешь вся жизнь на нем клином сошлась? Зайдем ко мне, переночуешь.

— Нет, позвоню помощнику, он у нас долго засиживается — и на автобус.

— Ну добро! Бывай! — Медведев протянул ему на прощание руку.

Дозвониться до помощника снова не удалось. Лепестинья Федоровна скребла грязь в коридоре и ворчала: наносили, лопатой не выскребешь. Как будто от этой чертовой грязи можно уберечься.

Домой ехать или не ехать? Последний автобус вот-вот будет. Может, насмелиться к Тоне? Ей не до него. Почему? Сейчас самое время прийти в дом, сказать — вот он я, хочу объясниться! За сумасшедшего посчитают. Перед Тоней неудобно, а еще больше — перед Прасковьей Ильиничной. Лепестинья Федоровна, очищая скребок, спросила:

— Был на собранье-то?

— Был.

— Не свербило на душе?

— Почему же должно свербить?

— Я и говорю — кавалеры нынче пошли. Ты бы хоть за Тоньку-то заступился.

— Без меня заступников некуда было деть.

— Не морочил бы девке голову, право слово. А то ездишь тут, трешься возле да около.

— Лепестинья Федоровна, не ругайтесь! Я ведь езжу сюда по работе, не баклуши бить.

— Знамо дело, не баклуши бить! А разница какая, для Тоньки-то разница какая? Я ее с каких пор знаю — с самых пеленок, рядом живу, небось, она мне что дочь родная. Матери другой раз не скажет, а мне откроется. Вот и толкую тебе. Думаешь, я какая сводня?

— Что вы, Лепестинья Федоровна! — смутился Олег Павлович.

— А коли так, вот тебе мой совет: либо убирайся из Медведевки и больше глаз не кажи, либо скажи ей, что есть у тебя другая краля.

— Нет у меня другой!

— И-их, дуралей, чего ж ты тогда ждешь? Такая девка по нему сохнет, да таких девок на тыщу одна!

— Может, на миллион? Подвели!

— Тут давно подведено и подводить нечего. На мильон!

Она занялась своим делом, а он вошел в приемную, сел на стул, не зажигая огня, размышлял. Растревожила его Лепестинья Федоровна, зачем только растревожила, без того на сердце камень пудовый лежит. Выглянул в коридор, сказал:

— Помогли бы мне, что ли.

— Какая тебе помочь-то нужна? Ох и мужики пошли, хуже баб.

— Позовите сюда Тоню.

Лепестинья Федоровна выпрямилась, приставила к стене скребок, так поглядела на Ивина, что ему даже стыдно стало за свою просьбу. Но Лепестинья Федоровна вдруг с готовностью сняла фартук, заправила за платок выбившиеся волосы и согласилась:

— Доброму делу как не помочь? Жди здесь, я на одной ноге!

Когда за нею хлопнула дверь, Ивин включил в приемной свети принялся расхаживать взад-вперед, заложив руки за спину. Ладно ли сделал? Глупо, конечно! Лепестинью Федоровну в посредники позвал. Бабка Медведиха узнает — стыда не оберешься. Если не решился идти к Тоне сам, то как же насмелится высказать главное? Слова в горле застрянут. Тогда зачем было затевать встречу?

Экий ты, Олег, сухарь! Обязательно уж и о главном. Привык на работе: коль куда идти, то обязательно по делу. На свидание разве так ходят? На свидание идут и не знают, о чем будут говорить.

Зря послал Лепестинью Федоровну. Хоть следом беги и возвращай ее. Совсем у тебя пошло-поехало через пень-колоду, цельности не стало. Правду Максим заметил — измельчал я. Загорелся встречей с Тоней, а когда настал час, то готов ползти напопятную. Нецельный у тебя характер. И хорошо, что об этом знаешь только ты сам, не то от стыда глаза бы не поднять. Беспалова в тебе частичка сидит. Сидит, сидит — не спорь.

Но Беспалов тоже человек. Правда, вялый, не загорается, коптит, лишь против Тони проявил строптивость и прыть, но это скорее от страха. Боится, что с него тоже спросят за то «ЧП».

Опять повело тебя на философию. Ох, Олег, Олег, останешься ты на всю жизнь холостяком. Послал старуху за девушкой, а сам расфилософствовался бог знает о чем.

Лепестинья Федоровна вернулась не скоро. Вошла в освещенный коридор и первым делом на свои резиновые сапоги внимание обратила — грязи налипло! Олег Павлович, услышав, как она хлопнула дверью, вывалился в коридор: что принесла?

— Страшимая грязь, на дворе темнотища — глаз выколи, — проговорила Лепестинья Федоровна. — Неужто не может начальство приказать хотя бы щебенкой дорогу завалить. Ты бы на наших покричал, боишься голос-то поднять, боишься, у Михайловича вон какой голосище, чисто труба иерихонская, забьет твой-то.

— По себе меряешь, Лепестинья Федоровна!

— Молчи уж. Спроси — кого я боюсь на свете? Атомной бомбы и то не боюсь.

— Ну, что? — поторопил Ивин. — Придет?

— В такую-то грязюку киселя хлебать? Сам иди. Я так и сказала: сам придет.

— Сам так сам. Куда идти?

— Домой к ней и иди. Найдешь? У калитки будет ждать.

— Спасибо!

— Голову-то девке не крути: женись. Не позовешь на свадьбу — сама приду. Не спесивая.

Последних слов Олег Павлович не слышал.

Зыбкины жили возле речки. Торопился, но скоро умерил шаг — нелегко шлепать по грязи в темень.

У домика Зыбкиных два окна на улицу и три во двор. Калитка тесовая, крытая шифером. Садик с маленькой зеленой елочкой и кустами сирени. В окнах горит свет, падает светлыми разводами на аспидно-черную землю, на голые ветви сирени, кое-где отражается в лужицах на дороге. Елочка облита светом, маленькая, но горделивая, вершинку вытянула кверху.

Тоня ждала у калитки, на плечи накинут мужской плащ, видно, отцовский. Ее силуэт четко выделялся на фоне света, падающего из окон, вершинка елочки выглядывала из-за ее плеча.

Остановился, не доходя шага два, поздоровался, волнуясь:

— Добрый вечер.

— Здравствуйте, Олег Павлович!

Тоня молчала в ожидании — что еще скажет. Ивин мялся: что, собственно, надо говорить, как начать? Максимка, бывало, балагурил: когда с девушкой не о чем говорить, то начинают трепаться про погоду. Но есть о чем и кроме погоды. О многом, о самом главном, но как начать, не ринешься же головой в омут, подход нужен, но какой?

Тоня смотрит на него, и в темноте видно, что затаила застенчивую выжидательную улыбку. Ждет теплых слов, а они пропали. Глаза потупила. Ладно, была не была!

— Решил прийти, узнать… — язык еле-еле ворочался, одеревенел. — Переживаний у вас столько…

«Возьмет и спросит — а вам какое дело до моих переживаний?»

— Да уж было, — отозвалась Тоня, поежилась — прохладно, плащишко только на плечи накинут, не греет. — Беспалов разорялся. Под суд, кричит, отдам!

Снова Беспалов, хочется его ненавидеть, а ненавидеть Олег Павлович сейчас не может. Он только сочувственно качает головой. Рядом Тоня, давно мечтал об этой минуте, но разговор, как на грех, не клеится.

— Я-то его не боюсь, — продолжала Тоня. — Мама испугалась. Он ей знаете что пообещал? Ну, говорит, Ильинична, суши для дочери сухарей — загремит туда, куда Макар телят не гонял.

Тоня рядом, протянуть руку и до волос дотронуться можно. Рядом, но будто стена между ними. Значит, Беспалов велел сухари сушить? Переспросил зачем-то:

— Так и сказал: суши сухари? А вы бы к Медведеву.

А сам подумал: «Эх, не тот разговор, куда-то в сторону заносит».

— Ивана Михайловича я боюсь, — созналась Тоня, обняла сама себя за плечи — замерзла. Ему бы предложить: давай погрею, я теплый, — а он тянет свое:

— Зря! Он хороший, справедливый.

— Наверно. Только я его боюсь. Придет на ферму и давай придираться. То ему чистоты мало, то корма под ногами у коров много, то еще что-нибудь. Как начнет трубит на всю ферму, мы с девчонками по углам, а у коров молоко пропадает. Одна Нюрка Медведева не боится. Она за словом в карман не лезет.

Ивин улыбнулся и не столько от того, что сказала Тоня, а от того, что вот она с ним держится проще, разговорчивее, а он заладил одно и не может повернуть разговор. Она же его улыбку истолковала по-своему и горячо подтвердила:

— Правда, правда!

Тоня чуть-чуть придвинулась к нему и, словно боясь, что их кто-то подслушает, тихо спросила:

— Правда, будто Беспалова хотят к нам на ферму? Вместо Зыбкина Никиты?

В конце концов, этого Беспалова можно возненавидеть. Хотел сказать — возьмите меня, но вместо этого ответил:

— Не знаю.

— Не надо нам Беспалова. Мы тогда все уйдем. Зыбкин Никита тихий, за день из него слова не вытянешь. Но уж как скажет — так и будет. Беспалов говорить любит, а все без толку. Девчонки однажды напугали его. Он «Крокодил» на Антонову нарисовал да в комнатушке повесил. Мы возмущались, хотели изорвать, Груня не дала. Вечером заходит Беспалов и спрашивает: «Прочли?» Говорим: «Прочли». Нюрка Медведева и говорит: «Был Иван Михайлович, видел «Крокодил» и ругался — спасенья нет». Беспалов вроде бы обмяк и спрашивает: «На кого ругался?» А Нюрка ему: «На вас, на кого же еще! «Крокодил»-то неправильный». Это Нюрка от себя плетет, мы молчим, думаем, ну попадет Нюрке, выведут ее на чистую воду. Только смотрим Беспалов скорехонько кнопки выдирает, «Крокодил» в трубочку — и с фермы ходу. Мы на Нюрку: «Что ты наделала?»

— А Нюрка?

— Нюрка никого не боится, она у нас отчаянная.

В это время хлопнула дверь в сенках, на крыльцо кто-то вышел. Тоня, он почувствовал это, напряглась, прислушалась. Олег Павлович затревожился. Кто там? Выйдет сейчас Прасковья Ильинична да начнет конфузить. Ты это чего, товарищ уполномоченный, девку мою охмуряешь? Да я на тебя Ярину пожалуюсь. Может, Трофим Дорофеевич на крыльце появился? Возьмет дрын да поутюжит по спине, каково тогда будет! Эх, глупые же мысли мучают тебя, Олег, никакая это не Прасковья Ильинична и не Трофим Дорофеевич. Просто брат Тонин Витька. Потоптался на крыльце, видимо, осваиваясь в темноте, и громко крикнул:

— Тонька!

Тоня заговорщицки прижала палец к губам, призывая Ивина вместе с ней притаиться, не выдать себя. Этот жест радостно и обещающе отозвался в сердце. Олег Павлович вот так, притаившись, готов был простоять всю ночь.

— Тонька! — не унимался Витька. — Чего ты там? Я же вижу — притаилась.

Тоня досадливо вздохнула — конспирация не удалась, сердито отозвалась:

— Уходи, не мешай.

Уходи, дружок, поскорее, у меня скованность проходит, я вроде самим собой становлюсь, только бы поговорить сейчас, а ты мешаешь, уходи, уходи, пожалуйста.

Но Витька-упрямец звал:

— Мама тебя ждет!

— Подождет.

— Сказано, значит иди.

— Поговорить не дадут. Подождите немного, Олег Павлович, я мигом.

«Да какой я Олег Павлович, откуда ты взяла, что я Олег Павлович. Я Олег; меня друзья, Максимка, например, зовут Олежкой, зови, как тебе интереснее». Это он сам себе кричал, она же не слышала его, толкнула калитку, и та простуженно взвизгнула. Ждать пришлось долго.

Ох, неспроста Прасковья Ильинична держит дочь. Теперь-то ей ясно, кто напрашивается в зятья. Наверно, инструктирует дочку… Тьфу, бюрократ. На свидание к девушке пришел, тут надо стихами говорить и думать, а ты — инструктирует. Таких кавалеров гнать надо без права возвращения, Тоня же с тобой благосклонно разговаривает. А как она мило и запросто приложила к губам палец: мол, тихо, будто нас с тобой здесь нет. Но почему же она так долго? Не придет? Глупости. Идет. Скрипнула на крыльце ступенька, взвизгнула калитка, и снова перед ним предстала Тоня, но уже в пальто и платке.

— Мама говорит — простынешь, оденься хорошенько.

— Вообще погода холодная, — радостно отозвался Олег Павлович. — Ваша мама права — простыть недолго.

— Девчонки утром подснежников принесли.

Это уже лучше — подснежники. А то Беспалов и Беспалов, будто на нем свет клином сбежался. Скажи что-нибудь про подснежники, ну найди подходящее, скорее же, Олег! Стихи бы, но их нет. Вместо стихов вздохнул уныло:

— Я не видел еще.

— Разные подснежники — и фиолетовые и желтенькие, с нежным-нежным пушком. Почему они разные?

Почему же я не выучил стихов про подснежники, как бы они были здесь кстати!

— Не знаю.

— Я у мамы грядку в огороде под цветы выпросила. Не хотела давать — лучше, говорит, морковь посадить. Тятя сказал ей отдать, и она отдала. Грядку цветов, всяких-всяких, но обязательно красивых, с чудесным ароматом. Хорошо!

Он сразу представил Тоню среди этих цветов — девочку с ромашковой поляны. Спросил совсем о другом:

— Как здоровье у отца?

— Какое у него здоровье! Вернулся с войны — так и здоровья нет. Цветы очень любит. Нарву букет, поставлю в воду, а он сядет возле них и смотрит, а из глаз слезы. Говорит, товарищей фронтовиков вспоминаю погибших.

Сели на скамейку и вели вот такой ни к чему не обязывающий разговор. Боялись прикоснуться друг к другу. Но вот Олег Павлович совершенно невзначай тронул Тонину руку, испугался дерзости и ожидал, что Тоня обидится, поднимется и уйдет, но она не ушла и не обиделась. Тогда он, сам не понимая, как решается на эту смелость, взял ее руку в свою. Тоня хотела было выдернуть, но не очень уверенно, и он это почувствовал, сжал крепче. Девушка руку вырвать больше не пыталась. И в это время словно какой-то добрый волшебник освободил Олега Павловича от колдовских пут, и страхи исчезли, и скованности не стало, и сами собой родились нужные слова, хоть стихи из них складывай. Олег Павлович забыл обо всем на свете — и о неприятностях на службе, и о том, что сейчас ненастная погода, что рядом светятся окна дома. Ничего теперь этого не существовало, он видел только неясные очертания Тониного лица, слышал биение своего сердца, горячо и необыкновенно ощущал ее присутствие, а теплая дрожь ее ладони передалась всему телу, и он принимал ее жадно и радостно.

— Я тебя знаю давным-давно, — заговорил Олег Павлович, перейдя сразу на «ты», — лет, может, сто, может, больше. Я еще не знал, как тебя зовут, но знал, что ты есть, знал, какие у тебя глаза, губы, какой нос, волосы, я все знал о тебе и когда в прошлом году увидел тебя в клубе, то сразу понял — это ты.

Ивин говорил, говорил, она слушала не шевелясь, словно застыв, но потом ее дыхание участилось, рука, которую он держал, задрожала, сильнее и беспокойнее. И вдруг Тоня с неожиданной силой выдернула руку, вскочила на ноги и глухим, уже незнакомым голосом проговорила:

— Не надо так, Олег Павлович, не надо!

Но его уже нельзя было остановить.

— Погоди, Тоня, я все равно выскажу тебе, ты должна знать, — он тоже встал, приблизился к ней: — Я давно хотел сказать…

— Пойду, я пойду, извини, но я что-то продрогла, — она отчужденно отодвинулась от него к калитке, словно боясь, что он ее схватит за руку и потащит в темноту. Как она переменилась сразу, какой чужой стала, впервые с начала их знакомства от нее повеяло леденящим холодком.

— Тоня!

Девушка замедлила шаг, он торопливо догнал ее, взял за плечи, повернул к себе:

— Тоня, я не могу без тебя, пойми это!

Она освободилась от его рук, зябко поежилась и прошептала:

— Не надо, я боюсь, когда так говорят, когда так красиво говорят, — она взялась за скобку калитки.

— Не уходи!

Но знакомым простуженным визгом отозвалась ему калитка, снова жалобно проскрипели ступеньки на крыльце, может быть, сейчас жалобней, чем когда-либо. Он стоял ошеломленный, еще не сообразив, какую допустил промашку, из-за которой Тоня ушла совсем и не вернется. Она крикнула с крыльца:

— До свидания, Олег Павлович!

— До свидания, — машинально пробормотал он и, словно пьяный, побрел вдоль улицы.

К черту! Все к одному. Нет в жизни счастья и баста! Почему нет счастья? Может, оно в этом беспокойном житье, а? Может, счастье в том, что человеку не дано покоя? Все это философия! В город, только в город! В Медведевке ночевать не останусь, провались она сквозь землю в тартарары. Права Лепестинья Федоровна: беги отсюда и не кажи больше глаз! Ушел последний автобус? Не беда — пешком доберусь!

Остыв немного, сообразил, что в такую ночь пешком шастать двадцать с лишним километров может только сумасшедший, да еще по непролазной грязи. Самое лучшее — попросить у Медведева машину, у него газик-вездеход, по болоту проскочит. Иван Михайлович не откажет. Паршиво на сердце, будто кто-то царапается — больно, однако не уймешь. Выдрать бы эту боль и выбросить в мутную речку — пусть плывет хоть к черту на кулички, хоть к океану, лишь бы от меня подальше. Да как это сделать?

Медведев открыл Олегу Павловичу сам, провел в избу. Внимательно оглядел гостя из-под своих лохматых бровей и спросил обеспокоенно:

— Беда стряслась? Почему не уехал?

Ивин отрицательно покачал головой:

— Постой, а ты не того — за воротник не заложил?

Олег Павлович вроде немного успокоился, но боль в сердце терзала его, поэтому ответил Медведеву раздраженно скороговоркой, без пауз:

— Беды нет никакой, за воротник не закладывал, дай машину доехать до дому.

— Почему с рейсовым не уехал?

— Вот не уехал. Дашь или не дашь?

— Если не дам?

— Не давай, пешком пойду.

— Смотри ты какой! — улыбнулся Иван Михайлович. — Витязь на распутье — и так плохо, и этак нехорошо. Коль зашел — не отпущу. Эй, Люся Ивановна, собери-ка нам что-нибудь на стол!

Люся, старшая дочь Медведева, проворно подала ужин. Медведев достал графинчик и наполнил стопки.

— Жена с младшей дочкой где-то у соседей телевизор смотрят, свой никак не соберемся заиметь, — сказал Иван Михайлович. — По правде, не хочу покупать: отрывать от дел будет. Ладно, не грусти. Давай пропустим за праздник. Сам знаешь, праздника у меня не будет — мотаться по полям придется, тут же такой случай — гость нежданный. Будь здоров!

Когда выпили и закусили, Медведев подошел к телефону, который стоял на тумбочке, взял трубку:

— Маруся? Ты, Аннушка? Ну-ка соедини меня, Аннушка, с Федором. Кто? Ты в норме? Ладно, ладно, в норме — и порядок, обид не принимаю. Подбрось-ка Ивина до райцентра. Сейчас. Давай.

— Ну, пока ждем, скажи честно: что стряслось?

— Да так, ничего.

— Скрытный. Нехорошо. Как с тобой работать?

— Я к тебе не пойду, решено.

— У тебя на дню семь пятниц. Почему же не пойдешь?

— Куда ты денешь Беспалова?

— Эка беда, — улыбнулся Медведев. — На луну!

— Понятно. Только делать ему там нечего.

Через десять минут Ивин трясся на медведевском газике. Слабость разлилась после выпитой стопки водки, появилось безразличие ко всему, Олег Павлович даже испугался такого странного состояния. Испугался-то по-чудному — в мыслях, а сердце даже не екнуло, сердце к этому испугу осталось совсем равнодушным. Прямо непонятно, что с тобой делается, Олег?

ДОМАШНЕВ

На другой день Ивин сразу пошел к помощнику, но тот только руками развел: мол, ты просил дать ход заявлению, я и дал. Оно у Ярина. Нет, помощником надо родиться, как надо родиться музыкантом или поэтом. Ивину впору плакать: черт бы побрал знаменитую аккуратность помощника!

Тужи не тужи, дело сделано, напопятную идти уже нельзя — поздно. Под ложечкой заныло — не везет! С работой неувязка, с любовью неувязка, с Максимом тоже. Чего ты горюешь? Это же хорошо, что неувязка. Жить веселее, дремать некогда, не то в Беспалова превратишься.

День был праздничный, телефон звонил беспрестанно. Заглядывали ребята из других отделов — к празднику съехались все, и было весело. Работать не работалось, в смехе и в разговорах кувыркался день. В конце дня сотрудников собрал Ярин, поздравил с праздником 1 Мая, и Ивин побрел домой, еще сам не ведая, куда денет вечер. Разве уехать в Медведевку, к Тоне? Нет, в самом деле? Поехал, если бы точно знал, что не оттолкнет, как вчера. Раздумывать бы не стал. Но вчера разговор совсем неожиданно повернулся, плохо повернулся.

Праздничный день, на счастье, выдался солнечным и теплым. На митинг высыпал стар и мал, ходил и Ивин. Речь держал Ярин, хорошо, с подъемом, только часто переступал с ноги на ногу, будто качался. Речи произносить Ярин мастак, заслушаешься. Нехорошо только, что раскачивается из стороны в сторону, могут подумать, что под хмельком, хотя Ярин не брал в рот хмельного с тех давних пор, когда обнаружили у него гипертонию.

С митинга Олег Павлович направился к Егоровым. В доме царила оживленная суетня, та самая, которая предшествует началу пира. Обе старушки — и тетя Настя и Дарья Степановна — хлопотали на кухне и между делом никак не могли наговориться. Дружат еще смолоду, общих разговоров хоть отбавляй. Долго не видятся — скучают, надо бы поговорить — посплетничать. На плите у них скворчало, шипело, булькало, и оттуда во двор распространялся вкусный духовитый запах, от которого во рту навертывалась слюна. Когда появился Ивин, Лена считала на столе посуду. Задумчиво обхватила левой рукой круглый, с ямочкой подбородок, а указательным пальцем правой руки, ставила в воздухе невидимые метки:

— Раз, два…

Волосы на этот раз собраны на затылке валиком, сколоты белой широкой пряжкой, и такой она Олегу Павловичу понравилась больше. На ней праздничное платье, а поверх повязан в крупных розовых яблоках фартук тети Насти.

Удивительно: нравилась ему Лена и не нравилась. Нравилась потому, что стала с этим простым валиком волос понятнее и ближе, симпатичная такая, прямо только для Максимки и созданная. И все-таки для Олега было в ней много чужого, не принятого сердцем — чего именно, не так-то просто разобраться. Может, слишком она городская, а потому не своя?

Максим на диване забавлялся с Иринкой, подбрасывая ее кверху, та верещала от восторга. Отец. Максимка — отец. Трудно к этому привыкнуть. Забавляется с дочерью, у которой глаза до последнего пятнышка походят на его глаза.

Увидев Олега, Максим усадил дочь на диван, поднялся другу навстречу, громко выговаривая за опоздание:

— Явился, бродяга! Митингуешь, а тут из-за тебя пироги подгорели.

Старушки тоже обрадовались приходу Олега Павловича — пора и пир начинать. И праздник начался. Ивин поначалу держался тихо, поглядывая на Лену, — все-таки стеснялся ее. Лена раскраснелась от рюмки вина, развеселилась и, видимо, чувствуя, что виновницей стеснительности Олега является она, захотела с ним чокнуться отдельно. Максим запротестовал:

— Только на брудершафт! Требую!

Пришлось пить с Леной на брудершафт. Когда по обычаю надо было поцеловаться, Максим погрозил Олегу.

— Попробуй только по-правдашнему!

Было сильно неловко целоваться с женщиной, да еще с Максимкиной женой, но надо так надо. Поцеловались «по-правдашнему», вроде ничего страшного, и стеснительность окончательно улетучилась вместе с плохим настроением. Пир продолжался оживленнее. Было много беспричинного смеха и бестолкового шума. Максимка сыпал анекдотами, он ими был начинен до отказа. Потом завели радиолу. Лена танцевала с мужем, Олег Павлович взялся крутить тетю Настю.

— Ну что ты, Олежка, — пробовала отбиваться она, неловко перебирая ногами. — Я в девках-то не танцевала, какая уж из меня балерина, голова кругом идет.

Лена оставила Максима и позвала Олега, и они закружились по тесной комнате. Он ощущал на своей щеке ее волосы, краем глаза видел голубинку в ее глазах и затаенную улыбку на пухлых губах. Удивительно, она не волновала его как женщина, ему было просто любопытно узнать поближе — какова же у Максимки жена, какова та, которая отняла закадычного друга. Будет ли и она ему другом, как Максимка?

Вспомнил Тоню, подумал о том, хорошо бы и Тоня была такой общительной и непосредственной. Вспомнил, не смог отделаться от тревожных мыслей о ней и танцевать расхотелось. Усадив Лену рядом с мужем, выбрался на крыльцо покурить. Вскоре присоединился и Максим. Оба, разгоряченные выпитой водкой и утомленные комнатной духотой, сели на ступеньку и задымили «Беломором». Солнце припекало. На улице пахло горьким тополем — появились клейкие листочки. За забором в садике зеленели резные листочки смородины, крохотные и шершавые. На скворечнике, водруженном на длинном, как мачта, шесте, надоедливо чирикал воробей. Максим кинул в него камнем.

— Занял, бродяга, чужую квартиру и радуется, — сказал Максим. — У соседей скворцы поселились, у нас серый крикун. Слышал, у тебя неприятность?

— Так, — отмахнулся Олег Павлович, все еще думая о Тоне. Максим усмехнулся, осуждая себя усмешкой, — выбрал время для деловых разговоров. Проговорил с иронией:

— Ничего не скажешь — праздничный разговор.

— Отчего же, — возразил Ивин. — Разговор как разговор. У кого на душе кошки скребут — разбора нет: и в праздник, и в будни одинаково скребут.

— В праздник, может, легче, а?

— Одинаково. Глупо складывается. Ярин взъелся на меня, я сгоряча заявление настрочил об уходе. Ездил к девушке объясняться, ничего путного не получилось. Полный крах.

— Куда уходить собираешься?

— В случае чего — к тебе, на Магнитку. Примешь?

