Сергей Малицкий

Скверна

Пролог

Уманни

Барка ткнулась в глинистый берег под утро. Как раз кончился дождь, который длился весь месяц, заполнил водой все, и не выгнал из берегов реку только потому, что поганая земля по берегам всасывала в себя влагу без остатка. Последний день первого летнего месяца еще только пробивался сквозь сумрак, а без малого две сотни паломников бросили весла, поднялись и, пошатываясь на отсиженных ногах, отжимая на ходу мокрые балахоны, поспешили перейти по деревянным мосткам на берег. Занять их места на лавках рассчитывало почти столько же счастливчиков, ничем не выдававших своего счастья.

– Боль вместо радости, – объяснил мрачные лица один из вновь прибывших, высокий и худой старик, своему недавнему соседу по веслу – низкорослому крепышу с раскосыми глазами. – Все правильно. Разве Энки радовался, когда обнимал себя, охваченный пламенем?

– Не знаю, – ответил коротышка, окидывая взглядом поросший блеклой травой берег, увешанный амулетами, уходящий на косогор канат, заброшенные строения наверху, пару десятков хмурых храмовников в разноцветных балахонах с тяжелыми баграми, едва различимый в утреннем тумане город, в полутора лигах выше по течению. – Никто не знает.

– Уманни, – закашлялся старик, который большую часть пути не греб, а лежал на весле. – Всегда хотел его увидеть. Ничто не могло его сломить. То Тирена захватывала эти земли, то Аккад, то Лигурра, кого здесь только не было. И где они все? А он стоит.

– Ты считаешь, на него стоит взглянуть? – поднял брови тот.

– Зачем? – не понял старик.

– Чтобы убедиться, – пожал плечами коротышка.

– Если во всем приглядом убеждаться, глаза сломаешь, – пробурчал старик, согнулся в поклоне, обхватил плечи руками и поочередно сложил пальцы в щепоти, сжал в кулаки, спрятал большие пальцы под остальными, растопырил их, стискивая коричневый балахон. – На слово надо верить.

– Зачем тогда ты здесь? – не понял коротышка.

– Я, как и все, – буркнул старик. – От тоски и от страха. Кто еще утешит нас, кроме Энки?

– Его там нет, – проговорил коротышка, вновь повернувшись к косогору.

– А где же он? – нахмурился старик.

– Везде, наверное, – развел руки коротышка. – Внутри каждого. Не нужно далеко ходить. Смотри, – коротышка втянул ноздрями воздух, – я дышу им.

– Дышу… – снова закашлялся старик. – Нет уж. Внутри каждого второго живет Лучезарный. И дышат они Лучезарным. Поверь, меня не раз обжигало этим дыханием. А уж здесь… Ты посмотри, – старик топнул ногой, – посмотри, какая земля пропадает! А выше, за косогором? Тысячи лет ее поливали по€том крестьяне, и что теперь? Светлая Пустошь? Поганое место? Понятно. Зачем полторы тысячи лет назад Лучезарный привел сюда свое воинство? Говорят, за горами Митуту восточные земли обширнее наших? Жизнь можно прожить, пока доберешься до восточного океана! Что ему здесь?

– Он был голоден, – негромко ответил коротышка. – Очень голоден.

– Что? – не понял старик и приложил ладонь к уху. – Голоден? Откуда ты знаешь?

– Я видел, – прикрыл глаза коротышка.

– Видел? – переспросил старик.

– А ну-ка, становись по десятку к канату! – начали сгонять паломников храмовники.

– Ты ведь умирать сюда пришел, верно? – спросил коротышка старика, подтягивая балахон и подвязывая его на поясе бечевой.

– И что? – напрягся старик.

– Я желаю тебе легкой смерти, – сказал коротышка.

– Так не бывает, – горестно покачал головой старик и тут же удивленно поднял брови. – Ты куда?

– Прогуляюсь, – выдохнул коротышка, нырнул под канат и зашагал в сторону мертвого города.

– Что значит «видел»?! – крикнул ему вслед старик. – Как зовут тебя?

Коротышка не ответил. Шел, не оборачиваясь, прочь от каната, паломников, раздраженных храмовников, барки, что покачивалась из-за торопящейся занять места новой смены гребцов.

– Давай, старый, – один из храмовников подтолкнул старика. – Мало ли что в голову взбрело несчастному? Многие уходили в Уманни, да только никто не возвращался. Или с вашей барки никто не прыгал по дороге сюда?

– Я хотел, но не смог, – прошептал старик, не в силах отвести взгляд от уменьшающейся фигуры. – Ну и ладно. Тот, кому назначено, не отвертится. Куда бы он ни пошел, смерть будет ждать его на пути.

– Двинулись! – разнеслось над живой змеей, и паломники, цепляясь за канат и за жидкую траву, полезли вверх по косогору…

…Коротышка подошел к городу через час. Близость серых домов оказалась обманчивой. Поросший желтоватой травой берег на изгибе реки лежал складками как ворсистая ткань, словно не ведал о недавнем дожде, сухой овраг следовал за сухим оврагом, и ни тропы, ни стежки не было нахожено по их склонам. Взобравшись на последний косогор, коротышка скинул капюшон, подставил коротко остриженный затылок солнечным лучам, пробивающимся через мутную взвесь странного дневного сумрака, скрестив ноги, опустился на землю, положил ладони на колени и закрыл глаза.

До города оставались две сотни шагов. За стеной бурьяна торчали обвалившиеся остовы бревенчатых хибар, за ними стояли каменные дома, окна на которых имелись только на вторых этажах. Между домами вскидывались каменными изгибами арки соединяющей их стены, но ворот ни в одном из проходов не сохранилось, однако и теперь не вызывало сомнений – древний город когда-то был готов к отражению любых бедствий. Словно в подтверждение этому за первыми рядами домов высилась крепостная стена, которая уходила к востоку, отсекая ремесленные кварталы. За нею кое-где виднелись кровли домов и поднимались стены городской цитадели, окаймляя главную твердыню – уманьскую замковую башню, которая тонула оголовком в низких облаках.

Коротышка просидел на окраине города не менее двух часов. Затем, едва солнце пересилило мутную взвесь и начало нагревать камни и землю, шевельнулся и, не открывая глаз, стал выуживать из-под балахона и соединять между собой стальные стержни. Последний из них сел в назначенный ему паз с сухим щелчком. Коротышка поднялся, заставив загудеть воздух, взмахнул получившимся посохом и зашагал к ближайшей арке.

Когда он миновал ее, солнце уже палило. Под сапогами смельчака скрипел битый камень, рядом шуршали крохотные вихри, взметая пыль на пустых улицах. В некоторых окнах сохранились стекла, которые отражали солнечные лучи, но коротышка не жмурился. Он выглядывал останки бедолаг, нашедших успокоение на пустынных улицах. Их попадалось немало. Иногда это были просто кости, иногда над высохшими трупами подрагивали под ветром лохмотья паломнических, а то и храмовых балахонов. У всяких останков коротышка замирал на мгновение, затем едва заметно качал головой и шел дальше.

На третьей улице он повернул на восток. От крепостной стены к ней спускались короткие переулки, справа тянулись трехэтажные дома. Хорошо сохранившимися они казались лишь издали. Вблизи было видно, что их крыши и перекрытия обрушились, и только стены оставались стоять, напоминая скорлупу, из которой вытекла жизнь. В оконных проемах время от времени мелькали тени, словно стая гончих следовала развалинами за коротышкой, но он даже не поворачивал в их сторону головы.

У последнего дома под ветром подрагивал почти целый коричневый балахон. Коротышка приблизился, сдвинул посохом ткань, пригляделся к изуродованному, погрызенному неведомыми тварями и уже начинающему подсыхать телу, удовлетворенно кивнул, попятился, соединил ладони на уровне лица, закрыл глаза и шевельнул губами. Несколько мгновений ничего не происходило, затем словно вихрь набежал на мертвеца, изогнулся смерчем, выпрямился и задрожал пыльным столбом.

– Давно? – спросил коротышка.

Столб подернулся волной.

– Два месяца, – понял коротышка, поднял руку и быстро вычертил в воздухе квадрат, разделив его через стороны крестом на четыре части. Линии сначала вспыхнули пламенем, затем потемнели и, теряя форму, стали медленно расплываться дымом.

– Помоги мне, – сказал коротышка. – Найди вот это в городе, и я отпущу тебя. Поднимешься над поганью, освободишься и обретешь покой.

Столб снова задрожал, являя в облачных переливах изможденное, немолодое лицо.

– Я буду ждать тебя на площади, – сказал коротышка. – Поспеши.

Столб растаял. Остатки вычерченного креста клочьями дыма поплыли в сторону реки. Коротышка поправил посохом ткань на трупе и двинулся от перекрестка на север.

Ворота городской крепости были рядом. Венчали широкую улицу, ступенями поднимающуюся к крепостной стене. Тяжелые воротины на них сохранились, хотя ржа и отметилась оспинами на лучшей каламской стали. Створки были чуть приоткрыты, как раз, чтобы пройти путнику или протиснуться всаднику. Коротышка окинул взглядом надвратные башни, черные росчерки бойниц, прищурился, вглядываясь в щель между створками. Ветер чуть слышно гудел в крепостных ходах. Из переулков за спиной смельчака доносилось цоканье когтей, невидимый зверь словно дразнил его. Коротышка переложил посох из руки в руку и начал подниматься по ступеням.

Увиденное из створа ворот заставило его поднять брови и улыбнуться. Дома внутри крепостной стены явно отличались от тех, что стояли снаружи. Время словно обошло их стороной; не коснулось безжалостной рукой, не засыпало тленом, не припорошило пылью. Их перекрытия и кровли были не просто целы – стекла сияли во всех окнах и занавески светились чистотой. Мостовая блестела так, словно не далее как нынешним утром была вымыта. Вот только ни единого человека не было видно ни возле домов, ни в дверях, ни в окнах, ни на причудливых балконах и террасах. Казалось, что люди попрятались, чтобы не попадаться коротышке на глаза.

– Неплохо, – пробормотал он, хотя глаза его полнились тревогой. – Мне нравится.

Улица была будто нарисована яркими красками мастеровитым художником, из тех, что умеют передавать блеск воды и глянец камня, но если она и была нарисована, то никак не на холсте. Та же мостовая отзывалась твердостью на каждый шаг. Эхо и то металось между домами, а не между развалинами. Коротышка двинулся в сторону цитадели, и стук его каблуков казался чистым и звонким. Вымощенная камнем огромная площадь сделала этот звук едва ли не оглушительным. Коротышка вышел на ее середину, обернулся, оглядывая красивые, словно выпеченные с сахарной патокой, украшенные глазурью дома, пустынные улицы, удовлетворенно ударил о камень посохом, заставив звон разнестись во все стороны, и зашагал к устроенному на противоположном краю площади трактиру, перед которым на каменной скамье сидели четверо горожан. Только они не прятались и как будто даже ждали коротышку. Над их головами и над богатыми, украшенными резным стеклом дверями из стены торчали днища дубовых бочек. Серый камень мостовой перед входом в трактир был заменен красным гранитом. Квадратные колонны у дверей выполнены из розового мрамора.

Коротышка кивнул четверым, которые на первый взгляд ничем не отличались от подобных стариков перед любым трактиром Анкиды, толкнул тяжелую дверь и вошел в узкий и длинный зал с высоким потолком. Справа тянулась стойка из красного дерева, слева стояли дубовые столы, за которыми сидели еще десятка два горожан. Кто-то потягивал из кубков вино, кто-то отдавал должное тушеному мясу. За стойкой натирал тряпицей глиняные чашки верзила-калам в сером фартуке. Коротышка поклонился повернувшимся к нему завсегдатаям, прошел в глубину трактира, оперся локтями о стойку, которая была ему по грудь. Хозяин вопросительно посмотрел на гостя, потом перевел взгляд на стоявшие за его спиной бочки.

– Нет, – мотнул головой коротышка. – Чуть позже. Я жду приятеля.

Хозяин кивнул и продолжил наводить блеск. Но всякий раз, когда он брал в руки очередную чашку и проводил тряпицей по ее краю, раздавался едва различимый скрежет.

– Давно не бывал здесь, – словно между прочим, проговорил коротышка через минуту. – Но вот, забрел ненароком. Ищу тут одно заведение. Что-то вроде обители. Кров она дает в основном женщинам, но кто его знает, может быть, и мужчине найдется место? На воротах у них знак – квадрат, вроде инквизиторского, но крест не из углов вычерчен, а из середины сторон. Не попадалось?

Хозяин пожал плечами.

– Ты не помнишь меня? – спросил коротышка.

Хозяин сдвинул брови, несколько секунд всматривался в лицо гостя, затем мотнул головой.

– А я тебя помню, – проговорил коротышка. – И имя твое помню. И даже знаю, где ты похоронен. Ты успел выбраться из Уманни. Пару лет прожил в Эбаббаре, потом переехал в Самсум. Держал маленький трактир у Храмовой площади. Я заходил к тебе время от времени. Лет тридцать ты там прожил. Потом помер. Думаю, урна с твоим прахом до сих пор стоит в одном из склепов. Почти полторы тысячи лет. Тебя это не удивляет? Хотя чему уж тут удивляться, в Самсуме берегут старые кладбища, любое из них моложе самого древнего города. К тому же я и сам немолод, если помню… такое.

Хозяин заведения продолжал натирать чашки, словно не слышал слов коротышки. Только скрежет стал чуть громче.

– Запаха нет, – проговорил коротышка, повернувшись спиной к стойке. – Все хорошо, все похоже. Даже лучше, чем было. Но запаха нет. А когда-то в этом трактире пахло так, что слюна текла еще на соседних улицах.

Все завсегдатаи смотрели на коротышку. Но лица горожан были безжизненны. Ни любопытство, ни раздражение, ни радушие не отражалось на них. Открылись двери, и в них медленно вошли старики, встали у стены.

– И звука тоже нет, – добавил коротышка. – Только от моих каблуков. Дверь и та не заскрипела. Разве только сталь скрипит в твоих пальцах, хозяин.

Молчание, царившее в трактире, копилось и словно собиралось перехлестнуть через край.

– Ты намекни своему владыке об упущениях, – бросил коротышка через плечо. – На тот случай, если он не захочет переговорить со мной лично. В этом деле мелочей нет. А то ведь ну как без запаха и звука? Конечно, если это представление не ради меня одного!

Молчание не прервалось. Коротышка кивнул, обернулся к двери. Она не открылась, но перед ней вдруг оказался худой человек с изможденным лицом. Он поежился, окинув взглядом молчаливых едоков, вздохнул, глядя на коротышку. Прошептал:

– Такой же знак вычерчен под куполом главной замковой башни. В верхнем зале. Там страшно, очень страшно. Но никого нет. Я бы поостерегся туда ходить, если бы… Все, кто есть в городе, здесь. Но они не те, кого ты видишь.

– Я приглядываюсь, – ответил коротышка. – О том, чего не вижу, догадываюсь.

– Еще есть псы и прочая мерзость, но они снаружи стены, – добавил человек, глядя на коротышку с надеждой.

– Что нам псы? – улыбнулся тот, перехватывая посох посередине. – Однако тебе пора. Жаль, что я обещал отпустить тебя, приятель. Ты пропустишь незабываемое зрелище. Но слово есть слово. Я отпускаю тебя. На это моей силы хватит.

Коротышка набрал в грудь воздуха, дунул, и незнакомец стал таять, исчезать. И одновременно с ним стала таять и роскошная обстановка трактира. Столы и стойка обратились горой гнили, двери трактира вовсе исчезли, площадь за ними покрылась пылью и грязью, а дома на противоположной стороне улицы стали руинами. Только посетители трактира и трактирщик не стали руинами. Морок спал, и они обратились в поджарых воинов в чешуйчатых доспехах тонкой работы. Но скрежет, который послышался коротышке, издавали не доспехи. В руках того, кто только что напоминал трактирщика, был изогнутый нож и точильный камень. На коротышку уставились десятки пылающих огнем глаз. Он попятился, уперся спиной в стену, переломил посох пополам, в мгновение превратив его в два прямых клинка.

– Ночью советую жмуриться, – пробормотал смельчак. – Иначе глазками выдадите себя.

Создания, которые ничем не отличались от людей, кроме пепельной кожи и огня в глазах, стали надвигаться на коротышку.

– Паломничество следует признать неудавшимся, – заставил себя улыбнуться он.

Коротышка вновь вышел на площадь через недолгое время. В руках у него опять матово поблескивал посох, но балахон, который коротышка сбросил у выхода, был залит кровью, хотя сам путник как будто обошелся без серьезных ран, разве только прихрамывал немного, хотя его куртка и порты были посечены в некоторых местах довольно глубоко. Он выбрался из западни, однако радости на лице смельчака не наблюдалось. Коротышка посмотрел на солнце, которое уже прожаривало развалины из зенита, оглянулся. На площадь вышли черные поджарые псы, но их скорее привлекал запах крови, доносящийся из развалин трактира, чем невысокий путник, от которого явно исходила угроза. Псы остановились в ста шагах, вздыбив шерсть и ожидая, когда воин покинет побоище. Коротышка раздраженно покачал головой, налил глаза тем же самым пламенем, который светился во взглядах воинов в трактире, дождался, когда псы развернутся и бросятся прочь, и двинулся к цитадели, стены которой вздымались над городом уже через три улицы. Спустя десять минут он был у главных ворот, еще через полчаса, миновав узкие проходы между стенами цитадели, оказался у подножия большой уманьской башни. Ее верхушка все еще таяла в мутном месиве, не развеянном даже солнцем. Древность прикрывала пеплом времени каждый камень в кладке, но тяжелые колонны, подпирающие сооружение со всех сторон, все еще не потеряли прочность.

Коротышка медленно поднялся по ступеням к главному входу, упер посох в тяжелую стальную дверь и надавил на нее. Та медленно пошла внутрь. Из темного прохода пахнуло пылью. Все говорило о том, что ни цитадель, ни башня не использовались немногочисленными обитателями Уманни ни в качестве жилья, ни в качестве укрытия, но дверные петли были смазаны на совесть.

Коротышка вошел внутрь, прислушался, пробормотал какое-то заклинание и медленно двинулся вверх по лестнице. Едва освещенная через узкие бойницы лестница казалась бесконечной. Почти полчаса потребовалось ему, чтобы оказался в верхнем зале. Там над его головой светились давно уже лишившиеся стекол узкие окна, которые обрамляли фонарь башни. Туда же, к фонарю, спиралью по внутренней стене бежала узкая, в полтора локтя лестница. Нужный коротышке знак был вычерчен в центре купола. Вычерчен грубо, безжалостно рассекая старинные фрески, на которых каламы поклонялись древним богам. Коротышка шагнул было от стены, чтобы разглядеть рисунок получше, сделал еще шаг, еще, едва не споткнулся и наклонился к широкой линии, охватывающей середину зала кольцом. Провел пальцами по составу, что послужил краской, пригляделся к пеплу, вздымающемуся горой в центре зала, взмахнул посохом и медленно подал его вперед. Та часть, что пересекла линию, тут же стала покрываться изморозью.

– Даже так? – мрачно выговорил коротышка и шагнул через линию.

Посох тут же захрустел охватывающим его льдом, но самого коротышки лед не коснулся. Смельчак успел пройти половину расстояния до пепла в центре зала, когда вычерченное вокруг него кольцо начало наливаться пламенем.

– Да, – раздался тусклый, как будто даже скользкий голос. – Это ловушка.

Коротышка развернулся, вздохнул, спросил коротко:

– Сколько времени?

– Минут пять, – был ответ. – Может быть, десять. Башня прочная. Построена на совесть.

– Но ведь это меня не убьет? – напомнил коротышка.

– Не убьет, – с сожалением согласился голос. – Но задержит. На несколько лет. Если хорошо привалит, то на несколько столетий. Чтобы ты не путался под ногами. Согласись, это не самый жестокий способ избавиться от тебя. Пусть даже на время. К тому же у тебя появится время подумать. Будем считать, что тебя сгубило любопытство.

– Да, – прикусил губу коротышка. – Всегда корил себя за это. Но других недостатков у меня вроде бы нет?

– Болтливость тебе тоже присуща, – парировал голос.

Пламя начинало уходить в камень.

– Не без этого, – согласился коротышка. – Если хочешь, чтобы тебе отвечали, говори сам. Да и куда же девать любопытство? Оно и теперь не дает мне покоя, неужели эта обманка с Орденом Слуг Святого Пламени ради меня?

– Это не обманка, – раскатился смешком голос. – Орден я и в самом деле восстановил. Он не слишком силен, но с моей помощью…

– И не только орден, – с уважением чмокнул губами коротышка. – Твои тени вновь при тебе… Прости, что мне пришлось их проредить…

– Ничего, – прозвучал ответ. – Теням полезно. Налеплю еще. Они ведь делаются из людишек, а этого добра пока еще вдосталь.

– Покажись, – попросил коротышка.

– Показаться? – удивился голос. – Зачем?

– Мне так хочется, – пожал плечами коротышка. – Чтобы было не только время для раздумий, но и краски для фантазий. Да и что мне голос? Голос я плохо помню. Хочу знать, кто из нас поднялся выше других.

– Это лишнее, – заметил голос.

– Позволь уж мне самому это решить, – ударил посохом о камень коротышка. Несколько секунд ничего не происходило, затем послышалось сдавленное ругательство, и у стены из воздуха и сумрака соткалась высокая фигура. Пепельная кожа и сверкающие пламенем глаза незнакомца напоминали воинов, напавших на коротышку в трактире, но за ними не было и тысячной доли силы, что стояла за ним.

– Ты все тот же умелый мерзавец, – восхищенно заметил серый.

– Рор! – обреченно покачал головой коротышка.

– Да, – кивнул высокий. – Но ты можешь оставаться в привычном облике, тебя трудно не узнать.

– Рост, – развел руками коротышка. – Мой рост меня выдает. Кстати, ты запамятовал, наверное. Вот этот мой облик – он и есть я. Мне нечего скрывать. И прибавлять я себе ничего не хочу.

– Не умаляй себя, – качнулся серый. – Ты все еще хорош. Срубил три десятка моих лучших воинов и почти не ранен.

– А кто бы не срубил? – удивился коротышка. – Ведь ты хотел сжечь меня на этом костре!

– Да, – с сожалением произнес серый. – Так я был бы избавлен от тебя на больший срок. Но и обычное погребение меня тоже устроит.

– Не скажу, что я готов с тобой согласиться, – сделал шаг к серому коротышка.

– Бесполезно, – рассмеялся серый. – Ты, конечно, ловок, но в этом круге сила едва ли не четверти Светлой Пустоши. Ведь ты не хочешь поиграть в пламенеющего Энки? Так ведь можно развоплотиться, подобно глупому мурсу.

– Да, – огорчился коротышка. – Не хотелось бы. Тем более что мои страдания останутся бесполезными. Вряд ли исход возможен.

– Как ты думаешь, почему? – спросил серый.

– Камни? – предположил коротышка.

– Да, – кивнул серый. – Камни держат нас.

– Так ты… – прищурился коротышка.

– Нет, – покачал головой серый. – Я не собирал их. И не я устроил эту глупость у Змеиной башни, где ты проявлял чудеса храбрости. И не я отбрасывал эти камни на тысячу лет. И не я вычерчивал заклинание на стене все той же Змеиной башни. Было время, я предполагал, что все это возня колдунов, которые думают, что это они наследуют Лучезарному. Потом я понял, что это не важно. Я наблюдал и ждал своего часа. И он наступает.

– Ты хочешь собрать камни? – не понял коротышка.

– Никому не дано собрать камни, – качнулся серый. – Я хочу напоить их кровью. И если они попадают к тому, кто не может напоить их кровью, Слуги Святого Пепла исправляют эту неудачу. Что бы они сами ни думали по этому поводу. Но если не справятся и они, отправятся мои тени. Ведь таких умельцев, как ты, больше нет?

– Так это ты придумал эти перстни, которые находят камни? – понял коротышка.

– Я, – согласился серый. – Пришлось вспомнить старые умения.

– Зачем? – спросил коротышка. – Чтобы вернуть Лучезарного? Он не вернется!

– Ты смешной, – ответил серый и добавил шепотом: – Он никуда и не уходил.

– Конечно, – рассмеялся коротышка. – А Светлая Пустошь мне пригрезилась? Или мы не стояли с тобой рядом, когда Лучезарный тонул в дерьме?

– Любопытство не исключает глупости, – с сожалением произнес серый. – Лучезарный никуда не уходил. Он всегда был с нами. Да, неуловимой тенью, которая пока еще падает через запертую дверь, но он близко. Он дышит за этой дверью. А его тень накрывает нас. И клочком собственной тени он уже ходит по земле. Присматривается. И ждет.

– Понятно, – скривился коротышка. – Подбирает черенок для лопаты, которой закопает нас всех.

– Всех ли? – рассмеялся серый.

– Тебе нужен хозяин? – спросил коротышка.

– Мне нужна свобода, – отчеканил серый. – Для этого нужно открыть дверь. Дверь закрыл и накрепко запер Энки. Значит, нужно сломать стену. А уж тут рассчитывать можно только на Лучезарного. Он сломает стену, чтобы вернуться всей мощью, надо только чуть-чуть помочь ему, смочить его сухое горло свежей кровью, но когда он сломает стену, я успею выскользнуть. Хочешь на мою сторону?

– Ты же никогда не поверишь мне, Рор, – вдруг стал спокойным коротышка.

– Не поверю, – согласился серый. – Но ведь я прав?

– Не сходится, – сказал коротышка. – Камней семь, а нас шесть. Я уж не говорю, что под Бараггалом нас было пять, это не имеет значения.

– Нас семь, – растянул губы в улыбке серый. – Где бы мы ни были. Седьмой – не акс. Но он такой же, как мы.

– Кто он? – спросил коротышка.

– Ты и сам знаешь, – ответил серый. – Сборщик камней. Только он мог устроить Сухоту. Даже с учетом того, что сила исходила из глубин Донасдогама.

– Нет, – не согласился коротышка. – Я все еще не знаю, кто он. У него не было седьмого камня. Я был у Змеиной башни и почувствовал бы его. К тому же он не может быть аксом. Нас точно шесть. Пять и одна. А все прочие…

– Что ты знаешь о прочих? – прошипел серый. – Чем ты был занят последние полторы тысячи лет? Копался в грязи и ел грязь? Ты бы лучше задумался, почему Лучезарный оставил камни, а не взял их с собой?

– Я задумывался, – ответил коротышка. – Он не мог их взять. Там, куда его отправил Энки, эти камни не лучшее украшение.

– Дурак, – с сожалением произнес серый. – Лучезарный оставил в этих камнях частицу себя. Чтобы вернуться. И его тень, которая и теперь бродит по этому миру, питается этими камнями. Для того чтобы вернуться тебе, коротышка, пусть и через тысячу лет, будет достаточно крупицы твоего пепла. А Лучезарный слишком велик, чтобы возрождаться из пепла.

– Да, – кивнул, оглянувшись на кострище, коротышка. – Пепла ему будет маловато. Зато трясины, что ждет его в центре Светлой Пустоши, в самый раз.

– Глупец, – прошелестел серый и растаял.

– Конечно же, глупец, – с сожалением прошептал коротышка, вглядываясь в пламенеющий круг, который ушел в камень уже на локоть. – А был бы не глупец, давно бы уже разобрался, что это за камни. Нет, тысяча лет меня не устроит. А ведь интересно, как бы поступил Энки, если бы знал, что сгореть-то он сгорит, но никуда не вознесется, а очнется там, где и сгорал? Однако…

Он сделал несколько быстрых шагов и перепрыгнул через огненное кольцо в тот самый миг, когда все очерченное им пространство обрушилось и полетело камнепадом вниз. Но коротышка этого уже не видел, потому как сам тоже оделся пламенем и живым факелом, визжа от боли, понесся по узкой лестнице вверх вдоль стены, чтобы в тот самый миг, когда башня, обрушившись изнутри, начнет складываться внутрь наружными стенами, вылететь из верхнего окна пылающим комом.

Часть первая

ПРЕДВЕСТИЯ

Глава 1

Эсокса

Весь последний месяц весны палило солнце, истребляя затаившиеся в горных ущельях снежники и подсушивая молодую траву на склонах, но вместе с началом лета набежали тучи, занавесили блеклое небо и принялись лить воду на землю, которая уже перестала вспоминать о дождях. Прокаленная равнина сначала покрылась лужами и ручьями, затем набухла от влаги и вскоре превратилась в трясину, способную поглотить всякого, ступившего на нее. Месяц лил дождь, но ни единого ростка не появилось из жидкого месива. Трясина вздыхала, как живая, но оставалась мертвой. Одно радовало, казалось, что и сухотная нечисть утонула в жидкой грязи. Дозорные по-прежнему не спали и вглядывались ночами во тьму, прислушивались к шуму дождя, но опасность как будто смыло водой. А старики у костров вздыхали и говорили, что не один год нужно поливать дождями Сухоту, чтобы размочить ее, и во всяком прибытке таится и убыток. Такое дождливое лето случается раз в сто лет, а то и реже, и если тучи расползаются по всей Анкиде, то всякий раз откликаются бедой на юге. Непроходимые пески Эдин-на-зу обращаются цветущей равниной, дахские сухие степи мелколесьем, и через них, словно саранча, выливаются в пределы благословенной земли южные кочевые народы. Было время, когда в долине Миту высились башни, и высокая стена пересекала ее, сдерживая дикарей, но что теперь осталось от тех укреплений и кто владеет развалинами? Да и стоит ли страшиться дальних кочевых гостей, если на юге и без пришлых хватает диких племен? Говорят, расплодились в последние годы кочевники донельзя и потеряли остатки чести, грабят южные селения ослабевшей Тирены, уводят несчастных в рабство. Жаль, что еще никто из дикарей не забредал в долину Иккибу – нынешнюю Сухоту, вот бы все их орды да в эту бы грязь… Или вовсе в страшную бездну, что зияет в мертвом городе на краю серого озера…

Горели костры, звучали байки и страшные истории, чавкала земля и глина под ногами тех странников, которые и ночью не желали себе покоя, дул холодный ветер со снежных вершин. Однако разговоры разговорами, а караванная тропа из Бэдгалдингира в Даккиту хоть и шла не по самой Сухоте, а вдоль нее – по склонам великих гор Хурсану, тоже была разбита и давно обратилась в осклизлую пашню с камнями, то и дело пересекаемую не ручьями, а горными реками да грязными оплывами от недавних оползней. И не только дождь был причиной бездорожья. Тысячи, десятки тысяч несчастных шли и шли по северному краю Сухоты из Даккиты в Бэдгалдингир, из Эрсетлатари в Анкиду. Шли навстречу тому каравану, к которому после полутора недель ожидания у высоких стен Алки прибились Кама и Эсокса. Лошади и волы тянули повозки, люди несли мешки, сумы, детей на закорках, на плечах, волокли за собой тележки со скарбом, и Кама не могла отвести глаз от измученных, встревоженных лиц. Атеры, руфы, лаэты перемешались в живом потоке. Среди них попадались и дакиты, несколько раз мелькали как будто и даку, но кто мог сказать точно, если многие прятали лица под платками, словно стыдились собственного бегства? На странников Кама насмотрелась еще у Алки. Огромный лагерь раскинулся у ее стен. И хотя маги и стражники герцога Импиуса Хоспеса днем и ночью учитывали беженцев, выдавали ярлыки и отправляли кого в Ардуус, кого обходным путем в лаэтскую Раппу, кого в иные атерские королевства, чьи распорядители тоже появились, будто из-под земли, лагерь не убывал, а увеличивался. И Эсокса, которая тщетно пыталась отыскать в толпе знакомцев, мрачнела с каждым днем.

– Все так плохо в Дакките? – спрашивала ее Кама, которая с купленными у торговца оберегами, выбеленными волчьими клыками, и сама была неотличима от дакитки.

– Не в Дакките, – мрачно отвечала ей даккитская принцесса. – Даккита – лишь отросток огромной страны – Эрсетлатари. В Эрсет плохо. Что плохо – пока не слишком ясно, но плохо. Среди этих несчастных есть обиженные, хотя большинство уходит на запад лишь из-за дурных предчувствий, которые они, кажется, не могут объяснить. Но если вода бурлит в котле, а ты не видишь пламени, будь уверена – пламя под котлом есть. Но главное то, что ужас сочится из каждого взгляда. Понимаешь?

Кама не понимала, но чувствовала. Ужас и в самом деле стоял над лагерем. Дети не бегали, женщины не ссорились, мужчины не вели разговоров. Не считаясь с расходами, герцог Хоспес выделял пропитание для беженцев, но те словно и вовсе не думали о еде, а лишь спешили как можно быстрее и как можно дальше уйти от родных мест. Молчали, терпеливо ждали решения собственной судьбы, соглашаясь едва ли не на любые предложения, и только оборачиваясь на восток – в сторону Даккиты и лежавших за ее стенами бескрайних равнин Эрсетлатари, словно замирали от страха.

Караванов в сторону Даккиты не было долго. Как оказалось, ее правитель – отец Эсоксы – вместе с ее матерью и братом Фамесом в сопровождении отряда королевской стражи ушли на восток за неделю до того, как Кама со спутницей добрались до Алки, а других охотников двигаться навстречу бесконечному потоку беженцев не находилось. К счастью, уже в середине последнего месяца весны в Алке появился ардуусский торговец, который вез на мулах мешки с наконечниками стрел, подбирал стражу и после недолгих уговоров согласился взять двух вооруженных дакиток в караван, с условием что те будут нести дозор наравне с его охранниками. Две недели нехитрый обоз полз, следуя отрогам гор Хурсану на север, а с началом лета, когда Кама уже надеялась разглядеть одну из самых высоких вершин всей Ки – белоснежную Эдуку, небо заволокло тучами и начался дождь. Весь последующий месяц караван шел под дождем. И когда, наконец, на горизонте показались мутные силуэты гор Митуту, башни Абуллу и стена, уходящая к Кагалу, дождь все еще продолжался.

– Беженцы иссякли, наверное, самые отчаянные прошли, а прочие ждут, когда закончится дождь. Хотя и отчаянных было немало, Лапис можно было бы несколько раз заселить, – то ли пробормотала, то ли подумала Кама, вышагивая рядом с одним из мулов, и повернулась к Эсоксе, которая шла с другого бока животного. – Что, и у проездных ворот Абуллу тебя не будут встречать?

– Я уже говорила, – отозвалась молчаливая и тонкая, словно тростинка, принцесса. – Дакиты строги к своим детям, но их строгость равна их уверенности в них.

Кама поморщилась. Способность Эсоксы даже короткие фразы обращать в торжественные поучения или присказки вызывала порой досаду.

– Мои родители беспокоятся обо мне, – успокоила ее Эсокса. – Всегда. И всегда помогут мне, если помощь потребуется.

«Не потребуется, – подумала Кама. – А если потребуется, стойкая принцесса будет справляться с выпавшими ей невзгодами сама до тех пор, пока у нее из всего ее непомерного упрямства не останутся стиснутые зубы и сжатые кулаки. Интересно, а как бы поступила Эсокса на ее месте? Отправилась бы искать дальних родственников в Даккиту или положила бы жизнь на то, чтобы отомстить за смерть родных? Впрочем, разве я сама уже отказалась от мести?»

Она на ходу закрыла глаза и вспомнила искаженное яростью лицо своей неродной тетки – королевской невестки – Телы Нимис. Именно Нимис, а не Тотум. Ничего тебя, Тела, больше не связывает с королевским семейством Лаписа, которое ты вырезала почти полностью. Да, скорее всего, ты пока еще жива, но уже отхлебнула из назначенной тебе чаши. Твой муж, приведший тебя в дом, который тебе суждено было предать, твой муж – сам предатель собственного рода, невеликая потеря для твоего сердца, но огромная – для твоих замыслов, убит рукой Камы. Рукой Камаены Тотум. Твой сын, твой единственный ребенок, мерзавец Палус, убит ею же. Чем ты ответишь принцессе Лаписа? И успеешь ли? Думала ли ты об этом, когда вздумала стать герцогиней? Тот, кто решился на подобные шаги, должен понимать, что рано или поздно его постигнет месть. Или месть уже свершилась? Что может быть страшнее, чем смерть сына? Даже собственная смерть способна обернуться облегчением. Нет, пока Тела жива, месть не завершена. Кто теперь властвует в Лаписе?

Кама потянула завязи, ослабляя шнуровку котто на груди. Еще в Бэдгалдингире она успела узнать, что герцогом Лаписа стал Дивинус Тотум, а регентом при нем брат правителя Великого Ардууса – Кастор. Значит, Кастор и правит, а жена Кастора – Кура Тотум – родная тетка Камы – вернулась в родное гнездо. А с нею и ее дочь Лава, вот с кем можно было бы поболтать, а при необходимости и поплакать. И там же должна оказаться мать Дивинуса Пустула. И ее дочь Процелла. И Дивинус не будет королем Лаписа, только герцогом. В той беде, что приключилась с маленьким королевством, не самый плохой исход. Конечно, если герцогство Лапис еще сможет вернуть себе корону и честь. Кто еще остался жив из рода Тотум, кроме нее, бежавшей в чужие края принцессы? Игнис? Что с наследником престола? Где он? Что с теткой Патиной? Все еще путается с тем свеем?

Кама остановилась. Ненависть захлестнула ее. Снова перед глазами встал двор крепости Ос и подручный Телы Нимис – великан Стор Стормур, который пронзил мать Камы – прекрасную Фискеллу – трезубцем. Куда она собралась? Прятаться? Какой стыд! Нужно разворачиваться и отправляться обратно в Лапис. Убивать мерзавцев.

– Ты что? – коснулась плеча принцессы Эсокса и переменилась в лице, когда Кама открыла глаза. – Успокойся. Остынь.

Караван удалялся. Двое стражников, что шли за последним мулом, обернулись, рассматривая остановившихся спутниц.

– Успокойся, – повторила Эсокса и добавила, видя, что Кама постепенно приходит в себя: – Твоя жизнь – важнее твоей смерти. Хотя бы потому, что твоя смерть нужна слишком многим.

– Откуда ты знаешь? – нахмурилась Кама, доверительного разговора со спутницей у нее так и не случилось. – Тебе Йор обо мне рассказал?

– Йор просто попросил меня проводить тебя до Даккиты, – пожала плечами Эсокса. – Да, попросил принцессу Даккиты проводить до убежища принцессу Лаписа. В Дакките честь и доблесть значат не меньше, чем знатность и богатство. Йор, конечно, не вельможа, но уважаемый человек. И не болтун. Больше он не сказал ничего. Ты все рассказала о себе сама.

– Я рассказала? – вскинулась Кама.

– Говорила во сне, – усмехнулась Эсокса. – В Бэдгалдингире и в пути, пока не начался дождь. Не волнуйся, лишнего не сболтнула. Так вот, если твоя ненавистная тетушка скроется в отчем доме у своей нелюбимой снохи – всевластной правительницы Раппу – Римы Нимис – ты ее все равно не достанешь. Стены Раппу высоки и неприступны. Даже войска Лучезарного отступились от них полторы тысячи лет назад. Обожди. Никуда не денется твоя месть, тем более что теперь очередь Телы наносить удар.

– Какой же удар она сможет мне нанести? – прошептала с ненавистью Кама.

– Да уж нанесет какой-нибудь, – пожала плечами Эсокса. – Если она сумела так проредить твой род, то уж постарается довершить начатое. Хотя бы из соображений собственной безопасности. Выжди. В Дакките тебя искать не будут. Во всяком случае, не должны. Затаись. Жди новостей. И не забывай, ты ведь все еще дочь короля Лаписа. Может быть, последняя из королевского рода.

– Игнис жив, – упрямо мотнула головой, сбрасывая повисшие на волосах капли дождя, Кама.

– Тогда вы с ним оба – последние из королевского рода, – кивнула Эсокса. – Хотя и не последние из рода Тотум. Если твои враги идут по неверному пути, позволь им шествовать без помех. Подожди немного.

– Чего ждать? – не поняла Кама.

– Рассвета, – ответила Эсокса, подняв глаза к мутному небу. – После рассвета лучше видны краски.

– День ведь? – посмотрела на уходящий в дождевую мглу караван Кама.

– Тогда жди заката, – засмеялась Эсокса, от которой в обычное время трудно было дождаться даже улыбки. – После заката лучше слышны звуки и запахи.

– Хорошо, – пробормотала Кама и качнулась, потому что непонятная усталость вдруг навалилась на нее. – Мне кажется, что за нами следят. Всю дорогу.

– Молодец, – кивнула Эсокса. – Не думала, что ты заметишь, я и сама не сразу поняла, но это и неудивительно: лазутчики Даккиты – одни из лучших. Тем более что в Дакките все еще большая часть подданных – люди, а не дакиты, хотя и дакиты – те же люди. И я надеюсь, что так будет и впредь. Видишь, как бы я ни была сумасбродна, отец не оставляет свою дочь заботой. Хотя это меня и немного беспокоит. Кажется, у него есть причины для того, чтобы тревожиться. Не подавай вида. Будем считать, что ты ничего не почувствовала.

– Но почему? – не поняла Кама.

– Потому что никто не должен знать о твоих чувствах, – твердо сказала Эсокса. – Это не та слежка, которая грозит бедой, а та, которая должна защитить от нее. К тому же это не та слежка, от которой нельзя было бы уйти. Запомни, олень спокойно пасется, когда видит хищника.

– Значит, опасность есть? – удивилась Кама.

– Всегда, – ответила Эсокса. – Если есть неизвестность, значит, есть и опасность.

То, что накатило на Каму уже близ стен Абуллу, когда задрожали колени и удушье ухватило за горло, не было усталостью. Она это поняла, едва сквозь дождь проявились древние башни и стена, тянущаяся серой полосой к югу. Когда утесы Хурсану, переходящие в бастионы Абуллу, города, которому исполнилось уже почти две с половиной тысячи лет, явственно вонзились в низкие облака. Ненависть, полнившая все существо беглой принцессы, чуть ослабла и обнаружила под собой пустоту. Но не ту, которая опалила нутро принцессы, когда Кама осознала, что никогда больше не посмотрит в глаза матери, не почувствует твердую руку отца на плече, не рассмеется, прислушиваясь к пустым спорам Нигеллы и Нукса или наблюдая за шалостями Лауса. Нет, это была пустота, которая наступила после другой смерти. Скольких она уже успела убить? Если забыть о преследовавших ее свеях, которых завалило лавиной в ущелье, то все равно многих. Более двух десятков, ни об одном из которых она не сожалеет. Но эта неосязаемая до сего дня пустота наступила после того, как принцесса убила впервые. И убила того, кто жил в ее сердце. Убила принца Кирума. Убила Рубидуса Фортитера. Собственного избранника, пусть даже он сам и не подозревал о ее выборе. Пусть даже был ее недостоин. Пусть даже она все выдумала и о нем, и о себе. Все, включая его красоту и благородство. В тот страшный день его глаза горели безумием. Он ненавидел ее. Мстил ей за нанесенное ему оскорбление. За то, что она вышла в вельможном турнире на весенней ярмарке против него в мужском платье и победила. Победила, надеясь повторить счастливую судьбу матери. Напрасно. Ничего нельзя повторить. Зато там, где нельзя отыскать любовь, ненависть тут как тут. И то, что сразу после собственного проигрыша принц Кирума сорвался, ударил ее в спину, едва не сделал калекой, только увеличило его ненависть. Почему все вышло именно так? Зачем судьба снова столкнула ее с мерзавцем? Пусть бы он сидел у себя в замке, пропитывался позором и сгорал от ненависти. Зачем он встал у нее на пути? Зачем она убила его?

– Спокойнее, – прошептала Кама. – Все не так.

Через двенадцать дней после его подлой выходки она убила принца, но убила, защищаясь. Защищаясь от его ненависти. От его безумия.

Дрожащие колени вынудили Каму остановиться. Замереть.

А она сама разумна? Разумна ли она, если при мыслях о Теле Нимис тьма застилает ее взгляд? Или ее ненависть иная? Ведь у ее ненависти есть причины? Или всякая ненависть неотличима от всякой? Почему Рубидус пытался ее убить? И почему он пытался ее убить, унизив и уничтожив еще до смерти? Зачем унижать того, кому мстишь? Зачем было раздевать ее на глазах у кирумских стражников? Или колдовство Светлой Пустоши лишило его разума?

Нет, все-таки что-то оставалось в ее пустоте. Запоздавший стыд охватил Каму, налил краской лицо, заставил согнуться.

– Да что с тобой? – взяла ее за руку Эсокса. – Устала? Не верю своим глазам, я сама порой готова была упасть, а ты как будто и не ведала усталости. Путь уже почти закончен. Вот стена, вот бастионы Абуллу. За ними и город, и королевский замок. Все. Страдания закончены. Мы почти дома. И ты почти дома. Переночуешь у меня, потом отправишься в Кагал к сестре Сора Сойга. Или в Баб к дяде. Чему ты удивляешься? Об этом ты не говорила во сне. Йор ведь должен был сказать мне, куда тебя следует доставить?

«Останусь у сестры наставника или отправлюсь к дяде? – подумала Кама. – Не знаю ни ее, ни его. Что буду делать, если мне откажут в крове? Попрошусь в служанки к Эсоксе? Вряд ли они у нее есть. Или же развернусь и отправлюсь обратно?»

– А если что-то не срастется с не ждавшими тебя родственниками, подскажу того, кто и поможет, и приютит, – продолжила Эсокса. – Одна не останешься, обещаю. С чего начнешь-то?

– Отдам сестре наставника его меч, – прикоснулась к рукояти оружия Кама, – а дальше будет видно.

– Вот мы и на месте! – подъехал на низкорослой лошадке караванщик. – Конечно, сыровато было в пути, но зато никаких неприятностей не случилось. Всегда бы так. Думаю, в вас все дело. Все напасти от моего каравана отпугнули. Спасибо, девицы. Если что, обратно я через недельку-две. Обращайтесь!

– А ведь доброе слово хотел сказать, – усмехнулась Кама, ощупывая ставшие уже привычными, но одновременно и донельзя надоевшие фальшивые клыки под губами. – Отпугнули…

– Может, и отпугнули, – прищурилась Эсокса. – Но не лицами, даже не думай. Ты, конечно, была погружена в свои мысли, но половина стражников все полтора месяца слюну глотали, глядя на нас. И за этой стеной будет то же самое. Тебе-то уж точно прохода не дадут. Ничего, ничего. Я найду тебе одежду, в которой ты не будешь казаться чужестранкой. В Дакките одеваются иначе. На что ты смотришь?

– Стена низкая, – ответила Кама, вглядываясь вперед. – Я думала, она выше.

– Стена низкая? – не поняла Эсокса.

– Стена, которая была построена в устье ущелья Истен-Баба для защиты от тогда еще неведомой угрозы со стороны Эрсетлатари две тысячи четыреста лет назад, имеет длину более пятидесяти лиг, а высоту более пятидесяти локтей, – вспомнила Кама наставления королевского мага Окулуса. – Она тянется от одной башни угодников до другой, которым на триста лет больше и возле каждой из которых возникли города – Абуллу на севере и Кагал на юге. А в этой стене не будет высоты пятидесяти локтей. В ней и двадцати не будет.

– Это точно, – рассмеялась Эсокса. – Хотя длиной она во все те же пятьдесят лиг. Но ей никак не две тысячи четыреста лет. Хотя она тоже относится к древним временам. Ее сложили после возникновения Сухоты, чтобы защититься от пустынной погани, потому что и Абуллу, и Кагал – они с этой стороны большой стены. А сама стена, которую воздвигли жители долины Иккибу – нынешней Сухоты, – дальше, в паре лиг. Хотя вон, на сером утесе, торчит та самая башня угодников. Бывшая башня угодников, – с непонятной грустью проговорила Эсокса, – она пустует уже много лет.

Кама подняла глаза. Действительно, на утесе, который выделялся среди мокрых и черных скал и склонов серым цветом, торчала ничем не приметная четырехгранная башня, которая если и обращала на себя внимание, так только тем, что ее фундамент начинался на такой высоте, на которой прочие сооружения Абуллу уже завершали купола и кровли. И всего в той башне было не более тех же двадцати локтей, как раз на четыре яруса, если считать оспины в ее гранях – за крохотные окна. Или на три.

– Не похожа на башни Бэдгалдингира, – заметила Кама и добавила, удивившись внезапно прояснившемуся небу – сквозь просвет в облаках на крохотную башню упал солнечный луч: – Маленькая!

– Маленькая, – согласилась Эсокса. – Дождь кончился. Хорошая примета!

Дождь и в самом деле закончился; осклизлая тропа обратилась мощенной камнем дорогой, Сухота, которая подходила к дороге и оборонной стене Даккиты вплотную, еще блестела жидкой грязью, но камень высыхал на глазах. Солнце парило. Не прошло и часа, как завершивший долгий путь обоз медленно вошел в открытые ворота Абуллу.

Сама крепость располагалась чуть дальше, примерно в четверти лиги, вздымая отвесные стены и громоздя массивные башни, лишь немногим уступающие твердыням Бэдгалдингира. За крепостью, уходя к югу, обнаружилась и древняя стена, которую прикрывало более низкое укрепление со стороны Сухоты. Выстроенная еще каламами защита от напасти с востока и за две лиги казалась величественной и неприступной, хотя, насколько могла разглядеть Кама, именно с этой стороны укрепления были устроены и лестницы, и галереи, и переходы. Да, почти вся Даккита лежала восточнее этой стены, долина или ущелье Истен-Баба тянулось на четыре сотни лиг до крепости Баб, до самых границ Эрсетлатари, но всегда, со времен падения Бледной Звезды, главная опасность грозила с востока. Оттуда ее и ждали. Хотя беды приходили и с других сторон. Наверное, их было столько, что горожане однажды махнули на них рукой. Сам город был невысоким, все пространство от одной стены до другой было застроено небольшими домишками, которые вытягивались вдоль прямых, словно выверенных по канату, улочек. Но кажущееся однообразие не отдавало скукой. Насколько можно было разглядеть с высоты насыпи у проездных ворот, у каждого дома имелся цветущий сад и, кажется, небольшой огородик или дворик. Во всяком случае, каждый дом сиял отличной, как будто не успевшей просохнуть после долгого дождя крышей, и уходило это сверкание далеко на юг, как раз туда, откуда сияло наконец-то разогнавшее тучи солнце. А вот с севера, вплоть до самых скал и до стен крепости, располагался немалый пустырь, на котором виднелись следы недавнего торжища или становища.

– Не замирай, – коснулась плеча спутницы Эсокса. – Даже удивляясь, смотри так, как будто видишь то, что у тебя перед глазами, в тысячный раз. Даккита предпочитает сдержанность.

Словно в подтверждение ее слов, стражники склонились в поклоне перед принцессой, немало не удивившись, что дочь их короля путешествует без свиты и охраны, зато уж хозяин каравана вытаращил глаза от изумления. Однако ярлык Камы стражники проверили, так же как ярлык у каждого караванщика, что позволило принцессе Лаписа предположить не только сдержанность, но и строгость местных порядков. Во всяком случае, строгость даккитской стражи, которая большею частью состояла из обычных людей, не оборачивалась злобой, а лишь спокойствием, хотя и полнилась ощущением некоторой тревоги. Впрочем, тревога ведь могла иметь и причины?

Старшина стражи приложил к обратной стороне ярлыка раскаленную печатку и занялся проверкой товара, дав понять, что проход для Камаены Тотум, или, как назвалась она в соответствии с ярлыком своего наставника – Пасбы Сойги, – открыт.

– Ну вот, – кивнула Эсокса, – где бы дакит ни получил ярлык с такой отметкой, он может рассчитывать на покровительство короля Даккиты.

– Но ведь я не дакитка, – напомнила, озираясь, Кама. Особое ее внимание привлек небольшой зиккурат у южного бастиона крепости и три башни у северо-западного. Точно на том краю пустого торжища, что примыкал к начинающимся скалам. Башни были явно магическими, но почему-то стояли троицей.

– Ты принцесса Лаписа, – напомнила Каме Эсокса. – В тебе кровь древних королей Даккиты, или, если вспомнить прошлое, королей Фаонтса. То есть и кровь дакитов, и кровь этлу.

– Я бы не хотела кому-либо возвещать об этом, – понизила голос Кама, хотя ворота остались за спиной, а на всем пространстве от них до крепости не было ни души.

– Конечно, – согласилась Эсокса. – Здесь ты сможешь быть той, кем захочешь. Но пока я не советую тебе рядиться в дакитку. Прибереги клыки для особого случая.

– Для особого? – не поняла Кама.

– Для особого, – повторила Эсокса. – Переночуешь у меня, а завтра вместе отправимся в Кагал. Только блаженства в королевских палатах не обещаю. В Дакките нет королевских палат. У меня отдельный домик вне стен крепости, но там неплохо.

– Я уже и забыла о королевских палатах, – улыбнулась Кама. – К тому же теперь мне любые палаты покажутся королевскими. Особенно если в них найдется теплая вода. Кто бы сказал еще с утра, что я успею возжелать воды, не поверила бы. Одежда еще не просохла!

– Просохнет, – с тревогой обернулась Эсокса. – Высохнет, и не заметишь… Особенно, если придется пробежаться… Не нравится мне то, что я вижу, но все-таки я дома. Ничего, разберемся.

– А что ты видишь? – не поняла Кама. – И зачем куда-то бежать? Пустынно, да, но мне здешние порядки в диковинку. Храм, как я вижу, всего один, а не четыре, как в Ардуусе. И магических башен почему-то только три…

– Именно, что пустынно, – кивнула Эсокса. – А бежать – обычно самое верное средство, чтобы выжить. Да-да, и дакиты думают так же. Уверена, твой наставник тоже всякий раз напоминал тебе, что большого ума идти на врага лицом к лицу не нужно… На этом пустыре торжище проводится по осени, но так пустынно не было никогда. Всегда кто-то приторговывал. Да и последние месяцы лагерь беженцев тут был. До сотни тысяч человек собиралось. От замка до малой стены канат тянули, стражу выставляли, чтобы не шли беженцы в город. И никого…

– И никого, – согласилась Кама. – И навстречу нам… С неделю уж как путники иссякли.

– Знаю, – согласилась Эсокса. – Да и последние не через Даккиту шли, а горами, где единицы с трудом могут пройти. Я спрашивала. Неладное что-то творится. Остальное не стоит внимания. Храм везде, кроме Ардууса или Бараггала один. Считай, что общий, хотя у нас-то служат храмовники Святого Пламени. Насколько я знаю, в Лаписе вообще ни одного храма нет. А вот башен и должно быть три.

– Три? – не поняла Кама. – В Эбаббаре шесть. И в Ардуусе шесть, седьмую строят.

– Седьмую, – подняла палец Эсокса. – О полноте, наверное, беспокоятся? Насчет полноты не знаю, но и в Дакките башен семь. Три здесь, четыре в Кагале. Древние в Кагале, те, что от башен Бараггала счет ведут. Магические Ордена Воды, Земли, Огня и Воздуха. А эти три с востока. Ордена Солнца, Луны и Тьмы.

– Разве? – удивилась Кама. – Я думала, что с востока только Орден Тьмы.

– Орден Тьмы дальше Даккиты на восток пока не прошел, – объяснила Эсокса. – Да и здесь у него силы нет, сидит в башне так называемый хранитель покоя, мальчишка без особого соображения. А Ордена Солнца и Луны… Они безобидны вроде бы. Оттого и прижились в Ардуусе и даже в Самсуме.

– Вроде бы? – в недоумении остановилась Кама.

– Я уже тому радуюсь, что рядом с Храмом Святого Пламени нет Храма Лучезарного, который тут называют Храмом Света, – положила ей руку на плечо Эсокса. – Все меняется, Кама. Поспешим. Уже пополудни, а забот у меня сегодня будет еще немало.

Домик Эсоксы все-таки выделялся среди даккитских усадеб. Но только высотой каменной ограды и размерами скрытого за нею участка ухоженной земли. Сам домик, насколько поняла, пройдясь по одной из улиц Абуллу, Кама, был обычным. И раскидистые деревья, которые свешивались через высокую ограду, скрывали его почти полностью. За узкой стальной калиткой Кама разглядела двух даккитских воинов, которые вытянулись при виде принцессы Эсоксы. Удостоенная такого же приема, Кама вслед за принцессой ступила на выложенную булыжником дорожку, которая вилась между столетними кленами, и, не пройдя и двух десятков шагов, увидела белые ступени, забранные решетками высокие окна и край красноватой кровли.

– Глеба, – представила вышедшую на крыльцо дома седую женщину со впалыми щеками Эсокса. – Доверяю ей, как себе. Сначала она была моей няней, потом стала моей хозяйкой.

– Разве у даккитов бывают няни? – удивилась Кама.

– Бывают, – проговорила Глеба, обнаружив в голосе и силу, и скрип старости, и неожиданную нежность. – Но я надеюсь, что, когда истечет мой срок, боги учтут то, что я была няней маленькой разбойницы, и подберут мне участь полегче.

– Несомненно, – обнялась с Глебой Эсокса. – Хотя я слышала, что уже довольно давно в Карме проживала маленькая разбойница, на фоне подвигов которой свершения разбойницы Эсоксы навсегда останутся милыми шалостями.

– Только поэтому я так к тебе благосклонна, – улыбнулась Глеба.

– Ну вот, Пасба, – обернулась Эсокса. – Завтра твой путь продлится, а сегодня пришло время хорошей пищи и отдыха.

– Пасба? – с сомнением прищурилась Глеба.

– Не самое плохое имя, – ответила твердым взглядом Кама.

– Не плохое, – согласилась Глеба. – На древнем языке обозначает просто – «дочь».

– Ну, ведь не сын же, – нашлась Кама.

– Это точно, – рассмеялась Эсокса. – Расслабься, сестра. И сними, наконец, клыки, пока смола на них не окаменела. Поешь нормально, омой вином потертости на губах. Не хмурься, если Глеба не заслуживает доверия, тогда и я его не заслуживаю.

День завершался наилучшим образом. Надоевшие клыки были отлеплены от зубов, и в самом деле едва не окаменевшая смола вычищена. Даккитская еда, которую приготовила Глеба, оказалась выше всяких похвал, вино случилось мягким и нежным, а дрова под котлом радостным треском обещали скорую теплую воду и если не конец злоключениям, то хотя бы приятный перерыв в них.

Эсокса перекусила наскоро, сослалась на срочные заботы и оставила Каму с Глебой, оседлав, как поняла по стуку копыт лаписская принцесса, неведомо откуда взявшуюся лошадь. Глеба же принялась подбирать Каме платье, раскрыла сундуки и, покачивая головой, все бормотала, что ничего подходящего у Эсоксы нет, слишком хрупка и мала ростом дакитка, так что придется подбирать гостье что-то из одеяний самой Глебы. Одновременно с этим шел какой-то разговор, но Глеба больше рассказывала о самой себе, хотя о превратностях пути от Алки до Абуллу выведала в подробностях. И Кама, глаза которой уже почти слипались то ли от усталости, то ли от накатившего блаженства, понимала одно: говоря о себе, Глеба умудряется ничего не рассказывать о том, что происходит за оградой домика Эсоксы. Впрочем, в откровенности бывшей няне Эсоксы тоже нельзя было отказать, Глеба даже приподняла губу и показала спиленные и зашлифованные клыки, была когда-то такая мода среди дакитов, многие хотели походить на людей, даже клыки спиливали. Ну так ведь мода меняется, кое-кто и из людей теперь клыки на свои зубы лепит, непонятно только зачем. Уж не для красоты ли?

– Для красоты? – уже почти сквозь сон удивилась Кама. – А для чего и в самом деле дакитам клыки?

– Чтобы кусать, – ласково отвечала Глеба, раздевая Каму и наливая в деревянный чан горячую воду. – Даку были созданы Лучезарным, чтобы убивать. Дакиты пошли от даку, взяв от них силу и зубы. Конечно, дакиты лелеют собственные клыки именно не для того, чтобы убивать, но если уж выпадает схватка, то вырвать кусок плоти у врага, обладая клыками легче, чем без них.

– И как же ты, спилив клыки, сможешь вырвать кусок плоти у врага? – сонно пробормотала Кама, опускаясь в теплую воду.

– Никак, – прошептала в ответ Глеба, перебирая уже чуть отросшие волосы Камы. – Те, кого я чту врагами, не дадут вырвать из себя кусок плоти, меня к ним и близко не подпустят, а до остальных мне дела нет. И им до меня. Волосы у тебя чуть отросли, красила? Свои-то, судя по корням, с медным отливом?

– Да, – прошептала Кама. Теплая вода обволакивала тело. Ароматы опущенных в воду трав навевали сон и одновременно полнили грудь свежестью.

– Полежи так полчаса, – проговорила Глеба, втирая что-то в голову Каме. – Дакитка – не дакитка, а волосы лучше прокрасить до корня. Незачем обращать на себя внимание, хотя с твоей красотой… Но с этим проще, женщины часто прикрывают платком лицо, особенно когда дует ветер с Сухоты, несет пыль. А вот волосы… Волосы у дакиток должны слушать ветер… Отдыхай, я скоро приду. Надо приготовить постель.

Глеба исчезла, а Кама понемногу растворилась в тишине ванной комнаты. Чуть слышно потрескивал огонь на фитилях ламп, да узкое окно, выходящее в сад, свидетельствовало, что Даккита тонет в вечернем сумраке. Откуда-то запахло жасмином. Видно, пришло время его цветения. Точно так же пахло в Лаписе. Только окно в комнате Камы было шире. Да и ее комната, пожалуй, была с половину всего дома Эсоксы. Не то чтобы Каме было тесно в маленькой комнате, но в большой она могла прямо с утра взяться за меч и потанцевать с ним, прислушиваясь к запаху жасмина и пению птиц за окном. Игнис любил подкрасться к двери ее комнаты и застигнуть танцующую сестрицу врасплох, надеясь, что она отмахнется от него мечом, и он сможет достойно блокировать ее удар кинжалом или стальной подставкой для масляной лампы. Правда, случалось, что он забредал к сестрице и еще раньше для того, чтобы, оставаясь в недосягаемости, нашептать ей какой-нибудь страшный сон. Ни разу у него это не получилось. Обычно он начинал как-то так…

– Я успел соскучиться по тебе, сестрица. Что за глупые отлучки? Или ты провела время с пользой? Хвала Пресветлому, никак ты сумела поправиться? Кажется, теперь я буду любить тебя еще чаще и жарче! Надеюсь, теперь ты бросишь тщетные попытки отделаться от меня? Ну-ка?

Голос Игниса странно изменился. А уж положить руку сестре на грудь он не мог даже помыслить!

Кама пробудилась мгновенно. Рубанула назад локтем, едва не разбив его о кожаный доспех, и через мгновение стояла уже на ногах за чаном, сжимая в руках стальную подставку от масляной лампы, не думая ни о наготе, ни о чем. За чаном, округлив глаза, замер Фамес Гиббер, принц Даккиты и старший брат Эсоксы.

– Не Эсокса, – с досадой облизнул клыки Фамес, которого в Ардуусе все считали красавчиком, но с которым никто не водил близкую дружбу из-за его нескрываемого высокомерия. – Вовсе не Эсокса! Это плохо.

Кама почувствовала, как дрожь пробивает ее тело. Вода стекала с нее и собиралась в лужу. Где же Глеба? Где Эсокса?

– Не Эсокса, – повторил Фамес и снова облизнул клыки. – Но лучше, чем Эсокса. Это хорошо. И, кажется, я тебя знаю, – принц Даккиты нахмурился, но почти сразу расплылся в улыбке. – Ты ведь четвертый ребенок несчастного короля Лаписа? Как тебя там зовут? Ка… Камаена Тотум? Наслышан о твоей красоте, но, признаюсь, не ожидал, что твое тело настолько соответствует твоему лицу. Что ты тут делаешь? А, ну конечно… В Ардуусе объявлено, что ты убила принца Кирума, так что теперь тебе… Теперь тебе только сюда. Хочешь со мной дружить?

Он сделал шаг вперед. Сделал шаг вперед, положив руку на рукоять меча. А меч Камы остался в другой комнате.

– Не подходи!

Она сделала шаг назад, обернулась. Все-таки домик был маловат. Таких шагов у нее оставалось с пяток, но если она их сделает, то даже взмахнуть тем нехитрым оружием, что попало ей под руку, не сможет.

– Не делай глупостей, – Фамес медленно потянул из ножен даккитский клинок. – У тебя нет выхода. После того что ты узнала, твоя жизнь ничего не стоит. Одно лишь способно спасти ее, дружба со мной.

– Нет, – прошептала Кама.

– Не торопись отказываться, – он сделал еще один шаг, подхватил носком сапога чадящую лампу, которую Кама сшибла с подставки, и отправил ее шипеть в чан. – Не торопись. Ты надоешь мне очень не скоро. К тому же избавишь мою сестру от моих домогательств, на время. И дальше… Дальше все будет в твоей власти. Во власти твоего искусства.

– Все и сейчас в моей власти! – угрожающе взмахнула подставкой Кама.

– Я не об этом искусстве говорю, – рассмеялся Фамес. – Меня интересует только искусство любви. Или ты все еще девственница?

– Не твое дело, – зашипела Кама.

– Уже мое, – сделал еще шаг Фамес. – Оставь эту железку. Она не спасет тебя. Тем более что я видел твое умение на арене Ардууса. Да, ты произвела впечатление, но не более того. Рубидус был самонадеянным выскочкой. Против настоящего мастера он не устоял бы и секунды. И ты тоже.

Фамес сделал выпад на последнем слове. Кама подставила под удар подставку, но вслед за проблеском клинка та распалась у нее в руках на две части.

– Вот видишь? – расплылся в улыбке принц, но глухой удар заставил его замереть и повалиться на пол без чувств. У ног Камы зазвенел, закружился маленький даккитский щит.

Кама подняла глаза. В дверях стояла бледная как снег Эсокса. Хмурая Глеба, половину лица которой затягивал свежий синяк, бросилась к упавшему принцу.

– Ты… – посмотрела на Каму Эсокса и все поняла. – Никто не должен об этом знать.

– Жив, – выпрямилась Глеба. – Но придет в себя не сразу. Думаю, что час или два у нашей гостьи есть.

– У нее и у тебя, – отрезала Эсокса. – Фамес не прощает никого и никогда.

– Кто я и кто он? – пожала плечами Глеба.

– Не важно, – поморщилась от досады Эсокса. – Надо дать ему остыть. Отправишься вместе с Камой, отведешь ее к тому, к кому скажу, а потом переждешь месяц-другой в укромном месте. Не мне тебя учить.

– Кто знает об этом? – спросила Кама, торопливо вытираясь поданным полотенцем.

– Кто знает? – Эсокса присела возле Фамеса, провела ладонью по его лицу, зажмурилась словно от боли. – Теперь ты, раньше Глеба. Она и сама…

Кама повернулась к женщине, та с горьким лицом кивнула.

– Может быть, моя мать, – продолжила Эсокса, – догадывалась, но…

– И давно? – прошептала Кама.

– Давно, – кивнула Эсокса. – Но сегодня он не должен был беспокоить меня. Наверное, кто-то из стражей ворот донес, что я прибыла.

– И ты… – Кама не знала, что ей сказать.

– Я могла бы только убить его, – прошептала, поднимаясь, Эсокса. – Но убить его я не могу. И тебе не дам этого сделать. Собирайся. И вот еще, на всякий случай. Если все-таки доберешься до Баба, найди там не только своего дядюшку, но и старика Хаустуса. Они дружны, кстати. Он тебе поможет. Или советом, или еще чем. Скажи ему обо мне, и добавь еще вот что – скажи, что оберегать тебя попросил сам Бенефециум.

– Кто это и что это значит? – не поняла Кама.

– Хаустус знает, – только и сказала Эсокса.

Через несколько минут Кама, уже одетая и собранная, села на одну из поданных ей и Глебе лошадей. Вспомнив о важном, она сняла с пояса кошель.

– Вот, тут пять золотых.

– Оставь себе, – впервые за весь вечер, уже ставший ночью, улыбнулась Эсокса. Конечно, если ее улыбка не пригрезилась Каме в трепещущем свете лампы. – То, что я делаю для тебя, стоит столько, сколько монет у тебя не будет никогда, даже если все монеты мира будут твоими.

– Хорошие слова, – прошептала Кама.

– Дерьмовые, – не согласилась Эсокса. – Болтовня не самая сильная моя сторона. В дорогу!

Глава 2

Моллис

Корабль назывался «Белый» по цвету палубы и бортов, а управлял кораблем черный человек по имени Моллис. Так считалось, на самом деле Моллис управлял моряками, большею частью такими же черными, как он сам, а с кораблем разбирался мальчишка лет двенадцати – ханей по имени Шупа, зеленоглазый, смуглый, со впалыми щеками, взрослыми складками у рта, копной выгоревших до белизны волос, гибкий и широкоплечий. Кажется, только он знал, как назывались многочисленные паруса корабля, какие канаты, которые оплетали судно словно сеть, куда вели и как нужно с ними обходиться, чтобы судно двигалось именно в ту сторону, в которую вздумалось двигаться его капитану. За Шупой, словно тень, следовал уже знакомый Игнису здоровяк Шиару, пресекая ропот моряков, которым приходилось теперь не сидеть на веслах, а тянуть за веревки и даже порой карабкаться по плетеным лестницам. Впрочем, два десятка тяжелых весел на корабле тоже имелись, но за те две недели, что Игнис пролежал под навесом на палубе, приходя в себя после многодневного рабского существования, они не пригодились ни разу. Хотя капитан Моллис с самого первого дня пообещал лаписскому принцу, что покорячиться с веслом ему необходимо. И то ведь чуть живого, бесчувственного приволокли с невольничьего рынка, думали, что так и придется за борт сбрасывать, не выживет, а он не только открыл глаза, но и в ответ на невинную шутку едва не свернул шею самому капитану! Тогда Игнис и получил от Моллиса оплеуху и теперь залечивал под навесом не только шрамы на спине, бедрах и плечах, но и синяк в половину лица. Точно такой же кровоподтек имелся и у Моллиса, охватывая левое плечо до левого уха, но цветом он на темной коже не выделялся и давал о себе знать лишь припухлостью и перекошенной физиономией ее носителя. К тому же черный капитан все две недели двигался по палубе боком, покряхтывал и поминал всех морских демонов поочередно и скопом, причисляя к их числу и недолгого знакомца, и самого себя за то, что вздумалось этого полудохлого бедолагу выкупить за десять серебряных монет у остервеневшего и едва не забившего его степняка.

Понемногу приходя в себя, Игнис узнал о том, что необычный корабль этот Моллис захватил у пиратов через неделю после того, как ссадил на берег в Тире доброго приятеля Сина с его подопечным, который, вернувшись в виде истерзанного раба, пока что ничего, кроме убытка и увечья, самому капитану не принес. Сначала Моллис хотел сбыть это странное и как будто несуразное судно в первом же порту, но оставшийся на корабле еще от его первоначальных хозяев-ханеев Шупа показал, как пользоваться диковинными парусами, и сделанные в первый же час при хорошем ветре тридцать лиг вдоль тиренского берега убедили Моллиса, что расстаться следует с предыдущей посудинкой. В порту Миноа так и было сделано. А где бы еще, как не на острове, если все порты от Самсума до Этеллиша и Шадаллу были закрыты из-за страха белой смерти? Только на островах сохранялась хоть какая-то торговля, но что толку с тех островов, поэтому быстроход «Белый» шел под всеми парусами на юго-запад, к океанским просторам.

– Не боишься, что близ ханейского Эшмуна отыщутся собратья бывшего хозяина корабля? – спросил как-то Игнис, который уже понял, что быстрое возвращение в Лапис ему не грозит; порты и в самом деле были на замке, а отправляться пешим ходом через всю Анкиду, и особенно через просторы земли Саквиут, никак не стоило. Шалили на равнинах степные разбойники манны, жестоко шалили, на собственной шкуре Игнис испытал их шалости.

– Не боюсь, – мотнул головой и тут же скривился от боли в шее Моллис. – И расходился уже с ханеями, у них, кстати, похожих корабликов пока не замечал, вот у корабелов из Кемы что-то подобное мелькало, но где Кема и где мы? Да и не осталось родных у бывшего владельца. Считай, что Шупа был хозяином корабля. Во всяком случае, имя на его ярлыке и гравировка на рулевом колесе совпадают. А я этот кораблик у Шупы купил. Все честь по чести, оформил купчую. И нанял его парусным мастером. Пираты, которые убили его дядю, знатного купца, вырезали всю семью, ханеи ведь живут на кораблях, только Шупу и оставили. Да и то на продажу приберегали, а потом выяснили, что сами с парусами не управятся. Год он так и мыкался под парусами и плетьми, пока не пришел разбойникам конец. С нашей помощью, – расплылся в улыбке Моллис.

– Ты так говоришь, как будто сам не пират? – спросил Игнис и, видно, обидел великана, потому что тот и о шее больной забыл, повернулся к принцу так, словно собирался украсить синяком и вторую половину его лица.

– Ну, наверное, не обычный пират, а правильный, – пожал плечами Игнис. – Син говорил, что ты как раз только на пиратов и нападаешь…

– Син говорил… – пробормотал Игнис. – Тогда ладно. Если Син, то ладно. Жалко мне его. Не могу поверить, что изрубили его степняки. Никогда я не встречал никого похожего. И ведь говорил он мне, говорил, что сберегает его судьба, не дает ему убиться. Что ж теперь, выходит, он ошибался?

– Он был великим воином, – вздохнул Игнис. – Но я видел несколько стрел, пробивших его грудь, и удар меча, который раскроил его почти пополам. Внутренности выпали к ногам. Кровь вытекла вся. Дыхание покинуло его. Сердце остановилось. Что еще нужно, чтобы увериться в смерти?

– Я не пират, – глухо пробормотал Моллис. – И не был им. И даже на пиратские суда сам не нападаю. Никогда. Какой флаг на мачте? Ты видишь?

– Желтый, – пожал плечами Игнис. – Желтый с синей полосой. Но разве пираты не вешают на свои мачты любые флаги? Или у тебя нет черной тряпки для устрашения встречных судов.

– Нет, – отрезал Моллис. – Это флаг Нилотты. Или того, чем она была или могла бы стать. Или чем будет.

– Твоя родина, – понял Игнис.

– Да, – кивнул Моллис. – Желтое – это солнце, которое покинуло мою землю, если верить древним преданиям, тысячи лет назад. Синяя полоса – великая река Элену. И никакой другой «тряпки» у меня нет.

– Тогда что ты делаешь в море? – не понял Игнис. – Торгуешь?

– Никогда, – гордо выпрямился Моллис. – Нет, торгуюсь, бывает, когда нужно сбыть захваченную у разбойников добычу, если хозяев ее не находится, но не торгую. Всякий человек продает что-то, но лишь каждый сотый из них торговец.

– Понял, – устало откинулся на палубу Игнис. – Ты просто любишь море. А все прочее случается само собой.

Волны негромко шелестели, разрезаемые килем судна. Над головой гудели паруса. Соленый ветер обдувал лицо. Синее небо накрывало все: от бескрайней и такой же синей глади вплоть до едва различимой полоски лигуррского берега на севере.

– Люблю, – присел на палубу Моллис. – И все прочее действительно случается само собой. Всегда так. Но начиналось все не так. До нашей деревеньки добрались свеи. Много лет назад уже, тогда еще их не было так много. В диковинку они были, иначе бы не пропустили врага воины нашей деревни. К тому же свеи напали ночью. В схватке перебили мужчин, женщин, кроме молодых. Молодые черные женщины дорого стоят. Перекупщики из Эрсет хорошо платят за черных рабынь. Хотя, конечно, немногие добираются до Эрсет живыми, все-таки дорога в тысячи и тысячи лиг трудна. Черные подростки, кстати, тоже стоят немало. Поэтому я жив. Мне тогда было двенадцать, как Шупе. И я глотал слезы, видя, как догорают избы в моей деревне. Но в Эрсет не попал. Та ладья, на которой везли меня, отстала от прочих. Две дюжины свеев сидели на веслах, но густой туман лег на воды моря Апсу, а колдуна-провидца в ладье не было. Плохо у свеев с колдунами. Когда туман рассеялся, оказалось, что прочие ладьи скрылись из вида. Зато на горизонте показался данайский торговец. Он был больше нашей ладьи и, наверное, быстрее, но над морем стоял штиль. Да и кто может остановить свея, если он почувствовал запах добычи?

– И ты впервые увидел, как в море грабят? – предположил Игнис.

– Я впервые увидел, что жизнь человека подобна осеннему листу на ветке дерева, – проговорил Моллис. – Достаточно порыва ветра, чтобы она улетела. На данайском корабле имелось не более десятка охранников, но среди них был угодник, и его звали Син. Когда свеи приблизились, купец с семейством и приказчиками заперся в рубке. На палубе остался вот этот десяток. Син крикнул по-свейски разбойникам, что лучше бы им не посягать на чужое добро, поскольку он сомневается, что души погибших свеев находят успокоение за пиршественным столом в доме их бога. Скорее всего их там топят в отхожем месте.

– Он хотел схватки с ними? – не понял Игнис. – Син мне не показался легкомысленным.

– Он и не был легкомысленным, – хмыкнул Моллис. – Я потом спрашивал его. Он сказал мне, что увидел в лодке женщин и детей. И некоторые женщины… были истерзаны. Свеи забавлялись с ними без перерыва. Но после его слов они забыли о женщинах и полезли через борта торговца, как тараканы. И все остались там.

– Он убил их? – не понял Игнис.

– Ну, не он один, – пожал плечами Моллис. – У купца были неплохие охранники, из которых после схватки осталась половина. Но, думаю, из каждых троих свеев двое на счету Сина. Никогда я больше не видел такого умения обращаться с мечом. Хотя как раз тогда-то я видел мало, лежал на дне лодки. Да и если слышал что-то, то мало что понимал. А сам Син не любил рассказывать. Так или иначе, но со свеями было покончено, и тут из рубки выбрался купец и предъявил права на ладью свеев и на черных рабов.

– И Син? – сдвинул брови Игнис.

– Ты видишь меня? – расплылся в улыбке Моллис. – Я жив и здоров, значит, Син все сделал правильно. Он оставил заваленный трупами данайский корабль, перешел на ладью, развязал женщин и детей, посадил их на весла и взял курс к северному берегу. И никто не посмел его остановить.

– А дальше? – спросил Игнис.

– Дальше было всякое, – пожал плечами, снова поморщившись, Моллис. – Мы дошли до Шкианы, там Син продал свейскую ладью, выправил всем пленникам ярлыки и разделил между нами вырученные деньги. Уж не знаю, как сложилась судьба прочих моих односельчан, но я, как самый младший, увязался за Сином. Год бродил за ним. Дошел сначала до Карии, потом до Лариссы, там мы провели зиму. Син пропадал в городском хранилище рукописей, я, конечно, ходил за ним, как собачка. Заодно и читать научился. Затем мы переправились на Хааки, отдали месяц времени гиппофойскому книгохранилищу, а потом сели на чекерский кораблик до Самсума. Хозяин корабля оказался добрейшим стариком, у которого не было семьи. Или я ему глянулся, или сил у него было уже немного, но они сговорились с Сином, и старик предложил мне стать его помощником. Море мне понравилось, и я согласился. С Сином, конечно, было интересно, но он не знал отдыха, все шел куда-то, а на корабле можно было лежать и смотреть на волны. Я вырос, старик усыновил меня, а потом умер. И я стал моряком…

– Моряком? – удивился Игнис.

– Приятель, – усмехнулся Моллис, – я, конечно, не божий посланник и не розочка с обрезанными шипами, но и не пират. И если ты этого еще не понял, то скоро поймешь. Хотя Син, с которым мы потом еще не раз встречались, иначе как пиратом меня не называл. Но с улыбкой, если ты заметил. Да, я схватываюсь частенько с пиратами, больше того, считай, что живу с этого. Но никогда не нападаю сам. Плыву себе под нилоттским флагом, вроде как за товаром или даже с ним. Видишь три десятка бочек на палубе? Они пусты, но кто об этом знает, кроме меня? А пираты лезут сами. Вот тут-то и приходит время моей работы. Ты видел мою команду? Думаешь, я набирал ее в нилоттских портах? Нет. Все мои моряки – бывшие рабы, освобожденные мною. Те из них, кто решился заняться вместе со мной благородным промыслом, остались в команде. Многие, поплавав с год-другой, сошли на берег с кое-каким прибытком. А некоторые ушли на дно. Мы тут все не самые плохие воины, но Сина среди нас нет. Так что порой приходится трудновато.

– А меч у тебя найдется? – спросил Игнис.

– Зачем тебе? – удивился Моллис. – Ты же, судя по всему, из знати? С белыми ручками и нежной кожей?

– Ты думаешь, что моя кожа все еще нежна? – поднял брови Игнис.

– Да, – хмыкнул Моллис, потирая шею. – Ручки тоже не слишком белы. Ладно, приходи в себя, поговорим еще. А меч у меня найдется. Этого добра у нас всегда полно. А кончится, еще принесут. Сейчас разбойников больше, чем честных торговцев. Тем более что последние уже и не ходят в одиночку, охрану нанимают да собираются караванами. Так что скоро уже. Ты бы выздоравливал, парень. У меня за четыре десятка моряков, но если меч в руках держать умеешь, лишним не будешь.

Капитан легко поднялся, словно и не весил столько же, сколько потянули бы два таких здоровяка, как Шиару.

– А как встанешь на ноги, будет тебе меч.

Игнис встал на ноги в тот же день. Перехватывая канаты, опираясь о пересохшие на солнце бочки, морщась и сплевывая на ладонь, потому как вкус крови чувствовался на языке, проковылял до капитанского мостика, благо качки почти не было. Кораблик резал бирюзовую гладь, вздымая паруса под средним ветром, летел по бескрайнему простору словно играючи, и даже моряки, которые уже поняли, что мозоли от канатов ничем не хуже мозолей от весел, а боли в плечах и спине от последних гораздо больше, были благостны и спокойны. Капитан с насмешкой смотрел на ковыляющего к нему калеку, но когда Игнис добрался до мостика, сменил насмешку на досаду, однако дал знак Шиару, чтобы тот отвел Игниса в кладовую. Кладовой оказался отгороженный и затянутый паутиной угол трюма, путь до которого занял у лаписского принца еще минут десять. Шупа, следовавший за своим покровителем, подвесил на стальной крюк масляную лампу, Шиару поднял крышки рассохшихся сундуков, и принц очутился в царстве оружейного беспорядка и безобразия. Впрочем, относительный порядок все же имелся. В одном ящике змеились кожаные ремни, в другом поблескивали поножи, в третьем наручи. В четвертом и пятом – они же, но из железа, или кожаные, но с наклепанными стальными или еще какими вставками. В бочках обнаружились шлемы, жилеты, диковинные порты, сапоги, даже щиты. Пару ящиков занимали только ножи и кинжалы. Одна бочка была наполнена стрелами, да так плотно, что выдернуть из снопа хоть одну из них оказалось нелегкой задачей. А уж в центре хранилища на порядком подгнившей холстине лежала куча копий и мечей, которые, как все прочее, большею частью были дурны, стары и сломаны и отсвечивали бронзой и железом, годясь на первый взгляд лишь для отправки в переплавку и перековку. Голова у Игниса от утомления закружилась, и он опустился на колени. Да уж, никогда он не был белоручкой, но кто бы ему сказал полгода назад, что в конце первого летнего месяца он чуть живым будем копаться в оружейной помойке?

– Здесь только грязь, – словно извиняясь, прогудел Шиару. – У каждого моряка оружие в исправности и чистоте. От него жизнь зависит.

– А доспехи? – оперся спиной о ящик с наручами Игнис. – Доспехи моряки надевают, когда отбивают нападения пиратов?

– Обязательно, – кивнул Шиару. – Только кожаные. И чем легче, тем лучше. Упадешь за борт, кольчужница сразу на дно утащит. Да и тяжело в кольчужнице, не попрыгаешь с борта на борт. А вот щиты обязательны у всех. И чем больше щит – тем лучше. Хотя стрелы опасны только до того, как противники сойдутся бортами. Потом уж не до стрел.

Игнис покосился на Шупу, у которого тоже висел меч на поясе, судя по ножнам, – даккитский или подделка под него, и, стиснув зубы, чтобы не застонать, наклонился вперед. Едва ли не вся Анкида отметилась в оружейной Моллиса, но выбрать что-то приличное было непросто – и выбирали уж до принца, и видно было плохо – лампа светила слабо. Порядок все же в оружейной имелся. Во всяком случае, мечи лежали рукоятями в одну сторону. Игнис закрыл глаза и начал ощупывать навершия; мечи лаписских оружейников, которые ценились во всей Анкиде, имели навершия круглые, так же как тиренские и араманские клинки, но в плоскости клинка каждое отмечалось с двух сторон круглым же углублением с выпуклым, а не выбитым именем мастера. Секрет изготовления такого клейма был прост: лаписские кузнецы отливали навершия, что явно не делало их изделия дешевле, хотя главное достоинство лаписского оружия было, конечно, не в навершиях. Сталь превосходила все подобные образцы, разве только мечи даку из рудников и кузниц Униглага могли сравниться с лаписскими клинками, но где они – клинки даку? А лаписские клинки… Пальцы нащупали три знакомых «яблока». Правда, в самом низу кучи. Игнис попытался их вытащить, два вытянул без особого труда, поскольку клинки были обломаны на две трети. А вот последний… Шиару осторожно отстранил принца, ухватился за рукоять и, едва не сдвинув всю кучу, выдернул покрытый ржавчиной клинок.

– Этот не пойдет, – поморщился он, вытирая тряпицей руки.

– Это меч из моего дома, – не согласился Игнис, ощупывая гарду, клинок, снимая лохмотья, которые, скорее всего, были останками кожаных ножен. – И эта ржа не от клинка. Засохшая кровь, грязь… Я приведу его в порядок.

– Полуторный, – щелкнул пальцами Шиару. – Рукоять на полтора хвата! Куда такой на корабле? Если и не посечешь канаты, когда махать будешь, так зацепишься, тут тебе живот и вспорют.

– Значит, такая судьба, – поджал губы Игнис, вспомнив умирающего Сина.

– Как знаешь, – зевнул Шиару. – Доспех выбирать будешь?

– Не теперь, – постарался улыбнуться Игнис. – Примерить не смогу.

В тот же день он отмачивал клинок морской водой, отчего у всей команды вытянулись лица, но когда из-под грязи блеснула светлая, с синеватым отливом сталь, лица вытянулись во второй раз. Меч был из старых. Мастер, который его делал, умер еще до рождения Игниса, но канон выдержал строго. Эфес был простым и гладким, с небольшим утолщением от ладони к полутора. Гарда с небольшим скосом к клинку. Сам клинок – идеально ровный, с едва приметной гранью, проще некуда, но именно эта простота и согревала сердце принца. Игнис положил клинок на руку, проверил балансировку меча и стал распускать принесенными Шупой опять же лаписскими кинжалами старый ремень на шнуры, чтобы оплести рукоять.

– Что ж, – с удивлением протянул подошедший Моллис. – Солнце еще садится, а меч уже почти готов. Осталось найти мечника.

– Разыщу, – процедил сквозь стиснутые зубы Игнис. – Дай несколько дней.

– Я-то дам, – с сомнением произнес Моллис. – Но даст ли море? Да и выкарабкиваться тебе еще не один месяц. Но главное – море.

Игнис оглянулся. «Белый» продолжал резать водную гладь, берег уже исчез, и солнце опускалось, почти тонуло в воде, но ни единого корабля, ни огонька не было видно на горизонте.

– Тебе ли тревожиться? – спросил принц.

– Ну я же не деревянный истукан, которыми украшают свои ладьи свеи, – позволил себе смешок капитан. – Хотя дело не в этом. Ветер что-то приносит. Что-то горькое.

Игнис понял. Ничего не приносил ветер, кроме соленых брызг и едва уловимого запаха рыбы, но горечь прочно поселилась на языке. Что-то творилось или за горизонтом, или над ним. Принц поднял глаза; солнце уже наполовину утонуло в волнах, и над головой начали проступать звезды. Знакомые созвездия указывали путь домой. Корабль плыл в противоположную сторону.

– Вот, – Шупа принес точильные камни, натертую пеплом морских водорослей кожанку, надул губы. – Хочешь – я научу тебя управляться с парусами, находить на карте место, где наш корабль, в любом тумане указывать север или юг?

– Кто же отказывается от знаний? – удивился Игнис. – Я, правда, думаю о том лишь, как вернуться домой, но без морского умения, чувствую, не обойтись. А с чего такой разговор? Сам-то чего хочешь?

– Научи сражаться! – воскликнул Шупа и одним движением выдернул из ножен меч, который оказался простым клинком, выкованным в Ардуусе в подражание даккитскому оружию. – А то как какая заварушка, меня Моллис в рубке запирает.

– Правильно делает, – нахмурился Игнис. – Ты же ребенок еще!

– Понятно, – скривился парень. – Как парусами командовать, так парусный мастер. Как вставать против разбойников – так ребенок.

– Паруса не машут мечами и не выпускают стрелы, – возразил Игнис. – Но даже если бы я захотел обучить тебя, с чего ты взял, что я что-то умею?

– Шиару сказал! – прошептал Шупа. – Он был воином в первой тысяче данайских мечников. И еще служил лучником на башнях Лариссы! И он сказал, что мастеру не обязательно показывать умение. Достаточно подержать в руках меч и положить его. Тот, кто понимает, уже по хвату узнает мастера. Ты – мастер.

– Ну что же, – задумался Игнис. – Никогда не думал, что я мастер, но кое-чему пришлось поучиться в свое время. Тот, кто учил меня, мастер. А я его тень. Уже немало. Стань моей тенью, сможешь – научишься.

Шупа стал тенью Игниса через минуту после того, как тот выбрался на палубу позади рубки и мостика. Утро только занималось, на мостике переминался с ноги на ногу рулевой, да смотрящий крутился в люльке на средней мачте, а принц встал на ноги и, морщась от боли во всем теле, стал вспоминать танцы, которые часами повторяла Кама во дворе лаписского замка. Шаг вперед, шаг назад, два шага вперед. Перенос тяжести с ноги на ногу. Поворот. Взмах, новый взмах, снова перенос тяжести с ноги на ногу, выпад, уклон, еще шаг. Боль накапливалась, но как будто слабела в каждое капле. Становилась привычной. Угасала.

Рядом послышались шаги. Заспанный Шупа старательно повторял у задней мачты движения Игниса. «Ждал, – подумал Игнис. – Пусть. Под его меч танец должен быть чуть иным, но подбирать краски следует тогда, когда глаз начнет различать цвета».

Игнис танцевал не менее трех часов, если, конечно, его ковыляние можно было назвать танцем. Через три часа он от утомления лишился чувств и, придя в себя на палубе, понял, что и его падение Шупа старательно скопировал.

– Все в порядке, – прошептал он подскочившему парню, – но падать все-таки не следует. Мечник, который падает, должен тут же вскочить на ноги, даже если его учитель продолжает лежать. Хватит пока, следует отдышаться. Да и голод дает о себе знать.

– Голод – это хорошо, – буркнул подошедший Моллис. – Значит, ты идешь на поправку. Одно не пойму, какой будет прок от твоих танцев, когда пираты появятся на горизонте.

– Пока никакого, – ответил Игнис. – Однако строитель, который закладывает фундамент дома, тоже никого не может укрыть от дождя.

– Пусть строитель поспешит, – сплюнул за борт Моллис. – Опасность может заклубиться со дня на день.

Опасность заклубилась ровно через две недели. За эти две недели Игнис если и не вернул прежние силы, то хотя бы перестал морщиться от боли при каждом движении и все-таки смог подобрать легкий доспех и даже выбрал небольшой щит. Шупа бойко повторял танцы со внесенными Игнисом уточнениями, хотя и пытался найти в трюме что-то, похожее на меч наставника. Но уж что он делал особенно хорошо, так это растолковывал принцу, какие паруса для чего служат, почему парус на главной мачте большой, а на первой – малый. Зачем малый парус на косой мачте на носу и косой парус на задней мачте. Как с ними обходиться, и как можно одновременно управлять кораблем парусами и рулевым колесом. С величайшим почтением из украшенного бронзовыми узорами ларца было извлечено диковинное устройство, которое надлежало наводить на солнце или на звезды, чтобы узнать, где находится корабль, когда не видны берега, или берега незнакомы. Игнис, который после каждого занятия хотел только одного – упасть на палубу и забыться, с уважением вглядывался в карты и какие-то, выполненные на старых пергаментах таблицы, и вместе с Шиару удивлялся, когда вместо обычного масляного корабельного светильника, закрепленного в подвесе из двух бронзовых колец, Шупа притащил плошку с белым маслом, в которой плавал разлинованный кружок с приклеенной к нему иглой. Шупа с гордым видом покрутил плошкой, но игла упорно показывала куда-то на правый угол кормы судна.

– Это компас, – объяснил паренек. – Этот конец иглы всегда показывает на север, этот на юг. А твой дом, Игнис, если верить компасу и картам, вон там.

Так и было. Дом принца оказался точно посередине кормы. Игнис вспомнил карту, которую рассматривал днем раньше. Вернуться домой можно было двумя способами – развернуть корабль и плыть в обратную сторону, или сделать крюк длиной в несколько тысяч лиг – выйти из моря Тамту в океан Тиамату, уйти на север, сунуть нос в негостеприимное и опасное море Апсу и держать путь до ледяного и еще более опасного моря Хал. И уже там сходить на берег и добираться через Валу, Аббуту и Ардуус – домой. Как там близкие? Что думают об его исчезновении?

В груди у Игниса защемило, словно неведомая боль пыталась проникнуть в его сердце, он стиснул зубы и поднялся.

– Опять? – удивился Шиару. – И получаса не прошло, как ты взмок от пота с головы до ног!

– Умывайся по€том, если не хочешь умываться кровью, – ответил Игнис и взмахнул мечом.

Первый корабль, который они встретили, появился на горизонте через две недели после того, как Игнис поднялся на ноги. К тому времени «Белый» уже миновал скалы Астарты и вышел в океан. Игнис еще не успел привыкнуть к ветру и небу, которые переменились неуловимо, как Моллис взлетел на мостик, приложил к глазу медную трубу со стеклами, выругался так, что даже ветер как будто стих на мгновение, и раздраженно покачал головой:

– Галера, побольше нашего кораблика. В хороший ветер скорость, конечно, у нее не наша, но она под ветром, да и ветер слабоват… И гребцы ее гребут так, словно им разрешили издохнуть нынешним вечером. А у нас только два десятка весел… Но когда мы убегали? Редко мы убегали. И все-таки гребцов не менее сотни, а может, и больше, еще и воины на палубе. Не могу понять. Кораблик вроде не пиратский… Флага нет… А ну, молодцы! Быстро по местам!

– Вроде не пиратский? – не понял Игнис, который тоже поднялся на мостик.

– Галера аккадская, но Аккады нет, – отрезал Моллис. – Те аккадские города-порты, что еще десять лет назад торговали сами по себе, теперь все под степными танами. И аккады в них или вырезаны, или стали как все – маннами. Так что, уверяю тебя, можешь смеяться, но это галера степняков. И на палубе степняки. На, смотри. И заметь! Никакой магии! Ханейская штучка!

Игнис приложил к глазу трубу. Сначала он не увидел ничего, кроме неожиданно близких, но нечетких, расплывающихся в месиво волн, потом вдруг поймал трубой корабль и вскрикнул от неожиданности. Галера была как на ладони. Единственный ее большой парус был подобран, но длинный ряд весел ожесточенно месил волны. Корабль шел наперерез «Белому».

– Приглядись, – заметил Моллис, – товара на палубе нет. У мачты что-то вроде груды оружия. Борта побиты, словно галера билась о скалы в тесных проливах. И мечи. Мечи обнажены у воинов на палубе. И их там не менее полусотни. Видишь? У них швартовочные крючья!

Игнис отдал трубу капитану, посмотрел на палубу «Белого». Моряки торопливо забирались в бочки. У каждого был небольшой лук, короткий меч. С десяток моряков с копьями скрылись за рубкой.

– Шупа! – рявкнул Моллис.

– Я здесь! – высунулся из крайней бочки парень.

– Быстро в рубку! – зарычал Моллис.

– Но капитан! – заныл парусный мастер.

– Или я забью эту бочку крышкой! – пригрозил Моллис.

Шупа с обреченным видом побрел в рубку.

– Что-то не так, – пробормотал, вновь приложив трубу к глазу, Моллис. – Обычно эти отбросы скачут по палубе, орут, словно пытаются убедить сами себя, что они смелы, как львы, а эти стоят, будто истуканы. И, мне кажется, у них трупы на палубе, не менее десятка. Что? Лень до борта дотащить?

– Можем уйти? – спросил Игнис.

– Ветра бы… – почти заныл капитан и вдруг широко улыбнулся, показав два ряда белоснежных зубов. – Хорошая драчка будет! Очень хорошая! Иди к копейщикам, пока они не пойдут в дело, не высовывайся, а то всю службу испортишь.

На палубе галеры и в самом деле стояли степняки, но чем ближе становилась галера, которая теперь уже нагоняла «Белого», идя почти борт о борт, тем больший ужас охватывал Игниса. Степняки, которых было на палубе более полусотни, напоминали вставших на ноги мертвецов. Многие из них были ранены, у одного, как показалось Игнису, не было руки, но он стоял вместе со всеми, хотя обрубок его даже не был затянут тряпицей, разве что опален огнем. Игнис не мог рассмотреть трупы на палубе, поскольку галера была выше «Белого», но другое отчего-то поразило его, заставило задрожать; из борта галеры в два ряда торчали весла. Их было много, но едва ли не треть из этого множества была сломана, и короткие обломки точно так же шевелились и двигались в лад с целыми, словно гребцы их потеряли разум.

– Ужас, – прошептал уже не черный, а почему-то серый Шиару, который стоял рядом с Игнисом. – Ужасом веет от этого корабля. Смотри! Смотри на борта! Они что, подбирали такие кривые доски? Видишь? Или корабельщик разума лишился?

Она и в самом деле была страшна. Только разума лишился не корабельщик, а сама галера. Оплела ветвями нос и борта, пустила толстые змеи-корни по всей палубе, одела мачту черными острыми сучьями. Магией дышало судно. Черной магией, непроглядной, безумием и мраком!

Вот до галеры остались две сотни локтей, вот уже полторы… Шумел ветер, шелестела вода, скрипели весла. Два корабля постепенно сходились. На одном готовились к схватке со смертью, а на другом застыла в ожидании пиршества сама смерть.

– Моллис! – крикнул Игнис. – Не жди обычного нападения! Это не пираты! Это магия и безумство! Меняй план!

– Ребята! – понял и тут же взревел капитан. – Сто локтей по правому борту! Залп!

Появление из бочек чернокожих лучников не извлекло из глоток воинов на борту галеры ни звука. И стрелы, ушедшие в плотный строй врага, не дали повода ни для стона, ни для ругани. С десяток человек упали, но многие так и остались стоять с пронзившими их тела стрелами.

– Залп! – продолжал орать Моллис. – И еще!

Лучники успели выбить два десятка из полусотни. На палубе осталось чуть больше, чем упало и билось в конвульсиях там же. Но уже трещали и ломались о борт «Белого» весла. Вот, до борта галеры осталось десять локтей, пять. Полетели крючья на канатах, вонзаясь в тиковую палубу «Белого». Раздался глухой удар, и выжившие под стрелами разбойники без единого возгласа ринулись на палубу. А вслед за этим раздался топот и звериный вой – из недр галеры выбирались гребцы.

Бой был жарким и страшным, потому что ни звука не раздавалось со стороны странных пиратов кроме скрежета стали о сталь и шума от падения тел. Нападавшие сражались, не чувствуя боли, и если бы не смерть от потери крови или не перебитые ноги и руки, они смяли бы команду Моллиса, ибо, кроме бесстрашия, несли на своих клинках ужас. Но все-таки их было не так много, и бой закончился там, где и начался, – на палубе «Белого», которая из белой стала красной и липкой. Игнис с трудом разогнулся, хотел вытереть клинок, но не нашел ни на себе, ни вокруг и клочка сухой ткани. Вымазанные в крови, так же, как он, рядом стояли только моряки Моллиса. Их осталось два десятка. Неплохо для битвы, в которой им противостоял такой противник. И даже маленький, перепуганный Шупа тоже стоял с мечом и тоже был весь перемазан кровью. Точно кто-то снес дверь с рубки. И Моллис медленно вытирал огромный тесак о порты, не замечая, что тот продолжает оставаться красным. Весь капитан был теперь не черным, а красным. Как вся уцелевшая двадцатка. И ни единого воина в живых с галеры. Хотя ужас все еще стоял над заколдованной, искореженной палубой.

– Да, ребятки, – наконец сипло вымолвил Моллис. – Жить стоило уже для того, чтобы пережить вот такую драчку. Вы как хотите, а мне нужна стоянка в тихой бухточке хотя бы на пару недель. Сколько наших ребят полегло?

– Двадцать пять человек, – подал голос, зажимающий рану в плече, Шиару.

– Значит, осталось двадцать два… – опустил голову Моллис. – Со мной, с мальчишкой и принцем… А ну-ка, ребятки. Складывайте наших на корме, а всех чужих бросайте в воду. И поганую кровь нужно смыть с нашей палубы. Шупа, чтоб тебе до конца твоих дней вздрагивать на мой голос! Чего ты вылез?

– Я троих срубил, – хрипло ответил парень.

– Троих… – сплюнул Моллис, глядя, как его выжившие моряки высматривают среди трупов тела своих братьев. – Осмотри каждого из чужаков. Чтобы ни монеты не ушло на дно из их поясов… Если кто-то из ребят нахлебался крови выше горла, надо собрать отпускные… А там… – капитан посмотрел на галеру, которая все еще возвышалась на четыре локтя над палубой «Белого», – а там, мне кажется, вовсе ничего нужного нам нет. А если есть, я в эту мерзость не ходок.

– Я посмотрю, – попробовал шагнуть вперед Игнис, но едва не упал, потому что тела вокруг него лежали в два слоя.

– Смотри, но не медли, – скривил губы Моллис. – Ты, парень, конечно, не Син, но столь же полезен. Как выяснилось. Будь осторожнее.

– Я с ним пойду, – вызвался Шиару.

– Руку сначала перетяни, дурень! – вздохнул Моллис.

На палубе галеры не было ни единой живой души. Валялось с полсотни трупов, большая часть которых успела вздуться, а значит, лежала так уже с неделю. Шиару выворотило наизнанку почти сразу, а когда Игнис шагнул к палубной надстройке, чернокожий воин опустился на колени.

– Что это? – испуганно прошептал он.

– Даку, – ответил Игнис.

У одного из вздувшихся трупов была почти собачья морда.

– Так они не выдумка? – стал бледным, как пепел, Шиару.

– Как видишь, – отозвался Игнис, которому каждый шаг к галерной рубке давался с трудом. – Возьми у него меч. Все лучше, чем поделка в ножнах Шупы.

– Не могу дальше, – вовсе скрутило Шиару, когда он сорвал меч с трупа. – Что это?

– Магия, – прошептал Игнис, которому приходилось закрываться изо всех сил. Глухая ненависть рождалась в груди, ужас хватал за колени. Столь сильный ужас, что даже мысль развернуться, поднять меч, пойти на остатки команды «Белого» и рубить без передыха казалась спасительной.

Игнис перешагнул через один труп, через другой. Обошел рубку и приблизился ко входу в трюм. Широкая лестница, уходящая в полумрак, как будто была не сколочена из жердей и досок, а выращена. Бугрились узловатые корни-перила. Ветвились доски ступеней. Зеленели листьями на выстреливших сучьях резные столбы. Магия стояла в воздухе, но здесь, ближе к сумраку, она уже не возбуждала ненависть и ужас. Она сама была ненавистью и ужасом.

Трюм был пуст. Игнис постоял несколько секунд, ожидая, когда глаза его привыкнут к сумраку, а потом разглядел пустоту впереди и цепи, которые тянулись через нее.

В середине трюма на цепи была подвешена клетка размером четыре локтя на три. Еще одна цепь крепила клетку ко дну галеры. Остальные цепи тянулись к бортам. Все они были оплетены черными погаными корнями, которые, впрочем, тянулись не от клетки, а к ней и не достигли ее лишь на несколько локтей. Игнис с гримасой вдохнул запах гнили и испражнений и медленно пошел по дощатому настилу вперед. Изогнутые корнями доски были и здесь, и, кажется, кое-где в их узлах угадывались человеческие останки. Что же за чудище содержалось в этой клетке, если его магия все еще не рассеялась? Что за тряпье лежит на ее дне?

– Кто ты? – раздался едва слышный голосок.

Игнис замер. Тряпье шевельнулось, из него блеснули два глаза, затем проявилось худое девичье лицо в копне грязных волос.

– Я принц Лаписа, – нашелся Игнис. – Сын короля Тотуса Тотума. Ваш корабль напал на наш. Но нам удалось отбиться. А ты кто?

– Что у тебя в груди? – последовал другой вопрос.

– В груди? – Игнис прижал ладонь к груди, посмотрел на себя. – Сердце, я полагаю?

– Не только сердце, – был ответ. – А какое сегодня число?

– Середина лета, – ответил Игнис. – Самая середина.

– Много времени, – донеслось чуть слышно. – Прошло много времени. Месяц? Два месяца? Или меньше? Не помню… Есть хочу. Очень хочу есть…

– Надеюсь… – Игнис кашлянул. – Надеюсь, ты питаешься не человечиной?

– Нет, – в ее голосе как будто послышались слезы. – Я хочу молока… Боги, какое может быть молоко в море? Хочу слабого вина. Или просто воды. Воды хочу. Пить. И есть. Все, что угодно. Хлеб, сыр, мясо, овощи. Все.

– Ты можешь снять эту магию? – махнул рукой Игнис, как будто попытался развеять охватившую его пелену.

– Уже нет, – призналась она. – Этот корабль придется сжечь. Я хочу есть. Там, на палубе, должен быть даку. Это человек с головой пса или гиены, не знаю. У него на поясе ключи от моей клетки. Открой ее, я не могу так больше. Я уже два месяца хожу под себя! Я уже два месяца ем отбросы и помои, которые льют на меня с палубы.

Так и было. Из отверстия в палубе на пленницу падал рассеянный свет.

– Что ты сделала с ними? – спросил Игнис. – Что это за магия? Ты лишила их разума?

– Нет, – она уже шептала. – Они все сделали сами. Я только пролила свою кровь и разрешила дереву слушать и впитывать. Корабль сам извлек из них их ненависть и их ужас и напитался им от киля до кончика мачты… Больше он не слышит меня. Теперь он стал страшнее, чем были они. Корабль лишил их разума. Он сам безумен. Его нужно сжечь…

Глава 3

Вермис

К середине лета Шуманза выгорела полностью, но запах мертвечины не стал слабее. Отряд в сотню пригнанных из Иевуса иури прочесывал развалины и окрестности, выгребал останки несчастных и сбрасывал их в реку. Та сопротивлялась всеми силами; прибивала мертвых к берегам, накапливала горы гниющей плоти на отмелях, пока, наконец, не заполнила трупами русло севернее Шуманзы, близ древних развалин, и не разлилась болотом разложения и смерти. А потом подул северный ветер, забил ноздри тленом и сделал пребывание в лагере на холмах близ дымящихся руин вовсе невыносимым. Иури вскоре от непосильной работы перемерли, а со стороны руин полетели толстые и жирные могильные мухи. Только тогда войско свеев, вентов и антов зашевелилось. Начали сниматься шатры, вьючиться лошади. Одно было непонятно: куда идти дальше? Или настала пора распустить с таким трудом взнузданные орды? Тогда зачем так тщательно делилась добыча и отправлялась со специальными обозами на север в свейские деревни, на восток в антские, на запад – в вентские? Значит, война должна была продолжиться, несмотря на щедрую добычу из Иевуса и Шуманзы? Когда еще морские разбойники умудрялись взять хоть одну анкидскую столицу? И вот, пожалуйста, Иевус разграблен, Шуманза сожжена, великаны рефаимы взмолились о пощаде, попрятались в горных пещерах, недостойные прайды, подчиняющиеся женщинам, перегораживают горные перевалы, Касаду спешно собирает войско, трясется от страха, жаждет союза с вечным соперником – Махру. Аббуту замерла от ужаса, жмется к Тимору и Обстинару, ведь последние вроде бы стали частью Великого Ардууса? Что это за величие такое, не подтвержденное ни былой, ни настоящей славой, если только не о богатствах Ардууса и Эбаббара идет речь? Тогда да, войска под управлением твердого, словно камень, выбритого наголо вента Слагсмала и веселого и страшного свея Джофала готовы признать это величие и покуситься на него, потому что именно свеи, венты и анты заслужили право называться великими, сначала под стенами Иевуса, а потом и под стенами Шуманзы! Отчего же тогда молчат вожди? Отчего хмурятся тысячники и сотники? Или мало почти трехсот тысяч северных воинов, чтобы сковырнуть вирские крепости, все эти атерские бастионы? Разве хоть одна из их крепостей сравнится с древним Иевусом?

Протестов не было, но шепот понемногу обращался ропотом. Советы вождей не собирались, ведь не считать же советами вечерние застолья у бочонка крепкого пития? Но не собирались не потому, что вожди перестали управлять собственными ордами, нет. Их было слишком много, ведь давно известно, что каждая свейская деревня в пять-десять больших домов давала не одного вождя, а нескольких. И если бы не войны, драки, вино и свирепое море, то вождей в тех деревнях было бы больше, чем простых воинов. Но и тех, что оставались, хватало, да только почти все они стали сотниками, мало кто мог набрать воинов для личной тысячи. Но и из тех, кто набрал, – вначале не каждый был готов подчиниться требованиям мастеров, правивших войсками по десять тысяч клинков. Однако как-то так вышло, что уже за первые месяцы строптивцы погибли. Кто получил стрелу в спину, верно, повернулся к врагу не той стороной, кто отравился грязной водой или кислым вином, кто сгорел от неизвестной болезни. А те, кто не был строптивцем, неожиданно для себя познали и хмель победы, и блеск добычи.

И все же на вторую неделю простоя, когда и бочонки с питием опустели, и вонь с севера стала нестерпимой, пошли разговоры, что надо сниматься и уходить домой. Середина лета, по свейским меркам – начало осени, пора бить морского зверя, рыбу, пластовать и вялить добычу на бечеве, если иным прибытком судьба не отсвечивает, нечего задарма чужую землю топтать. Вот из этих-то разговоров и поднялся гул над разбойничьими становищами, когда начали свертываться шатры, но команды уходить на восток или запад к близкой добыче не последовало. Сам лагерь перемещался на десяток лиг к югу, подальше от вони, но одновременно с ним сотни разведчиков были отправлены намного южнее. Значит, ожидалось продолжение удачной войны, которая неудачной и быть не могла, хотя бы уж до течения Азу? А там-то… кто его знает? Тысячи свеев не так давно служили за звонкую монету в окрестностях Светлой Пустоши королю Ардууса, теперь они стали возвращаться, так по всем их рассказам, не было силы у Ардууса, сравнимой со свейской. К тому же не все королевства стали герцогствами Ардууса с великой радостью. А те, которые стали, не с радостью побежали под чужое крыло, а с ужасом от набегов со стороны южных кочевников, что не первый месяц терзали древнюю Тирену. Так не с ними ли пытались сговориться Слагсмал и Джофал? Не оттого ли задержка вышла? А ведь принимали правители посланников с дальнего юга, хотя и пришли те на кораблях с севера. Опять же и волчьи головы из дальней Эрсет прибывали через антские земли. И теперь стоят их корабли у северного берега, щедрую монету платят за добытых рабов. Особенно за мальчишек от двенадцати лет. Великие воины – эти волчьи головы, равных нет. Было бы их побольше, всю бы Анкиду под себя подгребли. Ведут корабли с рабами через антские земли, самые разбойничьи места, даже свеи туда не суются, а эти и дрожи в коленях не знают. Великие! Сами анты, из тех, что посягали на их добро, да сумели после быстрого отпора отползти или отплыть, о том сказывали. Выходит, и волчьи головы со свеями, и южные кочевые с ними, и даже воины из дальних земель, что ходят под волчьими головами? Так, значит, есть какие-то намерения у мудрейших насчет южных богатств? Тогда отчего гудеть, ждать нужно да силу в руках копить, как жажда копится в глотке. Одно дело – ходить на ладьях на юг, чтобы ограбить несколько деревень, да парочку-другую попавшихся по дороге судов, и совсем другое – занять места разжиревшей вирской знати да испробовать вязкость хлыста на крестьянских и ремесленных спинах. Королевств много, всякому роду найдется где жирный кусок отсечь. Теперь только раны подлечить тем, кто шкурку под Шуманзой повредил, и можно новую кровь лить. Чужую кровь.

Лекарское становище где стояло, там и стояло. И в самом деле не до трупной вони было, если месяцы гнилью из ран дышать приходилось. К счастью, те, кого боги призывали от тяжелых ран к себе, к середине лета к богам и отправились. А те, кого судьба побаловала, уже почти оправились от ран. Мало того что оправились, так и веселиться начали – присмотра, как под сотниками, нет, кровь молодая играет, а тут рабынь, что тряпицы кровавые отстирывают, в достатке. Эх, жаль, что главная лекарка на рожу страшна и на походку уродлива. Ничего, с великого бабского недостатка и страшнее приходилось оприходовать, да и не только женского пола, одно плохо – седой дядька вент, мастер из дружины самого Слагсмала, друг его детства, по слухам, при лагере остановился. За подлеченными не особо смотрит, а за главными лекарями – тщедушным лаэтом, да руфкой-уродкой – присматривает. Вроде бы прибыл подлечить старые раны, залатать новые да охранить врачевателей, уж больно ловки, стольких воинов из божьих объятий выдернули, что не одну сотню можно составить!

Так ли оно было, ни лекарю, ни лекарке не докладывали. Когда ветер сдувал вонь к востоку или западу, коренастый седой вент, которого звали Вермис, выбирался из шатра, опускался в плетенное из ивового прута кресло, принимал из рук слуги кубок молодого вина и подзывал к себе лекарку-хромоножку Аксиллу, если следовало поменять повязки да втереть в раны целебное снадобье, или лекаря Алиуса, если хотелось размять спину на топчане или поговорить о разном. Алиус болтливостью не отличался, но лекарем был первостатейным, хотя, конечно, не имел в пальцах столько нежности, как эта рыжая уродка Аксилла, зато слушать умел так, что охоту поговорить не перебивал. А уж если с высокого изволения и спрашивал о чем-то, то так, что и сам Вермис осекался отвечать, не подумавши. Вот еще в полдень спросил о том, о чем и Вермис разумение имел странное, о правлении великим войском. И верно ведь, есть Слагсмал – вент, сын того племени, что обитает на северо-западе близ древних храмов за рекой Элену, нашедший свою славу и там, и в землях антов на северо-востоке. Есть славный свей Джофал, сын славного разбойника, внук и правнук славных разбойников из земли Дуггае. Их слава и их сила равны, как равны их войска. Как же они умудряются править вместе, не выступая один против другого, не деля славу, не оспаривая первенство? И в самом деле, как? Что было ответить этому худому лаэту, на ноге которого болталась на цепи тяжелая каменная чушка? Что было сказать лекарю с жесткими, но умелыми пальцами, если хотелось вместо ответа взять нож и полоснуть по его жилистой шее? Но уж больно хорошо он вправлял Вермису спину. Да и о чем говорила злость Вермиса? Уж не о том ли, что он и сам мучился тем же вопросом? Хотя мучился ли? Нет. Задавался – это да. Но не говорить же рабу-лекарю, что нельзя убирать Джофала, и не только потому, что не так легко его убрать, а и потому, что уж больно горды свеи. Или глупы, кому как угодно. Не каждый согласится воевать под началом вента, как бы ни был велик Слагсмал. Но дело-то было и еще глубже, настолько глубоко, что и себе говорить об этом не следовало. С детских лет Вермис знал Слагсмала. Еще с тех лет, когда он и другие вентские мальчишки в короткое северное лето седлали каменного льва с человеческой головой, который не сводит безглазого взгляда с не такого уж и далекого ледяного севера. Или когда они на спор забирались на верхушку одного из трех великих мертвых храмов, равных которым нет во всей Ки? Никогда Слагсмал не проявлял той мудрости, которая добавилась к его бесстрашию и жестокости в последние годы. Так что же такое стряслось, если некогда угнанный теми же свеями в рабство в земли антов Слагсмал вернулся вожаком разбойничьей шайки и за короткое время стал и вождем своего племени, и правителем огромного войска? Что с ним стало?

Вот и теперь Вермис, кряхтя, вытянул руки вдоль туловища, но отвечать на смелый вопрос раба не торопился. Слишком тот умен, слишком. А был бы дурень, вряд ли бы мог так легко разогревать провяленную спину да так ловко вщелкивать на место позвонки и ублажать мазями суставы. Сказать ему что-нибудь или нет? Бросить семя, чтобы посмотреть на всходы? Так уж брошено, и не раз. Где всходы-то? Или лекарь настолько мудр, что и всходы способен скрыть? О чем попросила сестра Слагсмала, когда узнала, что Вермис отправляется подлечиться, благо слава лекарей не просто облетела оба войска, а вселила надежду во многих, кто не слишком доверял привычным шаманьим пляскам? Точно – присмотреться к лучшим лекарям, потому как нужны колдуны войску. Шесть магических башен на стороне Великого Ардууса, значит, колдуны нужны и Слагсмалу. И великие колдуны. По слухам, южные кочевники подгребают под себя всех, кого найдут, значит, и северянам следует заботиться о том же. На то и дозоры отправлены во все стороны. Не только клинки и отвага воинов будут важны в грядущей войне, но и колдуны. Конечно, и за самой сестрой Слагсмала великая сила, тот же Джофал, пред которым всякий свей, как лист, трясется, словно каменеет перед ней, да и сам Вермес то и дело сам себя огородным чучелом чувствует, но магия лишней не бывает. Или не колдовство помогло взять Иевус? Да, разум, воля и расчет, но и колдовство тоже. Иначе бы не рухнули ворота вечного города сами собой, не осыпались бы пылью камни! Только чьим было то колдовство, чьим? Отчего сестра Слагсмала, прекрасная Ути, схватилась за лицо под великими стенами, пальцами кровь ловила, хлынувшую из носа? Или шаманьи пляски помогли против древнего города, отчего же у Шуманзы они не сработали, отчего пришлось выламывать из головы хитрость? Или и вправду говорят, что валская королева была великой колдуньей и противостояла свейским шаманам? Жаль, что не удалось ее взять живой, жаль… Однако на хитрость не на хитрость, а лекари эти явно были годны на великие чудеса! Неужели сестра Слагсмала права? Как же без колдовства тут? Ведь словно полтора десятка лет сбрасывает с его спины этот умелец?

Подумал так Вермис, снова попытался представить кроху – сестру Слагсмала, которая вечно таскалась за своим братом в его мальчишеских похождениях, копалась в грязи и хламе, и вдруг вспомнил, ясно вспомнил ее лицо! Надо же, так давно хотел вспомнить и все не мог, словно что-то мешало. А тут, под пальцами Алиуса, голова прояснилась так, что хоть на самое дно памяти заглядывай. А ведь более тридцати лет прошло, как налетели свеи, убили мужчин, сожгли деревню, угнали детей и женщин. И Слагсмала, и его чернявую кроху сестричку. Сам Вермис едва успел схорониться, стрелу в спину получил, оттого и искать его не стали, оттого и спина у него болит столько лет, сколько он себя помнит. А тут еще одна стрела пробила предплечье, все-таки жаль, что не удалось захватить живой королеву валов, на копья бросилась со стены, когда пала последняя цитадель. Тоже красавица, но сестра Слагсмала – куда красивее. Так бы и…

Подумал и замер. А ведь не сестра она ему. Та, что была, и та, что есть, – разные. Совсем разные. Чего уж говорить о годах, ведь Ути меньше сорока лет, много меньше. Сестре-то Слагсмала под сорок уже должно быть. А Ути? Сколько ей? Тридцать? Да меньше! Так что же?..

Застыл Вермис то ли от ясности в голове, то ли от ужаса. И лаэт застыл, почувствовал окаменевшую спину. Застыл сначала, а потом принялся медленно, нежно разглаживать внезапную твердость. Ну как тут угадаешь, колдовство ли это или великое умение?

– Я сделал больно? – осторожно спросил лаэт по-вентски. Вот ведь подлец. Как только все успевает? И по-свейски говорит, и по-вентски, и по-антски, и по-валски. Наверно, и еще как-то балакает… А был бы умен, таил бы свое знание про себя, может быть, дольше бы прожил. Кем он там был в прошлом? Угодником? Приходилось встречать, кого и порубить при случае, что с бродяг брать, а может, и раньше поговорить с ними следовало?

– Ничего, – закряхтел Вермис. – Мни дальше.

Закряхтел да подумал, а не в том ли секрет? И раньше ему казалось, что без Ути Слагсмал словно и не полон. Нет, когда драка наступала, лез вперед сам, и сталь в голосе и глазах у него была собственная, но когда нужно было подумать, как сделать так, чтобы три сотни тысяч строптивых воинов не перегрызли друг другу глотки да были сыты, а если пьяны, то пьяны умеренно, то всякий раз Слагсмал сначала заходил в шатер. Да и эти советы, где собирались все три десятка мастеров, советы, на которых за спиной Слагсмала всегда сидела Ути? Ведь никогда ни слова не молвила, молчала только, но и от этого молчания Вермису становилось то холодно, то жарко, а Джофал, ужасный Джофал, которого Вермис и сам боялся, словно именно он или, скорее, его отец когда-то пустил стрелу в спину вентскому мальчишке, Джофал только глаза пучил при виде Ути! Не из-за нее ли гасло в маленьких злобных глазах великого свея дикое пламя? Как же это началось? Тому ведь уже лет десять? Или пятнадцать? Вернулся Слагсмал, которого мало кто помнил, а девчонку-тростинку, которую он привел с собой и назвал сестрой, так и никто не помнил. И она ничего не помнила, бродила вокруг древних храмов, вокруг поросших кустарником огромных пирамид, искала что-то, словно забыла все свои детские тайники. Пока не нашла на обычной помойке, где все копано-перекопано, осколок одной из семи звезд. Видел Вермис этот осколок, не был он похож на кусок звезды, хотя кто его знает, как должен выглядеть кусок звезды? Да и кто сказал, что именно у трех храмов и каменного льва упала одна из семи звезд? Вот у Иевуса упала одна звезда, по преданиям, другая тут рядом, у камней, которые и по сей день штабелем высятся, там, где теперь трупы копятся и вонь издают, так и там и там – следы видны от падения! Камень оплавленный, земля, если яму копать, чернее пепла, шарики от спекшегося песка, а у трех храмов что? Да ничего. Только осколок, ни на что не похожий. Руны на нем непонятные. С чего только Ути взяла, что это осколок звезды? Однако возвестила о том громко, даже кое-какие легкие хвори стала лечить тем осколком, не прошло и года, как потянулись венты со всей округи, чтобы посмотреть на него, над тем и Слагсмал подниматься стал. Затем собрал воинов, чтобы обороняться от свеев. Года три прошло, так начал грабить и данайские городишки, которых по юго-восточному берегу моря Апсу вдосталь, а какие-то полгода назад вдруг в месяц объединил все вентские орды, отправил посыльных на восток, сговорился со свеями – давними врагами и осадил Иевус. И вот, что ты будешь делать, откуда что берется? Под Слагсмалом и Джофалом триста сотен тысяч воинов, Касаду и Махру трепещут, Ардуус замер. Неужели все сделала Ути? Кто она?

Вермис закряхтел, полез за пояс, выудил амулет, погладил его пальцами. Когда Ути передавала безделушку, сказала, что если учует амулет колдовство какое, то теплым станет. Однако холодным пока был камень. Или чуть теплым? Так он мог и о брюхо нагреться! Да и солнце-то как палит! Верно сейчас к горелым камням вниз по течению и близко не подойдешь… Река тленом забилась… Эх, забыл спросить у самозваной сестрички Слагсмала– на колдовство ли только амулет просыпается или и на колдуна тоже, пусть даже и не колдует он вовсе.

– Перевернуться надо, – тихо произнес Алиус.

«Надо, значит, надо, – подумал Вермис. – Однако грудь да брюхо лучше бы бабе какой доверить. Да той же хромоножке? Заодно и повязку сменит, и ублажит. А ему-то что ее уродство? Неудобство есть, камень на цепи за собой таскает, а уродство? Да пусть у нее хоть вовсе головы не будет, лишь бы руки на месте остались да плоть ее мягкая. Когда повязку меняла да наклонялась, почувствовал. Хороша. И запах у нее особенный. Сладкий! А поначалу луком да чесноком от нее несло. Сразу же запретил этакую дрянь жрать. Надо будет послать за ней стражника ввечеру. Пусть предупредит, чтобы не убегала далеко. Мало уже болезных в шатрах лекарских, потерпят, если что».

– Повязка в порядке, – проговорил Алиус. – До завтрашнего дня можно не менять.

– Тебя забыл спросить, – пробурчал и поднялся Вермис. – Передай Аксилле, что ночью жду ее со снадобьями. Перевязаться хочу. А пока иди прочь.

Лаэт опустил голову, кивнул. Потянул за цепь, подхватил тяжелый камень, побрел к своей драной палатке. Вот ведь рабское племя, сам Вермис скорее бы зарезался, чем в цепях жил. Хотя что он знает о прошлом Слагсмала? Тот ведь языком не трепал никогда, так и не рассказал, что хлебнул в неволе, как вырвался, откуда «сестрицу» сыскал? Да что с настоящей сестрицей стало?

– А оно нужно тебе знать? – сам себя вполголоса спросил Вермис. Спросил и замер. Подумал или спросил? Отчего будто на языке все и прежде подуманное повисло? – Эй!

Закричал, как подрезанный, задохнулся от ненависти, забыл имя стражника Вермис, но тот уже тут как тут вытянулся. Да, приятель, бояться можешь и Джофала, и Слагсмала, и Ути, но рядом с собственным мастером бойся мастера.

– Значит, так, – потянул на плечи рубаху Вермис. – Глаз с этого лаэта и с лекарки хромоногой – не спускать. По четыре глаза на каждого. Два издали, два вблизи. И ночью тоже! А как стемнеет, тащи лекарку ко мне в шатер. Но без увечий, ласково. И снадобья ее прихвати. Все понял?

– Понял, – шепнули обветренные губы. Воин развернулся и побежал к шатрам стражи.

– Не суетись! – рявкнул ему вслед Вермис.

Стражник перешел на шаг.

«Вентский увалень из глухой деревни», – определил Вермис и подбросил на ладони амулет:

– Вот и посмотрим!

Фламма, на которую молились раненые и недужные на лекарском стойбище и которую ласково окликали Аксиллой, возилась с ногой молодого свея. Рана давно бы зажила, но юнец все никак не мог дождаться, когда сможет прыгать не на одной, а на двух, и то и дело срывал повязки раньше времени, упрашивая Аксиллу не тратить на него снадобий, а применить наговор; не может быть, чтобы она не заколдовывала раны, таких вытаскивала из-за смертного полога, что с этим нагноением, как с занозой, должна справиться. Фламма шипела в ответ свейские ругательства, заматывала с нужной травкой ногу и косилась на полог; в шатре было жарко, пахло гноем, а помощница ее подвязала полог плохо – привязь ослабла и ткань перегородила спасительный сквозняк. Ну, точно, постанывает за подрагивающей перегородкой со стражником; кому и насилие в радость или и не насилие уже? За месяцы вроде как и сроднились с разбойниками?

Затянула последний узел, потрепала свея по белобрысой шевелюре, скорчила еще сильнее и так уже перекосившую лицо гримасу, подхватила тяжелый камень и захромала наружу. Столкнулась с Алиусом и тут же осветилась улыбкой и о гримасе забыла. И он в ответ не сдержался от улыбки, хотя и тревога плескалась в глазах. Только бросил быстрый взгляд в шатровый сумрак, мало что разглядел, но блеск глаз молодого хромоногого заметил.

– Ну что там еще? – вернула на всякий случай на лицо гримасу Фламма, присела на деревянный чурбан, поставила ногу на прикованный к цепи камень.

– Уходим, – прошелестел Алиус, – сегодня же.

Вздохнула, но кивнула, словно и не собиралась спорить.

– Что это? – не понял лаэт. – А поспорить со мной? А еще два неотомщенных мерзавца?

– Все тут мерзавцы, – еле слышно ответила Фламма, пытаясь удержать все ту же рвущуюся с губ улыбку. – И армия Ардууса пойдет против свеев, доберется до их стойбищ, тоже почти поголовно в мерзавцев обратится. А эти… Главных, кто убивал моего отца, я уже прикончила. А двое, что остались… С ними смерть и без меня обойдется… Да и в войске они теперь. Что же получается, сила эта на мои земли пойдет, а я их врачевать продолжу?

– И все-таки не понимаю, – удивился Алиус.

– Паренька с гнойником видел? – поинтересовалась Фламма. – Под утро я прикорнула, как обычно, носом в тряпье, чтобы лицо не показывать, так он подобрался с лампой, выглядывал что-то. Боюсь, что видел меня без гримасы. С самого утра глаза таращит, с лица моего глаз не сводит. Да и нога его…

– Зажить уже должна… – заметил Алиус.

– Расковыривает, – объяснила Фламма. – И наговор выпрашивает. Ну, я ему сделала наговор… Не колдовской… Травку другую подвязала. Через час уснет. Если и проснется, то к утру только и кричать будет громко. Дуть станет на ногу, забудет, что такое ковырять ее. Впрочем, я уже сказала помощнице, что наложить потом на рану, чтобы он ногу не потерял. У тебя что?

– Не удержался, – скривил губы Алиус. – Навел легкую ворожбу. Да не наговором, пальцами выстроил на спине Вермиса.

– Почувствовал? – встревожилась Фламма.

– Ворожбу нет, – покачал головой Алиус. – Да что с той ворожбы? У него на поясе ловушка наговоров висела, она и не нагрелась даже. Другое тут. Я ему язык развязал, вот это он и почувствовал на последних словах. И насторожился, думаю. Так что уходим сегодня. То, что хотел, я узнал.

– И что же? – сдвинула брови Фламма.

– Рядом камень… – прошептал Алиус, перстень извлек из-за пазухи, спрятал его чуть ослабевший блеск в пригоршню. – Рядом со Слагсмалом. В девке одной, что за него зацепилась. Как действует, не знаю. Но воинство скрепляет чуть ли не крепче извести в крепостных стенах. И с камнем что-то такое делает. Она вскрыла Иевус. Хотя здесь, в Шуманзе, ее умение не взялось. Но не ты ли говорила, что была какая-то магия в городе, противостояла шаманам? Хотя уж и не уверен я в шаманах. И магия эта город не спасла в итоге…

– Убить ее надо? – спросила Фламма, понизив голос. – Ведь на Ардуус пойдет эта орава.

– Убить? – заинтересовался Алиус, прищурился, спрятал перстень. – Убить можно. И самим погибнуть. Только разве можно яд лить в реку, не зная, кто из нее пить будет ниже по течению?

– А с перстнями такими убийцы, вроде тех, что были посланы к принцу Лаписа, приходили к Слагсмалу или к Джофалу? – поинтересовалась Фламма.

– Нет пока, – пробормотал Алиус. – Я не слышал о таком. И если не пришлет неведомый хозяин убийц сюда, значит, смерть, которую сеет это воинство, его устраивает.

– Тот, кто их посылает… – начала Фламма.

– Тому нужна кровь, много крови, – продолжил Алиус. – Или что-то такое, о чем мы пока не подозреваем. Собирайся. У меня все готово.

– У меня тоже, – ответила Фламма. – Уйдем в сумерках, тихо.

Тихо уйти не удалось. И не потому, что двое вентов следили за лекарями от шатра Вермиса, а еще двое так и сели у входа в лекарский шатер. Сразу после полудня появился отряд взмыленных от скачки дозорных, которые принялись спешно перетаскивать больных и увечных в соседние шатры, освобождая самый большой и крепкий под прибытие какой-то важной персоны. Во всяком случае, все лишнее было тут же завязано в узлы и вынесено прочь, а на утоптанную землю внутри шатра были положены ковры, да и Вермис забыл о больной спине, бегал, словно ошпаренный, вдобавок приказал и Аксилле, и Алиусу быть наготове, а значит, разворачивать снадобья и кипятить воду. Когда через час на дороге показался отряд всадников, двигавшихся споро, но осторожно, Алиус понял, о ком шла речь. В окружении стражников, с трудом удерживая равновесие в седле, ехал Слагсмал. Во всяком случае гладко обритый череп мог принадлежать только ему. Рядом с ним держалась женщина, которую до сего дня вблизи Алиусу видеть не приходилось. Ее рука лежала у Слагсмала на плече, и, кажется, именно она не только не давала упасть воителю с лошади, но и удерживала его в царстве живых. Грудь и живот Слагсмала перехватывали побуревшие полосы ткани.

– Его магия держит, – прошептала, прищурившись, Фламма еще за четверть лиги до процессии. – И нам без магии не обойтись.

– Оставь это мне, – прошептал Алиус. – Я буду вести, ты помогай да смотри вокруг. Если что буду делать не так, подправишь. Кажется, что-то подобное я вылечил на самом себе. И о гримасе не забудь. Но этой ночью уходим в любом случае. Да, – Алиус оглянулся на помощниц, которые с испуганными лицами замерли в десятке шагов за их спинами, понизил голос. – Что случилось-то? Ты, когда накладывала повязку этому любопытному свею, словно светилась!

– Ты заметил? – прошелестела Фламма.

– Еще бы не заметить, – улыбнулся Алиус. – Как дневная звезда сияла!

– У нас будет ребенок, – шевельнула губами Фламма, заставив Алиуса окаменеть. – Ничего, – добавила она еще тише. – Мы все сможем. Выдержим любые испытания. Теперь во всем этом есть смысл.

– Он был и раньше, – прошептал Алиус.

Сестрица Слагсмала оказалась красива, как бывают красивы только валки из северных башен. Во всяком случае, она показалась Фламме красавицей. Светлые волосы кольцами обрамляли ее чуть полноватое, но изящное лицо. Нос не обнаруживал ни малейшего изъяна, какие бы оттенки очарования они ни сулили. Лоб был высоким и чистым, будто отшлифованная морская кость, а губы мягкими и нежными, хотя кроме властности и силы от Ути исходило еще и пугающее и одновременно манящее ощущение глубины. Но ее красота развеялась, едва Ути посмотрела на Фламму. Глаза сестрицы Слагсмала обожгли лекарку ненавистью и высокомерием.

– Уродка, – коротко бросила Ути Фламме, после чего перевела взгляд на Алиуса. – И ты, лаэт. Если Слагсмал умрет, вы умрете через минуту после него. Понятно?

– Понятно, – проговорил деревянным, напряженным голосом Алиус. – Я вижу, что ты, почтенная Ути, держишь нашего повелителя хваткой ледяного сна? Не снимай заклятье, пока мы не начнем вытаскивать его из-за полога. Не отпускай руки с его плеча. Стол и все необходимое ожидает повелителя в шатре.

– Я не отпущу его, пока он не откроет глаза и не сможет дышать сам, – процедила сквозь зубы Ути и почти зарычала на дозорных: – Быстро и осторожно! Снимаете с лошадей одновременно и меня, и его. И так, чтобы я не отпустила его. Чтобы я не разжала руку!

– Алиус! – прошептала Фламма, но лаэт уже поймал и стиснул ее ладонь. На безымянном пальце Ути, на руке, которой она стискивала плечо Слагсмала, сиял точно такой же перстень, как тот, что хранил сам Алиус Алитер.

Глава 4

Кагал

От Абуллу до Кагала всей дороги – полсотни лиг. Полсотни лиг по улицам, потому что города эти, обращаясь в огромные, протяженные даккитские села, смыкались друг с другом. Полсотни лиг – значит множество дозоров, множество глаз и ушей. Не пролетают просто так всадники по тихим ночным улицам, если ни войны, ни разбоя не происходит и не ожидается. Тем более что беженцы иссякли уже почти как месяц назад, покой вернулся в даккитские дома. Правда, не чувствовалось этого покоя на лице Глебы, но так и паники на нем не было тоже. Едва тронули лошадей, едва отъехали от дома Эсоксы, оставили за спиной замерших в недоумении охранников Фамеса, как Глеба остановилась, попросила Каму показать ярлык, взглянула, покачала головой да велела спрятать эту деревяшку, и пока девчонка рядом с бывшей няней Эсоксы, ни показывать ничего, ни языком не шевелить ни просто так, ни по чьей-либо просьбе. Кама поняла и замолчала накрепко, хотя о многом хотелось спросить; и почему тревога билась в глазах Глебы еще до происшествия с Фамесом, и отчего так тихи вечерние улицы Абуллу, и почему Эсокса живет не в замке, а на обычной улице? Однако улицы Абуллу уже закончились, погружаясь в вечерний сумрак, над головой Камы вознеслась великая восточная стена, построенная еще до того, как Лучезарный направил свои орды на запад. Внешние ворота в стене уже были закрыты, но Глеба переговорила со старшиной стражи, тот окликнул кого-то во мгле древних отдушин и колодцев, и Глеба, а вслед за ней и Кама спешились и вошли в проездной тоннель. За их спинами загремела решетка, только после этого где-то впереди замелькали факелы, а затем и показалась между тяжелыми створами вертикальная полоса звездного неба. Кама хотела спросить суровую спутницу, почему такая строгость внутри маленькой страны, сжатой скалами Хурсану и Митуту до узкой долины Истен-Баба, но вспомнила о предупреждении Глебы и промолчала. Проездной тоннель сменился площадкой перед рвом, Кама вслед за Глебой взлетела в седло, копыта лошадей простучали по подъемному мосту, гулко отдаваясь в глубоком рву, и в лицо дохнула летняя ночь. Кама еще успела оглянуться, подивиться на черную стену и на ее зубчатую кромку, словно перегородившую небо на звездную и беззвездную часть, и подумать о том, что где-то все-таки Лучезарный эту самую стену пробил, как кроны деревьев опустились над дорогой, и сквозь не успевшую развеяться от дождливого месяца сырость спутницы помчались на бодрых животных в темноту.

Они добрались до Кагала затемно. Миновали с десяток темных, с редкими огнями сел, которые вполне могли оказаться и маленькими городами, объехали по неразличимым в ночной траве проселкам дозорные посты, попали под короткий дождь и вымокли до нитки, отчего Кама еще не успела отвыкнуть, перешли на шаг, чтобы не загнать лошадей, но еще под утро пересекли такой же, как в Абуллу подъемный мост, неподнятость которого навела Каму на мысль, что все-таки не все так плохо и тревожно в Дакките, как могло показаться по глазам Глебы или Эсоксы. Хозяйка даккитской принцессы пару раз громыхнула колотушкой у ночных ворот, откуда-то сверху послышался сонный рык стражника, за ним последовали ругательства Глебы, которые Кама вовсе не поняла, но так или иначе ворота заскрипели, и вместе с первыми лучами летнего солнца вымокшая и слегка утомленная парочка оказалась на улицах Кагала.

Удивление Камы на заставило себя ждать. Кагал ничем не походил на Абуллу. Во-первых, в нем не было замка, во-вторых, не было и храма или был, но разглядеть его не имелось никакой возможности, потому как дома в Кагале, построенные еще беженцами из некогда благословенной долины Иккибу, оказались высокими, достигая не только двух, а кое-где и трех этажей. Пустынные в раннее утро улицы с такими высокими домами, которые стояли плотно один к другому, напоминали ущелья, и стук копыт по гранитной мостовой гулко разносился от одной их стены до другой.

Глеба сразу забрала к югу, повела Каму по узким улочкам, которые карабкались на склоны гор Митуту, но зачем она это сделала, принцесса поняла только тогда, когда всадницы оказались вовсе над городом. Именно сверху Кама разглядела все сразу; и центральную площадь древнего даккитского города, и стоящие на центральной площади четыре высокие магические башни, и расходящиеся во все стороны лучами улицы, и сразу две стены – высокую на востоке и низкую на западе, между которыми Кагал был зажат, словно каменная диадема между двумя поясами, и мутные просторы Сухоты, зеленые леса и поля Даккиты, и даккитские села за окраиной Кагала, уходящие жилой лентой к еще более мутным отрогам Хурсану.

– Здесь почти вся Даккита, – впервые с вечера заговорила со спутницей Глеба. – Нет, за восточной стеной еще много сел и городков, есть и крепости, и город Баб, который лишь немногим уступает и Абуллу, и Кагалу, но половина всего населения, лучшие ремесленники, большая часть воинов обитает в этой полосе между двумя стенами. И ширина этой полосы где-то две лиги, где три, а длина чуть более пятидесяти. Даккита – маленькая страна.

– Даккита – маленькая страна? – удивилась Кама. – Больше пятисот тысяч населения! Пять тысяч постоянных стражников! Пять тысяч гвардейцев на службе у короля! Войско в шестьдесят тысяч клинков, которое король Даккиты способен собрать за три дня! Это мой Лапис маленький! Я уж не говорю об армии, всего населения меньше семидесяти тысяч!

– Я тоже когда-то жила в маленьком королевстве, – улыбнулась Глеба. – Еще меньшем, чем Лапис. Карма оно называлось. Слышала?

– Конечно, – гордо выпрямилась Кама. – Но почему называлось? Восточнее Даккиты есть три маленьких королевства – Карма, Лулкис и Гросб. Самое маленькое из них – Гросб, самое большое – Лулкис. Карма примерно посередине. В городке и крепости около пятнадцати тысяч жителей, считая и атерского короля. И еще тысяч десять поселенцев в ближайших селах. Вся Карма со всеми землями, большая часть которых предгорные пастбища – шириной и длиной в полусотню лиг.

– Тебя хорошо учили, – согласилась Глеба. – Карма – это моя родина. И я была одной из этих десяти тысяч, которые жили в ближайших селах. Каждый год, вплоть до последнего времени, навещала своих родных там. И теперь туда отправлюсь, но с тяжелым сердцем. Среди тех, кто шел на запад, многие были и из моей деревни. Да и родных моих уже нет в живых…

– Что их гнало на запад? – тихо спросила Кама. – Поэтому «называлось»? Разве твоего королевства больше нет?

Глеба покосилась на спутницу, но не ответила ей. Замерла, словно раздумывала, по какой из улочек спуститься к площади четырех башен, чтобы передать Каму тому, кому следовало передать.

– А где башня угодников? – вдруг вспомнила Кама. – В Абуллу Эсокса показала мне башню угодников.

– За спиной у тебя, – ответила Глеба, и едва Кама успела оглянуться, чтобы выхватить взглядом на ближайшем утесе неказистую башню, как хозяйка Эсоксы неспешно направила лошадь по узкой улочке вверх. – Пустует она уже многие годы. Иногда останавливаются угодники, но уж очень редко они забредают в Даккиту в последние годы, или забредают так, что никто не знает об их визитах. Мы переждем в башне несколько часов, нельзя маячить на улицах в одиночестве.

– Так в Дакките нет своих угодников? – наморщила лоб Кама, подавая лошадь за Глебой. – Я слышала, что в каждом королевстве должен быть хотя бы один угодник.

– Враки, – отозвалась Глеба. – И кто их распределяет? Говорят, что раньше так и было, но в Карме никогда не было угодника. Да и вообще их не было восточнее Баба. А в Дакките всего один угодник, да и тот не может уйти куда подальше, потому что уже стар и слаб. Да ты его, скорее всего, увидишь еще.

– Увижу? – не поняла Кама.

– Его зовут Хаустус, – ответила Глеба, придержав коня. – Ладно, не до него теперь. Пойдешь к сестре своего наставника, прикроешь лицо до глаз тем платком, что у тебя на плечах. И, если придется добираться до Баба, тоже закрывай лицо. А уж если тебя судьба забросит куда восточнее, закрывай непременно.

– Так принято? – сдвинула брови Кама.

– Так безопаснее, – ответила Глеба. – Если приходится выбирать – радовать ли красотой приличных людей или как бы не искусить мерзавцев, задумываться следует о последнем. И вот еще, возьми.

Она сняла с пояса короткий, парный к ее основному клинку меч.

– Зачем мне? – не поняла Кама.

– Ты же отдашь свой меч сестре наставника? – напомнила Глеба. – Эсокса сказала мне так. А без меча в эти времена нельзя.

– Как же я смогу тебе его вернуть? – сдвинула брови Кама.

– Пока я еще с тобой, – ответила Глеба. – А потом… Как встретишь меня, так и вернешь. Я оставлю тебя ближе к полудню у магических башен. Они одинаковые, но у башни Ордена Воздуха лиловые двери, в цвет их балахонов. Но потом… Буду ждать тебя два дня за восточными воротами. В трех лигах. В первой же деревне.

– Почему? – не поняла Кама.

– Я не знаю ту жрицу, к которой ты идешь, но не думаю, что ты у нее останешься, – только и сказала Глеба.

– Она не оставит меня? – спросила Кама.

– Она жрица, – отрезала Глеба. – Значит, живет в башне. Если захочешь присягнуть Ордену, место для тебя найдется.

– Ну, уж нет, – твердо сказала Кама.

– Ну вот, – улыбнулась Глеба. – Так что держаться нам вместе еще до Баба. Там меч мне и вернешь, если что. А пока придется ждать. Не следует бродить по безлюдным улицам. Дадим горожанам проснуться.

Вблизи башня угодников казалась больше, чем снизу. Конечно, она не шла ни в какое сравнение с огромными башнями Бэдгалдингира, каждая из которых напоминала вознесенный к небу гранитный замок и, по слухам, даже превосходила разрушенные Лучезарным магические башни Бараггала, но в чем нельзя было умалить четырехгранное сооружение на утесе над Кагалом, так это в древности. Одни ступени, стесанные ногами до округлых валов, ведущие ко входу в башню, чего стоили. Правда, древней магии, которая когда-то противостояла лазутчикам Лучезарного, Кама не почувствовала, но дрожь почтения коснулась ее коленей. К тому же на гребне утеса, в двух десятках шагов от темной арки входа в башню, вдруг налетел холодный ветер и заставил зябко передернуть плечами.

– В башне кто-то есть, – придержала лошадь Глеба, неожиданно ловко наклонилась, свесилась из седла, подняла камень и, выпрямившись, метнула его. Камень ударился в стену возле окна третьего яруса, вслед за этим раздался шум, словно штукатурка посыпалась со стен внутри башни, в верхнем окне мелькнула тень, захлопали крылья и что-то вроде огромного крылатого пса взвилось в небо и с визгом понеслось в мглистую даль Сухоты.

– Сэнмурв, – в ужасе прошептала Кама.

– Он самый, – кивнула Глеба. – Плохая примета, если он отдыхает в заброшенном здании. А так-то… Так-то он здесь не редкость. Ночью раз пять подобная тварь мелькала у нас над головами.

– Он не опасен? – спросила, ежась, Кама.

– Все опасно, – спрыгнула с лошади Глеба. – Но сэнмурв не многим опаснее бродячего пса. Но если бродячие псы собираются в стаю да голодны… Тогда плохие наступают времена. Прихвати лошадей у коновязи, я взгляну, что внутри…

Она позвала Каму через минуту. Та уже успела прихватить уздцы лошадей на потрескавшейся жердине, закрепленной у каменного корыта с водой, когда Глеба появилась у выхода из башни с охапкой дров и закопченным котелком.

– Загляни, – мрачно бросила спутница принцессе. – Только близко не подходи. Разожжем огонь снаружи. Внутри находиться нельзя.

Кама вошла внутрь, разглядела тень у дальней стены, почувствовала запах разложения, подождала, пока глаза привыкнут к сумраку. Только после этого она прошла вперед, остановилась у старой полусгнившей лестницы, ведущей на верхние ярусы. У стены, напротив еще теплого, исходящего дымком очага, сидел мертвец. Его одежда – потертая даккитская куртка, порты, сапоги – еще поддерживала очертания тела, но глаза мертвеца уже провалились, челюсть опустилась и, издавая зловоние, черная слизь сочилась из носа и ушей, пропитывая одежду. Но самым страшным было не это. Одной рукой мертвец опирался на прошлогоднее сено, а другой стискивал пук полевых цветов, которые только-только начинали вянуть.

Когда Кама вышла наружу, Глеба уже развела огонь и водрузила на него, связав три жерди, котелок с водой.

– В Кагале неплохие трактиры, но мы перекусим до того, как в них войдут первые посетители, – улыбнулась женщина.

– Кто-то подшутил над мертвецом? – спросила Кама.

– Подшутил? – не поняла Глеба.

– Он мертв уже несколько дней, – сказала Кама. – Очень много дней. Не знаю, может быть, его одежда и могла сохраниться в чистоте, но свежая трава в кулаке…

– Да, – кивнула Глеба. – Это точно. Свежая трава в кулаке. Сонная трава, кстати. Навевает забытье, избавляет от боли… И мертвец в самом деле мертв. К счастью, мертв. Давно мертв, хотя и кострище еще дымится у его ног. Но я очень сомневаюсь насчет шуток над мертвым телом.

– Тогда что это? – повысила голос Кама.

– Улицы в Абуллу пустынны, не так ли? – продолжила возиться с костром Глеба. – Да и здесь, в Кагале, они не слишком многолюдны. Да, еще раннее утро, но не видно ни водоносов, ни пирожников, никого.

– Да, – продолжила Кама. – А моя единственная спутница мрачна, словно потеряла всех своих близких.

– То, что моя воспитанница осталась вместе с Фамесом, не объясняет мою тревогу? – спросила с холодной усмешкой Глеба. – А ведь других близких у меня нет…

– Объясняет, – присела у костра Кама. – Но только ту ее часть, которая случилась после поступка даккитского принца. Что тут происходит?

– Происходит… – медленно повторила Глеба, бросая в котелок горсть какой-то крупы.

Кама пригляделась к рукам спутницы. Они дрожали. И губы ее тряслись. И мурашки покрывали запястья. И ужас стоял в глазах.

– Происходит, – тускло прошептала Глеба. – Но не здесь… Или не только здесь… Во всей Ки. Всюду. Это как болезнь. Скверна. Старики говорили, что скверна спрятана за воротами Донасдогама, а она всюду. Скверну нельзя спрятать. Если гниет палец, то гниет все тело. Палец – это лишь выход для гноя…

– Что это за мертвец? – спросила Кама. – О чем ты? Какая скверна?

– Ты слышала о том, как люди теряют свои тела? – медленно проговорила Глеба.

– Мурсы иногда захватывают их, – нахмурилась Кама. – Но мурсов мало, они не всесильны, порой достаточно обычного амулета, чтобы отпугнуть их. Но тела, захваченные мурсами, не сгнивают. Я слышала, что они даже обретают долголетие.

– Да, – согласилась Глеба. – Мурсов после битвы у Бараггала почти не осталось. Так, во всяком случае, говорят мудрецы… Тот же Хаустас. Но есть еще одно предание. Я не слышала о нем раньше, его принесли беженцы. Они шептали это, когда я пыталась выведать, отчего ужас полнит их сердца. Они говорили, что после битвы у Бараггала, но до того, как Сухота захватила земли за нашей западной, тогда еще не построенной стеной, тень Лучезарного, который сгинул в Светлой Пустоши, иногда падала на людей.

– Лучезарный изгнан из нашего мира, – прошептала Кама.

– Я и говорю о его тени, а не о нем, – пожала плечами Глеба. – Или ты думаешь, что, проваливаясь по воле Энки сквозь твердь этого мира полторы тысячи лет назад, он не успел ничего сделать, чтобы вернуться? Или он не был готов? Зло не всесильно, но оно всесведуще!

– Он оставил… семь камней, – наморщила лоб Кама. – Шесть из них назвали через пятьсот лет после ухода Лучезарного камнями Митуту. И, кажется, огненный шнур, на котором эти камни висели. Если он только не рассеялся в воздухе, как меч и щит Лучезарного. Во всяком случае, о нем больше ничего и нигде не говорилось. Еще Лучезарный успел отравить огромный кусок земли вокруг места своей гибели. Ты же сама вспомнила о Светлой Пустоши. Да и Сухота тоже вроде бы случилась из-за того, что мерзость Лучезарного вырвалась из подземелий Донасдогама. Но при чем тут какая-то тень?

– Они ведь где-то под нами, – медленно произнесла, помешивая ложкой варево, Глеба и посмотрела внимательно на Каму. – Подземелья Донасдогама тут недалеко. Вход в них, правда, со стороны Эрсет… Странно ведь, не так ли? Лучезарного уже давно нет, а его тлен никак не выветрится. Ни в междуречье Азу и Му, ни здесь, в долине Иккибу?

Кама промолчала.

– Так вот, – продолжила Глеба. – Когда-то, когда я была маленькой, я любила задавать вопросы. И ходила в храм Энки, который высился даже в нашем маленьком королевстве. Тамошний храмовник был мудрым человеком. Он сажал маленькую дакитку рядом и честно пытался отвечать мне. Так вот он сказал как-то, что земля наша после жертвы Энки, который сжег себя на поле Бараггала, стала слишком тонка для того, чтобы выдержать поступь губителя. Но если долго поливать ее кровью, то она упрочится, поскольку кровь засыхает, и нет прочнее этой корки. И тогда губитель, а Лучезарного он называл только так, вернется.

– Ты что-то говорила о тени, – напомнила Кама.

– Ты слышала, что камни Митуту вернулись? – спросила Глеба.

– Они вернулись? – постаралась скрыть дрожь в голосе Кама.

– В Эрсетлатари об этом только и говорят, – сказала Глеба. – А еще о том, что тень Лучезарного гуляет среди людей. Гуляла до образования Сухоты, а как вернулись камни, вернулась и она. Нет, это не сам Лучезарный. Это его запах, отблеск, намек. Не более того. И падает она не на каждого. Не каждого может поглотить. Но если она находит того, в ком мерзости больше, чем добродетели, то завладевает им полностью. И с того момента несчастный перестает быть самим собой. Он теряет себя. Находится словно в забытьи. И если что-то говорит, это звучит словно эхо губителя. И если что-то человеческое в нем остается, то ужас преследует его. Он становится живым мертвецом. Но никто не замечает этого, пока мерзость в нем не растратится. А потом он начинает разлагаться на ходу. Муки одолевают его, и только смерть может дать ему облегчение, но смерть все не наступает. Поэтому тот, кого настигла тень Лучезарного, ищет того, кому можно ее передать. И уж помогают ли от этой тени амулеты, никто не знает.

– Зачем? – только и спросила Кама. – Зачем она бродит по земле?

– Чтобы узнать, когда Лучезарный может вернуться, – сказала Глеба.

– А когда он сможет вернуться? – спросила Кама.

– Когда тлен не будет иметь власти над затененным, – ответила Глеба.

– И это все? – нахмурилась Кама.

– Не знаю, – пожала плечами Глеба. – Говорят, что когда придет время, мертвецы не будут сгнивать, а будут рассыпаться, как башни, вылепленные из сырого песка, рассыпаются на солнце и на ветру. Но к тому времени тень Лучезарного должна отыскать человека, который состоит только из одной мерзости. В него Лучезарный и воплотится.

– Во всяком случае, такое время еще не настало, – поймала плечами дрожь Кама. – Этот несчастный в башне, конечно, если это человек, на которого упала тень… Он воняет… Да и на сказку это все похоже.

– Все похоже на сказку, – стала раскладывать загустевшее варево на извлеченные из сумы блюда Глеба. – На страшную сказку. Добрые истории сказками и остаются. Народ в Дакките напуган. И этот мертвец с пучком свежей целебной травы у теплого кострища намекает на то, что у испуга есть причины.

– Поэтому беженцы шли из Эрсет на запад? – спросила Кама.

– Нет, не только, – задумалась Глеба. – Что-то другое. Там что-то другое. Что-то в воздухе. Нечем дышать стало. Многим нечем стало дышать.

– Но беженцев больше нет? – удивилась Кама. – Значит, теперь все хорошо? Или ворота в крепости Баб закрыты для тех, кто идет с востока?

– Ворота открыты, – ответила Глеба. – Король Даккиты принимает всех. Беженцев больше нет. Или почти нет. Но не потому, что ужас, который гонит людей на запад, развеялся. Нет. Те, кто не успел уйти, принюхались.

– Привыкли? – уточнила Кама.

– Опьянели, – отрезала Глеба.

– Не получается, – встала на ноги Кама. – Не сходится. Даже если этот несчастный один из тех, на кого пала тень Лучезарного, не сходится. Если он умер в одиночестве, кому же он передал тень?

Спросила и замерла. Обернулась и посмотрела туда, куда улетел сэнмурв. И Глеба тоже посмотрела туда же, затем перевела взгляд на Каму и понизила голос:

– А может быть, ты права, и все это сказки. И этот бродяга умер, а траву сунул ему в руку какой-то шутник. И костер развел у его ног. Мальчишки и не на такое способны.

– И девчонки, – неуверенно добавила Кама.

Неожиданно над городом зазвучал колокол. Звон доносился со стороны здания, которое было чуть выше прочих. На один этаж и невысокую башенку.

– На ратуше звонят, – поморщилась Глеба. – Или какой-то сбор, или юбилей уважаемого горожанина, или умер кто. Ешь. Нам-то что за дело?

И Кама, которая принялась, обжигаясь, глотать неожиданно вкусное варево, подумала, что не бывает совпадений. И этот звон, который отражался от скал за ее спиной и улетал в сторону Абуллу, странно совпадал с мертвецом, что сидел, привалившись к стене, внутри башни.

Город не заполнился народом и к полудню. Колокол давно стих, солнце сияло, обещая к вечеру удушающую жару, горожан на улицах почти не было.

– Середина лета, – бормотала Глеба, правя лошадь по безлюдной улице. – Обычно в это время в Кагале шумно. Оружейники устраивают торжище, хвалятся клинками, умельцы упражняются во владении ими. Даккитская сталь одна из лучших. Разве только лаписская может сравниться с нею, а перещеголять так только сталь из Дакки. Но где та сталь? Уже несколько лет нет торговли с Даккой.

– Что-то случилось, – прошептала, приблизившись к Глебе, Кама, когда разглядела на лице первого же встречного водоноса ужас.

– Вижу, – кивнула Глеба. – Давай разделаемся с одним делом, а потом обернемся к другому. И вот еще что, пока я не узнаю, что случилось, я тебя не оставлю.

– А что могло случиться? – спросила Кама.

– Все, – ответила Глеба. – Могла начаться война, мор, нечисть полезла из Сухоты, Эсокса убила Фамеса, все могло случиться.

– Эсокса Фамеса… – поморщилась Кама. – Тогда почему она не убила его раньше? Или у нее не было для этого причин? А может быть, после нашего бегства, Фамес убил Эсоксу?

– Фамес? – презрительно усмехнулась Глеба. – Фамес неплохой мечник, но против Эсоксы он словно первогодок против умудренного наставника.

– Почему же тогда… – начала Кама.

– Молчи, – оборвала ее Глеба, придержала лошадь, чтобы пропустить пересекающий улицу отряд стражи, покосилась на двух женщин, что пробежали мимо спутниц со слезами на глазах, и тут же поклонилась с горькой усмешкой Каме. – Молчите, Ваше Высочество. Случись что-то подобное в вашей семье, ты бы побежала к матушке или к отцу?

– В моей семье подобное не могло случиться, – уверенно возразила Кама.

– Конечно, – кивнула Глеба. – Зато, как я поняла, случилось кое-что пострашнее.

Ярость заклокотала в груди Камы. Она даже придержала лошадь, чтобы не выпалить какое-либо оскорбление в спину бывшей няни Эсоксы, закрыла глаза и стиснула зубы, а когда открыла, увидела встревоженное лицо Глебы, которая держала ее лошадь под уздцы.

– Успокойся, – прошептала хозяйка Эсоксы. – Я все еще не знаю, почему звонит колокол, но что-то случилось у магических башен. Видишь?

Посередине площади, как раз у основания четырех башен, собиралась толпа. Немногочисленные горожане, которых почти не было на улицах, понемногу, поодиночке сходились к центру площади, словно горошины скатывались с краев огромного блюда. Среди толпы сверкали секиры и шлемы стражников, мелькали балахоны послушников всех четырех магических орденов. Больше всего лиловых – Ордена Воздуха.

– Ярлык твой в порядке, иди, – продолжала говорить Глеба. – Я буду ждать здесь. Если стражники потребуют у тебя ярлык, захотят с тобой говорить, соглашайся на все безропотно. Не вздумай откупаться, будет только хуже. Но лучше не ввязывайся в разговоры. Зевак достаточно, это и к лучшему. Поняла?

– Поняла.

Кама спрыгнула с лошади, взглянула в глаза Глебы, увидела там подлинную тревогу, и это ее почему-то успокоило. Успокоило настолько, что она даже поправила на поясе поданный ей малый меч, сдвинула на бок тот меч, что собиралась передать сестре Сора Сойга, и двинулась к башням. И чем ближе она к ним подходила, тем сильнее холод охватывал ее. Сначала онемели ноги, потом холод схватил ее за лопатки, окатил спину, стиснул ледяными пальцами шею, начал раздирать стальными когтями виски. Кама уже собиралась рвануться, скинуть паутину наговора, но вовремя заметила балахонников, что разошлись к краям площади и замерли, подняв над головами посохи. Нет, следовало идти, не выдавая себя, что было непросто, поскольку заклинание действовало как будто только на нее одну. Кама зажмурилась, смахнула рукавом пот со лба, выступивший никак не от жары, подошла к толпе, окинула взглядом встревоженные лица. Почти на каждом блестели слезы. Кама протиснулась поближе к тому месту, где стражников было особенно много, приподнялась на носках, чтобы разглядеть, что происходит на ступенях башни с лиловыми воротами, и замерла.

Скурра Сойга была убита. Кама никогда не видела сестру своего наставника, но его профиль отпечатался в ее памяти навечно. И мертвая, с перерезанным горлом дакитка обладала тем же самым профилем. Кровью были забрызганы створки лиловых ворот, площадка перед ними, залиты ступени. Судя по всему, погибшая упала лицом вперед, потому как запекшаяся кровь оставила подтеки на ее щеках и лбу, но теперь она лежала на спине рядом с кровавой лужей.

«Она была жива, – отстраненно подумала Кама. – Была жива, когда мы ели у башни угодников. Кровь свежая».

Кама прислушалась. Возле высокого стражника-дакита переминался с ноги на ногу округлый молодой послушник и жалобно повторял:

– Я недавно в ордене. Потому и на воротах. Третий день уже как. Настоятельница же в отъезде, вот Скурра ее и заменяла. А я недавно в ордене. Он постучал и… Ему была нужна жрица Сойга. А она и есть Сойга. И я ее позвал. А потом не знаю. Она вышла и велела мне убираться. Он тоже был в балахоне. Да. Вон, он лежит. Не тот, кто убил. Балахон. Я не знаю, где убийца. Я недавно в ордене…

Кама начала пятиться и выбираться из толпы. Опасность была рядом. Она оглянулась. Люди продолжали прибывать, но многие и расходились. Кама посмотрела туда, где оставила Глебу. Хозяйки Эсоксы не было на месте, но принцесса пошла именно туда, где рассталась со спутницей. Кама заметила ее, уже почти миновав площадь. Разглядела среди выстроившихся вдоль окраинных зданий, замкнувших кольцом площадь Кагала людей. Глеба, которая была уже без лошадей, поймав взгляд Камы, медленно пошла вверх по улице. Кама нагнала ее только через четверть лиги уже с лошадьми, которых Глеба оставляла в переулке.

– У тебя кровь на висках, – удивила Каму блеснувшими в глазах слезами Глеба.

– Маги накрыли площадь каким-то наговором, – прошептала Кама. – Я не слишком сильна в заклинаниях. Мне пришлось потерпеть, я не сплела разворот заранее.

– Это было больно, – заметила Глеба.

– Я умею терпеть, – качнулась от усталости Кама.

– Это нам пригодится, – скривила в странной усмешке губы Глеба. – Видишь? Лошадей можно оставлять. Я их привязала в переулке, и никто не покусился на них. В Ардуусе и десяти минут хватило бы, чтобы их лишиться. Я знаю. Здесь и двери можно не запирать. Ты в Дакките. Тут почти не воруют. И убивают очень редко.

Глеба походила на умалишенную.

– Скурра Сойга убита, – прошептала Кама.

– Я уже знаю, – тихо ответила Глеба. – Все плохо, принцесса.

– Все? – не поняла Кама.

– Скурра Сойга убита пару часов назад, – повторила Глеба. – Но на всех воротах Кагала уже вывешены твои и мои приметы, и мы объявлены ворами и убийцами. За наши головы назначена награда.

– Кого же мы убили? – почти закричала Кама, но тут же в ответ на гримасу Глебы понизила голос: – Кого мы убили, если я только что слышала, что Скурру Сойга убил мужчина? Энки, всеблагой! – тут же поняла, оторопела, скривилась в гримасе Кама. – Но ведь ее могли убить именно из-за меня! Кто-то хочет истребить все, связанное с Лаписом! Тогда следующим будет мой дядя. Я, конечно, и сама недавно узнала о нем, но я и о Скурре не знала. А они нашли ее…

– Поверь мне, – почему-то удивительно спокойно сказала Глеба, – я не всегда была хозяйкой Эсоксы. И не всегда была ее няней. И меч на поясе я ношу не просто так. Кстати, верни мне мой малый меч. Меч твоего наставника теперь с тобой будет столько, сколько ты сможешь его удержать. Эсокса сказала, что ты сражаешься не хуже дакитки… Не знаю, могу ли я в это верить. Надеюсь, мне не придется этого увидеть. Но поверь мне, если те, кто убил Скурру, ищут тебя, то они будут ждать тебя в доме твоего дяди.

– И что же нам делать? – прошептала Кама, с трудом сдерживая слезы. – Пробираться в Баб и ждать следующего удара колокола?

– Этот колокол звонил не по Скурре Сойга, – медленно проговорила Глеба.

– По кому же… – осеклась Кама.

– Мы объявлены убийцами короля Даккиты, королевы Даккиты и принцессы Эсоксы, – медленно и почти торжественно произнесла Глеба. – Ты замерла? Я не слышу обращения к Энки всеблагому.

– Но… – прохрипела в ужасе Кама.

– Королем Даккиты стал Фамес, – отчеканила Глеба. – И это худшее, что могло случиться с нашим королевством!

Кама потрясенно молчала. Слезы лились по ее щекам.

– А ведь я могла не единожды прикончить мерзавца, – словно сама себе сказала Глеба. – Но не сделала этого. Получается, что поставила свою жизнь выше всей Даккиты. Энки не простит мне этого… Но кто же убил короля и королеву? Фамес не мог этого сделать. Не потому, что не пошел бы на это. Не смог бы. Не сумел бы. Не осмелился. И Эсоксу. Значит, есть кто-то еще. И это значит, что все еще хуже, чем кажется. Но из Кагала надо выбираться. И мы выберемся.

– Как? – не выдержала Кама.

– Тебе не понравится, – вдруг нехорошо улыбнулась Глеба. – Ты будешь мертвой.

Глава 5

Бетула

Ее звали Бетулой. Правда, когда она назвала собственное имя, то хрипло захихикала, закашлялась, как показалось Игнису, кровью, добавила, что она определенно сумасшедшая Бетула, вроде бы все так говорят, но имя Игнис спутать не мог. Впрочем, имя не было поводом для удивления, удивляться пришлось другому. Сначала Игнис удивился ее худобе, потом, когда открыл клетку, ее легкости. Ему пришлось выносить ее на руках. Она упиралась тонкими руками ему в грудь, жмурилась от солнечных лучей и все скрипела на ломаном вирском:

– Морщись, морщись. Я не обижусь. Я знаю, что воняю, как куча дерьма. Зато я все еще девственница. Эти дураки думали, что моя сила зависит от этого.