— Что за разговор! Работенку найду — век благодарить будешь. Невесты в городе — загляденье. Можно выбрать обыкновенную, можно постиляжнее, можно и совсем стиляжную. Любую! Какую хочешь!

— У нас невесты лучше. Шуточки!

— Между прочим — зло шучу, — подтвердил Максим. Поплевал на папироску и щелчком кинул к забору. — Не одобряю, понял? У каждого должна быть своя линия. Нет ее — никчемный человек. Вдвое хуже, кто меняет линию на каждом крутом повороте.

— У тебя есть линия?

Умную философию развел Максимка про линию, но скучную. Почему скучную? Потому, что тебе не по душе? Как-то Медведев говорил то же. Выбери себе звезду и шагай к ней, шагай и шагай. Устанешь, сядешь, поглядишь На звезду — и опять силы появятся.

— Моя линия — мой цех, мой комбинат, мое дело, — ответил Максим. — Без нее и меня не будет. Бросишь ты свою работу, село, уедешь в город, что станешь делать? Положим, работу найдешь, ее на наш век хватит, хорошую работу. А потом? Будет у тебя здесь, — постучал себя в грудь, — спокойно? Не будет, Олежка, точно знаю!

Егоров затаил в хитрых глазах ожидание. Нет, не тот Максимка — не простой, еще близкий, но уже далекий, свой и уже чужой, за сердце царапнул. Не будет Ивину покоя, если уедет в город. И поля будут сниться и звать к себе, и Лихарев потом руки ему не подаст, и Медведев не вспомнит — начисто выкинет из сердца. Будут Олегу мерещиться могучие нежные стрелочки всходов, шорох которых по утрам подслушивает Лихарев, и бегущие белые облака, совсем не похожие на те, что плывут над городом, и запахи вспаханной и засеянной земли будут преследовать всюду, и вечером, и днем, и ночью, и полетит тогда кувырком вся твоя жизнь, померкнут впереди твои звезды. Ивин сказал недовольно:

— Покурили — хватит.

— Хватит! — весело подхватил Максим, обнял друга за плечи, шепнул на ухо.

— Кто она — секрет?

— Секрет! — усмехнулся Олег Павлович.

— Ша, молчу!

Домой Ивин вернулся поздно. Назавтра Олега Павловича мучила головная боль, сидел дома. И погода испортилась. С севера поползли тяжелые, медленные тучи, и в воздухе закружились снежинки. Капризная погода. Вот если бы взять и поставить Уральские горы поперек, и северные ветры не страшны были бы.

После праздника приехал Медведев, неуклюжий, в брезентовом плаще. Ввалился в комнату Ивина шумно, и в ней стало тесно, запахло свежим дождем и пашней. Кинул на стол кожаную кепку и, пододвинув стул к столу, сел, спросил, имея в виду Домашнева:

— Где?

— Кажется, у Ярина.

Пачка «Беломора» лежала на столе. Иван Михайлович без спросу, как и полагается среди хороших знакомых, вытянул папиросу, закурил. Ивин поинтересовался:

— С похмелья?

— Какое! — поморщился Медведев. — Праздник мотался по отделениям. Сам знаешь.

Олег Павлович знал — в праздники директору достается потрудней, чем в будни. Спросил про похмелье для затравки. Погода выдалась в общем-то неплохая — только сей! И трактора гудели в полях днем и ночью. Однако люди есть люди. Кое-кто от соблазна не уберегся: захватил в карман поллитровочку. Мол, кончу смену и причащусь ради международного дня солидарности трудящихся. Но причащался не после смены, а чуток раньше. У другого оказалась сердобольная жинка. Тащила «Столичную» в поле сама. Рассудила так: в праздник пьют все, а мы что, не люди разве? Народ празднует, мой же с поля не вылазит — имеет он право стопку пропустить? Имеет! А он, грешный, стопочку одну пропустит, она его разгорячит — он вторую. Глядишь, и упьется, спит где-нибудь в борозде.

Не до сна в эти дни директору. Сам не спал, другим не давал. Умаялся, мешки под глазами.

Иван Михайлович поскоблил затылок:

— «ЧП» опять.

— Радостная весть, — усмехнулся Ивин.

— Пашку Сорокина, кладовщика, помнишь?

— Ну.

— Из петли вытащили.

— Чего это он полез?

— Не успел до смерти. Из-за жены.

— Из-за Глашки? Смотри-ка ты!

Все-таки досталось тихоне круто, раз полез в петлю. Лихарев мимоходом бросил, когда в поле были: родней Глашка ему приходится. Первая и единственная в их роду такая.

— Парень из Челябинска приехал, Сашка Баранов, односельчанин. Она с ним и крутнула.

«Могла!» — подумал Олег Павлович: до сих пор, лишь вспомнит бедовые бесстыжие глаза, по коже мороз пробирает.

— Пашка тихий, незлобивый, от позора в петлю полез. Соседский мальчишка подсмотрел, когда тот петлю прилаживал, народ поднял, не то аминь бы Пашке Сорокину. Выводы делать будешь? С политической подкладкой? — усмехнулся Медведев.

— Следует, — не принял шутки Ивин. — Беспалова в первую очередь против шерстки. На работу жмете почем зря, правильно делаете, что жмете, но…

— Что «но»?

— Человека теряете из виду, — сказал и самому неловко стало: кому сказал? Будто Медведев меньше понимает эту пропись. Легко упрекнуть, попробуй сам в этой буче не потерять.

— Силен ты! — качнул головой Медведев. — Сразу и фундамент подвел, — потянулся за кепкой, вставая. — Давай со мной в одну упряжку? Помоги не терять людей из виду.

— От меня бы зависело!

— Ладно, пустой разговор. Где же этот? — кивнул на стол Домашнева.

— Погоди, поищу.

Домашнева Олег Павлович разыскал в комнате сектора учета, у Анны Иванны. Они мило калякали о празднике. Анна Иванна во что-то посвящала Домашнева шепотом, хотя в комнате да и поблизости никого не было. Узнав, что его ждет Медведев, Домашнев принял озабоченный вид и первым пошел к себе. Ивин, глядя ему в спину, на маленький, почти детский затылок, на ровный пробор волос на макушке, неожиданно проникся к нему необъяснимой жалостью — то ли из-за того, что природа обидела мужика ростом, то ли из-за солидной походки, которая в сочетании с маленьким ростом казалась смешной.

Любил Домашнев со вкусом и чисто одеться — всегда в выутюженном костюме, в начищенных до блеска штиблетах. На что сейчас грязь в поселке после дождей, а у него ботиночки блестят — можно смотреться, как в зеркало. Галстучек аккуратненький, рубашка чистенькая. Прямо картинка.

А Медведев возвышался над ним Геркулесом, в грубом брезентовом плаще, в грязных кирзовых сапогах, с воспаленными глазами. Иван Михайлович, видимо, из-за деликатности сел, чтоб ростом своим не смущать Домашнева. Сказал:

— В своей статье меня просто за компанию приплел?

— Как приплел? — обиделся инструктор и начал краснеть с шеи.

— За какие грехи меня туда втиснул?

— Странный у вас лексикон: приплел, втиснул, — защищался Домашнев, даже не защищался, а лепетал. Неловко ему было, да куда теперь денешься: дело сделано, хотя и неправильно. Вот и крутится.

— Давай по-честному. За какие грехи? — У Ивана Михайловича брови нависли над глазами, вид стал грозным. «Возьмет, слегка стукнет лапищей, — невольно подумал Ивин, — и каюк Домашневу».

— В статье написано ясно: мало с докладами выступаете перед рабочими, вообще далеки от идеологической работы, — совсем без убеждения оправдывался Домашнев, и от того, что не было в нем убежденности, голосок жалобно хлюпал.

Иван Михайлович криво усмехнулся, посмотрел на Домашнева снисходительно, как отец на провинившееся дите, которое поступок свой объясняет милой глупостью.

— Ладно, допустим, не выступаю. Но ты давно в нашем совхозе не был?

— И что?

— Ладно, другой вопрос: откуда взял, что я далек от идеологической работы? — Иван Михайлович особо нажал на последние слова.

«Ах ты, мать честная, как же ты, друг Домашнев, впутался в некрасивую историю? Чего понесло, ведь знал же, что неправду пишешь», — думал Олег Павлович. Он вспомнил: Домашнев, как-то до командировки Ивина, носился со статьей то к редактору, то к Ярину.

— Иван Михайлович, вы допрашиваете меня, как прокурор, — Домашнев принялся перекладывать с одного места на другое бумаги на своем столе, чтоб скрыть смущение. Он, кажется, мог сейчас сигануть в окно и бежать без оглядки от директора совхоза.

— Олег Павлович, — повернулся Медведев к Ивину, — ты у нас гость частый. Скажи: выступаю я перед рабочими или нет?

— Выступаете.

— И часто?

— Пожалуй.

Опять к Домашневу:

— Ну как?

Инструктор ничего не ответил, у него покраснело и лицо. Медведев шумно поднялся, кепкой ударил себя по боку, произнес с расстановкой:

— Век учим людей: живите своим умом. Нейдет наука впрок и только! — и удалился из комнаты, громко топая коваными сапогами и ни с кем не попрощавшись. Домашнев плюхнулся на стул, расстроенный и растерянный, вроде готовый заплакать.

— Медведева, конечно, притянул зря, — заметил Ивин.

— Представляешь! — вскочил вдруг Домашнев, подбежал к Олегу Павловичу и начал объяснять, смешно жестикулируя руками: — Это же Ярин! Это же он вписал фамилию Медведева. Я показал статью, он взял да вписал. Собственноручно!

— Вычеркнул бы. Знаешь ведь, что неправда.

— Я думал: раз Ярин вписал, значит он в курсе.

— Но статья-то твоя, голова садовая. Мало ли чего тебе Ярин допишет.

— Что ж я должен был делать?

— Возражать!

Домашнев глянул на Ивина отчужденно, даже попятился от него.

— Возражать, — повторил со злостью. — Ты возражал, а что получилось? По собственному желанию?

— Эх, Петро, Петро, — вздохнул Ивин с жалостью. — Да если бы и по собственному желанию, что, испугался?

Вот человек! Ему в статью вписывают фамилию директора, вписывают произвольно, он же считает неудобным возражать, боится скорее всего. Если знаешь, что напраслину возводят, восстань! Если совсем ничего не знаешь — тем более! Струсил, причинил Медведеву неприятность, еще и оправдывается. Для Медведева это всего лишь укус комара, проморгается, опровергать в редакцию не побежит. А Домашнев в глазах Медведева все потерял, завтра об этом узнают многие. В деликатную историю влип Домашнев. Неужели не понял? Боится по собственному желанию уйти, а сам добровольно садится в лужу. Ярин не такой уж мелочный, чтоб сводить счеты с инструктором только за то, что тот ослушался. Ярина тоже могли ввести в заблуждение, хотя Медведева он здорово недолюбливает.

В комнате появилась Ниночка. Улыбаясь, ласковым голоском сказала Ивину:

— Вас просит зайти Антон Матвеевич.

Олег Павлович не поверил глазам — «барометр» показывал «ясно».

Антон Матвеевич встретил Ивина приветливо, пригласил сесть, потом вытащил из ящика бумажку и протянул Олегу Павловичу. Тот, холодея, узнал злополучное заявление.

— Возьми. Можешь порвать или оставить на память. Дело хозяйское. Собираешься настаивать?

— Настаивать не буду. Но считаю, что вы тоже не правы, — обиженно ответил Олег Павлович. — Имею право думать, предлагать, настаивать.

— Имеешь, имеешь, не спорю, кто же у тебя это право отнимал? — примирительно улыбнулся Ярин. — Только в бутылку не лезь: у всех нервы, не у тебя одного. Уважать надо и себя и других тоже. Я все-таки постарше. Есть по этому вопросу претензии?

— Нет.

А сам радостно подумал: «Не иначе Ярин выволочку получил от Грайского. Петр Иванович тогда промолчал, а остались наедине, то дал, наверно, прикурить».

— Считаю конфликт исчерпанным. Еще одно. Прочти.

Ярин передал синий, аккуратно срезанный у кромки конверт. Сам поднял трубку и позвонил в райисполком.

Олег Павлович извлек из конверта тетрадный листок, исписанный мелким каллиграфическим почерком. Письмо из Медведевки, по почерку нетрудно установить автора — Малев. Заметный бухгалтерский почерк — каждая буковка выведена четко, будто цифра.

«Товарищу секретарю парткома Ярину Антону Матвеевичу», — прочел Ивин и подумал: «Какой скверной новостью собирается ошарашить товарищ Малев Ярина?»

«Я, бухгалтер Медведевского совхоза Малев Анисим Степанович, не могу молчать о вопиющем безобразии. Дело, конечным образом, состоит в следующем.

Пункт номер один. Доярка товарищ Зыбкина Антонина потравила коров в количестве десяти высокоудойных голов. Нарушение трудовой дисциплины у таковой наблюдалось часто.

Пункт номер два. Директор совхоза товарищ Медведев Иван Михайлович в данном вопиющем факте не увидел преступления, проявил мягкотелость и гнилой либерализм, в чем ему старательно помогал небезызвестный вам работник товарищ Ивин Олег Павлович.

Пункт номер три и самый главный. Вышеупомянутые руководящие товарищи Медведев и Ивин собирали собрание доярок фермы и форменным образом принудили их отработать за Зыбкину Антонину, конечным образом, барщину, то есть за пропавших коров молоко. Когда доярка товарищ Малева Серафима Евдокимовна отказалась давать молоко, то есть отбывать вышеупомянутую барщину, ее зашикали до слез.

Кто дал право товарищам Медведеву и Ивину грубо нарушать светлые нормы нашей жизни, когда-то попранные культом личности, но теперь на радость народу восстановленные? Кто спросит с товарища Зыбкиной Антонины за пропащее молоко и за чувствительный урон? Есть ли в нашем Медведевском совхозе справедливость и правильно ли, что директор совхоза тоже Медведев? Может создаться впечатление, что этот совхоз имени товарища Медведева Ивана Михайловича, а это совсем не так. При неполучении от вас, товарищ Ярин, ответа вынужден буду аппелировать в печатный орган — газету. К сему Малев Анисим Степанович».

«Сукин сын! — возмутился Олег Павлович, рассматривая письмо со всех сторон, словно бы ища в нем непрочитанные строчки. — Не знает, наверное, что я с Тоней объяснялся, а то бы обязательно приплел бы и это! Написал бы: «Товарищ Ивин потому проявил гнилой либерализм, так как имеет на товарища Зыбкину Антонину далеко идущие виды». Написал бы, если бы знал! Факты берет верные, что возразишь: и коровы погибли, и решение принято необычное, и Малевиху на собрании довели до слез, и директор Медведевского совхоза Медведев. Намертво схвачено. Не опровергнешь. Но подсветил с какого боку — здесь проявился весь Малев — по-своему объяснил, гад. Как, интересно, Антон Матвеевич отнесся к письму? Ох, и гибкий мужик! Будешь гибкий, коль секретарь обкома нажмет. А может, Грайский все же не вмешивался? Хорошее у Ярина настроение сегодня, говорит по телефону — смеется и шутит. Вообще-то надо было его просветить насчет собрания до праздника. Да не успел (или не хотел), в праздник было неудобно, а после праздника не собрался.

Ярин кончил говорить и, принимая от Ивина письмо Малева, спросил:

— Что скажешь?

— Кляуза, вот что я скажу. И злобная.

— Кляуза кляузой, но в таких случаях меня информировать надо. Был на том собрании? Шумели доярки?

— Малевиха хотела было, да ее Антонова и Нюра Медведева осадили. А так по-доброму, по-хорошему. Медведев за решение проголосовал.

— Как оцениваешь?

Ивин насторожился: выпытывает?

— Доярки молодцы, Антон Матвеевич, а Медведев поступил правильно, что обратился к ним.

— Значит, доярки молодцы? — Ярин улыбнулся, погладил седой ершик и энергично тряхнул рукой. — Век живи, век учись, а? Нам, партийным работникам, видеть приходится всякое, и очень много дрянного, плохого. Собственно, мы зачастую сами ищем плохое, чтоб извлечь на свет божий, проникнуть в его природу и прихлопнуть на веки вечные. В этом смысле работа у нас черновая, чертовски трудная, неблагодарная.

«Да, — подумал Ивин, — что-то сегодня Антона Матвеевича повело на философию. И когда он настоящий? Или тогда, когда пушил меня при Грайском за письмо, или сейчас. Шарада!»

— Хорошее нянчить приходится, за руку выводить, поддерживать, чтоб окрепло, — продолжал Антон Матвеевич. — Верно, Олег Павлович?

— Да.

— А иногда хорошее само рождается, без нашей прямой помощи, потому что оно не может не родиться, и еще потому, что мы, партийные работники, своими незаметными, но постоянными усилиями почву подготовили для хорошего. Глядишь на меня и думаешь: что же сегодня сухарь Ярин, у которого от времени культа бородавок осталось много, что это он в поэзию ударился? Есть такая думка?

— Есть, — улыбнулся Олег Павлович.

— Насквозь вижу. Все одно слушай. Доярки добровольно берут на себя дополнительную обузу, добровольно! Не тебе рассказывать, какой адский труд у доярок, на ногах с раннего утра до позднего вечера, сколько им физической работы приходится делать! Этот борзописец взял да и охаял все!

— Знаете, Антон Матвеевич, — сознался Ивин. — Я думал вы будете ругаться.

— Плохо думал. Сердит за тот раз?

— Сердит. Зря вы со мной говорили таким тоном. Еще про секретаре обкома.

— Выходит, камень за пазухой? Но кругом виноват ты! Не спорь — ты! Я круто завернул, правильно, не следовало так. Но мое положение дает кое-какое преимущество перед тобой: видеть дальше и глубже. И плюс опыт. Согласен?

Ивину нечем было возразить.

— Утверждаешь, что много начальства. Много ли? И начальства ли? Разберемся. Брать курс на Медведева не надо. В районе Медведевых из восьми два! Возьми директора «Дружбы» Коляду. Хорош работник — и грамотный и опыт за плечами, но чего-то ему не хватает. Не будь возле него специалистов из управления, инспектора-организатора — туго бы ему пришлось. Медведев из него не получится. Где же взять Медведевых?

— Растить.

— Мудрец, однако. Думаешь, сидим сложа руки? Нечего рассказывать, сам знаешь.

«Знаю, еще бы! — подумал про себя Олег Павлович. — Свежего человека боитесь выдвинуть, молодого опасаетесь: зеленый, мол, ждете, когда седина благородная выступит. И гоняете того же Коляду из одного совхоза в другой, а проку никакого. Сказать? Спорить неохота, опять можно искру высечь».

— И не начальства много, — между тем продолжал Ярин, — а специалистов много. Не «караул» надо кричать, а «ура», дорогой Олег Павлович. Видишь, какие я мог бы дать тебе советы! Пригодились бы, может, и писать бы не о чем было?

— Не знаю.

— Чего ж там не знать. Или вот о мясе. План дают сверху, планируют и финансы. Анархия думаешь? Нет, друг. Ты можешь судить по одному совхозу, а планируется в масштабе государства. Колокольня не та, понял?

Ивину не хотелось сегодня спорить, спросил:

— Один вопросик, Антон Матвеевич?

— Крой.

— Был райком, а стал партком производственного управления. Вы как?

— Чепуховый вопрос, прямо скажу. Не тем голова засорена, Ивин. О деле больше думай, о названиях горевать нечего. Суть не в названиях. Мне одинаково, какая висит вывеска, — работа нужна, инициатива.

— Иногда и вывески определяют суть.

Ярин вприщур посмотрел на Ивина, вроде хотел вникнуть: что у него на уме? Каким неожиданным вопросом удивит? Сказал мягче:

— Конечно, райком — это райком, но наше с тобой дело десятое.

— Почему?

— Странный ты, Ивин, лезешь не в свою область. Ты не лезь, а работай. У нас все определено четко: твое место, мое место, место Грайского и тех, кто повыше. Тут высшая стратегия, мы с тобой в ней мелко плаваем.

Олег Павлович пожал плечами.

— Не убедил? — подобрался Ярин, нахмурился — туча на лицо набежала, сделала его колючим, отчужденным. Упрямый этот инструктор, может, не следовало возвращать заявление?

— Не убедили.

— Дело твое. Но как старший товарищ предупреждаю: поосторожнее со своими мнениями. Я-то тебя пойму. Другие могут не понять. Договорились?

— Не знаю.

— Вот, ей-богу! — досадливо стукнул Ярин рукой по столу. — Ну, хорошо, оставим этот разговор. Возьми у помощника командировку и поезжай в обком. Грайский вызывает.

— Грайский? — удивился и встревожился Олег Павлович. — Зачем?

Ярин развел руками. Не знает в самом деле или хитрит? Пожалуй, не знает, потому терпеливо беседовал, потому добрый. Интересно, зачем Олег Павлович потребовался Грайскому?

Антон Матвеевич на прощанье руку пожал горячо, без прежней сухости, и Ивин окончательно утвердился в мысли, что Ярин о цели вызова ничего не знает. Ну и хорошо. На секретаря парткома ни капельки не сердился, только удивился: Ярин-то каков, умеет перестроиться, правильно повернул с письмом Малева, не глупый мужик.

ГРАЙСКИЙ

Перед отъездом Ивин забежал к Егоровым — на всякий случай попрощаться с другом: могут задержать в Челябинске. Но Максима дома не оказалось — ушел с дочкой в лес за подснежниками. Лена недавно вымыла волосы, наскоро скрутила их в жгут и закинула за спину. Одета по-домашнему, а Олегу Павловичу она такой приглянулась особенно. Сегодня снова какая-то новая, неожиданная.

Красивая у Максимки жена. И сам себе возразил — не красивее Тони.

Ивин спросил, когда они возвращаются в Магнитогорск.

— Завтра, — ответила Лена.

— Жаль, — вздохнул Олег Павлович. — Мало погостили.

— Мы бы погостили еще, да Максима телеграммой вызвали. Видно, опять командировка предстоит.

— Выходит, не один я мотаюсь по командировкам-то? — улыбнулся Ивин.

— Максим ездит редко, но подолгу. Прошлой осенью три месяца пробыл в Индии.

— Где, где? — переспросил Олег Павлович, думая, что ослышался.

— В Индии. Разве он ничего не говорил? В Бхилаи ездил, помогал.

Вот так Максимка! И ведь молчал! Ездил в Индию, но ни одним словом об этом не обмолвился. Нельзя было или загордился? Обидно стало Олегу Павловичу. Окончательно отчуждается Максим, о самом интересном другу не захотел рассказывать. Но обижайся не обижайся…

— В Челябинск еду, хотел попрощаться. Когда-нибудь в гости к вам загляну. Примете?

— Что ж ты спрашиваешь! Только сообщи заранее — встретим. Город у нас большой, еще заблудишься.

— В лесу не плутаю, а у вас заблужусь! — улыбнулся Ивин. Пожал Лене руку — мягкую, слабую, не то что у Тони.

Поехал автобусом. Трясясь на скрипучем сиденье, остро ощутил желание поглядеть на Иринку, на ее Максимкины глаза, потревожить себя воспоминаниями о детстве, вновь подивиться на чудо — на точную копию Максимкиных глаз. Не вовремя утащило их собирать подснежники, другого часа выбрать не могли. Но ты не предупредил, что поедешь в Челябинск. Они бы отложили прогулку, если бы знали о твоей командировке. И опять кольнула обида: скрыл, что ездил в Индию. Ну, погоди, припомню я тебе это!

Вскоре мысли сами собой улеглись, он впал в дремотное бездумье, из которого вывел громкий разговор. На остановке в автобус влезла молодая женщина с корзинкой, затараторила с кондукторшей, потом разыскала на заднем сиденье знакомую и начала говорить с ней. Голос у молодухи звонкий, резкий, и Ивин не мог больше дремать. Опять забеспокоились мысли, теперь уже о предстоящей встрече с Грайским.

Припомнился разговор с Максимкой о линии в жизни, о путеводной звездочке. Хотел тогда рассказать ему медведевскую байку, сам ли Иван Михайлович придумал, или слышал от кого, не в этом дело. Любопытной показалась байка, враз запомнилась. Надо было Максимке ее поведать. Байка о цели жизни.

Шел человек по столбовой Дороге. Впереди маячила Цель, разделяло их, Человека и Цель, Расстояние. Время подгоняло Человека вперед, торопило, потому что до Цели далеко, а Человек хорошо знал, что живет не вечно, хотя иногда об этом забывал. А забывшись, сбавлял шаг, очень хотелось полюбоваться окрестностями Дороги. Окрестности были прекрасны. Остановиться бы, чтоб не пропустить ничего такого, что прекрасно и никогда не повторится. Но лишь Человек сбавлял шаг, как неумолимое Время напоминало о себе.

И Человек без устали шагал вперед, к заветной Цели. Была она ясна и понятна, потому и достижима.

После долгих лет пути Человек достигал Цели. И убеждался, что издали она прекраснее, заманчивее и что там, впереди, маячит новая Цель. И Человек глубоко задумывался о смысле жизни, о своем призвании. Всматривался в новую даль, она снова манила, звала, но вместе с Целью теперь маячило и то, к чему никто не стремился — маячил Конец.

Человеку не хотелось торопиться к Концу, но он не может жить без цели и движения. Этим он и велик, хотя здесь и кроется большое противоречие. Оно исчезнет лишь вместе с Человеком. Но Человек бессмертен, потому что у него есть Разум.

Медведев тогда посмеялся:

— Хоть байка, но хорошая.

В Челябинск приехал в середине дня. В здании обкома КПСС была особая тишина: торжественная и рабочая в то же время. Высокие потолки и широкие коридоры, на паркетном полу красные ковровые дорожки. Идешь по такому коридору, своих шагов не слышишь — как же тут не быть торжественной тишине! Но ни на секунду не оставляет мысль, что тишина эта обманчивая, что за обитыми черным дерматином дверями решаются судьбы людей, что здесь ни днем, ни ночью не замирает пульс жизни области.

Грайского на месте не было. Миловидная, пожилая секретарша, выспросив у Ивина, кто он и откуда, велела подождать: Петр Иванович скоро придет. И верно, ждать пришлось недолго. Грайский в приемную вошел стремительным шагом, с ходу пожал Ивину руку. В кабинет пропустил сначала гостя. Кабинет просторный, с большими окнами, полуприкрытыми зелеными гардинами.

— Время терять не будем, — сказал Грайский, садясь в свое кресло и приглашая сесть Ивина. — Первый секретарь ваше письмо передал мне. Скажу прямо: письмо умное, только запальчивое, а в запальчивости делаете неумеренные обобщения.

— Может быть, — смутился Олег Павлович.