На палубе «Белого» Бетула все-таки попросила поставить ее на ноги. И тут Игнису пришлось удивиться в третий раз. Она оказалась высокой, никак не ниже его ростом. Но стояла Бетула недолго. Или ноги подкосились, или она сама опустилась, присела, сложилась углами локтей и коленей, почти легла, прижалась щекой к палубе, поползла, добралась до места, не так сильно залитого кровью, прошептала что-то по-прайдски, а потом подняла глаза на посеревшего от ужаса Моллиса, перевела взгляд на Игниса и сказала уже по-вирски:

– Тик. Я не люблю тик, но для морской воды ничего не может быть лучше. И поэтому я люблю тик. Скажи черному великану, чтобы не боялся меня. Я высокая, но еще маленькая. Я никому не хочу зла.

– Он понимает твои слова, – сказал Игнис.

– Я понимаю, – проговорил Моллис, как будто выдавил это из себя под пыткой. – Что делать с тем поганым кораблем? Может быть, пробить ему днище и пусть тонет?

– А что, найдется кто-нибудь смелее этого самодовольного вельможи, чтобы спуститься в поганый трюм и пробить в нем дыру? – как будто с презрением закашлялась Бетула и, уже засыпая там, где упала, повторила: – Она затянется тут же. Сжечь.

Палубу пришлось отмывать от крови, не тревожа девчонку, которая и в самом деле воняла, как куча дерьма. Вокруг нее палубу оттирали тряпками, так и вышло, что кровавое пятно осталось только под нею. На страшный корабль никто больше не сунулся. И выбравшегося с него Шиару выворотило наизнанку тут же, после чего он свалился с головной болью и одышкой, да и зрелище мертвого собакоголового на палубе никому не добавило любопытства. К тому же ни единой шутки не прозвучало на «Белом» из тех, что случаются после самой тяжелой схватки. Двадцать пять мертвых моряков, двадцать пять мертвых друзей не могли быть оправданы никакой добычей. И добычи не было тоже. Не считать же добычей пару десятков никуда не годных степных клинков и одного приличного, который вручили Шупе? Выжившая половина команды смотрела на спящую девчонку с ужасом и ненавистью, словно именно она была не только причиной страшной убыли в команде «Белого», но и сулила еще большие потери.

Моллис бросил на палубу страшного корабля, туда, куда были переброшены и трупы врагов, несколько горшков масла, приказал рубить абордажные канаты, а когда «Белый» отдалился на полсотни локтей, бросил на ужасное судно факел. Огонь побежал по искривленным доскам сразу же, затем пламя встало стеной, но гибели судна никто не увидел. «Белый» поймал ветер и пошел к северо-востоку, но и через пять часов за кормой стоял столб дыма, словно огнедышащая гора поднялась из глубин и следовала за кораблем по пятам. Бетула зашевелилась раньше. Не открывая глаз, повернула лицо в сторону Шупы, словно выделила его среди оставшихся в живых по дыханию, сказала коротко:

– Воды мне, – и начала стягивать, соскребать с себя одежду или то, что было ею когда-то.

Моллис тут же приказал всем лишним убраться с палубы, но Бетула словно и не думала о том, что на нее могут смотреть. Или считала, что если ее закрытые глаза не видят никого, то и ее никто не видит. Она разделась догола, вытянула перед скорчившимся в гримасу лицом ладони и держала их так, пока Моллис не положил в них шарик данайского мыла, а Игнис не плеснул ей на руки воды. Не говоря больше ни слова, она намыливалась и скреблась, намыливалась и скреблась, подставляла худое, страшно худое тело под воду и снова намыливалась. Шупа поднимал из-за борта морскую воду, Игнис, с трудом сглатывая тошноту, лил, отдавал раскрасневшемуся до цвета вареной моркови парусному мастеру пустое ведро, и снова лил воду на худые плечи, думая о том, что не так давно он прибыл на этот же корабль в еще худшем виде. Когда Бетула наконец отмылась, то оказалось, что и палуба под нею стала такой чистой, какой не была никогда. Девчонка сжалась в комок, выставила наружу локти, колени, тетиву узкой спины, спрятала под тонкими пальцами маленькую грудь, но глаза открыла только тогда, когда бормочущий какие-то ругательства Моллис притащил из своей каюты чистую рубаху, в которую таких, как Бетула, можно было бы завернуть десяток.

– Руки, – буркнул он недовольно.

Обсохшая и согревшаяся на солнце девчонка послушно подняла руки, Моллис накинул на нее великанское одеяние, и только после того, как рубаха скрыла ее почти полностью, Бетула открыла глаза. Девчонка осмотрела по очереди Игниса, все еще краснолицего Шупу, раздосадованного Моллиса и для каждого нашла пару слов:

– Принеси чего-нибудь поесть, – сказала Шупе.

– Не бойся меня, черный человек, я сама тебя боюсь, – сказала Моллису.

– Все будет хорошо, я не дам тебя в обиду, – успокоила Игниса, – но если тебя все еще тошнит от меня, сунь палец в рот и надави на гортань, тебя вырвет, и сразу полегчает.

– Надеюсь, мой корабль не покорежит от того, что ты стала его грузом, – недовольно пробурчал Моллис.

– Если ты не будешь сажать меня в клетку, – улыбнулась Бетула.

– Я бы посадил для твоей же сохранности, – огрызнулся Моллис и отправился на мостик.

– Для сохранности – можно, – улыбнулась Бетула. – Но не нужно. Я и так сохранюсь.

«За ее сохранность можно не беспокоиться, – подумал Игнис. – Если кто-нибудь из оставшейся части команды и сходит с ума от долгого мужского воздержания, то скорее посягнет на трюмовую лестницу. Эту девчонку даже съесть нельзя, не то что надругаться над ней. Зубы обломаешь о кости. Худая и тонкая, как скелет. На лицо – конопатый атерский мальчишка из захудалой деревни, в которой не знают, что такое есть досыта. Шупа – красавец рядом с нею. И на голове неизвестно что – короткая белая пакля, то ли подрезанная ножом, то ли вырванная клоками. Выгоревший мшаник на валуне. К тому же и руки, и ноги в кровавых ссадинах».

Шупа принес хлеб, бутыль легкого вина, моток сырных волокон и половину вяленой рыбы. Бетула поклонилась мальчишке, едва не ударившись лбом о палубу, с трудом выпрямилась и стала есть, но ела очень медленно, понемногу, отчего Игнис понял, что уж чего-чего, но выдержки и разума превратности судьбы девчонку не лишили. Поев, Бетула заткнула бутыль, завернула остатки трапезы в тряпицу и свернулась кошачьим клубком там, где и мылась, и одевалась, и ела.

– Буду спать, потом мне понадобятся ножницы, – произнесла она неизвестно кому и в самом деле заснула.

Игнис отправился на мостик к Моллису, и уже оттуда увидел, что Шупа подсовывает спящей девчонке под голову войлочный валик и накрывает ее льняным полотном.

– Жарко еще, – словно оправдываясь, развел руками Моллис. – Ночью подует прохладный ветер, дам одеяло. А сейчас-то что ее парить?

– Что собираешься делать? – спросил Игнис капитана.

– А ты что собираешься делать? – прищурился Моллис.

– Мои планы зависят от твоих, – пожал плечами Игнис.

– Мои планы… – зло сплюнул Моллис. – Ты видел, чего стоят мои планы. Еще утром я радовался бы, если бы увидел направляющуюся к нам свейскую ладью. Даже двум ладьям радовался бы. А теперь я думаю, что надо убегать от любого паруса на горизонте. Двадцать пять ребят опустил в волны. И ради чего?

– Ради жизни оставшихся, – ответил Игнис. – Ведь не ради девчонки? Ты же не собирался освобождать ее? Ты ничего не знал о ней. Ты даже не пытался предстать торговцем, просто хотел уйти от этого корабля…

– Ты только не утешай меня! – топнул ногой Моллис. – Может, еще платок принесешь, чтобы сопли утереть? Да! Я не спасал ее, хотя и спас. Но если бы не ее магия, этот корабль не стал бы подобной мерзостью. А если бы не стал, то и его команда не сошла бы с ума. А значит, и не бросалась бы на каждое встречное судно. Или ты думаешь, будто я не знаю, что это было? Я уже года два слышу, что степняки пытаются подобрать под себя всех свободных магов. Кому сулят барыши, кого крадут, кого выкупают. А с весны стали попадаться и вот такие корабли. Они ни на кого не нападают, потому что колдуны, которых они добывают, для степных танов почему-то дороже золота. Но я никогда не слышал, чтобы обычную прайдку-древесницу сажали в клетку и растягивали на цепях!

– А я никогда не видел безумного корабля, который правит командой, – добавил Игнис. – И все-таки, что тебя беспокоит кроме потерь, которые я готов оплакивать вместе с тобой?

– Вот уж избавь меня от своих слез, – отмахнулся Моллис. – А вот от самого себя, уж прошу, не избавляй пока. Половину не половину, а четверть команды ты мне точно заменишь. Так что мои планы – не отпускать тебя как можно дольше. Во всяком случае, до тех пор, пока я не наберу полную команду. Домой, наверное, рвешься?

– Да, – твердо ответил Игнис. – Не знаю, куда ты правишь, но если на север, тогда я был бы с тобой до Иевуса или Шуманзы. А оттуда бы направился на юг, в сторону дома. Боюсь, что меня там уже похоронили, не хотел бы я, чтобы они лили слезы напрасно.

– Счастливчик, – вздохнул Моллис. – О тебе есть кому лить слезы. Ничего, дай срок, я тоже еще кого-нибудь разжалоблю. Но на север далеко не пойду. Севернее Шкианы, где некогда Син спас меня, теперь от свейских ладей, да и вентских, не протолкнуться. Но есть одно место, где я мог бы тебя высадить. Если все срастется, то как раз к концу лета или к началу осени. Есть одна бухточка точно напротив Шкианы…

– Что там? – заинтересовался Игнис.

– Там кончается чекерский безлюдный берег и начинается королевство Монтанус, – ответил Моллис. – Так-то ты через прайдов легко не пройдешь, а по границе можно. Перевалишь через горы, каких-то полтысячи лиг – и вот тебе Самарра. А еще столько же – и Самсум. И ты почти дома.

– Но сначала нужно набрать команду, – понял Игнис.

– Само собой, – шумно высморкался Моллис. – И услышать совет, что делать с этой девчонкой, которая больше похожа не на девчонку, а на треногу для котелка. Или двуногу.

– Ну что же? – задумался Игнис. – Есть о чем поговорить. Конечно, насчет девчонки еще надо подумать, потому как я и сам ее расспросил бы сначала, а что касается меня… я все понял. Мы где теперь?

– На полпути между Пилеем и Гиппофоем, – буркнул Моллис. – Или ты еще не пригляделся к волнам? Океан вокруг. Цвет у него чуть другой. И справа, и слева, и сзади, и впереди.

– Опасные места? – уточнил Игнис.

– Сейчас безопасных мест нет, – ответил Моллис. – Но эти не из самых опасных. Свеи на своих ладьях, особенно когда они поодиночке, все больше держатся берегов. Данаи и чекеры тоже вольны шалить в море, но теперь все меньше. Сберегаются. Хотя я бы не зарекался.

– Где лучше пополнять команду? – спросил Игнис. – Ведь не пойдешь в какой-нибудь порт, не станешь выкликивать смельчаков?

– Да уж и не пробовал пока, – признался Моллис. – Да и кто набежит-то? Та же мерзость, что я в море рублю? Нет, такого добра мне не нужно. Все мои моряки из тех, кого я лично из пут вынимал. И живые, и те, кого не уберег.

– Значит, опять нужно вынимать из пут, – заключил Игнис. – Рабами торгуют здесь свеи. Выходит, нужно идти туда, где их больше. И прятаться у берега, где свеи вольны ходить в одиночку.

– Риск, – нахмурился Моллис. – Риск велик. У берега «Белый» может не уйти. И с ветром всякое случается, и свеи тоже не девочки в длинных платьях.

– Сколько пленников в каждой ладье свеев? – спросил Игнис.

– По-разному, – почесал затылок Моллис. – Если дети, то до полусотни. А взрослых два-три десятка. Но может быть и меньше. Опять же, баб всегда больше. А зачем мне на корабле бабы?

– А пленники бывают только в лодках? – поинтересовался Игнис.

– Это ты точно подметил, – гыкнул Моллис. – Не только. Есть ладьи, которые разбойничают, есть те, что отвозят. Да и перекупщики из Эрсет нередки в море Апсу. Но это, скорее, на юго-восточном берегу. На северо-западном своих разбойников хватает. И венты шалят, да и мои собратья, случается, выходят к берегу, режут всех подряд. Причин-то много.

– Если я помню рассказы своих наставников о море, то берег к северу от Пилея – обрывистый и изрезанный, – наморщил лоб Игнис. – Деревень там мало, потому как берег еще и крутой, места, где можно спуститься к воде, немного. И почти везде понатыканы данайские крепости. Но чуть севернее, у начала моря Апсу, все иначе.

– Там прайды, вроде вот этой девчонки, – буркнул Моллис. – Берег чекерский, но живут прайды. Хотя к воде они не спускаются. Дикие. Раньше они бились на берегу со свеями в кровь. Но теперь, чаще всего, уходят в горы. Так что, севернее данайских границ у свеев и стоянки, и отдых, и разное непотребство. Хотя есть и чекерский порт. Но он далеко и всего один.

– А если девчонка оттуда? – прищурился Игнис. – Говор-то у нее прайдский. Может быть, подскажет что? Мы, конечно же, еще переговорим с нею, но команду твою пополним только в тех краях. Там, где кончается данайский берег и начинается чекерский. Если, конечно, не напоремся на пиратский корабль раньше.

– Тут уж не угадаешь, – согласился Моллис. – Ладно. Я еще подумаю. Хотя далековата та граница… Под тысячу лиг до нее. При хорошем ветре и без неприятностей – до месяца можно идти… Но за девчонку ты отвечаешь. Завтра об этом говорить будем, а пока что поворачиваем на север. Другого пути все равно нет. Шупа! – заорал Моллис что было силы. – Где ты, морской еж тебе в спину? А ну-ка, шевелись! Три румба вправо!

– И все-таки, – окликнул капитана Игнис, – сколько ты там заплатил за меня на рабском рынке? Десять монет серебра? Да, дешево нынче идут принцы… Взаимные оплеухи в зачет пускаем. Как с остальным? Отработал я твои десять монет в последней схватке?

– Семь монет отработал, – хмыкнул после паузы Моллис. – Пока за тобой еще три. Но долг растет! Я ж не просто так катаю тебя на своем кораблике? Оглянись! Смотри, какая красота. А еда? А постель? А развлечения? А меч какой я тебе одолжил? Даже девчонка на борту имеется! Правда, подкормить бы ее сначала да приручить. Но это уж, парень, твоя забота! – загоготал Моллис во всю глотку. – А пока, самодовольный вельможа, как тебя назвали, помойся и сам. Воняет от тебя. Пока тащил на себе свою красавицу, вымазался в дерьме. Давай уже, а то меня прямо на мостике стошнит…

…Бетула проснулась затемно. Игнис, во всяком случае, в утренних сумерках не нашел ее на прежнем месте, оглянулся на рулевого, и тот мотнул головой в сторону носа корабля. Девчонка почти лежала на передней косой мачте, жмурилась морским брызгам, долетающим до ее лица, гладила высушенное временем и ветром дерево. Волосы ее были обстрижены коротко, но ровно. Она и в самом деле была седой или белой, как снег.

– Хороший корабль, хорошее дерево, – произнесла Бетула, не поворачиваясь к Игнису, словно услышала его шаги и узнала. – Даже еще чуть-чуть живое. Только эта мачта была больна. Наверное, приняла удар. Следы его зашлифованы, но я чувствую. Могла сломаться в первую же бурю. Уже не сломается. Я залечила ее. Самую малость. Она подсохнет за два дня.

Бетула отняла ладони, и Игнис неожиданно разглядел пятно свежей древесины на нижней стороны мачты. И тонкую веточку с зеленым листом.

– Не говори ничего Моллису, – захихикала девчонка. – Это шалость. Не больше. А он испугается. Он боится. Меня все боятся.

– Я не боюсь, – твердо возразил Игнис.

– Просто ты не знаешь меня, – снова засмеялась Бетула, – поэтому не боишься. Не бойся. Я сама себя иногда боюсь и буду бояться за тебя тоже.

– Что будет через два дня? – спросил Игнис.

– Ураган, – ответила Бетула. – Он уже идет нам навстречу.

– Через два дня? – усомнился Игнис, глядя на чистое небо. – Идет навстречу? Ветер южный. Как может ураган идти против ветра?

– Все переменится, – ответила она, приподнялась, потянулась, неожиданно показавшись гибкой и стройной, а не худой и неуклюжей. – Я хочу платье.

– Вряд ли ты найдешь его на корабле, – пожал плечами Игнис.

– Я не хочу найти его на корабле, – Бетула снова потянулась, затем сложилась, опустилась на палубу, положила голову на острые колени. – Я просто хочу платье. Я знаю, что его нет здесь. Но мне нравится хотеть. Это…

– Это? – спросил Игнис, потому что девчонка замерла, обернувшись к солнцу, только язык ее словно искал нужное слово, блуждал по краешку тонких губ.

– Хотеть – сладко, – наконец нашлась она. – Спроси черного капитана, есть ли у него хороший лучник?

– Зачем тебе лучник? – не понял Игнис.

– Мне нужен хороший лучник, который может выпустить стрелу на три сотни шагов, – захихикала Бетула. – В штиль. Но только одну стрелу. И он не может промахнуться. И эту стрелу нужно принести мне. Сегодня же. И еще я хочу есть.

– Зачем? – почувствовал досаду Игнис.

– Нужно, – сделалась озабоченной Бетула. – Очень нужно. Завтра мы встретимся с большим кораблем свеев. На две сотни гребцов.

– У свеев нет таких ладей, – покачал головой Игнис.

– Слушай меня, – снова захихикала Бетула. – Завтра мы встретимся с большим кораблем свеев. На две сотни гребцов. Будет почти штиль. Нам не уйти от него просто так. Но если у меня будет стрела сегодня, а завтра эта стрела найдет свою цель на свейском корабле, то мы спасемся.

– Одной стрелой? – не понял Игнис. – Ты хочешь, чтобы их ладья стала таким же чудовищем, как корабль степняков?

– Нет, – она надула губы. – Я не умею делать чудовищем. Тот корабль чудовищем сделали чудовища, что плыли на нем. Я только отдала дереву свою боль. Проливала свою кровь на его днище. Грызла свои руки и ноги. Все прочее произошло само собой. Я ведь сама боялась того дерева. Веришь мне?

– Верю, – как зачарованный, прошептал Игнис.

– Веришь, – согласилась с улыбкой Бетула. – А ведь ты и сам колдун. Неумелый, но сильный. И не только. Огонь горит у тебя в груди, – она вдруг побледнела и прошептала тихо: – Ты его прячешь, но я вижу. Я все вижу. Я всегда все вижу. Это хороший огонь. Он был в черных руках, в страшных руках. Страшнее которых нет, но он хороший.

– Что значит «хороший»? – едва смог вымолвить от изумления Игнис.

– Значит, не плохой, – прошептала Бетула. – Нет, не добрый. Просто не плохой. Как твой меч. У тебя хороший меч?

– Да, – ударил по замотанному в тряпицу клинку Игнис. – Этот меч сделан на моей родине.

– Но ведь он может делать плохое? – сдвинула белесые брови Бетула.

– Может, – кивнул Игнис. – Если попадет в плохие руки. Или если хорошими руками будет управлять пустая голова. Да и по случайности тоже.

– Так и твой огонь, – расширила она глаза. – Великий огонь. Древний огонь. Я хочу есть. И стрелу.

Игнис нашел Моллиса на корме. Тот сладко посапывал, лежа на старом парусе. От прикосновения капитан сначала нащупал рукоять широкого нилотского меча, более напоминающего огромный разделочный нож, и только потом открыл глаза.

– Что на горизонте? – спросил он, жмурясь.

– На горизонте только горизонт, – ответил Игнис.

– И это правильно, – ухмыльнулся Моллис. – Еще пара недель, и мы пойдем к берегу. Может быть, нам повезет. Меня разбудили бы, если бы что-то было на горизонте. Чего ты хочешь? Завтрак уже скоро! Ветер стойкий, будет дуть еще неделю. Не сомневайся.

– Завтра будет почти штиль, – покачал головой Игнис. – И в этом штиле нас разыщет большой корабль свеев. На две сотни гребцов. А еще через день случится ураган. Он идет как раз с севера. Да, точно нам навстречу. Как я понял, против ветра.

– Кто тебе сказал эту чушь? – нахмурился Моллис.

– Бетула, – пожал плечами Игнис. – Ты сталкивался носом с другим судном? Ударялся основанием передней косой мачты?

– Полгода назад, – насторожился Моллис. – Но не я. По словам Шупы, тогдашние хозяева этого кораблика тыкались в очередного бедолагу купца носом. Тогда и ободрали немного деревяшку, скрипеть стала в сильный ветер, но мои умельцы зашлифовали дерево. От скрипа, правда, не избавили, но тут уж… Ты представляешь, такую игрушку портить? Они и меня так пытались взять на абордаж, неумехи. На свою голову пытались! А кто тебе сказал? Шупа?

– Бетула, – ответил Игнис. – Но она уже залечила дерево. Сказала, что в ураган бы эта мачта сломалась.

– Да что это за ураган такой? – скрипнул зубами Моллис.

– А еще она хочет есть, – продолжил Игнис. – И просит одну стрелу от лучшего лучника. Если у тебя есть лучник, и он поразит этот свейский корабль за три сотни шагов, то мы будем спасены.

– Это тебе тоже наша ведьма сказала? – поморщился, словно от зубной боли, Моллис.

– Разве она ведьма? – удивился Игнис.

– Все они ведьмы, – поднялся на ноги Моллис. – Но некоторые думают, что они воспитанные и учтивые девочки. Если тебе такая попадется, не разубеждай ее. Шупа! Где ты, морской еж тебе в штаны? А ну-ка, брось свои паруса и сооруди что-нибудь съестное для нашей гостьи!

– Вот, – Моллис протянул Бетуле длинную стрелу со стальным даккитским наконечником и тройным оперением, подтолкнул вперед испуганного Шиару, который сжимал в руках извлеченный из недр кубрика длинный тиренский лук. – Это пойдет?

– Пойдет, – Бетула забрасывала в рот горстями сушеные фрукты, закусывая их лепешкой и запивая легким вином. – А этот умелец попадет в свейский корабль за триста шагов?

– Куда нужно попасть? – хрипло спросил Шиару, озираясь, словно упомянутый корабль уже был в трехстах шагах или даже ближе.

– Куда угодно, – она наморщила лоб, почесала нос. – В борт, в мачту, в палубу. В дерево. Если попадешь в свея, будет хуже, но тоже ничего. Главное, чтобы стрела не упала в воду.

– Может быть, тебе дать две стрелы? – сдвинул брови Моллис.

– Не успею, – Бетула расплылась в улыбке. – Даже одну стрелу я буду готовить весь этот день, всю ночь и завтра до полудня. Если твой воин промахнется, мы все умрем.

– Он не промахнется! – грозно рыкнул Моллис, разворачивая Шиару и пинком отправляя его прочь. – А если промахнется, тогда умрет первым. Но не от мечей свеев.

– Пусть так, – кивнула Бетула. – И еще мне нужны два ведра пресной воды. И острый нож.

– Нож-то зачем? – обреченно поморщился Моллис.

– Резать, – объяснила Бетула и тут же надула губы. – Не стрелу, черный капитан, себя. Я могу грызть, но так больнее. Хотя если тебе меня не жалко…

– Послушай, – Моллис вздохнул, присел напротив прайдки и стал говорить с ней так, как говорят с ребенком. – Я дал тебе стрелу. Сейчас будет вода. И острый нож, который я сначала прокалю над огнем. И этот самодовольный вельможа не будет отходить от тебя. И Шупа будет бегать по любому твоему писку. Но я не верю в бурю, потому что хожу по морю не один год, и никогда не видел бури после такой погоды, в этом месте и в это время. Конечно, если не ты ее выдумала и закрутила.

– Я сумасшедшая, – точно в таком же тоне ответила Моллису Бетула. – Но не дура. Я хочу жить. Долго жить. И я не умею придумывать бури. Только цветы или деревья.

– Ладно, – хлопнул ладонями по коленям Моллис. – Тогда скажи мне, зачем нам это приключение? Да, не спорю, если эта самая буря случится, то я порублю платок со своей шеи, сварю его с вяленым мясом и съем. Но если она случится, нам ее не миновать. Но почему мы не можем миновать свеев? Если ты видишь будущее, почему не избежать его?

– Я не вижу будущее, – захихикала Бетула. – Я знаю его. Не все, не всегда, но то, что может меня убить, мне известно. Конечно, если я не пьяна или не ранена. Или не околдована. Сейчас я трезва, чиста и здорова. Почти здорова. И я знаю, что завтра корабль свеев столкнется с нами. Чтобы ты ни делал: опускал паруса, ставил дополнительные, менял курс, возносил молитвы своим черным богам – все это будет служить той самой встрече. Ты понял это?

– Нет! – рявкнул Моллис и затопал прочь.

– Не режь и не ешь платок, когда закончится буря! – крикнула ему вслед Бетула. – Он мне нравится. Отдашь его мне!

Девчонка просидела со стрелой весь день, всю ночь и следующее утро. Она опускала ее в воду, гладила, облизывала, только что не садилась на нее верхом, а может быть, и садилась, но Игнис, который бросил тюфяк возле нее прямо на палубу, часть этого времени проспал. Утром все еще бодро дул южный ветер, и Моллис, который пришел проведать ведунью, был явно весел, хотя Шиару продолжал упражняться с долгим луком, повесив крышку от бочки на главную мачту. За час до полудня Моллис уже оглашал громким хохотом всю палубу и даже приказал Шупе заложить два румба к востоку, пусть данайский берег еще только начал угадываться мглистыми пиками Абанаскуппату. Бетула продолжала жевать сушеные фрукты и продолжала натирать пальцами стрелу. Воды в ее ведре почти не осталось, хотя она не пила ее и не выплеснула наружу ни пригоршни, а свежих ран на руках и ногах – прибавилось.

Ровно в полдень ветер внезапно стих, паруса обвисли. И именно тогда моряк из люльки проорал, что на востоке показался корабль свеев. Моллис приложил к глазу трубу, секунду-другую пялился в нее, затем долго протирал то стекло, то сам глаз, словно не верил ни тому ни другому, пока наконец здравый смысл не прорезался в черной голове и громовой рык не огласил палубу:

– По курсу данайский неф, набитый свеями под завязку! Шупа, кальмара тебе в глотку, разворачивай! Все, кто есть, кроме парусных, на весла! Хоть десяток жердей окунем в волны! Грести, поганцы! Грести! Игнис, не знаю уж, что там наколдовала твоя ведьма, но и твой меч нас не спасет, если что. Давай-ка, принц, зажигай дровишки под котлами с варом! Они на корме. Шиару, крокодилий потрох, проверь свой лук. Если тетива лопнет, кишки твои натяну! Попробуем оторваться!

Оторваться не удалось. Ветер едва дышал, паруса висели, как белье на высушке в тесном дворе. Корабль свеев приближался стремительно. Куда уж там было биться десятку гребцов против сотен ладно взрезающих океанскую гладь весел. «Белый» едва двигался. Уже можно было рассмотреть столпившихся на палубе орущих и размахивающих топорами северян.

– Плохие времена настали, плохие, – пробормотал Моллис, медленно проводя по своему тесаку точильным камнем. – Но если будут долбиться с кормы, еще порубимся. Но поджечь вряд ли сможем. У них палуба покрыта мокрым войлоком. Знаю я такие штучки.

– Не порубимся, – мрачно заметил Игнис. – Нос их корабля обит медью. Они вскроют нас, как скорлупу.

Тут-то и появилась Бетула. Встала возле Моллиса, напоминая огородное пугало, накрытое старой рубахой, зажала мокрую от воды стрелу тонкими коленями, потянула руку, пощупала на шее оторопевшего капитана платок.

– Не забудь, послезавтра мне отдашь. Если бурю выдержим. Еще платье хочу. Но это потом. Вот стрела.

Шиару был тут как тут. Принял трясущейся рукой стрелу из рук Бетулы, выронил ее в удивлении, Игнис подхватил и удивился тоже. Стрела стала тяжелее, будто была не только выполнена из сырого дерева, но и еще утяжелена. Вдобавок вместо оперенья на ее конце зеленели узкие и длинные листья.

– Ты чего? – рассвирепел Моллис. – Ты думаешь, что у него катапульта?

– Заткнись, капитан, – неожиданно твердо сказал Шиару. – Мой лук выдержит. Сколько сейчас до свеев?

– Пятьсот шагов! – зарычал Моллис. – Уже меньше, стрелок!

– А ближе нельзя подпустить? – поинтересовался Шиару так спокойно, словно торговался в оружейной мастерской.

– Триста шагов, – пожала плечами Бетула. – Дальше – не добьешь, ближе не успеет схватиться моя ворожба.

– Ну, как знаешь…

Шиару сунул другую стрелу в котел с варом, намотал на ее наконечник черный ком, вытащил, взвесил на ладонях, сравнил со стрелой Бетулы, опустил в чан с водой. Смола зашипела, и утяжеленная стрела легла на изгиб длинного лука.

– Четыреста! – предупредил стрелка Игнис.

– Смотрите! – крикнул Шиару, натягивая тетиву. Плечи здоровяка взбугрились мышцами, клееная древесина мощного лука заскрипела, пальцы разжались, стрела фыркнула, но полетела неровно и недалеко. Упала, не долетев до корабля свеев, вызвав на их палубе дружный гогот.

– Всего-то на двести пятьдесят отправил! – зарычал Моллис.

– Ничего, – прошептал Шиару, сдувая повисшие на щеках капли пота. – Сейчас…

– Подожди, – прошептала Бетула, взялась сразу за оба руга лука, зашевелила губами, покачнулась, захлюпав кровью в ноздрях, зыркнула мутными глазами на Моллиса. – Платок и платье!

Снова заскрипела древесина. Одно мгновение Игнису казалось, что или лук сломается, или мышцы на плечах Шиару порвутся, но вот тетива фыркнула и тяжелая, влажная, украшенная живыми листьями стрела взвилась в синее небо.

– Не долетит, – прохрипел Моллис.

– Долетела уже, – в изнеможении опустился на палубу Шиару.

Стрела долетела. Игнис думал, что она канет в волнах или скользнет по укрытому медью носу, но стрела долетела и вонзилась в один из свейских щитов, которыми укрылся борт разбойничьего корабля еще и при первом выстреле. Снова раздался торжествующий гогот, один из свеев, ставший обладателем трофея, выдернул тяжелую стрелу из своего щита, заорал что-то, размахивая ею, заставив замереть и Моллиса, и Шиару, и Игниса, и Шупу, и всех, кто молил о спасении с палубы «Белого». Затем свей с размаха воткнул ее в палубу у своих ног.

– А теперь смотрите, – захихикала Бетула.

Ничего не происходило. Вот уже до корабля свеев осталось двести шагов, сто, еще меньше. Вот уже стали различимы не только рожи разбойников, но и рисунки на кованых застежках их жилетов. Вот уже и воткнутую стрелу в палубу кто-то сбил и затоптал, когда вдруг расстояние между «Белым» и свеями перестало сокращаться. Все так же вздымалась сотня весел, все так же прыгали на палубе свеи, но их корабль не приближался. А потом и стал отдаляться. А когда до него стали все те же триста шагов и вопли радости разбойников сменились воплями недоумения и злобы, ворожба проявилась. Затрещал, отстреливая сучья и ветви, срывая медную обшивку, нос корабля. Оделись листвой весла. Закудрявились густыми кронами мачты. Начал подниматься на палубе кустарник. И сквозь теперь уже испуганные, исполненные ужаса крики свеев над морем пополз пряный аромат.

– Миртия? – удивился, втягивая ноздрями запах, Шиару. – Разве стрелы бывают из миртии?

– Нет, – улыбнулась Бетула. – Твоя стрела была из клена. Но я люблю миртию. Запах ее освежает. Ну что, капитан? Ты все еще считаешь, что я зла? Со свеями ничего не произошло, не считать же за ущерб, если кто-то из них облегчился прямо в штаны? Хотя в бурю им придется нелегко. Боюсь…

– В бурю? – словно избавился от оцепенения Моллис и заорал что было сил: – Всем, кроме гребцов, наверх! Все крепить! Бочки в трюм! Все дыры задраить! Быстро!

– И чего это он? – удивилась Бетула. – Буря же только послезавтра?

Глава 6

Ути

– Он должен жить, – повторила Ути, когда Слагсмал уже лежал на столе и Фламма осторожно срезала с его тела повязки. Над столом висело с полдюжины светильников, пологи шатра были закинуты у двух его входов, на которые спешно водрузили сетки. Вода булькала в котле, все нужное лежало на соседнем столе под такими же светильниками. И десяток помощниц, включая и тех, к прелестям которых воины Слагсмала прикладывались время от времени, стояли за спиной Фламмы и Алиуса. Точно так же, как за спиной Ути замер вытиравший со лба пот Вермис и вытянулись с десяток стражников-вентов, готовых снести головы и Алиусу, и Фламме, и даже Вермису по одному движению брови Ути. Но тот, возможная гибель которого словно поставила его названую или настоящую сестру на край пропасти, лежал так же неподвижно, как лежали все тяжелораненые, которых приносили из-под стен Шуманзы и которых Фламма и Алиус спасали так же, как если бы они не были разбойниками и убийцами, а были бы их защитниками.

– Он должен жить, – повторила Ути, и Фламма вдруг услышала в ее голосе не только ненависть к тем, кто посягнул на жизнь ее братца, но и слезы, которые она пока что замещала ненавистью и злобой, но которые готовы были вырваться наружу. – Меня хотели убить, и убийцу смог остановить только он. Пусть и сам был ранен. Почти смертельно!

– Кто пытался убить его? – спросил Алиус, коснувшись запястья Фламмы, давая понять, что лечение ему уже ясно. Двумя пальцами, значит, без магии ему не обойтись точно.

– Это важно? – злобно прошипела Ути.

– Очень, – спокойно ответил Алиус, положив ладонь на лоб Слагсмала. – Лучше было бы увидеть оружие, но иногда достаточно описания самого злодея. Убийство, тем более попытка убийства столь великого воеводы – это ремесло. Ремесленники делятся на цеха. В каждом цеху свои секреты.

– И ты их знаешь? – растянула губы в зловещей ухмылке Ути.

– Не все, – ответил Алиус. – Но некоторые знаю. Я был угодником. Да и остаюсь им. За пятнадцать лет исходил всю Анкиду, кое-что повидал. Оружие бывает отравленным, но не все яды действуют сразу. Не все легко обнаружить.

– Покушалась женщина, – произнесла Ути после недолгой паузы, во время которой ее взгляд не отрывался от рук Фламмы, срезавшей одежду с тела Слагсмала. – Немолодая. Очень умелая. Очень. Она нанялась служанкой… Ее поставили служанкой, но она доказала, что может разбираться с блюдами. Работала на кухне. Но отравить не могла ни меня, ни Слагсмала. Со всех блюд снимаются пробы.

– Есть яды, которые неощутимы и действуют через неделю, – позволил себе заметить Алиус, опуская вторую ладонь под страшной раной, почти обнажившей Слагсмалу сердце.

– Она служила у нас месяц! – повысила голос Ути. – Начальник стражи уже начал ей верить, допустил в шатер и поплатился. Она выхватила у него меч и попыталась пробиться ко мне. Поразила и мастера стражи, и восемь стражников, и убила бы меня, если бы не Слагсмал. Он ворвался в шатер первым, и хотя она успела ранить его, вонзил ей клинок в сердце. К несчастью, я не смогла допросить ее. Да и уцелевшие стражники секундами позже вонзили в нее мечи.

– Разрубили? – спросил Алиус.

– Что? – закипела Ути.

– Меня интересуют руки, – Алиус так же спокойно перенес ладонь со лба на рану, что зияла на животе Слагсмала. – Было ли что-то выколото у этой женщины на плече?

– Квадрат, – сдвинула брови Ути. – Черный квадрат, вроде того что когда-то был изображен на стягах инквизиции. Я видела… в свитках. Только линии, которые перекрещивают его, шли не из углов, а из середины сторон.

– Тогда все немного проще, – кивнул Алиус. – Эта убийца из Ордена Слуг Святого Пепла. Я сталкивался с подобным покушением. Оружие не было отравлено. Хотя если оружие было выхвачено у мастера стражи…

– И тогда тоже была женщина, и у нее было это? – повысила голос Ути и коснулась сияющего перстня на руке, которой она продолжала стискивать плечо Слагсмала.

– Кажется, да, – кивнул Алиус. – Но лучше, если мы обсудим это позже. Сейчас важнее вытащить из-за полога твоего брата, Ути. Я преклоняюсь перед твоей силой, ты удержала его на краю гибели, но теперь я буду держать его. Убирай руку. Я уже подхватил твою ворожбу. Он не уйдет от нас.

– Я останусь здесь! – твердо сказала Ути, но руку с плеча Слагсмала сняла и, верно, что-то ощутила при этом, потому что не удержалась и взглянула на Алиуса. И теперь в ее глазах уже были не только презрение и ненависть, но и уважение, и как будто надежда.

– Хорошо, – кивнул Алиус, зажмурился, и одна из помощниц тут же стерла тряпицей пот с его лица, заставив стражников загреметь мечами.

– Хорошо, – повторил Алиус. – Тем более что держать ворожбу ледяного сна трудно, но можно, а вот снять заклинание будет труднее. И тут уж, почтенная Ути, без тебя я могу и не обойтись.

– Я здесь, – повторила она и чуть подалась назад, уступая место Фламме, которая подошла к раненому с ее стороны. – Что вы собираетесь делать?

– Соединять, зашивать, оживлять и вплетать в нить его жизни дополнительные волокна, – ответил Алиус. – И как бы мы ни старались, считай, что спасла его ты, Ути. Твое заклинание его спасло. Иначе бы он уже умер от потери крови. Но он тяжел и так. Поврежден кишечник, чуть-чуть задето легкое, перебиты три ребра. Кроме всего прочего, возможно и заражение. Не от яда, а от обычной грязи. Без магии тут не обойтись.

– Я готова, – словно эхо из полумрака вымолвила Ути.

– Я обращусь, если мои силы иссякнут, – кивнул Алиус и посмотрел на Фламму. – Я держу его, Аксилла. Начинай с живота…

Им не удалось уйти ночью. Они чистили, соединяли, зашивали, оживляли и вплетали нити жизни в правителя вентов до рассвета. И Фламма, которая орудовала нитью, иглой и ножом почти рядом с живым, пусть и медленно, но бьющимся сердцем Слагсмала, вдруг почувствовала, что ее руки не дрожат, а уверенно делают свое дело. Но под утро, когда были зашиты раны и Слагсмал был переведен из ледяного сна в обычное беспамятство, когда осунувшаяся за ночь Ути обожгла взглядом лекарку с окровавленными руками и ушла из шатра, усталость догнала и Фламму. Она зашла за ширму, села на топчан и прошептала подошедшему Алиусу:

– Сегодня я никуда не побегу.

– Спи, – положил он ей руку на плечо, обернулся, нашел взглядом девчушку, которой позволил прикорнуть еще в полночь, поманил ее и наказал сидеть возле Слагсмала и, если что, звать Аксиллу.

– Я набросила наговор, – пошевелила пальцем, зевая, Фламма. – Проснусь, даже если у него дрогнут ресницы.

– Напрасно, – вздохнул Алиус. – Ути заметила. И то, что ты не уродка, – тоже. Ты так была погружена в свое дело, что забыла о гримасе. Ее и теперь нет у тебя на лице. Думаю, и Вермис это видел.

– Знаю, – чуть слышно вымолвила Фламма. – Хотя они ведь могли подумать, что мое лицо случайно исправляет гримаса усердия? Я смеюсь… Зато я хромала в этот раз по-настоящему. Правда, на обе ноги… Не волнуйся, пока Слагсмал болен, нам ничто не грозит.

– Увидим, – погладил по плечу Фламму Алиус, удержался, чтобы не прикоснуться к ее животу, поднялся и шагнул к поджидающему его возле Слагсмала Вермису.

– Ути ждет тебя, – холодно произнес мастер.

Возле лекарского шатра уже стоял еще один богатый шатер. Охранники окружили его едва ли не кольцом, и даже вонь со стороны развалин Шуманзы словно ослабла, внутри же шатра, среди ковров, шелковых ширм, каких-то резных столиков, кресел, диванов и множества подушек вони не чувствовалась вовсе. И без магии тут явно не обошлось. Но в той комнате, в которой по кивку Ути Алиуса оставили с ней одного, не было ничего лишнего. Ути сидела на топчане, рядом, на бочонке, стояла бутыль вина, лежал хлеб и тушеное мясо. На такой же бочонок позволила сесть Алиусу и Ути. Алиус уронил на прикрытый ковром пол камень, который нес в руке, сел. Ути усмехнулась, щелкнула пальцем, Алиус услышал треск и с удивлением увидел, что камень, который он таскал на цепи, уменьшился на треть, осыпался пылью.

– Бойся меня, – уставилась на него Ути.

– И прежде боялся, – скривил губы Алиус. – Тем более что теперь я, кажется, знаю, как Слагсмалу удалось взять Иевус. И вызванные из войска Джофала свейские шаманы кружились близ его ворот ради услаждения взгляда. Ты вскрыла крепость!

– Еще что ты знаешь? – прищурилась Ути.

– Ты великая колдунья, – развел руками Алиус. – Хотя и напрасно пытаешься внушить мне покорность и обожание к себе. Я не Джофал и ничем не угрожаю ни тебе, ни Слагсмалу. Наоборот. К тому же я и так покорен и уж во всяком случае отдаю должное твоей красоте.

– Ты сведущ в магии? – спросила Ути.

– Не настолько, чтобы удерживать магические удары, которые ты обрушивала на Шуманзу, – признался Алиус. – В отличие от королевы валов я всего лишь лекарь. Но не могу не признать, что ты или Слагсмал вышли из трудной ситуации, затея с речкой была удачна. Не для валов, конечно.

– Ты знаешь, что я могу убить тебя? – спросила Ути Алиуса.

– Не в ближайшие два дня, – качнулся Алиус. – Твой брат должен открыть глаза, уснуть и снова открыть их. Только после этого можно быть уверенным, что он выберется.

– Но ты уверен, что он выберется, – прищурилась Ути.

– Да, – снова качнулся Алиус. – И более тяжелых вытаскивали. Я и сам был более тяжелым. Правда, и вытаскивался полгода.

– Я все узнала про тебя, – проговорила Ути. – Ты и в самом деле угодник. Тебя продала свеям колдунья. Еле живого.

– Да, – пожал плечами Алиус. – Зачем мне было лгать? Почти мертвого.

– Почему она не убила тебя? – прищурилась Ути. – Ты ведь, кажется, ей изрядно досадил?

– Ей сказали, что убийство угодника – плохая примета, – объяснил Алиус. – К тому же она решила, что я и так сдохну. А я не сдох. И Слагсмал будет жить. Только и отличие, что я выбирался из-за полога сам. И очень медленно. До сих пор все еще частью там.

– И это так, – продолжила Ути. – И об Ордене Слуг Святого Пепла за ночь для меня узнали все, что могли узнать. То есть почти ничего. Когда-то, давно, он был. Потом прекратился. Сейчас опять появился. В нем одни женщины-убийцы. Кажется, их мало. Где располагается орден – не знает никто. Кто ему покровительствует – не знает никто. Зачем он – не знает никто. Когда-то он был тонким инструментом, чтобы удалять те опухоли, до которых не могла добраться инквизиция. Но и тогда о нем почти ничего не было известно, а теперь и инквизиции как будто нет!

– Не слышал об опухолях, которые удаляла инквизиция, – проговорил Алиус. – О тысячах несчастных, замученных без причины – сколько угодно.

– В том числе и угодников, – усмехнулась Ути. – Расскажи мне о том, на кого покушался этот орден.

– Рассказывать особо и нечего, – вздохнул Алиус. – Орден покушался на одного из сыновей короля Лаписа, при котором я был воспитателем. Недолго. Принц недостойно повел себя в состязании на Ардуусской ярмарке, и отец нанял меня. Наверное, за мой спокойный нрав. На этого принца и было покушение. Но его смогла спасти его собственная мать, которая была чуть удачливее, чем Слагсмал. Или убийца, подосланный к принцу, был чуть слабее.

– И этот перстень… – подняла ладонь Ути.

– Служил для того, чтобы найти того, кого нужно убить, – закончил Алиус. – Он ведь светится.

– А потом этот принц… – начала Ути.

– Мне неизвестна его судьба, – вздохнул Алиус. – При следующем нападении я был почти убит. И оказался у свеев.

– Но ты знаешь… – сузила взгляд Ути.

– Я знаю, – кивнул Алиус. – Я – угодник. Это – камень Митуту. И в тебе тоже.

– Зачем? – наполнила болью глаза Ути. Или постаралась наполнить.

– Мне это неведомо… – вздохнул Алиус. – Я бы такого груза не желал. Хотя тот, кто его получает, получает и иное.

– Что же? – нахмурилась Ути.

– Думаю, разное, – пожал плечами Алиус. – Силу, удачу, что-то еще. Мне не выпадал такой камень. Поэтому я могу только предполагать. Думаю, что твою силу он лишь упрочил.

– Но чего хочет этот Орден Слуг Святого Пепла? – спросила Ути, разглядывая светящийся перстень на пальце. – Зачем ему моя смерть?

– Не знаю, – ответил Алиус. – Камень Митуту нельзя извлечь, вырезать, забрать себе. Если тебя убьют, Ути, он сам найдет себе хозяина. И так будет до тех пор, пока Лучезарный не вернется.

– Лучезарный? – Ути выпрямилась, безжизненно произнесла: – И скоро это произойдет?

– Это будет зависеть от количества крови, вылитой на землю Анкиды, – произнес Алиус. – И, может быть, от того, сколько будет убито хозяев камней, пока он не окажется в груди того, кто будет делать то, что угодно Лучезарному. Может быть, Слуги Святого Пепла хотят подправить волю Лучезарного? Помочь ему? Правда, тогда выходит, что они ему служат, но не Энки? Хотя кто ему служит, кроме угодников? Я и в них не во всех уверен…

– Но почему я? – в мгновение скривилась в жалобной гримасе Ути. – Почему я?

– Что-то приманило его, – предположил Алиус и вдруг увидел едва приметный жест. Ладонь, которой Ути что-то прижала к груди через платье. Алиус выпрямился и вдруг почувствовал сквозь брезгливость и неприязнь к властной красавице жалость к ней же. И это не было результатом ее ворожбы.

– А ведь тебе приходится нелегко, Ути. Со всей твоей силой. Береги себя.

– Уж не сомневайся, – жестко ответила она. – Иди. Я еще буду говорить с тобой.

– Надеюсь на это, – поднялся и поклонился правительнице Алиус.

– Эта… – Ути окликнула его в спину. – Эта Аксилла – твоя женщина?

– Да, – обернулся и склонил голову Алиус.

– И она корчит гримасы, чтобы уберечь себя? – усмехнулась Ути.

– А что ей еще делать? – спросил Алиус.

– Женщина должна полагаться не на гримасы, а на своего мужчину, – отчеканила Ути. – Иди.

Когда лаэт вышел наружу, он увидел, что рядом с шатром Ути ставится еще один шатер и сотни свеев развертывают лагерь. А из лекарского шатра вышел высокий и, что удивительно, черноволосый широколицый свей. Он на мгновение задержался напротив Алиуса, окинул его взглядом, потянулся за мечом, чтобы срубить голову наглецу рабу, посмевшему не склонить ее, но услышал за спиной шипение Вермиса:

– Это тот самый лекарь, властитель Джофал! – и оставил меч в ножнах. Только ударил Алиуса ладонью в лицо так, что тот не вошел в шатер, а почти вкатился в него, хлюпая кровью из сломанного носа. Взгляд правителя, который без обиняков говорил лаэту, что ему не жить, Алиус, подтягивая к стертой в кровь ноге камень, поймать успел.

У ложа Слагсмала уже стояли не только свейские, но и вентские стражники. Из-за ширмы появилась Фламма, едва не бросилась к Алиусу со слезами, но споткнулась, упала, заковыляла, волоча за собой собственную тяжесть.

– Успокойся, – принялся вытирать кровь платком Алиус. – Не первый раз, может, и не последний. Заживет. И зачем здесь нос? Носом тут невозможно дышать, вонь одна!

– Ты радуешься? – удивилась Фламма.

– Я не поклонился ему, – гордо прошептал Алиус. – Отец нашего ребенка не поклонился разбойнику.

– Герой, – укоризненно покачала головой Фламма и добавила тише: – Ты лучше подумай, как сделать, чтобы не перебили наших лекарок после того, как мы уйдем!

– Им всего лишь следует оставаться возле больного, – прохрипел Алиус. – Эти разбойники злы, но не настолько глупы. Этих лекарок мы уже натаскали, а других еще поищи!

…Слагсмал открыл глаза следующим утром. Прохрипел что-то, но Алиус уже был наготове, влил ему в рот воду, смешанную со снадобьем, разложил целебные травы, раскинул заранее приготовленное заклинание бодрости. Плеснул в него столько силы, что, будь Ути не просто одаренной камнем Митуту, а еще и показавшейся Алиусу колдуньей, она бы вздрогнула от яркости этого заклинания и за несколько лиг. Зато глаза Слагсмала прояснились, и в них появилось то же самое, что и в глазах Джофала – ненависть, решимость и что-то непроглядное и черное.

– Ути, – шевельнулись губы.

Она вбежала в шатер через секунду. Замерла перед ложем, расплылась в улыбке, с этой же улыбкой обернулась к вошедшему за ней Джофалу, опустилась на колени, прижалась к щеке Слагсмала щекой. Вент медленно, с трудом согнул левую руку, обнял Ути, посмотрел на Джофала и очень тихо, но твердо сказал:

– Выступаем!

– Но… – запротестовала Ути.

– Выступаем через десять дней. Я встану. Мои Тимор и Обстинар. Твои, Джофал, как ты и хотел – Касаду и, если захочешь, Махру.

– Это хорошо, – расплылся в широкой улыбке Джофал. – Не люблю я эти горные крепостенки.

– Встретимся у Аббуту в начале осени, – в изнеможении закрыл глаза Слагсмал и, прежде чем задышать тяжело, но ровно, добавил: – Или раньше. Но я встану через десять дней. Пусть лекари стараются.

Ути и Джофал повернулись к согнувшемуся в поклоне, зажавшему в руке истрепанный пергамент Алиусу.

– Я все сделаю, – зачастил лаэт. – Вот, тут я уже составил все снадобья… Но десять дней… Это мало. Мало, но можно, – еще быстрее начал говорить Алиус, словно испугался сдвинутых бровей Джофала, к тому же захлюпал опухшим носом, из которого снова пошла кровь. – Можно. Тогда я… Аксилла! – словно в отчаянии он повернулся к застывшей среди лекарок Фламме. – Ты мне поможешь. Нужен пепел! Белый пепел с кровью и пыльцой тысячелистника. Но без тлена. Я различу кровь, но пыльцу только ты. И охрану! Двоих крепких воинов. Или троих. И снять эти камни с ног. Надо бы еще мешки с гнилью отнести в развалины, чтобы не оскорблять обоняние правителя Слагсмала, правителя Джофала и правительницы Ути.

– Шестерых лучших воинов из моей охраны, – отрезал Джофал. – Камни – не снимать. Мешки они унесут. Но уж будь готов, лекарь, заплатить потом за все. Если не поднимешь моего друга и брата Слагсмала за полторы недели!

– Я понимаю, – склонился в низком поклоне Алиус.

…Они ковыляли вниз по склону, Фламма, опираясь на свою палку, тащила жестяное ведро, Алиус нес свой уменьшившийся, но все еще большой камень, и цепи звенели при каждом шаге. Перед ними в лиге вздымались обугленные развалины Шуманзы. За лекарями шли шестеро молодых свеев, каждый из которых был едва ли не на голову выше лаэта. Свеи тащили издающие смрад мешки, но, судя по их лицам, рассчитывали на то, что рано или поздно так же понесут мешки с порубленными телами рабов, ковыляющих перед ними.

– И все-таки ты склонился перед ним, – заметила Фламма.

– Считай, что я склонился перед нашим ребенком, – ответил ей Алиус.

– Ты веришь, что Слагсмала можно поднять за десять дней? – спросила Фламма.

– Поднять – это же не посадить на лошадь, – вздохнул Алиус. – Но если они будут делать то, что я написал в пергаменте, так и получится. И он пойдет на Тимор и Обстинар. На мой родной Тимор, который одновременно и родной город твоего отца… Ты считаешь, что Слагсмала следовало убить?

– Я сейчас могу думать только о нашем ребенке, – призналась Фламма. – И еще о том, что нога стерта цепью в кровь. И об этой проклятой хромоте. И о гримасе. И о том, что за нами идут шестеро великанов, которые могут перебить нас щелчками.

– Не думаю, – не согласился Алиус. – Если бы ты знала, как за пятнадцать лет из неулюжих юных лаэтов делают настоящих угодников, ты бы, наверное, пожалела этих молодцев. К счастью, твоя палка с тобой. Позволишь ею воспользоваться?

– Только потому, что живет у меня здесь, – прижала она ладонь к животу. – Слушай, а что ты за чушь нес насчет белого пепла с кровью и пыльцой тысячелистника? Такого состава нет ни в одном лечебнике. Откуда пыльца в пепле? И почему с кровью? Ты опять мне что-то не рассказал?

– Надо поспешить, – поморщился Алиус. – И не ломай себе голову. То, что я сказал, и есть чушь. Ты это уже начала понимать. Думаю, что минут через тридцать и Ути это поймет. Или заподозрит что-то. Конечно, если она не сошла с ума по своему брату. К тому же колдовство развеется.

– Колдовство? – едва не споткнулась и загремела ведром Фламма. – Еще какое-то колдовство? Я уж думала, что, накрывая Слагсмала наговором бодрости, ты потратил месячный запас силы. Почему я не почувствовала этого колдовства?

– Потому что я околдовывал сам себя, – прошептал Алиус. – Собственной кровью из платка, которым подтирал собственный сломанный нос. Конечно, тонкий маг бы различил мою ворожбу, но наговор бодрости перебил все. И, как мне показалось, восхитил даже Ути. А ведь она неплохая колдунья, мне даже казалось все время, что ее где-то учили. Есть в ее магии что-то… от Эрсет… К тому же она сильна выпавшим ей камнем и амулетом, который она ощупывает под платьем на груди. Но и только.

– Ты навел наговор правдивой речи на самого себя? – удивилась Фламма. – Разве так можно? Я думала, что в таком случае ты выкладываешь все, что думаешь?

– В общем-то, да, – замялся Алиус. – Но есть некоторые тонкости, которые можно использовать.

– И что же теперь нам делать? – надула губы Фламма. – Представь, ты возвращаешься поздно в наш маленький будущий домик, я спрашиваю, где ты был, накладываю на тебя наговор правдивых слов, а ты используешь эти «некоторые тонкости» и нагло врешь?

– Не так, – сдвинул брови Алиус. – Я живу в нашем большом доме и никуда не ухожу, потому что больные, которых мы с тобой лечим, сами приходят к нам. И у меня нет никакой причины тебе врать. Тем более что уж колдовской силы в тебе никак не меньше, чем во мне.

– О чем это вы там болтаете?! – рявкнул за спиной Алиуса и Фламмы один из свеев.

– Совок забыли, – послушно перешел на свейский язык Алиус. – Будем пепел собирать пригоршнями. Но вы не волнуйтесь, вам это делать не придется. Мы все сами.

– Я переломлю тебе хребет, – зашипел свей.

– Только после того, как встанет на ноги почтенный Слагсмал, – поклонился на ходу Алиус. – Не стоит волноваться, мы уже почти на месте.

Шагая по обугленным бревнам, странная процессия перебралась через заваленный черными камнями ров, вошла в пролом в городской стене и двинулась по едва угадывающейся между руинами улице.

– Ты издеваешься?! – взревел через пару сотен шагов все тот же разговорчивый свей. – Чем тебя не устраивает этот пепел? А этот? А этот чем плох? Я уже слышу реку, а мы все идем и идем! Да еще тащим с собой эту гниль! Я не могу тебя убить, но отрезать уши или нос – сколько угодно! И Джофал меня поймет!

Воин отшвырнул мешок в сторону и положил руку на рукоять меча. Прочие мешки полетели туда же.

– В самом деле, – Алиус развернулся, пригляделся к рассыпающейся в пепел деревянной пристройке к некогда двухэтажному дому. – Хороший пепел! Где были мои глаза? Правителю Слагсмалу он поможет непременно! Кровь в нем есть или будет. А вот есть ли пыльца… Аксилла, надо посмотреть внимательнее. Иди сюда… Эти камни так затрудняют работу…

Лаэт ступил в сухой пепел так, что разбитые башмаки скрылись в нем вместе с цепью, наклонился, просеивая пепел между пальцами, даже попробовал его лизнуть, восторженно покачал головой, протянул руку и взял у спутницы посох, на который она опиралась. Свеи остановились, зло ухмыляясь, а лаэт, оставив и камень, и цепь лежать в пепле, вдруг шагнул вперед, выдернул из посоха длинный и узкий даккский меч и одного за другим срубил троих разбойников. Оставшаяся троица успела выдернуть мечи, но и только. Их смерть запоздала всего лишь на пару секунд.

– Вот и все, – на мгновение замер Алиус, закрыв глаза. – Шесть крепких и здоровых парней, которые только начинали жить, мертвы…

– Отлично, – проговорила, освобождаясь от цепи, Фламма. – Тут уж или они, или мы. Меня устраивает как раз случившийся выбор. И твое мастерство – тоже. Я, конечно, не могу похвастаться таким же умением, но представляла себе примерно то же самое. Мой наставник учил меня сражаться именно так.

– Угрюмый дакит, который жил на неприметной улочке в Ардуусе и не любил никчемной болтовни? – спросил Алиус, споро обыскивая убитых.

– Откуда ты знаешь? – изумилась Фламма.

– Кажется, у нас был один наставник, – заметил Алиус, пристегивая на пояс один из захваченных мечей. – Его звали и зовут Йор. Но со мной он занимался дольше. И не со мной одним.

– Так он тоже угодник? – оторопела Фламма.

– Не совсем, – еще больше заторопился Алиус. – Все после. Думаю, что у нас не более получаса, чтобы убраться отсюда. Ты уже вытряхнула монету из башмака? Забывай о хромоте, гримасе и обо всем, кроме нашего ребенка. И спешим; в котором из этих мешков наша поклажа? Ты ведь должна была пометить его серой лентой?

– Вот она, – рассмеялась Фламма. – А ты взял снадобье, чтобы мы могли переносить ужасную вонь? Или забыл?

– Вот так начинается семейная жизнь, – с улыбкой покачал головой Алиус. – И она мне, раздери меня демоны, нравится.

Двое, еще минуту назад выглядевшие тщедушными рабами, подхватили загодя приготовленные мешки и побежали вниз по разоренной городской улице, даже не оглянувшись на оставшихся лежать в окровавленном пепле шестерых лучших воинов Джофала. Через пять минут Алиус выволок из-под низкого, заваленного тем же пеплом городского моста наскоро подлатанную лодчонку, а еще через двадцать минут быстрая, хоть и отравленная мертвечиной река вынесла лодчонку с парой беглецов прочь из города. Когда дружинные Джофара обнаружили убитых воинов и начали прочесывать развалины и окрестности, беглецы были уже далеко.

– Куда мы теперь? – спросила Фламма, глядя, как ловко Алиус Алитер с помощью длинного весла-шеста управляется с нехитрым суденышком.

– Туда, где нас не будут искать, – ответил Алиус. – На северо-восток. Почти в логово разбойников.

– А как же Ути с ее камнем? – сдвинула брови Фламма.

– Так же, как те свеи, которым ты не успела отомстить, – ответил Алиус. – К тому же я не Слуга Святого Пепла. Я – угодник и…

Он поймал взгляд Фламмы, в котором было все – и усталость, и боль, и облегчение, и тревога, – и добавил:

– И уже не только угодник.

Глава 7

Истен-Баба

Вечером Глеба увела лошадей, а Кама спряталась за башней угодника, где на узкой тропе, ведущей к пустой дозорной будке и еще выше в скалы, стала выковыривать ножом камни из утоптанной земли, чтобы похоронить мертвеца. К счастью, его самого Глеба наказала не трогать, хотя вряд ли это успокоило принцессу так уж сильно. Хозяйка Эсоксы изменилась сразу же, как только известия о гибели ее подопечной и правителей Даккиты дошли до Кагала. Она стала говорить тише и короче. И в ее движениях появилось что-то от дикого зверя, от старой, многое повидавшей кошки, зубы которой еще не выпали, а в мышцах имеется если и не свежесть, то сила. Выдолбив яму, Кама вытащила из ножен меч своего наставника, меч, которому теперь было суждено остаться с нею, и стала разминаться. Долгая дорога от Ардууса до Мануса, затем до крепости Ос, опять до Ардууса и вот теперь до Кагала и дальше, неизвестно куда, не оставляла времени для упражнений. А ведь они не только держали ее в готовности к любым испытаниям, они же и возвращали ей спокойствие. Или его видимость. Вот и теперь, хотя даже сюда, на узкую каменистую тропу, забирающуюся выше башни угодников, доносился отвратительный запах гниющей плоти, в голове и груди появлялась свежесть.

Город как будто замер. Кама видела сверху все те же улицы, площадь, опустевшую к полудню, четыре башни, в одну из которых из-за нее пришла смерть, улочки, уходящие в сторону Абуллу. Колокол больше не звонил, но ей казалось, что, если бы даже он надрывался, все равно никто бы не вышел из домов. Город спал или затаился в ожидании чего-то еще более страшного, чем то, что уже случилось. Разве только редкие водоносы катили свои тележки от дома к дому да немногие бродяги шныряли в поисках нехитрой добычи. Один из них уже с получаса волок двухколесную арбу чуть ли не к самому основанию башни угодников. Арба, как показалось Каме, была пустой, но давалась бродяге нелегко, хотя виной тому, наверное, была бутыль с вином, к которой он прикладывался через каждые десять шагов. Порты и куртка бродяги были грязны, волосы коротки и спутаны, как могут быть спутаны щетки для чистки войлока, лицо то ли покрыто коркой от ссадин, то ли грязью, а сапог не было вовсе. Сумрак уже опускался над городом, Кама приготовилась спрятаться за валуны, что лежали сразу за коновязью, когда до нее донесся голос Глебы.

– Где ты, принцесса? Как тебе мое новое платье? Похожа я на пьянчужку-могильщика?

– Никогда не встречала похожего, – призналась, выходя на дорогу, Кама. – Да и не знакома ни с одним. В Дакките я могу полагаться только на тебя.

– А я на тебя, – подперла колесо арбы камнем и устало присела Глеба. – Что, конечно, не может обещать нам спасения…

– Что там? – кивнула на тонущий в сумраке город Кама.

– Плохо, – пожала плечами Глеба. – Так же, как во всей Дакките. Насколько я поняла, в полдень была коронация Фамеса, но подробности все еще неизвестны. Ну, кроме объявленных. Мы с тобой убийцы. И кстати, Скурру Сойга тоже приписали нам. Точнее, наемным убийцам, которые проникли в замок и убили королевскую чету, Эсоксу, а потом и Скурру Сойга. Наняли их мы.

– Зачем нам это? – не выдержала Кама.

– Не знаю, – пробормотала Глеба. – Но кое-что настораживает. Эсоксы не могло быть в замке. Однажды она разлюбила его навсегда… Хотя…

– Побежала к матери или к отцу? – предположила Кама.

– Не знаю, – задумалась Глеба. – Открыть глаза на собственного сына отцу – обрушить его жизнь. Сказать то же самое матери – убить ее. Даже если и тот и другой внемлют происходящему. Нет, это не для Эсоксы. Она не хотела, чтобы о мерзости брата было объявлено от ее имени. Надеялась, что рано или поздно Фамес проявит себя, но в присутствии отца он всегда умел быть выдержанным, учтивым, даже доброжелательным.

– Я немного помню его… таким, – прошептала Кама.

– И это говорит о том, что он еще хуже, чем может казаться, – покачала головой Глеба. – И о том, что Эсокса могла решиться. И тогда… Значит, так. В городе все замерли, ждут известий. Готовы ко всему. От войны с кем угодно, до прихода в Даккиту белых.

– Белых? – не поняла Кама.

– Так здесь называют послушников Храма Света, – проговорила уже в полной темноте Глеба. – Они служат в белых балахонах. Без единого пятнышка. Олицетворяют этим чистоту своего покровителя. Храм Света – это Храм Лучезарного, и все это знают, но для успокоения взволнованных сами о своем храме храмовники говорят как о доме скорби убиенных губителем и о нем самом, как о нечаянной жертве. Ну и, конечно, молятся за искупление совершенного им.

– Я слышала, что Храм Света славит Лучезарного и предрекает его возвращение! – вспомнила Кама.

– Приближает его, – твердо сказала Глеба. – Уж не знаю как, но приближает. Покойный король Даккиты поддался давлению атерских королей востока и впустил в Абуллу магический Орден Тьмы. Якобы ради магической полноты. Хотя уже и Орден Луны всегда был темнее некуда… Но если Фамес впустит в Даккиту белых… Они наведут тут свои порядки. Нам нужно торопиться в Баб.

– Как мы выберемся? – спросила Кама.

– Ты еще не поняла? – спросила Глеба. – Я нашла выгонщика лошадей, точнее, его сына, передала наших лошадок в табун. Парнишка погнал их на южные предгорные луга. Думаю, что завтра они уже будут на месте, это недалеко. А вот нам покинуть город не так легко. Магию использовать нельзя. Пробиваться с боем – бессмысленно. До Баба четыреста лиг, ширина долины – где-то полсотни лиг, а в основной ее части – двадцать или того меньше. Ухоженные леса и рощи Даккиты прочесать гребнем стражи – нечего делать. Мы должны уходить тихо. И без магии.

– И как же? – сдвинула брови Кама. – Я должна притвориться мертвой?

– Я могильщик, ты мертвец, – объяснила Глеба. – Или ты думаешь, я зря волосы обрезала? Вымазалась в грязи, надела на себя вонючее тряпье, позаимствовала тележку у настоящего могильщика? Пью вот теперь, чтобы от меня с утра за десять шагов било хмельным остатком? Настоящего могильщика пришлось хорошенько споить. Так что в себя он придет не ранее чем через пару дней. Радуйся, что среди кагалских могильщиков нашелся пьянчужка, – Глеба поморщилась, разглаживая тряпье на утянутой груди. – Зато расходы были только на вино и на выпас лошадей. Все прочее имелось в готовности, включая покойников, которые уже залежались у моего могильщика в его же сенях. Кто-то ведь должен заниматься бродягами? Да, дорогая, бродяги случаются даже в Дакките. И иногда они умирают. К счастью, мертвец у нас свой.

– Да уж поняла, – покосилась на башню, от которой тянуло тленом, Кама. – Но разве я похожа на мертвеца?

– Будешь похожа, – заверила Глеба. – Дам тебе ночью сонной травы, уснешь до следующего вечера. Я тебя переодену в тряпье нашего собственного мертвеца, приложу к ладоням и лицу его гнилую шкуру. Никто не отличит и присматриваться не будет. А к тому времени, когда ты придешь в себя, успею ополоснуть тебя в придорожном ручье.

– А это что за дорога? – после долгой паузы, во время которой ей пришлось справиться с приступом тошноты, спросила принцесса. – За башней, где я приготовила яму для останков? Почему на ней заброшенный дозор?

– Этой дорогой мы не пройдем, – сказала Глеба. – Она ведет в мертвый город. Алу он называется. Три сотни лиг трудного пути через горы до того места, где и по сей день сияет бездна, сделавшая из цветущей страны – Сухоту. И сухотные твари. И еще четыре сотни лиг до ближайших араманских застав. Не пройдем. Нет ни припасов, ни смысла. Потому и дозор заброшен. Ни туда, ни оттуда ходоков нет.

– Тогда я лягу без сонной травы, – отчеканила Кама. – Ведь меч будет у меня под рукой?

– Под тобой, – медленно произнесла Глеба. – И мои мечи, и твоя, и моя одежда – все под тобой.

Женщина чуть помолчала, снова хлебнула из бутылки, пожаловалась:

– Вторая уже. Никак не могу опьянеть. И слез нет, чтобы оплакать Эсоксу, – помолчала еще немного и добавила: – Меня не обидела твоей настороженность. Я бы поступила так же. Пусть боги пошлют тебе стойкость.

У мертвеца обнаружился ярлык паломника. Деревяшка была выкрашена охрой, с одной стороны теснящиеся руны обозначали название древнего вирского города с самых первых времен – Иалпиргах, с другой – не было ничего, как будто хозяин ярлыка не миновал ни единого дозора. Глеба встряхнула снятое с мертвеца верхнее тряпье, собрала горсть отлитых из бронзы, крохотных, на половину пальца, ключей.

– Ключи от Иалпиргаха, – проговорила она глухо, ссыпая добычу в кожаный кисет.

– Ключи от города? – не поняла Кама, которую тошнота уже выворачивала наизнанку.

– Как бы ключи от города, – объяснила Глеба, мрачно глядя в яму, в которую был сброшен мертвец. – Даже ключи от Храма. Это не бродяга, а проповедник. Проповедник Храма Света. Интересно, как он пробрался в Кагал, не отметив ярлык? Другого ярлыка у него нет.

– И что же он проповедовал? – спросила Кама.

– Вечный свет и блаженство, – захихикала Глеба. – Тот, кто поддается на его посулы, получает бронзовый ключик. И идет с ним в Иалпиргах. Тот, кто не поддается, умирает. Так говорят.

– И что там? – спросила Кама. – Что в Иалпиргахе?

– Не знаю, – отрезала Глеба и полезла в яму. – Может быть, их там сажают на золотой трон? А может быть, скармливают собакам. Я там не была и не жажду. Но придурков с такими ключами на шее встречала в детстве. Все они шли в сторону этого проклятого места, но никто не вернулся оттуда. Эх, лучше бы я закончила свою жизнь, нянча детишек Эсоксы. Я не знаю, как ты это понесешь на своем лице, но если у тебя это получится, считай, что самое страшное в твоей жизни уже позади.

– Нет, – не согласилась Кама. – Страшное не может быть позади. Только впереди.

Они отправлялись ранним утром, хотя собираться начали затемно. Пару раз Кама лишалась чувств, пока надевала на себя одеяние мертвеца. Потом, уже ложась на прикрытую соломой собственную одежду и мечи, Кама отказалась хлебнуть вина и просто закрыла глаза. Колдовать на бесчувствие, на оцепенение, на беспамятство было нельзя. Следовало перенести и это. Хотя бы для того, чтобы, выжив, понять, как близок тлен к каждому. Перед глазами встали лица матери, отца, братьев, сестры. Наставник, чей меч упирался ей в бок, мелькнул, чтобы погрозить воспитаннице пальцем. Фламма, Лава, даже Тела. Ее смертельный враг смотрела на нее внимательно и неотрывно.

– Увидимся, – прошептала Кама и в ту же секунду услышала голос Глебы:

– Пора.

Сначала гнилая плоть легла на ее руки. Арба и все вокруг, весь город тут же наполнился невыносимой вонью. Затем Глеба побрызгала на мертвецкое одеяние водой, чтобы освежить его. И после этого, прежде чем набросить на страшный груз кусок мешковины, опустила на лицо Камы трупную личину. Вонь забила нос. Тягучая мерзость потекла по губам. Ресницы слиплись. Судорога схватила за грудь и скрутила в жгут все – лоно, нутро, грудь, глотку. Сердце словно замедлилось, но зато стало бить громко и больно. По вискам, в затылок, в лоб, в ключицы, в печень, в колени.

– Двинулись, – прохрипела Глеба, и арба заскрипела по каменистой тропе.

Дакитка добралась до ворот не раньше чем через час, и этот час показался Каме бесконечным. Сначала она пробовала считать шаги Глебы, которая едва не скрежетала зубами, скатывать арбу с покойником с горы оказалось куда труднее, чем закатывать ее в гору пустой. Затем шаги Глебы стали казаться Каме звуком весенней капели, срывающейся с кровли лаписского замка. Вот она сама, еще совсем юная, выбегает на галерею, открытую к снежным пикам Балтуту, и ждет, когда солнце окрасит их в разные цвета. Вот королева-мать Окка ковыляет мимо нее, совпадая со все той же капелью, потому что не только королева, но и любая женщина и даже мужчина на склоне лет должны ходить. Ходить, что бы ни случилось. Каждый шаг отодвигает от пропасти, в которую скатывает нас время. Так Окка говорила каждый день, но когда обходила замок по галерее, то не говорила ничего, хотя и не упускала случая взъерошить темные с рыжим отливом волосы внучки. Но сейчас она взъерошить их не могла, потому что поверх волос внучки лежала гнилая плоть. Наверное, Окку это удивило, потому что она вдруг заговорила с Камой или еще с кем-то чужими даккитскими словами и чужим голосом и обозвала Каму или еще кого-то такой бранью, которую маленькой принцессе было непозволительно не только знать, но и слышать, а затем сквозь весеннюю капель прорезался скрип колес, Кама посмотрела на старуху Окку и увидела, что вместо ног у нее деревянные колеса и что старуха становится все дальше, а скрип не утихает, и вот уже старухи не видно вовсе, а скрип продолжается и продолжается, разрывает Каме голову, взлетает куда-то и вместе с глотком свежего воздуха обращается голосом Глебы:

– Ну, ты меня удивила, принцесса. Всего я могла ожидать, но того, что ты уснешь…

…Арба стояла на берегу узкой речки, даже ручья. Кама сползла на гальку, брезгливо стряхнула с рук ошметки гнилого тлена и начала срывать с себя трупную ветошь, пока не сорвала все и не упала лицом в ледяную воду, одновременно пытаясь прополоскать губы, рот, уши, глаза, но не глотнуть ни капли, пока не останется ни запаха, ни даже памяти о запахе.

– Иди сюда, – позвала ее Глеба, которая сунула принесенную на теле Камы мерзость в мешок и теперь набивала его камнями. – Да не бойся, иди сюда. Эту дрянь я сейчас брошу в болотце, тут, за взгорком. Три десятка шагов. С дороги видно, но я осторожно. Иди сюда. Да, ты красавица, каких поискать… Уж не знаю, насколько обижен на тебя Фамес за удар по его затылку от Эсоксы, но слюну по твоему поводу он пускает определенно. Иди сюда. Вот, в этом кисете мыльная смесь. Только не трать всю, мне тоже следует привести себя в порядок. Но сначала глотни из бутыли. Нет, это не то пойло, что я глотала вчера. Это дорогое пойло из Тимора. Крепчайший квач. Глотни. Сейчас только это промоет тебе глотку. И умойся тоже, пойлом этим умойся сначала. Только глазами не хлопай.

Тиморское пойло обожгло глотку, но Кама уже промывала им же лицо, а потом подхватила горсть мыла и начала яростно намыливать тело. Вскоре и Глеба присоединилась к ней. Но только через час, опустошив на двоих и бутыль крепкого вина, и переодевшись в чистое, спутницы были готовы продолжать дорогу.

– Перебираемся на ту сторону ручья, – сказала Глеба, закатывая арбу в кусты. – Дорога, конечно, не слишком пригодная для прогулок, но так будет спокойнее. До наших лошадок нам еще пару десятков лиг, а там посмотрим, какой путь выбрать. Если что, ты моя дочь. По дороге я тебе расскажу, откуда мы, как зовут, как зовут наших соседей и как мы подавились собственными невзгодами. А идем мы в крепость Баб к Хаустусу.

– К Хаустусу? – обрадованно вспомнила имя угодника Кама.

– А куда нам еще идти? – удивилась Глеба. – В Иалпиргах? Уволь меня от такого счастья. Я от него в Даккиту убежала, нет уж. Никогда. Звенеть о твоем дяде не следует, а у Хаустуса всегда много прихожан. Со всей Даккиты и из более дальних мест. Он же лекарь, да еще и душевный успокоитель. Говорят, очень давно угодники были и в Эрсет, но теперь-то я сильно в этом сомневаюсь. А с какой болезнью мы идем к нему, я еще придумаю. Что-нибудь погаже, да так, чтобы ты это дело, дочка, изобразить смогла. С твоим телом да с твоим личиком очень полезно иметь гадкую болезнь, очень! Да, ты еще свои даккитские зубки-накладыши не выбросила? Давай-ка, ищи смолу, сейчас прилепишь на место. А я буду смотреть, похожа ты на дакитку или не очень.

…Против ожидания дорога оказалась не слишком трудна. Да, под ногами не отстукивал камень, но лес был прозрачным, прошлогодняя хвоя, позволявшая себе только шелестеть при каждом шаге, была мягкой, а воздух чистым и звонким. Иногда среди сосен мелькали какие-то оградки или бревенчатые строения, но Глеба говорила, что по этому берегу ручья вдоль отрогов Митуту деревень нет, только летние пастбища, но овцы, коровы, козы сейчас выше в горах, а лошади будут уже скоро.

До лошадей они добрались к полудню, успели проголодаться и даже перекусить припасенным Глебой сыром, хлебом и вином, тем более что пошатывающее обоих с утра крепкое тиморское пойло уже выветрилось, но встреча с лошадьми их не обрадовала. Глеба предусмотрительно сделала крюк, подобралась к серым скалам над лесом, от которых была видна не только обширная, в половину лиги луговина, на которой пасся большой, в сотню голов, табун, но даже и дорога за ней, и придорожный трактир, и большое село, и огорченно вздохнула.

– Что ж, лошадей нам не видать, – повернулась она к Каме. – Тем лучше. Если погоня и могла пойти за нами, то здесь она задержится.

– Я не вижу засады, – приложила к глазам ладонь Кама. – А лошадей наших вижу. Они не в табуне, а у коновязи. Оседланы.

– В том-то и дело, – кивнула Глеба. – Пастух получил две монеты серебра только за то, чтобы, если о хозяевах этих лошадей будут спрашивать, тут же их седлать. И разъяснить любопытным, что наездники должны объявиться или сегодня, или завтра.

– Значит, у нас есть один день, – поняла Кама.

– Я бы не рассчитывала на это, – начала спускаться в заросли Глеба.

– Кем ты была у себя на родине? – спросила Кама, глядя на то, как ловко женщина обходит кусты терновника, заполняющие прогалы между соснами. – Ты не похожа ни на няню, ни на хозяйку дома.

– Когда-то я была старшей граничного дозора в нашем маленьком королевстве, – обернулась Глеба. – А потом наш дозор натолкнулся на путников, которые попытались от нас уйти.

– И что же? – спросила Кама.

– Мой дозор перебили, – горько произнесла Глеба. – Двое путников с посохами и короткими кинжалами перебили десяток хороших воинов. Мы сумели убить одного. Второй ушел. И я осталась живой только потому, что меня сочли мертвой. Видела шрам у меня на спине, когда я мылась?

– Я не могла глаз открыть, пока не избавилась от запаха, – призналась Кама.

– Напрасно, ты должна все видеть, – сказала ей Глеба. – Уходя, второй из двух спутников отрубил своему напарнику обе руки. Выбросил, наверное, где-то. Когда я выползла через неделю к дороге, меня уже не искали. А старики-стражники сказали, что если тайный воин погибает, то его спутники должны убрать все приметное.

– Руки – это приметное? – не поняла Кама.

– Если на них нанесена татуировка, или кольцо вросло в палец, или имеются какие-то шрамы, то да, – ответила Глеба.

– На обеих руках? – уточнила Кама.

– На одной, – усмехнулась Глеба. – Может быть, на пальце. Но, срубив именно приметный палец, тот воин, который косил моих дозорных, как сорную траву, облегчил бы мне поиски.

– А ты вела поиски? – спросила Кама.

– Вела, – кивнула Глеба. – Недолго. Те же старики вспомнили о похожем. Лет пятьдесят или больше назад. Тогда дозор столкнулся с такой же парочкой, но дозоров было два, и второй из двух, который тоже обрубил своего спутника по плечи, был ранен. Его настигли. От отрубленных рук он успел избавиться, а собственные руки отрубить не догадался. Не успел. У него было выжженное тавро на левом предплечье. Крохотное. Два кольца, одно внутри другого.

– И что это означает? – спросила Кама.

– Я спросила об этом у начальника стражи, – вздохнула Глеба. – А он мне посоветовал забыть имена болтливых стариков и бежать из моего королевства прочь. Спасибо ему, дал мне письмо для короля Даккиты, который тогда еще был принцем, и так я стала няней Эсоксы.

– Но что означали эти кольца? – остановилась Кама. – Неужели тебе не было интересно?

– Почему же? – удивилась Глеба. – Достаточно было попасть в хранилище свитков Абуллу, чтобы выяснить значение любого знака. Мудрость копится, нужно только найти копилку и забраться внутрь.

– И что же ты узнала? – спросила Кама.

– После, – прошептала Глеба, прислушиваясь к звуку ручья, к которому они вновь спустились. – Некоторое время нам придется помолчать…

…Они молчали следующие три дня. Прошли не менее лиги по руслу ручья, переночевали в ивняке у впадения ручья в неширокую речушку, поглаживающую мягким течением волны коричневого песка и зеленые ленты водяной травы, затем всю ночь шли по реке, провалившись пару раз в омуты и не один раз неожиданно завязнув в иле. На второй день спутницы оказались у северного края долины. Ночью они опять шли по воде, а когда почти добравшаяся до их поясов река повернула к югу, выбрались на берег. К утру они поднялись по суровым склонам Хурсану на три лиги, миновали пастбища, уже при дневном свете, крадучись, пересекли несколько троп и углубились на лигу в густой еловый лес. Именно там, разыскав среди столетних деревьев нагретую солнцем каменную глыбу величиной с дом, Глеба предложила раздеться, высушиться и отдохнуть. Кама с почтением рассмотрела длинный, в половину спины шрам на ее теле и услышала продолжение начатого повествования.

– Убийство – это ремесло, – медленно говорила Глеба, распластавшись на теплом камне. – Если это ремесло, значит, есть и редкие умельцы, и мастера, и цеха ремесленников, и ремесленные клейма, и правила. Есть спрос, будет и предложение. Убийства нужны правителям, ведь не будешь всякий раз затевать войну, храмовникам, богачам, беднякам, кому угодно. Правда, беднякам обычно приходится все делать самим, ну так они и гибнут за собственное неумение. Отдельная история – убийцы, которые на службе у правителей. Они неплохи, но трусливы и слишком осторожны. Той осторожностью, которая сродни трусости. Они знают, что пославшие их никогда не вступятся за них. Вообще-то за убийц никогда не вступаются, но этим обещают и лгут. Впрочем, бывает по-разному, и то, что стряслось в Кагале, все-таки, скорее всего, не простое убийство. Это маленькая война. Думаю, что Скурра Сойга погибла на маленькой войне против тебя. Вопрос лишь в том, посланы умельцы только против твоего корня или против всех Тотумов.

– Кто же их послал? – приподнялась на локте Кама.

– А вот это тебе виднее, – пожала плечами Глеба. – Мало ли кому ты насолила? Если ты числишь врагов среди влиятельных особ или твоя судьба подобна камню, попавшему в мельничный жернов, то будь готова, что разные правители сговорятся, чтобы уничтожить тебя. В таких случаях редко, но бывает, убийцам выдаются охранные грамоты. Что-то вроде извинения, что клинок обнажен в чужом королевстве, но ведь не против же кого-то из подданных этого королевства? Такому убийце порой многое может сойти с рук. Но решаться это будет не начальником стражи и даже не воеводой.

– Что же мне делать? – задумалась Кама. – Ведь если убийцы Скурры посланы и за моей жизнью, и в самой Дакките нас ищут, тем и другим проще всего будет сговориться. Не так ли?

– Вряд ли, – не согласилась Глеба. – Впрочем, не зарекусь. Не знаю, кто стоит за Фамесом, все еще не знаю… Но я рассказала не все. Свободные убийцы – это те, кто на свой страх и риск зарабатывает на этом. Говорят, некоторые семьи в том же Самсуме поколениями оттачивают мастерство убийств, хотя внешне вроде бы заняты каким-то малоприметным делом. Например, точат ножи. Или подбивают бронзовыми накладками сапоги. Вроде бы в городе городов даже есть что-то вроде рынка, где можно заказать убийство. Не была, не знаю. В любом случае этим умельцам приходится несладко. Их пытаются уничтожить со всех сторон. И правители, и другие убийцы, и особые ордена. Теперь о них. Не путай их с магическими орденами, хотя последние тоже не чужды убийствам. Этих орденов было много, но главными, оставившими о себе самые кровавые следы, были три. Это Орден Слуг Святого Пепла, Орден Воинов Света и Орден Смирения Великого Творца.

– Я что-то слышала о первом? – наморщила лоб Кама. – Что-то от наставника, давно уже… Откуда ты это знаешь?

– Я сама была наставником для Эсоксы, – наполнила глаза слезами Глеба. – Для того чтобы рассказывать, надо что-то знать. Узнавала, запоминала, искала ответы на вопросы… Орден Слуг Святого Пепла когда-то наводил ужас. Он принадлежал Единому Храму и был его второй рукой после Святой Инквизиции. Отличался тем, что в нем принимали послушание только женщины. Это было важно, ведь инквизиторы не могут быть женщинами. А женщину трудно заподозрить в воинском умении. У женщин много преимуществ. Туда, куда не может добраться с раскаленными щипцами инквизиция, туда всегда проникнет осиное жало женщины-убийцы. На руке у такой послушницы должна быть татуировка-тавро. Квадрат, тождественный квадрату храма, крест внутри которого повернут. У Святой Инквизиции он шел из углов, у Ордена Слуг Святого Пепла из середины сторон. Инквизиции сейчас нет или почти нет. И ордена этого вроде бы нет. Но инструменты, которые хорошо послужили прежним хозяевам, могут быть заточены кем угодно.

– Орден Воинов Света? – напомнила Кама.

– Именно он, – кивнула Глеба. – Два маленьких круга. Выжженное тавро. Одно кольцо внутри другого. Провал Мэрифри и поганый храм в его центре. Иалпиргах. Место падения Бледной Звезды. Храм Света. Две его клешни – это Магический Орден Тьмы и Боевой Орден Света. И воины Ордена Света едва ли не страшнее тех, кто их посылает.

– Значит, они орудие Лучезарного? – сдвинула брови Кама.

– Тихо, – попросила Глеба. – Не повторяй это имя часто. Мы слишком близко к его вотчине. Приглядись, видишь точки в небе? Это не орлы. Это сэнмурвы…

– И третий орден… – продолжила Кама.

– Орден Смирения Великого Творца, – сказала Глеба. – Хотя все его называют Орденом Смерти. О нем известно меньше прочих. Но он древнее всех. Он располагался на берегу озера Аабба в прекрасном городе Эссуту. Говорят, что он и теперь там, несмотря на то что Сухота властвует под его стенами. Во всяком случае, даже Лучезарный не смог выкурить этих орденцев из их цитадели, хотя вроде бы затопил ее. И это единственный орден, имя правительницы которого известно – Виз Вини.

– Женщина? – удивилась Кама.

– И женщина тоже, – кивнула Глеба. – Я не знаю, чем занимается этот Орден Смирения Великого Творца, но иногда вроде бы принимает заказы на убийства. Правда, за очень большие деньги. За деньги, на которые можно купить даже небольшие королевства. Неизвестно, зачем это ему? На что он их тратит? Неизвестно, какие заказы он выполняет. Может быть, то, что мы списываем на войны, болезни или случайности, это его рук дело? Но этот орден отличается от прочих. Он никому не подчинен. И даже убивает при условии, что согласен с убийством. Считает его необходимым.

– Подожди, – села на корточки Кама. – Какой у них знак?

– Никакого, – сказала Глеба.

– А кто был до этой Виз Вини правительницей ордена? – спросила Кама. – Разве только одно имя известно?

– Она всегда была главой этого ордена, – хмыкнула Глеба. – Во всяком случае, других имен я не встречала. Хотя и в последних летописях этот орден никак не был упомянут, но если кто-то существовал тысячи лет, почему я должна думать, что он умер в последние пятьсот?

– Но ведь столько не живут… – прошептала Кама.

– Живут, – негромко засмеялась Глеба. – Дакиты живут в полтора раза дольше людей. Даку – в два или в три. Этлу – в два. Маги могут продлевать свою жизнь в два или три раза. Говорят, что некоторыми орденами – и магическими, и боевыми – управляют, а если быть точным, служат их мастерами люди, чьи тела захвачены мурсами. Такое существо может жить тысячелетиями.

– Так эта Виз Вини – мурс? – замерла Кама.

– Не знаю, – вздохнула Глеба. – О таком в летописях не пишут.

– А что в них пишут? – спросила Кама.

– О том, что есть еще один орден, – произнесла Глеба. – Его все видят, он ни от кого не прячется. И некоторые его послушники умелы в обращении с оружием, во врачевании и даже в колдовстве. Некоторые из них живут так же долго, как даку или даже дольше. Это орден угодников.

– Бродяг, – хмыкнула Кама. – Пока что и мы бродяги.

– Но не угодники, – заметила Глеба. – Нам пора. До крепости Баб еще более трех сотен лиг. Теперь мы пойдем предгорьями Хурсану, и пойдем быстро. Но нам все равно потребуются полторы недели, не меньше.

…Спутницы подошли к крепости Баб точно в середине второго летнего месяца. С высоты скал Хурсану крепость Баб напоминала затычку в узком бутылочном горле, через которую все же пробивалась узкая лента реки. Долина Истен-Баба, перед тем как выйти на просторы Эрсетлатари, сужалась до двух лиг. С севера на утесах Хурсану высилась неприступная цитадель Баб, с юга, с отрогов Митуту, ступенями спускался одноименный город, а между ними стояла укрепленная многочисленными башнями стена, построенная еще великанами этлу, до того, как, покинув родину, они ушли в северную горную долину и создали закрытое для всех королевство Бланс.

– Пожалуй, она выше стены в Бэдгалдингире! – прошептала восторженно Кама.

– Не высотой определяется крепость стен, а прочностью ворот и стойкостью правителей, – пробурчала Глеба. – Спускаемся. Идем рядом, как две дакитки. Оружие не прячь. Здесь с ним ходят все. И дозоров с этой стороны стены никогда не было. Враг всегда был с той стороны. Где искать твоего дядю?

– Авункулус Этли служил мастером оружейной башни в этой крепости, – наморщила лоб Кама. – Его домик на Гранитной улице, второй от уличного источника.

– Это близко, почти у самой крепости и с нашей стороны, – кивнула Глеба. – Но пойдем со всей осторожностью.

Они спустились в город, но до второго домика на Гранитной улице не дошли. Чумазая девчонка, наполнявшая ведра в уличном источнике, прошипела им, не поворачивая головы:

– Не смотреть на меня! Идите мимо второго дома и заходите во двор пятого. Ворота выкрашены в зеленый цвет. Толкните ногой правую створку.

– Эсокса! – едва не задохнувшись, стиснула губы Кама.

– Тихо, – скрипнула зубами Глеба.

– Осторожно, – донеслось от источника. – Все плохо.

Глава 8

Ашамшу

Буря продлилась не один день, а три. Ветер ревел так, что заглушал голос, и при внезапном желании сказать кому-нибудь что-то пришлось бы кричать в ухо. Волны вздымались так высоко, что горизонт сужался до расчерченного молниями пятна черного неба над самым кораблем. Океан даже не забавлялся хрупкой посудинкой, он не замечал ее, шевелился, переворачивался и в каждое мгновение мог раздавить, как высохшую шкурку стрекозы. Паруса были сняты загодя, все, что могло унести море, закреплено, все крышки, люки и отдушины – задраены, и все-таки «Белый» скрипел и разваливался. И развалился бы, несмотря на то что все три дня капитан Моллис, опускаясь от усталости в забытье, стоял, привязав сам себя к штурвалу. И развалился бы, несмотря на то что Игнис не оставил капитана, хотя вся команда, почти вывернутая наизнанку, стонала в трюме. Правда, Шупа унес Шиару, когда мальчишку едва не смыло волной в самом начале бури, но что мог сделать мальчишка? Но корабль не развалился, потому что рядом с Моллисом и Игнисом все три дня провела Бетула. В самом начале бури, когда ветер еще только примеривался к черным волнам, девчонка села у главной мачты и стала приматывать себя к ней поперек туловища раздобытой где-то веревкой.

– Ты что задумала?! – заорал еще бодрый в первые часы ненастья капитан.

– Хочу спасти твою шкуру, – вымолвила она так спокойно, что и Игнис, и Моллис поняли – девчонка не шутит. – К тому же, кажется, ураганчик будет чуть сильнее, чем я предполагала, а у меня все еще есть виды и на твой платок, капитан, и на новое платье.

И тут ветер навалился с полной силой, и главная мачта заскрипела так, как скрипят в старых лесах древние деревья перед тем, как расколоться и рухнуть в сырой мох.

– И что же ты собираешься делать?! – заорал Моллис, заорал так, как орут только очень смелые люди, которым приходится скрывать овладевший ими страх.

– Держать твой корабль, – ответила ему Бетула. – Не бойся, я не выхвачу из твоих рук штурвал. Я буду держать твой корабль целиком. Ведь он деревянный? Тогда это мое дело! И мне не привыкать ходить под себя. Что такое два-три дня? Ерунда. К тому же здесь чисто, море и умывает, и подмывает! Не так ли? А когда захочется облегчиться тебе, Моллис, я отвернусь. Обещаю!

И началось…

Может быть, Бетула говорила что-то еще, разобрать нельзя было ни слова. Даже то, что орал, а потом хрипел Моллис, нельзя было разобрать. Хотя что там было разбирать? Капитан орал от боли, когда было больно его кораблю, то есть орал почти безостановочно. Орал, когда переломился руль. Орал, когда заскрипела сначала первая мачта, а потом главная. Орал, когда начала трескаться обшивка судна и вода хлынула через щели в трюм. Хрипел, когда обрушилась часть кормовой надстройки. Орал, порой захлебываясь от перекатывающихся через капитанский мостик валов. Но руль, который обломился, продолжал удерживать волну. И передняя, и главная мачты так и не упали, хотя и скрипели нещадно. И вода перестала поступать в трюм, Игнис спускался к течи, и сам нашел там вместо воды какую-то жирную зеленую траву, и увидел вместо разошедшихся досок потеки смолы на стыках. И корма не рухнула окончательно, хотя и не держалась вовсе. А Бетула сидела, упершись пальцами в палубу, и только открывала рот, как выброшенная на берег рыба. И принц носил и носил ей воду, и она пила, а когда он смотрел на ее руки, ему казалось, что пальцы девушки стали корнями и вросли в палубу…

…Ураган закончился ранним утром четвертого дня. Завершился внезапно Вроде бы и буря еще неистовствовала, но ветер уже не шумел, только черные волны, которые светлели на глазах, продолжали раскачивать горизонт, а потом и они успокоились. И наступили тишина и покой. Лишь легкий ветерок продолжал тянуть мягко, но настойчиво. Тянуть туда, куда нужно. С юго-запада на северо-восток.

Команда вывалилась на палубу, начала расползаться по местам, ставить паруса, и не прошло и часа, как «Белый» уже летел над легкой зябью, и Шупа прилаживал к плечу хитрое устройство и направлял его на пробившееся сквозь облака солнце. И капитан Моллис осторожно открывал трюм, чтобы увидеть страшное или совсем наоборот. А Игнис сидел напротив Бетулы, распускал узлы на ее животе и одновременно пытался все еще напоить ее пресной водой. А она пила, следила за его пальцами, хихикала, когда он касался ее ребер, жмурилась, заостряя нос и превращая глаза в пучки стрелок.

– Ты думаешь, что она тебя помнит?

– О ком ты? – не мог понять Игнис.

Веревки на ее теле опали, но туловище оказалось перетянутым несколькими плетями лиан, хотя пальцы не вросли в палубу, нет. Но корни вокруг главной мачты горбились. И смола стекала по ней. Какой-то моряк на снастях уже поминал демонов, вывозившись в смоле. Игнис достал нож.

– Нет, – она прикоснулась ладонями к древесным петлям, и те ослабли и уползли.

– О чем ты? – повторил Игнис.

– О девочке, – она положила руку ему на руку, закрыла глаза, подняла лицо к небу. – Ее зовут… Ина? Гина? Регина? Она близка мне по крови… Прайдка по матери. Ведь так? Даже дочь королевы! Королевы Раппу? Ты не можешь выкинуть ее из головы… Нет, ты не пытаешься выкинуть ее. Как будто не думаешь о ней, но думаешь постоянно. Она живет в тебе. И если не дает о себе знать, ты забываешь о ней. Снаружи забываешь, а внутри думаешь только о ней… Думаешь, она любит тебя?

– У меня не было возможности спросить, – прохрипел Игнис. – Я хотел… собирался… но…

– Но провалился в топь… – наклонилась вперед Бетула.

– В топь? – не понял Игнис.

– В грязную, мертвую, вонючую топь, – прошелестела Бетула. – Сам ее накопил, придумал и провалился…

– Наверное, – пожал плечами Игнис. – Но… я справился.

– Может быть, – кивнула Бетула. – Но пока ты жив, не зарекайся. Ты будешь счищать эту грязь с себя всю жизнь, и тогда, когда даже запаха ее не останется. Это навсегда. И она захватит тебя, если ты остановишься хоть на день.

– Пусть, – согласился Игнис. – Буду счищать.

– Попробовал бы ты не согласиться, – хихикнула Бетула.

– Что это? – посеревший Моллис забрался на мостик и замер у корней, которые, как только теперь понял Игнис, не мачта выпустила из себя, а вырастил сам корабль, чтобы оплести и удержать мачту.

– Это корни, – предположил Игнис. – Или древесная лиана.

– И на передней мачте, – чуть ли не со слезой простонал Моллис. – И корма наполовину сплетена из таких корней, и руль! И доски, это главное, доски! Они целые!

– Целые? – не понял Игнис.

– Они срослись! – прохрипел Моллис. – Мои борта теперь – это две огромных, пусть и тонких доски! Одна справа, другая слева! Они соединены так, что этот корабль может не только плавать, он может воду перевозить! Ее можно просто наливать в трюм! И шпангоуты все в узлах! Они как руки! Что ты сделала с «Белым», девочка?

– Я оживила его, – зажмурилась Бетула. – Теперь он не просто сооружение из мертвых досок и бревен. Он живой. Он теплый, и он дышит. И все понимает. И любит тебя, капитан. И твоих моряков. И будет хранить тебе верность, пока ты будешь хранить ее. Только сберегай его от огня и чужих топоров. Тогда он сам станет затягивать свои раны и сам станет искать нужную тебе волну. Лишь одним я тебя огорчу. Никакая мерзость не задержится на твоем корабле. И даже если ты захочешь перевезти на нем поганого пленника, он задохнется. Увы!

– Вот уж никогда не собирался возить на своем корабле поганых пленников, – недоуменно почесал кудрявый затылок Моллис. – Но как же так… Как ходить по этой палубе, помня, что она живая? Мне что, теперь нужно договариваться с кораблем? Я что, теперь уже не капитан его, а приятель?

– А разве капитан не может быть приятелем? – рассмеялась Бетула. – И почему приятелем? Другом! От тебя ничего не требуется, кроме твоей любви. Все остальное – прежнее. И посмотри, ни один из твоих моряков не мучается головной болью, значит, у тебя хорошая команда.

– Капитан! – взобрался на мостик изумленный Шупа. – Мы вовсе не там, где я думал.

– И где же мы? – не понял Моллис. – Вот я вижу на горизонте на востоке полосу берега. Определенно это горы Абанаскуппату! Насколько севернее Пилея нас унесло за эти три дня? На сто лиг? На двести?

– На две тысячи, – срывающимся голосом сообщил Шупа. – Мы на траверзе Ашамшу. Это горы Абанаскуппату, но это чекерский берег.

– О боги! Разве такое возможно? – выпучил глаза Моллис.

– Я не моряк, – заметил Игнис, – но скажи откровенно, капитан, а возможно выдержать вот такой шторм, какой выдержали мы?

– Никогда, – покосился на продолжающую сидеть у мачты Бетулу Моллис. – Нас бы раздавило уже в первый час. Но я не знаю, что было бы лучше для нас – погибнуть три дня назад или оказаться между Карией и Шкианой. Здесь когда-то Син освободил меня! Здесь и теперь сходятся морские пути самых отъявленных работорговцев! Я рассчитывал оказаться здесь позже, когда свеи уберутся на зимние стойбища!

– Успокойся, капитан, – потянулась Бетула. – Право, мне жаль несчастных рабов, но думаю, что на ближайшие дни, если не недели, это море очищено от работорговцев. Даже от тех, чьи корабли стояли у берега. Ну, разве только они прятались в глубоких фиордах. Но и они пострадали и не скоро придут в себя.

– Что это такое, чекерский берег? – спросил Игнис, вглядываясь в гористый горизонт. – Ведь берег, на котором Кария и Шкиана с противоположной стороны?

– Да, – буркнул Моллис. – Его не видно отсюда. Но чекерский берег ничем нас не обрадует тоже. Чекеры ленивее данаев, они никогда не возводили свои башни у каждой бухточки. Да и берег тут голый, безжизненный. Тысяча лиг голых безжизненных скал и всего один порт-крепость Ашамшу. Но поднимись на пяток лиг в горы, и ты столкнешься с дикими прайдскими племенами, хотя сами прайдские королевства севернее. А эти дикари не подчиняются никому!

– Они такие же дикари, как ты, капитан, – заметила Бетула и, наконец, стала подниматься на ноги. – Последние годы я находила приют именно у них. Но мою деревню сожгли. Думаю, что убили всех.

Она помрачнела и как будто завяла на глазах.

– И ты с твоей силой не могла противостоять работорговцам? – удивился Игнис.

– С моей силой? – не поняла Бетула. – Что может сделать площадный певец, если ему заткнут рот? Как он покажет силу своего голоса? Этими работорговцами правил тот человек с волчьей головой. Когда он был жив, он наводил ужас. До тех пор пока ужас не стал наводить его корабль. Этот воин пробрался в нашу деревню незамеченным, отыскал меня и оглушил. Я пришла в себя в клетке. Уже там я услышала похвальбу негодяев о том, что они учинили в моей деревне. Прочее вы знаете.

– Вот уж никогда не подумал, что даку служат степнякам! – крякнул Моллис. – Обычно они приходили с севера.

– Не знаю, – нахмурилась Бетула. – Мне показалось, что степняки служат даку. И таких, как мой похититель, в степи немало. Они говорили и об этом…

– Мой корабль, к счастью, в море, а не в степи, – заметил Моллис. – Вот только команды у меня нет. А в этих краях она нужнее, чем где бы то ни было.

– Не волнуйся, – успокоил капитана Игнис. – Я рвусь домой, но слово сдержу. Пока твоя команда не будет полна, я тебя не оставлю. Тем более что тот путь, о котором ты говорил, – граница между землями Монтануса и чекеров лиг на триста севернее. Ведь так?

– Зачем так далеко забирать к северу? – удивилась Бетула. – Тем более что королевские прайды заносчивы, недоверчивы и злы. Свеи и венты вынуждают их строить высокие башни и спать с мечами под боком. Их жрецы ни на час не выходят из священных рощ. Между тем дорога на восток есть и в окрестностях Ашамшу. И я знаю ее. Это мои места. Пусть и недолго, но я жила здесь. А за перевалом Галата. Там не убивают путников и не скручивают в рабство каждого незнакомца. Я готова показать этот путь.

– А ведь ты хотел избавиться от женщины на корабле! – оживился Игнис. – А мне нужно домой. Очень нужно.

– А команда? – вскричал Моллис.

– Капитан, – подал голос Шупа. – Ты же говорил как-то, что уже бывал в Ашамшу?

– И что? – выпучил глаза Моллис. – Там не торгуют рабами, чекеры не чужды разбою, но их вера не позволяет рабства, хотя они легко перепоручают грязное дело своим друзьям. Но в Ашамшу нет рынка рабов! Случалось, его устраивали прямо на галерах в море, но не в городе. А если бы и был? Я бы купил себе команду, но у меня нет на это монет и времени, чтобы испытать каждого. Да и не таким путем я собирал ее до сего дня.

– Там рынок моряков, – напомнил Шупа. – Ашамшу – вольный чекерский город. Да, рабства там нет, но там есть женщины, вино, колдовские травы, огромный рынок краденого, драгоценные камни, золото. Там тысячи моряков, которые спустили прежние заработки и готовы к следующим. Нужно только выбрать подходящих.

– Выбрать подходящих? – оторопел Моллис. – Среди убийц, насильников, воров и негодяев?

– Но ведь не все они такие? – сдвинул брови Шупа.

– И где то сито, которым я буду намывать золотой песок в вонючей и грязной реке? – заорал Моллис.

– Твой корабль, – сказал Игнис.

– Твой корабль! – просиял Шупа.

– Люби его, – улыбнулась Бетула.

…Именно пристань Ашамшу – города, который расположился на этом месте только из-за глубокой, защищенной скалами от буйства моря бухты и взбирался серыми коробками угрюмых домов на крутой берег, словно пытался оторваться от грязной пристани и убежать в более благословенные края, подтвердила, что «Белому» несказанно повезло или с капитаном, или с худой и нескладной попутчицей, или еще с чем-то. У пристани не было не только ни одного целого судна, вовсе не было никакого, хотя из воды торчали мачты и несколько ладей и даже данайских галер грудами обломков лежали на берегу между такими же разбитыми сараями. Да и в самом городе, судя по сорванным крышам и размытым селями улицам, эти три дня отметились не только шумом дождя и завыванием ветра. Но даже в окружении этого ужаса на двух башнях, охранявших вход в бухту Ашамшу, продолжали стоять чекерские мытари, а у самой пристани, среди недавнего разорения, шумел обычный базар. Мытари, впрочем, были разочарованы пустотой трюма «Белого», хотя тут же сочли зеленую траву, бултыхающуюся на его дне, дорогущей ханейской морской капустой, которую можно и есть, и применять как снадобье при лихорадке и цинге, и даже откармливать ею скот, который, судя по взысканному мытарями побору, неминуемо должен был покрыться после такой кормежки золотым руном. Однако уже на берегу оказалось, что в городе не все ладно с продовольствием, капусту торговцы из трюма выгребли, и если не принесли барыша Моллису, то уж точно вернули нежданно потраченные на мытарей монеты.

Капитан, который слегка успокоился, на время, пока Шиару сладит с пополнением запасов пресной воды, отправился прогуляться по городу, но о наборе команды говорить пока запретил. И его можно было понять: едва «Белый» бросил якорь, как на пристань высыпала толпа моряков, напоминающих скорее бродяг. Моллис над ними возвышался, как сторожевая башня над глиняным плетнем, а когда вернулся через час, оглушенный криком торговцев, то с досадой заметил, что не то что команду невозможно набрать из этого сброда, но даже гребцов на пару лодок, чтобы дерьмо вывозить в открытое море. Хотят наняться все, на берегу полтысячи человек, подходят еще, но половина из них либо готова дать палец под отруб, чтобы только выбраться из Ашамшу, либо ничего не смыслит в морском деле. А прочие либо горазды перерезать всю команду и захватить судно, либо ни на что не способны, потому как пропитаны местным вонючим пойлом или дымом до судорог.

– Заберут их, – досадовал Моллис. – И без меня заберут. Даже если поганые пираты не появятся тут в ближайшие месяцы, заберут. Или такие же степняки на корабле, вроде того, что вез Бетулу. Либо свеи. Свеи, правда, связывают доходяг и везут в Шкиану, там большой невольничий рынок, за мелкую монету их скупают вентские князьки, чтобы устраивать маленькие битвы с собственными соседями. А степняки бросают сотню-другую в трюм, запирают без воды и пищи и ждут. Через неделю-другую открывают, смотрят, кто перегрыз глотку другому, напитался человечиной и кровью, и опять закрывают. Пока не останется десяток или два. Вот этих уже везут, чтобы влить в свои самые страшные и черные сотни. Но мне не нужны те, кто готов грызть чужие глотки! Как тут выбрать?

– И они уже знают о наборе? – сдвинул брови Игнис.

– А то не видишь? – сплюнул Моллис. – Вон! Прыгают, ждут! Я сказал по дурости, что проверять буду всех, пока не найду нужных, но нужны мне только два с половиной десятка моряков. Честных моряков. Чистых и работящих. Способных держать в руках оружие, но без гнили в груди. Закашлялись сразу, как будто я о хворной гнили заикнулся. Хотя есть там несколько лиц, есть. Но не моряки. Уже готов брать кого попало, лишь бы на мерзавцев не напороться. Ладно, если что – средство от морской качки найдется. А как известно, самое лучше средство – качка без перерыва. Или привыкнешь, или сдохнешь. Ладно, красавица? Ты где там? Вот тебе платок с моей шеи. Вот платье, взял на рынке за пару серебряных монет. А вот эта одежка на каждый день. И спутнику твоему тоже кое-что взял. Не отпускать же вас как оборванцев.

– Счастья твоему кораблю, черный капитан! – повисла на шее у Моллиса Бетула и разве только не облизала ему щеки.

– Цыц, костлявая! – вытаращил он глаза. – Только переодеваться на палубе не вздумай, а то точно придется идти в бордель, чтобы воспоминания на мягкое да живое переиначить.

– Все-таки отпускаешь? – спросил Игнис, когда Бетула умчалась в рубку. – Команду-то еще не набрал.

– Надо отпускать, – признался Моллис. – И девку надо убрать с корабля, хоть и благодарен я ей, да и что тебя держать? Вот два ярлыка, выправил у мытарей. С ними хоть до Самсума, хоть куда. Побудешь немного чекером, ничего страшного. На палубе ты подзагорел, до нилота тебе далеко, а до чекера в самый раз. Только волосы не подрезай, завяжи хвост сзади лентой или косу, смотри сам. Не отличишь. Как тебе чекерское имя Асаш? Ну и что, что ты чекерского не знаешь, я вот скоро нилотский забуду. Родители твои с острова Сепу, а там ищи-свищи. Вырезали всех чекеров на Сепу давно уже. Там только лигурры да толика иури и ханеев. А ты…

– Я знаю чекерский, – высунула голову из рубки Бетула. – Да и что ярлык… Но спасибо!

– Чем могу, – хлопнул себя по ляжкам Моллис. – И монет отсыплю, на дорогу хватит. И со стражей договорился, проводят до дозора, что на окраине. Иначе ведь на части разорвет эта стая!

– Спасибо, – поклонился капитану Игнис. – Не забуду тебя, Моллис. Надеюсь, свидимся еще. Если что, королевство Лапис примет тебя всегда.

– Не зарекайся, – вздохнул Моллис. – Ты думаешь, откуда тут столько отбросов? Война за горами, пока не захлестнула, но захлестнет. Огромное войско на севере твоей Анкиды. Свеи, венты, анты. Самые крепкие и самые разбойные народы. Ну, если со степняками не мерить. Но когда два пса одного зайца грызут, зайцу их клыки сравнивать не резон.

– Так что же, – нахмурился Игнис, – атерские королевства – зайцы?

– Да хоть кабаны, – сплюнул Моллис. – Не мне разбираться. Но свидеться буду рад. Да ты не спеши пока, рано утром пойдешь. Нечего на себя глаз тянуть. Сейчас начнется развлечение. А вот и Бетула!

– Ну как?

Девчонка закружилась на палубе, и простенькое, белесое платье вздулось колоколом вокруг ее ног.

– Лучше не бывает, – буркнул Моллис, подошел, поправил платок на тонкой шее, – вот, учись вязать морской узел, по нему каждый моряк определит, что ты в море бывала. Ладно, жил бы я на суше, взял бы тебя в дочки. Как подумаю, страшно становится, вот бы у меня в огороде все перло!

– От дождя зависит, – сделала серьезное лицо Бетула. – Жирна ли земля? Не вымораживается ли она за зиму?

– Во как? – удивился Моллис. – А я думал, что все само собой происходит!

– Без семечка – ни ростка, ни стебля, ни листа, ни плода, – пропела Бетула. – Без капли крови – ни радости, ни горести, ни песни, ни слезы.

– Так, значит, – кивнул Моллис, обернулся к борту, под которым стоял в лодке Шиару и рявкнул: – Долго ждать?! Давай! Загружай по десятку, и на борт. И чтоб ни меча, ни ножа, ничего с собой не было! Только предупреди, за вторым десятком пойдешь сразу, а те, кто мне не по нраву будет, вплавь до берега доберутся. Невелика беда, если кто и утонет, не можешь плавать, не суйся. Да тут и всего до пристани две сотни шагов. А вы ребятки, – капитан повернулся к команде, что высыпала на палубу целиком, – оружие в руки, да смотрите, чтобы беды не вышло. Друзей-то среди волков и гадов отыскивать придется.

…Лодка ходила от пристани к кораблю и обратно чуть ли не до темноты, перевозя по десятку за раз. Команда выстроилась вдоль палубы, Шиару запускал из лодки наверх у кормы по одному бедолаге, тот карабкался на борт и отправлялся к носу, где его ждали Моллис, Игнис и Бетула. До них не добирался почти никто. Многих начинало корчить еще на подходе к «Белому», многие сразу отказывались подниматься, а уж тех, кто поднялся, на борту чаще всего скручивало судорогами и заставляло сразу или через десяток шагов прыгать за борт. Дошло до того, что толпа на берегу стала что-то гудеть о колдовстве, на что Моллис рявкнул, что тем, на ком нет невинной крови, тому выворачиваться нечего, но на Бетулу покосился. А что, если и пиратов от «Белого» будет за двести-триста шагов на тошноту проворачивать, как тогда монету зарабатывать?

Купаться хотелось не всем, поэтому толпа на берегу сократилась наполовину, хотя купание продолжалось до темноты. И все же набрать двадцать пять человек удалось. Правда, среди них было с десяток крепких пареньков из галатских и иных загорных краев, которые и море-то увидели впервые в Ашамшу, но и десятка полтора бывалых моряков тоже прибыло. Каждому дошедшему Моллис бросал старый нахоритский меч и предлагал скрестить его с Игнисом. Почти у каждого Игнис выбивал меч за два или три удара, но никого, кто не был способен обучиться фехтованию, не нашел. Правда, Бетула еще сказала свое слово. Посоветовала оставить двоих морячков, которых вывернуло на полпути, но за борт они не спрыгнули. И отказала пятерым крепким, наголо обритым тирсенам, которые и по палубе без дрожи прошли, и против Игниса каждый сумел продержаться почти по минуте.

– Эти двое вымазаны, но нутро у них не испорчено, – прищурилась Бетула. – Не пожалеешь, капитан. Битая собака, если она не забита да умна, полезнее той, что не бита, да дура. А вот этих пятерых отвози на берег в лодке да выстави лучников, чтобы они Шиару горло не перерезали.

– Что ж корабль-то твой нутро их не обнажил? – удивился Моллис.

– А ты думаешь, что корабль будет за тебя паруса ставить, со звездами сверяться, мечом махать против негодяев? – подняла брови Бетула. – Ты чего ищешь в нем? Помощника или раба? Эти пятеро, будь в них хоть что-то от того, что мать им дала при рождении, лопнули бы сейчас от рвоты. Нечему в них выворачиваться, нечему казниться. Они вроде того волчьеголового изнутри. Он ведь тоже не мучился на страшном корабле. Орал от счастья! Выл, как сытый волк, пока стрела его не сразила…

…Так или иначе, а к вечеру двадцать пять молодцев смотрели на два десятка своих будущих братьев, и Моллис, который приглядывался и к тем и к другим, заметно повеселел. Хотя на берегу еще долго слышался гул, а некоторые из отринутых даже пытались забросать судно камнями.

– Не великая надежда на чекерскую стражу, – заметил Игнис, когда Моллис приказал отойти к мытарским башням и удвоил охрану.

– По окраине пройдем, – прищурилась Бетула, которая успела скинуть платье, и теперь в портах, потертых башмаках да куртке еще сильнее была похожа на прайдского мальчишку. – У башни высадимся, по мытарской тропе выйдем к городу, но в город не пойдем. Дорожка-то вон она. Мимо базара, мимо помойки так и выводит к окраинному дозору. Только идти нужно теперь, и не позже. Пока еще в борделях шумят да на улицах дерутся. А стража пусть ждет нас с утра. Я бы не доверяла здешним стражникам. Когда торговать нечем, торгуют всем.

– Хорошо, – поморщился Моллис. – Эх, детка. Будь ты потяжелее и потолще раз в десять, да черной на лицо и задницу, бросил бы я это дело и вернулся в свои края, чтобы слепить с тобой десяток ребятишек. Но колдовать бы тебе запретил!

– А дышать? – наклонила голову Бетула и тут же не удержалась, захихикала тонко и радостно.

– Что скажешь? – забросил на плечо дорожный мешок Игнис, когда тьма закутала бухту и Шиару вместе с Шупой в лодке были готовы оттолкнуться от корабля, чтобы доставить путников к началу их нового пути.

– Ничего, – буркнул Моллис. – Я так раньше Сина спрашивал, когда он уходил: чего скажешь? А он всегда отвечал: а что говорить, если и так видно?

– Жаль его, – вздохнул Игнис. – Когда я был с ним в Тире, он встретил там приятеля, который принес ему слух, что где-то у трех древних храмов за рекой Элену найден осколок одной из упавших звезд. Очень его это известие зацепило. Даже не знаю почему. А ведь я думал, что доплыву с тобой до тех краев.

– Не теперь, – развел руками Моллис. – Это уже у моря Хал, чтобы я туда поплыл, надо такой буре года три бушевать, а так-то лучше голяком раздеться, сырым мясом обвешаться да в волчью стаю на прогулку. Да и что тебе с того осколка? Мало ли их было? Вся-то и разница, что венты на том осколке с ума сошли да одного из своих вождей выше других подняли. А Сина понять можно… Он ведь из тех мест.

– Родился там? – не понял Игнис.

– Нет, – покачал головой Моллис. – Когда глубоко в собственной памяти зарывался, то три горы-храма помнил, сам говорил. И каменного льва с людской рожей – помнил. А глубже ничего, будто и нет ничего глубже. Да только что с тех его воспоминаний? Где он теперь?

– Нам пора, – ущипнула за локоть Игниса Бетула, и принц стал спускаться в лодку.

– Девку береги, – наклонился через борт Моллис. – Если узнаю, что обидел, да встречу – поджарю и съем!

– Непременно! – согласился Игнис.

– Старайся, – перед тем как Шиару оттолкнулся от борта, погладила тиковые доски Бетула.

Глава 9

Море Хал

А потом Фламма легла на дно лодки и заплакала. Она понимала, что должна сдерживаться, что время для слез, какими бы они ни были – слезами горя, отчаяния или облегчения, – не пришло, но сейчас ей хотелось плакать, и она плакала. И еще сильнее она плакала от того, что Алиус, который вел лодку в мареве невыносимой вони, позволял ей плакать и не плакал вместе с ней, а улыбался ей. Но неназойливо. Он был занят тем, что уводил свою женщину и своего еще не рожденного ребенка от опасности.

– Она родится весной, – сказала, кусая губы, Фламма. – В начале второго месяца весны.

– Она? – удивился Алиус. – Ты уверена? Ворожила?

– Нет, – она засмеялась, чтобы через секунду вовсе залиться слезами. – Я чувствую.

Он присел на мгновение, только для того, чтобы успеть промокнуть неведомо откуда взявшейся у него чистой тряпицей ее щеки, и тут же поднялся вновь. Река, забитая тленом и мертвецами, все еще не сдавалась и, унося беглецов, всеми струями хваталась за нежданную лодку, как за что-то, способное вернуть ее к жизни.

– Она нам не простит, – сказала Фламма, и именно в это мгновение перестала плакать. Теперь она говорила не о ребенке.

– Ее прощение нам и не нужно, – ответил Алиус.

– О чем она говорила с тобой? – спросила Фламма, садясь в лодке.

Город остался за холмами, между которыми петляла речка. Вокруг лежали пепелища от сожженных деревень и вытоптанные, потравленные поля.

– И что выдал тебе Вермис? – вспомнила Фламма.

– Я расскажу, – словно вывалился из забытья Алиус. – Вот, будет время, чтобы отдышаться, и расскажу. А то эта вонь… – он поморщился, – пробивается даже сквозь наше снадобье. К тому же тебя нужно беречь иначе, не так, как берегут женщину. А так, как берегут сразу двоих.

– Да.

Ее утверждение словно делало и его слова прочнее.

– И ты знаешь, то, что живет в тебе, сейчас для меня важнее и Вермиса, и Ути, и Слагсмала, и Джофала, хотя он-то теперь обязательно рыщет в руинах, чтобы отыскать нас, – заметил Алиус.

– Ты мне расскажешь о своей матери? О своем отце? – спросила Фламма.

– Непременно, – кивнул Алиус.

– Сейчас, – Фламма обернулась с тревогой. – Сейчас говори мне хотя бы что-то. Мне не по себе. Эти холмы пустынны, но если нас увидят…

– Северяне сделали все, чтобы нас никто не увидел, – заметил Алиус. – Они никогда не отличались добротой, их нравы суровы, но такого до сей поры не бывало. Похоже на то, будто садовник, пришедший в сад за плодами, не обтрясает плодовые деревья, а вырывает их с корнем. То, что происходит, это не набег разбойников, это что-то другое.

– Магия? – спросила Фламма.

– Нет, – с гримасой оттолкнул веслом полуразложившийся труп Алиус. – Во всяком случае, не та магия, которую кто-то замышляет, готовит, составляет и исполняет. Нет, это что-то вроде ненастья, напасти, болезни, которая накрывает даже не множество людей, а целые страны. Всю Анкиду. Может быть, всю Ки. Все, до чего дотягиваются лучи солнца и самые слабые сквозняки. Скверна.

– Скверна? – не поняла Фламма.

– Она самая. – Алиус уперся в неожиданную отмель, выругался, обнаружив, что и отмель состоит из полуразложившихся трупов, столкнул лодку на стремнину, продолжил: – Зараза! Как болезнь или магия, которая разносится сама собой, происходит не по воле злого колдуна, а из-за переполнения каких-то небесных или подземных чанов со страшным варевом. Эти свеи не похожи сами на себя. И венты, и анты, я был в этих краях, даже тут жил… со своим наставником. Но дело в том, что вот эта… тень, которая легла на нас, она ведь застилает не только тех, кто и так был в тени, а всех! Вспомни Ардуус. Вспомни Пуруса Арундо! Даже я, не вхожий в дворцовые покои, почувствовал, что он изменился, разве не так?

– Мне не хотелось бы вспоминать человека, которого я считала отцом, – стиснула зубы Фламма. – Хотя бы потому, что он убил мою мать. И убил моего настоящего отца.

– Прости, – Алиус воткнул весло в ил, остановил лодку. – Кажется, мы приплыли…

– Куда мы приплыли? – поднялась на ноги Фламма.

…Течение реки почти остановилось. Замедлилось. Вода, перемешанная с грязью, тленом, обожженным древесным мусором, раскинулась болотом. Всюду стоял смрад. И по левую, и по правую руку болото подпирало возвышенности, в которые обратились дальние холмы, хотя с севера подъем уже напоминал взгорье. Окружая долину реки полукругом, подъемы казались гигантскими валами, подобными тем, которые случаются, когда, забавляясь, мальчишки бросают валуны в весеннюю грязь. Но вместо такого валуна в полулиге от обратившейся в поганое болото реки сверкали черным глянцем, подобно основанию огромного здания, странные камни.

– Уходим, – закинул на плечи мешок Алиус, помог выбраться из лодки Фламме, потом взял весло и резким ударом пробил днище.

– Что это? – спросила Фламма, показывая на камни.

– Следы великанов, – ответил Алиус. – Одно из семи мест, куда упали семь звезд. Те, которые сопровождали Бледную Звезду, подобно семи спутникам. Я уже бывал здесь.

– Я не об этом, – протянула руку Фламма. – Это что?

Глянец огромных камней, который напоминал спекшуюся глазурь на праздничных хлебцах, по верхней кромке был словно подернут серой крошкой, колыхавшейся, как живая…

– А вот этого не было никогда… – сморщился Алиус. – Это сэнмурвы. Не видел прежде их в таком количестве. Не бойся, они нажрались мертвечины до такой степени, что не могут летать. Но следы великанов нам придется обойти по дуге. Будь ты Джофалом, куда бы ты бросилась нас искать?

– Туда, куда мы должны пойти, – нахмурилась Фламма. – Меня захватили близ Тимора, в Тимор мне и бежать. Искать спасения и предупреждать о скорой беде. Поэтому мы должны отдалиться от реки и уходить к востоку, к отрогам Хурсану. Горными тропами до Обстинара двести лиг. Ну и сотня лиг до отрогов. Или же забирать на запад. Венты, уходя от Иевуса, там все разграбили, им там делать нечего. Возможно, мы дойдем до Рефы и даже проберемся в Рапес. С прайдами можно договориться, переждать у них войну.

– Если она будет недолгой, – кивнул Алиус. – Но до Рефы мы дойти не успеем. И до Обстинара – тоже. Поверь мне, через два-три часа воины Джофала будут уже здесь. А потом разделятся и пойдут на восток и на запад.

– А мы? – не поняла Фламма.

– А мы пойдем на север, – сказал Алиус.

– В вотчину свеев? – не поняла Фламма. – На берег моря Хал? А потом? Даже здесь до конца лета осталось чуть больше месяца, а на севере оно еще короче. Зимы суровые, пищи почти нет. К тому же там свеи у себя дома! А у нас ребенок!

– Ну, не везде они у себя дома, но только там нас не будут искать, – твердо заверил ее Алиус. – И уж я постараюсь, чтобы зиму мы провели в тепле и достатке. Мы пойдем на северо-восток, в землю Этуту.

– К диким валам? – удивилась, даже остановилась на мгновение Фламма. – К тем валам, которые ушли на север столетия назад, когда их прежняя столица Хатусс была сожжена и отправлена на дно реки? К самым неуступчивым и злым жителям севера? Даже свеи не смогли покорить их, хотя свейские острова Асбу под их мертвыми берегами!

– Это ты точно заметила, – согласился Алиус. – Под их мертвыми берегами. Берегами, на которых даже в короткое лето не распускается ни травинки. А луга, что расположены в предгорьях, напоминают мелко порезанные лоскуты. Никто не покоряет диких валов. Ни их новый Хатусс всего в пять тысяч жителей, которые живут боем морского зверя, ни родовые башни по берегу Этуту, ни нищий валский король, что сидит в башне в городе Киккула, свеям не интересны. У валов нет богатства, а стены их башен сравнимы со стенами Иевуса. Никто не будет грызть стальной орех ради ядрышка величиной с маковое зернышко. Ну, а дикость валов сильно преувеличена. Я провел со своим наставником десять лет назад в одном из селений всю зиму. Старик, который нас привечал, уже тогда почти ничего не видел. Он выплакал глаза, когда его жена умирала, а маленькую дочь, отправившуюся за снадобьями к соседям, или снесло со скал ураганом, или угораздило попасть в лапы голодной росомахи или даже заблудившейся шайки свеев или антов. Впрочем, той истории уже тогда было лет пять, а теперь прошло еще десять. Но крышу над головой он нам пообещал в любой срок.

– Если он еще жив, – усомнилась Фламма.

– Обратимся к его соседям, – успокоил ее Алиус. – Они суровы, но просты. К тому же всякий лекарь в тех краях подобен великому магу, а мы неплохо справлялись со своим делом. Но уж там нас точно никто не будет искать.

– Я бы сама себя не стала искать в тех краях, – с беспокойством начала вглядываться в ставшие уже близкими камни Фламма. – Никогда не видела столь огромных камней. Разве можно их сдвинуть с места? Даже если люди облепят их со всех сторон, они не сдвинут их и на ладонь! Что это было за строение, до того как звезда испекла его, обратила в стекло?

– Никто не знает этого, – пожал плечами Алиус. – Такие же огромные камни, покрытые каменной глазурью, и в основании Иевуса. Но иури, которые живут в тех краях тысячелетия, тоже не знают, что было на их холме, до того как эти древние камни они приспособили под основание своих стен.

– И таких мест семь… – продолжила Фламма.

– Мест, куда упали звезды – семь, – уточнил Алиус. – И я был везде, кроме трех храмов за рекой Элену, которые, кстати, как-то убереглись от такого воздействия… Но следов древних, которые называют по-разному – где следами великанов, где следами богов, – множество. Нужно только видеть. Они в разных местах. И далеко на юге, в стране Мелухха, и еще дальше, в дзоргайских джунглях, и уж точно подо льдами Иштану и Ахарру.

– И ты везде был? – расширила глаза Фламма.

– Нет, – засмеялся Алиус. – Те пятнадцать лет, которые мой наставник Син и частью времени наш общий наставник Йор пытались сделать из меня угодника и хорошего мужа для прекрасной Фламмы, слишком малый срок, чтобы обойти всю Ки. Но в шести местах падения звезд я был. Они не так далеки. И вот эти камни, и камни Иевуса – самое большее, что можно рассмотреть. Все остальное – и пепелище через реку от Самсума, и черные камни Тимора, и черные камни Этуту, которые, кстати, мы и собирались исследовать той зимой с наставником Сином, они лишь пепел после сгоревших святынь. Разве только Бараггал сохранил часть своих камней, но он перестроен, и вокруг него Светлая Пустошь, хотя мне доводилось побывать и в ней. Поверь мне, нам будет хорошо в Этуту. Я уверен в этом.

– А ты уверен, что будешь хорошим мужем для прекрасной Фламмы? – спросила она.

– Это единственное, чем я намерен серьезно заняться с сегодняшнего дня, – ответил он.

Они поднялись на гору к вечеру и, обернувшись, уже не могли рассмотреть, есть ли возле великих камней воины Джофала. Зато они успели рассмотреть тонущую в холодном тумане водную гладь моря Хал. До него, обиталища льдов, белых медведей, морского зверя и свеев на узких ладьях, нужно было пройти еще не менее двух-трех десятков, а то и большего количества лиг.

– Земля Карму под нами, – произнес Алиус. – Северный край Анкиды. Дальше – море Хал, в который впадает великая река Элему. В ясную погоду видна земля на горизонте – это остров Халку. Он принадлежит свеям. Так же, как острова Асбу в свейском проливе между землей Дуггае и землей Этуту. А дальше на восток – море Салму, в которое впадают сразу несколько рек, в том числе и Нану – обиталище антов и северный путь в Эрсетлатари.

– Будь я на окраине Светлой Пустоши, не была бы столь встревожена, – призналась Фламма.

– Боюсь, что сейчас нет ни одного уголка во всей Ки, где нам не пришлось бы тревожиться, – сказал Алиус. – Идем. До темноты мы успеем пройти еще десяток лиг.

Им пришлось пройти долгий путь. И, наверное, Алиус правильно все рассчитал, потому что погони за собой они так и не почувствовали. Или Джофал ограничился поиском беглецов в руинах Шуманзы, но об этом путники могли только гадать. Они шли вдоль холодного берега на восток, держась скал, и почти не заходили в редкие валские деревни, жители которых, казалось, даже и не слышали о войне, начатой ордами свеев с их королевством. За две недели, загоревшие, обветренные, не встретившие ни одной разбойничьей шайки, они добрались до маленького Хатусса, спустились к порту и сняли комнату на двоих на постоялом дворе для моряков. Двор пустовал, хозяин встретил постояльцев как родных, объяснил безлюдье берега тем, что эта война, которую, по слухам, затеяли свеи, венты и анты, отвлекла от его постоялого двора тех, кто исправно приносил ему звонкую монету, особенно на исходе второго летнего месяца, когда самый бой зверя. Но, с другой стороны, эта война на пользу. Всю мерзость под себя подгребла и погнала на юг, где эту мерзость перемелют воины Ардууса.

– Однако сколько погибнет тех, кто не мерзость? – спросил Алиус. – Я слышал, что тысячи невинных были убиты в Иевусе, в Шуманзе?

– Невинных не бывает, – задумался хозяин. – Хотя смотря с кем сравнивать. Я, конечно, не невинный, но по сравнению с некоторыми разбойниками, что иногда заваливаются ко мне, просто исхожу сиянием святости. Но тут ведь как? За все надо платить. И платят всегда не те, кто должен. Вот, пролей я вино на пол, лужа ведь сама не вытрется? Высохнет – будет пятно. Нужна тряпка. Вот. Вот все эти, о кого северная мерзость будет перемалываться, они и есть тряпка. Только вытирают не вино, а кровь…

– Свою собственную в том числе, – напомнил Алиус.

– Ну, уж куда деваться, – развел руками хозяин и хитро взглянул на Фламму, которая, несмотря на загар и обветренность, словно расцвела за эти две недели. – А сами-то далеко собрались? Если подальше от войны, пока самое оно, а если еще куда дальше, даже не знаю.

– Лекари мы, – сказал за Фламму Алиус. – Смею надеяться, что хорошие. И вправду хотим убраться подальше от войн и бед. Думаем, дойти до крепости Мом в устье Нану, затем подняться по реке до Аммы. Вроде бы в Северной Лаэте нужны врачи?

– Ага, – скривился хозяин. – Значит, по рабской тропе до рабского царства перед самой осенью? Четыре тысячи лиг? Через антский разбой, метели, гнус, диких зверей, льды, цингу и без особого багажа и тысячи охранников? И к тому же ты, парень, судя по роже, лаэт, жена твоя вроде как руфка, не чистая, правда, и никто из вас ни разу не даку с острым мечом и с волчьей головой. Что я могу сказать, путнички? Если вы такие же лекари, как ходоки, то я и занозу вам вытащить не дам.

– А шею вправить? – поинтересовался Алиус. – Направо со скрипом, а налево всем телом? Суставы смазать? Левая рука-то выше плеча не поднимается уже? А левая нога опухает к вечеру, в башмак не влезает? Давно не бегал, как мальчишка?

– Давно, – усмехнулась Фламма, взглянув на оторопевшего хозяина. – Но бегать не бегать, а ковылять приходится. За ночь до ветру с десяток раз встает. Сейчас еще ничего, а что будет зимой? Да и то ладно, а жжение в горле и боль в печени после жирного? А голова трещит к перемене погоды так, что рыбаки приходят о штормах справиться?

– Так вы не только от болезней… – восхищенно прошептал хозяин, – вы никак и от старости лечите?

– От старости вряд ли, – рассмеялся Алиус, – а от глупости случается. Да и какая старость? Сколько тебе, хозяин? Ты же лет на шесть меня старше! Сорок два? Сорок четыре?

– Сорок три, – прикусил жирную губу вал.

– Сорок три… – покачала головой Фламма. – Мозги уже есть, силы еще есть. Опыта, чтобы дерьмо перешагивать да золото в грязи замечать, выше крыши. Жизнь только начинается. Знаешь, хозяин, почему даку и дакиты живут дольше людей?

– Потому что им больше положено? – почесал затылок хозяин.

– Того, кем положено, нет уже давно, – отрезал Алиус. – Потому что срок свой иначе числят. Так что кто кладет, тот и подбирает. Как думаешь, хозяин, стоят две недели со столом в твоем дворе, чтобы ты избавился от своих болячек и забегал, как мальчишка?

– Да хоть до весны оставайтесь! – воскликнул хозяин.

– Ну, до весны не до весны, а на пару недель останемся, – прищурился Алиус. – А что касается четырех тысяч лиг, так наш путь не на один год. И уж поверь нам, хозяин, если мы любого антского князька от болячек, подобных твоим, избавим, так он до самой Аммы опекать нас станет!

– Если только не посадит на золотую цепь, – цокнул языком хозяин.

– Что же, – пожал плечами Алиус. – Уйдем вместе с цепью, зато несколько лет горя знать не будем. А пока что, добрый человек, скинь-ка рубаху, ощупать да прослушать тебя надо. Да не косись на мою жену, она таких, как ты, сотнями латала и на ноги ставила.

Через неделю хозяин постоялого двора и в самом деле забегал, как молодой. Хотя поначалу и не понимал, зачем ему кроме снадобий нужно обходить ежеутренне с немалым весом на поясе весь Хатусс, да особым образом до скорого пота махать руками и ногами, но к концу второй недели втянулся. А уж сколько к концу второй недели было залечено и выдрано зубов, вправлено рук, ног, сломанных ребер и больных спин – и счету не поддавалось. Даже местный валский князек удостоил неожиданных лекарей визитом, пожаловался на одолевшую его под осень гнойную сыпь, благосклонно принял лечение и одарил пару особыми ярлыками с княжескими вензелями и сусальной оберткой. В конюшне появились две крепких северных кобылки, а мешки с припасами стали раздуваться и обратились седельными мешками. К концу второй недели, когда Фламма уже начала поговаривать, что надо бы задержаться в Хатуссе, тем более что и листва пожелтела на редких деревьях, и холодные дожди зарядили, Алиус загрустил. Сказал, что будь он так же умел и сведущ в болезнях, как теперь, двадцать лет назад, то его матушка жива была бы до сих пор, потому что болезнь ее он распознал только через много лет после того, как матушки не стало. И что отец его тоже мог бы жить, хотя и мучили его старые раны. И что сам он не княжеских родов, но отец его из далекой Лаэты, в которой служил старшим проездной башни в самом Бабалоне, и род его ничуть не моложе родов любого атерского королевского рода. А уж с тиморским родом даже и перекрещивался когда-то, поэтому и Алиус с Фламмой очень давняя, но родня. Тридцать лет назад его отец получил рану в схватке с разбойниками на перевале Бабалон, со службы за увечье и для сбережения пансиона был изгнан и отправился со знакомым купцом на север через пустыню Эдин-на-зу, древние бастионы Миту, города Кунук, Зеру, Саму, Бабу, Аштарак и другие вплоть до Тимора. Два года длился тяжелый путь. Отец по дороге умер, мать заболела, деньги почти кончились, а доказательств родства с тиморскими вельможами со смертью отца не осталось. Так и сгинул бы Алиус, если бы не стал бродяжничать и не наткнулся на угодника Сина.

– Ты к чему это сейчас рассказываешь? – не поняла Фламма. – Намекаешь на то, что долгие переходы вредят семейной жизни?

– Нет, – рассмеялся Алиус. – Это я рассказываю тебе о своем отце то, что обещал. А долгие переходы, может быть, легкости семейной жизни не добавляют, но иногда спасают жизни человеческие. Славы мы за эти две недели прихватили изрядно, да только что мы с нею будем делать, когда докатится она до свеев? Или ты думаешь, что Джофал, Слагсмал или Ути не сложат одно с другим?

– И что же нам остается? – нахмурилась Фламма, которая уже начала привыкать к валскому городку и его молчаливым обитателям.

– Дорога, – ответил Алиус. – Только больше никаких врачеваний и никакой славы. Хотя бы до места. На эту зиму нашего запаса хватит, а с весной будем осматриваться. Зимой и свеи плохие воины, посмотрим, чем все это кончится.

– Весной нас уже будет трое, – улыбнулась Фламма.

– Тем более, – сказал Алиус и объявил сборы.

Провожать лекарей, которые, наконец, вняли разумным советам и отказались идти на восток, а решили отправляться через прайдские королевства в Самсум, вышли не менее двух сотен горожан, добавляя к и так нелегкой поклаже стойких лошадок, подарки и подношения. Фламма плакала, а Алиус обещал всем горожанам вернуться, предполагая, что уже весной выполнит обещанное.

…К полудню Хатусс скрылся из глаз, к тому же зарядил мелкий снег, ранний даже для этих мест, и пара свернула с западной дороги на южную, а потом уже повернула и на горную восточную тропу. Именно по ней, вдали от холодного берега моря Хал и свейского пролива, за полторы недели Алиус и Фламма миновали черное звездное пепелище Этуту и вышли на окраину городка Киккула, в котором стоял суровый, но неказистый замок валского короля. Алиус тут же рассказал Фламме, что именно сестра этого правителя молодой девчонкой вышла замуж за правителя Бэдгалдингира, и по сей день зовется Ситула Рениссус, урожденная Керусса, Фламма закивала, вспоминая маленькую, но основательную седую царственную валку, но Алиус не дал спутнице отдыха, и тут же повлек ее на пустынный восточный тракт, с которого, не доходя до самого восточного валского городка Мины двадцати лиг, свернул к северу. Именно тут, на крутом берегу холодного свейского пролива, за полсотни лиг до начала антского моря Салму, пресного от впадающих в него рек, стояли, подобно черным зубам умершего великана, неприступные башни. Большая их часть была пуста, в некоторых еще жили отростки древних валских родов, но вокруг царило запустение. Редкие овчарни и можжевеловые заросли перемежались с пустырями и коптильными сараями, каждому из которых было никак не меньше ста лет. Как сказал Фламме Алиус, люди, которые жили в древних башнях, были так бедны, что даже помойки не накапливались у их жилищ.

Добравшись до самой древней из башен, Алиус обрадовался мерцающему огню в бойнице на высоте в десяток локтей, оставил лошадей у рассохшейся коновязи близ столь же древнего сарая и направился к узким каменным ступеням, что вели путника к дубовой двери на высоте тех же десяти локтей.

– Не слишком удобно, – объяснил крутой подъем Фламме Алиус, – зато безопасно. Основание всякой башни – монолит. Крушить ее тараном бессмысленно. А брать приступом еще более бессмысленно. Хотя, надеюсь, в этой башне будет храниться великая драгоценность. А дрова для растопки печей наверх можно будет поднимать и рычагом с блоком. Я тебе покажу, хотя поднимать буду, конечно же, сам.

– Ты так говоришь, будто нас уже приютили, – с тревогой прошептала за спиной Алиуса Фламма.

– Старик Эту Этемму жив, – отвечал ей Алиус. – Все говорит об этом. И огонь, и масло на сарайном замке, и выловленный плавник для растопки печи. Да и козы мне почудились в сарае. Сейчас увидишь. Главное, чтобы он не выжил из ума и не ослеп окончательно. В любом случае подлечим его, если что.

– Главное, чтобы он еще и не оглох, – заметила Фламма после того, как Алиус заколотил в дверь.

Им пришлось подождать минут пять, пока где-то далеко не раздались шаги и глухой голос не произнес по-валски:

– Кого еще принесло в тягость слепому Эту?

– Не в тягость, дядюшка Эту, не в тягость! – закричал Алиус. – Это я, тот самый нерасторопный и бестолковый лаэт, которого ты ругал за неправильную растопку печи! Алиус Алитер! Помнишь, я зимовал у тебя с наставником – угодником Сином? Ты еще предлагал усыновить меня, если я наберусь ума-разума. Ума-разума я так и не набрался, а вот без крыши над головой в суровую зиму остался. Да еще и вместе с женой. Не приютишь в обмен за оплату, еду и лекарскую помощь? Син научил меня кое-чему. Твои кости по-прежнему мучат тебя?

– Алиус? – нерешительно спросил через дверь старик. – Тот самый, который сжег курицу на вертеле?

– Тот самый! – обрадовался лаэт. – Но теперь я гораздо более умел в обращении с вертелом.

– А что стало с добрым угодником Сином? – поинтересовался старик.

– Не знаю, – признался Алиус. – Наши пути разошлись на время. Но еще год назад он был здрав и бодр.

– Кому-то здравие и бодрость, а кому-то болезни и слепота, – заскрипел старик и загремел запорами.

Дверь в башню открылась, и в лицо путникам дохнуло теплом, гарью и запахом несвежего старческого тела.

– А ну-ка, – старик, который оказался высоким, худым и длинноволосым, сверкая мутными, невидящими глазами, вытянул руку, нащупал лицо Алиуса и быстро провел по носу, ушам, скулам, лбу, подбородку. – Точно он, Алиус Алитер, бестолковый лаэт, из которого мастер Син собирался сделать умельца и угодника.

– Надеюсь, что ему это удалось, – поклонился старику лаэт.

– А где баба твоя? – сдвинул брови старик.

– Я здесь, – прошептала Фламма и шагнула вперед.

– Ты здесь? – замер словно пораженный молнией старик и вытянул дрожащую руку. – Ты?

Он коснулся сначала носа Фламмы, потом ее щек, лба, провел ладонью по волосам, отбросил суковатый посох, на который опирался, сжал лицо Фламмы в ладонях и, обливаясь слезами из незрячих глаз, повернулся к Алиусу:

– Лаэт! Где ты ее сыскал? Где ты сыскал мою девочку! Мое пропавшее счастье! Мою единственную отраду! Как ты помог найти ей дорогу домой! Ути! Ути моя! Солнце для слепого старика! Глаза для слепого старика! Сердце для слепого старика!

Фламма замерла, словно окаменела.

– Ути Этемму, – пораженно прошептал Алиус. – Как я не догадался…

Глава 10

Ардуус

После того как первый месяц лета залил все дождем и обратил в болота даже обычную сушь вдоль границ Светлой Пустоши, ударила невыносимая жара. Нет, дожди изредка случались, и в запасшихся влагой лесах можно было отыскать спасительную тень, но в Ардуусе даже крепостные стены нагревались так, что можно было не только получить ожог, если прислониться к ним спьяну, но и мгновенно протрезветь по той же самой причине. И в самую макушку лета король великого Ардууса – Пурус Арундо, которого, несмотря на славицы во время коронации, пока еще не называли императором, как всегда, находил отдохновение от жары в своих прежних покоях в старом замке, лежа в выдолбленной из известняка ванной прямо в шерстяном хитоне, позволяя время от времени верному слуге выжимать себе на лоб губку. Он с удовольствием бы отправился в центральную башню цитадели, на верхушке которой всегда дул холодноватый ветер, и даже солнце, несмотря на свою близость, не было столь безжалостным, и были видны бесчисленные шатры впервые собираемого войска великого Ардууса и новые села и деревеньки, спешно обживаемые переселенцами из Эрсетлатари, но именно сегодня случился день приема. К сожалению, в суматохе последних недель день приема случался чуть ли не ежедневно. К счастью, обычно прием ограничивался важными сановниками и теми из подданных, встречу с которыми считал необходимой сам Пурус. Со всеми прочими просителями разбирались вельможи рангом ниже. Или даже несколькими рангами ниже.

Сейчас Пурус, полузакрыв глаза, выслушивал доклад нового мастера тайной стражи, которым назначил одного из неприметных людишек, что заслужили доверие тем, что были тенью Пуруса еще тогда, когда и он был всего лишь прыщавым принцем, а не правителем великого царства. Звали мастера тайной стражи Деменсом. Он выглядел простаком – имел невысокий рост, вечно взлохмаченные волосы и рожу, скорее присущую бесталанному торговцу или пьянчуге мельнику, мельница которого сгорела года три назад да так и осталась в виде пепелища. Все это вместе с добротными, но вечно потертыми или неверно подобранными одеждами и вошедшей в поговорку рассеянностью располагало к тому, чтобы числить Деменса среди недотеп, которые скорее достойны жалости, чем презрения, тем более что поводов бояться его Деменс пока что ардуусским вельможам не давал. Так что все его близкие и неблизкие знакомцы назначение Деменса мастером тайной стражи сочли утонченной издевкой Пуруса над своим давним подопечным. Хотя и прежний чин Деменса, а последние десять лет он служил управителем ардуусских темниц, ничего, кроме насмешек, не вызывал. А между тем Деменс, о чем не знал никто, кроме Пуруса, был опасным воином и изощренным убийцей еще до своего назначения в ардуусскую тюрьму. Пурус имел множество недостатков, сам знал о них и раздражался на самого себя больше, чем на кого-либо, но он же имел и немало достоинств. И одним из них было то, что, отринув те случаи, когда его бешеный нрав требовал немедленного утоления внутренней мерзости, он всегда видел собственную выгоду и порой был способен разглядеть ее на несколько лет вперед. Так молодого паренька Деменса, который был сыном замкового дворецкого и напарником Пуруса в детских, порой жестоких играх, он приметил давно. Оценил его преданность, стойкость к невзгодам и даже боли, равнодушие к деньгам, приверженность к кажущейся нелепой даже самому Пурусу детской дружбе, жесткость ко всем, кого он не относил к друзьям, а значит, жестокость ко всем, кроме самого Пуруса, почтительность и покорность по отношению к правителю, а также острый ум и холодную решительность и отправил сначала в Даккиту, а потом в Самсум. И там, и там Деменс был представлен как выходец из атерской знати, о точном происхождении и имени которого знать никому не следовало. На деньги Пуруса Деменс скромно существовал в укромных постоялых дворах и одновременно постигал науку убийства, слежки и единоборства у лучших мастеров этого дела, которых только мог сыскать через свои вельможные знакомства Пурус. За пятнадцать лет соответствующего усердия Деменс неплохо продвинулся в своем деле, во всяком случае, несколько последних наставников были отринуты им самим по той причине, что не могли научить его ничему, чего бы он не знал сам или чем не владел если не в совершенстве, то в той степени, которая позволяла и ему самому примерить балахон наставника. Так или иначе, уже порядком забытый в Ардуусе, Деменс вернулся в родной город и стал управлять городскими темницами. Мало кто знал, чем он занимался за толстыми стенами узилища. Иногда в город прорывались слухи, что в темницах происходит страшное, но или слухи были едва различимыми, или страшное и в самом деле отпугивало даже слухачей, но все слухами и ограничивалось. Одно только было известно, что многие из тех, кто попадал в узилище, исчезали навсегда. И если кого-то, опять же по слухам, встречали в дальних городах под чужими именами, то ведь могли и обознаться, мало ли похожих лиц среди анкидских народов, к тому же чаще всего исчезнувших за высокими стенами не встречали никогда, и длинная труба над узилищем частенько дымилась, и зола на городскую свалку вывозилась такая жирная, что с бурьяном бороться не было никакой возможности. К тому же и сами тюремщики, к чести Деменса, никогда не заплывали жирком, всегда были подтянутыми, скромными и тихими подданными короля Ардууса и, наверное, ими и оставались, когда отправлялись пожить в какие-то иные города и даже королевства. Можно было только надеяться, что новый начальник узилища, которым стал один из помощников Деменса, сохранит все эти благочинные порядки и ничем не подведет своего недотепу предшественника.

Теперь Деменс сидел в двух шагах от Пуруса и вполголоса пересказывал ему последние новости. Знаком великого доверия было то, что Деменсу, единственному из вельможных подданных Пуруса, дозволялось, заходя к правителю великого Ардууса, иметь нож на поясе. Даже воевода и мастер стражи Ардууса Мурус не только оставлял оружие в дворецкой, но и снимал кольчугу и весь прочий доспех, включая подбитые бронзовыми бляшками сапоги. Конечно, Деменс мог подозревать, что слуга, поливающий на голову Пурусу теплую воду, кроме всего прочего и личный телохранитель короля, и даже подозревать в худом и раболепном служке выходца из лигуррских убийц, знаменитых тем, что они управлялись со своим делом голыми руками, но нож был слишком большим перевесом, чтобы оказанное королем доверие своему мастеру пошатнулось.

– Середина лета, – принял очередные струи воды на лицо Пурус. – Неужели эта сушь продлится до середины осени?

– Боюсь, что тайная служба не сможет ответить на подобный вопрос, – беззвучно растянул в улыбке губы Деменс. – Я бы справился у магов, но они противоречат друг другу. Или смеются надо мной.

– Нет уж, – скривил губы Пурус. – У магов спрашивать не надо. Пусть уж Софус с ними разбирается, а я спрошу уже у него. Я никак не могу добиться от них ясности в том, как их магические ордена будут помогать великому Ардуусу противостоять врагам, а ты о погоде… Лишь с одним удалось пока сговориться – на всех воротах в дозоры включены послушники орденов. Ни один неизвестный колдун в город проникнуть не должен!

– Схвачен и препровожден в темницу для немедленного разбирательства, – позволил себе поправить короля Деменс. – Конечно же, при участии почтеннейшего Софуса. Но вряд ли эта добыча будет обильной. Я не ошибся. Степные таны и в самом деле рыщут по всей Анкиде, выкупают, похищают, отбивают всякого, у кого есть хотя бы задатки колдовского дара.

– Значит, ни кузнецов, ни оружейников, ни воинов, а именно колдунов! – задумался Пурус. – Иногда мне кажется, что они собираются штурмовать не атерские крепости, а Светлую Пустошь или даже Сухоту… А что на севере?

– Тянут время, – улыбнулся Деменс, – но скоро нападут. Такую свору нельзя удерживать долго. Это не степняки, которые, словно пыль под ногами танов, словно охотничьи псы. Это свеи, анты, венты. Каждый из них мнит себя если и не равным вожаку, то уж, во всяком случае, великим воином. Я удивляюсь, что они до сих пор повинуются своим правителям, и это единственное, с чем я пока еще не разобрался. Правда, ходили слухи о каком-то осколке одной из семи звезд, который нашла какая-то вентская жрица, но ни об алтаре, ни о поклонении этому осколку ничего не слышно.

– А что с предположением правителя Эбаббара? – со скрытым раздражением произнес Пурус. – О том, что один из камней Митуту нашел свое пристанище среди воевод разбойников?

– Софус ведь тоже согласен с таким предположением, – осторожно заметил Деменс. – Правда, он же считает, что ниспослание камня Митуту кому бы то ни было может означать не только великую силу, но и великую кровь, которой требует этот камень. И проливается именно та кровь, которая к нему ближе. То есть кровь тех же свеев, вентов и антов!

– Да уж, – вздохнул Пурус. – Если бы Энки был чуть добрее к своим прихожанам, он бы давно натравил свеев на вентов и антов или наоборот.

– Я бы не полагался на доброту богов, – ответил Деменс. – Конечно, боги всегда посылают смерть нашим врагам, но эта смерть может явиться после нашей собственной гибели. К тому же кто знает, в чем заключается божественный промысел?

Потирая руки, Деменс тихо захихикал.

– Ну, договаривай уже, – поморщился Пурус. – Ты явно что-то разнюхал?

– Разнюхал, – кивнул Деменс. – Все, что я делаю для моего короля и Ардууса, это очень важно. И я отчитаюсь перед тобой, мой дорогой Пурус, за каждый свой шаг. Но сначала я позволю себе напомнить то, о чем уже говорил и что уже просчитал. Ударов, которые будут нанесены по Великому Ардуусу и которые нам предстоит пережить, будет все-таки три…

– Два войска северных разбойников и орда степняков, которая пока еще клубится далеко на юге? – усмехнулся Пурус. – Выдержим. Наши реки так же сберегают нас, как наши крепости. На случай долгой осады и долгой войны уже теперь сохраняются запасы зерна, вялится мясо и рыба, сушатся фрукты. Оружейники трудятся без устали. Воины, от безусых юнцов до седых ветеранов, не щадят себя в неустанных упражнениях. А как ты хотел, Деменс? Империя рождается из сражений и крови. Иначе никак!

– Будет три удара, – спокойно повторил Деменс. – Первый удар – с севера. Джофал или Слагсмал пойдет через Касаду, чтобы уничтожить любую угрозу для себя с запада. Прайды на равнину не сунутся, Махру слаба, Самарра, Галата и Экрон не полезут в эту войну, пока она не придет к ним в дом, тем более что они боятся степняков. Между ними и степняками лишь узкое море и корабли, которые степняки рассылают по всей Анкиде, настораживают. Второе войско северян пойдет на Обстинар и Тимор. Может быть, они не возьмут крепости, но уничтожат деревни, скот, поля. С Валой и Иури поступили именно так.

– И не отправятся домой с награбленным? – прищурился Пурус.

– Нет, – вздохнул Деменс. – Они изменились. Они сойдутся у Абутту. Где-то там им придется дать битву. И это будут не два удара, а один!

– Их почти триста тысяч… – нахмурился Пурус.

– Думаю, будет меньше, – ответил Деменс. – У тебя тоже почти триста тысяч. Сейчас сто, еще столько же подгоняют доспехи, но если ты соберешь всех…

– А степняки? – скрипнул зубами Пурус. – Как долго ждать удара с их стороны? Год? Два?

– Не знаю, – покачал головой Деменс. – Они могут напасть уже этой зимой. Им невыгодно давать тебе отдых после победы над северянами. Но тут я не поручусь. Нельзя предсказать логику дикарей. Но война неизбежна.

– Значит, в победу над северянами ты все-таки веришь! – зло ударил кулаками по краям ванны Пурус.

– Я верю и в победу над степняками, – склонил голову Деменс. – Будет очень тяжело, очень. Но все встанут за Ардуус. И уже порядком истерзанная Тирена с остатками сил, и Самсум, и даже все королевства с другого берега моря. Особенно после нашей победы над северянами.

– Ее еще нет, этой победы, – мрачно проговорил Пурус и подумал, что сегодня же нужно попасть в ардуусскую цитадель, взять меч императора и больше с ним не расставаться. Даже прикосновение к драгоценному клинку, которого касался сам Энки, успокаивало Пуруса.

– Будет, – уверенно проронил Деменс. – Думаю, что будет и третья победа. Но останется ли кто-то жив после?

– Ты снова о третьем ударе? – скривил губы Пурус. – Что же, Лучезарный поднимется из Светлой Пустоши и поведет на нас своих мертвецов?

– Это было бы самым худшим исходом, – побледнел Деменс. – Но третий удар будет со стороны Эрсет. Или сотни тысяч беженцев тебя не убедили? А ведь это лишь капля от тех народов, что населяют пространства Эрсетлатари!

– Там тоже разные королевства, разные народы, разные интересы, – отрезал Пурус. – Да, там берет силу поганый Храм Света, но никто не может объединить Эрсет! Для этого нужен Лучезарный! Но даже если бы явился кто-то схожий, то ему потребовался бы не один год! Понимаешь, не один! И он уже начал бы действовать!

Последние слова Пурус почти прокричал.

– Белый мор прекратился, – прошептал Деменс. – Порты в море Тамту еще не открыты, но мор уже пошел на спад.

– И это признак усиления Эрсет? – поднял брови Пурус.

– Белый мор – не обычная чума или холера, – заметил Деменс. – Он направляется внешней силой. Где бы ни случилась эта зараза, ищи мурса. Если она была в нескольких местах – нескольких мурсов. Странно как-то совпало – манны начали давить на вольные города, и в них случается белый мор. Но едва манны захватывают власть во всей земле Саквиут, во всей южной Анкиде – от моря Тамту до гор Сахату и от гор Габри до границ истерзанной Тирены, как мор пропадает!

– Значит, мурсы служили маннам? – скривился Пурус.

– Вот! – поднял палец Деменс. – Но ведь мор был и в городах на другом берегу моря Тамту! И он прекратился и там.

– И что это означает? – нахмурился Пурус. – Не хочешь ли ты сказать, что степняки служат наследникам Лучезарного в Эрсет?

– Мурсов не так много осталось после битвы у Бараггала, – прошептал Деменс. – Правда, мы не знаем, что хранится в подземельях Донасдогама, в них ведь так и не удалось проникнуть. Но их в любом случае не много. И то, что они исчезли, значит, что они нужны в другом месте. В Эрсет!

– Белый мор, что ли, устраивать? – не понял Пурус.

– Нет, – вздохнул Деменс. – Мурсы могут и многое другое. Но связь Эрсет и степняков несомненна. Ты же сам говоришь о том, правитель, что, если бы кто-то хотел поднять против тебя Эрсет, он бы начинал действовать. И мурсы это только часть его действий. Давай же вновь обратимся к степи. Судя по слухам и доносам, степь бурлит. И не только в связи с дождливым началом лета, пышными пастбищами, приходом диких племен с юга. Хотя уже это странно, племена с юга не воюют с привычными степняками, а сливаются с ними.

– Ну и что? – мрачно спросил Пурус.

– Большинство танов и немало воевод на юге – даку, – обронил тихие слова Деменс. – Не странно ли это, даку в земле Саквиут? Не странно ли это, кочевники не воюют друг с другом, хотя их в степи теперь столько, сколько не было никогда? Их объединяет не сила, не жажда, не злоба, а вера. Храмовники Храма Света ходят по степи с ордами! Белые балахонники всюду!

– До Эрсет через перевал Бабалон от Ардууса более четырех тысяч лиг! – повысил голос Пурус.

– Если выйти год назад, как раз время добраться, – улыбнулся Деменс. – К тому же через Амму и Валу примерно столько же, но даку на севере нет. Разве только скупщики рабов, их никогда не было столько, сколько теперь. Но и мухи слетаются на свежее дерьмо. И вот новости, из-за которых я просил тебя принять меня именно сегодня. Заранее прошу простить меня за то, что я начал не с них. Долина Истен-Баба не близка, моих людей там почти нет. Король, королева и принцесса Даккиты убиты две недели назад. На трон посажен принц Фамес.

– Кем убиты? – прошипел Пурус.

– Думаю, что тем же, кем коронован их наследник, – склонился в поклоне Деменс. – Во всяком случае, править будет не он, а они. Более точно мы узнаем чуть позже, я уже отправил туда людей. Но в самой Дакките у короля Халибса не было врагов. Поэтому ответ напрашивается сам собой, это дело Эрсет.

– Эрсет велика! – выкрикнул Пурус.

– Балзарг, – развел руками Деменс. – Молодой король Атеры, который, как говорят, уже подмял под себя, связал вассальными договорами половину королевств Эрсетлатари. За ним стоит Храм Света и его предстоятель Вененум. Боюсь, что шестьдесят тысяч умелых даккитских воинов не придут к нам на помощь. Скорее наоборот.

– Что еще? – отрывисто спросил Пурус. – Главное ты уже сказал?

– Сегодня утром было совершено неудачное покушение на кого-то из правителей северян, – встал Деменс. – Мой человек не был близко, нам неизвестно, кому из них ниспослан камень Митуту, но так как серьезно ранен Слагсмал, можно предположить, что камень у него. Может быть, и этот мифический осколок звезды. Нападала женщина, и она погибла.

– Опять эти неуловимые Слуги Святого Пепла? – поморщился Пурус. – Ничего не удалось о них узнать?

– Пока нет, – поджал губу Деменс. – Но их точно нет в Уманни, хотя кое-что там произошло пару недель назад. Рухнула древняя башня уманнской цитадели.

– Когда-то она должна была рухнуть, – отмахнулся Пурус.

– Наверное, – кивнул Деменс. – Но все, что я могу пока сказать, так это то, что это не сила Единого Храма. Храм слаб. Его четыре основы вместо того, чтобы объединиться, тянут каждый в свою сторону, что, может быть, и не плохо. Но это и не сила инквизиции, потому что мастер инквизиции и все инквизиторы, которых и полусотни человек не наберется, все они на виду. Бездельничают.

– Тогда кто?! – воскликнул Пурус. – Кто их направляет? Тоже Эрсет? Или степняки? Ну, уж не северяне. Хотя кто их знает, две силы сплелись в их войске, вдруг одна пытается тайно перемочь другую?

– Ты забываешь о главном, правитель, – напомнил Деменс. – Мы узнали о возрождении этого ордена только в связи с камнями Митуту. Эти убийцы в платьях появились месяцы назад.

– Тогда кто?! – еще громче крикнул Пурус.

– Кто-то, обладающий силой, какой бы она ни была, – предположил Деменс. – Кто-то, обладающий ясной целью. Пока что я вижу только три возможных просвета в этом мраке. Эрсет, Эбаббар или кто-то из Великих Мастеров Магических Орденов. Нужно выяснить цель покровителя этих убийц и по цели узнать его в лицо.

– Так узнай! – плеснул кулаками в ванне Пурус. – Хотя герцог Эбаббара – Флавус Белуа столько сделал для Ардууса. Скорее бы он прибыл. Мне нужно поговорить с ним… И все-таки эти Слуги Святого Пепла не всемогущи. И Слагсмала не сумели убить. И Игниса Тотума. А ведь Ардуусу камень был ниспослан через принца Лаписа, его они упустили. Может быть, к счастью. Где бы он был теперь… Хотя где он теперь?

– Однако одаренного камнем Митуту предстоятеля Храма Последнего Выбора, Алдона, Слуги Святого Пепла смогли убить, – сказал Деменс.

– Точно так, – скривился Пурус. – К тому же тот оказался мурсом. А предстоятели прочих храмов теперь поносят друг друга. Но где тот камень?

– Неизвестно, – пожал плечами Деменс. – Судя по всему, продолжает омовение в крови.

– Ладно, – стиснул ладонями виски Пурус, выхватил у слуги губку и смочил ею лицо. – Надеюсь, что мне не нужно настаивать на поисках этого ордена? Голова разболелась от жары. Будь короче! Или ты закончил?

– Следов Фламмы не обнаружено, – склонился в еще более низком поклоне Деменс. – Судя по всему, она успела встретиться с королем Тимора и погибла вместе с ним. Но полной уверенности нет. Но твое приказание выполнено, свейский отряд, который участвовал в убийстве известного тебе лица, уничтожен. Правда, достать удалось только двоих. Все прочие погибли сами.

– Потери свеев велики? – удивился Ардуус.

– Только в одном отряде, – хихикнул Деменс. – Да, я тоже подумал, что за убитого кто-то мстит. Что ж, в таком случае этот мститель весьма сведущ!

– Постарайся узнать об этом как можно больше, – прищурился Пурус. – Еще что?

– Семья твоего племянника, Лауруса Арундо, найдена, – снова хихикнул Деменс. – Она в Самсуме под чужим именем. Он хитрил, когда говорил о том, что отправил их в Туршу. Но отболтается, в Турше его семья и в самом деле была. Продавала домик, но мне удалось проследить ее до Самсума.

– Пока не трогать, – мрачно бросил Пурус. – Но держать на виду.

– Мать Лауруса Арундо, твоя сестра Монедула, при смерти, – продолжил Деменс. – После того как ты отказался принять ее, у нее случился удар. Софус не сможет ей помочь. Она уже не придет в себя.

– Дальше, – потребовал Пурус.

– И опять о камнях, – вздохнул Деменс. – Следов принца Лаписа пока не обнаружено. Судя по всему, он действительно побывал в руках Ордена Воды, но Никс Праина была в Ардуусе, и ее подручные упустили принца.

– Вместе с камнем, – прикрыл глаза и стал размышлять вслух Пурус. – И он еще жив, потому как Флавус Белуа сообщил мне, что переход камня от одного камненосца к другому определяется даже средним магом. Словно звезда вспыхивает на небосводе! Звезда, которую видно и днем. То есть камень пока у Игниса Тотума. Знать бы, где именно прочие камни. Думаю, Никс Праина рассчитывала извлечь камень в его полноте. Самонадеянная дура. Я говорил с Софусом, он считает, что нынешние маги этого сделать не могут. Только тот неизвестный, который владел Змеиной башней в Алу, мог их собрать. Софус говорит, что, скорее всего, у него был волос Лучезарного, на котором они висели во время битвы при Бараггале. Или шнур, не знаю. Хотел бы я знать ответы на все эти вопросы. Во всяком случае, Никс Праине камень не покорился. Ты уже докладывал мне, что она нанимает убийц, чтобы отыскать и прикончить Игниса Тотума? Никс Праина – женщина, страсть в ней порой берет вверх над разумом! Знаю-знаю, – поморщился Пурус в ответ на невольное движение Деменса. – Я и сам порой слуга собственной страсти. Но я не женщина. А она…

Пурус задумался, потом прошептал:

– Все же он ей досадил так, как мало кто мог бы. Думаю, что обрушил великую Магическую башню Ордена Воды в Самсуме именно он. Ты понимаешь, что это могла сделать только сила камня? Он должен быть в Ардуусе!

– И для этого принца следует доставить в Ардуус живым, – уточнил Деменс.

– Именно так, – отрезал Пурус.

– Понимаю, – ответил Деменс. – Но ты не должен беспокоиться. Почти все убийцы, которых наняла Никс Праина, мои люди. И им известно, что тебе Игнис Тотум нужен живым.