— Я, видимо, не открою вам секрета, если скажу, что писем о перестройке мы получаем много, есть и бранчливые, не без этого. Материал для раздумий у нас богатый. По письму вопросы есть?

— Нет, Петр Иванович. Спасибо.

— Тогда о втором, уже попутно. Бухгалтер Медведевского совхоза товарищ Малев жалуется, что вы с Медведевым обидели его жену, натравили на нее доярок.

«Успел и сюда!» — про себя усмехнулся Олег Павлович, поразившись оперативности Малева. Ну, этот сейчас начнет бомбить жалобами все инстанции и газеты в том числе. Пришлось вкратце рассказать Грайскому историю с Тоней Зыбкиной. Петр Иванович слушал внимательно, у него звонил телефон, но он не взял трубку до тех пор, пока Ивин не кончил. Переговорив по телефону, сказал:

— Я разговаривал с Яриным, ваша оценка сходится с его. Считаем и этот вопрос исчерпанным. Скажите, пожалуйста, что вы думаете о Медведеве?

«Интересно! Как будто для того меня и вызвал, чтоб посоветоваться по Малевскому письму да спросить про Медведева».

— Что могу сказать? Он мне нравится. Хочется походить на него, в нем есть хорошее сочетание требовательности с человечностью.

— Кто сильнее: Ярин или Медведев?

Олег Павлович взглянул на Грайского, тот заметно, одними кончиками губ улыбнулся, причем одобрительно. Почему задает такой вопрос?

— Будьте откровенны. Мы коммунисты, оба партийные работники, скрывать друг от друга нечего.

— Хорошо. По-моему, сильнее Медведев. И Ярин крепкий орех, но Медведев глубже и проще.

— Благодарю. Ну и последнее, самое главное. Вы где учились?

— Кончил Троицкий техникум и высшую партийную школу.

— Солидно. Проситесь в совхоз. Мы у себя тут посоветовались и решили предложить вам работу в аппарате обкома — инструктором в орготделе.

Предложение было настолько неожиданным, что Ивин ничего не мог ответить. Грайский понял его смятение:

— Не торопитесь. Посоветуйтесь дома.

— Ярин знает?

— Нет, — Грайский взметнул вверх брови, правую выше, снова на кончиках губ заиграла улыбка: видно, вспомнил нелегкий для Ивина разговор в кабинете секретаря парткома. — Можете сказать. Знаю — шуметь станет, он за вас руками и ногами держится. Вы тогда не обиделись на меня? Я имею в виду разговор в кабинете Ярина.

Ивин пожал плечами:

— Как сказать? Ваше молчание показалось мне тогда странным.

— Ничего, ничего, — тепло улыбнулся Грайский. — Ваша горячая непримиримость мне понравилась. Ненавижу равнодушных и трусов.

— Можно идти?

— Да, конечно. Звоните, но лучше приезжайте. Желаю всего наилучшего.

На улице Ивин улыбнулся, качнул головой и вслух произнес:

— Надо же — в обком!

Занятная штука жизнь. Два дня назад Ивин ходил потерянный, собирался удрать куда глаза глядят, просил Максимку приглядеть подходящую работу, а сегодня вон куда метнуло!

Поработать в обкоме — это, конечно, здорово. Не партком. Масштаб другой. Силенки хватит, Олег Павлович не сомневался, туго спервоначалу придется, как я на любой другой работе, которую приходится осваивать.

А как же совхоз? Помозговать нужно. В совхозе работа конкретнее, ближе к людям, ближе к земле. Не то заберешься, как Максимка, на третий этаж и забудешь, чем пахнет земля, какие песни поют по утрам степные ветры. Максимка забыл, а я не сумею.

Помотался в Медведевском совхозе — бывал чаще, чем в других, нагляделся, как на ходу спит Беспалов, руки зачесались — эх и развернуться можно! Расшевелить, зажечь людей — Медведеву в подмогу. Зачем Грайский про Ивана Михайловича спрашивал? Может, переставить хотят: Ярина на совхоз, Медведева в партком. Зря. Медведев на месте. Послали бы меня в Медведевский совхоз, мы бы развернулись. Тогда пошли бы к нам люди, в первую очередь Федор Алексеевич Лихарев. Он так и стоит в глазах — в комбинезоне поверх телогрейки, без кепки, рыжие кудри шевелит ветерок. Присел на корточки — землю разгребает, овсюг ищет: проклюнулся или нет. Черное семя овсюга положишь на ладонь, плюнешь на него, и оно вдруг начнет крутиться вокруг своей оси. Это природа его так приспособила к жизни. Лежит-лежит в сухой земле, но попала влага, расправляется в нем пружинка, начинает раскручиваться, и овсюг вбуравливается в землю — сам себя сеет. Лихарев и восхищается его приспособленностью, и злится на нее. Такой живучестью пшеница бы обладала! Можно такую вывести или нет? В порыве откровенности поведал Олегу Павловичу:

— Плохо я в школе учился, охоты не было, так из класса в класс с трудом тащился, кончил пять классов и шестой — коридор. А теперь жалею. Была бы у меня грамота, подался бы в ученые. Стал бы придумывать, как отобрать у проклятого овсюга живучесть и отдать пшенице.

С таким интересно рядом поработать. С Антоновой тоже, и с Нюркой Медведевой. Даже Малев пусть покричит, жизнь его научит, успокоится и умнее будет. Впрочем, Малевы для колорита нужны, с такими скучно не будет. Главное — понять сердцем огорчения и радости людей, тогда они тебя примут безраздельно. И будешь для них своим, работать станет куда легче и им и тебе.

Ох, как тянет к ним, к этим людям, потому и просился в совхоз. Не в Медведевский, так в любой другой. И там найдутся свои Медведевы, Лихаревы, Малевы.

А зовут в обком. Тоже интересно, заманчиво, только конкретности, наверно, не будет, как в совхозе.

Эх, застать бы Максимку, посоветоваться бы с ним. Любопытно, чтобы он посоветовал? Сказал бы:

— Рискуй, бродяга! Стоящее дело!

Рискнуть, а? Мать в Челябинск не поедет. И отговаривать не станет, зачем же дорогу сыну загораживать? Всплакнет, как водится, слезы у нее близко. Про внуков снова напомнит: мол, не судьба с ними понянчиться, а так хочется, так хочется. Но посоветует: езжай, а я буду век в родной избе доживать, здесь родилась, здесь и помру, ты меня, старуху, не тревожь. Твое дело молодое, а моего совсем не осталось, мой конец уже виден.

Разве легко Олегу Павловичу оставить мать одну? Был бы брат или сестра — иная стать. Нет, нельзя ее одну оставлять и здоровье не ахти какое хорошее, похварывает часто. Захворает, и поухаживать некому. Коль решится пойти в обком, то мать увезет с собой, как бы она ни сопротивлялась.

Погоди, а Тоня как? Взять да уехать, будто ничего нет, будто не болит и не ноет о девушке сердце?

Никогда раньше не думал, что любовь такая трудная штука, как заноза сидит в сердце, одни переживания. Убежала тогда Тоня, не дослушала, а почему? Что плохого сказал? Наверно, не надо говорить красиво, тем более красиво объясняться в любви, вот Тоня испугалась его красивых слов. Стоит вечером, ждет его, четко очерчивается ее силуэт на фоне освещенного окна, — родная и недоступная. Нет, не может решить судьбу без нее. Если махнуть не домой, а к Тоне? Приехать и заявить: так и так, зовут работать в Челябинск, выходи за меня замуж и поедем строить новую жизнь на новом месте. Черт побери, выход! Окончательное решение — за Тоней. В путь! Долой застенчивость и нерешительность! Да здравствует смелость!

На другой день утром Ивин вылез из автобуса и заторопился к ферме, где должна быть Тоня. Хотел одного — чтоб никто из знакомых не встретился. И надо же случиться — опять попался Малев, словно бы кто нарочно его подсылает. Малев заметил Ивина издалека, будто обрадовался, прибавил шаг, приволакивая ногу. Приподнял шляпу, здороваясь, — вроде писем Ярину и в обком не писал, не кляузничал. Возможно, считает, что Олегу Павловичу ничего неизвестно?

— Дорогому товарищу Ивину — горячий привет! — улыбнулся он приветливо, а Олегу Павловичу хотелось спросить в упор: «Ты что кляузы строчишь, совсем не дорогой товарищ Малев?» Сдержался, не то настроенье, да и задерживаться не хотелось!

— Как, праздник удался? — спросил Малев.

— Нет, — хмуро ответил Ивин.

— Жаль. Не видно вас что-то давно.

— Дела.

— Дела-дела! Вы от бабки Медведихи или нет?

— Из Челябинска.

— О! Значит, новость не знаете?

— Какую новость? — насторожился Ивин.

— Ба! Да вы совсем от жизни оторвались. Весь район знает, сегодня в газете написано. Доблестного героя пионеры разыскали. И кто бы вы думаете это был? Бабки Медведихи сын, Григорий, я его помню!

Значит, выяснилось недоразумение, гордая бабка Медведиха может смело и прямо смотреть людям в глаза. А Малев-то каков! Давно ли шипел: Медведев подкармливает мать дезертира, ах ты, двурушник! Любая добрая весть может померкнуть, если ее первый сообщит вот такой, как Малев. Олег Павлович уже хотел выговорить ему накипевшее, но бухгалтер перехватил инициативу.

— Да вот беда, — вздохнул он, — хорошее в одиночку не ходит. Прошу вас обратить внимание на недоработку товарища Беспалова.

— Что такое? — поморщился Олег Павлович. Малев стыдливо потупил глаза-буравчики. — Какую недоработку?

— Воспитательную. Пашку Сорокина из петли вытащили. Почему из петли? Индивидуальная работа отсутствует, вот где грех.

— Знаете что? Катитесь к дьяволу! — разозлился Олег Павлович и зашагал своей дорогой. Малев вздохнул и осудил поведение Ивина:

— Нервы сдают — нехорошо.

Каков фрукт! Каждая встреча с ним — пытка. Характерец! Накаркал ворон — хороший настрой сбил. И про Григория Медведева не от него бы услышать.

Тоню Олег Павлович разыскал в дежурке, маленькой комнатушке, густо облепленной лозунгами, списками фамилий доярок, разными графиками. В комнату набилось доярок шесть в белых халатах — внимательно слушали Антонову, она, видно, рассказывала что-то интересное. Невольно оглянулись, когда скрипнула дверь. Олег Павлович поздоровался, глазами разыскал Тоню и заметил, что на ее щеках вспыхнул румянец. Отвела взгляд в сторону. Антонова поздоровалась за всех и сказала:

— Думали, Зыбкин Никита. Любит он бабьи секреты подслушивать. Беседу будете проводить?

— Вы только что проводили, — улыбнулся Ивин, — не стоит еще. А нужна мне Тоня. Выйди на минутку, Тоня.

— Мы еще посмотрим, — шутливо заметила Антонова, — отпустить или нет.

— Голосовать, что ли, станете?

— Подождешь!

— Голосуйте скорее.

Тоня смутилась, опустила голову и заторопилась к выходу. Короткая дорога от окна до двери казалась длинной и мучительной, потому что спину жгли любопытные взгляды подруг. Ивин выскочил из комнаты следом за девушкой. Она не остановилась, даже прибавила шаг. Догнал, преградил дорогу:

— Куда же ты?

Она подняла глаза, и он увидел в них и радость, и смущение, и что-то еще необъяснимо теплое и родное и, поняв все, обрадовался несказанно. Не находил слов, пожалуй, любое бы слово показалось мелким, не смогло передать глубину и силу вдруг нахлынувшего чувства. Такое состояние длилось недолго, потом наступило облегчение, буйная радость улеглась, на смену пришло ровное и веселое настроение.

Оба стояли друг перед другом на виду, доярки выставились в окна, но вот, как по команде, исчезли и не появлялись больше — их, наверно, приструнила Антонова. Только Нюрка Медведева высунулась из двери, но чья-то рука и ее затащила обратно в дежурку.

Олег Павлович взял Тоню за локоть, но она легонько высвободилась, и они медленно побрели к березовой рощице, еще по-весеннему голой, хотя слегка припорошенной зеленоватой дымкой.

Черная земля на бугре исходила прозрачными струйками — испарялась под теплым солнцем влага. В небе перезванивались жаворонки — радостные спутники всех весен, в деревне горласто надсажался чей-то неугомонный петух.

— Я из Челябинска, — сказал Олег Павлович. — Мчался без остановки. Знаешь, зачем в Челябинск ездил?

Она покачала головой — нет, откуда же ей знать? Тоня в халате, который не застегнут. Зеленая вязаная кофточка упруго обтягивает высокую грудь. Юбка чуть доходит до колен, а на ногах — резиновые сапоги: после вчерашних дождей в деревне было грязно.

— В обком зовут работать.

— Насовсем?

— Конечно!

— А…

Что она хотела сказать этим «а»? Оно прозвучало неопределенно, но, может, он не уловил оттенка? С разочарованием? Сожалением? Может, безразличием? Глянул на девушку, хотел определить по глазам, но Тоня смотрела себе под ноги. Платок, наверно, забыла. Волосы русые, мягкие, коротко стриженные и завиты в кудряшки. Ему нравилась ее прическа. Вообще, что ему в ней не нравилось?

Собрав, наконец, решимость и отрезая себе все пути, сказал:

— Поедем со мной, а?

Тоня остановилась, взглянула на него уже по-другому — долго и изучающе, и он рассмотрел ее лицо до мелкой царапинки на щеке (видно, колючей травинкой задела, когда задавала корм), до малюсеньких, еле заметных пятнышек-веснушек у переносья, до поблескивающих рыжинок в зрачках, до светлого пушка над верхней, чуть припухшей губой. И эти мелочи показались значительными, дорогими, и удивился: почему же раньше так пристально не всмотрелся в ее лицо?

— В Челябинск? — спросила она в свою очередь. В ее вопросе он уловил заинтересованность и обрадовался:

— В Челябинск!

Она опять опустила глаза, подняла соломинку, запутавшуюся в жухлой прошлогодней траве, свернула в жгут. Отметил про себя: ноготь большого пальца у нее вытянут не вдоль пальца, а растянут поперек, маленький такой, почти квадратный. Схватил это взглядом ненароком и подумал с усмешкой: «Видать, характером поперечная». Подумал опять же машинально, как иногда в минуты душевного напряжения непроизвольно отмечаешь мелочи, которые обычно ускользают из поля зрения. Что же она молчит, ведь в ее ответе — его судьба.

— Я никогда в городе не жила. Там очень шумно?

— Да, конечно, но к этому привыкают.

Тоня остановилась, покусала кончик соломинки и тихо осведомилась, очень буднично и просто:

— Что я там буду делать?

— Как что?

— Работать-то где буду?

Ивин растерялся — об этом-то в спешке и не подумал. В самом деле, где? И вдруг ахнул от счастья: задав такой вопрос, Тоня сказала тем самым «да»! Она согласна! Она согласна поехать с ним, коли спрашивает про работу!

— Да?! — задохнулся Олег Павлович от волнения.

Тоня улыбнулась и кивнула головой, на миг зажмурив глаза: да. Он схватил ее за талию, приподнял над землей и закружился, закружился. Она смеялась, шептала с мольбой:

— Увидят… Увидят же…

— Пусть видят! — крикнул Олег Павлович и бережно поставил ее на землю. Тоня поправила халат и сказала:

— Но в город жить не поеду.

— Как не поедешь? — опешил Олег Павлович.

— Не умею там жить.

— Эка беда — научишься!

— Не поеду.

— Стало быть, и мне не ехать?

Тоня ничего не ответила. Он потянул руку к затылку: вот черт возьми, сразу и загвоздка, сразу и осложнение. Усмехнулся: «И верно, поперечная» — и решительно тряхнул рукой:

— Разберемся позднее! Отпрашивайся у своего Зыбкина Никиты и поедем ко мне, познакомлю тебя с мамой.

— Прямо сейчас? — удивилась Тоня.

— Зачем тянуть?

— И к нашим зайдем, да?

— В первую очередь!

Долго ждал этого момента, старался представить его, видел во сне. Просыпался среди ночи и чувствовал, как учащенно бьется сердце, но стряхивал наваждение и снова засыпал. Утром поднимался с радостным предчувствием чего-то, голову будоражили мысли о Тоне — ему постоянно казалось, что объяснение должно быть возвышенным, без возвышенного нельзя, это же любовь. Но сейчас все произошло как-то просто и обыденно, не было сказано ни одного возвышенного слова, но от этого ничего не пострадало. Наоборот, в нем все пело, как никогда! Вышло лучше, чем мечталось: значительнее и радостнее. Вроде бы и жаль, что и терзания, и страхи, и волнения позади. И хотя впереди будет еще всякое, но такое никогда не повторится, будет совсем другое.

Да, странная штука жизнь. И занятнейшая!

ЗЫБКИНЫ

Отца Тони Трофима Дорофеевича Ивин почти не знал. Из дома тот выходил мало, нигде ни работал, потому что был инвалидом войны и получал небольшую пенсию.

Зато Прасковью Ильиничну встречал часто. Когда Медведевский совхоз хвалили за хорошие овощи, то хвалили в первую голову Прасковью Зыбкину. У нее и образования-то никакого не было, но сами агрономы ходили за советом к ней и ни к кому другому. В позапрошлом году Прасковью Ильиничну проводили на пенсию, и Медведев загрустил — такого профессора по овощам лишался. Купил в подарок за трудовую честную жизнь теплое пальто, на собрании проникновенную речь произнес. Прасковья Ильинична всплакнула — так трогательно и уважительно говорил о ней Иван Михайлович.

Дома просидела только до весны. В домашних хлопотах уставала больше, чем от тяжелой работы в бригаде.

Как только пригрело мартовское солнце и проснулись первые ручейки, Прасковья Ильинична потеряла покой, места себе не находила. И не вытерпела, пошла в бригаду, просто так, взглянуть одним глазком, как там идет без нее дело.

В бригаде вовсю кипела работа: очищали парники, набивали их перегноем, готовили к посадке рассаду. И такой звонкий веселый перезвон стоял вокруг от крика воробьев, от журчания ручейков, смеха девчат, столько было кругом света, а ручейки поблескивали ослепительно, радостно отражая могучее солнце, запах оттаявшей в парниках: земли был до того духовитый, вечно знакомый и волнующий, что Прасковья Ильинична поняла — не может она жить без бригады. Девушки окружили Прасковью Ильиничну, каждая хотела сказать ей доброе слово, наперебой рассказывали о своих делах, задали тысячу вопросов, и она не смогла сдержать радостных слез. Какая же она дура, что раньше времени заточила себя в домашней тюрьме, там она с тоски помрет. Не надо ей этого покоя.

И осталась Прасковья Ильинична в бригаде навсегда, до последних дней своих, осталась на радость девчатам и самому Ивану Михайловичу. Узнав, что на парниках работает Прасковья Ильинична, он бросил все срочные и несрочные дела, прибежал туда, на ходу расплескивая своими сапожищами ручейки. Прежде всего обнял Прасковью Ильиничну, потом дрогнувшим голосом сказал:

— Спасибо, мать, что вернулась. Спасибо!

Как-то она примет Олега Павловича?

Тоня оставила на ферме халат. Вид у нее будничный. Ивин же разодет по-праздничному: в новенький темно-синий костюм, в штиблеты. Серый плащ висел на полусогнутой левой руке. И обходил каждую лужицу, выбирал дорогу посуше, — он же не собирался из Челябинска ехать в Медведево, в начале и думки такой не было.

Трофим Дорофеевич чеботарил: чинил сыну Витьке ботинок, тому самому, который тогда вечером мешал им разговаривать. Витька, веснушчатый и лобастый паренек, походит на мать: глаза острые, цепкие, у Тони тоже такие.

Витька наблюдал, как ловко орудует сапожным молотком отец. Всадит пальцем в каблук гвоздик, потом ка-ак ударит молотком, и гвоздик с первого раза весь влазит в каблук. Еще дробно и слегка для порядка постучит по нему — и готово, ничем не выдерешь.

Трофим Игнатьевич не обратил внимания ни на дочь, ни на Ивина до тех пор, пока не вколотил последний гвоздь и не бросил Витьке ботинок со словами:

— Аккуратней носи, ветрогон.

Молоток положил на табуретку, полено кинул к печке и лишь после этого спросил дочь:

— Рано что-то отробилась?

— Так нужно. А мама где?

— У Свиридовых, мясорубку унесла.

— Витя, беги за мамой, — попросила Тоня, — побыстрей!

Мальчик стрельнул глазами на сестру, потом на Ивина, что-то, видно, понял. Без лишних слов всунув ногу в только что отремонтированный ботинок, зашнуровал его наскоро и выбежал из избы.

— Что стряслось-то? — спросил Трофим Дорофеевич, но Тоня, скинув сапоги, ушла в горницу. Тогда хозяин с трудом поднялся на ноги и, шаркая, двинулся к столу, в передний угол. Ивин лишь теперь обратил внимание на его иссушенное болезнью тело, сутулую спину и угловатые лопатки, которые заметно выступали под белой с веселыми синими крапинками рубахой.

— Сидай, чего стоишь, — пригласил Трофим Дорофеевич, когда уселся сам. — Плащ на гвоздь повесь. По делу?

Ивин повесил плащ на гвоздь, сел рядом с хозяином, усмехнулся про себя, подумав: «С будущим тестем. Чудеса!» А Зыбкин, не подозревая еще, что сидит рядом с будущим зятем, спросил:

— Куришь? Угости. Намедни бабы купили вонючих сигарет, тошнота одна с них.

Ивин дал папироску, и оба закурили. В это время появилась Тоня — такая нарядная, в крепдешиновом платье, в туфлях-лодочках: принцесса с ромашковой поляны! Фигурка у Тони стройная, и платье хорошо ее облегает. На груди небольшим клином вырез, и тут красиво легли рубиновые бусы. Поглядела на Олега Павловича с ласковой улыбкой, будто сказать хотела: гляди, какая я красивая! Есть еще где такие красивые? «Нет! — хотелось ему крикнуть. — На всем белом свете нет!» От счастья дыхание перехватило — красивая! «Ты моя!» — чуть не сорвалось с языка.

А может, все-таки сорвалось? Покосился на хозяина, а тот сам дочерью любуется. Улегся у Олега первый восторг, усмехнулся про себя: «Твоя. Эгоист же ты! Вон как на дочь смотрит Трофим Дорофеевич, вроде бы даже помолодел. И все равно Тоня моя! Эгоист так эгоист. Настоящая любовь должно быть всегда эгоистична».

— Куда же ты вырядилась, девка? — удивился отец. — Или в гости собралась?

— Хотя бы и в гости!

Тогда Трофим Дорофеевич взглянул на Ивина, а у того все было написано на лице — восхищенных глаз не отрывал от Тони, сиял, как именинник. Перевел взгляд на дочь — и у той в глазах хмель, и та то и дело поглядывает на гостя, ловит его взгляд. И Витьку за матерью послала — не напрасно же! У Трофима Дорофеевича даже что-то в груди нехорошо зашевелилось — от догадки. Ах ты мать честная! Небось это и есть Тонькин жених?

Трофим Дорофеевич уже собрался до конца выяснить ситуацию, но не успел — появилась сама хозяйка, на пороге застыл Витька — его разбирало любопытство. Чего это замыслила Тонька? Ивин поднялся навстречу Прасковье Ильиничне, поздоровался за руку, честь по чести. Она увидела нарядную дочь, заметила, что гость тоже готов хоть на бал, руками всплеснула, догадалась:

— Матушки вы мои…

Трофим Дорофеевич насупился, больше для порядка, спросил грубовато:

— Ты это что, мил человек, — Тоньку собрался у нас увести?

— Хочу, — улыбнулся Олег Павлович. — За тем и пришел.

— И ты поддаешься? — кольнул взглядом дочь. — По своей воле?

— По своей, — ответила Тоня.

— Чего руки опустила, старая? Встала посередь избы, аль к месту приросла?

Прасковья Ильинична и впрямь будто к месту приросла — так ее сразила новость. Торопилась домой и не ведала, что ее ждет, зачем это срочно потребовалась она дочери? Может, опять что-нибудь на ферме неладно? А тут такой гость! И ведь знала, а чего не знала — догадывалась — рано или поздно должно было это случиться. Не с этим, так с другим. Но все равно неожиданно, все равно как-то трудно враз смириться. Уйдет дочь и осиротеет дом, и никто больше не посвятит мать в свои девичьи секреты. С мальчишек что возьмешь? Витька не то чтобы поделиться с матерью тайнами, из него и слова клещами не вытянешь, по улице рядом с матерью пройти стесняется — чтоб не подумали, будто маменькин сынок.

И заплакала Прасковья Ильинична.

Трофим Дорофеевич осудил:

— Чуть чего — и слезы! Экие плаксы эти бабы. Не обращай внимания на них. Сидай, чего ты встал. Так, говоришь, родней хочешь мне быть?

Тоня обняла мать. Но та сама решительно осушила слезы и сразу превратилась в деятельную хлебосольную хозяйку. Витьку послала в магазин за вином, мужиков заставила выдвинуть стол на середину избы, сама загремела заслонкой печи, и только Тоню оставила в покое — невеста.

Ивин вздохнул облегченно, убедившись, что в эту семью его приняли безоговорочно.

Медведев, когда до него донеслось, что Ивин берет в жены Тоню Зыбкину, крякнул от удовольствия: мол, теперь ты, голубчик, от меня никуда не денешься, будешь работать в совхозе.

Прикатил на своем газике прямо домой к Зыбкиным: и откуда только узнал? Не иначе, доярки назвонили. Ни один шаг не скроется в деревне от посторонних глаз, а тут такое событие — Ивин пошел сватать Тоньку Зыбкину.

Медведев явился, как всегда, шумный, сразу заполнив собою весь дом и до слез обрадовав Прасковью Ильиничну, Трофима Дорофеевича тоже.

— Новость нашу слышал? — спросил прежде всего, усаживаясь на лавку.

— Какую?

— Про Гришку Медведева, дружка моего?

— От Малева слышал.

— Ох, звонарь этот Малев. Оказывается, Гришка отбился от своей части, и его посчитали дезертиром. Примкнул к другой, где его не знали, дрался насмерть, героем погиб, но кто его в той части знал?

— Хорошую, конечно, ты новость рассказываешь, но настроение-то у меня знаешь какое? Вот и Трофиму Дорофеевичу не терпится выпить, и Прасковья Ильинична томится.

— Налей-ка мне, Дорофеич, поздравить хочу, надеюсь еще на свадьбе погулять.

Выпили. Медведев спросил:

— Ну что, медведевским хочешь стать?

— Почему обязательно медведевским?