– Чтобы сделать его мертвым, – сладостно прошептал Пурус и тут же сузил взгляд. – Во всяком случае, становится ясным, что Слугам Святого Пепла Никс Праина не покровительствует. Значит, из шести камней Митуту мы примерно представляем, где находятся пять. Один где-то вместе с канувшим в неизвестность Игнисом Тотумом. Один где-то на севере у Слагсмала или близ него. Один на юге. Один на востоке. Хотя Софус не уверен, несколько раз ему казалось, что отсвет с востока ярче прочих. Но об этом еще будет время подумать. Еще один камень, тот, что был дарован мерзкому храмовнику Алдону, растворился где-то возле поганой язвы Светлой Пустоши. А ведь он тоже мог достаться Ардуусу! То есть мы не знаем ничего!

– По словам Софуса, да, – кашлянул Деменс. – Все же я больше не по магической части. Но у меня есть еще одно известие…

– Убит еще какой-нибудь король? – презрительно скривился Пурус.

– Нет, – многозначительно поднял брови Деменс. – Я говорил с известным тебе магом. Ты понимаешь…

То, что собирался сказать Деменс, не должен был знать никто. Даже верный омыватель лица и телохранитель короля Ардууса. Точнее, неизвестными должны были остаться имена.

– И что он тебе ответил? – прищурился Пурус.

– Он сказал, что может примерно предсказывать расположение камней. Их сила столь велика, что ткань пространства, что бы он ни понимал под этими странными словами, испытывает напряжение. И по ее звону или скрипу можно определить примерное нахождение камня. Но недолго, до тех пор пока сила камня не будет вплетена в сущее. Она уже вплетается. А если носитель камня сведущ в законах натяжения ткани пространства, проще говоря – сведущ в высшей магии, он способен ускорить это сплетение. И тогда распознать камень можно будет только по его действию.

– Например? – не понял Пурус.

– Замирение вентов, антов и свеев, – развел руками Деменс. – Скажи мне кто-то еще полгода назад об этом, я бы высмеял его! Но нельзя рассчитывать на то, что камень будет действовать непременно. Этот маг уверен, что у камней имеется собственная воля. Вспомни о седьмом камне, правитель!

– Помню, – усмехнулся Пурус. – Хотя тот же Софус предполагает, что его нельзя называть камнем Митуту. Он не связан со Змеиной башней. Его видели только дважды – во время падения Семи Звезд и на шее Лучезарного под Бараггалом. Где он, никто не знает.

– Этот маг знает, – понизил голос Деменс. – Он почувствовал его. На миг. Очень недолгий миг. Это было в середине апреля, на юге. Тот камень, что давит оттуда, на миг словно удвоился!

– Вот откуда грозит беда, – процедил сквозь зубы Пурус. – Флавус говорил нечто подобное.

– В любом случае следует торопиться, – причмокнул губами Деменс. – Если мы хотим найти камни, нужно спешить, пока они не затаились. Этот маг предложил помощь. Он примерно знает, где должен объявиться Игнис Тотум. Почувствовал это. Мои люди там есть. Маг уже передал весть своим слугам. Если мои наемники справятся с мальчишкой, он поможет сопроводить его в Ардуус. А Никс Праина… Отдадим ей труп Игниса, когда в нем уже не будет камня.

– Ты хочешь сдать ему своих убийц? – удивился Пурус.

– Разве их жизнь дороже Ардууса? – качнулся Деменс. – Хотя меня это несколько напрягло. Но он сказал, что будет сопровождать моих людей с их грузом незаметно для них. И попробует вмешаться, если у них что-то не получится. И я думаю, что его слова не были бахвальством. Я не мог не согласиться. Такими союзниками не бросаются.

– А ты уверен, что этот маг служит только нам? – спросил Пурус.

– Я уверен, что он служит только себе, – вздохнул Деменс. – Но что нам мешает сверить его слова с его делами?

– Дальше, – потребовал Пурус.

– Почти все, – вздохнул Деменс. – Твои герцоги служат тебе. Твои храмовники служат тебе и Энки. Твои маги в некотором недоумении и растерянности. Или в собственных замыслах. Да, еще королева Кирума, несчастная Фрустра, умерла. Ненадолго она пережила своего мужа. И последнее… Из Даккиты пришло странное известие. Не то, чему следует верить, но то, на что следует обратить внимание. В убийстве королевской четы и принцессы обвинена принцесса Лаписа – Камаена Тотум.

– Вот как? – удивился Пурус. – Кстати, что это значит – моих людей там почти нет?

– Я отправил туда кирумских лазутчиков, – прищурился Деменс. – Через кирумского воеводу, но с точным заданием и лучших. Своих я пока берегу. Как уговорено по твоему повелению, кирумцы должны убить родственника королевы Лаписа и сестру наставника принцев Лаписа. И ждать там принцессу Лаписа. Собственно, ждать ее больше негде.

– И она там, – задумался Пурус. – А если они не справятся?

– Тогда нам лучше всего будет забыть о ней, – улыбнулся Деменс. – Может быть, навсегда. Есть мошки, что жалят. А эта только кружится. Да и что с того, пусть ее боится тот, кто ей досадил.

– Хорошо, – закрыл глаза Пурус. – Кто там еще?

– Воевода Мурус и Тела Тотум, – сказал Деменс.

– Пусть зайдут оба, – приказал Пурус. – Только запомни, Деменс. Тела Нимис.

– Как будет угодно Вашему Величеству, – улыбнулся Деменс.

Они зашли одновременно. Утомленный, но собранный Мурус и взволнованная, побелевшая от напряжения Тела. Пурус медленно окинул их обоих взглядом, кивнул своим мыслям, затем предложил Мурусу пройти за стол писца, взять пергамент, перо и записывать то, что ему предстоит сделать в ближайший день. Воевода оставил Телу одну, отошел в сторону, неумело зажал в пальцах перо, окунул его в краску.

– Я скажу, когда писать, – медленно проговорил Пурус и перевел взгляд на неудавшуюся герцогиню. – Ты пришла спрашивать или просить?

– Слушать, – горько вымолвила она после не слишком долгой паузы.

– Тогда слушай, – предложил Пурус. – Раздевайся.

Она промедлила секунду, после чего начала распускать завязи и сбрасывать с себя сапожки, платок, летнее платье, нижнюю рубаху, пока не осталась голой. Мурус замер с пером в руке, словно заклинание камня обрушилось на него.

– Иди сюда, – приказал Пурус Теле, а когда та приблизилась, в восхищении покачал головой. – Ты все еще очень красива. Забирайся в ванну. Вот так. Осторожно. Вода теплая, но все равно приносит облегчение. Ублажи меня. Да, вот так. Вот так.

Пурус перевел взгляд на Муруса:

– Записывай. Первое. Отозвать из Аббуту тиморского наместника Милитума Валора. Я назначаю его воеводой стражи Ардууса. Вместо тебя, Мурус. Пусть сын Вигила Валора, герцог Адамас Валор, видит, что мы чтим память его отца и отдаем должное его мужеству.

Мурус скрипел пером.

Пурус глубоко вздохнул и продолжил:

– Второе, я назначаю тебя, Мурус, воеводой дружины в десять тысяч клинков. Хватит покрываться жиром в Ардуусе. Ты пойдешь с нею на юг, в Аштарак. Присоединишь к себе дружины Аштарака, Хонора и Утиса, проведешь переговоры с Диной и Тиреной, передашь повеление Флагруму Краниуму собирать полное войско из воинов Бабу, Раппу и Араманы. И твое войско, и его должны быть готовы как прийти на помощь Ардуусу в войне с северянами, так и оборонять Ардуус от южных разбойников. Записал?

Мурус кивнул и тут же попытался подняться.

– Сиди! – приказал Пурус. – Побежишь, когда я отпущу тебя. Отправишь немедленное приглашение на переговоры королю Бэдгалдингира! Я готов принять его, его старшего сына Тутуса или герцога Алки Импиуса Хоспеса. Дело безотлагательное!

– Дальше! – Пурус вытянул руки и стал наматывать на кулаки мокрые волосы Телы. – Отправь посыльного в Лапис к моему брату Кастору. Он назначается воеводой войска Ардууса. На время войны регентом Лаписа останется его жена Кура Тотум, тьфу, демон, Кура Арундо! Но мать юного герцога Пустула Тотум, она же Пустула Адорири, вместе с дочерью должна перебраться на время в Ардуус. Дочь Процеллу может оставить пока в Лаписе, но сама срочно сюда. Мне там две кошки в одной клетке не нужны. Я здесь найду дело для матери герцога. Демон! Там еще старшая сестра покойного короля. С ней-то что делать…

Мурус замер.

– Дальше! – после некоторой паузы отрицательно мотнул головой Пурус. – Выделить пять тысяч молодых ополченцев, вооружить их и подчинить моему племяннику, старшине восточной проездной башни Ардууса – Лаурусу Арундо. Направить его на север. Его удел – Тимор, Обстинар и восточный Аббуту и часть Валы. Мне нужно, чтобы войско северных разбойников не знало покоя.

– Это смерть, – негромко произнес Мурус.

– Или слава, – отчеканил Пурус. – И еще один отряд в пять тысяч человек, который будет делать то же самое в западном Аббуту, в части Касаду и Махру. Я скажу позже, кто будет его воеводой. И вот еще. Передай храмовникам, что в каждом дозоре должен быть инквизитор со всей амуницией и что каждый последователь Храма Света должен быть на месте ослеплен и казнен самым жестоким образом. Но до окончания войны с севером и до моего специального повеления – никаких дел с моими подданными! И в любом случае – ни одной казни без моей воли. С магическими орденами я буду говорить завтра, – и добавил с долгим вздохом облегчения: – Иди.

Мурус поднялся, невольно бросил взгляд на виднеющийся из ванны стан Телы и, пытаясь чеканить шаг босыми ногами, вышел из зала.

Пурус приподнял Телу за уши. Вода стекала по ее волосам. А в ее глазах стояли слезы.

– Ты хороша, – успокоил ее Пурус. – Не сетуй на судьбу. Она такая, какая есть. Я многое сделал для тебя. Позволил тебе претворить твой замысел, поскольку король Лаписа был единственной занозой, которую я не мог вытащить сам. Но ты оказалась не единственным игроком. Все пошло не так, как мы с тобой сговорились. И я опять помогаю тебе. Разыскиваю для тебя Игниса и Камаену, чтобы ты могла спать спокойно и утолить свою ненависть. Готов убить их для тебя. И я даже запретил трогать свеев, которые малой дружиной задержались в Лаписе. Пусть забавляются с бывшей старой девой Патиной. Все, что ты просишь. Послушай, я даже унижаю тебя сам, хотя мог бы поручить это кому-нибудь еще. Ты это ценишь?

Тела судорожно закивала.

– Или ты хочешь убраться в отчий дом под начало своей невестки Римы Нимис? – спросил Пурус.

– Нет, – прохрипела Тела.

– Тогда давай, начни все сначала, – предложил ей Пурус. – Ты еще молода, красива, сильна и мудра. У тебя даже есть несколько лет, чтобы родить другого ребенка. И я все еще верю в тебя.

– Что я должна буду сделать? – с трудом произнесла Тела.

– Второй отряд, который будет сражаться на западе Аббуту, – твой, – сказал Пурус.

Часть вторая

ВЕСТИ

Глава 11

Баб

Крохотный даккитский дворик, сжатый до десятка шагов глинобитной, высотой в полтора человеческих роста выбеленной стеной и таким же беленым домиком, ничем не походил на дворы небогатых подданных лаписского короля. Скамья у стены соседствовала с чахлой вишней на клочке живой земли и подобием бассейна или врытого в грунт чана в углу. Даже для огородика не нашлось места у жилища безымянного обитателя Гранитной улицы, и вряд ли двор дяди Камы – Авункулуса Этли был большим. Впрочем, до размера ли двора было теперь Каме или Глебе? Они прикрыли за собой ворота, остановились, положив руки на рукояти мечей, замерли на долгие пять минут, после чего внезапно ожившая Эсокса удивила их во второй раз. На крыше дома раздался тихий шелест, и принцесса Даккиты тенью соскользнула во двор почти с безоблачного неба.

– Тссс, – приложила она палец к губам и, оглянувшись, толкнула дверь в дом. Створка беззвучно повернулась на щедро смазанных жиром петлях, и спутницы последовали за Эсоксой внутрь. Только там, в полумраке даккитского жилища, Эсокса позволила себе обнять и Глебу, и Каму и даже обнаружить в уголках глаз что-то, похожее на слезинки.

– Все плохо, – повторила она вполголоса, косясь на крохотное, выходящее на улицу оконце. – И будет еще хуже.

– Куда уж хуже-то? – выдохнула Глеба. – Что же стряслось? Неужели удар по затылку твоего неуемного братца привел к такой беде?

– Если бы от подобных ударов рушились королевства, то они бы не успевали создаваться, – горько заметила Эсокса, сдернула со стоявшего у стены сундука половичок, вынула корзинку, расстелила льняной платок, стала доставать лепешки, сыр, овощи, бутыли с легким даккитским вином. – Ешьте. Если обойдется, расскажу кое-что. В следующий раз поесть удастся не скоро. Только тихо!

– Да уж приучились уже, – с одобрением посмотрела на Каму Глеба.

– Я ждала вас еще вчера, – Эсокса говорила тихо, посматривая в окно, словно была обеспокоена чем-то. – Сама здесь – четвертый день. Загнала четырех лошадей, выехала через общие ворота прочь из Даккиты, обратно вернулась за мзду беженкой под чужим именем. Да, беженцы еще есть, точнее, вновь появились. Но уже другие. Пока их мало, но будет много. Кажется, мне удалось затеряться среди них, они еще плохо знают друг друга. Я вошла в город, покрутилась на рынке, оторвалась от слежки, которая была приставлена за мной, может быть, на всякий случай. Сбросила все, что у меня было, в гостинице на Пекарской улице, в другом конце города, и пришла на эту улицу. Впрочем, что там у меня было… Ничего… Через уличного мытаря, подрядив на это дело одного из алчных торговцев на рынке, я купила два домика. Этот и следующий. Купила бы тот, что примыкает к дому твоего дяди, Кама, или соседний, но пустовали только эти. И хорошо, что не купила те… И вот четыре дня изображаю служанку неведомо куда исчезнувших хозяев.

– Разве ты не могла обратиться к воеводе крепости Баб? – прошептала Глеба. – Он бы помог тебе!

– Как? – поинтересовалась Эсокса. – Сказал бы, что я не убита двумя мерзкими негодяйками, а жива? Предъявил бы меня дружине крепости Баб? Ты еще ничего не поняла, Глеба? Даккиты больше нет. Мой отец, – Эсокса как будто сглотнула комок желчи, клацнула клыками, проглотила слезы, – проспал свое королевство. Или же не успел его спасти. К тому же воевода крепости Баб мертв. Объявлен убитым или умершим – не важно. Думаю, что и воевода Кагала мертв. Тем, кто пришел к власти в Дакките, прежние воеводы не нужны.

– Подожди, – мотнула головой и отставила кубок с вином Кама. – Разве к власти в Дакките пришел не принц Фамес? Кто убил короля и королеву? Или же они вроде тебя? Спрыгнут с крыши и тоже расскажут нам какую-то историю?

– Не расскажут, – прошептала, закрыв глаза, Эсокса. – Боги всемогущие, а ведь я и в самом деле думала, что сопровождаю тебя, Камаена Тотум, в наиболее безопасное для тебя место… Еще неделю назад мне казалось, что я хорошо понимаю тебя. Чувствую. А теперь мне кажется, что и не понимала, и не чувствовала. Разве только теперь… Я видела смерть своих родителей.

– Видела? – в ужасе прикрыла рот ладонью Глеба.

– Да, – кивнула Эсокса. – После того как вы удалились, я оставила Фамеса связанным, вышла, сказала его охранникам, что через пару часов они могут зайти за своим управителем, а сама направилась в замок. Мне нужно было поговорить с матерью. Может быть, и с отцом. Это дошло до предела. Не до предела моего терпения, но грозило страшным. Что бы ни происходило, я все равно помнила, что Фамес мой старший брат. Да, он еще ребенком позволял себе немало гадостей, хотя и был достаточно скрытен и умен, чтобы не обнаруживать черное нутро, но, демон меня раздери, все еще был моим старшим братом!

– Ты очень добра, – холодно прошептала Глеба.

– Глупа, ты хотела сказать? – усмехнулась Эсокса. – Или слепа? Хотя ты имеешь право так говорить. Я даже подумала, что если бы ты свернула ему шею во время одного из тех случаев… Хотя Даккиту это вряд ли спасло бы. Даже будь мой отец прозорливее, что бы он смог сделать? Когда с горы сходит каменная лавина, в горной деревушке гибнут все – и те, кто живет в шалашах, и те, кто возводит прочные бастионы…

Эсокса помолчала мгновение, смахнула слезу с щеки.

– Не знаю, может быть, зачарованный сэнмурв нагадил в его колыбель, когда она стояла на открытой веранде замка Абуллу? В любом случае, слишком много мерзости дышит поблизости от Даккиты, чтобы недоумевать об источнике скверны. А может быть, так сошлись линии судьбы? Я не верю, что есть семьи, которые во всех поколениях плодят одних негодяев, хотя некоторым это удается лучше прочих. Так вышло. Чего уж теперь сожалеть о том, что невозможно исправить?

– Невозможно исправить? – сдвинула брови Кама. – Даккита может выставить до шестидесяти тысяч воинов! Постоянной стражи в королевстве пять тысяч воинов! Не самых плохих, я полагаю!

– Ты хорошо слушала наставников, – кивнула Эсокса. – Я тоже старалась учиться. Вот Глеба приносила мне свитки из книгохранилища замка. Я многое из них узнала. Кстати, насколько я помню из них, дружина Лаписа невелика, всего полсотни человек или около того. Но войско для столь невеликого царства более чем приличное – пять тысяч клинков! Они помогут тебе вернуть трон, если ты сейчас окажешься в Лаписе? А удержать его?

Кама стиснула зубы, промолчала.

– В замке постоянно находятся двести стражников, – продолжила, понизив голос, Эсокса. – Полсотни стоят во внутренних дозорах, остальные отдыхают. Если кому-то надо уйти в город, на замену из городской стражи присылается столько же воинов, сколько уходит. Все расписывается заранее. Все учтено, и все затвержено наизусть… Кроме одного. Я никогда не приходила к матери, воспользовавшись главным входом. Да, прочие ворота заперты, но башни Абуллу стары, между камнями достаточно выбоин, чтобы забраться до самого верха. А дозорные на башнях, которые смотрят на скалы Хурсану, всегда покрывали меня. Когда я еще была девчонкой. У них даже имелся моток веревки, чтобы бросить упрямице на тот случай, если ее нога или рука соскользнет с камня… Собственно, дозорный меня и спас…

Эсокса замолчала, подошла к окну вплотную, прислушивалась к чему-то несколько секунд, потом продолжила рассказ, но говорила уже тише:

– Я поднялась наверх, оставила дозорному монетку на сладости детям, пошла по стене к переходу во внутреннюю цитадель. Внизу, во дворе при свете факелов, толпились стражники. Без оружия. Примерно человек пятнадцать. Ждали, когда к главным воротам подойдут их вечерние сменщики. Те, наверное, уже подходили. Я миновала еще два дозора, перешла в цитадель, но не пошла сразу к матери. Я поднялась к себе. В свою любимую комнату в восточной башне цитадели, которую покинула в надежде, что Фамес все-таки отстанет от меня!

– Да, – мертвенным голосом произнесла Глеба. – Я прожила там с тобой пять лет. Но не смогла защитить тебя.

– Брось, – поморщилась Эсокса. – Ты бы легко свернула ему шею. Фамес всегда был слишком ленив, чтобы уделять достаточно времени упражнениям с оружием. Это я тебе запретила. И об этом я тоже думала, когда сбросила пыльное покрывало со своей забытой постели и дала волю слезам. Наверное, я пролежала так с час. В конце концов, ведь мне было и стыдно перед тобой, Кама, – прошептала Эсокса. – Поверь мне, ошибка твоего брата – ничто рядом с мерзостью моего…

– А потом… – прошептала Кама.

– Потом все произошло стремительно, – сказала Эсокса. – Я хотела отловить мать на галерее, по которой она уходила в свою спальню, она всегда ложилась поздно, и пошла наверх. Проходя над большим залом, я услышала скрежет клинков и посмотрела вниз. При свете ламп несколько воинов бились со стражниками отца. Чужих воинов. Это было страшно. Никто не кричал, раздавался только скрежет клинков. Нет, это было еще страшнее. Их было пятеро. И они не бились со стражниками отца. Они убивали их. Виртуозно, стремительно. Мой отец и моя мать были уже мертвы.

– Может быть, ранены? – прошептала Глеба.

– Их головы были отсечены, – медленно произнесла Эсокса. – Я уже могу говорить об этом. Наверное, ветер осушил мои слезы, пока я летела в Баб… Я выскочила на стену, побежала прочь, глянула вниз и увидела чужих воинов, которые складывали в кучу мертвых стражников. Они выносили их из казармы. Значит, они убили всех.

– Пятнадцать? – поразилась Глеба. – Против двухсот?

– Я бы не хотела, чтобы ты когда-нибудь столкнулась с такими же воинами, – ответила Эсокса. – Они двигались, как даку. Может быть, среди них и были даку. И я не знаю, сколько их вошло в замок, когда открылись ворота. Но внизу я еще увидела Фамеса. Не скажу, чтобы он был весел или бодр, но никто не скручивал ему руки, он стоял во дворе, смотрел на трупы и даже разговаривал о чем-то с одним из чужих.

– И что же ты сделала? – спросила Кама.

– Я вспомнила о тебе, – повернулась к ней Эсокса. – Да, как это ни странно, вспомнила о тебе. И о том, что мне сказал Йор: эта девочка должна быть в безопасности. А если она будет в опасности, ты должна быть рядом с ней.

– Разве дакит с окраинной улицы Ардууса вправе распоряжаться даккитской принцессой? – не поняла Кама.

– Он не просто дакит, – вздохнула Эсокса. – Он мой наставник, и он угодник.

– Угодник? – не поняла Кама.

– Да, – кивнула Эсокса. – Не простой, но угодник. Запомни, угодники не только те, кто ходит в балахонах и лечит нищих. Ими могут быть и торговцы, и вельможи, и кто угодно. Тот, кто не причиняет зла и служит добру.

– Что же, все приличные люди – угодники? – усомнилась Кама.

– Те, кого посвящает в угодники другой угодник, – сказала Эсокса. – Но быть приличным человеком уже хорошо. Дакиты тоже могут быть угодниками. Говорят, что среди угодников случались и даку. Кстати, твой наставник, Сор Сойга, тоже мог стать угодником. Но судьба сложилась так, что он стал тем, кем стал. Хотя разве ты уверена, что он не был угодником?

– Не знаю, – вздохнула Кама.

– Даже если и нет, – прошептала Эсокса. – И я стала тем, кем стала. Если, конечно, я стала хоть кем-нибудь. Но теперь, кажется, ничто не мешает мне стать угодником.

– Энки пресветлый! – вскочила на ноги Кама и прошипела: – Ты ведь женщина!

– Успокойся, – мотнула головой Эсокса. – Я говорю не о том, чтобы стать мужчиной, а о том, чтобы стать угодником. Почему ты думаешь, что колдуньей, воительницей, даже убийцей женщина может быть, а угодником нет?

– Тогда уж угодницей… – пробормотала Кама.

– Как знаешь… – зло поклонилась Эсокса. – В любом случае, угодником может быть кто угодно, но их мало. Очень мало. И я все еще не угодник. Но сейчас ты в опасности, Кама, и я рядом с тобой. Я пролетела всю Даккиту, и меня не догнали только потому, что всякий раз на почтовом дозоре я забирала лучшую лошадь. Но теперь выигрыша в скорости нет. Если за мной и за вами была погоня, она здесь.

– Подожди, – осторожно начала говорить Глеба. – Может быть, следует просто переждать? Спрятаться? Затаиться? Двести охранников в замке… Это не убийство правителя, которое можно свалить на кого-нибудь. Это двести смертей. Воины Даккиты не овцы и не цепные псы. Они почувствуют неладное.

– И что они сделают? – прищурилась Эсокса. – Я тоже думала об этом. Произошедшее не было случайностью. Случайностью был только приход Фамеса в мой дом. На больших восточных воротах стояли чужие воины. Они были в доспехах Даккиты, но я не знала их лиц. Я пролетела их на скорости, они впускали какой-то обоз с востока. И вот, что я скажу вам, что-то случится еще. Что-то, что объяснит все.

– Да, – прошептала Глеба. – Когда я выкатывала повозку с Камой из ворот Кагала, мне тоже лица стражников показались… чужими. Что это значит?

Эсокса не ответила, перевела взгляд на Каму. И Глеба посмотрела на Каму.

– Вы думаете, что это все из-за меня? – оторопела она.

– Нет, – медленно произнесла Эсокса. – Но то, что внутри тебя, предвестник того, что вокруг нас.

– Ты чувствуешь? – прошептала Кама. – Ты догадалась?

– Йор сказал мне, – качнулась Эсокса. – А угодник из Бэдгалдингира подтвердил. Его зовут Бенефециум. Я уже упоминала его имя. Он специально спускался из большой башни, чтобы взглянуть на тебя до того, как к тебе подошла я. Я сама ничего не чувствую. Во всяком случае, не чувствовала раньше. Ты хорошо прячешь это. Но сама прячешься плохо. Твой дядя убит.

– Убит? – замерла Кама.

– Да, – кивнула Эсокса. – И люди в соседних домах тоже. Во всяком случае, из этих домов не доносится ни звука. Они все убиты.

– Этими же… чужаками? – вымолвила побелевшими губами Кама.

– Не знаю, – прошептала Эсокса. – Но дядя твой убит, скорее всего, ими. И ты знаешь их. Помнишь тех двоих стражников из обоза, что старались не смотреть в нашу сторону? Я их видела здесь, у дома твоего дяди. Они не были лазутчиками Даккиты. Я преувеличила отцовскую заботу обо мне.

– И они убили Скурру Сойга! – стиснула кулаки Кама. – Отчего же они не убили меня по дороге от Бэдгалдингира!

– Не были уверены, что ты – это ты, – пожала плечами Эсокса. – Да и мы были на виду, и они. К тому же те, кто послал их, поручили убить сначала тех, к кому ты могла прийти. У твоего дяди они тебя и ждали…

Эсокса хотела сказать что-то еще, но вдалеке раздался приглушенный хлопок, словно упала скамья или полка сорвалась со стены.

– Ну вот, – побледнела принцесса Даккиты, наклонилась к сундуку и вытащила из него свой меч. – Я чем-то выдала себя. Но ведь и они не слишком ловки? Уронили лавку… Только что нам с их неловкости? И ни доспеха, и ничего больше у меня нет.

– Подожди, – Кама вслед за Эсоксой и Глебой тоже обнажила свой меч. – Но если эти двое те самые стражники, то их нечего бояться. Я видела, как неуклюже они двигались. Они опасны, только если окажутся за спиной.

– Брось, – почти беззвучно произнесла Эсокса. – Те стражники тоже нашли свою смерть. Я слышала короткую схватку. И слышала стоны одного из них, его пытали. И запах мертвой травы доносился, которым заглушают вонь разложения. Думаю, что теперь нам угрожает кое-кто посерьезнее.

– Но почему кое-кто посерьезнее пришел к моему дяде? – прошипела Кама.

– Потому что в нем течет кровь бывших королей Фаонтса! – ответила Эсокса. – Того Фаонтса, наследницей которого стала Даккита. Так же, как в тебе. Все корни должны быть вырваны. Все ради одного Фамеса. Впрочем, я не уверена, что и он будет устраивать их долго…

– Их? – не поняла Кама.

– Ты умеешь драться вслепую? – отмахнулась от ее вопроса Эсокса.

– Вслепую? – повторила в недоумении Кама.

– Схватка в замковом закутке, – коротко бросила уже полузабытые Камой слова Эсокса и задернула оконце занавеской. – Только не говори мне, что Сор Сойга не учил тебя этому.

«Учил», – подумала Кама и тут же беззвучно упала на руки, умудрившись не зазвенеть мечом, и откатилась в угол, к стене, где замерла, приготовив не только меч, но и нож.

– Моя дверь, – прошелестела Глеба, и почти в то же мгновение на крыше послышались шаги. Или не шаги? Что-то невесомое коснулось чуть наклоненной крыши даккитского домика, словно осенние листья прилетели с клена через дорогу. Один шаг, второй, третий. Чем они покрывают крыши на своих домах? Камышом или соломой? Для чего-то тяжелого слишком редки жерди и слабы доски, перестилающие их. Почему Кама не пригляделась к потолку, пока слушала Эсоксу… И почему крыша выдерживает воина наверху? Почему она не рушится? Почему она почти не скрипит?

Чужак не провалился. Он прыгнул внутрь домика, проломив крышу и доски и точно пройдя между жердями, и в луче света Кама успела разглядеть, что он не даку и не дакит, а обычный, чуть смуглый мужчина, в руке у которого странный короткий меч и маленький, почти детский самострел. Его меч разрезал темноту над головой Камы, а стрела из его самострела полетела в Глебу, которая замерла с мечом напротив двери, потому что именно в дверь ворвался второй чужак. Глеба оказалась между врагами.

Она не упала. Стрела совершенно точно вонзилась ей в спину, но она не упала. Она даже взмахнула мечом, преграждая дорогу второму чужаку, и простояла на ногах еще половину секунды, которая и спасла и Каму, и Эсоксу. Еще лежа, Кама метнула из-под Глебы нож в чужака у двери, а тот чужак, что уже блеснул клинком, чтобы сразить Эсоксу, вдруг замер, пошатнулся и упал на колени. Клинок Эсоксы, которая точно так же замерла у пола под окном, рассек ему ноги, а клинок Камы вслед за этим перерубил гортань. Второй чужак хрипел, пытаясь зажать кровь, бьющую из горла, пронзенного ножом. Вся схватка не заняла и секунды.

– Глеба! – бросилась к няне Эсокса.

Короткая стальная стрела торчала у нее из спины. Эсокса подхватила няню, осторожно перевернула ее, обнаружила вторую стрелу, которая пронзила сердце женщины, и успела поймать ее улыбку и короткие слова, слетевшие с губ:

– Будь умницей…

Эсокса опустила Глебу на пол, обернулась к порубленному мертвецу, рванула рукав на его куртке, осмотрела руку. Рванула рукав на другой руке, вывернула ее и показала Каме два выжженных круга один в другом.

– Воины Храма Света, – в ужасе прошептала Кама.

– Быстро, – чужим голосом, с помертвевшим лицом произнесла Эсокса. – У нас несколько минут, не больше, чтобы убраться отсюда. И вряд ли больше часа, чтобы остаться в живых.

Она наклонилась, поцеловала Глебу в лоб, закрыла ей глаза, а потом вытащила из все того же сундука два мешка, бросила в них самострелы, обыскала тела чужаков, вытащила какие-то ярлыки, осторожно сняла мешок с плеч Глебы.

– Прощай, – сказала и кивнула Каме: – Пошли. Заглянем к твоему дяде. Насколько я читала в трактатах, воины Света идут убивать по двое.

Улица оставалась все такой же тихой и пустынной, и в какое-то мгновение Каме показалось, что и остальные дома на ней полны мертвецами или живыми, которым суждено умереть. Дядя Камы, которого она никогда не видела живым, был мертв. Он оказался высоким, видно, оставалось что-то в нем от этлу, крепким, но седым и изможденным, словно смерть от чужого ножа почти совпала со смертью от усталости жить. Обстановка его домика была строгой и скудной, зато оружия на стенах было предостаточно, но ничто не заинтересовало ни Каму, ни Эсоксу. Зато их заинтересовали те самые стражники, которые, присыпанные мертвой травой, но уже издавая запах тлена, лежали рядом с дядей Камы. Один из них умер не сразу. Его пытали. Но, судя по тому, что пальцев на руке у него было отрезано только два, рассказал он то, что требовалось, почти сразу. Тут же лежали ярлыки убийц. Они были кирумскими, но на них стояли ардуусские отметки.

– Вот и все, – произнесла Эсокса. – Великая и сильная Даккита развеивается, как утренний туман.

– Куда теперь? – спросила Кама.

– Куда-нибудь, но прочь из ущелья Истен-Баба, – процедила сквозь стиснутые зубы Эсокса.

– Авункулус! – вдруг послышался старческий голос с улицы. – Ты куда пропал? Я уже заждался тебя! Пора уходить! Мы же говорили с тобой об этом! Где ты, демон тебя раздери, этлу-недоросток? Я вижу, калитка твоя не заперта!

– Хаустус! – выскочила на улицу Эсокса и осеклась. Перед оградой дома Авункулуса стояла подвода, запряженная двумя мулами, на облучке которой сидела сухая и сморщенная старуха с крючковатым носом. Увидев Эсоксу, старуха помрачнела и сдвинула платок, обнажив лысину старика.

– Что с ним? – спросил Хаустус.

– Он мертв, – произнесла Эсокса и взяла за руку Каму. – Воины Света были здесь.

– Как мертв? – оторопел старик, отвернулся, секунду тер щеки, потом зыркнул покрасневшими глазами. – Совсем?

– Совсем, – кивнула Эсокса и подтолкнула вперед Каму. – Это племянница твоего приятеля, Хаустус. Меня ты не забыл, надеюсь?

– Ты, значит, все-таки жива? – без всякой радости заметил старик, снова обращаясь в старуху. – То-то я удивился, когда узнал о твоей смерти. Не могли они так легко отделаться от самой пронырливой дакитки из тех, что я встречал. Не скажу, что я не рад, но… Садитесь на подводу. Мечи, мешки прячьте в соломе под кожами. Нужно уходить из города, пусть даже некуда, но нужно уходить. С Авункулусом у нас все было решено, но с вами…

Старик щелкнул кнутом, и животные неожиданно резво потянули подводу вниз по улице. Колеса загремели по булыжной мостовой.

– Как же нам теперь пройти через ворота? – вслух размышлял старик. – У меня ярлык есть, я теперь вроде как сумасшедшая торговка всяким гнильем, даже купчая есть на эти шкуры из Кармы, а с вами-то как?

– У нас несколько ярлыков, – мрачно ответила Эсокса, заталкивая мешки в солому. – Можем предстать кирумскими стражниками, можем стражами Храма Света из Иалпиргаха, я вот взяла еще ярлык у своей няни. Он, кстати, с отметками Кармы. Со старыми, правда, ее родни там не осталось.

– А ты? – повернулся к Каме Хаустус. – Что-то с тобой не так… Ну ладно, рассматривать будем позже. Не похожа ты на Авункулуса Этли. Да и что за племянница? Была у него одна… нет, две. Где-то далеко. За Ардуусом. И, кстати, обе королевские дочки!

– Осталась одна, – прошептала Кама, глядя, как подвода минует домишки, ничем не отличающиеся от дома ее дяди. – Но у меня есть ярлык на имя Пасбы Сойга. И еще что-то… Ключики для паломников в Иалпиргах. Целая горсть.

– Вот ведь тебя угораздило, – побледнел Хаустус. – Откуда эта пакость? Сто лет не слышал об этих поганых ключах? Кто их раздает-то? Не может же быть!

– Мы нашли проповедника, – ответила Кама. – Мертвого.

– Убили? – взвился Хаустус.

– Глеба… – Кама запнулась. – Глеба сказала, что он…

– Умер? – закрутил головой Хаустус. – Сам?

– Глеба сказала, – Кама посмотрела на побледневшую Эсоксу. – Она сказала, что он вроде как был…

Она прикусила язык.

– Ну, говори же! – проскрипел Хаустус.

– Она сказала, что на нем была тень Лучезарного, – быстро выговорила Кама. – И что он гнил на ходу. А потом забился в башню угодника в Кагале и там разложился.

– Враки, – отрезал Хаустус. – Бабские сказки про ходячих мертвецов! Ты еще скажи, что с его смертью сэнмурв отлетел от его тела!

– Из окна, – растерянно произнесла Кама. – Я видела. Но Глеба сказала, что тот проповедник мог передать тень и сам. Но спрятался в башне угодника.

– У него ярлык был? – мрачно спросил Хаустус и повысил голос. – Кроме этих поганых ключей, ярлык был?

– Да, – буркнула Кама, выдернула из сумы и протянула Хаустусу деревяшку. Тот взглянул на нее, выхватил, перевернул и тут же сунул обратно в руки Каме. – Спрячь.

– Что это? – спросила Эсокса.

– Я его знал, – зло прошипел Хаустус. – Он служил при храме в Абуллу. Приходил ко мне. Даже жил с полгода в Бабе. Учился. Хороший парень. Только глупый. Не той глупостью, что от дурости, а той, что от ума. Не без таланта, но без потолка. Ушел в Иалпиргах. Сказал, что хочет посмотреть на останки Бледной Звезды собственными глазами. Я отговаривал. И вот. Четыре года прошло, и он стал проповедником всякой погани. Уж не знаю, что они с ним там сделали, но…

– Ну и что? – пожала плечами Эсокса. – Ведь он уже умер?

– Ты что, не поняла? – заскрипел Хаустус. – Я, конечно, не верю в тень Лучезарного, потому что если вдруг все на самом деле так, то вовсе конец нашему миру. Но там, в Иалпиргахе, завариваются темные дела. И нельзя вот так вот просто уйти от той доли, что на тебя там взвалят. Уверен, что ни одного ключа он так и не раздал. А в башне сидел, потому что только там и мог удержаться от воли правителя Иалпиргаха. Умирать он туда пришел! Прятался он там! Башня какая? Кагалская? Может, и пришел в нее из мертвого города через горы. Перевалил где-то, нашел лазейку. И не расспросишь уже… Эх… Старину Авункулуса жаль… Как жаль… Рано он умер, рано…

– Ты думаешь, что Авункулус умер? – спросила Эсокса.

– Кому был нужен старик? – скривился Хаустус. – Или убили? Воины Света были там, ты сказала? Точно? Энки всеблагой… За что?

– Ты забыл, что в нем кровь королей Фаонтса? – спросила Эсокса.

– Вот ты вспомнила, – помрачнел Хаустус и ткнул пальцем в Каму. – Теперь только в ней. Да в тебе, принцесса, что бы ты там себе ни думала. Да, вы дальние родственницы, очень давние. Многоюродные сестры, я бы сказал. А ты, – он снова повернулся к Каме, – лучше в себе прячь то, что прячешь. Я хоть и не вижу, а чувствую. Словно возле гончарной печи, огня не видно, а припекает. Лучше прячь!

– Я стараюсь, – прошептала Кама.

– Кровь королей Фаонтса, – продолжал бормотать себе под нос Хаустус. – Проповедник Храма Света. Какой там свет? Если только от поганых костров… Как же нам из города-то выбраться? Ну ладно, у этой ярлык ее няни, а этой как…

– Хаустус! – вдруг закричала Эсокса.

Подвода перевалила через каменный мост над рекой, выехала на площадь перед воротами, и взгляду открылись распахнутые створки, пустынные улицы и входящие через открытые ворота воины с черными щитами и с черными копьями. Их были тысячи. Некоторые из них сияли белоснежными балахонами.

– Ну вот, – упавшим голосом произнес Хаустус. – Теперь все ясно. Совсем ясно. Вот уж не думал, что позавидую Авункулусу. Ладно. Вперед!

– Куда! – воскликнула Эсокса, пытаясь нащупать в соломе рукоять меча.

– Туда, – хрипло ответил Хаустус. – Навстречу строю. Половину воротного проема занимает, все же не толпой идут. И стражи на воротах нет. Если едем навстречу, значит, свои.

На них даже не посмотрели. Воины входили на площадь и строились в шеренги. За воротами уже виднелись всадники. Огромное войско чужаков вливалось в королевство, чтобы захватить его или подпереть власть куклы по имени Фамес. И навстречу этому войску через эти же ворота на равнину Эрсетлатари выкатилась подвода, в которой сидела старуха и две девчонки. Подвода свернула на проселок к горам Митуту и покатила, вздымая за собой пыль. Чужое войско продолжало тянуться через равнину в паре лиг севернее. Когда часа через три оно закончилось или стало неразличимым, одна из девчонок, та, которой мешали приклеенные смолой фальшивые клыки, произнесла чужие слова:

– Все пройдет. Все, все, все, что ты видишь. Ты еще будешь вспоминать это время, Эсокса, и плакать о нем. Оно не скоро повторится. И если повторится, то не для нас.

Та, к которой были обращены эти слова и которая однажды уже произнесла их или почти их, обернулась и попросила:

– Кама. Прошу тебя. Заткнись.

Глава 12

Абанаскуппату

Бетула шла за Игнисом, словно тень. Ни камни не шуршали у нее под ногами, ни дыхание не напоминало о ней. Но всякий раз, когда Игнис оборачивался, чтобы проверить, не отстала ли от него спутница, он сталкивался с ней взглядом. Так, словно и не ночь стояла вокруг. Хотя звездное небо и выкатившая из-за облаков луна и в самом деле благоволили к путникам, уберегали от беды – дорога была узкой, ямы, обрывы, уступы, а то и пропасти то и дело заставляли ее изгибаться или истончаться так, что не то что два путника не могли разойтись, один был вынужден пробираться бочком. Впрочем, Бетулы это не касалось. Там, где Игнис невольно искал опору, она держалась, как тонкий, но прочный росток. Принц даже косил взглядом на ее ноги, не вылезли ли из сапог корни, чтобы удержать колдунью на скальных уступах.

Ашамшу, стесненный скальными отрогами, канул во мрак, только удивительно спокойная черная вода еще какое-то время отсвечивала звездами и искрилась живой пылью вслед уходящему в открытое море «Белому». Из темноты еще доносились пьяные крики разгулявшихся моряков, а Игнис с Бетулой уже миновали дозорную сторожку, отделяющую город от диких скал. На храпе дозорных он и закончился. А потом море исчезло, и начались пять часов опасного для жизни пешего хода, пока лучи поднимающегося светила не окрасили неожиданным багровым цветом темные пики.

– Неплохо, – сказала Бетула, когда Игнис остановился, чтобы отдышаться. Вместе с утренним просветом и дорога стала шире, хотя и продолжала забираться вверх.

– Неплохо, – повторила Бетула и посмотрела на Игниса с насмешкой. – Но легче надо идти, легче! И десяти лиг не отмерили, а ты уже запыхался. А между тем до верхнего перевала две сотни лиг. И почти столько же, чтобы спуститься в леса Галаты. Но дальше идти будет легче. Правда, дышать труднее.

– Это почему же? – постарался улыбнуться Игнис.

– Наверху воздух реже, – показала Бетула на багровые вершины. – Пройдем еще немного или здесь будешь падать?

– А есть где упасть помягче? – спросил Игнис, оглядываясь. Серые камни с малой толикой зеленого мха не привлекали в качестве лежака даже на недолгое время.

– Есть, – кивнула Бетула. – Тут рядом. Приют. Постель. Родник. Все как бывает у добрых людей.

– Тогда дотерпим до приюта! – приободрился Игнис.

До приюта пришлось шагать еще часов семь, да и то лишь потому, что дорога, пусть и продолжала забирать вверх, не издевалась над путниками сверх меры. Хотя еще полсотни лиг отмерить пришлось. Хороший хозяин и лошади не дает хода больше пятидесяти лиг в день, но человек не лошадь, идет столько, сколько надо идти. Правда, звезды, которые не видны в дневном небе, начинаются зажигаться у него в глазах, и ночь застилает веки до времени, тогда отчего же Бетула не утомилась, разве только стала еще тоньше, чем была, да глаза ее заблестели сильнее, чем ранним утром. Особенно при виде приюта, оказавшегося прочным каменным сараем, когда-то крытым соломой, от которой теперь не осталось ничего. Ничего не осталось и внутри убежища. Лежаки, двери, окна, стропила, крыша, судя по следам на стенах, полки – все пошло в топку. К тому же откуда-то ощутимо тянуло гнилью. Во всяком случае, ночевки под крышей не предвиделось. К счастью, теперь стояло лето, к несчастью, на такой высоте ночь обещала быть холодной и летом.

– Да, – с болью оглянулась Бетула. – Вижу, что не только горцы ходили по этой дороге. Горцы всегда думают о том, как будут возвращаться, и о тех, кто идет за ними. И уж во всяком случае, не гадят там, где спят. Наверное, кто-то из тех морячков, что заливает свою печаль в Ашамшу, не успел выбежать с неотложной нуждой наружу, зато облегчался и согревался у костра одновременно. А вот и те, кто не дошел до желанного порта.

Бетула вышла через второй дверной проем, что смотрел в сторону грохочущего горного ручья, и остановилась. На каменной площадке выше дома, за полсотни шагов до воды, среди следов кострищ лежали вздувшиеся трупы. Их было не меньше десятка. Но падали они на камень в разное время. Какие-то уже были полуразложившимися, а некоторые пролежали не более двух или трех дней. Лигурры и галаты, прайды и нахориты. Игнис с трудом угадывал родство несчастных по разодранной одежде и изуродованным лицам. Потрудилось над мертвыми мелкое зверье. Наверное, разбежались хищники, заслышав шаги спутников. Игнис невольно потянулся к рукояти меча. Жаль, что Бетула отказалась брать с собой оружие. Да и мешок взваливать на столь тонкое существо Игнис не мог.

– Горные лисы трусливы, – присела над трупами Бетула. – Но если их много, теряют страх. Хотя в горах есть хищники и опаснее лис. Но нет никого опаснее людей. Видишь, – она показала на культи вместо ног у некоторых мертвецов. – Среди морячков, пьющих вино в Ашамшу, есть и людоеды. Но ты не волнуйся, на корабль они не попали. Он не принял их… – добавила она мрачно. – Пойдем.

– Куда? – не понял Игнис.

– К воде, – ответила Бетула. – Вода все очищает. И здесь станет чисто со временем. Но много дождей должно будет пройти, много.

Вода в речушке, гремевшей среди камней, была ледяной. И это казалось тем более странным, что камни на ее берегу успели раскалиться на солнце, а плечи и глотки путников тоже прихватывало зноем. Зато у самой воды, которая сумела доставить в царство камня немного земли, кое-где зеленела трава.

– Пошли, – Бетула сбросила сапоги и вошла в воду. – Хорошо…

– Ты хочешь, чтобы я сделал то же самое? – удивился Игнис.

– Да, – просто сказала она. – Течение здесь не слишком быстрое, чтобы сбить с ног. Нам нужно на ту сторону. Конечно, ты можешь перепрыгнуть ручей по камням, что тут – и десятка локтей не будет. Но я советую войти в воду.

– Только потому, что пока все твои советы оказались полезными! – пробормотал Игнис, наклонился, подхватил пригоршню воды, плеснул в лицо, поежился от ледяных капель, но принялся разуваться.

– А зачем нам на ту сторону? – с подозрением спросил он, перед тем как шагнуть в воду. Берег за потоком воды был узким, через десяток шагов поднимался ввысь скальной стеной, и ни тропы на нем, ни места для стоянки не имелось. Да и трупный запах пробивался от приюта даже к воде.

– Вода защитит нас, – улыбнулась Бетула и пошла навстречу горному потоку.

– Подожди, – корча гримасы, Игнис все-таки вошел в воду, почти добрался до противоположного берега, но, заметив, что Бетула продолжает идти по воде, опешил. – Ты куда? Выше, что ли, надо было переходить? Зачем же я тогда…

Махнув рукой, принц секунду переводил взгляд с одного берега на другой, решая, куда выбираться, чтобы догонять проводницу, потом скрипнул зубами и двинулся вслед за Бетулой по воде. Она шла медленно, высматривала что-то под ногами, и принц то и дело останавливался, чтобы дождаться, когда она вновь двинется с места. Наконец, когда за спиной осталось едва ли не полсотни шагов и Игнис начал ощутимо замерзать, Бетула наклонилась и опустила руки в воду. Секунда, и у нее в руках забились две толстых пятнистых форели.

– Держи, – она обернулась к нему, протянула рыб. – Только бери под жабры. Как я.

– Ты не перестаешь меня удивлять, – только и смог сказать Игнис. – Вот уж не думал, что в этом ручейке что-то водится, но чтобы так… Еще что-то?

– Да, – она снова изогнулась над водой. – Мне нужен меч.

– Присмотри там еще пару мягких постелей, крышу от дождя и охапку дров для костра, – начал поднимать поочередно замерзшие ноги из воды Игнис. – Почему ты не взяла меч на судне?

– Я не люблю железо, – проговорила Бетула, переступая понемногу вверх по течению.

– Попросила бы, Шупа или Шиару вырезали бы тебе меч из тика или сосны, – с досадой произнес Игнис.

– Нет, – вовсе приблизилась к воде Бетула. – Тут нужна особая деревяшка. Горная. Не живая и не мертвая. Спящая. Вымоченная в ледяной воде. Вот такая, думаю, подойдет.

Теперь ее движение не было резким, она изогнулась над водой словно прибрежная ива, обмакнула в холодные струи руки-ветви и вытащила на свет гнилушку длиной в половину локтя.

– Не коротковата для меча? – спрятал усмешку Игнис. – И на кинжал не хватит. По длине.

– В самый раз, – выпрямилась Бетула. – Корень горного можжевельника, да еще окрепший не в сырости земли, а на воздухе и потом попавший в воду, – то, что надо. Не менее ста лет он ловил не предназначенные ему солнечные лучи, сосал из скудного камня влагу, затем лет десять его промывало ледяной водой. И не срублен, а выдран и отброшен прочь камнепадом. Если сравнивать с кузнечными сказками – лучшее самородное железо. Или даже небесное. Больше ста лет! Много ли есть кузнецов в Лаписе, которые столь терпеливы в пестовании своих клинков?

– Таких нет, – признался Игнис. – Но результат, – он толкнул коленом висевший на его поясе клинок, – меня устраивает. Жаль, что ножен я не отыскал для него, но закажу, как только доберусь до приличного поселения с кузнецом и скорняком.

– Деревянный меч тоже нуждается в ножнах, – согласилась Бетула. – Чтобы не подсыхал. Хотя скорняк или кузнец ему не нужен. Но сначала нужно вырастить сам меч.

– Пока что я предпочел бы выбраться на берег, – беспомощно поднял перед собой все еще трепещущихся рыб Игнис.

– Так вот уже, – показала Бетула на узкую расщелину, уходящую в глубь скалы. – Тут можно упрятать десяток принцев!

– Конечно, – буркнул, выпрыгивая из потока, Игнис. – Если положить их друг на друга. Или составить из них букет.

– Букет? – задумалась Бетула. – Нет, букеты я не люблю. В букете цветы без корней. Букет из принцев – это букет из умирающих принцев. Не хочу. Но одному принцу здесь будет хорошо. У меня есть семена травы и сушеный терн.

– А сосновых шишек у тебя нет? – поинтересовался Игнис. – Сейчас бы посадили сосны, вырастили, наломали веток, устроили костер, закоптили рыбу, согрелись бы?

– Нет, – с сожалением прикусила губу Бетула. – Шишек нет. Я помню голос сосны, могла бы ее вызвать, но у нас слишком мало времени для этого. Сосна не растет быстро. И зачем столько стараний, чтобы сжечь живое? Нет. Мы обойдемся без огня. Но рыбу будем есть завтра. У нас имеется соль, Моллис дал нам немного меда. Завтра рыба будет очень вкусна.

– А что мы будем есть сегодня? – оглянулся Игнис.

Скалы вокруг него были сухи, даже мох не прижился на них, зато дно расщелины заполняла мелкая галька, на которой хватало и мха, и разной гнили.

– Сегодня уже ничего, – вздохнула Бетула. – Клади рыбу на гальку, я займусь ею чуть позже. Сегодня мы будем спать. Ты будешь спать.

– Это с чего еще? – не понял Игнис. – Едва перевалило за полдень. Ноги, конечно, гудят, но рановато для сна. Или ты думаешь, что нам лучше по ночам ломать ноги на этих камнях? Тут же ни души! Да и не привык я спать на голодный желудок. Нет, разное, конечно, случалось в последние месяцы. Кое-чего я бы и врагу не пожелал, но все-таки…

Тягучий, непреодолимый сон уже наваливался на него.

– Что это? – он протяжно зевнул. – Вот только вроде бы набрался бодрости от твоей речки, и в сон потянуло. Ты что? Ворожбу раскинула?

– Нет, просто бросила семена травы, а среди них есть и сонная, – пожала плечами Бетула. Игнис посмотрел на ноги и увидел, что их до щиколоток окутывает мягкая зеленая трава. И какие-то колючие кусты шевелились, курчавились в устье расщелины.

– Что это? Ты же сказала, что река защитит нас? – старался говорить быстро, но говорил медленно, нараспев Игнис.

– И река, и я, – ответила Бетула. – Ты ложись.

– От кого же защищать? – все еще пытался что-то выяснить Игнис, но уже приседал, ложился на мягкое, и трава поглощала его так же, как сон.

– Те пятеро идут за нами, – сказала Бетула.

– Ерунда, – уже шептал Игнис. – Я возьму их всех пятерых.

– Мы их пропустим, – сказала Бетула. – На корабле они не показали и десятой части того, что могут. Но неплохо разглядели, что можешь ты.

– Я тоже скромничал, – уже почти спал Игнис, и последнее, что он услышал, было:

– Их пятеро. Спи…

…Он открыл глаза почти сразу. Во всяком случае, ему так показалось. Рядом точно так же шумела вода, трава, щекочущая его лицо, сплетала под ним ложе. Терн, поднявшийся стеной у выхода из расщелины, сомкнулся ветвями и над головой принца. Свежесть, которую он успел почувствовать только ногами, теперь наполняла все тело. Кроме желудка. Есть хотелось страшно.

– Ты проснулся?

Бетула раздвинула колючие ветви, проскользнула через них, не получив ни единой царапины на обнаженном теле, смахнула с себя капли холодной воды, стала натягивать платье.

– Пойдешь купаться?

– Купаться? – не понял Игнис.

– Конечно, – она укоризненно чмокнула. – С утра лучше всего искупаться. Конечно, неплохо искупаться и в полдень, и перед сном, но с утра – обязательно. По возможности.

– С утра? – вскочил на ноги Игнис, рванулся через терн, ободрал руки, едва не порвал рубаху, но все-таки вывалился на камни у самого водного потока. День едва начинался. Над ручьем крупицами мглы стоял холод. Скалы, отдаленный приют, трупы, тени лис, бросившихся прочь от мертвечины, дорога… все было подернуто туманом, словно накрыто ветхой тканью. И лучи солнца только-только начинали ощупывать их.

– Вот так, значит? – вздохнул Игнис и тут же вдохнул снова, потому что внутрь него поместилось все то, что он видел вокруг себя. Все, кроме мертвецов. Наполнило свежестью. Он наклонился, плеснул в лицо холодной воды, пробормотал горному потоку: – И ладно, – и тут же начал стягивать с себя рубаху.

– Они прошли ночью, – вышла из укрытия Бетула, когда он, уже освежившийся, одевался вновь. – Вот рыба, ешь.

– А ты?

Она выложила на плоский камень розовые, пряные пласты форели, пошевелила пальцами, осыпая кушанье какой-то пыльцой.

– И я. Ешь. Ничего подобного ты никогда не пробовал. Я покажу тебе потом травку, которая поет в этой рыбе. Но с утра я поймала еще четыре штучки, так что твои лепешки и сушеное мясо пока подождут.

Бетула отправила в рот полоску розовой мякоти, кивнула, словно почувствовала именно то, что хотела, а после этого только говорила негромко, улыбаясь тому, что ее спутник не может оторваться от угощения.

– Я слушала тебя ночью. Пристально слушала. Слушала ночь, шаги той пятерки, шум воды, их дыхание, заодно и тебя. А потом только тебя. Ты был рядом. И я услышала многое. Ты и в самом деле был на краю. На краю мерзости. Уже давно. Еще весной. Я не спрашиваю, что случилось, но судьба всякого переламывает или перемалывает, кого как. И тебя. После такого случаются раны, которые не заживают никогда. Их нельзя залечить, потому что они внутри. Они не цепляются к одному месту. Они то в сердце, то в памяти, то в коленях, то в чреслах, то в печени. Это твое прошлое живет в тебе и мучит тебя. Но то, что я услышала после… То, что ты пережил после… И после того, как великая сила приняла тебя… И после того, как великая низость поцеловала тебя в темечко… Это было как две страшных зимы подряд. Две зимы, которые вымораживают корни и рвут холодом семена в пыль. Как ты пережил это? Я даже думаю, что не твоя ли низость дала тебе силы? Не из-за того ли, что ты выбирался из собственной бездны, ты выбрался и из тех пропастей, в которые тебя сбросила судьба?

– Ты считаешь, что я уже выбрался? – поднял брови Игнис, омыл пальцы и губы в речной воде.

– Это на всю жизнь, – улыбнулась Бетула одними уголками губ. – Но я не подсчитываю твои пропасти, потому как не знаю, куда ты пойдешь. Но одно знаю точно: тебя ждет великое горе. Думаю, что оно уже свершилось, но ты о нем еще не знаешь.

– А ты знаешь? – выпрямился Игнис.

– Не хочу знать, – рассмеялась Бетула, взмахнула как мечом вынутой еще вчера из воды щепкой, перебежала по камням на другой берег реки. – Торопись. Нам пора идти. Теперь мы пойдем по следам твоих убийц.

– Почему ты считаешь их убийцами? – спросил Игнис.

– Твоя еще не пролитая кровь каплями висит у них на языках! – ответила Бетула, которая теперь шла рядом, дорога позволяла. – Да и других смертей достаточно за каждым из них.

– Зачем им моя жизнь? – удивился Игнис. – Я не сделал им ничего дурного. Видел их впервые. А если кто-то послал их за моей жизнью, как он мог знать, что я сойду на берег в Ашамшу? Как он мог знать, что я в море?

– А как мог знать корабль того волчьеголового даку, где искать корабль Моллиса? – улыбнулась Бетула.

– Ты хочешь сказать, что то столкновение не было случайным? – остановился Игнис.

– Случайностей не бывает, – ответила Бетула, продолжая идти. И когда Игнис догнал ее, добавила: – Этих убийц отправила за тобой красивая женщина с большой силой. С белыми волосами. С огнем в сердце. Но не с тем огнем, что отметил тебя. В ее сердце огонь ненависти. Она владеет силами воды, но не живой воды, а мертвой.

– Никс Праина, – прошептал Игнис. – Она убила моего друга! Это ее люди опускали меня в бездны боли! И ей все мало?

– Только тот, кто обладает великой силой, может предвидеть, где ждать свою жертву, – усмехнулась Бетула. – Хотя она ведь могла и навести справки? И отправить убийц в два или три места? Сейчас в море Апсу кроме Ашамшу и, быть может, еще пары портов пристать негде. Да и прочие порты на другом берегу. Хотя с тем, что собираются сделать эти пятеро, есть еще какой-то туман…

– Скажи, – Игнис все-таки остановил, схватил за руку Бетулу. – Скажи мне, почему тот огонь, камень, звезда, что бы то ни было, то, что внутри меня. Почему оно во мне? Почему именно во мне?

– Ответ прост, – рассмеялась Бетула. – Если стрела попадает в цель, то либо цель была слишком велика, либо стреле было очень нужно попасть именно в эту цель. Хотя это ведь может быть одно и то же?

– А стрелок? – нахмурился Игнис.

– Надеюсь, что стрелок уже не вернется, – прошептала Бетула, и на мгновение Игнису показалось, что или кожа на ее лице обратилась корой, или рука, которую он удерживал, стала ветвью.

– Ты что? – улыбнулась замершему спутнику Бетула. – Пошли! Вряд ли до перевала, где стоит галатский дозор, мы встретим хоть кого-то. Убийцы торопятся, боятся, что упустили тебя. А местные прайды держатся подальше от этого пути. У них свои тропы.

– А твой дом? – спросил Игнис.

– Его больше нет, – ответила Бетула и добавила: – И он везде.

– Но как же о тебе узнали посланники степняков? – поморщился Игнис. – Как нашли тебя? Как тебя захватили? И почему ты не с прайдами? Я слышал, что они очень сильны! Их жрецы! У них замки, башни, священные рощи! Разве они не признавали тебя?

– Думаю, что они и прислали степняков, – прошептала Бетула, и глаза ее вдруг стали большими и затрепетали, как листья белоствольного дерева. – Они считали меня сумасшедшей. Они запрещали мне петь мои песни. Сбивали палками цветы с деревьев в их рощах, которые распускались, когда я заходила в них… И я ушла. Шла по горам, пока меня не приютили в маленькой деревушке. На свою беду. Наверное, посыльные степняков, которым нужны великие маги для темных дел, были там, где не осталось меня. И их отправили по моим следам. Жрецы были очень злы на меня. Очень. А когда степняки добрались до меня, я пела. Спала и пела. Когда я пою, я ничего не слышу.

– Но как же они нашли тебя! Какие могут быть следы в горах?! – вскричал Игнис.

– Обернись, – прошептала девчонка.

Игнис оглянулся и замер. Дорога, по которой они прошли, была покрыта зелеными ростками.

– У меня много семян, – прошептала Бетула. – Но я берегла их, не хотела бросать под ноги убийц.

Они добрались до перевала к полудню шестого дня. На самой верхней точке, с которой пики Абанаскуппату казались бескрайней мешаниной гор, пропастей и скал, стоял каменный столб с высеченными на нем галатскими рунами, а в распадке сотней шагов ниже – ухоженный приют или дозорная башня, в которой и полутора ярусов не имелось. Наверху застыл дозорный в теплом плаще и галатском колпаке, у коновязи топталась встревоженная лошадь под седлом.

– Смерть, – прошептала и наполнила глаза мраком Бетула, когда спутники поравнялись с башней. – Всюду смерть.

– Убийцы мертвы? – не понял Игнис и почти сразу же потянулся за мечом.

Дозорный на крыше был мертв. С порога приюта стекала тягучая полоса крови. Пятеро появились одновременно. Двое вышли из-за приюта. Еще один уронил с крыши мертвеца и растянул в руках сверкающую сеть. Двое выбрались из-за скал, отрезая путь к бегству.

– Ты их не почувствовала? – спросил, сбрасывая с плеч мешок, Игнис.

– Заметила, – прошелестела Бетула, отчего-то начиная вращаться, закручиваться вокруг себя. – Смотри-ка, вот что я не могла понять. Они хотят одного из нас взять живым. Но не меня. Даже странно, не меня. Тебя! Я их почувствовала. Но нельзя обходить пропасти. Их нужно преодолевать. Рано или поздно… Рано или поздно…

Четверо, которые казались спокойными, словно готовились надеть фартуки мясников и приступить к делу, которым занимались всю жизнь, окружили спутников. Пятый замер в готовности. Один из четверых, который, судя по седым бровям, был старше прочих, медленно вытянул из-за пазухи стеклянный сосуд, в котором что-то дымилось.

– Холод! – деревянным скрипом отозвалась Бетула.

– Холод! – произнес старший и бросил сосуд под ноги Игнису.

Лед сковал его. Только Бетула продолжала кружиться, развеивая в стороны вихрь инея и снега. Заскрипели от стужи скальные уступы под ногами, затрещали покрытые инеем камни приюта. Заблестели льдом клинки убийц. Только их лица остались горячими да губы растянулись в оскале. С великим трудом Игнис повернулся к Бетуле, она уже почти обернулась вихрем. Попытался двинуться, и ему удалось сделать один шаг, другой. Принц посмотрел вниз и увидел, что все еще стоит на ледяном камне, но зеленые побеги распускаются прямо из его обуви, одежды и оплетают ноги, руки, туловище…

Схватка была короткой. Стальная тонкая сеть взметнулась в самом начале, но тут же захлестнулась вращением Бетулы и даже на мгновение обратила ее в сверкающий кокон. Но стальные нити стали лопаться и посекли, затянули в вихрь троих убийц. Игнису пришлось схватиться только с двоими. Но и эти двое оказались быстры и умелы. Вдобавок замечательный лаписский меч разлетелся на осколки при первом же соприкосновении с ледяными клинками, и принцу пришлось, уходя от смерти, кувыркаться по камням, метать нож, подхватывать копье мертвого галата и отбиваться от последнего воина, стараясь не попасть под удары ледяного оружия. Старый мастер был очень хорош, очень, но его силы убывали, а к Игнису словно возвращались с каждой секундой. Только холод продолжал донимать его. Но когда принцу удалось сладить с последним убийцей, он выпрямился и похолодел по-настоящему.

Бетулы не было. Вместо нее посреди медленно оттаивающего двора у галатского дозора зеленело белоствольное дерево, в скрученном в узлы стволе которого торчали сразу три истаивающих меча, а на раскинутых ветвях висели пронзенные сучьями и стянутые стальными нитями трое мертвых убийц. Игнис выронил копье, на дрожащих ногах, размазывая по щекам капли воды от тающего льда, слезы и собственную кровь из ран, подошел к дереву, одного за другим снял с его ветвей мертвецов, затем выдернул из древесной плоти мечи и опустился на камень, прижавшись к изуродованному стволу.

– Вот, – прошептал он, кривясь лицом, – ты опять спасла меня, сумасшедшая Бетула. Опять спасла.

Глава 13

Лаурус

До осени оставался еще месяц, но осень просвечивала во всем; вытоптанная тысячами сапог трава между шатрами пожелтела, от костров пахло палеными клубнями и осенней гарью, да и сами шатры – красные, бурые, серые – расцвечивали равнину под стенами Ардууса осенними пятнами. И вбитые в утоптанную землю шесты, на которых вились стяги Ардууса – белые силуэты калбов – сухотных псов на красном фоне, – тоже как будто свидетельствовали о близкой осени. Только зеленоватое полотнище на стене близ главных городских ворот, полотнище, на котором был изображен квадрат с крестом, построенным из его углов, свидетельствовало о зиме. Во всяком случае, кровь в жилах стыла у каждого, кто натыкался на него взглядом. Святая Инквизиция, которая еще не успела отметиться кровью в новые времена, смотрела в них из прошлых времен и не обещала ничего хорошего. Столбы для повешения неугодных и пыточные помосты, во всяком случае, уже сколачивались под ужасным знаком. Конечно, всякий уверял всякого, что помосты эти готовятся для ужасных приверженцев извергнутого из мира губителя, но как это – держать в руках острый нож без рукояти и не порезаться? К тому же мрачный светловолосый человек в зеленом балахоне не отходил от пугающей стройки, и его, не произнесшего пока что на публике не единого слова, по имени знал каждый. «Энимал» – змеиным шипением неслось вслед за ним.

Между шатрами, которых становилось меньше с каждым часом, суетились воины. Они строились в колонны и уходили на север, к Манусу. Потный, грязный и злой воевода ардуусского войска – брат короля Пуруса – Кастор Арундо еще с утра сорвал голос, поэтому вслед за ним терпеливо ходил принц или теперь уже сын герцога Фиденты – Фалко Верти и зычно повторял то, что шептал остервеневший Кастор. Как раз теперь тот распекал невысокого мастера колонны ополченцев Кирума. Колонна была построена не хуже других, и забытых шатров после нее не осталось, но обоз кирумский воевода пустил вперед, отчего все его пять тысяч ополченцев, поблескивая пиками, напоминали похоронную процессию. Самым последним подразделением кирумцев был конный отряд из двух сотен всадников. С ними и двигался воевода, напялив на голову шлем, хотя до врага была еще не одна сотня лиг, а солнце палило так, что можно было в этом шлеме разогревать походную похлебку. Хотя как раз теперь воевода Кирума стоял возле своей лошади и старательно кивал на каждый хрип Кастора.

– Ты понял? – в который раз просипел Кастор, а когда те же слова рявкнул Фалко Верти, который и сам был приставлен к подобному отряду, разве только куда как большему, все же Фидента была не чета маленькому Кируму, а кирумский мастер в очередной раз замотал закованной в сталь головой, Кастор все же отыскал в глотке остатки ненатруженных связок и почти внятно распорядился:

– Снять шлем!

Кирумский мастер замер, затем сдернул с подбородка ремешок и стянул с потной головы жестяной цилиндр.

– Эксилис Хоспес! – разочарованно хлопнул себя по бедрам Кастор.

– Он самый, – кивнул Фалко Верти. – Герцог Кирума. А кто в Кируме остался?

– Мать, – вытянулся герцог. – Фидеса Хоспес. Родная сестра герцога Алки – Импиуса Хоспеса. И воевода. Он уже стар, чтобы ходить на войну.

– А ты, значит, возмужал? – стиснул зубы, чтобы не выпалить ругательства, Кастор.

– Возмужаю, – после паузы буркнул семнадцатилетний герцог. – Но сейчас враг подходит к Обстинару. Королева Обстинара – Лорика – родная сестра моей матери!

– Нет, – схватился за голову Кастор и повернулся к Фалко. – Где твой брат? Где Джокус Верти?

– Джокус? – удивился Фалко. – Но ему тоже всего семнадцать. Он замещает меня. Тысячи Фиденты выходят через час. Но обоз у нас будет позади боевых порядков!

– Демоны мне в глотку! – бросил раскаленный взгляд на надувшего губы Эксилиса Кастор. – Впрочем, они уже там. Где мои посыльные?

Кастор снова сорвался на хрип.

– Ты всех отправил с неотложными поручениями, – заметил Фалко и добавил: – Но я не вижу причин для беспокойства. Кроме самой войны. Войско выходит утвержденным порядком.

– Вот это утвержденный порядок? – ткнув пальцем в сторону Эксилиса, прохрипел Кастор, обернулся и махнул рукой щуплому воину, сидевшему на лошади в ста шагах между двух эбаббарских шатров. – Сюда!

– Сюда! – рявкнул во всю глотку Фалко.

Воин растерялся и едва не спешился, потому как даже лошадь его присела от грома голоса Фалко, но направился к Кастору, и покинул седло, и склонил голову в знак почтения воеводе, хлопая ресницами в прорезях шлема.

– Значит, так, – стал повторять слова Кастора Фалко. – Отправляешься сейчас же на площадь у цитадели. Там Милитум Валор, новый городской воевода, пытается сделать из зажиревших горожан стражников и настенных воинов. Найдешь его и передашь, что в ардууском войске, в кирумской колонне воеводой идет сам герцог Кирума Эксилис Хоспес! Пусть сообщит моему венценосному брату. И если у великого Пуруса будут на этот счет возражения, то пусть мне присылают на замену нового воеводу. А не то я поставлю… – Фалко покрутился, как только что крутился Кастор, и с удивлением повторил за ним: – Того же Джокуса Верти. Или кого-то из бывших тиморских или обстинарских принцев! Понятно?

Воин кивнул.

– Что это? – развел руками Кастор, и, пока Фалко Верти махал рукой Эксилису Хоспесу, чтобы тот забирался на лошадь и догонял свою колонну, воевода приблизился к воину, который оказался на голову его ниже.

– Что это за кивки? – навис он над мечником, вовсе переходя на сип. – Из какой сотни? Кто мастер? Да что за привычка напяливать шлемы за неделю до первой схватки? Снять!

Воин задрожавшими руками потянулся к шлему, и через мгновение на его плечи упали светлые девичьи волосы.

– Лава? – оторопел Кастор, увидев собственную дочь. – Ты что тут делаешь?

– Я в пятой тысяче, – постаралась оправдаться Лава. – При обозе. Мать знает.

– Что она знает? – скрипнул зубами Кастор.

– Что я здесь, – попятилась вместе с лошадью Лава. – Я оставила полоску пергамента… Ну, еще ярлык взяла в мытарской…

– Да я… – набрал в грудь воздуха Кастор.

– Ты же хотел иметь сына, – вдруг громко произнесла Лава.

Замер Кастор. Стер с лица улыбку, сдавил хохот в груди Фалко. Замер с трудом забравшийся в седло Эксилис.

– Быстро, – прошипел Кастор, – быстро в город, сделай все, что я тебе сказал. А потом перейдешь в фидентскую колонну. В личную сотню Фалко. И чтобы ни на шаг от него!

– Слушаюсь! – взлетела, несмотря на нелегкий доспех, в седло Лава. Стук копыт ее лошади и лошади кирумского герцога возвестили, что Кастор и Фалко вновь остались одни. Конечно, если не считать строящегося в колонны прочего войска.

– А что ты хотел? – спросил воевода у Фалко, лицо которого вытянулось. – Я, что ли, буду за ней смотреть? Ладно, у Мануса заберу. Лаурус!

Крепкий, светловолосый воин, судя по плащу – мастер, шел к городским воротам. Услышав окрик Кастора, он развернулся, подошел, щелкнул каблуками, прижал кулак к груди.

– Когда выходишь? – спросил Кастор.

– Как собирался, – кивнул Лаурус. – Завтра с утра. Посыльный прибыл, табуны идут. Тысяча лошадей из Утиса и Хонора. Подкованы и немного выезжены. Через час будут у цитадели. Мои уже там. Нужен отдых и подгонка амуниции. Но утром выйдем.

– А остальные четыре тысячи? – сдвинул брови Кастор.

– Все по нашему уговору, – снова щелкнул каблуками Лаурус. – Все пешие уже у Аббуту. Брат короля Обстинара – Соллерс Кертус – смотрит за ними. Я присоединюсь к нему с конными.

– Ну, удачи тебе, – сделав шаг вперед, хлопнул по плечу племянника Кастор. – Хотя до сих пор не могу поверить в твою выдумку, но все равно – удачи!

– Пригодится! – поклонился Лаурус и поспешил дальше к воротам, но не прошел и полусотни шагов, как вновь услышал знакомый голос, который произнес его имя.

– Йор? – воин остановился, шагнул навстречу широкоплечему дакиту, обнялся с ним. – Ты вернулся?

– Я уходил ненадолго и недалеко, – кивнул дакит. – Вернулся вместе с посольством Бэдгалдингира. Хотя остаюсь подданным Ардууса. Я уже знаю о смерти твоей матери. Скорблю. Она была стойкой и достойной женщиной.

– Да, – напряг скулы Лаурус. – Только не знала ни покоя, ни счастья.

– Теперь обрела покой, – не согласился Йор. – А ее счастьем был ты.

– Теперь я остался в Ардуусе один, – опустил голову Лаурус. – Но завтра меня здесь уже не будет. Я смотрю, на тебе пояс с золотыми башнями? Что тебя заставило войти в свиту короля Тигнума?

– Ничего, – ответил Йор. – Это подарок. Я сопровождал старого знакомца Бенефециума.

– Вот как? – удивился Лаурус. – Ты уже как-то рассказывал об этом угоднике, который сидит в книжной башне древнего царства, но разве не то, что он сидит в ней безвылазно, отличало его?

– Все меняется, – пожал плечами Йор. – О прежних временах можно узнавать, разворачивая свитки, а в нынешних лучше участвовать. Впрочем, он уже разочаровался и отправляется обратно. Я показал Бенефециуму тебя, когда ты принимал у скорняков седла рядом с цитаделью.

– Зачем? – не понял Лаурус.

– Он захотел увидеть племянника великого Пуруса, – ответил Йор. – Как ему отказать? Все-таки, после того как Син и Пуссилус исчезли, Бенефециум остается самым уважаемым из угодников. А я вроде бы помогаю им. Уже это повод прислушаться к его мнению. Тем более что именно угодники спрятали твою семью, Лаурус.

– Я благодарен… – начал говорить воин.

– Король Пурус… – перебил воина Йор. – Твой венценосный дядя, он интересовался, куда исчезла твоя жена и двое детей?

– Они никогда его не интересовали, – признался Лаурус. – Но такой вопрос через Муруса Пурус мне передал. Я ответил так, как мы условились. Она перебралась с детьми в Туршу, тем более что она тирсенка по отцу и в Турше у нее домик. Продаст домик и вернется.

– Пурус знает, что она в Самсуме, – понизил голос Йор. – Лазутчики Деменса нашли ее.

– Убийцы Деменса! – скрипнул зубами Лаурус.

– Успокойся, – стиснул запястье воина Йор. – Мой друг, что помогал ей, присматривает за ее домом. К ней приставили соглядатая, значит, не хотели пока убивать. Но твой дядя намерен держать тебя на крючке. Пока твоя жена останется в Самсуме, места безопаснее все равно пока нет. Но со временем ей придется перебраться в другую часть города.

– Как я найду ее? – спросил Лаурус.

– Не думаю, что тебе придется искать ее в ближайшее время, – нахмурился Йор. – Но если что-то изменится, то весточку тебе оставят в лавке оружейника. В Самсуме много оружейников, торговцев еще больше, но лавка, в которой железное старье перемешано с амулетами, снадобьями, доспехами и древними свитками, только одна. Она открылась не так давно, оружейник человек в Самсуме новый, но спокойный, умный и, главное, добрый. К тому же он знакомый моего пропавшего приятеля Сина, возвращения которого я очень жду. Хотя весточку об этом оружейнике Син прислал мне, когда оружейника в Самсуме еще не было. Через одного моего друга, который какое-то время был моим учеником. Он, кстати, давно живет в Самсуме, и именно он присматривает за твоей семьей, и он обнаружил слежку. Он все и устроит.

– Как его зовут? – спросил Лаурус. – Или это секрет?

– Какой секрет? – удивился Йор. – Осторожность, конечно, важна, но в игры Деменса я не играю. Его зовут Аллидус. Он лекарь. Не сказать чтобы потрясающий лекарь, но очень добрый человек. Это уже многое.

– Сколько вас в Анкиде? – спросил Лаурус. – Сколько всего угодников? Сколько у тебя учеников?

– Угодников мало, – вздохнул Йор. – Да и я не вполне угодник, скорее помощник. Друг. И учеников у меня не так много. Хотя некоторыми из них впору гордиться. Но для того чтобы не потеряться, достаточно друзей. Тебя я числю среди друзей. Друзья – это и радость, и помощь.

– И чем я могу помочь? – спросил Лаурус.

– Ты уже помогал, – ответил Йор. – Причем не единожды. Даже не зная о том, что помогаешь. К примеру, пропустил через восточные ворота в середине весны девчонку с фальшивыми даккитскими клыками.

– Я узнал ее, – сказал Лаурус. – И посчитал, что, если играют великие, малым лучше держаться на шаг в стороне. Хотя и думал потом, не ошибся ли? По моим расчетам, эта девчонка громко отметилась в Ардуусе. Крови, во всяком случае, пролила изрядно.

– Игры великих! – хмыкнул Йор. – Но ты не преуменьшай и самого себя. Бенефециум попросил, чтобы я оставался рядом с тобой. Цени!

– Рядом? – не понял Лаурус. – Лучший фехтовальщик Ардууса, а может быть, и всей Даккиты рядом со мной? Чего ради?

– Прими меня в свою дружину, – твердо сказал Йор. – Не знаю, будет ли нужен тебе совет воина, который вот только что произнес больше слов, чем за последние года два. Но я бы на твоем месте не отказывался от моего предложения.

– Я не отказываюсь, – неуверенно улыбнулся Лаурус. – Но не хочешь же ты сказать, что Бенефециум…

– Бенефециум странный человек, – признался Йор. – Угодников мало, но среди них трое особенных. Син – добрая душа, которому до всего всегда есть дело. Пусиллус – веселый и любопытный коротышка, ищущий приключения на все части своего тела. Бенефециум, холодный камень, который знает обо всем больше всех нас, вместе взятых. И это позволяет ему смотреть не только в прошлое, но и в будущее. Он сказал, что ты должен выжить в этой войне.

– Я собираюсь воевать не для того, чтобы выжить, – отрезал Лаурус. – Даже помня о своей семье. Я собираюсь воевать, чтобы победить!

– Ну, так и я отправляюсь с тобой не для того, чтобы пеленать тебя в простынки, – скривил губы и понизил голос Йор. – Но для того, чтобы ты трудился на ратном поле без оглядки, кто-то должен быть у тебя за спиной. Тебе будет труднее других. Труднее даже, чем Теле Нимис, которая уже ушла с пятью тысячами войска на север. Тебя опасность подстерегает со всех сторон.

Лаурус промолчал. Только стиснул кулаки так, что побелели костяшки.

– Твой отец заморен в темнице, – еще тише проговорил Йор. – Твоя мать умерла сама, но ее смерть приближал родной брат. Твою семью ждало то же самое, что и твоего отца. Да и тебя тоже. Опасность не миновала!

– У Пуруса есть наследник, – прошептал Лаурус.

– Один, – заметил Йор. – И пусть жизнь его отца будет долгой и безмятежной. Пусть он радуется своему наследнику. Мерзкому, как горечь на языке. Горечь, которую ни сглотнуть, ни сплюнуть. Только Пурус думает, что эта горечь – ты. Раньше он думал, что эта горечь его жена и его дочь. Его жена убита. Его дочь… Где его младшая дочь? Я знаю о слухах относительно ее происхождения, но где она? Ты еще не понял? Тебя отправляют на смерть. Если ты погибнешь, то не удостоишься благодарности Пуруса даже после смерти. Если ты вернешься победителем, тогда ненависть Пуруса к тебе вырастет многократно. И тогда и ты, и твоя семья будут обречены. Я нужен тебе, Лаурус.

– А я нужен Бенефециуму? – выдавил сквозь стиснутые зубы Лаурус.

– Ардуусу, – поправил собеседника Йор. – Боги, как тяжело, оказывается, говорить много и долго. Я даже взмок, легче выдержать десяток схваток с лучшими воинами. Ты нужен Ардуусу. Угодники не служат Ардуусу. Они служат этому миру, сохраняют его. Ардуус – часть это мира. Такой расклад тебя устраивает?

– Значит, мне лучше погибнуть? – спросил Лаурус. – Ведь если я отличусь на этой войне, я и моя семья обречены?

– Опять о том же, – вздохнул Йор. – Я буду рядом, разберемся. К тому же есть выход, который оградит тебя от ненависти Пуруса. И этот выход не зависит ни от меня, ни от Бенефециума, ни от Пуруса, ни от кого. Он назревает. Думаю, что он случится, хотим мы этого или нет.

– О чем ты? – не понял Лаурус.

– Еще одна война, – ответил тот. – На юге. Там, куда ушел с десятью тысячью воинов Мурус. И я скажу тебе еще больше, сын сестры короля Монедулы Арундо и воина стражи Ардууса – Клавуса Вадума. И та война тоже будет не последней. Я нужен тебе, мастер дружины Лаурус.

– Завтра в пять утра выход, – сказал Лаурус. – Сбор здесь. У тебя должна быть лошадь.

– Будет, – кивнул Йор.

Лаурус раскланялся с Йором и пошел дальше. Теперь он уже шел не быстрым шагом, хотя хлопот у него все еще было много. Впрочем, главное он сделал – назначил сотников и дал им команду подобрать десятников. Лаурус был уверен, что все произойдет так, как он хотел. Конечно, он никогда еще не участвовал в битвах, но он сделал все, что должен был сделать, чтобы его воины сражались достойно. Результат можно будет оценить уже скоро.

– Лаурус! – раздался молодой, но властный голос.

Лаурус остановился, медленно повернулся и склонил голову. В окружении свиты у стяга инквизиции на лошади сидел сын короля Пуруса – пятнадцатилетний красавчик Болус. Он немного напоминал лицом свою несчастную мать – Тричиллу, все остальное он позаимствовал у отца. Но, кажется, выбирал самое гнусное. Сейчас он явно пытался подобрать очередное оскорбление. Лаурус ждал.

– Почему ты еще здесь? – сделал вид, что он сердится, Болус. – Может быть, я что-то перепутал? Ты же вроде бы должен был отправиться на север в первых рядах войска, а не в последних? Кстати, где твое войско? Ах, да! Большую его часть ты уже отправил на войну. Себе оставил небольшую охрану, всего лишь в тысячу человек, и ждешь, когда твоей войско без тебя победит всех врагов? Умно!

Болус поджал губы, а окружающая его свита закатилась в хохоте, разве только бастард короля Эбаббара – Сигнум Белуа недовольно хмурился, да племянница Лауруса, дочь короля и восемнадцатилетняя красавица Фосса смотрела на дядю с сочувствием.

– Но война сама по себе не закончится, – подал коня вперед так, что Лаурусу пришлось отшатнуться, Болус. – На ней нужно проливать кровь! На ней нужно терпеть боль! На ней нужно быть смелым! И верно служить своему королю! Трусам нет места в войске Великого Ардууса!

– Ваше Высочество, – постарался улыбнуться Лаурус. – Вы это в книжке вычитали? Или же вам кто-то рассказал?