— Зазорно, думаешь? Смотри, мы, Медведевы да Зыбкины, гордые, не с каждым водимся. Верно, Дорофеич?

— Само собой, — согласился хозяин.

— Ну, рад за тебя, Олег Павлович. Мать-то знает невесту?

— Нет, — застеснялся Ивин.

— Поправимо. Ох, хотел ехать на второе, Лихарев что-то звал, да не судьба. Бери машину и катайте к матери.

Олег Павлович обрадовался: человечище же этот Медведев, расцеловать бы его! Но вместо этого спросил:

— Может, и вы с нами, Прасковья Ильинична, Трофим Дорофеевич?

На него сердито загудел Медведев:

— Простофиля! Сначала невесту покажи, потом с остальными знакомь.

И повез Олег Павлович Тоню знакомить с матерью. Оба волновались, потому больше молчали.

Шофер возле дома Ивиных развернулся лихо, посигналил: наверно, предупредить хотел Дарью Степановну о нечаянной радости. Подмигнул Олегу Павловичу: мол, всего наилучшего тебе, молодожен, и укатил обратно.

Дарья Степановна выглянула в окошко, увидела сына с девушкой, такой пригожей, под стать ее Олегу, и забилось от радости старенькое сердце; не сразу и дыхание перевела. Догадалась обо всем: сколько лет ждала этого часа, сколько дум передумала. Сверстники Олега женаты давно, у некоторых детишки в школе учатся, а Олежка чего-то ждет, неужели никакая по душе не приходится? Не дай бог приглянется какая-нибудь непутевая. И вот привез. Какую? Чью? Заспешила встречать молодых, чтоб успеть перехватить их на крыльце. Так положено — только на крыльце. Они уже во двор вошли: девушка впереди, он чуть поотстал, придерживая ее за локоть. Подвел к матери и сказал:

— Знакомься, мама. Это Тоня, моя невеста.

Дарья Степановна никак не уймет сердцебиение, да и слезы застилают глаза — не видит ни сына, ни невестки. Но привлекла к себе Тоню, поцеловала, а потом поцеловала и сына, перекрестила обоих.

— Ну, что ты, мама! — смутился Олег Павлович, но она не обратила внимания на его слова, отстранилась чуток и, церемонно поклонившись, произнесла:

— Пожалте в дом, князь и молодая княгинюшка.

Олег Павлович тронул Тоню за локоть, и они медленно пошли в дом, а Дарья Степановна выждала немного, и двинулась за ними вслед, и как-то все получилось хорошо, даже торжественно. Олег Павлович подивился матери — как она сумела сразу создать нужное настроение, и он был благодарен ей за это. Тоне такая встреча пришлась по душе тоже, и Олег Павлович был во сто крат счастлив, потому что мать понравилась Тоне с первого раза, а это так важно — иногда первое знакомство может определить отношения надолго, возможно и на всю жизнь. Он верил, что мать Тоне понравится, но переживал, с трепетом ждал этой минуты. Теперь отлегло от души.

После обеда Олег Павлович решил сходить в партком, рассказать Ярину обо всем. Но ни о чем рассказывать не пришлось — Антона Матвеевича новостями удивить всегда трудно. Он уже знал, что Ивина хотят взять в обком и что в райцентре появился не один, а с невестой. Молва бежала впереди самих виновников.

И как только Олег Павлович раскрыл рот, чтоб доложить, Ярин перебил:

— Договоримся так, уважаемый товарищ Ивин: никуда я тебя из парткома не отпущу, как работал, так и будешь работать. И не спорь, знаю, что делаю. Это, во-первых. А во-вторых, на устройство личных дел даю три дня. Хватит?

— Хватит.

— Теперь поздравляю. На свадьбу не прошусь. Не приду, но решение и выбор одобряю. Девушку знаю, мать ее глубоко уважаю. Мир вам, совет да любовь.

— Спасибо, Антон Матвеевич. Но о работе…

— Никаких разговоров. Не порти себе настроение. Будешь упрямиться, соберу бюро и всыплем тебе по первое число в порядке свадебного подарка. Ясно?

— Ну что ж, — улыбнулся Олег Павлович, — пожалуй, и вправду не стоит сегодня о работе. Но не забудьте: последнее слово осталось за мной.

— За тобой, за тобой, — засмеялся Антон Матвеевич. — Экий ты, брат, упрямый, даже в такой день упрямишься.

Потом Ивина поздравил Домашнев. Как всегда чистенький, аккуратненький. Поздравлял от души, и Ивину показалось, что даже с завистью. Узнав, что Олег Павлович появился, в комнату к нему сбежались почти все сотрудники парткома, жали руку, хлопали по плечу, а Анна Иванна чмокнула Олега Павловича в щеку и похвалила:

— Ты у нас молодцом!

Ей такое дозволялось.

То был чудесный майский день. Хотя бы потому, что они — Олег и Тоня — остались, наконец, одни. Эта свадебная карусель как закрутила их обоих, так вот только сегодня и отпустила. Со свадьбой повременили — пока не отсеялись. Зато потом молодых поздравить явилась добрая половина Медведевки — первый день пировали у невесты. Лепестинья Федоровна, подвыпив, хвасталась, что без нее свадьба едва ли бы состоялась. Может, она и права. Олег Павлович пригласил на свадьбу бабку Медведиху, но та придти наотрез отказалась, хотя поцеловала его по-матерински в лоб. Она одобряла выбор. Ничего ему не сказала про своего Григория, но он заметил, что она за эти дни сильно сдала, как-то сразу сгорбилась, насмерть устала.

Прикатил Медведев. Поставил перед молодыми настольные, вправленные в каслинское литье часы и произнес маленькую речь:

— Говорят, счастливые часов не наблюдают. Пусть себе говорят, но я советую тебе, Олег, поглядывать на них почаще. Понял? Почаще. Не то может получиться морока. Разнежишься с молодой женой, забудешь на часы поглядеть — может убежать работа, может, может, не спорь, хотя она и не волк. Не догонишь. Коли на работе забудешься, домой опоздаешь — тоже мало радости. Молодая жена может убежать, попробуй найди еще такую. Вот она какая красавица, и вообще в нашей Медведевке все бабы красивые, верно я говорю? Шутка сказать — из других сел к нам за невестами ездят. Это что-нибудь да значит!

Иван Михайлович залпом осушил стакан водки, проглотил половинку соленого огурца и исчез, сказав:

— Не могу больше — дела!

Был на свадьбе и Викул Медведев со своей рябой ненаглядной Нюркой. Норовил пересесть поближе к Тоне, а Нюрка старательно его оттаскивала, пробирая шепотом, чтоб другие не слышали:

— Куда лезешь, кобель этакий. Я тебе натру дома румянец на лбу!

— Взъелась баба, — удивлялся подвыпивший Викул и доверительно шептал Ивину:

— Повезло тебе, мужик, такую бабу отхватил.

А Нюрка зло повела на него своими глазами и с усмешкой спросила, призывая в свидетели Олега Павловича:

— Я тебе плоха, да? Нет, вы посмотрите на него, люди добрые, варнак варнаком, а еще что-то!

— Будя, будя, — добродушно отмахивался Викул. — Шутить нельзя, да?

Когда свадьбой выходили на улицу и плясали прямо на лужайке, Олег Павлович увидел свою квартирную хозяйку. Бабка Медведиха стояла возле дома, опершись спиной на калитку. Она скрестила на груди натруженные узловатые руки, вся в черном, по-прежнему суровая и гордая, глядела, как отплясывает барыню Викул Медведев, а Нюрка ходит вокруг него лебедушкой; как девчонки-доярки, подружки Тони, выталкивают в круг молчаливого Зыбкина Никиту, а он отчаянно упирается, но хорошо уже то, что не сходит с его рябого лица добрая улыбка. Смотрит бабка Медведиха на чужую радость и, наверно, горько думает, что ей такой радости никогда уже не дождаться. Оба ее сына сложили головы на чужбине, она даже не знает, где их могилы, радость ее и надежду унесла война. Осталось ей только одно — смотреть на чужую радость.

Но вот отпелась и оттанцевалась свадебная кутерьма. Олег с Тоней поспешили уйти из дома и очутились далеко за селом.

СОЛНЦЕ

Было солнце, очень много солнца. Его можно было черпать пригоршнями и пить, как брусничный сок; его можно было поймать на молодом, еще клейком листочке березы; его можно было потрогать рукой на ярко-зеленой веселенькой стрелочке только-только взошедшей пшеницы — ее целое поле, ровное, бесконечное. Солнце можно было понюхать — оно пахло горьковатым запахом проснувшихся после долгой зимы берез, медовой сладостью сирени, которой в селе росла тьма-тьмущая, и парным духом земли. Его можно было услышать — лучи, пробившись сквозь листву, натянулись в жгучие струны, и эти струны, если прислушаться, мелодично звенели. Солнце можно было услышать и в неуемной воркотне речушки, и в знакомой песне жаворонка.

Олег и Тоня шагали и шагали вперед, сами не зная куда, и им радостно было, что взору открываются новые и новые дали: то ровные без единого деревца и зеленые-зеленые от всходов; то горбатые, в праздничном одеянии берез, в синем мареве, насквозь пронизанном солнечным светом.

И не хотелось думать, что где-то есть города, в которых шумят трамваи и дымят заводы, что где-то есть села, такие, как Медведевка и их райцентр, там люди тоже жмутся друг к другу, а здесь такой простор. Нет, не хотелось об этом думать, потому что радовала и манила вперед солнечная весенняя дорога. Жажда шагать и шагать была еще сильнее от того, что рядом плечо к плечу, идет человек, возле которого жизнь делается красивее и чище, человек, при одной мысли о котором радостнее стучит сердце и хмельно бродит кровь, возле которого думается лучше и мечтается безудержно.

Они шагали до тех пор, пока из-за увала не вылетела черная «Волга» п помчалась им навстречу. Олег потянул Тоню на обочину, и они остановились, ожидая, когда машина проскочит мимо. Но «Волга» неожиданно затормозила, и Грайский, приоткрыв дверцу, подозвал к себе Ивина. Сказал с укором:

— Не слышу вашего ответа.

Собственно, думать о работе не было времени, не решился еще — куда пойти. Пожал неопределенно плечами. Грайский мимоходом глянул на Тоню, стоявшую в сторонке, улыбнулся одними глазами.

— Решай, решай, — сказал он, — время дорого.

— Хорошо, Петр Иванович. На днях я позвоню.

— Зачем звонить? Поеду обратно, заеду в партком. Будь готов к ответу. Счастливо! — он приподнял руку в знак прощания и захлопнул дверцу. «Волга» мягко сорвалась с места. Тоня подошла к Олегу, взяла его за руку повыше локтя обеими руками, спросила:

— Кто это?

— Грайский, секретарь обкома.

— Что ему?

— Да все о работе.

Подосадовал на Грайского. Проехал бы мимо, не останавливаясь. Так хорошо, бездумно им было. А тут снова вернулись беспокойные мысли. Их уже не остановишь, эти тревожные мысли. И встала перед взором бабка Медведиха такой, какой он ее видел у ворот — в черном, скорбная и гордая. Она не злая, она радовалась его, Олегову, счастью, но не хотела делить его радость, хотела гордо остаться в стороне. Сыны ее спят беспробудным сном, такие молодые, пригожие и крепкие, а она живет, хранит о них воспоминания и думает о том, что лучше бы лежать в сырой земле ей, а им жить да жить.

Вспомнил Олег Павлович в эту минуту и Лихарева. Федор Алексеевич сидит на корточках, держит в ладони проклюнувшееся пшеничное зерно, глазами показывает Олегу Павловичу на бледный зеленый росток и восхищенно говорит:

— Сила, а?

Да, в этом зерне могучая сила. Сила в этом просторе, в земле, в человеческих руках и разуме, во мне, в Тоне.

Эх, Олег, Олег! Думал, если кончилась свадебная кутерьма, если рядом любимая, то, значит, можно уйти в какую-то неведомую даль, где только солнце и простор? Где никто не будет тебя донимать въедливыми вопросами о перестройке, где можно не думать о несуразностях жизни? Тогда о чем же думать? Сама-то радость в беспокойстве, а в застое только лягушки квакают. А что перестройка? Прошумит поздним ветром, а Лихарев со своей неистребимой любовью к земле, со своим святым беспокойством останется. И коммунист Медведев останется, смелый хозяин и человечный человек. Вот бы в одну упряжку с ним, этот застояться не даст, с этим покоя не будет. И не надо! Черт с ним, с покоем. Я люблю жизнь, значит, ненавижу застой.

— Ты о чем? — спросила Тоня.

— О жизни, — ответил он.

Она поняла его, она всегда будет понимать его с полуслова. И сама она в эту минуту думала о жизни, о том, чтобы вот так всегда было хорошо и чтоб никто и никогда не звал ее Олега в городскую тесноту из этого удивительного и тревожного мира. Им здесь жить и растить детей.

И не будет им никогда покоя.

ДОРОГУ НАЙДЕТ ИДУЩИЙ

1

Андрей проснулся ночью. Недалеко выли волки. Это было невероятно, чтобы в июле выли волки. Но Андрей проснулся именно с таким ощущением, будто сон его нарушило заунывное, хватающее за душу завывание: у-у-у-о-о-у-у.

Дверь избушки была открыта — даже ночью стояла духота.

В густо-синем мраке застыли сосны. Сразу за ними обрывался лес, зияла темная пустота. Дальше мрачнела дальняя гора, над ней мигала зеленоватая звездочка.

Пахло увядающей травой и еще чем-то терпким и очень знакомым, кажется, полынью.

Андрей потянулся, хотел было поднять над головой руки, вытянуть их, но ойкнул. Вот так всегда забывал о своей болезни.

Андрей снова прислушался: по камням будто кто-то ходит. Шуршали мелкие камешки. «Что такое?» — в тревоге подумал Андрей и поднялся на лежанке.

Вдруг совсем рядом, за стеной избушки завыл волк: у-о-о-у-у!

Ему вторил другой.

У Андрея побежали по спине мурашки. Схватив топор, выглянул наружу. Что-то непонятное творилось в природе. Это Андрей понял сразу.

На горе было прохладнее. Однако воздух не был так чист, как вечером. В него примешался горький запах дыма.

Андрей взобрался на большой камень-шихан и все понял: у северного подножия Егозы начался лесной пожар. Андрей вернулся в избушку, крутнул ручку допотопного телефона и, схватив трубку левой рукой, закричал:

— Ало! Ало! Кордон! Кордон!

Кричал он, наверно, с минуту, пока не проснулась телефонистка.

— Кордон? Это Синилов, наблюдатель с Егозы. В пятнадцатом квартале пожар. С вечера не было. Ничего не было. Это недавно.

Андрей повесил трубку на рычажок, вышел из избушки и сел на камень.

Вот отчего выли волки. Их потревожил пожар.

Сейчас не только волки бегут от огня. В ночной тайге, такой таинственной и необъятной, сейчас паника.

А пожар разгорался. Он бушевал внизу. Темнота скрадывала расстояние: казалось, до него рукой подать, хотя было пятнадцать километров.

Ночь была многозвездной. Вдалеке, слева и справа, стыли горы. Тишина стояла такая, будто весь мир прислушивался и настороженно ждал каких-то событий.

Андрей смотрел на всполохи пожара. Он представил: на кордоне сейчас подняли тревогу. Первая группа сезонных рабочих, вероятно, уже брошена на грузовиках к месту пожара. Завтра утром, а может быть, и ночью придут люди из города. И начнется ожесточенная борьба между людьми и стихией. Огонь отрежут, сожмут в тиски. Он будет бесноваться, кое-где сумеет прорвать кольцо блокады. Но ему вновь отрежут путь.

В детстве Андрею приходилось тушить лесной пожар. А теперь вот он, двадцатипятилетний парень, слесарь первой руки, вынужден прозябать на горе в жалкой роли наблюдателя.

До него жил старик. Жаловаться стал: тяжело подниматься на такую гору. Жить все время на горе нельзя. То продукты нужны, то вода вышла. А помощников нет. Вот и взяли сюда Андрея. Врач одобрил:

— Удивительное место! И воздух горный, и беспокойства меньше. Поправишься — на операцию можно.

Жил Андрей на Егозе третий месяц. Это был первый лесной пожар при нем.

2

Утром, когда поднялось солнце и рассеяло в низинах белесый туман, взору открылись неохватные дали. На восток зеленым ковром расстелилась холмистая равнина со светлыми озерами, бурыми прямоугольниками порубковых вырезок. Кое-где еще таял туман, а там, где по буграм раскинулся городок, туман был гуще и темнее, к нему примешивался дым заводов и железнодорожной станции.

А на все другие стороны света дыбились лесистые горы.

В пятнадцатом квартале и его окрестностях поднимался над лесом белесый дымок. Он полз по верху тайги, надвигался на гору, но до вершины не доходил — растекался по сторонам. У избушки пахло гарью.

День обещал быть опять жарким — туманные росы и чистое, немножко сероватое небо по горизонту. Андрей позавтракал и устроился в тени возле избушки.

Чувствовал ли он одиночество? Конечно, его тянуло к друзьям. Особенно грустно становилось под вечер или в бессонные ночи, а такие бывали нередко. И в то же время одному быть приходилось редко, а это все-таки скрашивало однообразие, отвлекало от дум.

На Егозе скрещивались многие лесные тропы. Были и удобные пути — через перевалы, в обход горы, по северному и южному склонам.

Но большинство троп, однако, пересекались на вершине Егозы. И путь труднее, и подъем круче, а вот шли именно здесь. Как бы человек ни привык к равнине, к степному раздолью, попав однажды на гору, увидев красоту родной земли с птичьего полета, он никогда не упустит случая еще раз бросить взгляд на синие дали с высоты.

С самого мая, когда кругом все зазеленело и стало по-летнему тепло, появились на горе младшие школьники — у них начались каникулы. У Андреевой избушки то и дело слышался гомон детских голосов. Ребята лазили по склонам, по теневым местам и собирали кислицу. Любили ребята эту кисло-сладкую траву. Приходили на гору и новички. Их можно было узнать сразу: держались они не так уверенно, боялись еще леса.

Особенно запомнился Андрею вихрастый черноглазый мальчуган в новеньких тапочках, Андрей спросил тогда с улыбкой, зачем он надел новенькие тапочки — здесь же сучья да камни.

Мальчишка недоуменно посмотрел на бородатого дядю и сказал:

— Так ведь это мама специально купила!

В июне поспела земляника. Словно бы весь лес наполнился ее чудесным запахом. Земляникой пахли ветры; девушки, отдыхающие у избушки, приносили столько этого аромата, что Андрей пьянел.

Девушки смеялись над ним:

— Сколько тебе лет, дедушка?

Андрей поглаживал черную окладистую бороду, большим пальцем важно раздвигал черные, с рыжинкой усы и говорил:

— А ну, которую поцеловать?

Девушки со смехом выталкивали какую-нибудь тихоню. Андрей приближался. Та, закрыв лицо рукой, пятилась, визжала. Девичий смех, кажется, слышали и на кордоне. Недаром телефонистка спрашивала по телефону полунасмешливо, полуревниво:

— У тебя опять ягодницы визжали?

Когда уходила такая веселая компания, Андрей ложился на траву и вспоминал.

…В январе он поехал на целину. Попал в новый совхоз, там его избрали в комитет комсомола, и встретился с Дусей. Она тоже была членом комитета. Скромная, с красивыми косами, карими глазами, которые удивленно и радостно смотрели на мир. При встречах — Андрей заметил — она смотрела на него именно так: удивленно и радостно, словно бы говоря: «Ах, как замечательно, что ты есть на свете, как я рада, что у меня есть такой друг».

С нею рядом легче жить и работать. На комитете журила кого-нибудь, словно бы удивлялась: «Как это у нас еще водятся такие глупости?»

И всем становилось неловко от того, что такие глупости действительно еще живучи.

В восемнадцати километрах от центральной усадьбы совхоза Степного образовалось Южное отделение. На комитете возник разговор, что там еще не создали комсомольскую организацию, хотя комсомольцев туда уехало много. А скоро уже полевые работы. Дуся тогда спросила:

— Как же так получилось, ребята?

После долгих споров, которые, собственно, свелись к тому, что комитет проморгал такое важное дело, к единому мнению не пришли. Ни у кого и мысли не было, чтобы направить на новое отделение в мартовскую сумятицу кого-нибудь из членов комитета.

Тогда Дуся поднялась, откинув с плеча за спину косу:

— Для чего ж тогда воду в ступе толкли? Надо ж, товарищи, немедленно туда ехать!

Ехать было нельзя, все это понимали. Снег таял вовсю: попробуй-ка, проберись сейчас через овраги! Тогда Дуся вызвалась идти пешком. Все запротестовали, поднялся спор. В конце концов секретарь разозлился и закричал:

— Да замолчите вы наконец!

Дуся настаивала на своем, и ее поддержал Андрей — он хотел идти с нею. Махнули рукой на упрямую девчонку, и Дуся собралась в путь. От попутчика наотрез отказалась. Андрей сначала обиделся. Но можно ли было сердиться на Дусю? Она отправилась в путь чуть свет. Андрей поджидал ее за околицей. Принес обыкновенную лыжную палку — все же в дороге с палкой было удобнее. И опереться можно, и прыгать легче, если потребуется.

Дуся улыбнулась:

— Спасибо, Андрюша. А я не догадалась.

И она пошла. Оглянулась, помахала ему рукой и скрылась за увалом.

О ней ничего не слышно было больше недели. В комитете начали беспокоиться, кляли себя за то, что отпустили ее одну. Уже согнало снег с полей, обмелели ручьи в оврагах. В один из ярких дней начала апреля ворвалась на центральную усадьбу бричка, запряженная парой лошадей, а на бричке — пятеро комсомольцев и с ними Дуся. Въехали в село с песней, подкатили к дому, где помещался комитет комсомола. Один из приехавших заорал во все горло, не вылезая из брички:

— Алло! Секретарь! Принимай нового секретаря комсомольской организации Южного!

Кто был в комитете, все высыпали на улицу. Ребята вывалились из брички, бережно высадили Дусю.

— Молодец, Дуся! — сказал обрадованный секретарь комитета.

Пожал ей руку и Андрей, спросил:

— А где же секретарь Южного?

— Здорово живешь! — засмеялись комсомольцы. — А кому ты сейчас руку жал?

— Да вы что, ребята!?

— Ничего! Избрали и все. Такие девушки самые подходящие для нас.

Дуся взглянула на Андрея, и он понял немой вопрос: «Как же могло быть иначе, Андрюша?»

Ох, как скучал теперь Андрей по девушке и ребятам из совхоза. Много читал. В правом углу избушки пристроил что-то наподобие книжной полки. Мало пришлось учиться: кончил только восемь классов. Мысль об учебе не покидала никогда. Крутая перемена в жизни из-за болезни принесла множество свободного времени. И книги поглощались одна за другой.

У Андрея было пылкое воображение и хорошая память. Порой забывался, и тогда оживало прочитанное. То виделись высокогрудые гордые ладьи князя Олега, смелые схватки с византийцами и Олегов щит на вратах Царьграда. То Жанна Д’Арк, чудесная девушка, облаченная в тяжелые рыцарские латы, увлекала французов на битву за родину против иноземцев. Вместе с Колумбом отправлялся в опасные путешествия искать сказочную Индию, мчался на каравеллах сквозь буйный океан, а впереди была неизвестность, лишь морские чайки были предвестниками легендарного открытия. А потом путешествовал с отважным Никитиным, и голубая Индия поражала его своими чудесами.

…Пожар, кажется, потушили. В том месте курился белесый дымок. Еще роса на траве не обсохла, еще в голубой лесной тени было прохладно, еще солнце палило не так жарко. Расстелил в тени избушки одеяло и забылся над книжкой.

Отвлекли ребячьи голоса. Отложив книжку, Андрей приподнялся. Их было четверо, этих голосистых мальчишек. Они поднимались на вершину по северному склону, выбрались на кремнистый гребень и направились к избушке. Впереди вышагивал старый знакомый, тот самый вихрастый мальчуган, которому мать купила новые тапочки для лесных хождений. Звали его Борисом.

Гомонливая компания подошла к Андрею. Он поднялся. Мальчуганы наперебой стали о чем-то рассказывать. Андрей засмеялся и сказал:

— Обождите. Не все сразу. Давай говори, Борис.

— Там дикий козел в яму провалился! — выпалил Борис, и мальчуганы снова загалдели, стараясь перекричать друг друга.

— Тише! — рассердился Андрей. — Какой козел?

— Обыкновенный. Только без рогов, — сказал Борис.

И ребятишки повели Андрея к месту происшествия. Спустились вниз, пробираясь сквозь заросли малины. Впереди шел Борис. Иногда он вовсе пропадал из глаз Андрея — высокий был малинник, и только среди зелени алела тюбетейка. Андрей подумал тепло: «Следопыт! Как он тут быстро освоился!»

Возле шурфа остановились. Когда-то в этих местах ходили геологи, набили шурфов, а потом забросали их жердями. Но этот шурф был мелким и поэтому его оставили открытым. Дожди и весенние воды размыли края, сделали их пологими.

На дне ямы действительно что-то лежало. Нагнувшись, Андрей увидел молодую красивую косулю с рыжеватой шерстью. Она испугалась, стремительно рванулась вперед, вскочила на ноги. Но тут же, жалобно вскрикнув, упала и печально глядела на людей большими иссиня-черными глазами. Бока вздрагивали, а черная влажная мордочка неожиданно потянулась к Андреевой руке. Кто-то из мальчуганов оступился, косуля снова дернулась, забилась, и Андрей укоризненно сказал:

— Не бойся, дурашка. Мы не тронем тебя. Вот что, — обратился он к мальчишкам, — давайте вытаскивать.

Андрей отстегнул свой ремень и подал Борису. Нашлось еще три ремня, правда, маленьких, но когда их связали вместе, получилась длинная ременная веревка. Борис прыгнул в яму. Не без труда он просунул косуле под брюхо ремень и связал концы над спиной.

Общими усилиями удалось вытянуть косулю из шурфа. Она настолько была испугана, что не сопротивлялась, а только смотрела на людей печальными глазами.

Косуля лежала на земле и не поднималась.

— Она, кажется, ногу повредила! — присвистнул Андрей. — Плохо!

Так молодая косуля очутилась у Андреевой избушки. Андрей вместе с Борисом сделал загончик, где и поселил пострадавшую. Двух других мальчуганов послал вниз за водой. Сначала животное пить отказывалось, подозрительно посматривало на людей.

— Идем отсюда! — махнул Андрей здоровой рукой, и они спрятались за деревьями. Косуля робко потянулась к ведру, но резко отпрянула — смущал человеческий запах. Однако жажда взяла верх. Косуля приложилась к ведру, и уже никакая сила не могла оторвать ее от влаги.

Теперь Борис целыми днями пропадал на горе. Он где-то раздобыл ржавый серп, резал им для косули траву, бегал за водой к роднику, что пробился у подножия горы, часами просиживал с Андреем, донимая его вопросами.

Андрею нравился смышленый мальчик, нравились бойкие черные, как смородинки, глаза. Неожиданные вопросы Бориса ставили в тупик.

— Дядя Андрей, почему сколько мы ни ухаживаем за козочкой, а она боится нас? — спрашивал он, и глаза в ожидании ответа смотрели прямо на Андрея. Синилов объяснял, что козочка выросла в лесу, дикая, и у нее инстинкт такой — бояться всех, потому что ее могут обидеть или волки, или медведи, или рыси.

А Борис мотал головой и упрямо твердил:

— Мы же ее не обижаем!

Однажды Борис задержался на горе дольше обычного. Андрей забеспокоился, стал выпроваживать мальчугана домой.

— Иди, иди, — говорил он, подталкивая Бориса в плечо. — Мать потеряла тебя, а потом и мне влетит за компанию.

— Не, мама не заругается. Она же знает, где я.

— Все равно. Уж ночь скоро, а идти тебе далеко.

— Я возьму, да и заночую у вас, в избушке. Вот хорошо-то будет!

— Не валяй дурака! — рассердился Андрей.

— У меня мама хорошая. Я ей сказал: мама, может, я заночую у дяди Андрея. Она говорит: ночуй, только будь осторожен. Чудная! Волки тут, что ли?

— И волки есть.

— Ну, уж и волки! Они сейчас человека не трогают.

— Попробуй попадись им на зуб! — улыбнулся Андрей.

— Нет, правда. Они сейчас смирные. Наша учительница рассказывала. И мама. Она тоже учительница.

— Гляди, Борис! — погрозил пальцем Андрей. — Как бы нам с тобой нагоняя не было!

— Не!

Они поужинали, накосили косуле свежей травы. Андреи вдруг спросил:

— Где у тебя отец работает?

— Отца у меня нет, дядя Андрей, — тихо отозвался Борис, вздохнул, поднял глаза-смородинки и добавил:

— Он с другой тетей живет.

— М-да-а… — произнес Андрей и привлек мальчугана.

Тот доверчиво прижался и в порыве откровенности поведал:

— Вот вырасту, я с ним не буду разговаривать. Пусть знает!

Не ложились спать допоздна. Уже звезды высыпали на темном небе. Так и сидели молча на пороге избушки, прижавшись друг к другу.

3

Утром явилась мать Бориса. Борис заметил сначала, как за кустами шиповника мелькнула белая косынка и синяя кофточка. Когда мать вышла на чистое место, вскрикнул радостно:

— Мама идет! — и сломя голову кинулся навстречу. Андрей нахмурился. Этого еще не хватало! Придется сейчас оправдываться. И почему он вчера не настоял на своем, не отправил мальчика домой?

Андрей спустился к загончику, бросил косуле охапку травы, поставил ведро, а сам с тревогой наблюдал, как Борис с матерью подошли к избушке.

— Дядя Андрей! — крикнул Борис. — Идите скорее сюда.

Андрей откликнулся и, внутренне робея, стал подниматься наверх. Гостья на вид была еще молода — лет тридцати, не больше. Лицо открытое, милое, с такими же глазами, как у Бориса. Только эти глаза не были такими наивно-чистыми, как у сына. В них проглядывала житейская мудрость. Роста она была невысокого, с заметно полнеющей талией.

— Здравствуйте, — буркнул Андрей, — мы вас не ждали.

Она приветливо кивнула головой и улыбнулась:

— А вас за Берендея можно принять, — и протянула Андрею руку:

— Нина Петровна Орлова, мать Бориса.

— Очень приятно, — смутился Андрей. — Синилов.

— Дядя Андрей, — опять улыбнулась Нина Петровна. — Этот Миклухо-Маклай, — потрепала она по голове сына, — о вас мне все уши прожужжал. Вот я и решила познакомиться с вами. Благо, предлог был: Боря у вас ночевал. Материнское сердце ревниво!

— Вы знаете, — в отчаянии сказал Андрей, — мне вас угощать нечем.

— Господи! Разве я за угощением шла!

— Тогда садитесь, хоть сюда, — он показал на порог избушки, — хоть сюда, — кивнул на камень, в зависимости от обстоятельств служивший то стулом, то столом.

Нина Петровна села. Разговор не клеился. Андрей, взглянув украдкой на Орлову, поймал на себе ее пристальный взгляд. Стало неловко, и он с грубоватой прямотой спросил:

— За Бориса боитесь?

— Что вы! — смутилась она. — Я просто подумала: зачем вам такая пышная борода? Она не украшает вас.

— Но парикмахер не догадался прийти.

— Вы сами!

Андрей поморщился, потупил взгляд: ему всегда делалось больно, когда кто-нибудь невзначай напоминал о болезни. Правую руку он не мог подтянуть не только до подбородка, но и до груди. Одолевал туберкулез плечевой кости…

Андрей резко поднялся, вошел в избушку. Хотя ему вовсе не нужно было звонить на кордон, все-таки крутнул ручку, взял трубку и спросил время. Это немного охладило.

Когда он появился снова и сел на порог, Нина Петровна ушла с Борисом за ягодами. Андрей взял книгу, но не читалось. Сходил к загородке — там делать было нечего. Лег на спину и стал думать, а думы путались. Осенью поедет на операцию — чистить кость будут. Скорее бы!

Ягодники вернулись поздно, отдохнули у избушки и собрались домой. Нина Петровна спросила на прощанье:

— Вы не обидитесь, если я завтра обернусь парикмахером?

Хотелось сказать спасибо, а вырвалось другое:

— Не стоит. Лучше отпустите завтра Бориса.

— Хорошо, — задумчиво произнесла она, — наверное, я его отпущу.

А назавтра пришли оба. Андрей сам себе сознался, что ждал обоих.

— Берегитесь! — весело сказала Нина Петровна. — Я принесла самое страшное для бороды: ножницы и бритву.

— Вот вы, в самом деле, какие! — пробормотал Андрей. — Лишние хлопоты.

— Какие там хлопоты, я все равно в отпуске, делать мне нечего. Присаживайтесь, где удобнее. И не возражайте! Бориска! Разведи костер и согрей воды. Пока я стригу, чтоб вода была готова!

Андрей покорился. Нина Петровна, как заправский парикмахер, пощелкала ножницами, нахмурилась, сжала губы, обошла вокруг Андрея.

— Ну-с! — улыбнулась она. — Начнем!

Андрей смущенно прятал глаза.

Когда он, чисто выбритый, чувствуя непривычную легкость на щеках и подбородке, поднялся и улыбнулся благодарно, Нина Петровна посерьезнела сразу, взглянула на него с удивлением, будто увидела его впервые.

— Боже! — тихо произнесла она, прижав руки к груди. — Да вы еще совсем мальчик! Сколько же вам лет, Андрей?

— Скоро будет четверть века.

— Двадцать пять! — грустно качнула она головой. — Совсем, совсем мальчик.

С тех пор Нина Петровна частенько наведывалась к Андрею. Что-то влекло ее сюда, ему это было приятно. Однажды она пришла без Бориса. Андрей вопросительно приподнял черные брови, и она поняла, пояснила:

— Друзья сговорили на рыбалку. Просил не выпускать козочку. «Мама, говорит, пусть дядя Андрей козочку не выпускает. Завтра приду и выпустим вместе».

Косуля за это время поправилась. Хоть и не пугалась своих спасителей, а все же вела себя беспокойно, тосковала по воле.

— Ну, что ж, — согласился Андрей, — у него, пожалуй, больше прав ее выпустить, чем у меня. Подождем.

Нина Петровна присела на камень, Андрей — на свое любимое место, на порог избушки. Обхватив руками колени, Нина Петровна вглядывалась в зыбкое марево, что струилось перед соседней горой. Ветерок шевелил на висках завитки русых волос, и Андрею почему-то очень хотелось потрогать их рукой.

— Что вы так на меня смотрите, Андрей? — спросила Нина Петровна. — Наверное, думаете, какая я старуха? Мне и самой иногда кажется, будто я прожила на свете сто лет, а жить все равно хочется. Расскажите что-нибудь о себе.

И от того, что она заговорила с ним так задушевно, словно с близким, кому можно сполна довериться, ему захотелось рассказать о себе все.

Синилов взял в руки камешек и, крутя его пальцами, тихо начал:

— Мать была больна. Я не помню: ласкала она меня когда или нет. Я самый младший в семье. В войну она умерла. Мне тогда было двенадцать лет. Может, вам не интересно?

— Продолжайте, пожалуйста, прошу вас.

— И остался я один. Жить к себе взял старший брат.

Андрей грустно улыбнулся, вспоминая те далекие и вместе с тем близкие годы, одновременно горькие и радостные.

А было у него три брата. Старший — Василий, молчаливый, угрюмый человек, имел большую семью — шестеро детей, мал-мала меньше. Работал на заводе, на фронт не взяли — остался по брони. Привел в свой дом Андрея и сказал своим:

— Андрюшку не обижать!

Трудно доставалось в большой братовой семье, и не только Андрею — всем. И никогда, никто не упрекнул Андрея, что он лишний рот. Жена Василия не делала различия между ним и своими детьми.

Вскоре после войны прикатил в гости средний брат Виктор. Приехал по какому-то делу: говорил, что в командировку. Навез кучу подарков. Особенно щедр был к младшему брату. Говорил без умолку, горестно вздыхал, сочувствовал трудному житью-бытью Василия и хвастался, что сам устроился лучше. Василий слушал молча, исподлобья наблюдал за Виктором, а потом отрубил:

— Не хвастай! Я лучше тебя живу — у меня дети, видишь сколько! А у тебя нет. Значит, нет у тебя радости.

Виктор обиделся и вскоре уехал. Уезжая, сказал Андрею:

— Ты, брательник, приезжай ко мне. Не покаешься.

Андрей решил воспользоваться приглашением. Не то, чтобы уехать хотел в Свердловск насовсем, нет, просто погостить, посмотреть на город. Жена Василия собрала ему чемоданчик, и Андрей отправился в путь.

— Зря! — в напутствие сказал ему Василий. — А впрочем охотку не сбиваю. Съезди.

В большом, шумном городе Андрей с трудом разыскал квартиру Виктора. Робея, нажал кнопку звонка. Дверь открыла дородная сердитая женщина в цветастом халате. Андрея осмотрела подозрительно.

— Кого надо? — сурово спросила она. Андрей назвался. У хозяйки это не вызвало особой радости. Равнодушно повернулась к гостю спиной и крикнула:

— Витя! К тебе!

Виктор вышел в полосатой пижаме, в тапочках на босу ногу. В коридоре горела лампочка, и тусклый свет ее глянцем ложился на лысину брата.

— А! — произнес он. — Ты! Ну входи, входи.

Хозяева оставили Андрея в кухне, а сами ушли в другую комнату советоваться. Андрей чутко прислушивался к бубнящим за стенкой голосам, но понять ничего не мог.

Наконец Виктор появился в кухне один, присел напротив Андрея и, пряча глаза, начал:

— Видишь ли, какое дело, брательник. Тут у нас появились непредвиденные обстоятельства, так что ты сам понимаешь…

От обиды сжалось сердце: да, Андрей понял, почему так мялся брат, так заискивающе улыбался: не хотелось принимать лишнюю обузу. Ну и пусть.

— Я тогда пойду, — упавшим голосом произнес Андрей. — Я пойду.

— Ты не торопись, — забеспокоился Виктор. — Ты хоть переночуй.

Андрей поднял глаза и вдруг увидел, какое багровое, до противного багровое лицо у брата. И эти капельки пота, выступившие на лбу, тоже были противными, и лысина отсвечивала противно. У Андрея даже дрожь прошла по телу.

— Нет! Я пойду, — уже твердо заявил Андрей. — Я еще успею на поезд.

— Смотри, смотри, тебе виднее, — пожал плечами Виктор. — А то бы переночевал. Утро вечера мудренее.

Виктор ушел в комнату, и Андрей отчетливо услышал, как он переговаривался с женой, сколько дать на дорогу непрошеному гостю. Виктор назвал какую-то сумму, а жена грубо перебила его:

— Не сори деньгами. И сотни ему хватит. Подумаешь, барин какой!

Виктор появился в прихожей и виновато, украдкой сунул Андрею сотенную бумажку. Андрей не взял. Бумажка упала на пол.

— Чудак человек! — удивился Виктор. — Деньги ведь. Бери, бери. Пригодятся.

Андрей выбежал из квартиры, услышал, как жена Виктора прорычала вслед:

— Щенок!

Андрей кинул камешек под гору, вздохнул: его и сейчас мучила обида на Виктора, на его жену.

— Ох, какие эгоисты! — воскликнула Нина Петровна. Возле уголков рта резко обозначились горькие складки, и в глазах затрепетал холодный огонек. На лице появилось выражение горечи и презрения.

— Уж так устроен, наверное, свет, — тихо проговорила Нина Петровна. — Людей вокруг много, хороших и плохих, а живет каждый для себя. И думает о себе.

— Не всегда так.

— Мало еще вы жизнь знаете, Андрей, не хлебнули ее через край и не дай бог. Я ведь тоже когда-то так думала. Я много мечтала, торопила время — хотелось скорее будущего. Каким оно было лучезрным, боже мой! В двадцать лет полюбила парня, тихого, скромного, умного. Я быала счастлива, и все люди, казалось мне, были счастливы! Счастье затмило глаза, ничего я не замечала и замечать не хотела. А мой любимый женился на другой.

Нина Петровна потупила голову, несколько минут сидела молча, потом продолжила:

— Но время — лучший лекарь. Боль в сердце притупилась. Я стала забывать измену. Молода была. Думаю, все равно найду свою долю — должна же она быть, эта хорошая моя доля, если мать на свет родила! Повстречался один мужчина, представительный, ласковый. Поженились. Я уже институт окончила, он учился заочно. Помогала ему как могла, поддерживала. Бориска у нас родился. Вот, думаю, и моя доля нашлась. Успокоилась. Выучился мой муж, инженером стал. Помоложе встретил, девочку почти, и опять осталась я одна. Теперь единственная во мне вера — это мой сын. Тяжело мне, ой как тяжело — ни одной близкой души на свете нет. А у меня душа горит, кричать хочется. Ведь мне тоже хочется жить по-человечески. Разве я не имею на это право?

Уходила Нина Петровна от Андрея расстроенная воспоминаниями, откровенным разговором.

— Вы уж меня извините, — печально улыбнулась она на прощанье, — что я так с вами откровенна. Ведь мне тоже хочется поговорить с кем-нибудь.

Жалко было эту славную маленькую женщину. Ободрить бы ее, сказать бы ей такие слова, чтоб веселее стало у нее на сердце. Да только не знал таких слов Андрей, не умел утешить. Он только сказал:

— Приходите еще, Нина Петровна. С вами так хорошо!

4

Вскоре начались дожди. Маленькую избушку обдувало со всех сторон ветрами, обмывало холодными дождями. Тоска одиночества настойчивее и настойчивее овладевала Андреем. Неожиданно пришел племянник Демид. Они были почти ровесниками — Демид был всего на два года моложе. Но плечистый, краснощекий, с диковатым взглядом серых глаз, с медвежьей увалистой походкой он казался старше стройного черноволосого Андрея. Как хорошо, что Демид пришел! Андрей изнывал от одиночества: не появлялась Нина Петровна, не забегал Борис, исчезли ягодницы, надоели бестолковые разговоры по телефону с кордонной телефонисткой. Правда, эти разговоры имели одну положительную сторону: не давали забывать, что в мире еще кто-то существует, кроме него, Андрея. От книжек болела голова. Стихи не давались — сколько ни пробовал их писать.

Демид на горе был впервые: все некогда, дела. Он придирчиво осмотрел избушку со всех сторон.

— Свистит? — спросил он, показывая на щели. И неодобрительно покачал головой:

— Непорядок!

Молча выстрогал маленькую деревянную лопаточку, сходил в лес, принес моху, умудрившись где-то достать сухого, и, посвистывая, закрыл все щели.

— А теперь здорово можно сказать! — скупо улыбнулся Демид, и скуластое лицо с мохнатыми бровями сразу подобрело, стало привлекательным. Демид закурил. Как и отец, говорить много не любил, а уж если говорил — обязательно о деле.

— Держись. Я к тебе не простой. Письма принес.

— Письма?! — вскочил Андрей. — Откуда?

— Увидишь. — Демид полез во внутренний карман пиджака и вытащил сверток из газетной бумаги, перевязанный крест-накрест ниточкой. Андрей поспешно сорвал ниточку. Ах этот Демид! Аккуратнейший человек, любящий всюду порядок, — он и письма постарался плотно завернуть, в несколько слоев. Распутывай одной-то рукой!

— Дай-кось! — Демид не спеша развернул газеты и вывалил на дощатый стол письма. Их было много: в серых, синих, белых конвертах, даже были треугольники.

— Ух ты! — изумился Андрей. — Да тут их, никак, штук тридцать?

— Двадцать семь, — уточнил Демид. — На заводе в комитете комсомола нашел. Спрашиваю на днях: Андрею Синилову писем нет? Думаю, не может быть, чтобы не было. Не такие ребята на целину поехали, чтоб забывать друга. А Ванька Самойлов из механического — он теперь секретарем — говорит: «Нету». Тут Анечка вбегает: «Есть, есть!» Вот бюрократы!

У Андрея на глазах выступили слезы. Он обнял левой рукой Демида и проговорил:

— Спасибо, дорогой!

— Брось! Не я ведь писал, — грубовато ответил Демид, вообще не любивший сентиментов. Докурив папироску, он поднялся:

— Пока! Вижу, не до меня. Потом приду. Что принести?

— Ничего. Ой, и славный же ты, Демидка!

— Ладно, ладно. Да, чуть не забыл: Иван Митрич и Витька Горелов по привету передали, — пожав Андрею руку, ушел, ни разу не оглянувшись. Андрей крепко обрадовался привету от мастера и друга. С Витькой пришли в цех в одно и то же время и попали в заботливые руки Ивана Митрича.

* * *

Ах, какую драгоценность принес Демид! Андрей перебрал письма, нашел прежде всего от Дуси.

Снова в мыслях унесся в далекий целинный совхоз; в бескрайний расхлест полей, в тот самый беспокойный мир, в котором хотел жить Андрей и где теперь жили его друзья. И повеяло весенними запахами талой земли, суровыми степными ветрами, очаровали серебряным звоном мартовские ручьи.

«Андрюша, милый, здравствуй! — писала Дуся — Разве забыл нас? Скажешь: не забыл! А где твои письма? Я пишу тебе четвертое, а ты молчишь. Как ты можешь молчать, если тебе пишут друзья? Тебе плохо, Андрюша?»

— Плохо, Дуся, очень плохо, — прошептал Андрей. — Если бы ты только знала!

Он не стал дочитывать это письмо. Хотелось прочесть ее письма в том порядке, в каком они писались. Вот оно, первое, еще в начале мая пришло на завод. Ну, что стоило переслать вовремя? Демида в комитете знают, да и брат Василий на заводе человек известный.

Дуся в первом письме передавала многочисленные приветы от товарищей — перечень их занял чуть ли не тетрадную страничку.

«Мы тебя не забыли, Андрюша, — писала Дуся. — Ты не беспокойся, пожалуйста. Если к тебе в больнице будут относиться плохо, пиши нам, мы самому министру жалобу напишем».

— Да нет, Дуся, не надо писать министру, ко мне отнеслись хорошо, по-человечески.

«У нас сейчас много, много хлопот. Отделение хуже других подготовилось к посевной, ты же знаешь, какие там были дела. А людей мало. Клавка Меньшикова, — помнишь, тогда в ботиночках приехала, к директору в секретарши попасть хотела? — чуть не убежала. Стала она прицепщицей. Жили в землянке. С поля по суткам не уходили, грязно, холодно. Боже мой! А Клавка не думала так работать. Как можно быть такой легкомысленной? Не понимаю. Ладно, тракторист попался славный. Ты его не знаешь, он приехал позднее, Ленька Кудрявцев — золотой парень, на все руки мастер, и характером спокойный. Два дня Клавка не была в поле. Догнали ее на центральной, постыдили. Сколько было слез! Вернулась, морщится, но терпит. Эх, Андрюша! Выздоравливай скорее. Как ты нужен здесь! Скорее приезжай!»

Во втором письме Дуся с тревогой спрашивала, не случилось ли чего с Андреем очень серьезного. А в третьем просила не забывать старых друзей.

Были письма из комитета комсомола, от знакомых ребят и девушек. Парторг спрашивал, не нужна ли ему, Андрею, помощь.

Ребята рассказывали о своем житье-бытье, сообщали новости, а поэт Петя Колокольцев обещал в скором времени прислать тетрадочку стихов о целине:

«Пришлю я тебе, Андрейка, на память свои стихи. Только уговор, никому не показывай. А будет невмоготу, прочти их и вспомни наши первые дни на целине, друзей вспомни — и, честное слово, легче будет».

«Какие вы чудесные, ребята! Как мне не хватало вашего участия, дружеской поддержки! Что я без вас, без друзей, без Дуси? Несчастный человек! Одинокий, как волк! — думал растроганный Андрей. — А теперь я самый богатый человек в мире: у меня столько друзей! И пропадать мне никак нельзя, нет никакого расчета. Туберкулез кости? Немощь? Повоюем еще!»

И подумал Андрей о Нине Петровне. Опять пожалел ее. Несчастная, одинокая. А что может быть горше одиночества? Знать, что ни одна душа на свете не понимает тебя. Жить с людьми и все-таки жить в одиночку. Страшно! Андрей читал, не помнил точно где, кажется, у Горького, о том, как в наказание человека обрекли на вечную одинокую жизнь, и это было самое тяжкое наказание.

Андрей, не откладывая, сел писать ответные письма. Он плохо умел писать левой рукой. Положил на тетрадь камень, чтобы бумага не двигалась, и выводил каракули. Рука не успевала за мыслями. Андрей хмурился, сердился, но писал и писал.

Когда наступил вечер, он лег на нары, уставший, но довольный тем, что потолковал с друзьями. Так до полночи и лежал с открытыми глазами, думая о недалеком прошлом.

А в крышу нудно и беспрестанно барабанил дождь.

5

В сентябре Андрей собрался в Челябинск. Покидал Егозу с грустью. Перед отъездом побывал еще раз у избушки, посидел на прощанье. Погода выдалась на редкость теплая, воздух был прозрачен. Уже подернулись желтизной березы, и эта желтизна вкрапилась в неуемную зелень сосен. Далекая восточная кромка горизонта строго очерчивалась, а горы на западе казались особенно выпуклыми. Уже повисла над всем этим простором еде уловимая осенняя грусть. Месяцы, проведенные на горе, останутся в сердце и в памяти.

Провожал до вокзала Демид. Василий простился у ворот дома. Нахмурив брови, пожал руку и, видя грустное настроение брата, сказал сурово:

— Крепись!

Надеялся Андрей, что придет на вокзал и Нина Петровна: накануне виделся с Борисом, говорил об отъезде. Жалел Нину Петровну, а понять не мог. Ему казалось, что она слишком пристрастна к людям, смотрит на них с обидой. А жить так, как она, не подпуская к себе никого, ожидая от других только обиды, невозможно. Его порой захлестывало чувство острой жалости к этой одинокой женщине.

Нина Петровна провожать не пришла. Перед отходом поезда появился Борис. Он остановился на перроне, разыскивая Андрея. Увидел и разом просиял, бросился навстречу, держа в руках баночку, завернутую в газету. Подбежав, сунул ее Андрею.

— От мамы! — сказал он. — Варенье из земляники!

— Ну, зачем же! — улыбнулся обрадованный Андрей и прижал здоровой рукой голову мальчугана. Невольные слезы затуманили глаза. Чтобы не показаться Демиду малодушным, Андрей отвернулся, заторопился в вагон. А Демид дипломатично отвернулся и с удивлением принялся рассматривать изысканно одетую, полную женщину, прогуливающуюся по перрону.

— Дядя Андрей, — спросил Борис, — вы еще приедете на Егозу?

— Приеду! — пообещал Андрей, вскочил на подножку вагона, и, раздумав, снова спрыгнул на землю, обнял Бориса, поцеловал в лоб. Потом подтолкнул ласково в плечо:

— Ну, уходи, уходи.

— Мама говорит, чтобы вы поскорее поправлялись. Еще она говорит: будете в Кыштыме, заходите к нам. А еще: поедет мама в Челябинск, навестит вас.

— Спасибо.

Андрей вошел в вагон, а следом Демид втащил чемодан.

Прощанье было коротким. Демид по-медвежьи сжал руку дяди повыше локтя, тряхнул головой:

— Счастливо тебе! Надеемся, выдюжишь…

Скупо улыбнувшись, Демид по-дружески подмигнул Андрею, стал пробираться к выходу. Когда его широкая спина скрылась в тамбуре, Андрей сел на лавку, и лишь теперь затревожились, закружились мысли о завтрашнем дне.

* * *

Лето, проведенное на Егозе, прошло с пользой: Андрей окреп, подготовился к испытанию. Операция была тяжелой. Несколько дней метался в бреду. Ни на минуту от койки не отходила сестра, поддерживала больного уколами.

Рука пылала, будто сунули ее в жаркую печку, а от огня сводит пальцы, плечо, и страшная боль передается всему телу, туманит сознание. Иногда Андрей приходил в себя. Тогда ему казалось, словно кто-то прикасается к кости чем-то металлическим. Каждая клеточка тела напрягалась, становилась восприимчивой к любому внешнему воздействию. Даже легкое прикосновение ко лбу теплой суховатой руки сестры вызывало болезненную реакцию.

Дважды в сутки приходил хирург, садился на табуретку, наклонял к Андрею молодое, всегда до синевы выбритое лицо. Андрею иногда думалось, что это вовсе не хирург, а поэт, потому что у него такие серые мечтательные глаза и высокий чистый лоб. Вот сейчас улыбнется, нащупает пульс и начнет вполголоса проникновенно читать стихи. И белая, похожая на поварскую, шапочка на голове не рассеивала впечатления.

— Как дела, тезка? — спрашивал хирург хриповатым голосом, и очарование пропадало. Голос был грубый. Андрей молчал. А тот, не ожидая ответа, задавал вопросы сестре. Она обстоятельно отвечала, безбожно картавя. Потом все это вдруг проваливалось в какую-то бездну, возвращался оттуда Андрей более ослабленный.