– Ты? – Болус выхватил хлыст, но не ударил Лауруса. Фосса перехватила руку братца. А ведь она оказалась сильна. Вот уж не сказал бы Лаурус, глядя на точеную фигуру, что у его племянницы есть в руках такая сила.

– Отпусти! – завизжал, едва не захныкал Болус. – Отпусти меня, дура!

– Благодарю! – поклонился племяннице Лаурус.

– Иди, – не стирая с лица улыбки, сквозь стиснуты зубы проговорила Фосса. – Иди, Лаурус Арундо. И пусть удача не оставляет тебя и всех нас.

– Он не Арундо! – визжал Лаурусу в спину Болус. – Он не Арундо! Его мать была Арундо, пока не сдохла, а он Лаурус Вадум! Его отец был позором его матери, обычным стражником! Обычным вонючим стражником! И если бы он не сдох, он до сих пор был бы обычным вонючим стражником!

– Именно так, – прошептал под нос Лаурус. – Обычным стражником. Но я – его сын. Значит, как был и он – вонючий и обычный стражник. И зовут меня – Лаурус Вадум. Однажды об этом узнают все. Лаурус Вадум.

Глава 14

Хаустус

Хаустуса хватило еще на пару часов. Пыль от прошедшего войска все еще разносилась ветром, когда он остановил подводу, ожесточенно пыхтя, сорвал с себя платок, платье и, оставшись в портах и рубахе, маленький, дряхлый и лысый, встал на облучке и минут пять озирался.

За его спиной и по левую руку от него лежала пыльная, успевшая за половину месяца поблекнуть от жары степь, с упирающимися в небо клыками гор Хурсану над ней. Справа небо перегораживали горы Митуту, за которые как раз теперь торопилось спрятаться солнце. Впереди тянулась равнина с редкими кустами и высокой утомленной травой. Под ногами мулов и колесами подводы оседала мягкая, подобная золе, если бы случалась когда-то желтая зола, пыль. Хаустус недовольно зыркнул на спутниц, спрыгнул в пыль, прошел вперед, размахнулся было, чтобы врезать по недоуменным мордам мулов маленьким кулачком, но просто махнул рукой, сделал еще несколько шагов и тяжело осел в пыль.

– Прибыли уже, что ли? – окликнула старика через пару минут Эсокса.

Вместо ответа тот раскинул руки в стороны и упал на спину.

– Пошли, – буркнула Эсокса, спрыгивая с подводы. – Кажется, у нашего угодника затмение. Надо его забросить на подводу. Воду возьми.

Хаустус лежал с закрытыми глазами. Когда спутницы подошли ближе, он смахнул с губ припорошившую их пыль и пробормотал:

– Протяни мне руку хоть кто – Энки, другой какой бог, мало ли их было рядом с ним, или даже тот же Авункулус вернулся бы за мной из-за полога на пару минут, да пообещай он или кто-то из них, что там, за пологом, будет так же мягко, тихо и тепло, пошел бы, не раздумывая. Да что там. Скажи он, что ничего не будет, все, конец, тьма, безвестие, все равно бы пошел. Вода есть?

Кама сорвала пробку с фляжки, что дала ей Эсокса, наклонилась, капнула на губы лежащему старику. Хаустус протянул руку, но Эсокса была тут как тут, отстранила руку Камы и подала старику другую фляжку. Хаустус жадно втянул в себя едва ли не четверть, поперхнулся, закашлялся, сел, изогнулся, стуча самого себя кулаком в грудь, затем сделал еще глоток и протянул Эсоксе фляжку, укоризненно качая головой:

– Я ж подрезал уже эту страсть? Крепкая же гадость… Подрезал же! Или нет?

– Будь у меня какая страсть, – ответила Эсокса, – сейчас было бы самое время ее оживить. Так нету…

– А ведь я не сошел с ума, – продолжая сидеть в пыли, пробормотал Хаустус. – К сожалению. Все вдребезги. Ты понимаешь, дакитка? Хорошо быть советчиком, лекарем и мудрецом, принимая просителей в тихом дворике под плакучей ивой… Отдавать должное хорошему вину, продолжительным разговорам, сладким воспоминаниям. Жизнь кажется долгой, сердцу болеть не о чем, края времени не видно… Но он настает.

Старик смахнул слезу, похлопал себя по поясу, поискал что-то, затем высморкался в рукав, посмотрел на спутниц, которые все так же стояли между ним и мулами.

– Эх, лет сто пятьдесят назад я бы дорого заплатил, чтобы прокатиться на тележке с такими красавицами… Но, как сейчас помню, целоваться с дакитками несподручно. Привычка нужна. Можно или губу наколоть, или язык расцарапать.

– Можно и горло, – добавила Эсокса. – Наколоть.

– Можно и горло, если невтерпеж, – поднялся на ноги Хаустус и принялся выбивать из портов, рубахи и редких волосенок за ушами пыль. – Но я тогда о девчонках не думал. Я тогда, как собачонка, бродил по Дакките за полоумным угодником Сином и все ждал, что стану таким же, как он – неутомимым, умным, добрым.

– Не вышло? – примиряюще спросила Эсокса.

– Может, и вышло, – буркнул Хаустус. – И уродец способен на красавца нагримасничать. На время. А времени-то почти уже и нет. Я ж думал, что буду угасать долго и медленно, как хорошая лампа. Угаснешь тут медленно, когда такой ветер.

– Куда направимся? – поинтересовалась Эсокса.

– Глупые вопросы задаешь, – снова забрался на облучок Хаустус. – Ты всегда глупые вопросы задаешь. Это зависит от того, куда хочешь попасть.

– А куда хотели попасть вы с Авункулусом? – спросила Кама.

– Куда-куда, – пробормотал Хаустус. – Хотели отправиться в Гросб. Конечно, в малом, захудалом городишке все на виду, но нам-то что? Поселились бы где-нибудь в деревеньке на севере, поближе к этим проклятым железным воротам, за которыми закрылись в своей долине последние этлу… А там-то… Много ли нам надо? Идут же хоть какие караваны в Бланс или из Бланса? Подойти, перекинуться словом. Да, мы против них мелочь подзаборная, а все же должны уважить седины и лысины. Тем более сверху они, считай, что напоказ. Поговорили бы, отыскали бы родню Авункулуса да напросились бы на спокойную старость… Я все ж таки не самый плохой лекарь, принес бы пользу, на лепешку бы монету добыл. А теперь что?

– Что Авункулус, что Кама – та же родня? – предположила Эсокса.

– Я не хочу к этлу, – подала голос Кама.

– Лучше этлу, чем враги, – повысила голос Эсокса.

– А если и они враги? – не унималась Кама. – Когда-то они и даку были лучшими в воинстве Лучезарного. А уж затеряться среди этлу никак не получится.

– Атеры тоже были в воинстве Лучезарного, – огрызнулась Эсокса. – И как среди них затеряться? И что делать теперь? Ползти на карачках в Храм Света?

– Ползти на карачках в Бланс – то же самое, – прикрыла глаза от порыва ветра, поднявшего пыль, Кама. – Что там происходит? Ты знаешь?

– Оглянись, – зло буркнул Хаустус. – Не бери пример с двух престарелых придурков, один из которых уже за пологом. Ты когда последний раз видела этлу? А теперь и не увидишь. Ты что, не поняла еще, кто вошел в Даккиту?

– Как кто? – нахмурилась Эсокса. – Войны никакой к востоку от крепости Баб вроде не было. Да и беженцы уходили все больше от неведомой тревоги да от надоедливых проповедей. Судя по лицам воинов, вошедших в Баб, большинство из них атеры. Или лаэты, они же в шлемах. Значит… Значит, или королевство Нанба решило подмять под себя Даккиту, или королевство Атера, или королевство Талхо… Нет, там мало подданных. Лаэта?

– Эх, девка! – сплюнул в пыль Хаустус и тронул с места подводу. – А то, что храмовники в белых балахонах строем командовали, не удивило? Где стяги? Где вельможные мастера? Где трубы и барабаны? Хотя нет, барабаны и трубы были. Но за спинами. Потому как Даккита открылась перед паразитами сама. Как речная ракушка на берегу на жаре…

– Что ты хочешь сказать? – напряглась Эсокса.

– То, что я хочу сказать, ты и сама видела, – буркнул Хаустус. – Осталось только понять.

– Так куда направимся? – повторила вопрос Эсоксы Кама, оглянувшись. Телега катила не быстро, но даже лети она вслед за лучшими рысаками, ночь уже настигала ее.

– Не знаю, – признался Хаустус. – Хотя знаю. Я, к примеру, направляюсь к концу своей жизни. На двух мулах и с кипой гнилых кож. Неплохое завершение, не так ли? А уж вы… Как повезет.

– Представь, что тебе на сто лет меньше? – прищурилась Кама.

– На сто лет? – нахмурился Хаустус. – Я, конечно, угодник-то не из лучших. Но сто маловато. Сто лет назад я уже за семьдесят перешагнул. Нет, сто пятьдесят давай.

– Ты и давай, – скривила губы Эсокса.

– Значит, сто пятьдесят, – мечтательно почесал лысину старик и подмигнул спутницам. – Мне чуть за двадцать. Мозгов нет. В штанах тесно. В груди ветер. В ногах дурь. В глазах туман. И что вы хотели у меня узнать? Кто ж у придурка советов спрашивает?

– А если не двадцать, а лет сорок? – настаивала Кама.

– Сорок, хороший возраст, – кивнул Хаустус и тут же стал серьезным. – Когда не знаешь, куда направиться, спроси себя, откуда хочешь выбраться. Не знаешь, что делать, подумай, чего делать не стоит. Не знаешь, как жить…

– Сдохни, – зло подсказала Эсокса.

– Не живи, – поправил ее Хаустус. – Прежде чем думать, куда направляться, давайте-ка прикинем, куда мы попасть не хотим.

– В Даккиту, – прошептала Кама, и Эсокса согласно кивнула.

– Да, – задумчиво причмокнул Хаустус. – Туда нам направляться не резон. В Эрсет есть вообще место, где мы могли бы укрыться?

– Как долго? – спросила Эсокса.

– Вопрос отменяется, – проскрипел Хаустус. – Куда тогда двигать? Что делать умеете, девчонки?

– Убивать, – прошептала Кама.

– Убивать, – согласилась Эсокса.

– О как! – крякнул старик. – И много за плечами трупов-то уже?

– Один пока, – скрипнула зубами Эсокса.

– Много, – чуть слышно ответила Кама.

Старик обернулся, долго смотрел то на одну, то на другую, хотя мрак уже начинал скрадывать лица его подопечных.

– Вот что, – наконец заговорил он негромко, но складно и умно. – С таким умением вы без работы не останетесь, но ведь и работа не так, чтобы очень. Редко когда под крышей, для здоровья – опасно, расход на инструмент большой. Даже не знаю. Ладно. На ходу плохо думается. Через лигу встанем на стоянку на краю оврага, тогда можно будет и в голове покопаться насчет работы. Хотя дорога важнее. Ночь будет светлой, но за овраг ночью не пойдем, на той стороне только днем дорога либо с охраной, твари наведываются с равнины Муам. Тут же раньше почти как в Сухоте было. Говорили, что белые тут подчистили все, но я не шибко верю. За Кармой на юг до Лаэты сплошная пакость на полторы тысячи лиг. До самого озера Зумви. Или до моря Зумви, как говорят лаэты. Ничего хорошего, кроме Иалпиргаха, да и того лучше бы не видеть, не знать о нем. Конечно, и в Эрсетлатари можно найти уголок, где тебя никто не найдет, и сгнить в этом уголке. А вот чтобы дышать… Уходить отсюда надо. Тут, пока поганая кровь не выйдет да не высохнет, дышать нечем будет. Поэтому слушайте да советуйте. На юг нельзя.

– Почему? – не поняла Кама.

– Далеко, – начал перечислять старик. – Я не дойду, помру, конечно. Но и без того трудно. Перевал Бабалон, горы Хургас – это ж считай, что уже и не Эрсет. За три тысячи лиг… Да и по дороге столько дряни развелось. Не дойдем. Да и куда дальше? В пустыню, в сухую степь, к дикарям?

– На север? – бросила Эсокса.

– На севере Бланс, – задумался старик. – Теперь-то, если забыть о моих глупых стариковских планах, надо признать, что раз уж в Даккиту пришли белые храмовники, то и ворота Бланс они без внимания не оставят. А вот северо-восток… Очень опасно. Северная Лаэта – рабская вотчина. Да и дорожка до нее непроста. Рудные огненные горы или глухая тайга. Но главное – после. Антские угодья за горами. Они и сами не добрые дядюшки, но страшнее всего их зима. В морозы деревья трескаются в их лесах от холодов. Не выйдет.

– И что же тогда? – Эсокса с сомнением пошевелила верхнюю из грубых кож. – Куда теперь? На восток? До восточного океана, чтобы утопиться в нем? Тоже далеко. Так далеко, что легче утопиться в первом же болоте.

– Нет других дорог? – поинтересовалась Кама.

– Есть, – пробормотал Хаустус. – Через горы.

– Горы Митуту? – не поняла Эсокса. – Они непроходимые. Единственная тропа – от Кагала до Алу. Нам она не поможет.

– Не спеши, – повысил голос Хаустус. – Для кого-то непроходимые, а для кого-то… Ладно. Не можешь разглядеть вершину, ползи до скалы, которую видишь. Мы идем в Лулкис.

– Двести пятьдесят лиг, – тут же определила Эсокса. – На этой подводе будем добираться неделю. И что в Лулкисе?

– Пятьдесят тысяч жителей, – вспомнила Кама. – Котел. И атеры, и руфы, и лаэты, и дакиты, и даку. И даже анты. Кажется, даже король Лулкиса с антской кровью. В Лулкисе скрещиваются все пути в Даккиту. И с юга, и с северо-востока, и с востока, и юго-востока. Вторая ярмарка в Эрсет после книльской ярмарки.

– Значит, именно там нас и будут искать, – заключила Эсокса.

– Если нас вообще теперь кто-то будет искать, – усомнилась Кама.

– Будут, – прошептала Эсокса. – Воин Храма Света не может остаться неотомщенным.

– В Лулкисе жил мой ученик, – буркнул Хаустус. – Угодника из него не вышло, но и мерзавца тоже не случилось. Он кузнец, причем неплохой. За рудой ходил в горы Митуту. В горах Сагкал руда не хуже, но даку неохотно торгуют ею. Если кто и знает дорогу через горы, о которой я слышал, то это он.

Последние слова старик произнес чуть слышно, а потом и вовсе замолчал, захлюпал носом.

– Ты что? – удивилась Кама.

– Плачу я, – прошипел Хаустус. – Радуйся, что до ветра в порты не хожу. От слез никакого вреда. Вот такой я угодник. Глупых советов за свою жизнь раздал сотни тысяч. Больных вылечил – тысячи. Еще больше не смог вылечить. А учеников у меня было всего три. Один из них сдох в башне угодников в Кагале, с поганым ярлыком за поясом. Еще один плюнул на мои наставления и вернулся домой, в Лулкис. Железо ковать. И жив ли он или нет, никому не известно. Так или иначе, ни одного угодника я не воспитал. Далеко мне до Сина…

– А если кузнеца давно уж нет? – спросила Эсокса.

– Когда идешь незнакомой дорогой, не думай о десятом шаге, а не то споткнешься на первом, – пробурчал Хаустус.

– А кто был твоим третьим учеником? – спросила Кама.

– Почему был? – удивился Хаустус. – Была. Да и есть пока, смею думать, – и добавил, ткнув кнутовищем в сторону Эсоксы: – Вот она.

– Наставников у меня хватало, – зло прошипела Эсокса. – К тому же ты уже не наставник мне!

– Наставник, – вздохнул Хаустус. – Пока жив – наставник.

Путь до Лулкиса занял не одну, а три недели. На второй день пути равнина обернулась мелколесьем, на третий подвода углубилась в сосновый бор, но дорогу, ведущую к Карме, не пересекла. На ней слышались голоса, крики, скрип колес, лай собак. Хаустус, который с каждым часом словно становился моложе, во всяком случае, взгляд его уже не блуждал тоскливо окрест, наказал спутницам ждать его, слез с подводы, послюнявил и поднял палец, чтобы определить направление ветра, удовлетворенно кивнул и, немало не заботясь о самоуважении, пополз на четвереньках в укрывающие дорогу кусты волчьей ягоды. Вернулся он через полчаса, отряхнул колени и стал разворачивать подводу. Лишь отогнав ее на лигу, он рассказал, что видел и слышал на той дорожке, которая еще несколько лет назад была едва приметной охотничьей стежкой.

– Подводы, лошади, люди, сторожевые псы, – процедил сквозь сомкнутые зубы Хаустус. – И опять никаких стягов. Но, судя по выкрикам, по говору, воины вперемешку и из Нанбы, и из Атеры. Гонят рабов в сторону Донасдогама. Тут мы не пройдем, придется огибать Карму с севера. Но есть и приятственные новости. Эти чувствуют себя тут хозяевами, поэтому вряд ли кармские дозоры, как прежде, блюдут каждую лесную тропу. Обойдем!

– Кто они? – спросила Кама.

– О ком ты? – не понял Хаустус.

– Рабы кто? – спросила Кама.

– Люди, – удивился Хаустус. – Дакитов не заметил, но что с того, дакиты по сути те же люди. Даже даку – люди. Морда у них волчья? Приложись лицом о раскаленную плиту, у тебя вовсе не будет никакой морды, ты что, перестанешь быть человеком? Рабы – они всегда люди. Пока, пытаясь сделать из них скот, хозяева не замучивают их до смерти.

– Что за люди? – переспросила Кама.

– Обычные люди, – пожал плечами Хаустус. – Но уроженцев Эрсет из них немного. Больше всего антов, вентов, валов. Есть даже темнокожие. И множество лиц, о которых я ничего не могу сказать. Но все они в основном немолоды либо очень юны. Кроме всего прочего среди них много женщин. И все это плохо.

– Это плохо в любом случае, – раздраженно бросила Эсокса. – Но почему было бы лучше, если бы среди рабов большинство составляли молодые мужчины?

– Я отвечу своей бывшей ученице, как сама она о том думает, – с легкой ехидцей заметил Хаустус. – Отсутствие молодых мужчин говорит о том, что им найдено лучшее применение. Из них будет делаться войско. И если в войско включаются рабы, значит, оно будет очень большим. Значит, скоро будет война. Большая война. И если Даккита уже захвачена, то с кем она будет?

– Может быть, со степной Руфой? – предположила Эсокса после заминки.

– С чего бы это? – удивился Хаустус. – Никогда Руфа не вмешивалась в склоки Атеры и Лаэты. Да и нет ничего такого у Руфы, что хотели бы оторвать у нее соседи.

– Эрсет хочет повторить войну с Анкидой, – прошептала Кама. – Через полторы тысячи лет!

– Вот! – подал вперед подводу Хаустус. – И то, что подростки и молодые женщины из числа рабов тоже идут в Донасдогама, говорит о том, что война будет скоро. Иначе бы их растили, обучали и разводили! Хотя если они хотят докопаться…

– Не может быть, – покачала головой Эсокса. – Для того чтобы устроить такую войну… Даже Лучезарный не смог одолеть Анкиду! Конечно, сейчас с той стороны гор Балтуту нет уже империи Лигурры, но так и Лучезарного нет!

– Нет ли? – скрипнул зубами Хаустус и тряхнул ярлыком, найденным у мертвеца в башне угодников. – Может быть, и нет пока еще! Но надолго ли?

– Но разве он скрылся в подземельях Донасдогама? – прошептала Кама.

– Нет, к счастью, – буркнул Хаустус. – Но что-то там скрыто, если те, кто победил войско Лучезарного, не смогли не только очистить подземелья, но даже войти в них. Понятно, что Энки среди победителей уже не было. Да и угодники, считай, все были истреблены. И сам император погиб под Бараггалом. Но хорошо, что они туда не вошли. Очень хорошо. Скверна там. Не справились бы с нею тогда. Некому было!

– А теперь есть кому? – подала голос Эсокса.

– Наоборот, – проворчал Хаустус. – Если гонят туда народ, точно, наоборот. Я там не был. Но одна лишь дырка в этих подземельях, устроенная колдуном у Змеиной башни в некогда прекрасном городе Алу, сотворила мерзкую Сухоту и отравила изрядную часть Эрсет. Значит, есть основания вскрывать Донасдогама для тех, кто хочет возвращения Лучезарного?

– Но кто гонит тьму, если самого Лучезарного все-таки пока нет? – наморщила лоб Кама.

– Думаю, что мы скоро об этом узнаем, – прошептал Хаустус. – Хотя выбор-то небольшой…

Дорога и в самом деле получилось долгой, но не только из-за того, что спутникам пришлось огибать по границам королевство Карму, сколь бы ни было оно мало, а потом уходить еще дальше на север, ждать, когда на забитых людьми и подводами трактах образуется хоть какой-то прогал, чтобы пересечь их и снова углубиться в сплетение на удивление пустых троп и проселков. С каждой лигой, отдаляющей вынужденных странников от Даккиты, Эсокса становилась мрачнее, словно тонкая нить, связывающая ее с прошлым, становилась все тоньше, натягивалась и уже звенела перед тем, как лопнуть. Хаустус же выглядел собранным и спокойным, словно делал тяжелую, но важную работу, о которой имеет полное представление. А Кама смотрела вокруг себя, на проселки, на тропы, на глухие и древние леса, и все никак не могла отделаться от мысли, что страна, которой с далекого детства пугали детишек, вся эта Эрсетлатари, или Эрсет, ничем не отличается от любой другой страны с западной стороны гор Митуту и гор Балтуту. Разве только зло, которое угнездилось под общим солнцем, именно здесь имеет изначальное ядро. Но что тогда Светлая Пустошь в сердце Анкиды и грязная топь в ее центре?

Они решили въехать в Лулкис по тракту со стороны Нанбы. Подобраться к городу вне дорог не получалось. За два десятка лиг до его окраин леса сходили на нет, а деревеньки и села вокруг Лулкиса выглядели подозрительно. Во всяком случае, подозрительными их счел Хаустус, которому не нравились ни белые стяги над общинным домом в каждой из них, ни фигуры дозорных в черных одеяниях, ни пустынные улицы, хотя как раз улицы объяснить было можно, селяне не разгибались на полях. Но у Хаустуса, да и у его спутниц, по мере приближения к любому селению возникало гнетущее ощущение, словно они приближаются к дому, в котором лежит покойник. Да и не стоило обращать на себя внимание, выкатывая по нехоженой тропе в какую-нибудь деревеньку, в которой всякий чужак, как бельмо на глазу. Эсокса уже стала поговаривать, что и не стоит искать Хаустова знакомца-ученика, не лучше ли двинуться к горам Митуту, если есть там тропы на ту сторону, в ту же Араману, так тропы и следует выглядывать, но Хаустус был неумолим.

– Сгинете, – ворчал он недовольно. – Или будете искать те тропы лет двадцать. Были бы они приметны, давно бы уж протоптали их на ту сторону! Или, думаете, Лучезарный был так неловок, что двигался на запад именно через ущелье Истен-Баба? Да и зима скоро, последний летний месяц в расход пошел!

Так или иначе, но ранним утром, когда тракт со стороны Нанбы оказался ненадолго пустынным, подвода выкатила на его булыжное покрытие и загремела между притихших сел и деревенек в сторону города. Обозы и караваны, которые спутники перед этим наблюдали из зарослей целый день, только готовились к пути, но уже через пару лиг подвода Хаустуса катила не в одиночестве, а среди таких же или похожих подвод, на которых лежали мешки, или ящики с каким-то товаром, или такие же кожи, как на подводе Хаустуса. Кама прислушивалась к атерскому говору, который почти не отличался от привычного, и отмечала, что многие двигались не в Лулкис, а дальше – кто-то в Карму, кто-то в Гросб, а кто-то и в Даккиту, которую называли не иначе как западной провинцией. Одно только долго никак не удавалось понять – к какому царству была причислена эта самая западная провинция, если провинцией оказался и Лулкис, и Нанба, и даже сама Атера, пока на коротком привале, где Хаустус подобно всем проезжающим остановился, чтобы наполнить мехи родниковой водой, не прозвучало:

– Да пребудет в вечности Царство Света со всеми провинциями его, где каждый – от любого короля до отдавшего себя стальному чреву последнему отбросу – равен друг другу в благости, верности и неизбывности.

– Готова предположить, что такое благость и верность, – проворчала Эсокса, когда подвода вновь выкатила на тракт, – но что такое неизбывность?

– Месиво в центре Светлой Пустоши, – процедил сквозь зубы Хаустус. – Или, как называют его в Храме Света, Пир! Полторы тысячи лет прошло, а оно все не избудется. Булькает, воняет, блестит, никак не засохнет. Другое меня интересует, что такое «отдавший себя стальному чреву последний отброс»?

– Не знаю, – пожала плечами Эсокса. – Но иногда я слышала, что Храм Света стоит в стальном чреве.

– В том-то и дело, – приподнялся, нахмурился, приглядываясь к происходящему на тракте, Хаустус. – Со стальным чревом понятно, но что значит «отдать себя»? И что такое «последний отброс»? А ну-ка девоньки, – Хаустус завозился на облучке, – до Лулкиса пара лиг осталась, кажется, впереди дозор, досматривают подводы или ярлыки смотрят. Вы на всякий случай приготовьте свои мешки и оружие.

– Сражаться будем? – клацнула клыками Эсокса.

– Не хотелось бы, – пробормотал Хаустус, выуживая из-под соломы странный, словно свитый из вытянутых в длину корневищ, посох с оплетенным древесными корнями красным камнем у оголовка. – Магия впереди. Злая магия. Я вот что думаю, надо бы дозорным ярлык того проповедника показать. Он, конечно, помоложе меня был, но по стати такой же. Худой и маленький. Так ведь?

– Да, – содрогнулась, вспомнив мертвеца, Кама.

– Вот, – поднял палец Хаустус. – Имя я его знаю, отговорюсь, если что. А вы держите ключики. Прилепите их к вашим ярлыкам. К кирумским лучше всего. Имен на них нет, даккитские отметки имеются, а о прочих вряд ли каждый дозорный знать будет. Только сначала накиньте на себя холстинки. Вот между кожами торчат, серые. Завернитесь, как в плащи.

– Это еще зачем? – недовольно пробурчала Эсокса. – И так припекает, вовсе потом обольемся!

– Да хоть обделаться, лишь бы живым остаться, – беспокойно зачастил Хаустус, потому как дозор был уже близок, и среди десятка дозорных в черном, на крепком коне восседал храмовник в белом балахоне. – Если скажу слова, что помирать неохота, так глаза закрывайте сразу же.

– Зачем? – не поняла Кама.

– Там поймешь, – хихикнул Хаустус, поглаживая посох. – Три ученика за всю жизнь и вот этот посох. По капле силушку в него вливал, по вздоху драгоценный мум отцеживал, по искре. Сколько было, столько и вливал. Все ж не Син, не Бенефециум, не Пуссилус, даже не Йор, а обычный паренек из Даккиты. Вот паренек и состарился. И посох подошел к краю. И ученики. Один сдох, второй ушел, третья – неблагодарная девчонка, пусть даже она и лучше прочих была.

– Я еще пока с тобой, Хаустус, – скривила губы Эсокса.

– Это я еще пока с тобой, – продолжал посмеиваться Хаустус. – Не забудьте, если услышите, что «помирать неохота», закрывайте глаза. А потом уж как подскажет голова… да ноги. Главное, запомните, Касасам его зовут.

– Кого зовут? – не поняла Кама.

– Кузнеца, – бросил через плечо Хаустус и тут же вскочил на ноги, прижав к груди посох и склонив в почтении голову.

– Именем Света и во славу его, кто, куда и зачем? – отчеканил храмовник в белом, и все десять дозорных шагнули к подводе, положив руки на рукояти мечей, а тот, что стоял у начала повозки, обнажил его. Кама нащупала в соломе рукоять меча, оглянулась. За их подводой скопилось не менее сотни телег. Столько же, если не больше, уползали в сторону близкого города. С десяток подвод расположились на сельской площади за башней дозора. Тут же имелся рынок, торговля на котором шла не слишком усердно, хотя и вправо, и влево от тракта начинались улицы пригорода Лулкиса.

– Да вот же, – засуетился Хаустус и протянул ярлык ближайшему дозорному. – Вот он я. Кожи везу в Лулкис. Да. Вот кожи. А вот девчонки мои. Покажите, что там у вас.

Кама и Эсокса подняли над головами ярлыки с блеснувшими на них ключами. Дозорный, взявший у Хаустуса ярлык, передал его храмовнику. Гордое и холодное лицо атера скривилось, и ярлык полетел в лицо Хаустусу.

– Проповедь твоя должна была вестись в Анкиде! Что ты делаешь в Эрсет?

– Выбор был неправильный, – прошипел Хаустус и тут же жалобно запричитал: – Ну как же, а девчонки? Пристрою их, а потом уж и я…

– Ты плохо учил наставления Храма, – укоризненно произнес храмовник. – Или украл этот ярлык. Иначе бы ты знал, что ключ паломника уже с год выдается только тем, кто способен стать воином Царства Света! То есть мужчинам от двенадцати до тридцати шести лет! А отбросы следует доставлять в отстойники, где ими будут заниматься специальные пастыри. Смерть.

– Но, – начал Хаустус и не успел договорить. Дозорный с мечом ткнул им так же просто, как ткнул бы пикой в весеннее сено, чтобы спугнуть заползшую в него по осени змею. Замерев, Кама в ужасе увидела вышедшее из спины старика острие клинка, услышала звериное шипение Эсоксы, лязганье от покинувших ножны прочих девяти клинков дозора и тихое, едва различимое бульканье из груди Хаустуса:

– Неохота помирать.

Посох не опустился, он выпал из рук старика. Но еще до того, как он коснулся камня дороги, Кама успела зажмуриться, хотя уже и рукоять меча лежала у нее в ладони, и тело начало разгибаться в прыжке, а еще через долю секунды раздался треск и вспыхнул свет такой яркости, что даже сквозь зажмуренные веки Кама едва не ослепла, а когда она все же смогла видеть ясно, то увидела посеченных дозорных, хрипящего и истекающего кровью слепого храмовника под ногами у мулов, окровавленные мечи в своей руке и руке Эсоксы и воющих, орущих людей за спиной, которые все до одного перестали видеть.

– Это ненадолго, на час, – прошептала Эсокса, посмотрев на Каму. – Простенькое заклинание. По капле. Всю жизнь.

Кама шагнула к Хаустусу. Лицо его было опалено, но слипшиеся ресницы еще дергались.

– Лучше прячь то, что у тебя внутри, – прохрипел он. – Ты можешь, но нужно лучше прятать. Зоркий глаз мог провидеть тебя, – он забулькал кровью. – Ну, где ты там, друг Авункулус? – и умер.

– Быстро, – прошипела сквозь зубы Эсокса, обыскивая убитых. – Если нас не спасет этот кузнец, то Лулкис будет последним нашим пристанищем.

Вместе с бегущей в панике полуослепленной толпой спутницы вошли в город через десять минут. Через двадцать – они по звону молотов и молотков определили, где находится кузнечная слободка, а всего через час после гибели Хаустуса Кама и Эсокса стояли у тяжелых, сделанных из дуба ворот с тщательно выкованными петлями и бронзовой табличкой, на которой атерскими рунами было выведено: «С божьей помощью кузнец Касасам».

– Вот и все, – подняла руку, чтобы постучать в дверь, Эсокса. – Теперь все будет зависеть от того, от каких богов надеется получить помощь этот кузнец.

После стука в ворота стук молотов в кузнеце за стеной не прекратился. Но шаги послышались, и небольшое окошко в воротах приоткрылась, чтобы явить конопатое лицо полноватой женщины-руфки, которая явно была выше на голову не только Эсоксы, но и Камы.

– Я могу чем-то помочь странницам? – низким голосом спросила она.

– Нам нужен кузнец Касасам, – буркнула, посмотрев на Каму, Эсокса.

– Кому нам? – уточнила женщина. – Дакитке и атерке с фальшивыми клыками?

– Странницам, – шагнула вперед Кама, снимая клыки. – Мы от друга.

– Как его зовут? – нахмурилась женщина.

– Хаустус, – прошептала Эсокса, хотя улица между кузнечных усадеб была пустынной. – Он был угодником, настоящим.

– Сейчас, – кивнула женщина и прикрыла дверцу.

Кама и Эсокса переглянулись. Через несколько секунд звон молотов затих, затем послышались шаги, и под скрежет снимаемого засова такой же скрежещущий голос поинтересовался:

– И что же такого случилось, что мой друг Хаустус, пьянчуга и добрый старикан, перестал быть угодником, которым он толком и не был никогда?

Створки открылись, Кама и Эсокса замерли в оцепенении. Бугрясь мускулами, голый по пояс, в фартуке, захлестнутым лентами на крепкой шее, перед ними стоял даку.

– А вот люблю я это оцепенение, – подмигнул волчьеголовый Каме. – Так что с Хаустусом?

– Он был убит у дозора на юго-восточном тракте час назад, – хрипло ответила Эсокса.

Глава 15

Галата

Она сидела, прижавшись к нему спиной. Игнис почувствовал сквозь сон ее дыхание, открыл глаза, увидел желтые листья, засыпавшие площадку перед галатским дозором, поймал лицом холодный ветер, вздохнул. Воздух на перевале и в самом деле был редким, как редкая ткань, не надышишься. Медленно, осторожно обернулся, поймав ее за плечи, когда она начала падать, лишившись опоры. Бетула была бледна. Глаза ее были закрыты, но ресницы чуть подрагивали. Подрагивали в такт губам, которые словно пели неслышно. Игнис наклонился к лицу и услышал голос. Он не был тихим. Нет, он доносился издалека. Доносился так, как доносится звук ручья, который днем не слышен даже вблизи, а ночью звенит на сотни шагов. Или дальше.

Игнис оглянулся, над перевалом занималось утро. Между размытых туманом вершин со стороны Галаты пробивались лучи солнца. За спиной, там, откуда они с Бетулой пришли, все еще стояла тьма. Но она уже таяла. И таяли желтые листья вокруг. Они не исчезали, как поутру исчезает последний весенний снег, они тонули в волокнах бледного мха. Вот желтый цвет уже растворился вовсе. Скрылись подсохшие лужи крови. Оделись пушистым одеянием трупы. Основание дозорной башни. Камни. Ближние скалы. Она продолжала петь.

Игнис поднялся, подхватил Бетулу, которая тут же обвила его руками, прижалась, приросла, оказалась невесомой, и пошел навстречу солнечным лучам, отбросив, как неважную, быструю мысль, что нет у него теперь меча. Поднимать смертный ковер и искать трофейное оружие не хотелось. Все равно что грабить могилы.

Он шел так долго. Остановившись, увидел, что солнце палило почти из зенита. Скалы и горные склоны вокруг него уже не были безжизненны, лоскутами на них зеленела трава, даже какие-то кусты держались корнями за камни, а впереди, внизу, там, куда уходила узкая, почти нехоженая тропа, в горной долине кудрявился лес. Игнис опустился на камень, положил Бетулу на колени, сбросил с плеч мешок и отыскал в нем фляжку с водой. Рядом с ней, завернутая в листья травы, лежала рыба. Девчонка есть не стала. Выпила всю воду, потом потянулась к мешку, нашла мех с вином, прикончила и его. Поднялась, встала на камень, лежащий у обрыва. Успокоила Игниса, словно он нуждался в спокойствии:

– В долине есть вода. Тут рядом. Ты напьешься.

– Когда ты будешь готова идти? – спросил Игнис.

– Я уже готова, – она обернулась, но с места не двинулась. – Я дам тебе меч. Внизу.

– Да, – кивнул Игнис, вытирая пальцы после рыбы листьями, в которые она была завернута. – Без меча никак. Интересно, где ты его найдешь?

– Я ращу его, – она выудила из-за спины сверток, развернула зеленые листья, показала все тот же извлеченный из потока обломок, который теперь был не черным, а бледно-зеленым. – Вот. Видишь? Он уже покрылся корой. Скоро.

– Другое дело! – постарался за бодростью скрыть сомнение Игнис. – Конечно, к нему бы в пару что-нибудь железное, но разживемся еще. Монеты у нас имеются, Моллис не поскупился. Да и два кинжала у меня еще… Но если бы не ты, я бы не устоял один вчера. Против воинов и против магии.

– А должен был, – заметила Бетула. – Должен. Я же не всегда буду рядом. Очень скоро меня не будет. Почти не будет. Хотя…

– Ты хочешь покинуть меня? – спросил Игнис.

– Ты покинешь меня, – вздохнула Бетула и сказала непонятное: – Покинешь… Ветру, который гладит тебя по щекам, ты тоже так говоришь? Прощаешься с каждым его порывом? Не стоит. Устанешь. Он покидает тебе каждый миг. Но не уходит. И я так же… Это не моя песня… Не совсем моя…

– Ты ранена? – спросил Игнис, чтобы оборвать повисшую паузу.

– Нет, – она спрыгнула с камня, засучила рукава, показала чистые руки. – Даже ссадины зажили.

– Ты удивительно колдовала, – щелкнул пальцами Игнис. – Удивительно. Не думал, что когда-нибудь увижу подобное.

– Может быть, и не увидишь, – вздохнула Бетула, – но я не колдовала.

– Не колдовала? – не понял Игнис.

Отчего-то теперь, в это самое мгновение, рядом с хрупкой белобрысой прайдской девчонкой, он сам себе казался хрупким и маленьким. Юным и бестолковым.

– Не колдовала, – кивнула Бетула. – Я пела. И теперь пою. Но теперь мне плохо. Хуже, чем на том поганом корабле. Я хлебнула чужой крови.

– Чужой крови? – возмутился Игнис. – Тебя едва не убили. Едва не вонзили в тебя клинки. Это были враги! Они хотели нашей смерти. Меня, правда, хотели еще и поймать. Но были готовы убить. Или ловили тебя?

– Тебя, – качнулась, словно от ветра, Бетула. – Но это ничего не значит. У тебя внутри это… Если тебя ловили, то лишь затем, чтобы убить в другом месте. Они надеются поймать это… Но я хлебнула чужой крови. И это плохо. А клинки… – она показала дыры на куртке, – в меня вонзились. Но это ерунда. Плохо от крови. Я не была готова.

– Разве можно к этому подготовиться? – спросил Игнис.

– Можно, – кивнула Бетула. – Очень толстая кора, очень длинные корни. Корни, которые уходят так глубоко, что кровь никогда не достигает их. Но на это нужно время. Не бойся, я сделаю это для тебя.

– Для меня? – не понял Игнис. – Толстая кора? Длинные корни? Это не тяжело, жить с толстой корой? Ты с собой хочешь это сделать? А если я попрошу, чтобы ты осталась такой, какая ты есть?

– Принц, – она постаралась улыбнуться. – Тяжело не от коры, а от кроны. У каждого есть толстая кора и длинные корни. Кто-то гнется от ветра, а кто-то ломается. Кто-то засыхает в суровую зиму, а кто-то засыпает. Кто-то гниет в сезон дождей, а кто-то цветет. Идем. И не бойся, я всегда буду такая, какая я есть. Просто я – разная. Твой меч, который я пестую, он не должен пить кровь. Проливать – да, куда ж без этого, иначе прекрасные цветы не обретали бы шипы на стеблях, но не пить. Это трудно, но можно. Я сделаю…

Они спустились в долину за час. Не считая старого холодного кострища, следов человека в ней не было. Да и сама долина казалась зеленой только сверху. Вся зелень была в кронах. Среди камней поднимались три десятка искривленных суровой зимой сосен, на валунах курчавился серый мох. Зато на противоположном краю долины гремел водопад, шлифуя камни и ускользая бурным потоком в узкую расщелину. Игнис набрал воды в бутыли и мех, а Бетула упала на руки, долго и жадно пила, потом стянула одежду и шагнула под упругие струи. Поглядывая за спутницей, которой был неведом стыд, Игнис умылся сам, затянул узлом волосы на затылке и разложил содержимое мешка на камнях. Оценив запасы еды, сгреб все обратно, проверил крепление кинжалов на поясе, потом разулся и опустил ноги в воду. Бетула искрилась, мерцала водяной лилией в струях не меньше часа. Но когда выбралась наружу, и мгновения дрожи не появилось на ее тонких губах.

– Хорошо, – прошептала она чуть слышно и распласталась на нагретых солнцем камнях возле Игниса. – За неделю я бы выгнала из себя всю чужую кровь, но времени мало. Хотя все одно – неделя пути до Ультимуса.

– До Ультимуса? – переспросил Игнис.

– Город так называется, – объяснила Бетула. – Граница Галаты на перевале, но для них она в Ультимусе. Дальше горы, то есть почти ничего. И мы с тобой идем из этого ничего. Неделю еще идти. За неделю и на ходу выгоню… Может быть, но потом мне будет нужен отдых. Иначе я усну.

– Как так уснешь? – замотал головой Игнис.

– Как засыпают деревья зимой, – прошептала Бетула. – Ведь ты спешишь домой?

Она посмотрела на спутника со странным, непонятным сожалением.

– И что? – он не мог понять ее печали.

– Там никого нет, – прошептала она.

– Где? – не понял Игнис.

– В Лаписе, – бросила она коротко.

– Откуда ты знаешь? – насторожился принц.

– Вода принесла мне это, – закрыла глаза Бетула. – Но больше я не скажу ничего. Эту песню я не хочу слушать.

– Куда они делись? – повысил голос Игнис.

– Не мучай меня, – попросила Бетула и запела. Беззвучно.

Они спускались с гор ту самую неделю. Бетула надела на себя платье, подаренное Моллисом, повязала на голову платок, обратившись в прайдку-подростка или в чекерку-подростка, Игнис не мог сказать точно. В снятую одежду она завернула можжевеловую щепку, обратив ее в бесформенный сверток и баюкая на коротких привалах. На третий день вдоль дороги начали попадаться небольшие деревни, то ли галатские, то ли прайдские. Возле них паслись овцы, бегали собаки, которые не лаяли, а лишь настороженно смотрели на проходящих. Иногда из домов, сложенных из серого камня, выходили люди и тоже смотрели на путников. Бетула брала Игниса за руку и шептала:

– Не поворачивай головы.

– Почему? – не мог он понять.

– Им страшно, – отвечала она. – Они страшатся всего. А когда человеку страшно, он делает глупости. Может запустить камень из пращи, стрелу, бросить нож. Страх и глупость рождают зло.

– Что это за народ? – спрашивал Игнис. – Прайды?

– Нет, – мотала она головой. – Возле их домов нет ни одного священного дерева. Я уж не говорю о священных рощах. Это хапирру.

– Хапирру? – удивился Игнис. – Разве этот народ не стерся без остатка?

– Почти стерся, – согласилась Бетула. – А мог и остаться в истории, но ему не повезло. Не было звезд удачи над ним. Хотя и народа такого, считай, что и не было. Была империя Лигурра, и были беглые рабы, перемешанные и перепутанные так, что и язык, и внешность, и обычаи их словно появились наново. Так что хапирру – это сразу и лигурры, и галаты, и самарры, и нахориты, и все прочие. То же самое теперь происходит и в земле Саквиум, за морем. В степях. Кочевники, среди которых и жалкие крохи аккадцев, и дахи, и дины, и дзоргаи, и еще пропасть племен и родов – все они составили тех, кого теперь в ужасе называют манны. В их шатрах пищат дети, множество детей, они закипают, как перегретое варево, спешат через край. А пройдет время, и они сотрутся. Или сами сотрут кого-нибудь.

– Откуда ты это знаешь? – спросил Игнис.

– Откуда-то, – пожала она плечами. – Знаю, и все. Мне кажется, я знала это с того мгновения, как стала помнить себя. Одно странно, таких мгновений у меня в голове много. Надо как-то с этим разобраться. Или не надо? Может быть, я должна что-то спеть? Что-то главное?

На этих словах Бетула остановилась и долго смотрела в глаза Игнису и даже как будто стала еле слышно что-то напевать. А потом пошла дальше, словно что-то решила для себя.

На пятый день им повстречался галатский дозор. Старший дозора остановил путников, придирчиво осмотрел их ярлыки, выправленные Моллисом в Ашамшу, подозвал одного из дозорных, чтобы тот говорил с Игнисом по-чекерски, но Бетула стала говорить с дозорным по-галатски. Старший дозора выслушал ее, запрыгнул в седло и заторопился к перевалу.

– Я сказала им, что на перевале никого нет, – ответила Бетула. – Он пытался разузнать у меня, что я видела, но я не сказала, что я видела. Я лишь сказала, что на перевале никого нет.

– Ничего, – успокоил спутницу Игнис. – Даже на лошадях дорога займет у них пару дней только в один конец. Мы успеем уйти.

– Нам не о чем беспокоиться, – прижала к щеке сверток с деревяшкой Бетула. – Там и в самом деле никого нет. Только железо лежит на камнях. Но кому оно нужно?

– Мне бы пригодилось, – вздохнул Игнис и добавил: – И все же странно. Мы идем уже много дней, нас догнали те, кто хотел убить нас, мы встретили дозорных. Но больше никого на дороге. Неужели никто больше не хочет уйти в Ашамшу? А ведь там тысячи беглецов. Как-то они ведь попали туда?

– Вряд ли все они пришли с этой стороны гор, – ответила Бетула. – Я спросила дозорного об этом. Он ответил, что те, кто хотел убежать, убежали. И это хорошо. Остальные – не хотят. Галата готовится к большой войне.

– С кем? – не понял Игнис.

– С кем бы то ни было, – ответила Бетула. – Война может и не прийти в Галату, но когда дерутся стальные птицы, их железные перья разлетаются окрест и ранят всех без разбора.

– Это была притча? – спросил Игнис, но Бетула уже шла дальше, баюкая свою деревяшку и почти не глядя на дорогу, которая шаг за шагом приближала путников к бывшим пространствам империи Лигурра или нынешним равнинам Галаты.

…Через неделю перед ними предстал город Ультимус. Прежде чем изогнуться лентой, спускаясь по горному склону, тропа вывела путников на вершину утеса, с которого открывался удивительный вид. Их взору предстало селение на десять или пятнадцать тысяч человек. Заполняя полностью небольшое предгорное плато, узкие улочки лепились к скалам, чуть ниже стояли дома повыше, ярмарочная площадь была полна народу, имелась даже одна магическая башня, которую из-за большого расстояния нельзя было наверняка отнести к какому-то ордену, и небольшой зиккурат, судя по белым граням, Храма Праха Божественного. Еще чуть ниже, перед дальними дозорами и серыми шатрами, стоявшими за ярмарочной площадью, высилось здание с четырьмя башнями по углам, в котором можно было предположить ратушу или подобие замка, затем вновь начинались убогие хижины, которые и заканчивали город перед следующим обрывом. А дальше открывался простор, заставивший сердце Игниса забиться так, словно он приблизился к родному Лапису. Едва различимым пунктиром к горизонту, изгибаясь, уходила река, которая начиналась еще на горном склоне, разрезая город надвое. Но ее левый, северный, берег, который был чуть выше правого, южного, до горизонта укрывался в древние хвойные леса, а южный курчавился также до горизонта дубравами, рощами и перелесками.

– Ниху, – прошептала Бетула. – Речка не из самых великих, но именно она делит эту часть Анкиды на две половины; все, что южнее, – земля Силлу, все, что севернее, – земля Сабтум. И дороги видишь?

Игнис пригляделся. Одна дорога спускалась из города на север и терялась под кронами ближайших сосен. Еще три уходили к югу и востоку, разбегаясь в стороны веером.

– Куда они ведут?.. – наморщил лоб Игнис, вспоминая наставления Сора Сойги. – Я что-то слышал. Северная через Монтанус в Рапес и Самарру. Южные в галатские Таллуту и Хабу, лигуррский Игару и дальше вплоть до Астарты. Вот, я был неплохим школяром. Как видишь, это мне не помогло.

– Ниху впадает в море Тамту у города Хабу, но здесь она еще ручей, – улыбнулась, словно уличила Игниса в хвастовстве, Бетула. – Так что одна из дорог идет вдоль реки. Да и не только на реках растут города. На дорогах они чувствуют себя не хуже!

– Ты была здесь? – наморщил лоб Игнис.

– Нет, – засмеялась Бетула. – И я не была неплохой школяркой. Но я все помню. Все, что слышала, все, что донеслось до меня по воде, по ветру. Но ты можешь проверить. Вдруг я ошибаюсь?

Уже внизу Игнис понял, что по самому краю плато город был окружен невысокой, в человеческий рост, стеной. Ворота, через которые вошли в город спутники, использовались редко, хотя именно возле них со склона горы скатывался ледяной зародыш реки Ниху и проникал через зарешеченную арку в сам город. Но петли ворот нещадно скрипели, а единственный дозорный был заспанным и опухшим. Однако службу он знал назубок, и так же сносно управлялся не только с галатским языком, но и с имеющим хождение едва ли не по всей Анкиде – имперским или лигуррским. Именно на нем он заученно оттараторил, что отметка на ярлыке стоит несколько медяков, но путники платить и отмечаться не обязаны. Правда, и на постоялом дворе им без отметки делать нечего, и право на торговлю или еще какое дело – не получить. Одна дорога – к наемникам в галатское войско или в вольные охотники, что почти одно и то же. Но в охотники берут не всяких. Игнис порадовался, что его наставник Окулус в свое время, кроме обучения началам магии, вдалбливал в головы учеников азы лигуррского и каламского языков, извлек из кошеля нужное количество медяков, дождался, когда раскаленное тавро прижжет уголок его ярлыка, и уже хотел расспросить подробности набора в галатское войско и осведомиться о том, что это за вольные охотники, если они заставили стражника уважительно понизить голос, как вдруг поймал взгляд Бетулы. Глаза ее потемнели, провалились, заблестели, как слюдяные витражи после туманного утра. Игнис поклонился стражнику, добавил еще монету к отсчитанным и повлек спутницу к окаймляющим узкое речное русло известковым парапетам. Там девчонка наклонилась и, ощупывая ступени, спустилась к воде. Только плеснув в лицо пригоршню холодной воды, она пришла в себя.

– Он здесь, – прошептала Бетула.

– Кто? – напрягся Игнис.

И в самом деле? Кого он мог пугаться?

– Тот, кто послал тех пятерых, – ответила Бетула. – Или нет. Тот, кто ждал их здесь. Чтобы принять груз. Не уверена… Кто-то…

– Принять груз? – не понял Игнис. – Ты сейчас обо мне говоришь?

– О тебе, – утомленно заморгала Бетула. – Или о том, что внутри тебя. Ведь дело в этом?

– Опять магия воды, – нахмурился Игнис. – Никс Праина…

– Не уверена, – задумалась Бетула, опустила в воду кисти. – Другая магия… Нет, без нее здесь не обошлось, но ее магия осталась на перевале. А это… Это не магия воды, земли, огня или воздуха. И одновременно и то, и другое, и все прочее. Горячая, словно огонь, твердая, как земля, быстрая, как воздух, переменчивая, как вода. И гнусная, как бездонная пропасть… Это что-то чужое… Совсем чужое… Как Лучезарный… Как черная искра от его огня… Я помню эту гнусь, помню…

– Помнишь? – не понял Игнис.

– Я все помню, что было здесь, – откинулась, распустила в стороны руки Бетула… – С первого ростка все помню… И это тоже… И он смотрит на тебя…

– Что он делает? – растерянно наклонился, вслед за Бетулой плеснул воды в лицо Игнис.

– Смотрит, – прошептала Бетула. – И как будто смеется. Забавляется. Он готовит какой-то подарок… Гнусный подарок. Чтобы посмотреть… Чтобы повеселиться… Я вижу, ты хочешь найти и успокоить шутника? Но его не нужно искать.

– Почему? – стиснул зубы Игнис.

– Ты не возьмешь его, – покачала головой Бетула. – Он не сам по себе. Он как щупальце глубинного зверя. Что толку отсекать это щупальце, если у тебя нет средства от стального клюва, к которому оно ведет? К тому же он очень силен. Не так, как я. И не так, как ты. Иначе. Я и сама не могу разобрать его… Он… не такой. Чужой. Совсем чужой… А сил все еще нет. Я устала. Ладно. Нужен отдых. Пойдем. Я хочу петь.

– Петь? – опешил Игнис.

– Да, – она обняла его, позволила подхватить себя на руки, прошептала чуть слышно: – Донеси меня до постоялого двора. Он через три улицы справа. Но не ходи никуда, пока я не открою глаза. Даже если стемнеет. И ночью никуда не ходи. Будет тяжко. И слушай меня. Постарайся услышать. Это очень важно. Я хочу дать тебе часть своей силы.

Игнис донес Бетулу, которая уткнулась носом ему в плечо, до постоялого двора быстро. Улицы города не были пустынны, на них кипела какая-то непонятная на первый взгляд жизнь, которая прояснилась только к концу этого переноса спящей девчонки от реки к отдельной комнатке на третьем этаже постоялого двора. Город жил проездом и проходом через него путников. Наверное, только со стороны гор путники были редкими гостями Ультимуса, а с юга или севера их было предостаточно. Поэтому и мест на постоялом дворе, кроме закутка под крышей, не оказалось. Хозяин, безбородый ханей, который сносно изъяснялся по-атерски, сокрушался тому, что столь нежное существо, как то, что нес на руках Игнис, утомилось в долгом пути, и извинялся, что так высоко приходится подниматься; места в городе мало, строиться можно только в высоту. Зато он же и не думал интересоваться у Игниса, откуда тот пришел и куда направляется. Задавать такие вопросы, скорее всего, было не принято. Игнис уложил Бетулу на топчан, заказал в комнату еду, пару ведер теплой воды, лег на соседний топчан и задумался о том, что услышал от девчонки. Теперь ему казалось, что он знает Бетулу и понимает ее меньше, чем тогда, когда нес ее на руках с поганого корабля. Что она хотела ему сказать? О каком человеке, что ждал Игниса в Ультимусе, пыталась поведать? Что за чужая магия стояла за ним? Что за подарок он готовит Игнису? Отчего будет тяжко ночью? И почему Бетула не поет? Ведь она собиралась петь?

Игнис поднялся, подошел к топчану Бетулы, прислушался. Песни не было слышно. Девчонка дышала ровно, но как будто спала. Во дворе послышались шаги. Игнис прислушался, схватился за рукоять кинжала. Голос служки попросил разрешения войти. Через минуту в комнате стараниями двух помощников хозяина постоялого двора оказался поднос с едой, полмеха легкого вина и два ведра теплой воды. Мальчишки-подносчики с веселым смехом застучали босыми пятками по лестнице, и тогда Игнис наконец услышал пение.

Пела Бетула. Но звук, едва различимый звук, который больше напоминал дрожь, гудение колокола, которое ощущается только пальцами, исходил как будто не от нее. Он рождался в воздухе. Гудело все – стены, пол, потолок, сумрак, наполняющий закуток под крышей, трепещущий огонек сальной свечи, вода в ведрах, неровные стекла в крохотном оконце, стекла, которые становились чернее с каждой минутой, сверток, который остался лежать на полу, и сам Игнис – с макушки до кончиков пальцев. В какое-то мгновение Игнису показалось, что он не сидит на табурете у топчана Бетулы, а парит в воздухе. И она парит в воздухе, потому что от этого гудения воздух стал густым и вязким. И двигаться в нем можно только медленно. И падать – медленно. Так медленно, что невозможно удариться. И он упал на ее топчан, а она, которая парила под потолком, опустилась на него, чтобы стать к нему так близко, как только могла. И в это мгновение Игнис наконец понял главное, что вот это хрупкое, тонкое, сильное и беспомощное существо из тех теней, что были прежде всего. Прежде гор, морей и равнин. Прежде лесов и степей. Прежде птиц и зверей. Прежде человека. Прежде Лучезарного, Семи Звезд и Бледной Звезды. И даже прежде Энки и тех, кто стоял рядом с ним. И что она появилась примерно в одно время с теми, кого Окулус, не решаясь углубляться в то, что непонятно ему самому, обозначал странными именами – Абзу, Тиамат, Лахму, Лахаму и еще какими-то, вызывающими такое же гудение, как эта песня, раздающаяся не из горла Бетулы, но из ее груди. И еще он понял, что она со всей своей силой слабее не только его, но и слабее тонкого цветка, выросшего на дороге и обреченного на гибель под первым же каблуком.

– Будь… – прошипела, изогнувшись, приблизившись губами к его уху, стиснув своим естеством его плоть, Бетула. – Будь стоек. Слушай, всегда слушай, слух – главное. Слушай. Но не теперь. Теперь я за тебя. Не бойся. Я справлюсь. Ты, главное, прячь то, что в тебе. Старайся. Потом будет легче. Оно само будет прятаться.

Острие черного клинка вышло из ее груди так, словно собиралось в движении пронзить и ее, и его. Но оно вышло медленно. Очень медленно. И алая кровь Бетулы на этом клинке тут же обратилась прозрачным древесным соком, загустилась до янтарной смолы, а вслед за этим короста, ржа начала поедать сталь. Вот острие затупилось, лезвие выщербилось, ржа посыпалась, обращаясь еще до груди Игниса вялым яблоневым цветом, и рана в груди Бетулы затянулась, блеснув каплей все той же яблоневой смолы.

– Вот видишь? – прошелестела Бетула, наклоняясь, прижимаясь к Игнису, и через ее плечо он увидел искаженное ужасом женское лицо убийцы, которую скрутили древесные побеги и теперь стягивали подобно петлям гигантской змеи в неразличимый кокон. – Я справлюсь. Ты возьмешь мой меч, и пока он будет с тобой, я буду с тобой. Но если даже ты лишишься его, я останусь в тебе. Прощай. Мы увидимся не скоро. Если еще увидимся.

Игнис пришел в себя утром. Комната была пуста. Дверь заперта, только створка оконца болталась на петлях. Платье Бетулы и платок Моллиса лежали на чреслах Игниса. Он поднялся, оделся, потрогал рукой воду, словно не мог поверить, что миновала целая ночь, но вода уже остыла. И еда остыла, хотя и не потеряла вкус. Стены, потолок с ребрами стропил не несли на себе и следа от ночной ворожбы. Не было и следа от ночной убийцы. Разве только исчезла паутина в углах, и дерево казалось не старым и рассохшимся, а молодым. Во всяком случае, капли смолы на брусьях блестели. Игнис вспомнил о видении, посмотрел на собственную грудь и увидел полоску засохшей смолы как раз там, где к нему прикасалась грудью Бетула. Что-то впилось в босую ногу. Принц наклонился и поднял уже знакомый перстень. Камень на нем едва заметно помаргивал. Игнис глубоко вздохнул и закрылся, погасил то, что таилось в его груди. Затем он развернул сверток на полу. В нем оказался меч. Его рукоять была выполнена точно так, как он любил, на полтора хвата с выступом на трети от яблока эфеса, яблока, которое на этом мече скорее напоминало комок переплетенных, глянцевых черных корней. Рукоять покрывала как будто кора ветлы, но кора гладкая, и привычные трещины на ней не мешали хвату. А сам клинок… Игнис погладил простые, словно склеенные из желтой, с ободранным верхним слоем, бересты ножны, удивился их гладкости и потянул за рукоять. Изогнулась двумя отшлифованными сучьями гарда, показался клинок.

Удивление, смешанное с болью, ухватило его за сердце. Клинок был великолепен. Он совпадал с той длиной, к которой привык Игнис, и отбалансирован был точно так же. Заточка, если так можно было говорить о тончайшей деревянной кромке, была идеальной. Лезвие тянулось тонкими волнами, подсказывая, что Бетула оставила принцу не простой меч, а изысканный фламберг. Почти такой же, с какими сражались когда-то этлу в битве у Бараггала. Правда, те фламберги были длиннее и выполнены из стали. Игнис видел обломки в оружейной Лаписа. А этот… Принц погладил клинок. Вместо сплетения слоев стали перед ним было сплетение древесных волокон. Игнис нашел на полу кинжал, вздохнул и несильно ударил стальным лезвием по деревянному у гарды. Дерево было рассечено на палец.

– Прости, Бетула, – прошептал Игнис, убрал поврежденный подарок девчонки в ножны и стал одеваться. Через полчаса, с мешком и мечом на спине, с перстнем на пальце и двумя кинжалами на поясе, он вышел в город. Присутствия чужого, о котором говорила Бетула, он не почувствовал. Еще через час, посидев в трактире, который располагался напротив ратуши, Игнис узнал из разговоров, что в Анкиде творятся чудные дела. Узнал, что война на севере уже началась или вот-вот начнется, что северные разбойники вконец обнаглели и вполне могут добраться до Галаты, вот только что толку наниматься в галатское войско, жалованье плохое, а добычи нет, потому как война пока еще не добралась до Галаты, да и лучше бы не добиралась никогда. Конечно, можно пойти в вольные охотники, сбор завершается как раз сегодня, а они отправляются в виде доброго послания галатского короля на помощь Махру и Касаду, но кто ж туда возьмет? Там требуются ушлые мечники и всадники, потому как добывать славу для галатского короля им придется на чужой земле, да еще в самом жару. Не каждого берут, не каждого. Да и жалованье тоже не очень, вся надежда на трофеи и прибытки в схватках. Так ведь где прибытки, там и убытки! Вон у главного охотника нынешнего отряда и у самого обрубок вместо левой руки.

Игнис уже собирался отставить остывшее вино с пряностями, но разговор зашел о степняках, о которых тоже забывать не следовало. А затем перекинулся и на Ардуус, который вдруг стал великим, обратил все атерские, да и араманские королевства и княжества в свои герцогства, а то, которое закорячилось, вообще прихлопнул. Во всяком случае, все семейство короля Лаписа перебито, и кто это сделал, разбойники, заговорщики какие или соседи из Кирума, так и неизвестно.

В полдень, придя в себя от услышанного, Игнис медленно пошел к шатрам. У самого дальнего из них он и нашел однорукого седого воина, который назвался лигурром Волуптасом, прижал обрубком левой руки меч, которым он упражнялся, разгладил седые усы и окинул принца презрительным взором.

– Чекер, значит? Асаш? Но по-чекерски не говоришь. Говоришь по-атерски, по-лигуррски и по-каламски? Годится. У нас все говорят по-лигуррски и по-каламски. Если, конечно, ты нам подойдешь. Откуда ты? С острова Сепу? Разве там не всех еще чекеров вырезали? Или твои родители были последними? Впрочем, мне плевать, откуда ты. Выходим сегодня. Нас, вместе со мной, одиннадцать. Хочешь быть двенадцатым? А с бабой справишься? Что у тебя за спиной? Деревянный меч для упражнений? Так доставай, деревяшка подойдет, а то ведь наша баба может и посечь тебя, если сталью будешь размахивать. Вискера! Бери палку, иди сюда!

Бабой оказалась невысокая, крепкая женщина лет двадцати пяти. Хотя, если бы Игнис разглядел только ее глаза, он бы дал ей все пятьдесят. Но ее лицо, ее формы, ее стать, которая угадывалась даже сквозь лигуррские порты и куртку, говорили только об одном – ей не просто двадцать пять, а те самые двадцать пять, которые встречаются на сотни тысяч подобных не более одного раза. Она была не просто красива, она была невозможно красива. Она сшибала с ног, только приблизившись и показавшись. Игнис сглотнул горечь, которая стояла на языке. В другое время он, пожалуй, зашатался бы от восхищения… Но теперь… Теперь он смотрел на Вискеру и видел отца, мать, братьев и сестер. Игнис закрыл глаза, запах Бетулы все еще был с ним.

– Ничего себе, деревяшка, – хмыкнула Вискера. – Только изящество резьбы по дереву не прибавляет умения. Сражайся.

У нее в руке была обычная палка. Игнис согнул колени, перехватил рукоять меча Бетулы. Все-таки он был очень удобен, очень. Жаль, что оставался игрушкой, но… Но зарубки на деревянном лезвии не было. Куда она делась?

Вискера напала мгновенно, Игнис едва успел уклониться. Взмахнул мечом, почти достал ее, повернулся вокруг себя, пропуская очередной ее выпад, поймал ее удар гарда в гарду, уперся глазами в непроглядный черный взгляд.

– Пойдет, – отбросила палку Вискера. – Бери его, Волуптас. Он не хуже тебя, к тому же у него две руки.

– И все? – разочарованно бросил ей вслед воин. – Могла бы хоть приложить его разок о камень. Ладно, – повернулся он к Игнису. – Только имей в виду – лошадь я тебя дам, а меч и доспех взамен той старой кожанки, что на тебе теперь, будешь добывать себе сам.

Глава 16

Обстинар

– Вот здесь их и нашли, – проговорил Соллерс, стоя на краю пропасти. Далеко внизу шумел, пенился на порогах, рычал водный поток.

– Всех? – спросил Лаурус.

Он был моложе Соллерса на четырнадцать лет. Лаурус Арундо, по безродному отцу Вадум, не достигший еще и тридцати лет, назначенный воеводой пяти тысяч атерских воинов, четыре тысячи из которых самовольно перепоручил Соллерсу Кертусу, брату последнего короля Обстинара. Или, как посмеивались теперь в Ардуусе по поводу каждого из подобных королей, почетного правителя и регента при молодом герцоге. И вот брат как будто уже и не короля, но все еще потомок древнего рода пошел в подчинение к юнцу, который не так давно был мастером самой неприметной проездной башни Ардууса. Но не потому, что Лаурус сделал Соллерсу выгодное предложение или имел наглость иметь собственное представление о том, как следует донимать вошедшие в пределы Аббуту и Обстинара северные полчища. Добрый совет относительно Соллерса Лаурусу дал Кастор Арундо, его дядя. Сразу по возвращении из Лаписа он вызвал племянника к себе, потребовал рассказать о странных замыслах, еще бы, стольких лошадей затребовал себе вновь испеченный воевода, недовольно кряхтел в течение всего рассказа, а потом посоветовал взять помощником и мастером основной части войска Соллерса Кертуса. И воин изрядный, и воевода не из последних. Мурус, у которого Соллерс был помощником до последнего дня, отправился на юг, но выходца из Обстинара пожалел, оставил в Ардуусе на посылках у Кастора, потому как в беде оказался родной для Соллерса край, а Кастору было больно смотреть, как младший брат короля Обстинара, будь тот почетный или еще какой правитель собственной земли, рвет кольчужницу у себя на груди. И вот теперь невысокий, поджарый, чернявый, коротко остриженный Соллерс Кертус, так и не успевший обзавестись к сорока одному году семьей, стоял на краю пропасти и показывал Лаурусу Арундо место, где был найден истерзанный король Тимора Вигил Валор и большая часть его спутников.

– Всех, кто остался с ним на этом краю пропасти, когда свеи обрушили мост, – сказал Соллерс. – Река тащила их тела полтора десятка лиг.

– Ты же понял, о ком я спросил? – понизил голос Лаурус.

За их спинами расположился на короткий привал весь пятитысячный отряд. Четыре тысячи Соллерса подошли от Аббуту, которому пока северяне не угрожали. Конники Лауруса только вчера переправились через Азу между Аббуту и дорогой на Бэдгалдингир. Там, где их не могли видеть лазутчики свеев. Но через пару часов тысяча всадников Лауруса должна была уйти к северу, а воины Соллерса шли в Тимор, так решили новые воеводы вместе со вторым помощником Лауруса, молчаливым дакитом Йором.

– Тебе-то что за дело? – после паузы спросил Соллерс и покосился на Йора, который обходил ряды конников в сотне шагов в стороне. – Она ведь тебе была никем?

– Это ты точно заметил, – с усмешкой согласился Лаурус. – Если Фламма не была дочерью Пуруса, как шушукались при дворе, тогда она мне была никем. Как, впрочем, и каждый из этой тысячи, с которыми мне придется сражаться рядом. Хотя я и сам при дворе всегда был никем. Вором, укравшим имя великого рода. Так что мы оба были с ней изгоями. Разница только в том, что она, как я понял, сбежала на север, а я пришел сюда с войском.

– Разница велика, – не согласился Соллерс, внимательно посмотрел на Лауруса и добавил: – Она была мне племянницей уже потому, что ее мать – моя родная сестра. Так что никто из Обстинара не мог забыть о судьбе одной из нас. Но если она… – он заколебался, – если она дочь короля Тимора, в чем я почти уверен, то наше родство еще ближе. Вторая моя сестра – жена покойного короля Тимора. Да, Фламма могла бы быть весомой причиной для ее обиды, вероятно, она и была ею, но она не только дочь мужа, не только плод измены, она еще дочь нашей сестры. Которой уже нет. В атерских родах не бывает сирот. После смерти Причиллы Арундо матерью Фламмы должна была стать жена настоящего отца Фламмы. Его вдова. Выходит, что и в Тиморе никто не может быть равнодушен к судьбе девчонки.

– Я и не спорю, – согласился Лаурус. – Я спрашиваю о другом, ее нашли?

– Нет, – признался Соллерс. – Все тела застряли на этих порогах, кроме ее тела. Но она была легче воинов, облаченных в латы. Течение могло унести ее в Азу. Однако надежда, что она жива, остается.

– А сведения с той стороны? – посмотрел на север Лаурус.

– У нас были лазутчики, – кивнул Соллерс. – Первое время свеи, венты и анты нанимали или, точнее сказать, принуждали служить им тех, кого встречали на своем пути. Несколько раз мы воспользовались этим, мой брат, да и королева Тимора требовали найти хоть какие-то сведения о Фламме. И об убийцах короля Вигила Валора – тоже. Но все, что удалось узнать, так это то, что отряд свеев, который убил короля Тимора, больше не существует.

– Что же с ним случилось? – не понял Лаурус.

– Они все убиты, – пожал плечами Соллерс. – Потери северян под Иевусом и под Шуманзой были не слишком велики, но вот такая странность приключилась. Уничтожен целый отряд. Причем в бою только двое или трое, и не так давно, где-то в конце первого месяца лета. И все в спину. А остальные… Умерли от ран, от болезней, вовсе от неизвестных причин. Как правило, на становище. Не в бою. Я даже думал, что их кто-то проклял…

– У Фламмы имелись магические умения, – пробормотал Лаурус. – Но накладывать проклятия такой мощи… Это не под силу и мастерам магических орденов. Но с мечом она должна была управляться неплохо. У нас с нею был один учитель.

– Да-а, – протянул Соллерс с кривой усмешкой, – если она сражается так же, как ты, то, судя по нашим последним разминкам, враги Фламмы не могли счесть ее легкой добычей. Кто же этот наставник? Я бы не отказался от нескольких его уроков. Я его знаю?

– Вон он, – показал Лаурус на Йора. – Не знаю, помогут ли тебе несколько уроков, мне удалось мальчишкой еженедельно посещать его пять лет. Но уверяю тебя, я не сумел и на одну ступень подняться к уровню его мастерства. А их там, таких ступеней, за сотню. Как называется эта река?

– Никак, – ответил Соллерс. – Она отделяет Тимор от Обстинара и Аббуту. И везде течет в пропасти. Ее так и называли – граничная пропасть. А саму реку никак. Разве можно называть реку, к которой невозможно спуститься? Ну, или мало где можно спуститься. Ее даже пересечь без больших ухищрений можно только в трех местах – у впадения ее в Азу, у сторожевой башни, где погиб король Тимора, и на тракте на Обстинар. Есть еще веревочные мосты, но они высоко в горах.

– Ведь мост у сторожевой башни восстановлен? – спросил Лаурус.

– Ты увидишь его еще сегодня, – ответил Соллерс.

– Но восстановить быстро его непросто? – сдвинул брови Лаурус. – Если он будет разрушен вновь?

– С ходу – невозможно. Даже старого кедра едва хватает, чтобы перекинуть его с края пропасти на край, а уж те ели, что растут поблизости… Нет, – мотнул головой Соллерс. – Легко эту пропасть не преодолеть. И это значит…

– Это значит, что ловушка захлопнется, – ответил Лаурус. – Мы уходим! Но я не прощаюсь, Соллерс!

Йор уже ждал Лауруса под утесом. Он подал коня своему воеводе, и вскоре тысяча всадников, тысяча молодых ополченцев, не нюхавших, чем пахнет настоящая война, живой змеей двинулись вдоль пропасти, а значит, по краю королевства Аббуту на север. Лаурус вел своих воинов в Обстинар. Соллерс должен был со своими переправляться через тот самый мост и уходить в Тимор. К Соллерсу, которой дал сигнал трубачам трубить сбор, подошел его племянник и помощник, младший сын короля Обстинара – Нитенс Кертус.

– Что все-таки он затеял, этот сумасшедший Арундо? – спросил молодой принц.

– Он собрался дать бой половине северного войска, – ответил Соллерс.

– У него получится? – спросил Нитенс. – Ведь у Слагсмала почти сто пятьдесят тысяч клинков!

– Дать бой – получится, – вздохнул Соллерс. – А будет ли из этого толк, мы еще увидим. Ведь мы тоже участвуем в этой войне. Но насчет сумасшествия я почти согласен.

Лаурус никогда не считал себя ни баловнем судьбы, ни ее пасынком. Отца он своего почти не помнил, по словам матери, тот и появлялся-то после его рождения всего лишь пару раз, но не потому, что та кручинилась о своем проступке и не хотела с ним знаться. Пурус Арундо закатил жуткий скандал после того, как обнаружил, что его младшая сестра на сносях, а после рождения русоволосого мальчишки приставил к Монедуле Арундо стражу и соглядатаев, и в итоге допустил к ней крепкого стражника атера с примесью каламской крови – Клавуса Вадума – только затем, чтобы увериться, что именно этот удалец посмел очаровать вельможную сестрицу. После второй из таких встреч, когда Лаурусу уже было три года, и он смутно запомнил терпкий запах лепестков роз, крепкие руки и низкий голос отца, Клавус Вадум, а также вся его простонародная родня исчезли. Мать металась по Ардуусу с месяц, Пурус разводил руками, пока однажды она не приперла брата к стене. Что там между ними было, Лаурус так и не узнал, но вроде бы клятву о том, что Пурус не причинит вреда своему безродному племяннику и позволит ему остаться под именем Арундо, она из него выбила. Однако это не мешало Лаурусу ощущать каждую секунду нахождения в королевском замке собственную неприкаянность и ненужность, а в минуты случайного или неслучайного совпадения с венценосным родственником – ничем не прикрытую ненависть. «Будь тем, кто ты есть, – наставляла его мать, – и тогда ни чужая любовь, ни чужая ненависть не помешают тебе, не собьют тебя с пути. Первая только добавит тебе силы и радости, как нежданный подарок, а вторая станет привычной, как ненастье, которое не страшно под прочной крышей».

К сожалению, Лаурусу так и не довелось увериться в прочности крыши над головой, хотя его мать и пыталась возвести над ним ее. Когда ему было еще лет десять, мать отвела его к хмурому дакиту, который жил на окраинной ардуусской улице, к Йору. Пять лет почти без перерывов тот еженедельно лепил из неуклюжего, пусть и бойкого, мальчишки будущего воина. А в этом году словно вспомнил о своем ученике, появился у восточной башни, где Лаурус уже третий год служил мастером, и предупредил, что его молодой жене, с которой он шесть лет назад познакомился у этой самой башни, и двум его малышам – мальчишке и девчонке грозит опасность. Соглядатаи еще прошлого тайного слуги Пуруса, Кракса, стали следить за ними. Лаурус побежал к матери, и по ее помутившимся глазам понял, что его семье угрожает та самая опасность, которая стерла в пыль его отца. Идти Лаурусу было больше не к кому, только к Йору. И тот словно ждал прихода бывшего ученика. Предложил завтра же отправить жену в ее родное село под Ардуусом, в котором не так давно умерли ее родители – мать-атерка и отец, выходец из Тирены. Лаурус, который еще год назад был ошарашен внезапной смертью близких родственников, попытался сказать, что дом стоит заброшенным и что никто из села не приближается к нему, ходят слухи, что не своей смертью умерли родители его жены, она до сих пор слез не выплакала, но Йор был неумолим. Правда, как передала ему жена, сам поймал ее на рынке, когда она заходила в лавку коренщика, где именно дакит оказался за прилавком, и пока она набивала в тесном закутке суму, разъяснил ей – что и как делать, да показал через мутное стекло соглядатая, который не спускал с нее глаз и, возможно, лишил жизни ее родителей. Еще и платок дал, слезы утереть. И вовсе оказался не таким уж страшным, хотя, когда клыки его блеснули, она едва не завизжала, хорошо, что голос от страха пропал.

После этого Лаурус делал все, как велел Йор. Отправил жену в село, через неделю узнал, что в селе случилась беда, сгорел тот самый заброшенный дом, а вместе с ним и двое крепких, судя по росту и странным ножам на поясах, воинов. Еще через неделю, в ответ на расспросы матери, Лаурус рассказал, что на самом деле его жена замучилась от постоянной слежки неизвестных соглядатаев и поехала на родину отца, в Туршу, чтобы успокоиться, благо еще и купчая на его домик сохранилась, и надо было уладить дела и с ним, и поискать дальних родственников, раз уж не осталось ближних. Мать поняла, побледнела, кивнула и удалилась. А еще через месяц через Йора пришла весть от жены, что она устроилась в Самсуме, все хорошо, и она, и дети скучают по Лаурусу и надеются на скорую встречу.

Она бы и случилась, эта скорая встреча, Лаурус уже собирал вещи, мать дала ему денег, как вдруг все переменилось не по его воле. Фламма Арундо, рыжеволосая разбойница, которая казалась Лаурусу самой достойной среди его вельможных родственников и которую он пару раз заметил во дворе Йора, исчезла. Королева Причилла почти сразу после этого умерла, и ненависть короля Пуруса стала обжигающей. Затем внезапно Ардуус сделался великим царством, Пурус Арундо – почти императором, над страной нависла угроза войны, а Монедулу, его мать, хватил удар. И вот ее не стало.

Встреча с семьей, о которой Лаурус думал днем и ночью, разом отодвинулась на многие месяцы. Все, что Лаурус мог, это передать жене деньги, которые успела оставить ему мать. Подданный своего короля и сын своего королевства Лаурус Арундо, или Лаурус Вадум, не мог бежать из страны в те дни, когда ей угрожала опасность. Он собирался идти в северный поход простым воином, но старина Мурус принес неожиданную весть о назначении Лауруса мастером пятитысячного войска. Ночь сын Монедулы ломал голову над тем, зачем это было нужно Пурусу Арундо, еще день над тем, что он должен сделать на этом повороте судьбы, вспоминал прочитанные трактаты о прошлых войнах, которые в избытке приносила ему мать, и на второй день явился к Мурусу, который и сам уже собирался отправляться на юг, с тем, что пришло в его не заполненную привычными установлениями голову. Мурус слушал Лауруса долго, затем кивнул, достал из ларца несколько листов самсумской бумаги, написал на них письма королям Утиса и Хонора, и письмо Кастору Арундо, припечатал послания сургучом, наложил наговоры секрета и вызвал гонцов, одному из которых поручил перехватить Кастора на пути из Лаписа в Ардуус и передать ему депешу из рук в руки, а прочим повелел спешить к адресатам, как на пожар. И вот не прошло и трех недель, и Лаурус во главе конной тысячи молодых воинов движется по землям Аббуту.

Суровый и ставший вновь молчаливым Йор следовал за Лаурусом неотступно, и все чаще последнему казалось, что дакит приставлен к нему самим божьим провидением. Именно Йор наставлял тех из его воинов, кто не слишком уверенно чувствовал себя в седле. Именно Йор успевал проверить и оружие, отдельно наставляя сотников и десятников, и умудрялся ежедневно повторять уроки по стрельбе из седла, и даже сумел устроить так, что у каждого конника имелась притороченная к седлу жердина-пика с заостренным, обожженным концом, с хорошим упором под руку и длиной не менее шести локтей. Конечно, расчет Лауруса был в целом верным, свеи, да и венты и анты не слишком дружили с лошадьми. Не то что они с ними не знались, но, во-первых, начинали все свои войны на ладьях, по слухам, и теперь на северном берегу особая орда в тысячу клинков охраняла тысячи оставленных в сбережение кораблей, а во-вторых, северяне любили отведать печеной конины и с трудом отказывали себе в этом удовольствии. Однако рассчитывать на то, что у северян вовсе не будет никакой конницы, не приходилось, а против топоров, с которыми враг управлялся с особым мастерством, да в конном бою, только пики и могли способствовать сбережению Лаурусовой тысячи. Все прочее, что относилось к его планам, проверить можно было только во время настоящей схватки. Одно сразу сказал Йор: не следует в одну отливку лить каждый последующий слиток. То, что может пройти на севере, вряд ли пройдет на юге. Да и как может оно пройти, если именно в коннице сила южан? Никто не говорит, что нельзя превзойти противника в том, в чем он особенно силен, но не стоит радоваться победе, в которой враг будет придушен трупами твоих соплеменников.

Теперь, когда отряд Лауруса двигался вдоль пропасти, на дне которой шумел водный поток, именно эти мысли приходили к нему в голову. Еще вечером в первый день отряд достиг той самой переправы, у которой погиб король Тимора Вигил Валор. На той стороне пропасти у древней башни несли службу два десятка тиморцев. У подновленного моста была возведена стена с башенками для стрелков и стальными воротами. Вряд ли она остановила бы врага, но задержать его могла. Лаурус приказал тысяче располагаться на постой, а сам вместе с дакитом отправился к стражникам.

Известия, что вслед за отрядом всадников, который направляется в Обстинар, идут четыре тысячи мечников под управлением Соллерса и Нитенса Кертусов, а к Аббуту движется основная сила Ардууса, вызвали у тиморцев дружный вопль восторга. Однако те известия, что узнал у тиморцев Лаурус, не обрадовали его. В сто пятьдесят ли тысяч или вполовину от них, но большое войско Слагсмала уже вступило в Обстинар. Неизвестно, чем оно сейчас занято, но, скорее всего, грабежом деревень и сел. Уж во всяком случае, именно этим оно занималось и в южных районах Валы, и в северных районах Аббуту, которые, к своему счастью, успели покинуть жители. Наверное, по сей день забита переправа на левый берег Азу у Аббуту? О том же можно сказать и по поводу Обстинара. Жителей на равнине нет, они ушли в горы, куда добраться непросто даже летом, но большею частью в горные долины Тимора. И теперь у северного моста через пропасть – давка. Зима будет трудной, неизвестно, как еще закончится война, но возвращаться будет некуда. Деревни горят, враг озлоблен скудостью добычи. И в Тиморе будет то же самое.

– А что с войском Обстинара? – спросил Лаурус. – Ведь он может собрать до тридцати тысяч ополчения? И из них крепких воинов не менее двух тысяч? Одна дружина в пятьсот лучших клинков!

Два тиморских десятника, с которыми говорил Лаурус, переглянулись и закряхтели.

– Да, в Обстинаре поболее будет ополченцев, чем у нас. Мы и двадцать тысяч с трудом наскребаем. Ну так у Обстинара равнина, а у нас горные долины. Деревень меньше, народу меньше. Но тут ведь вот какое дело, там больше половины деревень валские, а из валов понятно, какие воины.

– Не хуже, чем из атеров, – подал голос Йор.

Десятники снова переглянулись и дружно развели руками:

– Однако Вала легла под северян полностью! Где их войско? И чуть ли не треть Аббуту под ними уже! И в Аббуту треть народа валы, а треть нахориты! Где их войско? Слухи доходят, что половина северян во главе с Джофалом жжет и грабит Касаду! Где их нахоритское войско?

– Чуть позже будем считать и сверяться, – нехорошо улыбнулся Йор. – Всем будет отсчитано по доблести его. Но сражаться придется плечом к плечу – атерам, нахоритам, валам и даже дакитам.

– Может быть, – усомнились десятники. – Только вот дакита мы видим в атерском войске первый раз. Еще есть?

– Будут, – твердо сказал Йор. – Война-то не последняя.

– Мы идем в Обстинар, – продолжил разговор Лаурус. – Есть вести оттуда?

– Вестей особых нет пока, – вздохнул один из собеседников. – Все, что знаем, так это то, что король Обстинара заперся с королевой и дружиной в замке.

– Не от страха! – добавил второй собеседник. – А чтобы оттянуть на себя войско Слагсмала, чтоб он подавился во время первой же трапезы! Все же пусть Обстинар и малый замок, но уж во всяком случае и стены его, и башни куда уж прочнее и неприступнее, чем стены Шуманзы, а она долго держалась!

– Да и не прикрывает этот замок ничего, кроме самого себя, – чмокнул губами первый десятник. – Деревни Обстинара пусты, народ перебрался в горы или в Тимор, а войско Обстинара теперь под герцогом новым, под сыном короля – Аэсом Кертусом. Двадцать лет всего парню, а слухи ходят, что очень он разумен, очень. В прямую схватку с северянами не вступает, но треплет их понемногу. Но у него только пятнадцать тысяч вроде? Половина его войска уже в Тиморе. Там великая драка намечается. Тимор ведь прикрывает собой горные долины, где весь народ сберегается. Понятно, что у Слагсмала войска побольше, но так мы в Тиморе дома, да и со всеми силами – все одно половину от его силы соберем!

– Кто властвует в Тиморе? – спросил Лаурус.

– А кому там властвовать? – переглянулись десятники. – Королева, конечно. Армилла. На нее вся надежда. При ней два сына – Валпес и Лупус. Молодцы ребятки, но ведь по восемнадцать лет всего!

– В войну взрослеют рано, – подал голос Йор.

– А где герцог Адамас? – спросил Лаурус.

– Известно где, – пожали плечами десятники. – В Аббуту. В любом случае там будет главная битва. И вроде бы второй сын короля Обстинара – Тенакс Кертус с ним! У них там трудов выше головы. Беженцы ведь через Аббуту идут на юг. Надо же воинов-то подгребать под себя, дух в них воинский возвращать, оружие. Кузни там, вроде бы, день и ночь молотами звенят! Эх, жаль, что стены у Аббуту невысоки!

– Дело не в стенах, – покачал головой Йор. – Хотя ваша стена у моста пользу принести может.

– Может, – согласились воины. – Но если умельцы с топорами измудрятся по стенам пропасти к нам забраться, то и стена не спасет.

– Не стены спасают, – завершил уже ночной разговор Лаурус. – Ждите. Завтра придет к вам помощь.

Утром, не дожидаясь войска Соллерса, конный отряд продолжил путь на север. Через два дня пропасть с бурлящим потоком пошла на восток в сторону вершин Хурсану, гор, в долинах которых пытались укрыться от нашествия жители Обстинара. Их деревни, попадавшиеся на пути конного отряда, были сожжены. На четвертый день отряд повстречал дружину свеев в сотню топоров. Разбойники как раз выбирались с одного из пепелищ, увязывая в тюки добычу. Выехавшие из перелеска первые ряды ардуусской конницы они восприняли как легкую добычу, попрыгали в седла и понеслись вперед с гиканьем и воем. Йор дал команду прихватить пики и бить северян с ходу.

Отказать им в смелости было нельзя. Даже поняв, что против их сотни более многочисленный отряд, венты, а это были они, не развернулись. Правда, и удивиться им не пришлось, так быстро с ними покончили. Разбойников смели в секунды.

– Недоумки, – пробурчал Йор, когда трофеи были собраны, лошади пойманы и потери подсчитаны – двоих всадников потерял и отряд Лауруса. – Смелые недоумки. Никого не послали с известием. А ведь войско северян где-то поблизости! Теперь, кстати, начинается самое сложное, – улыбнулся дакит Лаурусу, который и сам сиял от первой победы. – Стереть улыбку с лица, потому как подобная радость пьянит. Пустить дозоры на десяток лиг в стороны да наказать обходиться ночью без костров. Война ведь не только в битвах длится, но и между ними!

Войско северян было обнаружено тем же вечером. Оно стояло лагерем на высоком холме в пятнадцати лигах к северо-востоку от места короткой схватки. Дозорные Лауруса сообщили, что северяне жгут костры, но охранников выставили во все стороны, видно, не налегке прогуливаются по чужой земле. Но уж меньше их на холме, чем сто тысяч воинов. Хорошо, если половина. И по шатрам видно, и по кострам, и по стягам, каждый из которых отмечает тысячу.

Йор удовлетворенно кивал, а Лаурус ломал голову, где же остальная часть войска Слагсмала, ведь полторы сотни тысяч должно быть у северян? Или же сотню тысяч он все же оставил у Обстинара? Или верны подозрения и часть войска Слагсмал сразу направил на Аббуту? Хорошо еще, что конников при северянах не больше тысячи. Одно осталось выяснить, сработает ли кочевая тактика против северян или нет.

Конники Лауруса снялись с места затемно и с первыми лучами солнца оказались в пяти лигах от противника. Здесь, в предгорьях Хурсану, всякая равнина была ограничена скалами и узкими речками, но от холма, на котором держало ночевку вражеское войско, вдоль дороги на юг лежали хлебные поля, убрать урожай с которых, наверное, было уже не суждено. Лаурус вместе с Йором обследовал часть дороги, по которой, судя по снимающемуся с лагеря врагу, тот собирался двигаться, и определил, что первый удар будет нанесен из светлого соснового бора, расположенного на взгорке в лиге от тракта. Йор с сомнением качал головой, бурчал, что этакая тактика хороша для степи, в крайнем случае для лугов Аббуту и Касаду, но выбор одобрил и тут же принялся втолковывать задачи каждому из сотников, что не отставали от Лауруса.

Войско северян показалось на тракте к полудню. Дозоры ими выпущены не были. Первыми двигались всадники, не более сотни. За ними тянулась колонна, в которой вперемешку шли воины с топорами, пиками и мечами и скрипели телеги обоза.

– Недолго так будет, – прищурился Йор, наблюдая вместе с Лаурусом из бора за врагом. – Поумнеют быстро. И дозоры будут пускать, и сберегаться. Но пока нужно пользоваться и глупостью. Пора.

Лаурус взмахнул рукой, и половина его отряда рванулась навстречу врагу. Появление пятисот всадников явно обескуражило северян. Раздались тревожные вопли, колонна встала, заблестели мечи. Теперь все зависело от того, смогут ли молодые воины, некоторые из которых и лук-то держали в руках не более двух недель, выполнить все, что вдалбливал в них сначала Лаурус, а потом и Йор.

– Эх, – клацнул клыками дакит. – Не совсем мы повторяем степняков, не совсем. Они ведь проделывали этот трюк на просторе. Мчались вдоль строя врага и осыпали его стрелами. А у нас вся разбежка – пол-лиги.

– Зато уж и не обойдут нас, – заметил Лаурус.

– Пока не научены, не обойдут, – согласился дакит.

– А пока научатся, так иссякнут, – предположил с волнением Лаурус, – а не иссякнут, еще что-нибудь придумаем.

Всадники придержали лошадей за сотню шагов от вражеского строя. Северяне, которые уже были готовы встретить конных на пики и топоры, огласили свои порядки воем и криками и даже двинулись вперед, но тут-то в их сторону и полетели стрелы. Пять залпов успели совершить конники Лауруса, пока венты не догадались укрыться за щитами и двинуться вперед под их прикрытием. Тут-то, повинуясь команде, отряд развернулся и бросился прочь. Всадники северян припустили за ними, чтобы рассчитаться с наглецами за внезапный урон. Но пять сотен стрелков разошлись в стороны и сквозь них, навстречу сотне или большему отряду северян вылетела вторая половина отряда Лауруса – теперь уже с пиками наизготовку. В несколько минут враг лишился своей конницы.

– Отлично, – кивнул Йор. – Дуй в рожок, уходим. Потери врага не менее пятисот воинов. Так больше не получится, но начало хорошее. Теперь будем нападать сзади и с флангов. Но уже не сегодня.

Негодующий враг остался за спиной, а отряд Лауруса, не потеряв ни одного человека во второй схватке, отловив большую часть лошадей противника, ушел на юг, где через десяток лиг и встретился с войском Аэса Кертуса, немало порадовав и его, и себя.

В тот же день к тысяче Вермиса, осадившей неприступный Обстинар, подошла личная дружина Слагсмала в тысячу клинков. Охранники с необычными, большими щитами вывели к главным воротам крепости Ути. Сестрица Слагсмала, который, прихрамывая, шел за ее спиной, была бледна, но решительна. Стрелы, которыми противник пытался остановить странную процессию, стучали по щитам без толку, а камни не могли долететь до них. Ни катапульт, ни других метательных машин в Обстинаре не оказалось. Слишком уж неприступным считался замок. К тому же котлы со смолой в изобилии парили на его башнях и стенах, но Ути остановилась за сотню шагов до глубокого рва и поднятого к плоскости мощных ворот стального моста.

– Осторожнее, – попросил сестрицу Слагсмал. – Не рвись. Нам эта крепость ни к чему. Да и воинов в ней не более полутысячи.

– Нет, – прошептала, соединяя ладони перед грудью, Ути. – Нельзя оставлять ее за спиной. Не из-за ее силы. Из-за ее доблести. Все должно быть смешано с пылью. Иначе прорастет не единожды.

Стрелы все еще продолжали стучать по щитам, но к этому стуку примешался и другой звук. Сначала он напоминал потрескивание, затем шорох и щелканье камня, какое случается в горах перед камнепадом. Слагсмал сделал шаг вперед, с тревогой всматриваясь в лицо Ути, в уголках губ, глаз и у основания носа которой повисли капли крови. Наконец она разняла ладони, и в это мгновение привратные башни Обстинара рухнули, засыпая ров и обнажая нутро только что бывшей неприступной крепости. Загремел падающий мост и ворота, покатились камни. Двое воинов подхватили покачнувшуюся Ути, еще двое понесли вслед за ней еще не набравшего полную силу Слагсмала. С криком в образовавшийся пролом ринулась тысяча Вермиса.

Когда Ути открыла глаза, рядом, стирая с ее лица кровь, стоял Слагсмал.

– Убить всех, – прошептала она, глядя на сражение в крепости. – За каждую каплю моей крови. Убить всех.

– Как скажешь, мое сердце, – прошептал суровый воин Слагсмал.

Глава 17

Касасам

– А вот люблю я это оцепенение, – подмигнул волчьеголовый Каме в ответ на выпученные глаза и открытые рты. – Так что с Хаустусом?

Кама и Эсокса посмотрели друг на друга, принцесса Даккиты сглотнула и хрипло повторила:

– Он был убит у дозора на юго-восточном тракте час назад.

– Вот как выходит… – помрачнел Касасам и окинул девушек тем самым взглядом, который Каме захотелось запомнить, потому как никто и никогда не смотрел на нее так, словно она была членом его волчьей стаи. – А вы кто будете?

– Мы… – Кама взглянула на Эсоксу, которая пыталась откашляться от неведомо откуда взявшейся хрипоты, и неожиданно вымолвила: – Мы – принцессы.

– Обе? – вытаращил глаза даку.

– Да, – кивнула Кама. – Я – принцесса Лаписа. Она – принцесса Даккиты.

– Эсокса Гиббер? – мрачно уточнил Касасам. – Жива, выходит? А ты, девонька, по ходу ее убийца? Так ведь?

– Нет, – твердо проронила Кама.

– Да уж вижу, – кивнул Касасам и сдвинул в сторону воротину. – Шагайте внутрь, там и поговорим.

У кузнеца Касасама оказалось шестеро детей. Трое парней и трое девчонок. Двое парней были ровесниками Камы, остальные отмечали собственным возрастом прибавление семейства даку через каждые два года. Так и выходило, что меньшей девчонке восемь лет. Все – дакиты. Жена – руфка – по имени Фидусия, по росту – почти этлу, хотя, конечно, никакой этлской крови в ней не было, а была исконная руфская порода пастушки, способной на полном ходу прыгнуть на необъезженного жеребца и если не усмирить его тут же, то уж повалить в степную траву – точно. Наверное, в мать и двое старших сыновей Касасама вымахали на полголовы выше собственного отца, а вот сравниться с ним шириной плеч им вряд ли было когда-нибудь суждено. Но все это Кама и Эсокса узнали позже, уже к вечеру, когда и разговор с Касасамом был завершен и состоялось общее застолье, на котором им были представлены все члены удивительного семейства.

Первым делом принцессы оказались во дворе крепкого, хотя и не слишком большого дома, разглядели в углу двора кузню, которая явно превышала размерами сам дом, и по звону молотов поняли, что работы у кузнеца Касасама невпроворот и с некоторой ее частью вполне управляются его сыновья. Но принцессам не удалось приглядеться к полумраку кузни, в котором шевелились полуобнаженные мускулистые тела, и сразу же переговорить с Касасамом, который запропал неведомо куда. Вместо него из-за угла дома появилась его жена-великанша, присвистнула, подобрав губу, а когда девушки направились в ее сторону, сунула каждой по объемистой тростниковой корзине.

– Это еще зачем? – не поняла Эсокса.

– Сюда ваши мешки, оружие, обувь и прочее барахло, – тая в глазах тревогу, объяснила женщина. – Одежду кладите сверху. Посмотрю, на что она еще годится, а то ведь случается, что начнешь стирать, в воде растворяется. Начнешь чинить, как гнилушка ползет.

– Зачем нам это? – удивилась Кама.

– Сейчас увидите, – вздохнула женщина и махнула рукой, приглашая следовать за нею.

За домом обнаружилось высокое, хотя и небольшое каменное строение. Непонятно, почему оно было поднято на каменные же столбы, узкие окна, что не просунуть и руку, сверкали цветными витражами, из трубы над крышей в эту жаркую летнюю пору шел дым, а по расположенному под строением желобу, скатывалась, исходя паром, вода. С веселым визгом по выкованным из хорошего железа ступеням скатились сразу три девчонки-дакитки – от самой маленькой до почти ровесницы Камы, не забыв при этом поклониться незнакомкам, а вслед за ними из-за низкой двери показалась голова, а затем и все остальное, принадлежащее кузнецу.

– Уж не знаю, ко времени ли сложил голову Хаустус, – сказал Касасам, прикрывая за собой дверь, – но вы попали ко мне в самое время. Хотя девчонок своих еле выгнал. Часик вас устроит?

– Вполне, – решительно заявила Эсокса и кивнула спутнице. – Пошли, первая радость за последние два месяца.

– В чем радость-то? – не поняла Кама, поднимаясь вслед за дакиткой по ступеням и ловя лицом выбивающийся из низкого дверного проема жар.

– Не объяснишь, – ответила Эсокса. – Это надо пробовать. Дакитская баня – это дакитская баня. Даже в Дакките редкость!

Следующий час начался с испуга, продолжился удивлением, а еще через недолгое время – блаженством, которое с каждой минутой становилось все глубже и глубже, пока не перемешалось с той самой усталостью, что желанна так же, как пустой кубок в виду полной бутыли замечательного вина и неутолимой жажды. За жаркой комнаткой, где пришлось наполнить скарбом и одеждой две корзины, таилась еще одна. Дальняя стена ее поднималась почти к потолку широкими деревянными ступенями, справа стояли пузатые дубовые бочки с водой. Напротив пыжилась накрытая стальной вытяжкой кованая жаровня, наполненная не только раскаленными углями, но и то ли каменными, то ли чугунными чушками, а сразу за ней лоснился черными боками здоровенный котел. И всюду висели ковши и ковшички, пучки трав и глиняные амулеты, а падающий из узких окон свет наполнял непривычную обстановку цветными сполохами. Жилистая и гибкая, словно дикая кошка, Эсокса подхватила деревянную кадушку, дернула за деревянное яблоко, висевшее возле жаровни на цепи, и подставила посудинку под льющийся чуть ли не с потолка поток кипятка. Затем утопила ковш в одной из бочек, глотнула, зажмурилась от удовольствия и плеснула ледяной воды на раскаленные камни! Кама вздрогнула, отпрянула к ступеням и тут же присела. Пар, поднявшийся от жаровни, взлетел к потолку, покрыл его мутным слоем и начал медленно спускаться по стенам. Кама смахнула со лба пробивший ее пот, тут же поняла, что такими же каплями пота покрыто все ее тело, провела ладонью по плечу, почувствовала скатывающуюся в комки дорожную грязь и посмотрела на подходившую к ней Эсоксу, вооружившуюся веником, связанным из голубоватой степной травы.

– Конечно, – прошептала Эсокса, – конечно же, не такой ценой, но сюда следовало прибыть только ради этих минут.

– Кузнец дал нам час! – вспомнила Кама.

– Нам хватит, – улыбнулась Эсокса. – А ведь ты и в самом деле красавица. Дух захватывает. Эх, будь я парнем… Ладно. Ложись на живот. Для начала на нижнюю полку.

– Зачем? – не поняла Кама.

– Сейчас узнаешь, – пообещала Эсокса.

Они вывалились из даккитской бани, едва не вымывшись без остатка. Во всяком случае, так казалось самой Каме. Еще немного, еще самую малость, еще чуть-чуть, и она была готова исчезнуть, раствориться, смыться вместе с мыльной водой в отверстие в каменном, прикрытом деревянными решетками полу. И уже натягивая на себя в банной прихожей, теперь казавшейся ей прохладной, принесенное младшей дочерью кузнеца платье и вставляя ноги в короткие мягкие валенцы, Кама вполуха слушала рассказ о том, что все в этой бане имеет значение, и даже каменные столбы служат тому, чтобы опасный угарный запах не убил неопытного мойщика, а стекал вместе с грязной водой в арык. А потом они с Эсоксой оказались вместе с корзинами, в которых уже не было их одежды, в просторной комнате. Пол этой комнаты застилали домотканые половики, которые были бы обычными в любой лаписской избе. На двух низких, но светлых окнах висели белые занавеси. На стенах размещалось оружие, но ничего нового или хотя бы относительно сохранившегося Кама не разглядела. Ей даже показалось, что она видит добычу с места давнего сражения. Куски клинков, эфесы, обломанные топоры, наконечники копий с засевшими в них расщепленными древками, съеденные ржавчиной кинжалы, пробитые щиты или доспехи. Посередине комнаты имелся круглый стол и табуреты, на одном из которых сидел Касасам.

– Разувайтесь, – предложил он принцессам. – Ужинать будем во дворе, тогда и валенцы пригодятся. А в доме лучше ходить босым. Пусть ноги дышат. Садитесь. Будем говорить.

Они сели напротив кузнеца, и Кама, приглядевшись к его лицу, вдруг подумала, что ведь ни единой своей чертой он не напоминал не только волка, но и зверя вообще. И если всякий дакит отличался от человека чуть увеличенными клыками и слегка выделенными скулами, то и несколько подобных черт в лице даку лишь создавали ощущение чего-то звериного, чего на самом деле при ближайшем рассмотрении не было. Слегка, самую малость суженный у, наоборот, расширенных бровей и чуть скошенный назад лоб, но крепкий, свойственный вирам затылок. Чуть сгорбленный нос, чуть выделенные скулы, мощная нижняя челюсть, скругленный к мускулистой шее подбородок. Чистая кожа, ровная линия волос, которые расположены именно там, где и у каждого человека – надо лбом, над ушами, по линии шеи со спины. «Интересно, – только теперь подумала Кама, – а ведь, судя по коже, даку, так же как дакиты, не бреют подбородок! Сор Сойга, во всяком случае, обходился без этого обряда. Откуда же это ощущение звериной морды, если вот так, вблизи, нет даже ее следа? И откуда эти рассказы, что у даку вся морда и все тело покрыто шерстью?»

– А так? – повернулся в профиль Касасам и рассмеялся в ответ на смущение принцессы. – Ничего страшного. Смотрите, привыкайте. Когда привыкнете, однажды обнаружите, что даку от дакитов почти неотличимы. Разве только шириной плеч. Но никто никогда не спутает даку и дакита. Смотрите. Только погладить не дам, все-таки я не пес и не волк.

– И не собиралась, – поджала губы Эсокса. – Как будто я не видела даку раньше…

– А я вот принцесс вблизи никогда не видел, – признался Касасам. – И уж тем более сразу двух. Рассказывайте, что случилось?

Принцессы переглянулись, и говорить стала Кама. Странным образом она начала издалека, с выезда из Лаписа, с белого ворона, распятого на воротах. Почему-то ей казалось, что кузнецу надо рассказать все. Разве только о камне, проникшем в ее нутро, Кама умолчала. Да и не стала расписывать свои мечты относительно Рубидуса Фортитера. За Камой повествование продолжила Эсокса. Она была еще скупее в подробностях, но не упустила из произошедшего почти ничего. Умолчала лишь о происшествии с Фамесом. Но Касасам кивал, как будто слышал и то, о чем ему не посчитали возможным сообщить. Когда рассказ закончился, за окном смеркалось, и Кама поняла, почему в середине дня Касасам упомянул ужин, а не обед.

– Он не был угодником, – наконец в полумраке, наполнившем комнату, произнес Касасам. – Хаустус не был угодником. Он всегда был просто хорошим парнем. Трусоватым, но хорошим. Но я знал, что он просто копит свою смелость, чтобы использовать ее в самый важный момент жизни. Точно так же, как он копил магию. По крошке мума. У всякого человека, будь он обычным или клыкастым, случается мгновение, когда он должен выложиться без остатка. Хаустус угадал. Низкий поклон его исчезнувшей тени.

– Он назвал тебя одним из своих учеников, – вспомнила Кама, – почему ты ушел от него? Из-за того, что он не был угодником?

– Глупости, – засмеялся Касасам. – Что я тогда понимал? Ничего. Я и теперь не все понимаю. Нет, все было проще. Я встретил свою будущую жену и влюбился без памяти. Какое уж тут угодничество?

– А разве угодник не может создавать семью? – не поняла Кама.

– Может, – скривил губы в улыбке Касасам. – Но иногда угода семье не совпадает с угодой миру. Хотя если бы каждый угождал собственной семье, и только…

– И как ты смог ее покорить? – неожиданно спросила Эсокса, но тут же засмущалась, потому что пробормотала неясное: – Ведь редко даку и обычный человек создают семью…

– Я испугал! – засмеялся Касасам. – Главное – произвести впечатление. А уж потом из этого впечатления можно что-то вырастить да вылепить. А не будет впечатления, не будет ничего. Одна скука. Вот вам, я вижу, и без замужества некогда скучать. Зачем Хаустус вез вас ко мне?

– Он сказал, что ты можешь помочь, – понизила голос Эсокса. – Показать дорогу на ту сторону гор Митуту.

– Вам нужно в Араману? – постучал пальцами по столу Касасам.

– Нам нужно вырваться отсюда! – проговорила Кама.

– Понятно, – кивнул Касасам. – Кто-то может забиться в нору, а кому-то покой только в синем небе… Тем более что здесь никакая нора не спасет.

– Что здесь происходит? – спросила Эсокса.

– Где здесь? – переспросил Касасам.

– В Карме, в Лускисе, во всей Эрсет! – перечислила Эсокса. – Да и в Дакките теперь…

– Пока ничего, – медленно произнес Касасам. – Но скоро, лет через пять или через семь, случится беда.

– Через пять? – не поняла Кама. – А разве теперь…

– Теперь она набухает и прорастает, – пробормотал Касасам и вдруг действительно стал похожим на зверя, на утомленного, загнанного в угол зверя. – Ужасом всех овеяло этой весной, когда, по слухам, должны были вернуться камни Митуту. И мы почувствовали это так, словно в воздухе появился запах тлена, который забивает все. Сейчас-то все уже принюхались, а по первому времени многие бросились бежать. Тысячи ушли в Даккиту. Но началось все раньше, много раньше. Конечно, всякий мудрец может сказать, что все началось с падения Бледной Звезды, но вот так, чтобы острием к горлу, да на собственной памяти… – Касасам задумался, затем продолжил: – Лет пять назад королем Атеры стал молодой принц – Балзарг. Но стал не просто так. Сначала он отправился на паломничество в Иалпиргах. Преклонил колени перед Его Святейшеством, предстоятелем Храма Света, Пресветлым и Благолепным мастером искупления – Вененумом. И вот, после того паломничества, в течение года умер старый король, и два старших брата Балзарга. Умерли от болезней, и Балзарг скорбел громче прочих, лил слезы, кричал, но стал королем.

– А если он и в самом деле горевал? – подала голос Эсокса. – Года четыре назад мой отец принимал его. Я видела Балзарга. Он показался мне… милым.

– Не тебе одной, – ответил Касасам. – Он был и тут, в Лулкисе. Очаровал всех. И в Карме. И в Гросбе. И в Нанбе. Еще четыре года назад. И всюду за ним шла толпа балахонников. Белых балахонников.

– Разве в Эрсет нет ни одного храма Энки? – спросила Кама.

– Были, – кивнул Касасам. – Теперь их нет. Какие-то неприятности обрушились на служителей прежних храмов. Мало кто остался в живых, а из тех, кто выжил, мало кто остался в Эрсет. Белые всюду. Сладость из их уст такова, что можно слушать и пить отвар диких яблок, не добавляя в него мед. К тому же все меняется. Вроде бы совсем недавно я слышал проповеди, что мы все должны искупать вину Лучезарного. Годом позже я слышал, что он за нас искупает нашу вину. А теперь уже я слышу, что, очистившись, Лучезарный должен вернуться и во славе привести атеров, руфов, лаэтов, даку и дакитов к благоденствию. И вот я спрашиваю себя, где это благоденствие? И почему оно не должно касаться каламов, тирсенов, нахоритов и всех прочих? И что я услышу еще через год? Что Лучезарный не был сброшен в бездну мира, а спустился туда для спасения заблудших? Через пять-семь лет будет большая война. Эрсет пойдет с войной на запад.

– Почему же только через пять лет? – спросила Кама.

– Чтобы сделать это наверняка, – ответил Касасам. – Сжать Анкиду в стальные тиски – с юга, с севера, с востока. Уничтожить ее. Выпотрошить и сожрать.

– Подожди! – нахмурилась Кама. – Но ведь уже сейчас идет война на севере! Свеи, анты, венты выступили против иури и против валов, наверное, пойдут и на Ардуус! Сейчас! Не через пять лет! Да и на юге, насколько я знаю, неспокойно!

– Неспокойно, – кивнул Касасам. – Сюда, правда, не доходят такие вести быстро, но так и должно быть. Когда варево варится, брызги летят задолго до его готовности. А на вашем севере, думаю, скорее всего, идет чистка.

– Чистка? – не поняла Кама.

– Свеи, венты, анты – самая дикая часть народов, – кивнул Касасам. – Не знаю уж, как и что у них устроено, но мы тут полнимся другими слухами. Даку, которые вели корабли рабов через земли антов, отставили все дальние походы и выкупают свежую добычу у северян. Выкупают и сулят разбойникам скорую погибель. Увидишь, когда Ардуус переможет северян, если, конечно, на это хватит ума и силы у ваших правителей, то великое воинство двинется северным путем. И южным, в котором сейчас бурлит дикая накипь. И восточным – через потерянную тобой, Эсокса, Даккиту и Раппу, которую не удалось взять полторы тысячи лет назад.

– Но почему?! – воскликнула Кама.

– Потому что все, затеянное Лучезарным, должно быть исполнено, – мертвенным голосом произнес Касасам. – Потому что только так он может быть возвращен в силе и яви. И чем больше крови прольется за эти годы, тем больше силы и яви снизойдет на него.

Комната наполнилась тишиной. Слышалось только тяжелое дыхание Касасама, звяканье посуды во дворе дома кузнеца, голоса его детей да скрежет ногтей Эсоксы об угол стола.

– Видели рабов, которых гнали к Иалпиргаху? – уронил тяжелые слова Касасам. – Их отправляют в Донасдогама, чтобы разбирать завалы, открывать вход в подземелье. Лет за пять или чуть больше управятся, увидите. Хотя колдуны из Ордена Тьмы уже теперь ведут особое колдовство, пытаются прорваться внутрь магией, ощупать да оживить спящую в подземельях скверну. Не знаю, что у них получается, но ходят слухи, что появились новые мурсу. Более им взяться неоткуда. А рабы дробят камни. Убиваются на непосильной работе, но умереть им не дают. Еле живых их грузят на подводы и отправляют в Иалпиргах. И там их приносят в жертву на алтаре Храма Света. Прочему я не очень верю, но слухи ходят… Те ключики, которыми вы хвастали у дозора, они ведь не для паломников. Они для тех, кто станет ядром смертельного войска. Для тех, кто должен будет наводить ужас на врага. Так вот, их кормят человечиной.

И снова тишина прервала разговор. Даже пальцы Эсоксы замерли.

– И что же этот Балзарг? – спросила наконец Кама.

– Забавляется властью, – засмеялся Касасам. – Клянется в вечной дружбе соседям. Одаривает их золотом, рабами, усиливает их дружины. А они словно и не замечают, что дружины уже не их. Какой-то морок над всеми. Нет, король Гросба, что возле долины этлу, кажется, упирался, но потом вдруг уколол палец о шип розы и скончался в один день. Наверное, зараза какая-то попала в кровь. Так что все рады. И Даккита тоже будет рада. Пока что упирается Руфа, да в стороне остались Талхо и Лас, но и их черед придет. Просто они малолюдны и труднодоступны. Только ведь дело в том, что Балзарг сам игрушка. Придет время, и он лопнет, словно упавший на камень каштан. И миру явится кто-то, кто поведет эту орду на восток.

– Лучезарный, – прошептала, почти прошипела Эсокса.

– Нет, – мотнул головой Касасам. – Его наместник. Предтеча. Кто-то из Храма Света. Или еще кто. Вененум, может быть. Я не видел его, он редко выбирается из Иалпиргаха. Кажется, был на коронации Балзарга. Так вот, говорят, что на вид нет добрее человека, чем предстоятель Храма Света. Но его взгляд, доброта из которого льется широким потоком, вымораживает что-то внутри у всякого.

– Не верю, – отчеканила Кама. – Не верю, что можно вернуть Лучезарного!

– И я не верю, – прошептал Касасам. – И в то, о чем вы рассказали и о чем шушукаются на рынке, что ходят по земле Эрсет живые мертвецы, на ходу обращаясь в тлен, тоже не верю. И в то, что можно победить Анкиду, тоже не верю. Но большинство верит. И эта их вера станет причиной большой крови. Может быть, большей, чем сумел пролить Лучезарный.

– Но если все так, – поднялась и оперлась кулаками о стол Эсокса, – если все именно так, почему ты остаешься здесь? Или тебе все равно, что будет с твоими детьми?

– Мне не все равно, – медленно проговорил Касасам. – И моим детям – не все равно. Но мой дом здесь. И я буду оставаться здесь, пока могу оставаться.

– У тебя много работы, – заметила Эсокса. – Плуги? Бороны? Лопаты? Сосуды для вина и молока? Что ты куешь?

– Наконечники для тяжелых стрел, мечи, топоры, алебарды, – хмуро произнес Касасам. – Я хороший кузнец. И я хорошо делаю свою работу. У меня заказы от тысячников Балзарга. Ближайшие несколько лет я без работы не останусь. И дети мои будут рядом со мной. Их никто не возьмет в войско. Хороший кузнец стоит дороже десяти мечников. Дороже ста мечников!

– Хорошо, – кивнула и села на табурет Эсокса.

В комнате было уже совсем темно, но Каме показалось, что в глазах ее спутницы блеснули слезы.

– Хорошо, – повторила Эсокса. – Отец мне говорил, что можно дать воину любое самое сложное задание, но нельзя давать такое задание, которое потребует от него подвига. Подвиг может быть совершен только по собственной воле.

– А разве воины, которых воевода посылает на верную смерть, не совершают подвиг? – нахмурился Касасам. – Воины, которые стоят против врага, превосходящего их силой и свирепостью, не герои?

– Герои, – кивнула Эсокса. – Но это их работа. И даже смерть на поле боя – часть их работы. Да, они совершили поступок, когда надели доспехи, взяли оружие и встали за свою родину. Это был подвиг, но дальше – это уже работа. А подвиг, это когда ты делаешь то, что мог бы не делать. Когда приказывает тебе твоя… совесть, долг, честь. Это подвиг.

– А что, если моя совесть, долг и честь приказывают мне ковать железо и сберегать свою семью здесь? – холодно произнес Касасам.

– Попробуй, – ответила Эсокса. – Надеюсь, твои совесть, долг и честь подскажут, как нам выбраться из города и как найти перевал через горы Митуту?

– Подскажут, – медленно произнес Касасам и вдруг рассмеялся. – Однако никогда не думал, что разговор с девчонками может быть таким серьезным. И ведь все это на пустой желудок. Пошли. Во дворе накрыт стол, громко говорить не следует, но чавкать можно во всю силу!

Во дворе и в самом деле был уже накрыт стол, за которым оказались сразу все шестеро детей, жена Касасама, сам кузнец, продолжающий хмуриться над собственными мыслями, и обе принцессы, которые только при виде еды и от ее запаха почувствовали, что уже не первый час терзаются от голода. Но напряжение, повисшее над столом, развеялось только после того, как Фидусия зажгла свечи и, поставив одну из них перед Камой, торжественно прошептала:

– Ну, хоть одно человеческое лицо за моим столом!

Дружный хохот был ей ответом. Даже Касасам позволил себе рассмеяться. А через час, в той же комнате, в которой состоялся разговор и в которой Фидусия постелила обеим принцессам, Касасам в их присутствии перебрал содержимое мешков спутниц и безжалостно сгреб все ярлыки, ключи паломников и вообще все, что могло напоминать о Дакките или еще о чем-нибудь, более дальнем. Осмотру подверглось и оружие, и доспехи. Самострелы, которые Эсокса подобрала у Воинов Храма Света заинтересовали Касасама в первую очередь. Он долго их рассматривал, а потом показал на некоторые детали и сказал, что вот это делал он сам. И что заказчиком был опять же один из посыльных Балзарга. Но оружие это маломощное и годное только для стрельбы на близком расстоянии. Это оружие для убийства.

– Оно и убило мою няню, – прошептала Эсокса.

– Я дам вам другие самострелы, – произнес Касасам, словно и не услышал слов Эсоксы. – Конечно, они не добавят вам легкости, но без них в горах нельзя. Слишком много летучих тварей. Твой меч, Эсокса, хорошей даккитской работы. Береги его, но вензель королевского дома Габберов я прикрою стальной пластиной. Не волнуйся, балансировку она не нарушит. Ваши ножи, принцессы, останутся с вами. Но доспехи, и уж тем более эту кольчужницу, и этот кирумский щит, – кузнец вытряхнул содержимое мешка Камы, – придется оставить здесь. Слишком тяжело для перехода через горы.

– И что у нас осталось? – нахмурилась Эсокса. – Фальшивые клыки, перстень, несколько ардууских золотых монет у Камы, меч, монеты у меня да немного еды? Да, ты обещал еще самострелы и разрешил оставить ножи. И, кажется, лекарские снадобья Камы не вызвали у тебя вопросов. Все это нам будет нужно в горах. Но до них нужно еще добраться! Надеюсь, наша одежда еще не расползлась? Или ты позволишь нам уйти в платьях твоей дочери?

– Нет, почему же, вот еще, – Касасам толкнул на край стола серебряный рог из мешка Камы. – Безделица, но ее можно наполнить медом, да и заткнуть будет удобно. И вес небольшой. И продать можно в случае нужды.

– Полегчало, – вздохнула Эсокса. – Неизвестно, найдем ли мы дорогу через горы, но на торжище должны попасть. Главное, чтобы там не продавали нас самих.

– Ты торопишься, – вздохнул кузнец, беря в руки последнее, на что он еще не взглянул, – меч Камы. – И это дочь короля Даккиты – мудрейшего Халибса Гиббера. Не спеши. Представь, что ты решаешь судьбу своего народа.

– Судьба моего народа решилась без моего участия! – воскликнула Эсокса.

– Все еще только решается, – пробормотал Касасам, вытягивая из ножен меч Сора Сойга. – Это что?

– Это меч моего наставника, – вздохнула Кама.

– Смотри, – прошептал Касасам.

Резким движением кузнец сдвинул яблоко рукояти, свинтил его, затем отщелкнул саму рукоять и снял ее, обнажив гарду и сердцевину эфеса. На стальном стержне были вычернены руны.

– Читай, – протянул клинок Каме Касасам.

– Это же древний язык! – удивилась Кама.

– Только не говори, что тебя не учили древним рунам, – прошептал Касасам.

– Меч выполнен для рода Сойга кузнецом Блиаром Чирланом из Чилдао, – запинаясь, прочитала Кама.

– Это не магический клинок и не шедевр, которые ковали кузнецы-колдуны Дакки во времена Лучезарного, – торжественно заметил Касасам, собирая эфес меча. – Но это очень хороший меч, и его выковал мой прадед, поскольку мой род и есть род Чирлан. Я – Касасам Чирлан. Прости, но я должен показать этот меч моим детям. Они будут счастливы!

– А мы… – не поняла Эсокса.

– А вам спать, – строго проронил Касасам. – Конечно, вы можете полюбоваться на оружие, которое висит на стенах. Это тоже оружие времен Лучезарного, оно иногда попадается в рудных копях. Но я бы советовал спать. Встаем затемно. Легкий, но прочный доспех, одежда, припасы и все необходимое – будет готово. Мы отправляемся в горы Митуту. За железом. Впрочем, как повезет.

– Вместе? – загорелась Эсокса.

– Только до гор, – строго погрозил пальцем принцессам Касасам. – И заметьте, на две недели раньше, чем я собирался в путь.

Глава 18

Волуптас

Отряд из двенадцати вольных охотников, которых однорукий Волуптас иначе как войском честных мародеров не называл, добирался до Махру почти три недели. Можно было управиться и быстрее, но Волуптас не позволял загонять лошадей, берег их. Пожалуй, даже больше, чем людей, потому что на каждом привале заставлял всех отобранных молодцов, в том числе и одну молодицу, пусть даже она не дала бы спуску никому из своих спутников, или упражняться с оружием, или разминать тело, или слушать утомительные нравоучения, на которые Волуптас был горазд. Лет ему было за пятьдесят или даже больше, происхождения он был лигуррского, но кто и откуда, при всей своей болтливости не обмолвился ни разу. Зато уж о том, как держать строй, как биться с малым противником, с противником равным, с большим, как нужно отступать и даже как драпать изо всех сил – расписывал в подробностях. Игнис посматривал на его собеседников, слушал, но сам никогда не встревал в разговоры, которые вел Волуптас и которые случались у костра, пока еще костры можно было разводить. Лишь однажды, уже на привале на окраине Махру, он спросил у старшины вольных охотников:

– Почему так далеко?

– Далеко, потому что неблизко, – принялся объяснять воин. – От Ультимуса до границы с Монтанусом – двести лиг. По Монтанусу, хоть и краем зацепили, еще сто пятьдесят. Ну и вдоль границы с Самаррой все шестьсот. Ну а дальше-то, сам знаешь – Махру поперек все три сотни лиг будет, а еще дальше Касаду. Там уже война. Так что не загадаешь. Но еще дней пять – и в крови вымажемся. Судя по рассказам беженцев, война в Касаду уже с месяц идет, так что не задержится.

– Я не об этом, – остановил старшину Игнис. – Много вольных охотников? Не слишком далеко ты забрался, чтобы сколотить дюжину мечников?

– Не слишком, – засмеялся Волуптас. – Но с десяток отрядов случиться может. Пока что надобности такой не было, разве на другом берегу моря, где степняки заправляют, но сейчас туда соваться не стоит. Там не война, а погибель. Так что для северной войны – я далеко забрался, а для южной, которая грянет рано или поздно, едва ли не в самом пекле сижу. Я живу в Ультимусе, снимаю комнату на постоялом дворе. Подальше от всякой мерзости, от бывших знакомцев, которые могут не вовремя всплыть. Ну, а уж война – это вроде бы осень для прайдского жреца – время идти в рощу, собирать грибы да плоды. Каждый из королей, что правят между горами Абанаскуппату и морем Тамту, дает ярлык на отряд охотников. И не на один. Ярлык этот монет стоит, кстати. Но не для меня, я уж не в первый раз в деле. Мы же не только врага теребим, мы еще и глаза, и уши своих королей. Сожжется Касаду, перейдем в Махру. Сожжется Махру, уйдем в Самарру или в Пету. А уж дойдет черед до Галаты – тут уж без нас никак. К тому времени мы все о враге будем знать.

– Если сами еще будем, – подытожил Игнис.

– Будем, – ухмыльнулся Волуптас. – Потеряем кого, отыщем замену. Двенадцать – хорошее число. Меньше – мало. Больше – хлопотно. И вот что я еще тебе скажу, ты, парень, и сам вроде бы воин неплохой, хотя, как посмотрю, всю дорогу хмурый, словно дерьма наелся или родителей своих чекерских забыть не можешь, но посмотри, кто у нас в отряде! Один другого лучше! Лигурр экронский, который хоть и не слишком ловок с мечом, но голыми руками любому шею свернет. Данай, копейщик, каких поискать. В умелых руках копье – первое оружие, мечнику делать против него нечего. А двоих безусых юнцов видишь? Один постарше, другой помладше. Хапирру. Братья. С мечами тоже не слишком умелы, но зато ножи метают так, что… Я яблоки бросал! Каждому по два, да не слишком высоко, ни одного промаха! А вон тот жердина жилистый, то ли старикашка, то ли юнец, непонятно, видишь? Как печеное яблоко, солнцем прожарен. Ну как же ты не видишь, он как раз всю дорогу варево для нас стряпает. Ханей! Он только на вид тщедушен, как лестница, видел бы ты, как он забирается на дерево! По голому стволу, как белка! А как он бросает петлю? А меч у него? Тонкий, кривой, как молния! Вроде бы он и с ядами на ты!

– Конечно, – согласился Игнис. – Первое умение для повара.

– Ну, пока живы, – хмыкнул Волуптас. – Ни одного пустозвона у меня нет, кроме меня самого. Аккадец, что фальшион свой камнем гладит каждую минуту, и на вид тяжелее любого в полтора раза, и по силе так же. Тирсена-молчуна с пикой видишь?

– Вижу, – кивнул Игнис. – Только коротковата пика-то?

– Это да, – согласился Волуптас. – Только она не совсем пика. Колдун он. Толку от него немного, потому что колдовство его одна видимость, на рынках народ дурить. Но я-то давно уже о таком колдуне думал. И этого еще три месяца назад сыскал, таскал за собой, кормил, как знал, что пригодится.

– А эти двое? – показал Игнис на чистивших в отдалении лошадей двоих оборванцев в колпаках, у одного из которых за поясом висел топор, а у другого – худого, в котто не по росту – меч, больше напоминающий здоровенный нож, причудливо изогнутый лук на плече, да тул набитый стрелами. – У них какие умения? Лук ведь всякий на плечо повесить может?

– А не всегда умения важны, – скривился Волуптас. – Это ливы. Беглые рабы. Деревню их сожгли анты. Продали свеям. И те и другие поизмывались над друзьями. Доставили в Астарту, там рынок рабов немалый. Продали парочку богатому самарру, которого бедолаги и пришибли в итоге за издевательства. Поэтому у них есть то, что мне нужно. Ненависть. А прочее умение придет. Если успеет. Они мне ненависть, а я им ярлыки и возможность монетку заработать на будущее просветление судьбы. Ну, а про Вискеру много говорить не буду. С мечом она лучше всех, думаю, что и с прочим у нее все как надо. Для бабы такое редкость, так что не советую ее расспрашивать, как зарабатывает она монету между охотами. Да и вообще, поосторожнее. Тут подкатывали уже к ней, едва причинного места не лишились.

Волуптас со знанием кивнул на лигурра, который, как и обычно, сидел с каменным лицом у костра.

– Прошлое твоих воинов тебя не волнует, я вижу, – заметил Игнис, – ну, кроме тех, за кем ты ненависть разглядел?

– А с прошлым просто, – пожал плечами Волуптас. – Каждый его прячет, без поганого прошлого в моем отряде и делать нечего. Но война ведь такое дело, всякого наизнанку выворотит. Так что день-два – и все твое прошлое на виду. Еще пара дней, и либо оно в гниль от чужой крови пойдет, либо омоется и заблестит. Там и посмотрим.

– Случалось, что ошибался ты? – спросил Игнис.

– Случалось, – кивнул Волуптас. – Брал в отряд и такую погань, что даже меня тошнило. Не сразу, конечно. Или ты думаешь, добродетельный пахарь легко сменит плуг на топор? Нет, тут народ особый. Ну так и я не девица на выданье. Если что не прирастает, отсекаю. Пару раз приходилось голову с плеч снимать. И не скажу, что шею подставляли добровольно. Так что имей в виду, парень. Если говорю нет – значит, нет. Мы, конечно, не храмовники какие, но гадить вокруг себя не должны. И особенно против тех, кто рядом. Да и война-то не наша. Ты думаешь, касадское воинство молиться на нас будет, мол, спасители пожаловали? Нет, дорогой. Так что пришиб врага – добыча твоя. Взял в плен – опять же, добыча твоя, да еще приплата от воеводы касадского за каждую сданную голову, если она от туловища не отделена да глазами хлопает. Это чтобы зря кровь не лили. Ну, а уж лежат трупы, не тобой сраженные, не подходи, даже если золото блестит. А уж если на обычный люд позаришься… Чем позаришься, то и отсеку!

Последние слова Волуптас отчеканил так, будто хотел выжечь их на лбу Игниса. Холодом обдало принца, в мгновение почувствовал, что однорукий старшина не просто седой усатый болтун, но и еще что-то большее, весьма большее. Но улыбнуться Игнису хватило сил. Да еще и глупость совершить, кивнуть на обрубок левой руки да прошептать едва ли не ласково:

– Сам-то ума так же набирался?

Мгновение висела тяжелая пауза над становищем. И хотя говорили Волуптас и Игнис негромко, но как замолчали, показалось принцу, будто все их слышали. Однако никто не повернулся. А сам Волуптас вдруг расхохотался, наклонился к Игнису и прошептал тихо, но отчетливо:

– Тебе, парень, скажу. Не потому, что ты люб мне или пахнет от тебя хорошо, а потому что за тобой боли много. Не чьей-то, а твоей собственной. Я это хорошо чувствую. Пожалуй, даже та боль, что двоим ливам выпала, от твоей – как хлебная крошка от каравая. Считай, дорогой, что я этой рукой за свою жизнь расплатился.

– Где-то принимают в оплату руки? – удивился принц.

– Принимают, – кивнул Волуптас. – Принимают с двумя руками, а отпускают только без. Без обеих. Так что мне еще повезло.

Сказал и расхохотался так, что теперь-то уж точно к собеседникам обернулись все.

Через два дня, пересекая границу Махру, двигаясь навстречу потоку измученных, истерзанных людей, охотники Волуптаса разошлись с похожим отрядом. Разве только воинов в нем было два десятка. На каждом из них поблескивал бронзовыми бляшками нахоритский доспех, и кроме мечей у каждого имелась пика и висящая за спиной сеть. Во главе отряда на огромном жеребце двигался здоровенный детина. Неизвестно, бурлила ли в нем кровь этлу или рефаимов, но ростом он был на голову выше любого из отряда Волуптаса, а длинные, смазанные салом черные волосы и такие же усы придавали ему не только зловещий, но и неприятный вид. Увидев дюжину разномастных охотников, детина разразился гоготом, скорчился от смеха и громогласно предложил однорукому держаться в хвосте его войска, мол, и заплутать не получится, и опасности меньше. А для добычи он, так и быть, из милосердия будет оставлять каждого шестого врага живым. Если только чуть подрубит ему колени, чтобы не убежал.

– Каждого пятого! – с радостной улыбкой парировал однорукий. – Каждого пятого!

– А чего ж не каждого четвертого? – самодовольно ухмыльнулся великан.

– А мне чужого не надо! – воскликнул Волуптас. – Четверых ты точно возьмешь. У тебя с тобой двадцать бравых молодцов, по пять человек на одного свея, как раз четыре и получается. Думаю, справитесь. А пятый уже мой. А также шестой, седьмой и все прочие. Идет?

– Смотри, калека, – зло оскалился великан, – потеряешь вторую руку, нечем будет меч ухватить, чтобы собственную шею от чужого меча прикрыть.

Рявкнул, стеганул лошадь и помчался вперед, увлекая за собой отряд.

– Стултус, – с усмешкой прошептал Волуптас. – Ярлык взял в Пете, скорее всего, все прочие уже отказались от него. Убийца и вор. Но силен, ничего не скажешь.

– Что за кровь в нем? – спросил Игнис.

– Думаешь, с великаном ли его мать согрешила или сама была великаншей? – спросил однорукий. – Не знаю, вряд ли, потому как кровь этлу дает благородство, а кровь рефаимов, хотя очень редко смешение с ними, а может быть, и вовсе невозможно, вроде бы наделяет неторопливостью и степенностью. Так что, вряд ли. Мудрецы говорят, что, когда Лучезарный лепил этлу, он не выдувал их из трубки, как стеклянные пузыри. Он брал то, что уже есть в людях, и как-то сохранял. Ну, вроде того как псари выводят лучшие признаки у собак. Но в этом Стултусе признак роста порченый, к нему прилагается глупость и злоба.

– Ты был знаком с мудрецами? – спросил Игнис, удивленный словами воина.

– Приходилось, – неопределенно ответил Волуптас, придержал лошадь и потянул с головы колпак. – А теперь постоим и помолчим.

Впереди среди колонны беженцев показался военный обоз. Старики-нахориты, в потертых доспехах махрских гвардейцев, управлялись с подводами, на которых лежали раненые и как будто убитые. Впрочем, убитых было больше, а раненые выглядели так, словно их везли к скорой смерти. И те и другие были накрыты тканью, на которой виднелись пятна крови. Мертвые – с головой, раненые – до подбородка. Беженцы, которых настигали подводы, жались на грязную, вымешанную в грязь обочину. Количество подвод казалось неисчислимым. Вдоль дороги, обгоняя страшный обоз, промчался нахоритский дозор. Волуптас еще успел крикнуть:

– Держится еще Касаду?

– Держится! – донесся ответ через плечо дозорного. – Две недели уже держится!

– А король? – крикнул однорукий.

– С войском! На полпути от Касаду. Обороняется!

– Ну, тогда за работу, – мрачно заметил Волуптас и вновь натянул колпак.

– Падальщики! – вдруг зло засипел один из раненых, показывая затянутым кровавой тряпкой обрубком руки на охотников. – Падальщики слетелись! Будут пировать над трупом Касаду!

– Придержи лошадь, отец, – обратился к вознице Волуптас, махнул рукой, давая охотникам команду пересечь тракт, но у подводы остановил коня.

– Вторая рука цела? – спросил раненого.

Тот молча вытащил из-под рогожи вымазанную в крови пятерню.

– Вот ею теперь тебе и трудиться, – проговорил Волуптас, наклонился и положил в ладонь золотую монету. – А обрубок и у меня есть.

Тем же вечером у костра, который Волуптас разрешил развести в укромном распадке на краю березовой рощи, однорукий в очередной раз заунывно повторил все предыдущие наставления и добавил:

– Махру и Касаду – как два крыла одной птицы. И там и там – нахориты. Это в Аббуту валы перемешаны с атерами, нахоритами, лаэтами, каламами, иури и еще демон знает с кем. И в Пете кого только нет. Даже в Самарре – хватает разных народов, но в Махру и Касаду пришлых мало. Города небольшие, а в деревнях чужаки не прорастают. В Касаду не очень высокие стены, и город не из великих. Долго он не простоит, тем более что король не в городе. Мы идем к северу по двум причинам. Первое, большая часть беженцев уходит не в Махру, а на север, к Рапесу. Да, там прайды, они чванливы, но только в горах можно укрыться от свеев. За беженцами будут посланы ватаги разбойников. Это их добыча. А они – наша добыча. Ясно?

Молчание было ответом Волуптасу.

– Вторая причина в том, что, когда Касаду падет, Джофал поведет войско на Махру, – проговорил старшина. – Скорее всего если не будет у него другой цели. А ее нет, разве только какое войско выберется от атеров к Аббуту, но Аббуту еще слабее, чем Касаду. Войска своего нет, стена еще ниже. В любом случае мы окажемся в тылу свеев. Нам это и нужно.

– Зачем? – подал голос лигурр.

– Чтобы лишить их сна, – твердо ответил Волуптас.

– Двенадцатью воинами против десятков тысяч? – уточнил лигурр.

– Ну, и комара хватает, чтобы лишить такого детину, как ты, сна, – усмехнулся Волуптас.

– Комара я прихлопну, – уверил однорукого лигурр.

– Поэтому я и спокоен, – под общие смешки заключил Волуптас. – Ты с нами, значит, нам ничего не грозит. Но вот еще важное. Не все так просто, как может показаться. И среди нахоритов могут случиться вольные охотники. Очень вольные и совсем не те охотники. Слушок доходил, что шайки разбойников промышляли и в Касаду, и в Аббуту, захватывали людей и продавали их в Светлую Пустошь. Помните об этом, когда вдруг увидите любой вооруженный отряд, пусть даже воины его не походят на свеев, антов и вентов.

– Зачем? – вдруг хрипло спросил тирсен. – Зачем в Светлую Пустошь? И кто там их покупал?

– Поверишь, – повернулся к нему Волуптас, – но пока я вовсе не жажду это выяснять!

Первое столкновение со свеями произошло уже ранним утром. Наверное, это был отряд конных разведчиков, потому что следовал он вдоль тракта на Махру, но в отдалении, лигах в пяти. Утренний туман затягивал низинки между рощами, и как раз из него показались кожаные шлемы свеев. Волуптас придержал лошадь, поднял руку над головой и, когда уверился, что свеев только два десятка, прошипел обернувшись:

– Походное спокойствие! Один в один!

Бесконечное растолковывание возымело действие. Каждый занял положенное место в строю, и отряд однорукого двинулся если и не навстречу свеям, то уж точно наперерез. На мгновение Игнису показалось, что за спиной у него больше воинов, чем их было в отряде, да и стук копыт звучал внушительнее, вдобавок незнакомой магией повеяло по затылку, и он оглянулся. Вслед за тирсеном, который сам держался за спиной Вискеры, вдруг появились фигуры незнакомых воинов – одна, две, три – десять! Морок! – понял Игнис.

– Держись за мной, – обернулся Волуптас. – Пока нет меча, будь рядом.

– Справлюсь, – хмуро отрезал Игнис.

Свеи заметили отряд через половину минуты, едва вольные охотники отделились от рощи и вышли на склон низины, где туман был реже. Следовало отдать северянам должное, им не пришлось выкрикивать команды и ярить друг друга боевыми воплями. Наверное, в такие дозоры уходили лучшие. Все два десятка развернулись в сторону вольных охотников и ринулись на них без единого звука.

– Строй! – прошипел Волуптас, и в ту же секунду за спиной Игниса фыркнул лук, и один из свеев захрипел, схватившись за стрелу, пронзившую ему горло точно между шлемом, прикрывавшим лицо, и клепаным сталью нагрудником. Тридцать шагов до схватки! Игнис выхватил сразу оба кинжала. Снова фыркнул лук, и еще один свей упал с лошади, и стрела вошла точно так же. Двадцать шагов. Лук! Еще один свей со стрелой! Сшибка! Волуптас неожиданно ловко развернулся, пропустил над головой брошенный свеем небольшой топор и, уже доставая противника, подрубая ему концом длинного даккского меча гортань, на развороте достал того, кто замахнулся мечом на Игниса, и почти отрубил ему руку.

– Спасибо, я уже справился, – поймал падающий меч и показал на пронзивший сердце врага кинжал Игнис.

– Пустое, – отмахнулся Волуптас, приподнимаясь в седле. – Вот ведь ведьма! Успела!

Игнис посмотрел назад. Бой, длившийся не более пары секунд, завершился. Свеи, бросившиеся на хвостовой морок, были порублены, так же как те, что достались настоящим охотникам. Вся забрызганная кровью, Вискера ходила в тумане и, судя по коротким ударом мечом, добивала раненых. Колдун-тирсен бегал и собирал лошадей. Среди охотников не оказалось не только убитых, но и раненых. Зато отыскались двое недовольных. Здоровяки – лигурр и аккадец – раздраженно ругались на худого лива, который, выпустив все-таки четыре, а не три стрелы, не только избавил от схватки своего старшего приятеля, но и лишил добычи соседей по строю.

– Что скажешь? – прищурился, пряча довольную усмешку в усах, Волуптас.

Худой лив, который как раз теперь пытался вытащить неповрежденную стрелу из горла одного из убитых, пожал плечами. А его приятель махнул рукой:

– Нам мертвечины не нужно. Эти два трупа ваши. А доспехи, так и все забирайте. Нам бы чего поменьше. Они, кстати, непорубленные. Можно было бы и шесть свеев снять, если бы не выцеливать в прорези.

Волуптас с удивлением взглянул на лучника. Тот кивнул.

– Хорошее дело, – крякнул однорукий. – Теперь главное. Ты, – он повернулся к Игнису, – смотри во все глаза. Больше всего охотников гибнет не в бою, а во время дележа. Не из-за дележа, – повторил он для выпучившего глаза аккадца, – а во время него. Таких отрядов бывает и два. А часто он не простой дозор, а передовой. За ним может идти целое войско. Не в этот раз! – успокоил Волуптас тиренца. – Сейчас быстро. Брать только оружие, доспех, если кому нужен. Лошадей выловить и распределить. Из прочего – только припасы и монеты. Монеты – ваша первая добыча, братья!

– О сестрах не забудь! – подала голос Вискера.

– Да уж забудешь о тебе, – засмеялся Волуптас. – Ты колдуну-то отсыпь немного, а то надорвешься за две-три таких схватки кошели таскать!

– А ты за мою грыжу не беспокойся, – засмеялась Вискера.

– Живые-то есть хоть? – поинтересовался однорукий. – Надо бы допрос учинить.

– Ты и в свейском горазд? – удивилась Вискера.

– И в свейском, – ответил Волуптас. – Что, ни одного живого? Нет, хлопот меньше, конечно, но хотелось бы кое-что уточнить… Ты кого там добивала, Вискера?

– Умирающих, – ответила та. – Только умирающих. Раненых после схватки со мной не бывает. Кстати, вот тут свей невысокого роста. И доспех на нем не самый плохой. Кому-нибудь нужно?

Было непривычно крутить в руке чужой, пусть и вполне обычный ардуусский меч с немного побитым лезвием. Да и чужой доспех – нагрудник, поножи, наручи, поясница, все из толстой кожи с бляхами и стальными полосами – тоже был неудобным.

– Привыкнешь, – похлопал по плечу Игниса Волуптас. – Конечно, от такого лучника, как в нашем отряде сыскался, такой доспех не поможет, но лучше так, чем ничего. А деревяшку свою ты так и будешь за спиной таскать?

– Так и буду, – кивнул Игнис.

– Что ж, – засмеялся Волуптас. – Вольному воля. Если бы моя отрубленная рука была при мне, я бы ее тоже носил за спиной. На память!

Следующий день отряд пробирался проселками, на которых то и дело приходилось обгонять повозки с измученными, а часто и израненными людьми, которые упрямо ползли на север. С юга тянуло гарью и смертью. Волуптас то и дело перебрасывался с несчастными короткими фразами и удрученно качал головой.

– Или свеи стали другими, или весь мир изменился, – жаловался он на коротких привалах. – Касаду взят и сожжен дотла. Основное войско Джофала уже дважды давало сражение войску короля Касаду, но, если правда, что оба раза тот проигрывал, значит, речь идет о стычках с какими-то отдельными отрядами. Похоже, король отходит к Аббуту, надеясь на помощь Ардууса. За ним идет Джофал всем войском и выжигает все на своем пути. Странно для свеев. И с нашей стороны сожженного Касаду – тоже все не то. Не отдельные ватаги свеев грабят деревни, а идут несколько отрядов, каждый по тысяче. Иногда они объединяются и тоже сжигают дотла и дома, и посевы. А в рабство забирают только молодых людей. Прочих убивают на месте. Мозги они свои запекли возле костров, что ли? Всегда были разбойниками, но не зверями же!

– Так что же тогда? – осторожно подал голос лигурр, который теперь красовался в доспехах и поигрывал тяжелым топором. – Не будет у нас больше такой добычи? Ведь мы не пойдем на тысячу свеев? Или пойдем?

– По обстоятельствам, – уклончиво ответил Волуптас. – Говорят еще о странном. Вроде бы в десяти лигах отсюда стоял лагерем большой отряд из Ардууса. Тысячи на четыре или на пять. По старым временам – приличное войского для целого королевства! Так он взял под охрану крохотный городок. Вот того я вообще понять не могу.

– Откуда здесь Ардуус? – удивился Игнис.

– Вот доберемся до них и спросим, – оскалился в усмешке однорукий. – Но если они вроде нас, то это уже не охота, а настоящая война.

Охотники добрались до этого городка на следующий день, в полдень. Вокруг лежали поля, и из рощицы величиной с полсотни деревьев, поднявшихся над старым нахоритским кладбищем, вольные охотники увидели, что на соседнем холме, усыпанном деревянными домами и начинающими желтеть липами, идет бой. Неизвестно, сколько воинов начинали его, но теперь среди множества трупов рубились спиной к кладбищу не менее трех тысяч свеев и столько же воинов ардууса среди домов отбивали их атаки. Над головами защитников веял алый стяг с силуэтом белого калба.

– Ничья пока, – заключил Волуптас. – Никто не берет вверх. Капли не хватает. Маленькой гирьки на чашу весов.

– Не слишком ли мала наша гирька? – подъехала к однорукому Вискера.

– Это с какой силой ее бросить, – задумался однорукий и вдохнул свежий воздух, потому что гарь относилась в другую сторону. – А ведь первый день осени. Я вообще больше зимой люблю сражаться. Но до зимы эта война не протянет.

– Почему зимой? И почему не протянет? – не понял Игнис.

– Зимой трупы не воняют так сильно, – объяснил Волуптас. – А не протянет до зимы, потому что свеи кончатся. А какая война без противника. Эй, приятель? – он повернулся к тирсену. – Скольких можешь слепить воинов? Да так, чтобы с шага не отличить? И чтобы морок держался хотя бы минут десять?

– Пару тысяч могу, – кивнул тиренец. – Но потом недели две буду как вареная морковь. И еще недели две посох свой полнить. Конечно, если не разыщу амулетов каких…

– Я тебе разыщу амулеты, – пообещал Волуптас. – И морковь твою сохраню до лучших времен. Постарайся, дорогой. Надо! Вот! Возьми, надень на свою пику! Пусть видят стяг Галаты! Золотой стяг с красным орлом!

– У империи Лигурры орел был черным, – напомнил Игнис.

– Орел Лигурры покраснел от стыда за то, что творится в пределах бывшей Империи, – процедил сквозь зубы Волуптас. – Эх, люблю я такие моменты! А ну-ка, ребятки, прокричим имя прежней Империи так, словно нас не двенадцать, а двенадцать тысяч! Вперед!

Наверное, обернувшимся свеям и в самом деле почудилось, что с соседнего холма на них катится многотысячный отряд имперской конницы, империи, которая закончила свою жизнь полторы тысячи лет назад, когда последний император увидел низвержение Лучезарного и умер. Да, орел на золотом стяге был не черным, а красным. И воины не были одеты в имперские доспехи. Но из тысяч, как показалось свеям, глоток неслось все то же, что не забылось и за полторы тысячи лет – «Лигурра!», и свеи дрогнули. На мгновение они вовсе забыли о том, с кем сражались в этом маленьком городке. Забыли об утреннем удивлении, когда увидели стяг Ардууса. Забыли об оскорблениях, которыми подверглись, когда пытались договориться о том, чтобы атеры оставили им город на разграбление, потому как не дошло еще дело до войны с Ардуусом. Забыли об уже потерянных двух тысячах воинов и о том, что, кажется, атеры начали сдавать. Забыли и развернулись навстречу новому врагу. А обрадованные нежданной помощью атеры не стали отходить за наваленные между бревенчатыми домами заграждения, а сами ударили свеям в спину со всей последней силой. Задние ряды смешались, передние остановились. Воины с холма домчались до ошеломленных свеев, и завертелась кровавая карусель, в которой те, кто был на флангах, в ужасе и недоумении бежали прочь, потому что воины, с которыми они сражались, оказались бесплотными. А те, кто был в центре, успевали подумать только о том, что против них встали не просто тени давно прошедших времен, а демоны. Потому что не может прекрасная девица сражаться, как вихрь, и срубать по два-три воина ежесекундно. Не может однорукий старик рубиться так, словно у него не одна рука, а десять. И не может молодой чекер в залитых кровью доспехах, с мокрой от крови чекерской косой на затылке и какой-то деревяшкой, притороченной к спине, орудовать обычным атерским мечом, словно мясник на берегу холодного моря, который разделывает морского зверя. Сколько движений, столько и мертвецов.

Когда бой закончился, свеев почти не осталось в живых. Редкие раненые умирали от ран под ногами. Редкие выжившие бежали в ужасе, чтобы разнести весть об имперских призраках. Призраки уже растаяли. А создавший их тирсен лежал мертвым среди мертвых, и его развороченный топором живот накрывал галатский стяг, цвет которого теперь стал таким же, как цвет его орла.

– Нас осталось восемь, – прохрипел Волуптас, стирая кровь с лица. – И будь я проклят, если наши парни погибли зря.

Игнис устало сполз с лошади, огляделся. Тирсен, лигурр, старший из братьев хапирру и старший из ливов были мертвы. Вискера бродила среди трупов и собирала стрелы. Данай, ханей и аккадец стояли за спиной Волуптаса. Младший хапирру с каменным лицом уже рыл ножами могилу для своего брата. Над телом лива сидела девчонка с распущенными волосами и рыдала.

– Где наш лучник? – сплюнул откуда-то взявшуюся кровь на языке Игнис.

– Похоже, он единственный, кто так ничего и не понял, – язвительно ухмыльнулась Вискера. – Хотя сражался едва ли не лучше всех. Так бывает. Или человек туп от рождения, или его взгляд застилает большая любовь. Было душевное переживание с месяц назад или нет?

Игнис непонимающе уставился на Вискеру. Та бросила возле девчонки охапку стрел и зло добавила:

– Второй лив всегда был девчонкой, и это знали все, кроме тебя. Собирай лучше стрелы, не знаю, скольких срубил точно ты, но уверена, что ни одна стрела, пущенная ею, не прошла мимо цели. А их у нее в туле было за сотню. Один такой лучник стоит нашего отряда.

– А вот и воевода Ардууса пожаловал, – подал голос Волуптас. – Уж не знаю, с благодарностями или с претензиями, что мы поздно пришли.

Перешагивая через трупы, в окружении двух десятков стражников к отряду шел невысокий и стройный воевода, перемазанный, как все в этом городишке, кровью. На поясе у воеводы висел меч, левая рука и лоб были схвачены намокшим в крови тряпьем, но шаг его был твердым и уверенным. Не дойдя до однорукого двух десятков шагов, воевода снял шлем и, рассыпав по плечам копну светлых волос, поклонился Волуптасу.

– Спасибо, воин Галаты.

– Похоже, бабы правят миром этой осенью, – рассмеялась Вискера.

– Тела? – пораженно прошептал Игнис.

Она услышала шепот, медленно повернулась, окаменела, потом подошла, дав знак стражникам не следовать за ней, покачала головой:

– Игнис?

– Асаш, – твердо промолвил Игнис. – Чекер с острова Сепу.

– Как знаешь, – ответила она.

Глава 19

Йор

Весть о падении Обстинара дошла до войска уже близ северного моста. За те четыре дня, которые были потрачены на отступление, столкновений с северянами не случилось. Может быть, только потому, что, воспользовавшись тем, что к северу от пропасти холмистая местность обращалась равниной, всадники Лауруса не давали покоя северянам ни днем ни ночью. Потеряв за четыре дня около сотни воинов, они сократили войско противника не менее чем на полторы тысячи. Зато определили, что вслед за пятнадцатью тысячами Аэса Кертуса шел отряд в тридцать тысяч, и это значило, что основная сила Слагсмала ведет кровавую жатву в других местах. Но у северного моста холод сковал сердце Лауруса. Все дороги, все тропы к нему были забиты беженцами. Все те, кто не успел до времени уйти в горные долины, теперь столпились у узкого, едва протащить повозку, бревенчатого моста с веревочными поручнями. На другой стороне пропасти, у наскоро сооруженных бастионов стоял отряд тиморской дружины, числом в две сотни воинов, но ускорить переправу они не могли. Длина моста составляла восемьдесят локтей, но двигаться по нему сплошным потоком было нельзя. Седой тиморский ветеран стоял на северной стороне, косился на южную и отсчитывал заходящих на мост, следя, чтобы над пропастью одновременно было не более пятидесяти человек. Ребенок шел за половину человека. Лошадь – за шесть человек. Груженая подвода – за восемь. Корова – за восемь человек. Овца, баран, поросенок в зависимости от размера – за ребенка или за взрослого. Но в толпе у моста скопилось не менее двадцати тысяч человек, и перейти на другую сторону они могли не раньше чем к следующему утру.

Появление отряда Аэса Кертуса измученные люди встретили криками радости, хотя тревога и боль не покинула их взглядов. И как раз в те минуты, когда герцог Обстинара разговаривал с десятком бородачей-старост, к нему подбежал гонец и по знаку герцога прошептал что-то на ухо. Лицо Аэса окаменело. С минуту он молча смотрел перед собой, потом тяжело вздохнул, дал понять старикам, что их просьбы услышаны, оглянулся на собственных тысячников, посмотрел на Лауруса и Йора, которые стояли среди них, и приказал строить оборону. Долбить рвы, рубить лес, острить колья, готовить стрелы и оружие.

– Враг в двадцати лигах, – объяснил он Лаурусу. – Он идет медленно, но верно. Сейчас утро, но к вечеру он будет здесь. Пока подданные Обстинара не перейдут через мост, войско будет сражаться. На той стороне приготовлены бочки с маслом. Едва последний воин окажется на той стороне, мост будет подожжен.

– Кедр моста сырой, – усомнился Йор. – Гореть будет долго. У северян есть шкуры. Они смогут забить огонь.

– Знаю, – кивнул Аэс. – Но это будет только способ еще уменьшить число врагов. С той стороны моста он легко сбрасывается в пропасть. Если враг не остановится, мы воспользуемся этим.

– Ты понимаешь, герцог, что какая-то часть войска, возможно, не успеет перейти на ту сторону? – спросил Лаурус.

– Лучше, чем ты думаешь, – кивнул Аэс. – Но я точно знаю и то, что, пока хоть один воин останется на этой стороне, все прочие будут ждать их на той. Сколько у тебя еще твоих конных удальцов, Лаурус?

– Почти девятьсот, – сказал тот.

– Ты можешь как-то задержать северян? – спросил Аэс.

– Вряд ли на целую ночь, – усомнился Лаурус. – Но я сделаю все, что могу. Думаю, придется обогнуть их колонны и теперь нападать с тыла.

– Со всех сторон! – подал голос Йор. – Три отряда по три сотни воинов с запасом стрел. Каждая роща должна быть источником опасности для них.

– Пожалуй, ты прав, – согласился с дакитом Лаурус.

– Что я еще могу сделать для вас? – спросил Аэс.

– Три вещи, – поклонился герцогу Йор. – Первое – это разрешить сжечь лесок, который начинается в трех лигах отсюда и тянется на пять лиг. Он в распадке шириной в шесть лиг. Вокруг увалы, даже наши всадники не смогут обойти этот лесок быстро, а пешие застрянут на два дня.

– Что мне лесок, если больше половины деревень Обстинара лежит в руинах? – поморщился Аэс. – Но как вы сможете его зажечь? Засухи нет, лес зелен.

– Ветер в этом распадке все время дует на север, – заметил Йор. – Сможем. Второе, что мне нужно, это весь мед, все масло, что есть в обозе и у беженцев, и не менее пары сотен пустых холщовых мешков.

– Я бы дал тебе тысячу пустых мешков, если бы это задержало врага, – пробормотал Аэс. – Сейчас глашатаи объявят все это, уверен, люди помогут тебе, а значит, и сами себе. Что третье?

– Бортники, – сказал Йор. – Мне нужны все бортники, что есть. Лучше – молодые, верткие, со всем их инструментом. Мальчишки – пойдут. Под стрелы и мечи врага подставлять не буду. Завтра же всех отпущу, каждому дам лошадь и стальной меч.

– Ты все понял? – повернулся к своему помощнику Аэс. – Приступай.

– Еще, – подал голос Лаурус.

– Да, – обернулся к нему Аэс.

– Сейчас, через минуту мои всадники пойдут навстречу северянам, – сказал Лаурус. – Не думаю, что мы увидимся уже завтра. Есть еще что-то, что я должен знать?

Аэс думал с минуту. Лаурус смотрел на сына короля Обстинара, которому не так давно исполнилось только двадцать лет, и думал, что сейчас он, возможно, выглядит старше его самого. И еще о том, что, когда закончится война, именно этому парню придется заново отстраивать свое королевство или герцогство, если, конечно, он переживет сегодняшнюю схватку и все последующие.

– Есть, – наконец сказал, понизив голос, Аэс. – Здесь против нас идет отряд в тридцать тысяч воинов. В два раза больше, чем у нас. Еще один отряд два дня назад взял западный мост. Его не удалось ни сбросить, ни сжечь. В том отряде – пятьдесят тысяч воинов. И это столько же, сколько воинов у Тимора, включая и четыре тысячи твоих мечников, Лаурус, и всех моих воинов, которые пока еще на этой стороне. Я уже дал приказ, чтобы беженцы не шли к крепости, а вставали лагерем в лиге за мостом. Иначе они попадут прямо в лапы к северянам, хотя пара дней у нас еще есть. Но и это только половина войска Слагсмала. Основная его часть идет к Аббуту.

– Скольких смог задержать замок Обстинар? – спросил Лаурус.

– Нискольких, – ответил Аэс. – Привратные бастионы Обстинара обрушены великой магией, замок взят, все его защитники перебиты. Включая короля Аггера Кертуса и королеву Лорику.

– Я скорблю… – потрясенно прошептал Лаурус, опускаясь на колено.

– Поспеши, – сказал Аэс. – Поспеши, Лаурус Арундо, или опускаться на одно колено тебе придется слишком часто.

Лаурус разделил свой отряд сразу за леском. За те дни, что он провел вместе со своими всадниками, многое изменилось. Те, кого еще не так давно он отбирал лишь по тому, умеет ли человек сидеть в седле и стрелял ли хотя бы единожды из лука, не стали влитыми в седло всадниками или обнаружили умение попадать без промаха в цель, но все они уже хлебнули настоящей войны. Некоторые из их недолгих приятелей погибли. Они сами видели много смертей и уже сами причинили их достаточно. Охватившее поначалу их сердца пламя ненависти и мести теперь сменилось спокойной уверенностью в том, что за все содеянное враг должен заплатить жизнью. Не муками, не страданиями, а только жизнью. Наверное, возымели наставления Йора. Тот, забыв о том, что сам себя причислял к молчунам, нередко часами что-то рассказывал то у одного костра, то у другого. И, как слышал Лаурус, повторял чаще всего следующее:

– Страдания плодят страдания. Муки увеличивают муки. Никто не набирает в отхожем месте дерьма и не бросает его в обидчика, потому что в этом случае цели всегда две и, если даже удастся попасть в обидчика, в любом случае вонять будет и от себя самого. То же самое с муками и страданиями. Многие враги безусловно заслуживают смерти. Но никто из них не заслуживает мук и страданий.

– А как же? – подслушал однажды Лаурус разговор Йора с молодыми выходцами из Даккиты. – А как же быть с теми, кто сам причинял муки и страдания? – Молодой паренек даже заикаться стал от волнения. – Ведь если его просто убить, то месть будет неполной? А если он убил твоего ребенка? Или твою мать? Что же? Просто убить его, и все?

– А ты можешь убить его дважды? – показал в усмешке клыки Йор. – Твой выбор. Можешь отправляться в отхожее место и наклоняться за порцией дерьма. Но каждый должен помнить, что, убивая врага, он спасает кого-то, кого мог убить враг. А подвергая врага мучениям и страданиям, он становится на его сторону, потому что боль и мука – эта пища погани, пища губителя. Именно для этого губитель вырастил врага и отправил его к тебе, за болью и мукой. Да, ты взял врага в плен, но если ты мучаешь и пытаешь его, ты выполняешь ту самую работу, за которой он был послан. Или ты думаешь, что свинье, которую кормит крестьянин, важно, на чьем огороде выросла свекла?

– Разве всех врагов посылает губитель? – не унимался юный паренек. – Да и губитель ли он? Ходят слухи, что он хотел завоевать Анкиду, чтобы сделать людей счастливыми!

– Слухи ходят разные, – согласился Йор. – Было время, я любил посидеть в трактире, что расположен под великой башней угодников, в Бэдгалдингире. Там подают не только знаменитое тиморское пойло, но и дурную траву. И вот я смотрел на пьяных от того или другого и думал, что эти люди вполне счастливы. Сейчас, в данную минуту, их счастье кажется безмерным. Они купаются в блаженстве. Но именно сейчас, в данную минуту, их тела пожирает то, что они выпили или выкурили. И однажды, когда у них не остается ни пойла, ни травы, конечно, если они доживают до этого дня, оказывается, что их счастье было подобно дыму над прогорающим костром. А теперь представьте себе пепелище, которое могло бы остаться от всей Анкиды. От всего мира. Стоит ли восхвалять такое счастье?

– Они не поймут, – сказал тогда Лаурус Йору, который, вытирая со лба пот, укладывался на войлок возле костра. – Ты видел их глаза? Я уж не говорю о том, что многим из них кажется соблазном если не сам Лучезарный, то его рост, сила, обаяние, вся эта история со сказочными обломками Бледной Звезды в Иалпиргахе. Они ведь действительно верят во все это. Дай им меч и увидишь: после того, на что они насмотрелись в разоренных деревнях, они будут стараться причинить врагу не смерть, а нескончаемую боль.

– Все так, – зевнул Йор. – Или почти так. Но Син, мой наставник, который очень много лет назад нашел меня малышом на помойке в Алке, где я выковыривал из мерзлой земли гнилые клубни, всегда говорил следующее: от усердия земледельца зависит величина его урожая, но если он не бросит в землю зерна, все его последующее усердие будет потрачено впустую. И еще одно. Запомни, в Иалпиргахе и в самом деле лежат обломки Бледной Звезды. И я их видел собственными глазами.

Порой Лаурус жалел, что у него нет времени, чтобы подробнее побеседовать с Йором. Вот и теперь тот остался с набранными пятьюдесятью атерскими и валскими мальчишками, которым с его помощью предстояло задержать северное войско. А Лаурус, оставив себе отряд в триста клинков, торопил лошадей через восточные взгорья, чтобы выйти в тыл врагу. Колонна северян показалась через два часа пополудни. Точнее, пыль, поднимающаяся из-под ног врага. Ветер относил ее навстречу конникам Лауруса. Йор был прав, лесок продувался с юга на север. Где-то в отдалении раздался звук лаэтского рожка. Значит, один из отрядов уже обстрелял колонну врага и командует отход.

Лаурус сдернул с плеча лук и махнул рукой своему отряду.

– Как всегда, смотрим на меня. Забираем правее пыли, идем вдоль дороги! Пошли!

…Они и в самом деле были комарами для огромного, неповоротливого, но хорошо защищенного зверя. Все-таки и молодые лучники были не слишком умелы, и доспехи на воинах антах и вентах были куда как хороши. Сшитые из отлично отделанных шкур морского зверя, с медными, стальными, костяными, иногда даже деревянными вставками, они защищали неплохо, тем более что каждый воин имел деревянный, обтянутый той же кожей щит. Да и лучники среди северян были отличные, вся сотня, потерянная за эти дни, была выбита именно ими. Хотя всех своих лучников воеводы северян после нескольких атак врага держали в голове отряда и уж атаки с тыла не ожидали никак. Появление всадников у них на хвосте вызвало если не панику, то уж точно не добавило спокойствия и уверенности северянам. Первый залп точно сразил не менее полусотни возниц, лошадей, тянущих подводы с провиантом, раненых и приготовленные для вскрытия тиморской крепости тараны. Лаурус еще успел подумать, что даже столь грозные устройства вряд ли могли обрушить бастионы Обстинара, приходилось ему там бывать, во всей Анкиде с мощью Обстинара могли сравниться только крепости Бэдгалдингира, Раппу, Бабу, Ардууса и Эбаббара. Имелись укрепления и с прочими достоинствами, но высотой стен и мощью башен Обстинар занимал место в ряду лучших крепостей. Как же северяне вскрыли неприступное укрепление? Не так ли они вскрыли и ворота Иевуса? И почему тогда, судя по донесениям лазутчиков, так долго провозились с Шуманзой?

Лаурус дал команду отходить, когда со стороны северян наконец полетели стрелы. Вскоре он снова услышал звук рожка впереди. И услышал его чуть позже с другой стороны строя. И в ближайшие два часа еще четырежды осыпал стрелами хвост колонны врага. Движение северян и в самом деле замедлилось. И не только атаки конных лучников были тому причиной. Ближе к вечеру, когда уже и до леса оставалось не более пяти лиг, Лаурус заметил, что камни тракта блестят и даже копыта лошадей порой скользят по ним.

– Мед, – объяснил блеск один из его воинов. – И всякой твари вокруг полно. Пчелы, осы. Вон, вон раздавленное осиное гнездо. И вон там. Демон их раздери, жалят!

С тракта пришлось уходить. Даже те насекомые, что остались невытоптанными и нераздавленными после прохода колонны, не давали покоя лучникам, а врагу они, похоже, настроение испортили не меньше, чем жалящие стрелы.

Когда начали сгущаться сумерки и впереди показался лес, в который вошла голова колонны, Лаурус остановил своих воинов. Вскоре к ним присоединились и два других отряда. Нападать с флангов далее было невозможно, известковые увалы окончательно сжали долину до трех лиг, обратив ее во что-то вроде большого корыта с заросшим ельником и сосняком краем. Огня все не было, но вскоре потянуло дымом, а едва тьма сгустилась вовсе, впереди появились проблески пламени, а затем и проклятия северян, топот, ржание лошадей, звяканье оружия. Лаурус выстроил конницу вдоль тракта и, когда в затянутом дымом мраке зашевелилась, зашумела человеческая река, дал сигнал к стрельбе. Загудел рожок, и стрелы посыпались на северян со всех сторон. В отчаянии воины врага бросились с дороги на обидчиков, но куда там пешим догнать конных. Дым становился гуще, северяне выстроили ряды воинов с дротиками и большими щитами, спрятали за них лучников и стали выдавливать всадников Лауруса. Пора было отступать, тем более что стрелы подошли к концу и долгий сигнал рожка разрезал дымную полночь.

Уже под утро Лаурус вернул своих воинов на прежнее место. В пути он определил, что потерял четыре десятка стрелков. Все-таки неплохие лучники имелись и у врага. Но у переправы оказалось, что у врага имелись не только неплохие лучники. Моста не было, на другой стороне стоял дозор из сотни тиморских стрелков, а вместо моста торчали обугленные бревна. Среди наскоро выдолбленных рвов и заляпанных кровью кольев лежали трупы северян. Их было не меньше двух сотен. Там же, вымазанные в крови и саже, Лауруса ждали птенцы Йора. Их уже было не пятьдесят, а тридцать.

– Где остальные? – не понял Лаурус.

– Здесь, – мрачно показал на небольшой курган на месте одного из рвов Йор. – Эти мальчишки потрясли меня. Но почти два десятка я не уберег.

– А откуда эти? – показал на трупы Лаурус.

– Прошли сквозь пламя, – развел руками Йор. – Никогда не относись с пренебрежением к врагу. Иначе он заставит уважать себя самым жестоким образом. Мои мальчишки носились будто угорелые. Нашли пять роев пчел и без счета осиных гнезд. Двое сделали эту дорогу такой сладкой, какой она не была никогда. Остальные готовили лес, лили масло, готовили еще кое-что, есть секреты, есть. Пока одно да другое, Аэс кое-что придумал. Бросил на ту сторону с десяток канатов и стал переправлять воинов по ним. Это здорово ускорило дело. К тому же к сумеркам перешли все беженцы, и по мосту начали переводить лошадей. Но в это время мы уже закидывали врага осиными гнездами. Признаюсь, и мои ребятки тоже оказались покусаны, но вот тут-то мы и ошиблись. Конечно, строй врага сломался, к тому же и вы начали осыпать его стрелами. Но когда мы выпустили пчел, не все северяне стали разбегаться в стороны и кататься по траве. Пара сотен побежали за нами. И они бежали, не останавливаясь, все те пять лиг, которые длился лес. В том числе и сквозь ту его часть, которую мы успели поджечь, оторвавшись от них на лошадях. На этой стороне еще было полтысячи воинов, но эти двести, обожженные, с облезшей кожей, едва не опрокинули нас в пропасть. Чуть-чуть не захватили мост. Мои ребятки ринулись в общую схватку. Тут я и потерял двух из каждых пяти.