Однажды сестра поведала о том, что у молодого хирурга операция, сделанная Андрею, самая удачная. Об этом говорил сам профессор. После этого Андрей с большой теплотой стал приглядываться к молодому врачу.

Больше месяца длилась борьба за жизнь. Все хирургическое отделение знало об этом, от нянек до больных. Андрей лежал в отдельной комнатушке. И часто больные, которые могли ходить, караулили у дверей сестру и настойчивым шепотом спрашивали:

— Ну, как сегодня?

Огорчались, если состояние Андрея ухудшалось, радовались, если тяжелобольному делалось лучше. Это были абсолютно чужие люди, даже не видевшие ни разу Андрея в лицо, случайно попавшие с ним под одну крышу.

Когда, наконец, настало время переводить Андрея в общую палату, сразу нашлось столько охотников устроить его с собой рядом, что сестра не на шутку рассердилась, заявив, что сама знает, куда поместить больного и пусть, пожалуйста, не вмешиваются не в свои дела.

Андрея поместили в самом углу, подальше от окон и дверей, возле кафельной печки. И все единодушно решили, что выбор сделан удачно, хотя каждый минуту назад считал свое место наиболее подходящим.

Слева соседом Андрея оказался шофер Семен Колечкин, парень лет двадцати восьми, с пятнами веснушек по всему лицу, смешливыми глазами. В них то вспыхивали, то гасли огненные светлячки, точь-в-точь как у кошки. Семен отрекомендовался примерно так:

— Кличут меня Семеном Колечкиным. Сейчас я жертва несчастного случая. Раньше гонял «Победу», теперь, как видишь, самолет, — и показал на правую руку, замурованную в гипс. Рука была согнута в локте и, чтобы не свисала вниз, крепилась особой подпоркой. Один конец ее упирался в гипсовый корсет на боку. Спал Семен на спине, и больная рука хитрым сооружением возвышалась над кроватью. Его и назвал Семен «самолетом».

Вторым соседом был Зиновий Петрович Котов — «профсоюзный бюрократ», как величал его Колечкин. Лет ему было под сорок. Носил почти незаметные маленькие усики. Синилову казались они приклеенными.

Первое время Андрея утомляли «ходячие» больные. Они, каждый на свой лад, старались проявить к нему максимум внимания, забывая о своих недугах. То один, то другой присаживался возле койки, не спеша, с толком рассказывал какой-нибудь забавный случай из своей собственной жизни:

— А у меня, знаешь, однажды было…

И Андрей стал бояться гостей. Услышит неторопливый стукоток костылей или тихие, шаркающие шаги, закроет глаза и гадает: «Мимо или ко мне? Мимо или ко мне? Хоть бы мимо!» Но стукоток прекращался возле Андрея, затем скрипела старенькая табуретка под тяжестью тела, и тихий ласковый голос спрашивал:

— Спишь, сосед, или нет? Я тебе вот гостинцев принес: баба сегодня приходила, так что ты возьми, не брезгай.

Синилов с сожалением открывал глаза, отказывался, благодарил за гостинцы. А потом, конечно, следовал и разговор. Однажды Семен возмутился. Когда подковылял очередной сердобольный посетитель и неизменно ласково спросил:

— Спишь, сосед, или нет? — Семен поманил его пальцем и на ухо, но чтобы слышали все, прошипел:

— Слушай, братец! Катись-ка ты отсюда на третьей скорости. Ей-богу!

— Я что? Отвлечь бы его, побалакать.

— Пойдем в коридор и побалакаем: я тебе, пожалуй, про Адама и Еву расскажу.

— Ладно, ты не сердись. Я ведь с открытой душой…

— Да вы с открытыми душами своими разговорами угробить его свободно можете. Парень он стеснительный, отбрить не смеет. Сам видишь. А ну, катись, катись.

Андрей слышал, но вида не подал, мысленно благодарил Колечкина. Скоро стукоток костылей затих в другом конце палаты.

Когда стало легче, Андрей попросил сестру принести книжек.

Чтение скрашивало однообразие больничных дней. Иногда откладывал книжку в сторону, вспоминал совхоз, егозинские крутые тропы или шумный цех, где раньше работал. Почему-то особенно часто вспоминалась загородка, в которой жила косуля, ее большие, похожие на сливы, печальные глаза. Косуля доверчиво тянула влажную мордочку к Андрею. Борис протягивал свою руку. Козочка обнюхивала ее и пугалась.

— Почему она такая боязливая? — который раз спрашивал Борис, и Андрею уже надоело отвечать на этот вопрос.

А рядом стояла Нина Петровна, глядела влюбленными глазами на сына и что-то говорила. Ярко это всплывало в памяти. Зато образ Дуси понемногу стал стираться, тускнеть. Сколько ни силился представить ее, не мог. Лишь удивленно-радостные глаза всплывали ясно и ласково спрашивали: «Неужели ты отчаялся? Разве можно!»

Как-то Колечкин подсел к Синилову и сказал, небрежно кивнув головой на книгу:

— Когда-то я тоже с ума сходил, запоем читал.

— А теперь? — улыбнулся Андрей.

— Вылечился. Легче стало, ей-богу. Кошмары хоть по ночам не мучают. А то прочитал Гоголя Николая Васильевича, про чертей, бесенят да красную свитку — чуть с ума ночью не сошел, ей-богу. Бросил, с тех пор человеком себя чувствую.

— Бить тебя надо за это, а ты хвалишься, — флегматично заметил Зиновий Петрович.

— За что же меня бить-то? — удивился Семен. — За чтение грошей не платят, а я, грешный, люблю гроши. Вот что люблю, то люблю. Будут гроши, будет и житуха, верно говорю?

Андрей промолчал. Ему-то известно, каким потом доставались брату Василию деньги, которых всегда не хватало. Но самое главное — ни Василий, ни его жена никогда так цинично не говорили о них и не поклонялись им. А Виктор другой, тот, пожалуй, ради денег готов лоб расшибить.

— Иуда за тридцать сребреников родню продал, — вставил Зиновий и, не мигая, посмотрел своими воловьими глазами на Семена.

Тот снисходительно улыбнулся:

— То Иуда. А я своим горбом зарабатываю и в кубышку не прячу. Люблю хорошо пожить. Так что ты, Зиновий, не задирай меня, не надо. Жить всякий хочет, а я не хуже других, а может, даже лучше. Пожить хочу так, чтоб перед смертью вспомнить, что было! Жил, мол, на свете Семен Колечкин, ничего себе парень, весело гулял, сытно ел, до чертиков пил. Если хотите знать, я и жениться думаю лет сорока. Ей-богу!

— На здоровье, — усмехнулся Зиновий. — Рыжих бабы не больно уважают.

— Не так, браток. Рыжих они больше любят. Огненные они. Вот погоди, выйду из больницы, такой чуб отращу — любо-дорого взглянуть. Не чуб будет, а девичья смерть. Только я жениться не буду до сорока лет, зарок себе дал.

— Всяк дурак по-своему с ума сходит. Про тебя сказано.

— Э, брось, Зиновий, ты б сейчас сам не прочь пожить так, да жена не дает!

— Что́ брось? Тебя с такой философией изолировать надо. Люди, понимаешь, чудеса творят и не за деньги, учти!

— На собрании так говори, а здесь частная компания.

— Все-то у тебя навыворот, — рассердился Зиновий и обратился к Синилову: — Не слушай ты его, Андрюша, — ахинею он плетет!

— Ну, ладно, — примирительно произнес Семен. — Ты в бутылку не лезь, не надо. Не любо слушать — бывайте здоровы. Курить пойду.

Спорили без особого энтузиазма и злости, не сердились друг на друга, хотя говорили много обидных слов. Спор, видимо, у них уже застарел, родился еще задолго до появления Андрея в палате.

Зиновий поначалу понравился Андрею. Казался он умным, рассудительным мужиком. Чувствуя расположение к себе нового соседа, Зиновий как-то разговорился, и сразу потерял в глазах Андрея многое. О чем только он ни говорил, все у него выходило абсолютно правильно. Зиновий уморил Андрея. Уже засыпая, Синилов слышал приглушенный голос соседа:

— У них в жизни одна забота — деньги. Ничего святого больше нет. За деньги они готовы на всякие пакости.

Семен по натуре был человеком веселым, общительным, и пусть не во всем соглашался с ним Андрей, а все же с разбитным шофером было интереснее, не кидало в сон.

В пылу спора Семен однажды, усмехнувшись, сказал о Зиновии, как об отсутствующем:

— Вот лежим вместе второй месяц, и второй месяц он все толчет одно и тоже. Чудак! Мне его речи и слушать неохота, и, каюсь, после них хочется делать наоборот, ей-богу. И, по-моему, Андрей, все члены профсоюза на его заводе дышат сейчас вольготно: слава богу, некому прописи читать.

— Собака лает, ветер носит, — мрачно отозвался Зиновий.

— Нет, в самом деле, — словно не слыша реплики, продолжал Семен, обращаясь к Андрею, — уж очень он, наш Зиновий, любит канитель заводить, даже тараканы дохнут. Правда?

— Есть немного, — засмеялся Синилов. Зиновий демонстративно отвернулся. Колечкин подмигнул Андрею:

— По моему разумению, и жена через это из терпения вышла.

— Замолчи, Колечкин! Лишаю тебя слова! — простонал Зиновий. — Не трожь мою жену.

— Не буду, — охотно согласился Семен, а при случае поведал Андрею на ухо: «Это она его шваркнула по загривку, он и скатился с лестницы кубарем. И видишь, какой ущерб — перелом берцовой кости, хромой теперь будет».

У кого что болит, тот о том и говорит. Всякий, кто приходил к Андреевой койке, обязательно говорил о своем недуге. Молчал один Котов, и молчание его было непонятным. Какая беда с ним стряслась, не говорил, а разговор на эту тему ловко уводил в сторону. «Наверное, так и было, как рассказывал Семен, — думал Андрей, — ко всем приходят посетители, а к Котову жена ни разу не пришла». Была, правда, делегация из завкома: принесли Зиновию цветы. Они потом неделю сохли на тумбочке, распространяя вокруг терпкий запах. Зиновий растрогался, жалобно благодарил пришедших: одного хмурого гражданина и двух краснощеких девушек. А прошло волнение, Зиновий вдруг вспомнил какие-то незавершенные дела, оставленные им, воодушевился. Хмурый гражданин тоскливо поглядывал на дверь, а девушки косили озорные глаза на Семена. Тот подмигнул им и состроил из пальцев чертика. Девушки прыснули в ладони, посмотрели на Котова, снова сделали постные мины. Посетители не смели прервать разошедшегося Зиновия, на выручку им пришел Семен.

— Между прочим, — сказал он Зиновию, — ты им это накатай в письменном виде, потом к делу пришьешь. Честно советую. А то девушки на свидание торопятся.

Делегация прямо-таки ожила, торопливо попрощалась с Зиновием и поспешила к выходу. Хмурый гражданин даже опасливо оглянулся: боялся, как бы его не вернули, а девушки состроили Семену глазки. Он послал им воздушный поцелуй.

К Семену тоже никто не приходил, но передачи он получал почти каждый день.

— У меня друзей полгорода, — хвастал Семен, — не забывают. А старушке матери чего тащиться в такую даль? Живу-то я в Заречье.

У Андрея не было знакомых в городе, никого он не ждал.

Разве Нина Петровна нагрянет ненароком? Навряд ли! Писем тоже не было. Лишь спустя месяц дал о себе знать Борис. Обрадовался его каракулям Андрей несказанно. Ничего особенного Борис не писал: учится в пятом классе, погода холодная, на Егозе уже снег, а мать посылает привет.

Весь день Андрей пролежал молча. Зиновий ему надоел. Видимо, чувствуя это, тот тоже не вступал в разговор.

Семен целыми днями где-то пропадал: бродил, наверное, по коридору или сидел в комнате отдыха. Гипс с руки уже сняли, и со дня на день Колечкина должны были выписать.

В то утро Семен, позавтракав, запахнул халат и подмигнул Синилову: кому что, а мне, мол, походить надо. Андрея это даже устраивало — никто не мешал читать. Чтением увлекся сразу и не заметил, как появился Семен. Легонько вытянув у Андрея книжку, сказал, улыбаясь:

— Готовься, браток, к тебе карие очи сейчас пожалуют.

Андрей даже голову приподнял.

— Какие очи? Ты что-то путаешь.

— Что ты, дорогой! Ох, и очи у нее. У меня даже голова закружилась. А косы — до пояса, лен, а не косы, загляденье! И понял я тогда: парень ты что надо! Такие девушки болтунов не любят.

— Ты погоди, — рассердился Андрей. — Нету у меня здесь никого. Может, однофамилец здесь какой лежит?

— Ты меня за кого принимаешь? Андрей да еще Синилов — разве не ты? Черт с тобой. Я тогда им буду. Нет, какие очи! Ей говорят, что сегодня не приемный день, а она брови приподняла так это удивленно и спрашивает: «Неужели я так и не повидаю его?»

«Дуся? — екнуло у Андрея сердце. — Кто же еще может быть? И глаза ее, и косы ее, и спросить так могла только она».

И Дуся вошла в палату. Вошла и остановилась. Все больные примолкли, смотрели на нее. Была она в светлом платье, поверх которого накинут халат: стройная, загорелая, словно сама весна вошла в палату, и светлее и просторнее стало. И это почувствовали все, и каждому захотелось, чтоб девушка обязательно посмотрела именно на него. И Дуся, ища глазами Андрея, в самом деле обвела глазами чуть ли не всех больных, встречая светлые, смущенные улыбки. Сестра, вошедшая следом, тронула девушку за плечо и показала в угол, где у кафельной печки стояла койка Синилова. Дуся направилась туда, застенчиво улыбаясь и как бы прося этой улыбкой у Андрея прощения за то, что не могла его до сих пор увидеть. Но вот она вдруг замедлила шаг, остановилась, прижав руки к груди. Улыбка погасла, и выражение глубокого сострадания отразилось на милом лице. Она узнала и не узнала Андрея в этом худом, бледном, с провалившимися щеками чернобровом парне. Лишь глаза напоминали прежнего Андрея — с упрямыми светлячками, задумчивые…

Эта мгновенная перемена на Дусином лице больно кольнула его, и он виновато улыбнулся, словно оправдываясь перед ней за свой измученный вид. Дуся подошла к койке, нагнулась, обдав больного свежим запахом улицы.

— Здравствуй, Андрюша! — проговорила она, присаживаясь на табуретку. В ее глазах стояли слезы, но Дуся улыбалась. Как хороша она была в этот момент!

— Я не ждал тебя, — отозвался Андрей. — Но как замечательно, что ты приехала.

— Привезла тебе от наших ребят тысячу приветов и пожеланий поскорее выздороветь.

Он взял ее руку, прижал к своей щеке.

— Спасибо.

— А Петя Колокольцев просил извинить его. Стихи он так и не прислал. Приезжал к нам товарищ из редакции и увез тетрадку.

— Вот и хорошо. Я и в газете прочту. Это еще лучше. Ну, как живете, Дуся?

— Хорошо. Урожай собрали. Я вот отпросилась к маме съездить. Домики сборные к нам привезли. Теперь мы с Клавой живем в домике. А ты как?

— Еще трудновато. Но самое опасное миновало. Доктор обещает, что дело на поправку пойдет.

— Правда? Вот и хорошо! А мы ждем тебя, — и тихо добавила после паузы: — И я очень жду…

— И я скучаю… Дуся! А ты меня не узнала?

— Ты изменился очень. Но это ничего, не беспокойся.

Их беседу прервала сестра. Она сказала, что Дусе пора уходить.

— Так скоро! — воскликнул Андрей.

— Прошел уже час, — улыбнулась сестра, — а мне велели устроить свидание на тридцать минут и то в порядке исключения.

Дуся нагнулась к нему, неловко поцеловала в губы и прошептала:

— Я очень тебя жду, Андрюша. Очень. Не забывай меня.

Она ушла и будто унесла с собой частичку Андреева сердца.

Лежал с закрытыми глазами и все еще ощущал присутствие девушки. Будто сидит она рядом — протяни руку и коснешься ее. Даже, казалось, не испарился запах духов, смешанный с ароматом степных ветров, и кружил голову.

Он вспомнил…

На Южное отделение приехал в начале полевых работ. Были комсомольские дела, а вообще-то хотелось повидаться с Дусей. Встретил вечером на полевом стане после смены. Дуся улыбнулась ему устало, протянула обе руки.

— Здравствуй, Андрюша!

Изменилась она с тех пор, как попала на отделение: стала строже, сдержаннее. Сейчас была в комбинезоне, в сапогах, шапке. Пыль густо легла под глазами, осела в желобках возле носа, над верхней губой. Руки огрубели. Андрей потянул было девушку к себе, чтобы обнять. Но Дуся с ласковой укоризной покачала головой и пошла умываться. Ему сделалось неловко: думал, что товарищи заметили его порыв, — чего доброго, еще осудят.

После ужина устроились за вагончиком. Валялось там автомобильное колесо. Вот они на него и сели. С севера тянул прохладный ветерок. Небо нависло над землею темное, неприветливое. Недалеко стрекотали тракторы, покачивали на разворотах светом. Не было тишины, не было покоя. Степь гудела и ночью.

Дуся прижалась к Андрею, положив голову ему на плечо перебирала косу. Днем прятала ее под шапку. Андрей признался:

— Соскучился я по тебе, вот какое дело.

Дуся промолчала, только плотнее прижалась к нему. Догадался: улыбается она. Ни слова не говоря, он закинул ей голову и крепко поцеловал в горячие, обветренные губы. Дуся радостно ойкнула.

А трактора гудели и гудели. Сурком надрывался ветерок. На сотни километров вокруг распласталась темная степь — голая, неуютная.

— Дусь, — наконец промолвил Андрей, — я буду проситься к вам. Я же слесарь, на ремонте стану работать.

— Просись.

— Летом щиторазборные домики привезут. Возьмем один?

— Возьмем.

— Только к степи никак не привыкну, вот незадача. Какая-то она пустая — шаром покати: ни деревца, ни кустика. А у нас горы.

— Привыкнешь.

— Да с тобой я хоть где согласен жить.

Из вагончика выпрыгнула чья-то тень, и хриплый злой голос крикнул:

— Эй, Синилов! Хватит лясы точить. Дусе завтра чуть свет на прицеп. Совесть надо иметь.

Дуся тихонько засмеялась. Андрей огрызнулся:

— Спи, горемышный. Я сам поработаю за нее.

— Толку-то от тебя!

— Ладно, ладно.

Он прожил на отделении три дня, помогал ремонтникам. Кажется, тогда и простудился, первый раз и дала о себе знать проклятая болезнь. А через неделю после этого Андрей лежал уже в беспамятстве.

И вот…

— На твоем месте, — сказал после ее ухода Семен, — я б на другой день выздоровел и убежал следом за этой красавицей.

— Я бы тоже не возражал, — улыбнулся Андрей. — Но… — и он тяжело вздохнул.

6

Вскоре после отъезда Дуси выписался из больницы Семен Колечкин. Только тогда понял Андрей, как привязался к веселому шоферу. Семен перед уходом присел возле Андрея и сказал:

— Вот как-то интересно в жизни получается. Встретились мы с тобой невзначай. И снова, как в море корабли, в разные стороны. Грустно даже, ей-богу.

— Гора с горой не сходится, а человек с человеком… — ввернул Зиновий. Но Семен поморщился и оборвал его:

— Обожди ты со своими пословицами, — и продолжал, обращаясь к Андрею: — Не попал бы я в аварию, значит, не встретились бы. А я бы не попал в аварию, если бы тот дуролом не хлебнул лишнего. Он бы не хлебнул лишнего, если бы…

— Сказка про белого бычка, — опять не выдержал Зиновий. Андрей рассмеялся.

— Ну вот и порядок, — улыбнулся Семен. — Лучше посмеяться при расставании, чем нос вешать. Ты приходи ко мне в гости, Андрей. Выпишешься — и давай. Живу я в Заречье. И вообще, останавливай любую машину, спрашивай, где найти Семена Колечкина, и девяносто девять шоферов из ста тебе это скажут.

— Загнул! — усмехнулся Зиновий. — Вот уж загнул, так загнул!

— А ты все скрипишь, — обратился он к Зиновию. — Скрипи, скрипи. Меня это уже не касается. А спорили мы с тобой, Зиновий, здорово. Только перья летели. Человек ты вообще ничего, мог бы я взять тебя в товарищи. Один в тебе изъян — больно ты нудный человек, а с таким жить мука одна, ей-богу.

— Я тебе посоветую, Семен, на прощанье: брось философию длинного рубля.

— Вот мы и квиты, — рассмеялся Семен и стал прощаться. Уже у двери он обернулся и сказал, обращаясь ко всей палате:

— Поправляйтесь быстрее, ребята! — и, помахав рукой, вышел.

Несколько дней Андрею не хватало Семена, а потом привык. На его место положили какого-то старика. Тот по ночам жалобно стонал и не давал Андрею спать.

Чуть позднее выписали и Зиновия. Собирая нехитрые пожитки, он то и дело поглядывал на Синилова, словно собираясь что-то сказать. Но не сказал, а только сухо кивнул головой, проговорив:

— До свидания!

И заковылял к выходу, ссутулив спину. На его уход в палате никто не обратил внимания. Андрей подумал о том, что вот еще одного случайного товарища по несчастью проводил из этого тихого мирка в шумную жизнь, а ему неизвестно еще сколько лежать.

А пролежал Андрей до весны.

Перед выпиской хирург сказал:

— Теперь могу тебе сказать откровенно, боялся я за тебя, тезка, и основательно боялся. А ты оказался молодцом.

— Вам спасибо, доктор.

— Мне что! Организм у тебя сильный, закаленный. Он тебя вывез: физкультурой раньше занимался?

— Не совсем. Я, доктор, по горам много ходил, жил на озерах, с тех пор как себя помню. Охотничал, рыбачил.

— Понятно. Скажите, у вас в этом городе из близких родственников кто-нибудь есть? Или знакомые просто?

— Никого!

— Жаль. Мне бы хотелось еще некоторое время оставить вас под своим наблюдением. Скажем, в недельку бы раз вы ко мне заходили. Подумайте.

— Ладно, доктор.

Сложную задачу задал хирург. Но решилось все просто. Видимо, доктор кому-то сказал о затруднении Синилова, и няня из другой палаты, пожилая женщина, согласилась приютить Андрея. Он обрадовался, принялся ее благодарить. Она сказала:

— Мне ведь это ничего не стоит, а тебе деваться некуда. Живу одна, сына в армию проводила, а дочку — на целину. Дом у меня свой. Живи на здоровье.

Андрей написал Демиду, просил привезти пальто и из бельишка кое-что. Демид не замедлил явиться. Новостей особых в Кыштыме не было. В семье все живы-здоровы, шлют поклоны. Нет, одна новость есть.

— Дядя Виктор приезжал, — поведал Демид.

— Виктор? — удивился Андрей. — Чего вдруг?

— Удрал он из Свердловска. Намошенничал. Его хотели в кутузку запрятать, он и дал деру. Отец как узнал об этом, так сказал: «Я старше тебя, но за всю жизнь ни одной чужой копейки не прикарманил. И не хочу прятать мошенника. Мне б заявить на тебя в милицию, да я грех на душу возьму: не заявлю. Все же ты мне брат, родная кровь. Но из дому убирайся и сию же минуту».

— Где же он теперь?

— Где же больше — в тюрьме, наверное. Где же ему еще быть? Не иголка в сене, поди, нашли давно.

Демид выразил желание посмотреть квартиру, на которой Андрей собирался остановиться. И тетя Нюра, так звали няню, повела его туда. Пришел Демид уже на второй день.

— Все в порядке, — сказал он. — Жить можно. А мне пора ехать. Отпросился всего на два дня. Летом ждем.

Через несколько дней Андрей перебрался к тете Нюре.

— Брат-то у вас хозяйственный, — похвалила Демида хозяйка.

— Это не брат, — улыбнулся Андрей. — Это мой племянник.

— Гляди-ка ты! — удивилась тетя Нюра. — Обличьем-то он вроде немного на тебя смахивает. Али нет? Показалось мне старой. Ты чернявый, а он русый и суровее тебя. Койку вот тебе купил, матрац, из мелочишки кое-что, дров наколол.

— А мне ни слова!

— А он, похоже, молчальник. Ночевал у меня, а слышала-то я от него, может, два слова, а может, три.

Тетя Нюра оказалась душевной женщиной.

Сначала Андрей отсиживался дома, читал. Первую вылазку сделал в школу. Хотелось попробовать сдать экзамены за десять классов экстерном, но ему отказали. «Ну и пусть, — утешил себя Андрей. — Подожду до осени, окрепну хорошенько, а там видно будет».

Вспомнил Колечкина, и захотелось его повидать. Выбрав день потеплее, когда с крыш падали светлые капельки — предвестники весны, Андрей сел на трамвай и поехал в Заречье. Блуждать долго не пришлось. Возле заправочной колонки стояло три легковых автомобиля. На вопрос Андрея один из шоферов, самый маленький ростом, почесав затылок, переспросил:

— Колечкина?

— Ну, да.

— Крой через дорогу, в тот переулок, видишь? По нему до речки. Налево будет саманный дворец. Так это и есть резиденция Семки Рыжего.

Дверь открыла сухая, костлявая старуха. В ее обличье было что-то цыганское. То ли смуглое лицо, то ли горбатый нос, то ли растрепанные волосы: снизу седые, а сверху черные. Нисколько Семен не походил на нее.

Она ни о чем не спросила Андрея. Молча открыла, молча впустила в комнату с низким потолком. Подошла к койке, на которой спал Семен, натянув одеяло на голову, ткнула его в бок сухоньким кулачком:

— К тебе. Вставай! — и удалилась, даже не удостоив гостя взглядом. Семен сладко потянулся, протер глаза и, увидев Андрея, проворно вскочил.

— Ба! — радостно воскликнул он. — Кого я вижу — Андрейка!

Хотел было обнять приятеля, но, видимо, вспомнил, что у Синилова болит рука, слегка хлопнул по здоровому плечу.

— Здорово, браток!

Радостно потер руки:

— Ну, это дело мы с тобой обмоем, как пить дать! Ты садись. Я сейчас оденусь, умоюсь. Мать! Ты нам закусочки сваргань. Какой ты молодец, что зашел.

Не прошло и десяти минут, как на столе появилась водка, нарезанная ломтиками сельдь, черный хлеб, квашеная капуста. По всему видно было, что это добро у Семена никогда не переводилось! А по тому, с каким безразличием старуха собрала на стол, обходя Андрея, как неживой предмет, он понял, что гости в этом доме не в диковину.

Семен налил Андрею полстакана, а себе полный, объяснив:

— Нутро, понимаешь, горит. Вчера из командировки притащился, ну и хлебнули с братцами-шоферами. Еле домой добрел, ей-богу. Ты не морщись, пей.

— Я, пожалуй, не буду, — поежился Андрей.

— Брось. Ну, давай за твое здоровье, за мое почтенье.

Семен выпил водку залпом, сморщился, закрыл глаза и крякнул, тряхнув рыжим чубом. А он правду тогда говорил — чуб у него отрос отменный, золотистый, густой.

— Пей, пей! — подбадривал Семен. — Что ты как красная девица!

Андрей прижмурился и пригубил стакан. Во рту все обожгло, сперло дыхание.

— Не дыши! — крикнул Семен.

Как ни противно было, Андрей все-таки выпил до дна.

— Слабоват оказывается.

— Да не пил я никогда.

— Птенец, а я-то думал про тебя лучше.

Захмелел Андрей сразу. Стало приятно и тепло. Постоянная боль в руке утихомирилась. В голове зашумело. Андрей блаженно улыбался, и думалось ему, что Семен распрекрасный товарищ. Хотелось даже поцеловать его или по-дружески потеребить за чудесный чуб. А Семен между тем налил себе еще — также залпом выпил. Копаясь вилкой в капусте, спросил.

— Так ты, стало быть, слесарь?

— Чисто работал! Мастер Иван Митрич, бывало, говорил: ты, Синилов, навроде как профессор своего дела, — похвастался Андрей. — Рука заживет, доктор обещал.

— Но слесарить тебе, конечно, не придется больше?

— Почему? Придется.

— А то бы я тебя на первых порах мог к нам в гараж определить. Начальник у меня — свой человек.

— А что — я пойду! Чего не пойти? Пойду.

— Потом бы к шоферской работе пригляделся, подучился малость — и пошел!

— Учиться — у меня мечта. Читать люблю досмерти. Поверишь ли…

— Обожди, — поморщился Семен. — Не люблю я этого, вот как не люблю, — он провел пальцем по горлу. — Дураки всю жизнь учатся, дураками и помирают. А я жить хочу, я не дурак. Понимаешь — жить на широкую ногу. Меня опять на «Победу» ставили. Дудки! «Буйвол» взял. Милое дело! Был вон нынче в командировке, думаешь, с пустыми руками приехал! Весной на посевную махну, осенью на уборку. Я честно делаю, не думай. Пустой машину не гоняю. Пойдем к нам в гараж. Я тебя научу. Со мной не пропадешь.

— И пойдем! — захлебнулся от нежности Андрей. — Эх, дружище Семен! Человечище ты! — и полез к Колечкину целоваться.

А тот отмахивался, смеясь:

— Брось ты, дуролом! Тысячи нежностей. Баба ты, ей-богу!

…Утром Андрею было мучительно стыдно за свое поведение у Колечкина. Трещала голова, а тело было как после порки. Тетя Нюра качала головой:

— Мыслимое ли дело так себя изводить? Да ты еще больной. Пожалел бы себя.

Андрей отводил глаза в сторону, уши у него пылали от стыда.

— Ты уж, сынок, воздержись, право дело. Я тебе от чистого сердца советую. Не славно это.

Неделю Андрей не выходил из дома. Читал. Потом ходил в больницу. День выдался теплый, таял снег, бежали ручьи, в воздухе висел весенний перезвон. Конец марта. И захотелось Андрею прогуляться по городу, по самому центру, поглазеть на людей, на красивые здания.

Возле гостиницы «Южный Урал» встретил Семена Колечкина в компании приятелей. Семен был основательно выпивши, обрадовался Андрею, познакомил с товарищами и потянул в ресторан. Отнекивался Андрей, сколько мог. Но их было шестеро, а он один. Не устоял.

Компания шумно ввалилась в вестибюль гостиницы, столпились у гардероба. Андрея окликнули. Кто бы? В этом большом многолюдном городе у него знакомых не было. Наверное, показалось. Но его снова позвал знакомый женский голос.

— Что ты не раздеваешься, голова два уха! — накинулся Семен.

Андрей не слушал его, оглянулся. Глазам не поверил своим: у окна стояла Нина Петровна и улыбалась. Не скоро узнаешь, такая нарядная: в зимнем пальто с черным каракулевым воротником, в пуховой шали, в ботах. А глаза прежние — с затаенной печалью, с невысказанными желаниями. Пухлые губы, подбородок с нежной ямочкой. Семен потянул за рукав:

— Кто это?

— Погоди!

— Хороша, ей-богу. Сок с молоком.

— Брось трепаться! — окрысился Андрей.

Колечкин только свистнул от изумления:

— Ого! У тебя и коготки есть!

Синилов шагнул к Нине Петровне. Она весело прищурилась, словно бы прицениваясь: тот это Андрей или другой, можно с ним вести себя так же откровенно и по-дружески, как на Егозе, или нельзя. Заметила на похудевшем лице волнение, прочла в глазах неподдельную радость, потянулась навстречу ему. Встали друг перед другом, улыбаются и молчат. «Похорошела, — думал Андрей, — даже помолодела, морщинки расправились».

— Торопись, Андрей, а то на буксир возьмем! — крикнул Колечкин.

У Синилова потухла улыбка, взбухли желваки.

— Идемте на улицу, — сказал Андрей Нине Петровне. — Эти друзья действуют на нервы. Она повиновалась, спросила:

— Кто они?

— Пятерых вижу впервые, а с одним в больнице лежал. Ну их! Но как вы сюда попали?

Они выбрались на улицу, окунулись в солнечную многоголосую звень и, подхваченные пестрым людским потоком, поплыли, сами не зная куда.

— Дела школьные, главным образом, — ответила Орлова. — Ну, и обещание хотела выполнить — вас повидать. Собралась искать по адресу, а тут такая удача — увидела здесь.

Взгляд у нее открытый, зовущий. Андрей невольно потянулся к Нине Петровне:

— Дайте-ка я возьму вас под руку. Так удобнее.

— Бориска про вас уши прожужжал — дядя Андрей да дядя Андрей. Все посылал к вам. Вот я и собралась. Благо, весенние каникулы. Адрес Бориска раздобыл, бегал к вашему брату.

Дошли до скверика у почтамта. Андрей притомился. И сознаться неудобно, и идти с каждым шагом тяжелее. Тогда пригласил Орлову к себе на квартиру. Она посмотрела на него с благодарностью. Отозвалась.

— Хорошо. Только зайдемте в номер. Я для вас кое-что привезла.

В номере Нина Петровна вытащила из-под кровати «авоську».

— Бориска пристал: увези дяде Андрею варенье да и только, — улыбнулась она. — Вы сядьте, отдохните немного.

Андрей присел на диван, она — рядом. Посмотрела на него с затаенной улыбкой, потупилась и призналась:

— С того лета, когда встретила вас на Егозе, я какой-то иной стала. Будто в моем окошке тоже зажегся свет. Все время думала о вас. Забывала — напоминал Бориска. Чем вы его приворожили?

— Не знаю, — пожал плечом Андрей. Близость женщины волновала его, будоражила. Да, Егоза! Гористые дали, голубые ветры, чудный аромат земляники. Там-то и появилась эта маленькая, милая женщина, как-то вдруг стала близкой. Жалел ее тогда, а вот сейчас убедился: напрасно. Она не нуждалась в жалости. Ее сердце тянулось к нему, трепетно ждало, что его сердце отзовется, подарит ей не только дружбу, но нечто большее… Это он понял и растерялся. Действительно, было в ней что-то глубокое, нерастраченное: это притягивало. Нет, у него есть Дуся. Она ждет, верит… У них много загадано на будущее.

— Пора, — поднялся Андрей, и Нина Петровна молча согласилась. Он боялся взглянуть ей в глаза.

Тете Нюре скромная, разговорчивая Орлова понравилась. Она вскипятила самовар, и все трое не спеша пили чай. Уходя, Нина Петровна попросила Андрея наведаться завтра: попрощаться. После ее ухода тетя Нюра, обычно скупая на похвалы, сказала:

— Видать, славная женщина. Она как, родственница вам?

— Нет, — покраснел Андрей. — Знакомая.

— Душевная, что и говорить.

Ворочался в постели долго — не мог заснуть. Преследовали зовущие, ласковые глаза Нины Петровны. Хотел бежать от них и не мог. Они тревожили сердце.

Назавтра Андрей и сам удивлялся нетерпению, с каким ждал положенного часа, чтоб идти к Орловой. Она встретила радостно, помогла снять пальто.

— До поезда еще два часа, — сказала она. — Успеем наговориться.

Андрей присел на стул, она — на диван, напротив. Подняла глаза на него, и он вздрогнул: эти глаза не давали покоя ночью… Настойчивые, цепкие. Сейчас не выдержал, потупился. Она женским безошибочным чутьем поняла, что добилась своего — смутила его душу. Спросила с надеждой, переходя незаметно на «ты»:

— Обо мне-то думал, Андрюша?

Ответил не сразу, но честно:

— Мало.

Не обиделась. А он почувствовал какую-то скованность, не ведал, как поддержать разговор. Начала сама:

— Всякий человек хочет счастья. Я тоже мечтала о нем. Два раза оно улыбалось мне, и два раза я не сумела уберечь его. Может быть, и не от меня зависело, а все-таки жаль. Ничего, что я откровенничаю?

— Пожалуйста…

— На Егозе поверила в счастье третий раз, хотя и глупо сделала. Ты ведь не давал мне повода надеяться. Но я верила, не знаю почему, но верила, а какой-то внутренний голос убеждал: верь, обязательно верь. Я много раз порывалась в Челябинск, сдерживала себя, а тут решилась. Потревожила тебя.

— Да нет, почему же.

— Ох, если б ты знал, Андрюша, сколько силы порой во мне бродит! Ох, страшно подумать. Любви у меня хватит на две жизни. И хочу любить, любить, всем сердцем, без оглядки, навечно. Счастья хочу и сама могу дать его другому…

Она замолчала, тяжело дыша, зажала виски ладонями. Вздохнула и почти шепотом продолжала:

— Господи, я совсем, совсем не то говорю. Не то… Не слушай меня, Андрюша. Я хотела сказать, что сердце мое разрывается от одиночества. Один сын — и никого больше на всем белом свете. Да вот тебе поверила. Еще там, на Егозе. Ты ведь понял меня, и я жила надеждой. Эта надежда пригнала сюда… Не знаю, что будет, если она рухнет. Прости, Андрюша… Мне надо выговориться…

Она заплакала. Андрей не шелохнулся. Знал: если пожалеет ее, скажет что-нибудь в утешение, то не устоит. Он еще никогда не встречался с такой силой женского обаяния.

Стоило бы ей подняться с дивана, положить ему на голову руку, и он бы пошел за ней на край света. Но она этого не увидела, так сильно была расстроена.

Уже на вокзале, окончательно успокоившись, упрекнула:

— Ты мне так ничего и не сказал.

— Потом, — ответил Андрей. — Ты налетела на меня, как вихрь. Я не успел разобраться в себе. Это ведь так трудно.

Нина Петровна немножечко повеселела: хорошо, что он не оттолкнул ее совсем. Надежда еще не угасла.

Вернулся домой грустный. На столе увидел письмо, вспыхнула радость — от Дуси! И моментально погасла. Ничего-то не знаешь ты, Дуся. До вчерашнего дня все было ясно и просто. А со вчерашнего дня началась смута…

Андрей вздохнул и разорвал конверт. Дуся писала, что живет хорошо, обратно доехала без приключений.

«…Я рада за тебя, Андрюша. Теперь ты скоро поправишься. Ох, как хорошо! И приедешь к нам! Ты ведь обязательно приедешь к нам, Андрюша?

Андрюша, дорогой, у меня к тебе просьба, и ребята все просят. Побывай на заводе. Пишем, пишем им, а они как в рот воды набрали. Была я у них тогда, обещали и опять, наверное, забыли. На целину провожали, кучу с коробом наобещали, клялись и божились, что не забудут, а сами второй год шахматы и литературу выслать не соберутся. Андрюша, это не только моя просьба, это просьба комитета комсомола и считай ее комсомольским поручением. Ты ведь сделаешь, Андрюша, правда?

Ну, поправляйся, милый.

Целую. Твоя Дуся!»

Лег на койку, уткнул лицо в подушку. Так и пролежал до самого вечера и ночь не спал, все думал. Забылся перед самым утром.

7

Больше недели нездоровилось Андрею. Поднялась температура, болела голова. Приходил врач, выписал какие-то порошки и велел воздержаться от прогулок. И просидел Андрей почти полмесяца дома. Тоскливо было. На душе пустота, а в голове одна мысль мрачнее другой.

Тетя Нюра ухаживала за ним, как за сыном. Ночами спала чутко. Чуть застонет Андрей во сне, вскакивала, подходила к нему, поправляла одеяло и вздыхала. Жалела парня, смахивала слезу: трудная жизнь выпала горемыке. Ни материнской, ни отцовской ласки не знал, поднялся на ноги, жить только начал, а тут недуг подкосил. Полгода пролежал в больнице. И гладила тетя Нюра спящего Андрея по жестким волосам, вздыхала втихомолку. Открывал Андрей глаза, она говорила:

— Спи, Андрюша, спи. Это я так… — и уходила.

А весна бушевала за окном. Снег согнало повсюду, бился в стекла упругий южный ветер, стекла тоненько позванивали.

Почувствовав себя лучше, Андрей засобирался на завод. Некстати появился Семен.

— Ты что, Андрей, будто в воду канул? — вместо приветствия спросил он Синилова.

— Болею, — неохотно отозвался Андрей.

— Брось болеть, ей-богу! — Семен подвинул табуретку и сел. — Теплынь такая, а ты болеть. Ну, браток, завтра еду. На посевную! Попрощаться забежал.

— Завидую.

— Завидуй, завидуй! Пойдем пройдемся. Теплынь.

— Нельзя ему, не сманивай, — вмешалась тетя Нюра.

— Мне ведь, тетя Нюра, все равно на завод надо.

— На какой завод?

Андрей назвал и добавил:

— Понятия не имею, где он.

— Чудеса и только! — воскликнул Семен. — Да ведь там наш блаженный Зиновий протирает председательское кресло. Помнишь его?

— Еще бы! — улыбнулся Андрей. — Самый нудный человек.

— Точно!

Хоть и хмурилась тетя Нюра, но Андрей собрался, и они поехали на завод. Добрались туда в середине дня. Бродили по коридору заводоуправления — это был не коридор, а целый лабиринт: то сворачивал налево, то направо, то ответвлялся узеньким рукавчиком, и этот рукавчик упирался прямо в окно. Семен чертыхался. Таблички висели не на всех дверях, и сумрачно было. Наконец догнали сутулого, прихрамывающего человека.

— Милейший! — назвал его ласково Семен. — Не скажешь ли, как найти в этой головоломке комитет комсомола? — «Милейший» оглянулся — и друзья ахнули: сам Зиновий, собственной персоной. Те же, как приклеенные, пшеничные усики, горбатый нос, маленькая лысинка на макушке — все то же, без малейших изменений.

— Здорово, Зиновий! — воскликнул Семен, всплеснув руками, словно собираясь взлететь.

— Зиновий Петрович, — поправил Котов.

— Вот, понимаешь, какое дело, — засмеялся Семен, — Зиновий Петрович! Аллах с тобой, пусть будет так, если тебе нравится. Здорово, что ли!

— Здравствуй, товарищ Клочкин.

— Колечкин.

— Виноват, товарищ Колечкин.

Пожал он руку обоим. Синилову сказал:

— Ты лучше выглядишь, Андрей.

— Правильно, — засмеялся Семен.

— А комитет комсомола налево и сразу первая дверь.

Семен в комитет зайти не пожелал. Подмигнув Андрею, зашагал в ту сторону, в которой скрылся Котов. «Ясно», — улыбнулся Андрей и вошел в комнату. Чем-то давно знакомым, не забытым и милым сердцу пахнуло на него. Видно, во всех комитетах комсомола, в больших и маленьких, незримо живет этот постоянный дух беспокойства и какого-то своеобразного беспорядка. Нет, пожалуй, не беспорядка, а того особого порядка, присущего только этим комнатам, где и народу бывает всех больше, и народу несолидного, с мальчишечьими, озорными ухватками. Здесь можно увидеть всякие спортивные атрибуты: волейбольную сетку на окне, и обшарпанный мяч под столом, и шахматы, и даже боксерские перчатки. На стареньком канцелярском шкафу обязательно пылится если не пионерский барабан, так горн, неведомо как сюда попавший. А в углу, недалеко от развешанных почти на целую стену красивых почетных грамот, немых свидетельниц спортивных и трудовых побед, стоит алое комсомольское знамя с золотистыми кисточками. И с мудрой, добродушной улыбкой наблюдает с портрета Ильич за всем, что здесь творится.

В комнате было трое. Кучерявый парень, с улыбчивым, простодушным лицом, видно, сам секретарь комитета. Перед столом мял в руках кепку парень в клетчатом пиджаке. Пиджак плотно облегал плечи парня, и казалось: шевельни он ими посвободнее — и пиджак пойдет по швам. У стенки сбоку примостилась девушка в синем берете, белокуренькая, какая-то вся миниатюрная, она смотрела то на секретаря, то на парня в клетчатом пиджаке.

В комнате спорили. Когда вошел Синилов, все смолкли. Кучерявый парень взглянул на Андрея, пригласил его сесть, показывая на стул рядом с девушкой, и опять обратился к парню в клетчатом пиджаке:

— Не отказывайся. Это тебе не поможет, Олег.

— Да ты войди в мое положение, — запальчиво возражал Олег. — Не могу я. Не могу, понимаешь. Ты еще скажешь городской «Крокодил» выпускать.

— Потребуется — и будешь городской выпускать. Что ж тут невозможного?

— Не выйдет! — возмутился Олег. — На одного человека навешает всяких поручений, а другим делать нечего.

— Ай, ай, ай, — покачал головой секретарь комитета. — Совсем загоняли малого. Бедный Олег! Слышишь, Машенька. Может, освободим несчастного, а?

Машенька улыбнулась и сказала:

— Зачем? В цехе он вон какую «Колючку» выпускает. Пусть заводской «Крокодил» делает. У него получится.

— Да поймите вы, ребята, — взмолился Олег. — Я ж почти дома не бываю. Днем работаю, вечером в институте. А теперь последние свободные вечера отбираете. Сын у меня, ребята. Не вижу его почти. Можно ли так? Отпусти, Иван.

— Ты хоть бы показал когда сына-то своего, — упрекнул Иван. — Твердишь: сын, сын. Покажи!

— А он уже «папу» говорит и «маму». Честное слово! Забавный такой.

Разговор потек спокойно, речь велась о незнакомых Андрею людях. Он слушал и переживал радостное волнение от того, что попал снова в родную стихию. Пусть эти ребята и незнакомы ему, неважно! Но они были из того великого беспокойного племени, с каким давно Андрей связал свою судьбу. А за этот год оторвался и сейчас особенно больно ощутил, как много-много потерял. Настоящая жизнь шумела в стороне, напоминая лишь горячими сообщениями газет и радио о боевых комсомольских делах.

Между тем парень в клетчатом пиджаке, довольный, что разговор кончился самой близкой ему темой, прочувствованно жал руку Ивану и Машеньке, а потом и Андрею.

— С понедельника начинай, — напомнил ему Иван. Тот вздохнул, качнул головой:

— Придется! — и вышел.

Иван посмотрел на посетителя, и Андрей, волнуясь, сказал:

— Я по поручению комсомольцев. Комсомольцев с целины.

То было волшебное слово — целина. Оно служило своего рода пропуском к сердцам людей. Иван вскочил со стула навстречу Андрею, протягивая ему руку:

— Здравствуйте, товарищ! Что же вы сразу не сказали?

— Да так…

— Вы тоже с целины?

— Не совсем. История тут такая получилась… — смутился Андрей. — Был я там…

— А, — разочарованно произнес Иван, и взгляд его потускнел, насторожился. Андрей коротко рассказал о себе. И взгляд Ивана опять стал доброжелательным, широкая дружеская улыбка окончательно согрела Андрея. Белокурая Машенька поглядывала на него с сочувствием.

Андрей изложил просьбу Дуси. Иван снова уселся на свое место.

— Вообще, конечно, нехорошо получилось, — сознался он. — Только вы, товарищ, немного опоздали. Мы тут недавно собрали металлолом, накупили подарков, сколотили агитбригаду, и дня три назад она выехала в Степной совхоз.

— Тогда порядок! — повеселел Андрей.

— Погоди, нам еще завком обещал, — задумчиво проговорил Иван, поглядывая на девушку. — А что, Машенька, не сходить ли нам с товарищем…

— Синиловым, — подсказал Андрей.

— С товарищем Синиловым к Котову? А? Мы-то ему уже надоели, а новый товарищ, может, и проймет его.

Машенька не возражала, и втроем они направились в завком. В кабинете у Зиновия Андрей прежде всего увидел Семена. Зиновий был чем-то рассержен. «Спорили, конечно», — догадался Андрей.

Иван выступил вперед:

— Вот товарищ с целины…

— С целины, — усмехнулся Зиновий, — больничной только. Ты что, Андрей, сюда мутить людей пришел? — спросил он начальственным тоном. Иван заморгал глазами, уставился на Андрея.

— Встреча состоялась! — засмеялся Семен. — Да они, милый друг, — обратился он к Ивану, — еще в больнице надоели друг другу.

— Это к делу не относится! — насупился Зиновий. — Что хотите от меня?

— Обещанного для целинников, — сказал Иван.

— Я никому ничего не обещал. Это во-первых.

— Но…

— Обещал заместитель, с него и спрашивайте, пусть раскошеливается, если богат. У меня лишних денег нет, ни своих, ни завкомовских. Это во-вторых.

— А как же на других заводах делают? — вмешалась Машенька, сердито насупив брови.

— Это их дело. У меня есть статьи расхода. Мне что утвердили, тем я и распоряжаюсь.

— Правильно, Зиновий! — сказал Колечкин. Котов гневно сверкнул глазами в сторону шофера и металлическим голосом произнес:

— Нету денег.

Иван безнадежно вздохнул: вот всегда так. Он и Машенька собрались уходить. Андрей разозлился. «Не я буду, если не дойму этого бюрократа», — со злостью подумал он и сел возле стола, за которым восседал Зиновий Котов, председатель завкома, бывший сосед по койке.

— Садитесь, ребята, — пригласил всех Андрей. — Закрой, Семен, дверь, чтоб никто сюда не зашел.

— Что ты хочешь делать? — встревожился Котов. — Ты чего распоряжаешься в чужом кабинете?

— Видишь ли, Зиновий… — начал Андрей, чувствуя удивительное спокойствие.

— Петрович, — подсказал Котов.

— Видишь ли в чем дело, Зиновий Петрович, — упрямо повторил Андрей, — выгнать тебя из завкома — у нас нет полномочий. Но совести у тебя, по-моему, немного осталось.

— Браво! — мотнул головой Семен, удобнее усаживаясь на диван. — Браво, Андрей!

— Вот я и думаю проверить, сколько осталось в тебе совести, и воспользоваться этим. Только просьба: ни на смету, ни на инструкции не ссылайся. Не поможет. И еще: если откажешься выполнить обещание…

— Да не давал я его! — взмолился Зиновий.

— Неважно. Заместитель давал — все равно завком, твоя правая рука. Так вот, если откажешься, я отсюда прямым ходом иду в редакцию и расскажу, какой ты есть бюрократ. И не поздоровится. Имей в виду. На всю область осмеют, уж за это я тебе ручаюсь головой.

Сдался, нечем было крыть.

На улице Семен, не скрывая удивления, заявил:

— Ей-богу, ты мне нравишься. Мне такие товарищи нужны. Откуда, скажи на милость, у тебя такая хватка?

— Старинку вспомнил, — улыбнулся Андрей.

…Было это в совхозе месяца два спустя после его создания. Суетни и неразберихи тогда хватало: люди разные, совхоз только начинал жить. Комитет комсомола лишь организовался — ребята еще не привыкли друг к другу. И вот решили на комитете: одно из четырех отделений совхоза сделать целиком молодежным. Директор отмахнулся: некогда, обождите. Побежали к парторгу: он тоже закрутился не меньше директора. Не помог. А тут еще секретарь комитета заболел, грипп свалил. Все заботы легли на Андреевы плечи — был он заместителем секретаря. Дуся губы закусила, словно бы сказать хотела: «Как же так, ребята, неужели отступим от своего?» И сманила Андрея одним планом. Синилов было отбрыкиваться стал, она прищурилась презрительно: «Эх, ты…» Согласился. Пошел к директору, напросился на прием.. Тот принял. А с Андреем прибыли все члены бюро, расселись.

— Ну, что ж, товарищи, — сказал Андрей, волнуясь, — заседание комитета комсомола считаю открытым. На повестке дня один вопрос…

Директор на дыбы поднялся, зашумел, но видит — проиграно его дело. Кричи не кричи, а комсомольцев не переспоришь. Махнул рукой:

— Ладно. Выкладывайте.

Потом жал ребятам руки, благодарил. Чуть позднее на районном партийном активе похвастал: вот, мол, какие у меня комсомольцы. Орлы! С тех пор комитет комсомола Степного считался в районе самым боевым, напористым. После этого случая ребята как-то сблизились между собой, силу свою почувствовали, уверенность обрели.

…Андрей взглянул на Колечкина, хотел было рассказать об этом, но раздумал. Не поймет. О другом бы — о выпивке, например, или о калыме каком-нибудь — иная статья, заинтересовался бы. Вдруг Семен хлопнул себя по лбу, обозвал ослом, вспомнив, что кто-то из друзей приглашал в гости.

— Пойдем, пойдем! — потащил он Андрея. Тот упирался.

— Пойдем, — убеждал Семен. — Мы сегодня должны с тобой по маленькой пропустить. Непременно, на прощанье. Может, последний раз видимся. Завтра я на посевную. Когда вернусь? И ты уедешь скоро. Пойдем, ей-богу!

— Не зови, — отказался Андрей. — Не любитель я по гостям ходить.

— Зря! — обиделся Колечкин. — Зря. Держись за меня — не пропадешь. Я жить умею и тебя научу. Потом спасибо скажешь.

— Ничего, как-нибудь проживу, — улыбнулся Андрей и помахал Колечкину рукой. — Пока!

Хорошо сегодня получилось. Нужное дело сделал, и Иван с Машенькой поверили в него. Знала бы Дуся — одобрила бы. Настроение светлее стало. Скорее бы в строй! Эх, удрать бы к своим ребятам, к Дусе! Да, но он болен, кому он там нужен такой? Дуся молодая, красивая, ей скоро надоест больной. И останется он снова один. Нина Петровна уже крепко обожглась в жизни, ей так хочется верности, она-то будет его ценить. Она ведь так одинока… Так, может, к Нине Петровне? В самом деле? Поступит опять на завод: никто не осудит, что не вернулся на целину. Причина уважительная. С болезнью шутки плохи. Женится на Нине Петровне, она хорошая, домик у нее свой, вот и семья, свой угол, свое счастье. Бориска помехой не станет, скорее наоборот…

8

Тоска. Опускаются руки — ничего не хочется делать. Письмо писать Дусе не стал. И она молчала, — наверно, посевная в разгаре. Надоел хирург, все время вежливо называвший больного тезкой. Раздражать стала тетя Нюра, хотя она по-прежнему была добра. Забросил книги. Крепче цепи держал недуг. Цепь можно перепилить, порвать… А недуг не сбросить с плеч. Хотя лечение подходило к концу, но нескоро еще вернется здоровье, инвалидом еще придется походить. А сердце рвалось куда-то. И частенько Андрей наведывался на вокзал. Будоражили паровозные гудки. Они звали странствовать, звали в город, где прошла ранняя юность, а то к бывшим друзьям — комсомольцам. Гудки приносили привет из далекой целинной земли, от широких степей, где так славно начиналась новая жизнь. Они вызывали яркие воспоминания о голубом озерном крае, где отгорело Андреево детство и где жили дорогие люди. Уносился в мыслях на Егозу, к избушке на курьих ножках, и будто снова горные ветры ласкали разгоряченное лицо, а синие дали лечили от тоски.

Однажды, уже в конце мая, бродил Андрей по привокзальной площади, радуясь бестолковой сутолоке пассажиров. Они, как всегда, куда-то бежали, спешили, толкали друг друга. Этих людей звала дорога, дальний путь. Скоро он позовет и Андрея.

Приметил он вдруг робкую стайку школьников. Жались они к левому крылу здания вокзала. Вот и малыши куда-то едут. Видно, впервые, — вон у них какие любопытные ив то же время немного испуганные лица. Андрей остановился, посмотрел на них с улыбкой. И вдруг один из этой стайки сорвался с места и кинулся навстречу:

— Дядя Андрей! — звонко закричал он. — Дядя Андрей!

Андрей обрадовался: к нему бежал Борис. Вот он ткнулся ему в живот, обхватил Андрея руками и поднял сияющие глаза-смородинки.

— Ты как сюда попал? — улыбнулся Андрей.

— А мы на экскурсию. В Ильменский заповедник.

— Молодец!

— Дядя Андрей, вы когда к нам приедете?

— Скоро.

— Правда?

— Правда.

— Вот хорошо-то! — и Борис, понизив голос до полушепота, сообщил: — А мама вас часто вспоминает.

— Да ну? — смутился Андрей.

— Ага. Она вам столько писем написала, я видел, — штук двадцать.

— Ну, уж и двадцать!

— Честное пионерское! Только она их в комоде спрятала. Я ей говорю, мама, давай на почту отнесу, тебе же некогда. Не дала.

Андрей был тронут бесхитростным рассказом маленького друга. А в это время к ребятам подошла учительница, они засобирались, загалдели.

— Я пойду, дядя Андрей.

— Знаешь, а я тебя, пожалуй, провожу.

— Вот хорошо-то! — подпрыгнул Борис и помчался к своим товарищам.

Проводив Бориса, поехал трамваем домой. Всю дорогу думал о Нине Петровне. Вспомнил, как она уничтожала его пышную бороду. Кругом голубели гористые дали, ветерок шевелил завитки ее каштановых волос. Радостным бесенком крутился Борис.

Как хорошо было тогда — только приятно и никаких сомнений…

Вспомнил, как она приезжала в марте, ее признание — и завихрились мысли, заныло сердце. Хватит! Надо уезжать отсюда, заняться делом. Здоровье улучшилось. Мог сжимать пальцы больной руки в кулак, рука сгибалась в локте. Правда, еще в плече не действовала, но со временем и здесь заживет. Завтра Андрей пойдет к хирургу — пусть направляет на трудовую комиссию.

И через день, тепло попрощавшись с тетей Нюрой, Андрей уехал в Кыштым.

9

Василий обрадовался брату, но, как всегда, был сдержан, лишь скупо спросил о здоровье. Жена, вечная хлопотунья и труженица, забрала у Андрея грязное белье и принялась за стирку. Наконец-то снова в своей семье!

Первые дни осматривался. После почти годового отсутствия как бы снова входил в размеренный, давно установившийся ритм жизни этой большой семьи. Спокойнее стало на душе. Но это спокойствие длилось недолго. Стало тяготить безделье. Василий, приходя с завода, ни минуты не сидел без дела: то он починял обувь, то что-то мастерил в сарайке, стук топора слышался допоздна. А последнее время готовился к сенокосу — направлял косы, починял старые и делал новые грабли.

У Демида во дворе был верстак с тисками и набором слесарного инструмента. Этот верстак они оснащали вместе с Андреем. В свободное время Демид слесарил или уходил в город по своим делам.

Только Андрею нечего было делать. Сначала много читал. Но трудовая атмосфера, царившая в семье, начинала тревожить, хотя сам он ничего делать не мог, да от него этого и не требовали. И Андрей старался меньше бывать дома.

Сходил прежде всего на завод. С радостным волнением заглянул в комитет комсомола, но там шло заседание. В коридоре толпились незнакомые юноши и девушки, переговаривались вполголоса. Как понял Андрей из обрывков разговора, их принимали в комсомол. И надо было видеть возбужденные лица, чтобы понять, каким событием был для них этот день. Казалось, недавно и Андрей вот так же ожидал здесь решения своей судьбы, вот так же, с замирающим сердцем входил в комнату, где заседал комитет, и отвечал на вопросы, краснея и даже заикаясь.

Немало утекло воды с тех пор! Новички не знали Андрея, а он их. Заглянул в комнату, и там никого из знакомых: члены комитета избраны недавно. Сразу стало как-то грустно, и Андрей направился в цех. Больно задела процедура оформления пропуска. Она как бы лишний раз подчеркнула, что человек он для завода чужой. Раньше вахтеры были знакомы, Андрей даже не носил постоянного пропуска — его и так знали.

Цех встретил мощным гулом станков. Когда-то этот гул, этот широкий пролет цеха с высокими окнами, с рядами станков, возле которых стояли люди, — все это в свое время было обычным, повседневным, родным.

Сразу же возле двери справа на карусельном станке работал Андреев одногодок, белобрысый Витька Горелов. Синилов сразу узнал его. Окликнул. Но тот не шелохнулся, наблюдая за движущейся огромной деталью. Витька оглянулся лишь тогда, когда его тронули за плечо. Оглянулся и расплылся в улыбке.

— Андрейка! черт! — крикнул Витька и сжал до боли его левую руку.

— Опять к нам? — спросил Витька, все еще озаряя товарища белозубой улыбкой.

— Нет, — покачал головой Андрей. — В гости! Рука еще болит.

Но Витьке некогда было — станок работал, требовал внимания. Андрею вспомнилась шутка: на самом большом станке работает самый маленький в цехе — крепыш Витька Горелов.

Радостно встретил Синилова старый мастер с седой, клинышком бородкой, в пенсне, всем известный Иван Митрич. Ему уже на пенсию пора, а он бегает по цеху, шумит, никому не дает покоя. Это он научил Андрея слесарному мастерству, а потом гордился своим учеником, беспокоился о нем больше всех.

Иван Митрич даже прослезился. Принялся дотошно расспрашивать Андрея о житье-бытье. Но мастера окликнули: ни у кого нет столько хлопот, как у мастера.

Все заняты, у каждого здесь есть свое дело, а у него здесь только прошлое. Андрей круто повернул к выходу.

* * *

Письмо от Дуси получил неожиданно. Дуся сердилась.

«Что с тобой делается, Андрей? — спрашивала она. — Я опять разыскиваю тебя, а ты не пишешь, даже не сообщил новый адрес. Пришлось стороной наводить справки. Нехорошо. Зачем же так легко поступаешь с нашей дружбой? А может, тебе опять плохо? — уж тревожилась она. — Может, ты упал духом? И как это можно, Андрюша? Приезжай скорее к нам, лучше тебе с нами будет, и ребята тебя ждут. Работу найдем. Приезжай!»

Эх, Дуся, милая девушка! Что делать? Он виноват перед нею. Запутался. Сам не знает, к какому берегу причаливать. Потянуло на Егозу.

…На гору взбирался с трудом, отдыхал несколько раз. А на вершине обдал свежий ветер, и Андрей вздохнул полной грудью.

Хорошо! Здесь все по-прежнему. И маленькая, накренившаяся набок бревенчатая избушка, примостившаяся прямо на камнях; ниже — пустующая загородка, в которой когда-то жила раненая косуля; все те же голубые дали, дымящиеся маревом.

Сначала Андрей подумал, что в избушке никто не живет, но ошибся. На порожке стоял котелок малины, значит кто-то есть. Внизу, возле загородки, хрустнул сучок, и только теперь Андрей увидел человека, собиравшего сучья. По неторопливым движениям, по тому, как тяжело этот человек нагибался и складывал сучья на полусогнутую левую руку и еще по каким-то неуловимым признакам, Андрей понял, что человек этот стар. И когда тот повернулся с охапкой сучьев, узнал в нем деда, жившего здесь до него.

Старик кое-как вскарабкался к избушке, бросил хворост возле камня и из-под седых мохнатых бровей внимательно посмотрел на непрошенного посетителя.

— Не узнаешь, дедушка? — спросил Андрей.

— Вас тут много ходит, разве узнаешь всех-то? — ответил неприветливо старик.

— Вообще, конечно, — согласился Андрей. — Только в прошлое лето я вместо вас тут сидел.

— А-а! — как-то уж очень равнодушно произнес старик и принялся ломать сучья на мелкие доли: камин в избушке был маленький и длинные сучья в него не входили.

— Вы ж, дедушка, тогда на глаза жаловались, — сказал Андрей, — лучше, что ли, они у вас стали?

— А что глаза? — отозвался старик, продолжая свое занятие. — Я, чай, не на белку охотиться собрался, а сторожить. Огонь-то уж как-нибудь разгляжу.

— Оно, конечно.

— Да и внучка у меня приехала. Слава богу, поесть-попить приносит. А ты что, опять на это место метишь?

— Что вы, дедушка! — возразил Андрей. — Я просто посмотреть пришел — соскучился.

— Смотри, не жалко. У всякого человека свое место на земле должно быть. Я вот, сказать тебе, половину света исколесил. И в Сибири был, и на Карпатах, и по морям-океанам плавал, в жарких странах довелось побывать. А помирать домой потянуло. Потому что здесь мое главное место на земле, дорогое с самого что ни на есть дитячьего возраста.

После этого старик замолчал. Разжег камин, поставил кипятить воду, сел чистить картошку и ни малейшего интереса не проявил к гостю, словно бы его и не было. «Да, — подумал Андрей. — И здесь остались одни воспоминания. Посторонний, чужой, всего лишь один из проходящих, каких здесь, действительно, бывает много». И сразу потускнела прелесть горных далей. Каким-то холодом повеяло от них.

Андрей попрощался со стариком и стал спускаться вниз. Уже в городе вдруг подумал: «Не зайти ли к Нине Петровне?» Повернул на улицу, где жила Орлова. Разыскал дом: трехоконный, опалубленный, под железной крышей. Двор огорожен наглухо — добротные тесовые ворота с резными украшениями, маленькая калитка со звонкой щеколдой. Ого! Сюда просто не попадешь! Перед окнами садик — сирень, вишня, цветы.

Тронул щеколду — закрыто. Постучал. Никто не отозвался. Еще. Из соседнего двора выглянула женщина:

— В огороде хозяйка. Стучите сильнее.

Постучал так, что зазвенело кругом. Услышал со двора:

— Сейчас, сейчас!

Открыла сама Нина Петровна, отпрянула от радости, позвала:

— Заходи, заходи!

Переступил через подворотню, калитка захлопнулась. Двор узенький, мрачный, с задней стороны над ним нависла крыша амбара. Тоскливо заныло под ложечкой. Задрал голову, посмотрел на небо — голубынь, простор. А здесь прямоугольная коробка. Что если не выберешься из нее?

У Нины Петровны руки были в земле — полола она, что ли. Волосы прибраны небрежно, косынка съехала на затылок. Кофточка на плече рваная. На ногах старые галоши. Упругие икры ног тоже в земляной пыли. Очень домашний вид был у Нины Петровны. И ему почему-то это не понравилось. Да! Только что, как птица, стоял под самыми облаками, на горе, и сразу попал в эту коробку. Может, поэтому испортилось настроение?

Нина Петровна привела себя в порядок, зазвала в горницу. Уютно. Тюлевые занавески, цветы на окнах. На комоде зеркало и безделушки — разные слоники, волчата, белочки.

Нина Петровна что-то говорила, кажется, объясняла, что Бориска с приятелями ушел на рыбалку, а мать вздумала навестить какую-то родственницу. Ну и хорошо! Мысли крутились вокруг другого. Вот это дом! Крепость! И небо кажется с овчинку: ровно столько, сколько видел сейчас со двора. Не больше.

Мысли лихорадили. Ловил на себе ее взгляд, екало сердце — снова его тянуло к ней. Да, Нина Петровна все-таки очень обаятельная женщина, может увлечь, подчинить себе, затворив в эту крепость…

За чаем выспрашивала о житье-бытье, о здоровье, о планах. Отвечал односложно, прятал глаза. Сослался на головную боль, ушел. Торопился домой, то и дело оглядывался, словно боялся, что могут вернуть обратно.

Нет, надо ехать в совхоз, к своим друзьям. Жизнь там бурная, душа нараспашку — все на виду. У всех одна забота, одно дело. Потому все в поселке — твои лучшие друзья. И Дуся там. Даже пытался представить: Дуся и эта крепость. Невозможно! Они исключают друг друга.

Ехать! В совхозе можно поправиться, набраться сил. Найдут и ему дело, пусть сначала легкое. Зато у него интересы будут со всеми одни. Сразу полегчает, утихомирится душа. А главное — там Дуся… Родная, дороже всех на свете…

Сборы были недолги. Его никто не удерживал, и объяснять причину отъезда ее было необходимости. Ее поняли все: и Василий, и его жена, и Демид.

10

В один из июльских погожих дней Андрей Синилов со своим неизменным чемоданчиком сошел с пассажирского поезда на маленькой станции. Впервые попал сюда в ту памятную зимнюю лютую пору с друзьями-целинниками.

Кое-что изменилось на станции с тех времен. Рядом с желтым станционным домиком, у которого под окном кудрявилась черемуха, выросло продолговатое серое здание, напоминавшее барак: построили временный зал ожидания. К строю мазаных домиков, что раскидались за грейдером, прибавились новенькие, сборные, из теса.

Андрей, опустив чемоданчик на землю, гадал, что предпринять. Подошел железнодорожник и осведомился:

— В совхоз?

— Туда бы надо, — ответил Андрей, — а пешедралом неохота.

— Ты обожди малость. Скоро будет московский поезд. Так к этому поезду машина придет. Она всегда ходит.

— Здорово было бы! Спасибо! Я уж не знал, что и делать.

— Я сразу догадался, что ты в совхоз, у нас тут часто приезжают. Новичок?

— Не совсем.

— Бывали?

— Давно.

— Понятно, — произнес железнодорожник, и в голосе послышалась насмешка. После того, как железнодорожник отошел, Андрей догадался: тот, видимо, принял его за перелетную птицу. Удрал, подумал, наверно, железнодорожник, когда в совхозе было худо, а теперь прослышал, что в совхозе стало лучше, вот и прилетел. «Черт с ним, — обиделся Андрей, — не побегу же я доказывать, кто я такой и почему еду в совхоз?»

Машину ждал долго, потерял уже надежду на ее появление. И вдруг увидел на горизонте пыль — едет, наконец! В кузове тряслись две женщины и мужчина. Шофер развернулся возле домиков, остановился и, выскочив из кабины, крикнул бойко:

— Слезай, приехали!

Женщины, по очереди поддерживая друг друга, вылезли из кузова, но узлы снять не смогли. Шофер рассмеялся, ловко вскочил на скат и выбросил узлы:

— Держите, бабоньки, а то увезу!

Мужик слез с противоположной стороны. Сначала его не было видно. А когда он побрел к бараку, Андрей догадался, что парень изрядно пьян: идет покачиваясь, внушительный чемодан притягивает к земле. Что-то знакомое почудилось Андрею в его походке: «Неужели Семен?» Андрей приблизился к шоферу.

— К нам? — недружелюбно спросил шофер. — Давай, давай. Шофер? Не за длинным рублем приехал? Вон, видишь, один искатель вензеля вычерчивает — тоже за длинным рублем охотится.

И опять показалось Андрею что-то знакомое в вихляющей походке выпившего, и он спросил:

— Кто это?

— Приблудный какой-то. Искатель жизни на широкую ногу.

— Обожди минутку, — попросил Андрей, — я мигом.

Оставив чемоданчик, бросился к бараку, в котором скрылся парень. Ну, конечно же, это Семен! Он ведь часто повторял: люблю жить на широкую ногу. И тоже собирался в какой-то совхоз, — строил догадки Андрей.

Парень лежал на лавке, а чемодан валялся на полу. В Андрея вперил ничего не видящий, осоловелый взгляд. Это был Семен.

— Прощай, моя телега, все четыре колеса, — бормотал он. Потом, видимо, все-таки сообразил, что перед ним кто-то стоит, с трудом сел и позвал:

— Браток, иди сюда. Эх, браток! Мы с тобой поедем, эх, и совхозик я знаю! Поедем, браток!

Андрей выскочил из барака. Шофер спросил насмешливо:

— Свой?

— Нет, — ответил Андрей. — Ты меня, друг, не задирай. Я могу обидеться.

— Ладно, садись. Да куда ты к дьяволу полез! — крикнул он, видя, что Андрей неловко пытается залезть в кузов. — Садись в кабину!

Подождали поезд, но на этой станции никто не сошел. Когда тронулись, шофер, искоса взглянув на Андрея, спросил:

— Рука-то не действует?

— Плохо.

— А ты не сердись, — миролюбиво продолжал шофер. — У нас тут всякая птица водится. Ездят некоторые гастролеры, деньгу ищут, как будто она валяется на дороге: остановился и собирай сколько хочешь. Иному так и хочется съездить по нахальной морде. Жаль только, нельзя: под суд попадешь, ни за что пострадаешь.

Приехали в совхоз под вечер.

— Куда тебя подвезти? — спросил шофер.

— К комитету комсомола.

— Мигом!

Вот оно, знакомое здание конторы, а вон те два окна, самые крайние, — это комната комитета комсомола. Окна открыты. Видны головы, спины — много народа там собралось. Когда Андрей вылез из кабины и пожимал на прощанье руку шофера, в окно выглянуло знакомое лицо, кажется, Пети Колокольцева, может, чье другое — не уловил Андрей.

Голова снова скрылась, потом еще раз выглянула и вдруг заорала:

— Ребята, Андрей Синилов вернулся!

Несколько человек высунулись в окно по самый пояс, а остальные ринулись к двери. Не успел Андрей опомниться, как его окружили со всех сторон. Кто-то взял чемодан, чьи-то сильные руки осторожно обняли. Шофер радостно чмокал языком, мотал головой и говорил сам себе:

— Вот не знал, елки-палки! Вот не знал!

— Здорово, Андрюшка! — между тем кричали ребята.

— Привет Синилову!

— Молодец, Андрей, что приехал!

Своя, своя родная семья. У Андрея слезами заволокло глаза, и он шептал:

— Спасибо, ребята, спасибо…

Только Дуси не было. Когда все угомонились, Андрей спросил:

— Ребята, а где же Дуся?

— Как где? — уставились они недоуменно. — Она ж за тобой поехала. Ждала, ждала и поехала.

— Нет, кроме шуток, ребята?

— Какие тут шутки! Два дня как уехала.

— Куда?

— В Кыштым, понятно.

— Нет, ребята, не шутите. Я ее не видел. Вы, наверное, разыгрываете меня.

— Чудак человек! Зачем нам тебя разыгрывать? Ты ж сам довел до этого девушку — ни ответа, ни привета. Дивчина по тебе вся иссохла, а ты хоть бы что. Ну, мы еще к этому вернемся, спросим еще за это!

— Ладно, ребята. Больше не буду. Принимайте. Не могу больше без вас, свет не мил, тоска заела.

— Примем? — обратился к ребятам Петя Колокольцев. — Как, ребята?

— Примем!!! — гаркнули разом.

Андрей улыбался сквозь слезы и думал: «Вот оно мое счастье, среди этих славных ребят, рядом с Дусей. Большое, необъятное счастье, его хватит на всю жизнь…»

* * *

Эта повесть была написана в 1959 году. Событиям, которые в ней описаны, сегодня уже около полутора десятка лет. В свое время повесть была опубликована, и я, откровенно говоря, просто забыл о ней. Но вот совсем недавно в газете встретилась знакомая фамилия. В небольшой корреспонденции сообщалось, что совхоз такой-то добился хороших показателей по животноводству, а директором того совхоза был Синилов. Я подумал тогда: может, это мой Синилов? Но, возможно, это был и однофамилец. Все собирался уточнить, да как-то не получалось, хотел даже съездить туда, но не мог выкроить времени.

Помог случай. Шло собрание областного партийного актива. Ораторы на трибуне сменялись один за другим. Вдруг председательствующий объявил:

— Слово предоставляется директору совхоза товарищу Синилову.

Я встрепенулся и чуть приподнялся, чтобы лучше разглядеть Синилова. Он спешил по проходу к трибуне, а я жалел, что вижу его с затылка. Он был коренастый, располневший, пиджак плотно обтягивал спину. А тот Андрей был сухощавый — тростиночка. Однако чуть не пятнадцать лет прошло ведь… Говорил Синилов толково и горячо. А я мучился: тот это Синилов или нет? Наконец, он, жестикулируя, приподнял правую руку. Сначала он ее как-то неловко отбросил в сторону, а потом уже вперед, но все равно выше плеча поднять не мог. Лишь по этому жесту я его и узнал. После операции рука так и осталась неполноценной.

В перерыве между заседаниями я разыскал его и сказал:

— Здравствуй, Андрей Синилов!

Он посмотрел на меня недоуменно. Темные волосы зачесаны назад, на висках — седина: рановато начал седеть, друг мой, рановато. И в плечах раздался и пополнел. Видно, сельский воздух очень ему полезен.

— Не узнаешь?

Андрей сконфуженно улыбнулся:

— Простите, но…

Я назвался. Андрей обрадовался, взял мою руку и тряс, теперь уже широко улыбаясь.

— Как же, как же! — говорил он. — Мы с Дусей иногда вспоминаем вас, и книга ваша у нас есть, вот только без автографа.

— Ну, это дело поправимое. Давно директором ходишь?

— Второй год, я еще молодой директор.

Вечером мы забрались в ресторан и разговаривали, не обращая внимания ни на музыку, ни на танцующих, ни на шумные споры за соседними столиками.

Три года назад Андрей окончил сельскохозяйственный институт, а Дуся чуть раньше его — педагогический.

— Мне-то вообще туго пришлось, — сознался Андрей. — У меня ж, помните, всего восемь классов было. Думаю, самые лучшие годы убьешь на учебу, а жить когда? Сколько раз собирался бросить, только Дуся не дала, она у меня такая, настойчивая.

— Наверно, ее тоже трудно узнать?

— Что вы! — улыбнулся Андрей, и лицо его засветилось нежностью. — Она почти не изменилась, все еще как девушка, ее и годы будто не берут, это меня вот повело, ну, да ничего — директору солидность не помешает, — усмехнулся Андрей. — А сыну нашему скоро десять.

— Большой мужик.

— Тоже Андреем назвали, это все Дуся настояла. Андрей Андреевич. Мы с ним большие друзья.

— Один?

— Пока. Дуся обещает дочь. Представляете, у нашего Демида уже трое детей и все дочери. Тужит мужик по сыну.

— Он все в Кыштыме?

— А где же еще? Его оттуда клещами не выдерешь.

— Тебя туда не тянет?

— Нет, я теперь степняк, хлебороб. Приезжайте к нам, не узнаете — такой мы поселок отгрохали, с водопроводом. И степь у нас хорошая.

— Ну, степью нужно летом любоваться!

— Это кому как. Для меня степь в любое время года хороша, даже зимой. Осенью уснет она, укроется белым одеялом и спит себе в удовольствие, а что? Еду я по такой степи и думаю: здесь под снегом стерня, перепахать не успели, а рядом зимует зябь, она вся прозябла, но бережет силенки до весны, а вон там — должны быть озимые. Стрелочки всходов поблекли, но снег надежно их закрыл от буранов, в них затаилась жизнь, да еще какая могучая! Только-только растает снег, только-только солнышко пригреет, эта жизнь и начнет набирать силу: стрелочки соком нальются и к солнцу потянутся, попробуй останови их!

— Здорово ты рассказываешь!

— А что? — горячился Андрей. — Если этого не чувствовать, не понимать, то бежать надо из степи без оглядки. Душой я к ней прирос. Наверно, думаете — хвастаюсь?

— Что ты!

— А время неумолимо движется и движется, — задумчиво произнес Андрей. — Вроде я в совхозе всю жизнь живу. Да, в прошлом году интересная встреча у меня была на вокзале, в Симферополе. Домой из санатория возвращался. Сижу и жду поезда. Подходит ко мне лейтенант, молодой еще, щелкает каблуками и говорит:

— Здравия желаю, дядя Андрей! Разрешите представиться? Лейтенант Орлов!

Вот так да! Борис! Оказывается, окончил военное училище, служит где-то на Украине, женился. И мать с ним. Поговорить долго не удалось, объявили посадку, потом всю дорогу я думал о Борисе, вспомнил Егозу, козочку, Нину Петровну… Да, время, время… Каждый ищет в жизни свою дорогу. А как вы? Что у вас?

Прощаясь, я пообещал Андрею приехать к нему в гости, но все как-то не выберу времени на поездку.

Content

Покоя не будет

ПОКОЯ НЕ БУДЕТ

ИВИН

МЕДВЕДЕВ

ВСТРЕЧА С ДРУГОМ

ОСТРЫЙ РАЗГОВОР

ДЕВОЧКА С РОМАШКОВОЙ ПОЛЯНЫ

ДОМАШНЕВ

ГРАЙСКИЙ

ЗЫБКИНЫ

СОЛНЦЕ

ДОРОГУ НАЙДЕТ ИДУЩИЙ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10