– А мост? – показал на обломки Лаурус.

– Сожгли, – пожал плечами Йор. – Последние из северян нашли свою смерть уже на нем, а кое-кто дорубился и до той стороны, второй раз войдя в пламя. Ничего. На той стороне сто лучников и немудрящий, но бастион. А другого узкого удобного места поблизости нет. Они не дадут переправиться северянам.

Лаурус оглянулся. Исходящий дымом сгоревший лес издавал жар, но опасение, что из дыма появится враг, оставалось.

– Не волнуйся, – закряхтел Йор. – Если враг появится, мои ребятки предупредят, мы оставили пару сосен, сейчас самые глазастые на вершине.

– Ты ранен? – встревожился Лаурус.

– Ерунда, – поправил окровавленную тряпицу на локте Йор.

– Из этих двухсот – не менее пятидесяти срубил господин Йор! – вдруг подал голос один из чумазых пареньков.

– Ну что ты будешь делать? – скривил губы Йор. – Мало того что я неудержимо становлюсь болтуном, так я еще и заделался воспитателем. Как ты думаешь, что эта гвардия ждет?

– Ну, уж не по золотому ли за неоговоренную схватку? – прищурился Лаурус.

– Ну-ну, – нахмурился Йор. – Ты подскажи им еще! Не время для заработка, время для подвигов. Они все жаждут стать членами нашего отряда. И даже обещают день и ночь заготавливать древки для стрел.

– Тебе решать, Йор, – улыбнулся Лаурус. – У нас была тысяча. Сейчас примерно восемьсот шестьдесят воинов, – он обернулся к всадникам, которые, как было положено, заботились не о собственном отдыхе, а о лошадях. – Да, я потерял около сорока всадников. В темноте не только легче нападать, но и труднее уворачиваться от стрел врага. И я даже не смог захоронить их.

– Хоронят победители, – хмуро заметил Йор. – А победители пока они.

– Пока, – скрипнул зубами Лаурус. – С твоими будет восемьсот девяносто. Это лучше, чем восемьсот шестьдесят. Тем более что стрел у нас действительно больше нет. Радует лишь одно, это войско не обрушится на Тимор.

– Главное, чтобы, кроме тех пятидесяти тысяч, к Тимору не подошел больше никто, – согласился Йор. – Если они так же хороши, как эти, Тимору придется нелегко. Очень нелегко. А если будет больше, Тимор не выстоит. Аэс уже отправил отряд к западной переправе. Она должна быть разрушена или хотя бы взята под охрану.

– Под охраной она уже была, – покачал головой Лаурус. – Сколько потеряли северяне, не знаю. Но думаю, что немало. Что нам теперь делать?

– Идти на помощь к Тимору, – твердо сказал Йор.

Издалека донесся свист.

– Ну вот, – вздохнул дакит. – Враг в трех лигах. Надо убираться. Среди моих ребят есть знатоки этих мест. Они очень важны, потому как сейчас все горные тропы полны ловушек против врага. К тому же они покажут, как переправиться на другой берег.

– Подожди! – нахмурился Лаурус. – Ты же сказал, что другого узкого и удобного места поблизости нет?

– А я и не говорю об узком и удобном месте, – снова вздохнул дакит. – Я говорю о не слишком широком и неудобном. Зато не слишком далеко. Завтра мы уже будем на той стороне. Что надо сделать?

– Уходим! – скомандовал Лаурус.

Глава 20

Аббуту

Аббуту опустел к последней трети последнего летнего месяца. Уже было известно, что на востоке и на северо-востоке воинство Слагсмала частью вошло в Обстинар, частью – в пятьдесят тысяч клинков – прорвалось в Тимор. Докатилась весть, что королевский замок Обстинара обрушен едва ли не на четверть и все его защитники, включая короля и королеву Обстинара, порублены. Гонцы с севера на загнанных лошадях торопились сообщить, что большая часть воинства Слагсмала медленно идет на юг. Жжет посевы и дома. Не оставляет за собой ничего, что могло бы помочь вернувшимся после войны людям пережить зиму. Конечно, если окончание войны ожидается до зимы. Отчаявшиеся беженцы из Касаду рассказывали, что точно так же и воинство Джофала выжигает все, молодых парней и девчонок отлавливают специальные отряды и везут на север, столица осаждена, а король Касаду с войском отступает на юг.

Аббуту ждал своей участи. Ждал пустыми домами, запертыми дверьми, за которыми всюду царила пустота. Пустыми улицами и пустыми площадями. Кроме центральной площади, на которой день и ночь упражнялись с оружием крестьяне и ремесленники, дети обедневших вельмож и разорившихся купцов, валы и нахориты, атеры и самарры, седые ветераны и безусые юнцы, все те, кого судьба привязала к земле Аббуту и которые не захотели эту связь рвать просто так. И все это время рядом с ними были Адамас Валор и Тенакс Кертус. Герцог и сын погибшего короля Тимора и сын теперь уже погибших короля и королевы Обстинара. Тенакс, второй сын короля Аггера Кертуса, восемнадцатилетний невысокий сутулый крепыш, принял известие о гибели родителей стойко. Выслушал Адамаса Валора, глубоко вздохнул, кивнул и отправился на площадь, где с помощью пришедшей с ним сотней воинов разбивал ополченцев на десятки, сотни, тысячи и вдалбливал им в голову и тело то, чему сам был научен с детских лет. Отряд Адамаса Валора в пять тысяч воинов в первую очередь занимался обороной Аббуту. Проверял ворота, стены, пытался что-то исправить, что можно еще исправить, сам Адамас Валор отправлял дозоры во все стороны, обходил укрепления и думал. В первую очередь о том, что город надо оставлять. Особенно часто такие мысли приходили к нему, когда он выходил к южным башням и смотрел на высокий противоположный берег Азу.

Город Аббуту и в самом деле был проклят. Да, Адамас Валор знал историю этого края и помнил, что две тысячи сто сорок пять лет назад войско великой тогда империи Аккад покорило древний Хатусс. Много она положила воинов под злыми стенами, после чего взяла город и вырезала его валское население до последнего ребенка. А потом нагнала рабов, разрушила до основания все здания, перекрыла русло Азу и затопила город. После чего рядом был заложен город Аббуту. Так наставники описывали историю этого места, так Адамас сам считал до самого последнего времени. Но, оказавшись после смерти последнего короля Аббуту, который не оставил наследников, в городе, Адамас с помощью старика-архивариуса, бывшего архитектора еще предыдущего короля Аббуту, добрался до древних свитков в книгохранилище города и наконец понял то, что не давало ему покоя в детстве, почему город, стоявший рядом с Аббуту, – древний Хатусс, так долго держался против Аккада, если нынешний Аббуту не внушает почтения ни высотой, ни толщиной стен, ни тем, как он расположен. Слишком близко к воде он стоял, в слишком низком месте. В любое половодье город подтапливался, в подвалах домов всегда стояла вода, комары гудели, как на болоте, и здания, особенно тяжелые, постепенно погружались в землю. За годы это проходило незаметно, а за сотни лет – вполне, если некогда первые этажи зданий теперь смотрели на улицу окнами, перечеркнутыми тротуарами пополам. Хотя тот же архитектор хвастался, что ратуша Аббуту не уйдет под землю, потому как стоит на каменных сваях и расчеты сделаны так, что не шелохнется никогда, даже и через тысячу лет, что бы ни творилось вокруг. Адамас кивал старику, слушал его разглагольствования о том, что и в самом деле Аббуту стоит не на хорошем месте, и ров вокруг не самой удачной стены, соединенный с рекой, только увеличил сырость и гниль, а сам разворачивал ветхие пергаменты.

В древних свитках нашлись и старые рисунки Хатусса, из которых следовало, что город был не на одном берегу, а на двух. И основная крепость как раз стояла на правом, южном, высоком берегу Азу. На известковом основании. А остальная часть была там, где большею своею частью остается и теперь, на северном берегу. Именно крепость держалась так долго, и именно в ней находили укрытие горожане, и именно в ней они и нашли свою смерть, когда крепость была взята. А потом нагнанные аккадцами рабы несколько лет разбирали крепость и срывали высокий берег, сваливая все в реку. Река выходила из берегов, растекалась к северу, подмывала развалины нижней части города, а земля, вымазанная в крови, продолжала полнить русло. Через несколько лет оно заполнилось известковыми глыбами и землей вперемешку с костями умерших от непосильной работы рабов. Высокий берег был прорыт до уровня реки, равнина к тому времени обратилась в болото, но постепенно вода проточила короткий путь там, где его замыслили аккадцы, побежала под основанием бывшей крепости и затем довершила начатое. Промыла новое русло, еще сильнее прежнего подрезала косогор и успокоилась, потому что кости, камни и кровь были не на ее дне, а рядом. Там, где теперь стоял Аббуту. И где теперь на стене стоял молодой герцог Адамас Валор и думал, что сделать с городом, чтобы сохранить людей и воинов. Пока что выходило так, что гибель всех собравшихся в Аббуту смельчаков неминуема.

– Что там? – обернулся он, услышав шаги за спиной.

– Известия, – поклонился герцогу молодой сотник, который одновременно был и его первым помощником. – Из Ардууса, с того берега, и с запада.

– Начинай с запада, – предложил Адамас Валор.

– Две недели назад пять тысяч ардуусских мечников прошли от Аббуту на северо-запад, – начал сотник.

– Я помню, Тела Тотум, урожденная Нимис, вела их, – оборвал сотника Адамас.

– Ее отряд по пути уничтожил пять разбойничьих нахоритских шаек, каждая по две-три сотни человек, – напомнил сотник. – Насколько нам известно, уйти удалось считаным единицам, тем, кто рискнул скрыться в Светлой Пустоши. Наш дозор поймал вчера одного из них. И даже сумел разговорить.

– И что же он сказал? – поинтересовался Адамас.

– Они и в самом деле занимались тем, что захватывали бедняков, бродяг, приезжих, беженцев с севера, и отводили их в Светлую Пустошь. Там платили за них, за каждого. Не слишком много, но им хватало.

– То есть это не было выдумкой, – кивнул Адамас. – И кто же этот богач и зачем ему понадобились рабы? И почему их следовало вести в Светлую Пустошь?

– Я не знаю, стоит ли верить тому, что говорил пленник, – замялся сотник. – Но сам он верит собственным словам безоговорочно. Мы ведь думали, что проникшие в Светлую Пустошь храмовники Храма Света пытаются вызволить Лучезарного, сбрасывая живых в то место, которое они называют Пиром.

– Мы это называем грязным месивом, – напомнил сотнику Адамас.

– Нет, – покачал головой сотник. – Не сбрасывают. Они составляют армию, которая нападет на Ардуус.

– В Светлой Пустоши? – удивился Адамас. – И когда они собираются нападать? У них там казармы? Хорошая кормежка? Кузницы? Школы боевого мастерства?

– Нет, – растерянно пробормотал сотник. – Ничего этого там нет. Только сырая земля, и все. На которой, как говорят, до сих пор лежат нетленными остатки войска Лучезарного.

– И что же, – не понял Адамас. – Этих новообращенных храмовники кладут рядом с древними мертвецами?

– Вроде того, – прошептал сотник. – Но сначала их, конечно, убивают. А потом кладут. Наш пленный сам этого не видел, но его приятель, который рассказал ему об этом, трясся от ужаса. Из-за этого и сам пленник выбрался оттуда. Он и нам все рассказал только после того, как мы обвешали его амулетами. Какая-то погань властвует в Светлой Пустоши, и она хочет использовать для войны против Ардууса мертвых! Я, конечно, не могу в это поверить, но…

– Пусть попробует, – скривил губы Адамас. – Даже Лучезарный до этого не додумался. А то ведь кладбищ в Анкиде довольно! Когда ждать могильного холода из Светлой Пустоши?

– Он говорит, что пять или семь лет, – развел руками сотник. – Так было сказано. Не потому, что все это требует времени. Это же одному богу известно, а может, и для него скрыто. Но речь идет о том, что товар будут принимать еще пять лет!

– И давно уже принимают? – нахмурился Адамас.

– Вроде как с этой весны, – заторопился сотник. – Но задержка на пять лет не только из-за нехватки мертвых. Они ждут помощи! Удар будет не только из Светлой Пустоши, хотя мертвецов можно сохранять только там. Но главное даже не в этом.

– А в чем? – нахмурился Адамас.

– Они покупают уже мертвых! – понизил голос сотник. – И они ждут прихода свеев, антов и вентов. И готовы покупать за те же деньги – мертвых. Серебряная монета за каждого. Понятно, что не за осклиз и тлен, но до недели сроком – берут. Может, и больше, если дело будет зимой или осенью в холод или покойник будет переложен льдом или засыпан солью. Еще крапива хорошо помогает, но только на пару лишних дней. Уже теперь по деревням бродят собиратели мертвых. Под видом бродяг или дозоров. Они привозят их на берег Азу точно посередине между Аббуту и древними развалинами Уманни. Там лодки храмовников. Выползают из тумана, как слизняки из плесени!

– Бред, – поморщился Адамас.

– Бред, конечно, – согласился с облегчением сотник. – Ну не может же такого быть? Мертвец, он и есть мертвец. Да и откуда у них деньги? И откуда там храмовники? Там же вроде бы храмы Эники? Тем более разве может такое быть, что вся эта война с северянами затеяна только ради этих мертвецов? Чтобы побольше мертвого мяса доставить в Светлую Пустошь? Ерунда! Хотя что-то неправильное в этой войне есть.

– А разве в войнах бывает что-то правильное? – заинтересовался Адамас.

– Бывает, – с готовностью заявил сотник. – Пока свеи или те же венты ходили ватагами, правильно было ограбить прибрежную деревню, вытряхнуть жалкую медь и серебро, изнасиловать женщин, угнать детей и подростков в рабство, продать даку. Для них правильно, не для праведных людей. Но если уж у северян собралось такое войско, разве можно его гнать на уничтожение? Ну, ограбил Касаду, Махру – уходи. Даже сжег Обстинар и Тимор, спаси его, Энки, от такой участи, опять уходи. В Аббуту искать нечего, тут и так был нищим народ, а теперь и тот убежал. А с Ардуусом схватываться свеям и вентам с антами никак нельзя. Силы равны или почти равны. А если посчитать всякое разное, вроде Бэдгалдингира, Эбаббара и прочее, так и совсем не в пользу северян. Они идут на убой, герцог! И эти купцы из Светлой Пустоши знают об этом и радуются этому! И наши трупы тоже в пользу примеряют!

– Вот как… – задумался Адамас. – А что говорят местные? Из валов, из беженцев?

– Горюют, – пожал плечами сотник. – Да удивляются. Говорят о том, что свеи, что венты с антами – сами на себя не похожи. Да они всю жизнь цапались, как весной коты в саду. Грызли друг друга. И тут – на тебе. Как две руки от одной головы!

– И кто же голова? – прищурился Адамас. – Слагсмал? Джофал?

– Баба какая-то, – наморщил лоб сотник. – То ли сестрица одного из них, то ли девка его. Магия за ней какая-то. Великая магия.

– Ути, – понял Адамас. – Что еще?

– Все остальное привычное, – щелкнул каблуками сотник. – Из Тимора пока известий нет, Слагсмал идет на нас и будет идти так не менее пары недель. Тащит за собой тараны и все нужное для штурма. Джофал грабит Касаду, Махру трясется от страха. Король Касаду с остатками своего воинства тоже движется к нам. Лучше бы он шел к Махру, конечно. Может быть, и Джофала за собой увел бы?

– Что у крепости Манус? – спросил Адамас.

– Уже теперь более ста тысяч клинков, и еще подходят, – доложил сотник. – Воевода – Кастор Арундо уже там! Но при нем еще отряды из Фиденты под рукой Фалко и Джокуса Верти, Кирума – под рукой молодого герцога Эксилиса Хоспеса, и даже дружины из Эбаббара – под рукой Сигнума Белуа и дружины из Бэдгалдингира под рукой братьев Титуса и Церритуса. Но с ними пока что и их батюшка, король Тигнум! Наверное, собирается учить их ратному делу!

– Вот и ладно, – хлопнул в ладоши Адамас. – Готовь два письма. Оба с великим секретом. Одно – воеводе Кастору Арундо с описанием рассказа этого мерзавца. Вы его не сильно помяли?

– Как обычно, – засмущался сотник.

– К письму присовокупи пленника. Чтобы был в приличном состоянии, не лишен дара речи. Ясно?

– Ясно! – вытянулся сотник.

– Второе письмо королю Тигнуму от герцога тиморского Адамаса Валора, – отчеканил молодой правитель. – Запоминай сразу, повторять не буду. Напишешь так. Я знаю, что с высочайшего изволения правителя Бэдгалдингира на его землях селятся выходцы с востока. Они ничего не платят королевству, кроме обязательства оборонять его от тварей из Светлой Пустоши. Однако я выражаю сомнения, что они способны оградить от этих тварей кого бы то ни было, тем более что за своей высокой стеной Бэдгалдингир не опасается никаких тварей, а поселенцы считают себя обязанными Ардуусу. Запоминаешь?

– Да, Ваше Высочество, – сморщил лоб сотник.

– Поэтому я прошу высочайшего соизволения короля Тигнума на приобретение у него на высоком берегу Азу напротив Аббуту участка земли шириной пять лиг и глубиной три лиги. За каждую лигу я готов заплатить сто золотых монет. Всего – полторы тысячи золотых монет за земли, которые не приносят ничего, кроме головной боли.

– Запомнил, – кивнул с облегчением сотник. – А если он откажется?

– Не откажется, – покачал головой Адамас. – Мой отец не раз имел с ним дело. Но запросит больше.

– И сколько же? – сдвинул брови сотник.

– Умножай на десять, – ответил Адамас. – Пятнадцать тысяч золотых монет.

– Но это же почти все, что есть в казне Аббуту, – растерялся сотник. – Мне торговаться?

– Нет, – отчеканил Адамас. – Соглашаться и кланяться. И просить скорейшего закрепления договора на пергаменте. Я лично прибуду в Манус, чтобы подписать грамоту и расплатиться. Делай это немедленно и сегодня же. И позови ко мне этого старика из хранилища, который строил ратушу тридцать лет назад. Как его имя?

– Ветус! – щелкнул каблуками сотник.

– Я жду его здесь, – проговорил Адамас.

Старик появился через полчаса. Судя по тяжелому дыханию, часть пути он бежал, если, конечно, можно было назвать его ковыляние на больных ногах бегом. Миновав стражу, которую Адамас держал в отдалении, Ветус похлопал себя по бокам, словно проверял, в порядке ли его грузное тело, расправил седые валские усы, пригладил жидкие волосенки на голове и зашагал к герцогу.

– Не нужно, – отмахнулся от его поклонов Адамас. – Ты все еще не передумал? Отказываешься покидать Аббуту?

– Отказываюсь, – кивнул старик. – Поздно начинать новую жизнь. А тут такой случай, жизнь моего города заканчивается, заодно и я свою завершу.

– Город безнадежен? – нахмурился Адамас.

– Безнадежен, – опустил голову старик. – Мы все погибнем. И будь здесь хоть сто тысяч войска, мы все равно все погибнем. Враг не придумал бы лучшего места, где встретиться с нами. Стены слабы, башни стары, прорываться некуда – река за спиной. И все холмы на этом берегу за городской стеной. Если враг поставит катапульты, он будет забрасывать нас камнями и пламенем играючи. К тому же большая часть зданий в городе из дерева, пусть и на каменных фундаментах, но гореть будет жарко. Так что у нас только два преимущества.

– Какие же? – спросил Адамас.

– Нас не убьют, – загнул один палец Ветус, – потому что мы умрем в огне. И, – он загнул второй палец, – под этот город нельзя сделать подкоп. Чуть копнул – всюду вода.

– Да, – согласился Адамас. – Веселые преимущества – огонь и вода. Сколько тебе, Ветус?

– Шестьдесят пять, – приосанился старик.

– А сколько жили твои родители? – прищурился Адамас.

– Отец проковылял до восьмидесяти, – наморщил лоб Ветус. – Мать умерла в прошлом году. Ей было восемьдесят девять. А вот деды и бабки мои все протянули за девяносто.

– Вот видишь, – вздохнул Адамас. – В любом случае тебе положено прожить еще не менее пятнадцати лет. А то и все двадцать пять. Конечно, если ты не будешь чахнуть в темном книгохранилище, где плесень уничтожает свитки, а выберешься на воздух и будешь шевелиться.

– Ваше Высочество желает направить меня на ремонт стен? – скорчил гримасу Ветус.

– На строительство, – покачал головой Адамас. – Посмотри, что ты видишь на той стороне реки?

– То и вижу, – пожал плечами Ветус. – Берег. Высота – за сотню локтей, состав – известняк. Не самый хороший, но если не выковыривать его из земли, то сверху на него можно ставить что хочешь. Да что толку? Это же чужая земля?

– Считай, что она наша, – уверенно проронил Адамас. – И на ближайшие пятнадцать лет у тебя, Ветус, есть работа. Мне нужна отличная, большая и мощная крепость, в которой могло бы укрыться войско и горожане не нынешнего Аббуту, а большого и богатого города. И чтобы внизу была пристань и ступени наверх. И дорога для повозок и лошадей. И все это с учетом возможной войны и обороны крепости. Земли не очень много, пять лиг вдоль берега и три лиги вглубь, но нам хватит. Понятно, что не все эти лиги следует огородить стенами, у нас здесь не Ардуус. Будешь рисовать, придумывать, рассчитывать и показывать мне. Но в ближайшие две недели – нужно разметить землю и возвести деревянный острог. Врага будем встречать там.

– Вот ведь… – растерянно взъерошил волосенки на голове старик. – Однако… Там ведь и в деревянной можно оборониться… Берег высокий, да и в обратку, на юг склон. Считай, что на утесе крепость выйдет. Только…

– Что только? – спросил Адамас.

– Куда я один-то? – скорчил гримасу Ветус. – Инструмент-то есть, куда ж без инструмента. Да и в кладовых ратуши много всего. Мне люди нужны! Плотники! Лесорубы! Лошади еще! Кузнецы! И еще всякое!

– Иди к Тенаксу Кертусу, – приказал Адамас. – Скажи, что я распорядился закладывать крепость на том берегу. Пусть выделит тебе всех, кого ты посчитаешь нужным взять. Среди его ополченцев полно строителей, кузнецов, плотников и прочего ремесленного люда.

– А они согласятся? – вдруг спросил Ветус. – Они же не рабы…

– Это ты точно сказал, – улыбнулся Адамас. – Они не рабы. Но они собрались в Аббуту, чтобы умереть за него. А ты предложишь им жить за него. Они согласятся.

В тот же день король Ардууса Пурус Арундо принимал короля Флавуса Белуа. Почтенный правитель Эбаббара первым дал присягу королю Великого Ардууса, первым стал герцогом, но Пурус продолжал называть Флавуса королем. И даже добавлял неизменно – «мой дорогой король», на что седовласый и статный собеседник всякий раз с легким поклоном парировал: «Ваше Величество». Беседа продолжалась долго, лучшее даккитское вино согревало нутро, да и конец лета выдался в Ардуусе на радость. Сияло солнце, пахло осенними яблоками, под окнами замка раздавались команды старшин; новый городской воевода, брат покойного короля Тимора, Милитум Валор, возвращал ветеранам и полукалекам воинский пыл и задор для обороны столицы великого королевства. Уже были сказаны все положенные здравицы и по поводу красавицы дочери Пуруса Арунда – Фоссы, и его юного, но смышленого сына, Болуса. И по поводу здравия новорожденного младенца, внука Флавуса – Бонума. Уже Флавус, подойдя к окну, с почтением прижал ладонь к груди, отдавая дань заботе Пуруса о тиморском воеводе, важной после гибели славного короля Тимора. Пришло время поговорить и о делах. Тем более что Флавусу Белуа всегда было что сказать. Иначе бы он не выбирался из своего Эбаббара.

– Там вздорная, хотя и приятная на вид женщина в приемной, – наконец заметил Флавус. – Кажется, это вдова брата короля Лаписа? Как же его звали?

– Латус Тотум, – рассмеялся Пурус, который знал, что Флавус никогда ничего не забывает. – Он был хорошим вельможей при дворе своего брата, которого постигла столь печальная участь, хотя и любил выпить. Ее зовут Пустула Тотум, она сестра короля Утиса Салубера Адорири. И ее сын герцог Лаписа – Дивинус Тотум.

– Да, судьба семейства Тотум донельзя трагична, – заметил Флавус. – Беды, которые обрушились на Анкиду, начались с него.

– Через это семейство нам был послан камень Митуту, – поджал губы Пурус. – Таков был каприз судьбы, так что нечего сетовать на чрезмерные несчастья. Но принц Игнис пропал. Есть ли какие новости о камнях?

– Все по-прежнему, – отвернулся от окна Флавус. – Камень на севере, камень на юге, один или два камня на востоке. Точнее пока не скажу. Так что неразличимы три камня или, если считать потерянный седьмой, то четыре. Среди них камень Игниса и камень, утраченный в Бараггале. Об этом не следует беспокоиться. Неразличимы – не значит уничтожены. Уничтожить их невозможно.

– Но если два камня на востоке, значит, у нашего возможного врага в Эрсет перевес в силе! – воскликнул Пурус.

– Отчасти, – согласился Флавус. – Но два камня – это не четыре. Так что какой уж там перевес. К тому же я не уверен в том, что их там два. Если камень попал в особые руки, он будет светиться ярче. Хотя бы первое время.

– Так он попадает в руки? – уточнил Пурус.

– В сердце, – засмеялся Флавус. – Но тот, кто управляет своим сердцем, сможет управлять и камнем. Хотя бы отчасти. Но и это тоже – не перевес. Да и как говорить о перевесе? У камней собственная воля. Да, они наделяют силой, но и способны вырваться из-под опеки даже сильного мага. Разве не это случилось в Змеиной башне тысячу лет назад?

– Не хотел бы, чтобы нечто подобное случилось в Ардуусе, – пробормотал Пурус. – Так что мне очень нужны сильные маги. Софус куда как хорош, но он один! А эти главы магических орденов все копаются в своих башнях, чертят какие-то заклинания и уверяют меня, что первая война на исходе, а второй не будет в ближайшие пять лет!

– Они правы, – проговорил Флавус. – Я не могу объять замысел нашего врага, но они правы.

– Правы? – не понял Пурус. – А как же набеги степняков на юге? А кровь, которая льется у наших северных границ? А Даккита? И кто наш враг, замысел которого ты не можешь объять? Разве он один?

– Один, – кивнул Флавус и добавил, понизив голос: – Лучезарный.

– Его нет, – прошептал Пурус.

– Нет, – согласился Флавус. – Но представь, ты собрал войско, договорился с колдунами и замыслил огромную войну. На несколько лет вперед. Твои воеводы служат тебе, твои маги колдуют для тебя. Твои воины льют за тебя кровь. Они все знают, что делать в ближайшие несколько лет. А тебя нет. Ты исчез. Может быть, оставил наставления, как поступать в том или ином случае. Кто будет врагом для твоих врагов? Ты. Даже если ты уже мертв.

– Я пока еще жив, – хмыкнул Пурус. – И уж точно отвечаю за все сам. Но Лучезарный… Ведь тогда речь идет не о пяти годах, а о полутора тысячах лет!

– Лучезарный! – развел руками Флавус.

– Ладно, – задумался Пурус. – Пять лет… Ты говоришь, что не будет войны? А что происходит в Светлой Пустоши? Она все чаще представляется мне кипящим котлом! Что там варится?

– Плохое варево, – прошептал Флавус. – Но оно должно свариться. Помешать ему мы не можем. Даже если мы отправим туда все твое войско и оно дойдет до Бараггала с любой стороны, мы не найдем там противника. С туманом не рубятся клинками. Более того, есть риск, что твоим войском прибудет сила Лучезарного. Запомни, чем более успешен ты будешь вне Светлой Пустоши, тем скорее рассеется угроза, исходящая из нее.

– Но ведь она не рассеется? – прищурился Пурус.

– Я бы не рассчитывал, – согласился Флавус. – Но пять лет у нас есть. Их нужно употребить с пользой.

– Опять ты про пять лет! – наморщил лоб Пурус.

– Увидишь, – усмехнулся Флавус. – Степняки грабят Тирену, но все чаще обращают свои взгляды на запад. Странно это, если учесть богатую добычу, которая могла бы их ждать на севере! И они скупают по всей Анкиде и за ее пределами не только колдунов, но и рабов. Причем прежде всего от двенадцати до двадцати лет. Двенадцать. Прибавь пять. Лучший возраст, чтобы проливать кровь. Разум еще слаб, тело в самом расцвете, сила бурлит, а храбрость пылает. Если умелый колдун сможет задурманить такому молодцу голову, то лучшего воина и быть не может. Он пойдет резать и своих близких!

– Разве у степняков мало своих мужчин? – удивился Пурус.

– Смотря для чего, – пожал плечами Флавус. – Если они хотят залить кровью всю Анкиду, забросать трупами твое войско, то их никогда не будет слишком много. Но это еще не все. На севере идет война, которая принесла и еще принесет много горя, но ведь она не угроза для тебя?

– Как отделить угрозу от беды? – спросил Пурус.

– Беда проходит, – ответил Флавус, – а угроза нависает. У северных берегов стоят галеры даку. Они скупают всех пленников у глупых северян. Но так же предпочитают тех, кто чуть старше двенадцати лет. А ведь сами свеи и анты, да и венты – это твои союзники!

– Союзники? – удивился Пурус. – Они сражаются со мной!

– Если бы с севера на тебя полезла напасть, вроде той, что привел Лучезарный, свеи встали бы рядом с тобой! И анты, и венты! – прошептал Флавус. – А теперь они объединились между собой, что невозможно представить было еще вчера! И они рубятся с тобой. Ты уничтожишь их. Потеряешь много воинов. Но на севере на ближайшие годы не будет разбойничьих ватаг, и если враг, настоящий враг, пойдет оттуда, то никто ему не помешает!

– Магия? – нахмурился Пурус.

– Не знаю, – ответил Флавус. – Может быть, и магия. Но когда она очень сильна, то зачастую похожа на ветер, на дождь, на закат солнца. Но сила камня у северян точно есть. Попомни мои слова, Ваше Величество. Через пять лет будет война. Во всяком случае – не раньше.

– Но ведь и я не буду сидеть пять лет сложа руки! – воскликнул Пурус.

– Чем больше крови, тем лучше тому, кто жаждет ее, – заметил Флавус. – Мне есть что рассказать тебе, Ваше Величество, но давай сначала отпустим эту женщину. Отчего-то мне кажется, что она хочет сообщить что-то важное. Ее глаза горели.

– Что она может сообщить? – поморщился Пурус. – Я поручил ей расселять беженцев. Так она выбрала всех дакитов и поселила их в своем Лаписе. Мол, там они никому не будут мешать. Точно старается под своего сынка, хочет, чтобы лаписская сталь не равнялась даккитской, а превосходила ее!

– Я прошу тебя, – улыбнулся Флавус.

– Разве я могу тебе отказать, мой друг? – крякнул Пурус и зазвенел бронзовым колокольчиком.

Пустула Адорири выглядела взволнованной. Она поклонилась сначала Пурусу, потом Флавусу и вопросительно посмотрела на короля.

– Говори, – приказал он ей, – у меня нет секретов от моего друга Флавуса.

– Хорошо, – Пустула откашлялась. – Как вам известно, Ваше Величество, с вашего дозволения я занимаюсь расселением беженцев.

– И преуспела в этом, – согласился Пурус.

– Да, – она торопливо поклонилась, позволив королю заглянуть в глубокий вырез ее платья. – И только благодаря этому своему занятию я смогла побывать в очередной раз в Лаписе.

– У своего сына? – уточнил Пурус.

– Сейчас я не о сыне, – замотала она головой. – Сейчас я о некоем свее. О Сторе Стормуре.

– Помню, – кивнул король. – Твоя невестка, Тела… – он сделал паузу, – Тотум, попросила дозволения до окончания войны оставить его в Лаписе. Вместе с его малой дружиной – десятью воинами. Он хорошо послужил ей, она хотела бы уберечь его от этой войны. К тому же…

– К тому же старшая сестра моего мужа – Патина Тотум – наконец-то обрела возможность хлебнуть женского счастья, – неожиданно скривила губы Пустула. – Кто бы мог подумать, что в пятьдесят два года возможно такое. Можно свихнуться от этого. Собственно, Патина и свихнулась, иначе бы видела, что этот свей держит ее за домашнюю скотину…

– Пустула! – укоризненно покачал головой Пурус и посмотрел на Флавуса, который не сдержал смешка.

– Прошу прощения, Ваше Величество, – снова показала то, что у нее имеется под платьем, Пустула. – Я же не из-за Патины, пусть будет она здорова и телом и, главное, головой. Тем более что пора уже. Я из-за Стора Стормура.

– И что же с ним случилось? – улыбнулся Пурус.

– Он очень зол на Слагсмала и его девку-колдунью, – прошипела, наклонившись, Пустула. – То ли из-за того, что его обделили в чем-то, то ли из-за того, что он заперт так далеко, можно сказать, в логове врага! Почему нет? Но он много говорит об этом. А у меня там каждая вторая служка на содержании. Надо же помогать сыну? Как можно оставить его без присмотра в замке, в котором бродят здоровяки свеи? Кура, жена славного Кастора Арундо, конечно, достойная управительница, но что ей до моего сына? Она за своей дочерью уследить не может. Ну, я и нашла девчонку из беженок, которая разумеет по-свейски. Плачу ей щедро, – Пустула поджала губы, – очень щедро. И за короткий язык, и за длинные уши, и за понимание, и за хорошую память, и за снисходительность к вонючим северянам, если они захотят употребить ее как женщину. Так они употребляют ее почти без перерыва! А я плати и плати…

– И что же она узнала? – подал голос Флавус.

– Стор Стормур говорит, что если не убить Слагсмала и его девку, то свеи будут истреблены. Говорит, что Слагсмала и его девку привезли даку из Северной Лаэты лет десять назад. И что чужой магией разило от обоих с первого дня. И что никогда свеи не убивали просто ради того, чтобы убить. И что только мороком объясняется, что великий Джофал, двоюродный брат Стора Стормура, как собака с высунутым языком, бегает за Слагсмалом и его девкой. И главное, – Пустула снова наклонилась и почти прошипела по-змеиному: – Стор Стормур говорит, что среди свейских шаманов когда-то ходило поверье, что однажды придет воевода с востока и с помощью малого, но большого отведет свеев на юг, где им суждено будет забыть о посмертных пирах в чертогах их бога, а готовиться к бою в рядах войска мертвых за проклятого хозяина.

– Малого, но большого? – переспросил Пурус. – Или малой, но большой?

– Откуда мне знать? – поджала губы Пустула. – Но этот Стор Стормур такой здоровяк… Он ведь может убить кого угодно!

– Подожди, – посмотрел на Флавуса Пурус. – А почему ты знаешь, что все это он не говорил для того, чтобы твоя служанка это услышала?

– Последнее, а также то, что свеев надо спасать, я услышала сама, – прошептала Пустула.

– Отлично! – удивился Пурус. – Выходит, свеи иногда говорят и по-атерски?

– Говорят, – кивнула Пустула. – Только при мне они говорили по-свейски. Я владею свейским.

– Ты? – вытаращил глаза Пурус. – Зачем он тебе? Когда ты стала его учить?

– Когда Ардуус стал приглашать для охраны Светлой Пустоши свеев, – ответила Пустула. – Тогда я решила, что добром это не закончится, и стала учить свейский язык.

Пурус бросил удивленный взгляд на Флавуса. Тот весело смеялся.

Часть третья

ВЕСТНИКИ

Глава 21

Миам

Двоих сыновей Касасама звали Рест и Рестел. Рест считался старшим, хотя разница в возрасте между братьями была минут в тридцать или того меньше. Но осознание собственного старшинства наполняло его степенностью и рассудительностью. В противовес ему Рестел не был быстр и безрассуден, скорее он казался обиженным и настороженным, что, впрочем, проходило, когда рядом оказывался отец. На него оба брата смотрели с обожанием. И Кама, которая с самого утра была словно сама не своя, едва сдержала слезы, когда на мгновение, на долю мгновения представила на месте спокойного и неторопливого Касасама – собственного отца. Конечно, вряд ли бы он встал на час раньше дочери только для того, чтобы собрать ее в дорогу, об этом всегда было кому потревожиться, но, пожалуй, при случае точно так же тщательно подбирал бы ей мягкий, со множеством стальных бляшек доспех, облицованный снаружи, под обычный котто, сукном, проверял бы иную одежду и обувь, которую ей следовало надеть и взять про запас, оружие, припасы в дорогу и все то, на что обращаешь внимание только тогда, когда взять негде, но обойтись без этого нельзя. Конечно, следовало добавить, что по окончании сборов и Каме, и Эсоксе было предложено улечься на дно одной из трех приготовленных в дорогу телег, где их тут же накрыли ящиками и закидали мешками, но вслед за этим мерины, запряженные в телеги попарно, зафыркали, оглобли, разворачивая телеги, заскрипели, колеса загремели по камням, ворота за их спиной захлопнулись, и нелегкий, как пообещал Касасам, путь – начался.

Нелегкость поначалу обнаружилась только одна, утренний свет едва пробивался через мешочную ткань, и в телеге ощутимо пахло пылью. Эсокса тут же умудрилась уснуть или сделала вид, что спит, а Кама вспомнила, как ее вывозила из Кагала Глеба. Странным образом воспоминания о недавней спутнице смешались с воспоминаниями о семье, затем накатил приступ рвоты, показалось, что не ящики и мешки закрыли от Камы утреннее небо, а вновь гнилая плоть надвигается на ее лицо и руки. Со рвотой Кама справилась, но слезы становились все ближе. И как раз тогда, когда рыдания были готовы скрутить ее, Эсокса нащупала руку Камы и крепко сжала. И именно теперь, когда они лежали рядом под ящиками, приспособленными для перевозки железа, руды, угля или еще чего-то, так нужного кузнецу, одна из принцесс вдруг спросила другую о том, о чем та не только не ожидала услышать, но даже и вовсе не думала:

– Ты ведь еще не была с мужчиной?

– Нет, – отчего-то испугалась Кама.

– Тогда имей в виду, – спокойно, слишком спокойно произнесла клыкастая подружка. – Не потому, что мне этого хочется, нет. Но если наш путь будет близок к концу, к окончательной развязке, я могу это с тобой сделать.

– Не стоит, – поспешила ответить Кама и вдруг вместо слез фыркнула и с трудом подавила пробивший ее хохот.

– Тихо там, – прошипел сверху Касасам.

– Ну и хорошо, – с облегчением ответила Эсокса, прыснула в ответ, а еще раз сжала ее руку и отпустила, и как будто беззвучно, но все-таки заплакала. И Кама, глотая все-таки выкатившиеся из глаз слезы, подумала, что все происходящее могло произойти с кем угодно, но сведение в одном не слишком уютном месте сразу двух принцесс, одной из которых пришлось потерять все, кроме девичьей чести, а другой не осталось и этого, иначе как насмешкой злых богов не объяснишь. Но бывают ли вообще злые боги? Тот же Окулус объяснял, что богам неведомо зло. И что даже Лучезарный, не важно, богом ли он был или великим демоном, разберись еще в них, не был зол так, как может быть зол человек, потому что тот же пустынный калб, который пожирает добычу, не злится на нее. Он просто ест. И Лучезарный, когда вывел свои войска на равнину перед Бараггалом, не желал смерти тем, кто готовился сражаться за него и против него. Он просто хотел есть.

– Нет, – одними губами прошептала Кама. – Не так. Потому что если Лучезарный не злой, тогда и Энки не добрый. И если Лучезарный хотел есть, то чего хотел Энки, когда, встав против своего врага, обхватил себя за плечи и занялся пламенем? Или он всего лишь хотел согреться? А ведь все наставники, все мудрецы, пусть даже их было не слишком много, с которыми приходилось говорить Каме, все повторяли, что и Энки, и те угодники, что были с ним рядом, все они горели настоящим пламенем. И муки испытывали подлинные. Не потому ли именно сжигание на костре было запрещено даже тогда, когда Святая Инквизиция властвовала в Анкиде и убивала всех, заподозренных в ереси, всеми возможными способами? Нет, Энки был добрым. А если Энки был добрым, то Лучезарный неминуемо был злым.

Плакать хотелось безостановочно, но слезы сами собой высохли, и тогда Кама вспомнила наставления Хаустуса и принялась прятать то, что вроде бы дышало внутри нее и о чем она время от времени начала забывать. Сначала забормотала привычные заклинания, отвороты, затем стала прислушиваться к самой себе и подбирать, подгибать, втягивать все, что окружало ее невидимой кроной. Сплетать над головой тонкие нити, но опять же не вытягивать их из себя, а ловить те, что развевались, летели, тянулись вокруг, подобно невидимой ткани существования. Не прошло и получаса, как Эсокса завозилась, протянула руку, коснулась бедра Камы и с облегчением прошипела:

– Фу ты… На мгновение показалось, как будто ты исчезла.

– Тут я, тут, – ответила Кама, и почти сразу снаружи послышались голоса, затем телеги встали, рядом раздались шаги, как будто прошел человек, привыкший ездить верхом. Звякнул эфес чьего-то меча о кольца ремня, шевельнулись ящики и мешки, и Каме с Эсоксой пришлось яростно тереть себе переносицы, чтобы не чихнуть, следом послышалась ругань. Говорили как будто на атерском, но тот акцент, который в семействе Касасама лишь смягчал привычные слова, здесь делал их неузнаваемыми. Зазвенели монеты, снова послышалась ругань, затем невозмутимый Касасам принялся разъяснять неизвестному, что если он, лучший кузнец Лулкиса, не привезет железную руду и не выполнит заказ благословенного Балзарга, то не одна сотня воинов недополучит наконечники для стрел и копий, и уж тогда…

В голосе Касасама было столько неподдельной тревоги, что даже Кама вместо скрытой издевки вдруг прониклась сочувствием к тем неизвестным ей воинам, которые окажутся в бою перед ужасным противником с полными тулами стрел без наконечников и с шестами в руках вместо копий. Неизвестный дозорный говорил еще что-то, Касасам отвечал примерно то же самое, что сказал и в первый раз, но звон монет более не звучал, и вскоре проход небольшому обозу все-таки был дан. Еще минут десять подводы грохотали колесами по камню, затем под ободами зашуршал проселок, мерины побежали бойчее, и Касасам подал голос. Правда, сначала он с минуту старательно плевался.

– Тьфу, проклятая. Замучаешься, пока с языка сплюнешь эту самую «благословенность Балзарга». Вылезайте, девчонки. Далее дозора бояться не стоит. Знакомых не будет, а для незнакомых у меня с собой все семейные ярлыки. За двоих моих дочек вы как раз и пройдете. Только оружие и мешки оставляйте там, где лежат. До начала равнины Миам уж во всяком случае. Да не шевелите штабель, выползайте в сторону ног, выползайте, телега длинная.

Они выбрались на белый свет почти мгновенно. Мешки, как было им сказано, оставили на месте, а мечи потянули за собой и под укоризненным взглядом Касасама спрятали их в мешковине, только после этого принялись крутить головами. Братья правили своими телегами за подводой Касасама и, судя по их взглядам, люто завидовали отцу, что именно на его телеге сидят две девчонки. Вокруг тянулся жидкий перелесок, и, судя по высушенной солнцем рваной глине дороги, земля была неплодородной. Оттого, наверное, и деревеньки не попались на глаза сразу. Или кузнец специально выбрал безлюдный проселок.

– Нас проверяли на том самом месте, где погиб Хаустус, – обернулся Касасам. – Телега его до сих пор там стоит. Вся в крови. Вы, конечно, не все мне рассказали, или в маленьком Хаустусе крови было ведра четыре. Но задержали нас не из-за каких-то подозрений. Дозорных Балзарга нет. Я о новых дозорных говорю. Думаете, подняли на ноги стражу Лулкиса? Нет. Отправили посыльных в Книлу, зато уж вернутся, начнут тогда город ставить на голову. А на дозоре сейчас был наш, из местных. Хотел получить лишнюю монету, не знает, дурак, что скоро таких, как он, будут или резать, или отправлять в тот же Иалпиргах.

– Почему? – не поняла Кама.

– Потому что скрепить всю ту мерзость, которая здесь затевается, может только страх, – ответил Касасам. – Но не тот страх, который испытывает чиновник, домогаясь подношения, а тот, что роняет на колени в благоговейном ужасе.

Кузнец оглянулся, пригляделся к Каме и покачал головой:

– Однако, девонька, я тебя не понимаю! Ты чего глазами хлопаешь? А ну как на дороге дозор будет? Лепи свои поделки на зубы. По моим ярлыкам у меня дочка-дакитка, а не принцесса Лаписа.

Путь до гор занял пять дней. Касасам сразу же направил обоз точно на запад, туда, где в закат чернела зубчатая гряда гор Митуту. Он был почти уверен, что ни дозоров, ни стражников им встретить не придется, но на всякий случай предупредил о том, что в любом случае его спутницам рты не открывать и голос не подавать. Нравы в дакитских семьях суровые, сыновья поперек отца и пикнуть не имеют права, а дочерям вовсе положено не пищать без особого дозволения, даже если они не глупые вопросы собираются задавать, а славить своего отца и петь здравицы правителю королевства. А уж если учесть, что глава семьи даку, то и вовсе следует прикусить языки и медленно их жевать, потому что они вовсе никогда уже не пригодятся.

Касасам хмурил брови, а Кама и Эсокса едва удерживались от хохота, потому что помнили вечернюю трапезу в доме Касасама, во время которой беспрерывные вопросы самой младшей дочери кузнеца любого отца вывели бы из себя, но не Касасама, который, как теперь думала Кама, был образцом добродушия и здравомыслия. Утром второго дня пути по сторонам дороги наконец вновь появились деревеньки, но сама дорога вдруг стала поблескивать черным, а затем среди деревьев обнаружились горы вываленной откуда-то земли и что-то напоминающее колодцы, как если бы их строили великаны ростом локтей в двадцать, а то и больше.

– Главное богатство Лулкиса, – вздохнул Касасам. – Вот куда отсюда уехать кузнецу? Что может быть лучше для кузнечного дела, кроме подземного угля? Да ничто! А тут шахта на шахте и цена приемлемая. Сюда даже горные мастера за углем прибывают. Но они здесь только через недельки две-три появятся, я обычно подгадывал, чтобы с ними дорогу делить или туда, или оттуда, но теперь-то что уж. И так доберемся. Вон там, и вон там, в дальних деревеньках имеются мастера, что не добывают уголь, а томят. Ну, вроде как известь делают, но по-другому. И для другого дела. Мне без такого томленого угля нипочем хороший меч не выковать.

К вечеру горы земли и шахты скрылись за чахлым осинником, а уже перед самой темнотой перед подводами раскинулась голая равнина, лишь кое-где поросшая редким кустарником и жидкой травой. Проселок продолжался и дальше, но здесь с двух сторон от проселка торчали обожженные деревянные столбы, сплошь покрытые рунной резьбой, и чуть в стороне торчал серый от времени колодезный сруб.

– Равнина Миам, – махнул рукой Касасам перед привалом. – Вперед до самых гор. Сто двадцать лиг отсюда до Проклятых Печей. Но это что, на юг если, то до провала Мерифри – все триста. И он сам поперек – сто пятьдесят. А дальше уж до самой Лаэты, до озера Зумви – считай, что еще столько же, если не больше.

– И что же, – спросила Кама, – вот все это, вплоть до самой Лаэты – то же самое, что и Сухота?

– Не совсем, – почесал затылок Касасам. – Говорят, что по первому времени тут тоже погани хватало, но теперь уж редко она попадается. Во-первых, и дыры никакой не образовалось, то, что развелось, через щели выползло, а через щели крупное не выползет. Это теперь подземелья Донасдогама открывают, а такой дыры, что с той стороны гор – нет. Да и в Сухоту, я слышал, мало что вырвалось. Конечно, чтобы отравить долину – хватило. Но почти вся гадость, что была, осталась в подземельях. Мало открыть дыру, надо еще разбудить. А во-вторых, Иалпиргах. Хочешь, не хочешь, а жизнь в провале Мерифри всегда была, значит, шли караваны. Шли караваны, были охранники. Нечисть нападала – ее били. Постепенно почти всю выбили. Но все равно, уши надо держать торчком. И охранника выставлять, и оборачиваться вокруг себя.

Эсокса потянулась и вместе с сыновьями Касасама занялась костром.

– Зачем они вскрывают подземелья? – не удержалась Кама. – Ну, эти, белобалахонники? Если Даккита теперь под ними, кто бы там ни правил. Ведь и этот нынешний покровитель всех – Балзарг, он ведь тоже под ними? Зачем тратить народ на непосильную работу, если есть уже вход? С другой стороны гор?

– А ты думаешь, что им проход нужен? – удивился Касасам.

– А что же? – нахмурилась Кама. – Полторы тысячи лет прошло, что там может сохраниться? Слышала я про какую-то скверну, но кто может знать, что там? Кто видел, что там осталось, в подземельях?

– Разное говорят, – ответил Касасам. – Кое-кто и видел, что там. При Лучезарном еще. Не сам же он устраивал свои хранилища? Думаю, пришлось там потрудиться людишкам. А если есть люди, есть и глаза. Есть глаза, есть и языки. Не иголка, не утаишь… Хотя так все туманом подернуто, что как будто и глаз, и языков, и всего были те древние строители лишены. Но и потом заглядывали внутрь. И угодники, и разные. Пройти не могли, а взор свой запускали… Думаешь, просто так потом возводили охранные башни у Донасдогама? Может, и хорошо, что пройти не могли. Иначе плохо бы было дело… Понимаешь?

– Нет, – призналась Кама.

– Может, оно и к лучшему? – улыбнулся Касасам и тут же помрачнел. – Скверна не скверна, но гадость великая там укрыта. Иначе не полезли бы эти, если бы не было там ничего…

…Следующие три дня подводы ползли по сухой степи. Горы становились все ближе, но ни деревца, ни зверя – никого не было впереди. Разве только высоко в небе чернели точки, но что это было – птицы или сэнмурвы, понять нельзя. Хотя Касасам счел неизвестную живность за птиц.

– Незачем сэнмурвам так высоко подниматься. Их добыча на земле. Но если у птицы зоркий глаз, то сэнмурв силен нюхом. Так что он будет парить над самой головой. А то, скорее всего, сидеть на скале или на дереве и ждать своего часа.

К середине второго дня недалеко от дороги Эсокса заметила человека. Он брел, шатаясь, на север. Услышал скрип колес, развернулся и замер, покачиваясь. Разодранная одежда его развевалась на ветру лоскутами, на груди виднелись подсохшие пятна крови.

– Кто это? – спросила Кама.

– Едем, – скрипнул зубами Касасам.

– Эй! – крикнула Эсокса. – Кто ты?

Неизвестный стоял безмолвно.

– Это беглец из Донасдогама, – прошипел Касасам. – Не знаю, правда ли, но говорят, что нечем ему отвечать. Потому что им отрезают там языки. Вроде бы это лакомство для надсмотрщиков. И я не остановлюсь, потому что помочь ему не могу ничем. Могу только подвергнуть всех нас опасности!

– Так нельзя, – повернулась к кузнецу побледневшая Эсокса. – Дай ему хоть воды!

– Эх! – скривился словно от боли Касасам, рванул к себе мешок, выудил оттуда влажный мех с водой и швырнул его через голову. Кама оглянулась, несчастный упал на колени и жадно пил. Дальше телеги ползли только под скрип колес. Лишь вечером, сидя у жиденького костерка, Касасам проговорил, глядя в черную пустоту:

– Поэтому и угодник из меня не получился. Я могу проехать мимо. Но не просто так. А потому что у меня есть семья. А угодник не может пройти мимо такого несчастного. Поэтому угодник не имеет семьи. Но даже угодник может пройти мимо, если его цель имеет значение для тысяч таких несчастных!

– Но воды бы он глотнуть ему все равно дал? – уточнила хмурая Эсокса.

– Может быть, – согласился Касасам. – Ну, так и я дал. Что меня и тревожит. Он далеко не уйдет. Ловчие Иалпиргаха добычу не упускают.

– Чем это может навредить нам? – не поняла Кама.

– Всем, – буркнул Касасам. – Мехи с водой с неба не падают. И мы не в городе, а в степи. Ладно, спать. Первым караулит Рест.

За всю дорогу сыновья Касасама не произнесли ни слова. Вот и теперь Рест поднялся и, прежде чем отойти, чтобы приучить глаза к темноте, ударил по плечу брата и бросил быстрый взгляд на Каму. Не на Эсоксу, а на Каму. Точно так же, как всякий раз, когда надобность заставляла его отлучиться, хотя бы отправиться на собственную телегу после стоянки. Кама покраснела, взглянула на Рестела, который остался возле костра, и поймала его взгляд, точно такой же. Но Рестел не видел, что Кама смотрела на него, и сам смотрел, не отрываясь. Не на Каму. На меч на ее поясе.

К вечеру пятого дня обоз добрался до предгорий. Дорога из пыльной сделалась каменной, кое-где появились кривые деревья, в отдалении Каме даже послышался звон ручья, хотя это могло быть и горным эхом. Касасам устроил ночевку на первом же небольшом плато, а рано утром разбудил всех еще в сумерках и с первыми лучами солнца завел караван через каменные ворота в узкую долину. Тут Кама и поняла, что такое Проклятые Печи. Вся долина была наполнена гарью. Под ногами хрустел шлак. То, что с той стороны скал показалось звоном ручья, здесь отзывалось шумом горной реки. Она и в самом деле рушилась с горного склона слева и убегала в туманную или дымную даль, потому как долина была не только узкой, но, кажется, и длинной. И вся ее длина была заполнена не только шумом воды, но и непрекращающимся стуком, и скрипом дерева, и каким-то хлопаньем, звяканьем и стоном. По правую руку в горном, но как будто обработанном человеческими руками склоне чернели дыры, прикрытые деревянными воротцами и пристройками, а слева, уходя в даль, торчали то ли башни, то ли трубы, то ли странные, вытянутые ввысь дома-мельницы, от которых шел дым и тот самый скрип, издаваемый вертящимися в водном потоке деревянными колесами. И всюду шевелились, ковырялись, тужились человеческие фигуры.

– Ну вот, – поднялся на облучке Касасам. – Вот они, проклятые печи. И как вам?

– Так это здесь Лучезарный ковал оружие для своего войска? – прошептала Эсокса.

– Не только, – опустился обратно Касасам. – Даже, я скажу, лишь небольшую часть. Основные его кузни были в горах Сагкал. Или, как еще их называют, – подземелья Униглага. Мои корни оттуда. Те кузни есть и сейчас и не останавливались ни на один день. А эти были заброшены, но лет пятнадцать назад нашлись те, кто выкурил отсюда нечисть и позвал первых кузнецов. А металл-то здесь будет получше униглагского, много лучше. Точнее, скажем, превратить его в отличное оружие много легче!

– Кто они? – спросила Кама. – Кто они, «те, что нашлись»? Белые?

– Белые, – кивнул Касасам. – И вот что я скажу, дорогая моя. Если б не они, тут бы все еще стояла тишина. Ведь даже реку они вернули в прежнее русло.

– Э! Звериная морда! – послышался довольный рев, и от ближайшей кузни к подводам заковылял седовласый дакит. – Что это так рано? Я рассчитывал нагрузить твои подводы угольком! О! Да ты со всей семьей!

– Ну, не совсем, – спрыгнул с телеги и обнялся с дакитом Касасам. – Ты особо языком не трепли, нечего к моим девчонкам завистливый глаз тянуть. Я сразу дальше.

– Это куда же? – не понял дакит. – Никак, к Кривому? Ты ж у него с год, наверное, не был?

– Пора, – кивнул Касасам. – Запас подходит к концу, а мои клинки должны по-прежнему быть лучшими.

– Подожди, – насторожился дакит. – Это ж под четыре сотни лиг! Полторы недели на твоих рысаках! И обратно столько же! Всего выходит три? А мы через две недели, даже раньше, за угольком отбываем. Разминемся!

– Ну, ты ж не думаешь, что я не доберусь, – скривился в усмешке Касасам. – Дело неотложное. Раньше выехал, раньше вернулся. Парней своих тебе оставлю, все как обычно. Они знают. Лучшие поковки мне да грязной серебряной крошки. Мешка три. Подсчет с Рестом. Расчет с Рестелом. Сделали?

– Сделали, – помрачнел дакит. – Хоть и берешь только ты, и возни с этой крошкой – будь она проклята, но сделали. Кстати, белые смотрели, как мы тут возрождаем твоей милостью секреты Лучезарного, радовались! Так что соду можешь не доставлять больше, нам ее доставят и без тебя. Но другое страшно.

– Что же? – насторожился Касасам.

– Большой заказ, – прошептал дакит. – Очень большой. На все кузни. Такой, что не разогнуться. Я и тебе поковки откладываю только потому, что наряд у тебя от Балзарга. И у нас теперь наряд, большой наряд, на пять лет!

– А я что тебе говорил, друг? – мрачно спросил Касасам.

– Говорил, – кивнул дакит и, покосившись на девчонок, прошептал: – Многие тысячи мечей, копий, щитов, шлемов. Многие тысячи оков. И в Униглаге, говорят, так же. А в Атере скорняки в рост пошли. Кожи, особенно толстые, влет идут. Все на доспех!

– Эти не беспокоят? – мотнул подбородком в сторону гор Касасам.

– Долбильщики-то? – пожал плечами дакит. – Пока нет. Они все равно раньше чем за года четыре ворота не вскроют. А может, и позже. А там посмотрим.

– Было бы чем смотреть, – сплюнул Касасам. – Дай мне лопату и кирку, верну с оказией.

– Зачем тебе? – не понял дакит. – Или за Кривого хочешь потрудиться?

– Нет, – вздохнул Касасам. – В дороге будет нужда. Ты, главное, за парнями моими присмотри, я девчонок с собой возьму. Но чтоб про них ни слова никому!

Касасам угрожающе покачал головой.

– Да никогда, – клятвенно обхватил плечи растопыренными пальцами дакит, испугался, оглянулся, не видит ли кто, что он сложил руки, согласно уставу Храма Святого Пламени, и побежал, заковылял обратно к кузне.

– Снимайте ящики, – повернулся к сыновьям Касасам. – Обратно пойдете вместе с дядькой, расчет знаете, припасы у вас есть. Я должен буду вернуться домой неделей позже. О девчонках ни слова. Скажете, что отправился за зеленым блеском. Все ясно?

– Так есть же у нас еще блеск? – удивился Рест.

– Нет уже, – отрезал Касасам и, улыбнувшись, прошептал: – А тот, что был, я спрятал и найти не могу. Понятно?

– Да уж трудно не понять, – улыбнулись оба брата одновременно. – А кирка с лопатой зачем?

– На всякий случай, – сделался строгим кузнец, – и чтобы о кирке и лопате матери уж точно ни слова!

Кирка и лопата потребовались на следующий день. Выбравшись из долины Проклятых Печей, кузнец с лигу держался обратной дороги, а потом свернул на едва приметный проселок, идущий на юг. Первый день прошел спокойно, разве только местность с каждой лигой становилась все более мрачной. Кусты исчезли вовсе, а редкие пучки травы сменились серыми колючками. Под ободами колес шуршала сухая глина, ветер приносил с юга запах тлена. К полудню кузнец встал на облучок и правил мулами так, высматривая что-то по левую сторону от дороги, где почти вертикально вверх вздымались горы Митуту. Через час он удовлетворенно кивнул и повернул подводу к скалам. Поставив меринов в тень невысокой скалы, Касасам предложил спутницам сесть за телегу и не высовываться без особой надобности, да, главное, не свалиться в яму, там промоина за камнями, можно подводу спрятать, никто не найдет.

– Зачем? – с подозрением спросила Эсокса.

– Подводу? – не понял Касасам, прилаживая на ноги поножи.

– Зачем садиться за телегу? – не поняла Эсокса. – И зачем ты надеваешь доспех?

– Надо, – вздохнул Касасам. – Поверь моему звериному чутью. Да и вы будьте за телегой, но доспех все-таки проверьте. Лучше жарко, да цело.

Чутье Касасама не обмануло. Едва он успел зашнуроваться да накрыться суконной курткой, как из-за скал выскочил здоровенный калб и, остановившись в двух десятках шагов от подводы, угрожающе зарычал.

– Калб, – почти спокойно заметил Касасам. – Он же вирский пес, он же поганый сухотный волк, и хоть силуэт его красуется на алом стяге атерского Ардууса, но тварь мерзкая. И дрессировке поддается только с помощью магии. Не вздумайте хвататься за самострелы, девоньки. Раненый ловчий сразу уходит за помощью. Пока я с мечом, есть надежда оставить их всех здесь.

– Помощь нужна? – спросила Эсокса, прислушиваясь. За скалами слышался конский топот.

– Нет, – отрезал Касасам. – Но если что, в первую очередь рубить лошадей. Даже если их жалко.

Ловчих было пятеро. Они появились из-за скалы одновременно. Двое остановились напротив Касасама, трое объехали подводу и преградили возможное бегство его спутниц. У всех пятерых были белые лошади, и на плечах висели белые плащи, но их одежда под плащом была черной, и черными Каме показались лица. Во всяком случае, привычные атерские лица полнил какой-то мрак. И даже мутные глаза всадников смотрели как будто не на того же Касасама, а сквозь него, в глубь скал. И у одного из них, у того, к которому, высунув язык, подбежал калб, у колена болталась отсеченная голова несчастного.

– Хорошо, что пятеро, – со зловещей улыбкой обернулся Касасам к спутницам. – Обычно пятый в стороне держится, на посылке, но что им один кузнец с двумя девчонками? Опасаться нечего!

– Твой? – поднял пустой мех тот, у ноги которого присел калб, облизываясь на опухшую голову.

– Мой, – развел руками Касасам. – Так вышло. Порадел болезному. Заблудился бедолага, наверное.

– Тебе известно, что всякая помощь беглым рабам карается или передачей в рабство, или смертью? – спросил ловчий.

– Известно, – опустил голову Касасам.

– Предлагаю тебе встать на колени и протянуть руки перед собой! – отчеканил ловчий. – И твоим спутницам.

– Подожди, – сдвинул брови Касасам. – Я еще не выбрал. Зачем мне рабство? Я выбираю смерть.

Предводитель ловчих, который был среди троицы, преградивших отступление Эсоксе и Каме, но держался чуть позади, рассмеялся. Под белым плащом на его груди поблескивал серебром дорогой доспех, на поясе висел изящный дакский меч. Отсмеявшись, он махнул рукой:

– Не трать время, убить.

Они бросились вперед одновременно – двое всадников на Касасама и двое на девчонок. Кама еще успела разглядеть диковинное: кузнец, стоявший спиной к телеге, странным прыжком оказался на ней, и в его руках блеснули сразу два меча, но уже в следующую минуту услышала шепот Эсоксы:

– Твой третий, – и бросилась навстречу всадникам.

Она упала набок за долю секунды до того, как их клинки опустились на ее голову. Обдирая спину, проехалась мимо тяжелых, страшных копыт и, успев подсечь задние ноги обеим лошадям, метнула нож в горло третьей. Уши резанул истошный визг калба, но Кама не оборачивалась ни на лязганье клинков за спиной, ни на рычание Касасама. Лошадь, в горло которой по рукоять вошел ее нож, захрипела, задрала голову, вытаращила глаза и рухнула в лужу крови, которая стремительно наполнялась из пульсирующего кровью разреза, но ее всадник не пострадал. Воин с мертвенно-спокойным лицом сошел с трупа лошади так, словно не сидел в седле, а стоял на нем. Вытянул из черных, без единого проблеска ножен такой же черный, чуть изогнутый клинок, отставил его в сторону и медленно пошел на Каму. Его левая рука поднялась, пальцы щелкнули, и ледяное оцепенение разлилось вокруг.

– Амгедфа! – стальным карканьем раздалось изо рта воина.

За спиной Камы уже стояла тишина, только хрипели лошади, тихо скулила Эсокса и полурычал-полубился в невидимых тисках Касасам. Кама шагнула в сторону, перехватила меч, подняла его за головой, сделала еще шаг. Заклинание, которое должно было стянуть ее ноги и руки, сваливалось при каждом движении, словно подсохшая кора. Она даже скосила взгляд, чтобы убедиться, что никакой коры, никакого панциря под ногами нет.

– Имя! – прошипел воин. – Я назвал свое!

– Обойдешься, – выдохнула Кама и, разворачиваясь, все-таки успела рассмотреть; и лошади, и калб были мертвы. Так же были мертвы и четверо воинов, но и Эсокса, и Касасам стояли у подводы ледяными истуканами, и только выпученные глаза и согнутые руки говорили о том, что невидимые путы едва не ломают им кости.

– Амгедфа, – повторил воин и напал на Каму.

Он был быстрее и Рубидуса Фортитера, и любого из убитых Камой свеев, и даже, пожалуй, быстрее Сора Сойга. Но его скорость совпала с его самоуверенностью. Наверное, он не знал себе равных, когда преследовал в степи бежавших рабов, или утомился, убивая беззащитных, или обманулся, видя, что Кама преодолевает, но преодолевает его магию с трудом. Может быть, он даже разглядел, что внутри хрупкой девчушки пылает пламя, но не мог разглядеть того, что кроме пламени против него стоит ледяное, более ледяное, чем его заклинание, спокойствие и смертельная безмятежность.

Она отстранилась на ладонь. Достаточно, чтобы пропустить колющий удар удивительного клинка, но недостаточно, чтобы уберечься от глубокой раны в ту долю секунды, когда клинок пойдет назад. Но Кама и не собиралась разрешать чужому клинку порхать вокруг ее тела. В тот самый миг, когда ее шея сдвинулась в сторону, воин оказался слишком близок. Достаточно близок, чтобы клинок, выкованный дедом Касасама для предков Сора Сойга перебил запястье врага и, уходя вверх, с того же взмаха рассек горло противнику вместе с серебряным нагрудником вплоть до верхней челюсти.

– Жаль, что я не видела, как вы сражались, – обернулась Кама.

Мертвый противник упал у нее за спиной. Эсокса торжествующе посмотрела на Касасама. Тот развел руками и хлопнул ими себя по бокам:

– Вот такие теперь пошли принцессы… А ведь я ничего не мог сделать против этого молодца. В магии я не очень. Конечно, это не Воин Света, но в открытом бою даже опаснее. Это страж Храма, и как он здесь оказался, что он искал на равнине, я не знаю. Но его обязательно будут искать. А потом будут искать нас.

– Кажется, я знаю, зачем ты брал лопату и кирку, – посмотрела в промоину за камнями Эсокса. – А ведь тут работы до вечера! Да еще все это нужно туда перетащить!

– Ты забыла, что с вами даку, – продолжая удивленно смотреть на Каму, проворчал Касасам. – Конечно, не этлу и не великий силач, но и не мальчишка какой-нибудь. Справимся.

– Я знаю одно заклинание, – поморщилась Кама. – Точнее, постараюсь вспомнить. Мой наставник учил меня множеству ненужных заклинаний. Да, помню. Если никто не будет беспокоить это место, то можно. Правда, это заклинание кухонное и на небольшое количество мяса… Но голову придется закопать и залить маслом. Иначе она выдаст. А все остальное должно получиться.

– Подожди, – не поняла Эсокса. – Ты говоришь «мяса»?

– А что это? – не поняла Кама. – Разве не мясо? Если мы не едим человечину и собачатину, от этого все это не перестает быть мясом. А что главное повару, если он далеко везет свежее мясо или у него нет льда на погребе? Чтобы мясо не тухло. Магия легкая, да, я помню ее, мы упражнялись, она может не то что примораживать рану на время, нет, как бы останавливать ее, но тут ведь главное – не перестараться. А здесь даже лучше перестараться.

– Подожди, – оборвал Каму хмурый Касасам. – Я слышал об этом заклинании, один колдун даже предлагает свои услуги на рынке Лулкиса, и оно неприметное, пока не ткнешься в него носом, но оно рассчитано, в лучшем случае, на половину овечьей ноги!

– Не важно, – мотнула головой Кама, которую начинало трясти от пережитого. – Дело в силе. А сила у меня есть. И вот еще, – она обернулась, – я возьму тот меч.

– Это дакский меч времен Лучезарного, – мрачно заметил Касасам. – Говорят, что он сам участвовал в изготовлении таких мечей, их всего не больше полусотни, и каждый на счету.

– Я возьму этот меч, – повторила Кама. – А этот, – она сняла с пояса меч Сора Сойга, – я хочу с благодарностью вернуть в его дом. Туда, откуда он вышел. Я видела, какими глазами смотрел на него ты, Касасам, и как смотрели на него твои сыновья.

Кузнец окаменел, потом сделал несколько шагов к Каме и, принимая меч, опустился на колено.

– Только еще одно, – вспомнила она. – Это заклинание будет действовать месяц. В лучшем случае – полтора.

– А что будет потом? – напрягся Касасам.

– Ничего, – пожала плечами Кама. – Мясо обычно съедается до окончания заклинания. Оно же не мешает приготовлению. А это… Оно сгниет за день. Вонь будет на многие лиги.

– Я переживу, – прошептал Касасам. – До Лулкиса этот запах не долетит.

Глава 22

Вискера

– Уходим через час, – сказал Волуптас, выходя из шатра, Игнис кивнул, и Тела, которая сидела напротив назвавшегося чекером Асашем принца, рассмеялась.

– Теперь ты обычный воин?

– А ты воевода? – спросил он.

– Скоро перестану им быть, – нахмурилась она. – Хотя, признаюсь, война – это для меня. Мне легко тут. Все легко – что делать, кого любить, кого ненавидеть, даже смерть кажется легкой. Но у меня уже не пять тысяч воинов, с которыми Пурус Арундо отправил меня в Касаду, уже и трех нет. Тяжело приходится. Если бы не вы с вашим колдуном…

– Он погиб, – напомнил Игнис, всматриваясь в лицо своей недавней любовницы.

– Все гибнут, – ответила Тела и нахмурилась, словно мгновенно постарела. – А ведь ты изменился. Если бы я не услышала свое имя в твоих устах, я бы даже и не узнала. Голос погрубел, лицо обветрилось, скулы заострились, в глазах… Глаза другие. Ты словно стал старше лет на десять. По глазам-то так и на все двадцать. Я бы скорее сказала, что передо мной Тотус Тотум, твой отец.

– Что случилось? – спросил Игнис. – Я слышал…

– Да, – кивнула Тела. – Они все погибли.

– Все? – не понял Игнис. – Как это произошло?

– Нападение в крепости Ос, – медленно проговорила Тела. – Я там тоже была. Кирумцы напали тогда, когда король уже входил в ворота.

– Подожди, – Игнис глубоко вздохнул, потер виски, – тебя не было с королем.

– Не было, – кивнула Тела. – Я пришла раньше. Встречала короля. Сражалась. Погибли многие. Почти вся охрана крепости, Долиум, Вентер. Кирумцев было слишком много. Погибли все. Остались я и Малум. И моя охрана. У меня был с собой отряд свеев, я наняла их в Ардуусе. Они прикрыли нас, но моего сына уберечь не смогли.

Тела замолчала.

– Расскажи о каждом, – попросил Игнис.

– Что я могу рассказать? – переспросила она, наливая глаза слезами. – То, что их всех порубили в сече в тесном дворе крепости Ос? Посетовать на нерасторопность Долиума или Вентера, которые проглядели врага? Твой отец Тотус Тотум погиб с мечом в руке. Твоя мать Фискелла Тотум была пронзена копьем. Твои братья – Нукс и Лаус, твоя сестра Нигелла – зарублены. Мой сын – Палус – был пронзен стрелой, когда он держал меч в руке. Твой дядя – Латус Тотум – зарублен. Твоя бабка – Окка Тотум – умерла от горя.

– Камаена? – прошептал Игнис.

– Не знаю, – зло блеснула глазами Тела. – Она исчезла. Заварила все это варево и исчезла!

– Заварила? – не понял Игнис.

– Она победила на состязании Рубидуса Фортитера, – проговорила Тела. – Ты помнишь об этом?

– Помню, – сказал Игнис, – как и о том, что он оскорбил ее. Едва не покалечил.

– Не покалечил, – усмехнулась Тела. – Или она нашла себе хорошего лекаря. Согласись, мы были с ней почти подругами.

– Да, – кивнул Игнис. – Она-то уж точно восхищалась тобой.

– Лучше бы… – Тела глубоко вздохнула, – лучше бы она ненавидела меня, но не делала глупостей. Она ведь исчезла после того состязания. В эскорте короля ее замещала переодетая служанка?

– Да, – снова кивнул Игнис. – И она получила стрелу в спину на переправе. Тебе не кажется, что Кирум, если он посчитал себя оскорбленным тем, что его принц проиграл на арене Ардууса переодетой девчонке, должен был бы удовлетвориться такой местью? Я уже не говорю о том, что мести заслуживал Рубидус Фортитер, а не Кама!

– Ты так думаешь? – скривила губы Тела. – А если я тебе скажу, что по свидетельству дозорных Кирума, твоя сестрица отправилась к Рубидусу, подстерегла его и расправилась с ним? Да, в той схватке погиб Сор Сойга, да, стражники Рубидуса были вынуждены уступить выбравшейся из Светлой Пустоши нечисти, но принц Кирума оказался мертв. Это не слишком большая месть за рану на ноге, сделанную из-за пылкости принца? Причем, заметь, когда он ранил Камаену, он не знал, что она девчонка!

– И где она теперь? – спросил Игнис.

– Неизвестно, – пожала плечами Тела. – Может быть, сгинула где-то или заползла в глухую пещеру и зализывает раны. На всех дозорах Ардууса ее приметы. Ее ищут за убийство принца. Но я думаю, что не найдут. Скорее всего ее убили кирумцы по дороге к крепости Ос, к сожалению, спросить их об этом нельзя. Сражение было до последнего воина. К счастью, до последнего с их стороны…

– А что король Ардууса? – медленно проговорил Игнис. – Я наслышан о новом великом царстве. Один из его новых подданных вырезает всю семью другого. Почти под корень. В виде мести за смерть мерзавца, с которым, скорее всего, все непросто. Чтобы победить Сора Сойга, следовало бы напасть на него целым отрядом. Или убить его в спину. Да и все свидетельства, как я понимаю, с одной стороны?

– Это так, – кивнула Тела. – И меня там не было. Но что может сделать король Ардууса? Напавшие на крепость Оз – перебиты. Рубидус Фортитер – мертв. Его отца хватил удар почти сразу. Он мертв. Его мать умерла через некоторое время. Знаешь ли, тяжело терять единственного сына, не все такие бесчувственные железки, как твоя вельможная тетка.

Тела всхлипнула, закрыла глаза, отдышалась, потом продолжила:

– Королевский дом Фортитер прекратился со смертью Рубидуса. Он был единственным ребенком. И отец Рубидуса – Асер Фортитер тоже был единственным ребенком в своей семье. У королевы Флустры были родственники в Монтанусе, но они прайды, было бы странно, если бы они претендовали на трон Кирума. Да и нет уже такого королевства. Герцогом Кирума был рукоположен бастард Раппу – Эксилис Хоспес.

– Почему он? – спросил Игнис.

– Спроси об этом у Пуруса Арундо, – язвительно усмехнулась Тела. – Если, конечно, осмелишься это сделать. Но я думаю, что Пурус решил этим сразу многое. Эксилис хороший парень, Пурус избавил от его присутствия Раппу, где он был напоминанием о неверности покойного короля нынешней правительнице. К тому же дядя Эксилиса – герцог Алки, очень влиятельный вельможа. А дружба с Бэдгалдингиром еще никому не мешала.

– А Малум? – прищурился Игнис.

– Был убит, – прошептала Тела. – Перед тем, как он должен был стать герцогом Лаписа.

– Кем убит? – сдвинул брови Игнис.

– Чем убит, – зло рассмеялась Тела. – Стрелой с белым оперением. Помнишь белого ворона на воротах замка?

– Стрелы не летают сами собой, – заметил Игнис. – И трезубцы сами не прибивают мертвых птиц на ворота замка. И висельники, которых мы нашли у крепости Ос, не сами повесились…

– Скажи мне, – вдруг спросила Тела. – Скажи мне, бывший принц маленького королевства, которое теперь стало герцогством, кто правит в твое отсутствие?

– Насколько я знаю, мой двоюродный брат, – прошептал Игнис. – Дивинус Тотум. Сын брата короля Латуса Тотума. Если бы я не был сыном своего отца, я бы мог только радоваться такому выбору.

– Если бы, – рассмеялась Тела. – А теперь скажи мне, кто мог убить моего Малума? Или, если быть точным, кто мог заказать убийство единственного человека, оставшегося на пути Дивинуса Тотума, сына Пустулы Тотум – Пустулы Адорири? Подумай об этом. И подумай еще и о том, стоит ли тебе показываться в Ардуусе?

– Не знаю, – прошептал Игнис. – Я вроде бы никому не делал зла. Даже с бастардом короля Эбаббара помирился. Литус Тацит простил меня, обнял. Но из Ардууса я уходил тайком. Воина, который был одет под меня, убили. Хотели убить меня, но убили его. Потом… потом на меня напали снова. Было многое, и здесь я оказался, пройдя долгий путь. Но я все еще не знаю, почему уходил из Ардууса тайком.

– Так ли? – усмехнулась Тела. – Хотя я не буду гадать. Но кое-что скажу. Лапис – герцогство. Там правит теперь Кура, твоя тетка. Регентом Пурус назначил своего брата, Кастора Арундо, но теперь Кастор воевода всего войска, что собирается у крепости Манус, так что правит его жена – Кура. А ведь твой отец был единственным, кто никогда бы не согласился уступить корону. Ты сам вспомнил ворона на воротах. Я тоже думала об этом. Ворон, затем мертвецы – все это должно было вывести Тотуса Тотума из себя. Должна была появиться причина для его смерти. Я сама не все понимаю. И это странное колдовство на подходе к Ардуусу, которое обожгло тебя и убило Окулуса. Может быть, если бы оно убило тебя, Пурус обвинил бы кого-нибудь в этой смерти и столкнул его с твоим отцом? Но, так или иначе, из-за белого ворона на воротах, из-за висельников или так сошлись звезды, но и ты, и твоя сестра наделали дел на арене. Ты оскорбил бастарда короля Эбаббара. Кама вывела из себя Рубидуса Фортитера. Можно думать, кто все это затеял, но выгоду получил Пурус Арундо – король Ардууса и Пустула Адорири, мать Дивинуса. Не знаю, кого ты числишь врагом, у каждого их хватает, но скажу тебе вот еще что, Литус Тацит пропал.

– Пропал? – не понял Игнис.

– Пропал, – кивнула Тела. – Об этом не было широко объявлено, но такие персоны не могут исчезнуть незаметно. В дворцовых коридорах шепчутся о таких вещах, все-таки не самый последний жених, пусть даже в эти сложные времена со свадьбами некоторая заминка. А теперь представь себе, что ты появляешься в Ардуусе. Если кто-то хочет твоей смерти, ему достаточно обвинить тебя в гибели Литуса Тацита. Но Пурус Арундо во всяком случае не заинтересован в твоем появлении. Да, у тебя есть право на трон. Но трона нет. А герцог уже есть. Подумай об этом.

– Я думаю об этом беспрерывно, – прошептал Игнис. – Не говори никому, что ты видела меня.

– А ты сейчас просто уйдешь? – засмеялась, потянувшись Тела. – Да, мне пришлось помахать мечом, но для меня всегда найдется ведро теплой воды…

– Асаш! – раздался голос за стеной шатра, полог дрогнул, и показалось лицо Вискеры.

Тела, которая тут же налилась гневом, осеклась. Воительница так же, как сама Тела, все еще была в крови, но и лицом, и статью, и еще чем-то неуловимым, что заставляет мужчин, поглядывая на всякую женщину, которую не обидела природа, каменеть при виде одной из тысяч, она оставляла тетку Игниса далеко-далеко позади. И оставила бы ее там, если бы даже той было не сорок с лишним лет, а меньше двадцати.

– С ума сойти, – прошептала Тела. – Поверь мне, друг мой, иногда я жалею, что родилась женщиной. Только ради того, чтобы встретить такую красавицу, следовало быть мужчиной.

– Уже поздно для повторных родов, – улыбнулась Вискера. – Я за нашим чекером. Он, конечно, может остаться, но нас слишком мало, а он хороший воин.

– Хороший, – кивнула Тела и добавила: – И не только воин. Прямой, как та деревяшка, что он носит за спиной. Прощай, Асаш.

– Удачи тебе, – кивнул Игнис и вышел из шатра.

– Ты не отдохнул, не перекусил, – хмыкнула Вискера. – Хорошо хоть не потратил остатки сил на эту женщину. Впрочем, она лгала тебе.

– Ты подслушивала? – понял принц.

– Не все, – вздохнула Вискера, – главное поняла. Первое: ты не чекер и не Асаш. Но мне на это наплевать, для меня ты останешься Асашем, и я не болтунья. Второе: она лгала тебе.

– Или тебе, – хмыкнул Игнис. – Когда говорила, что я хорош не только как воин.

– Нет, – замотала головой Вискера. – Она лгала все время. Даже тогда, когда говорила правду. Не мне разбираться в этом, но ложь я чувствую сразу. И еще одно, уж поверь, женщины разбираются в этом. Она хотела тебя убить. Так хотела, что у нее тряслись руки. И если я не ошибаюсь, она будет искать убийцу для тебя. Будь осторожен.

– Буду, – пообещал Игнис. – Только зачем ей меня убивать?

– Это просто, – подняла брови Вискера. – Каждый, кто лжет, в глубине своей желает смерти тому, кому он лжет. Потому что рано или поздно все открывается.

– Вот как ты загнула, – покачал головой Игнис. – Если бы было так, то половина Анкиды подыскивала бы убийц для другой половины.

– Мне все равно, – усмехнулась Вискера и тут же сдвинула брови. – Боюсь, что скоро убийцы никому не понадобятся. Их и так слишком много. Они привыкают к этому ремеслу и уже испытывают жажду убийства. И я, кстати, съела бы сейчас, наверное, целую баранью ногу.

Вискера закатилась в хохоте.

– А вот есть я пока не могу, – пробормотал Игнис. – Трупы вокруг.

Поредевший отряд ждал их на взгорке. Лошадь Игниса была приведена в порядок.

– А я могу, – пожала плечами Вискера. – И ты сможешь. Дело привычки. А деревяшка у тебя на спине заговоренная.

– Это почему же? – поинтересовался Игнис, приглядываясь к отряду. Вместе с Волуптасом, Вискерой и им самим осталось всего восемь вольных охотников. Данаец с коротким копьем. Старший из братьев хапирру с тоской в глазах. Долговязый ханей с мотком веревки на плече. Аккадец с фальшионом. И заплаканная ливка с луком.

– Ты пропустил пару ударов в спину, – заметила Вискера. – Я видела зарубки на твоей деревяшке. Но теперь от них нет даже следа.

– Я посмотрю, – кивнул Игнис, подъезжая к однорукому.

– Знакомая? – ехидно усмехнулся Волуптас. – Эта баба, что командовала атерами? Тоже с острова Сепу?

– Нет, – мотнул головой Игнис. – Из Ардууса. Случалось бывать. Я был уже молод, она еще молода. Каждый может оступиться.

– Сладко оступиться, – покосился на Вискеру Волуптас. – Главное, чтобы это случалось почаще и с разными.

– Это почему же? – сдвинула брови Вискера.

– Тебе не понять, девочка, – вздохнул Волуптас. – Когда к воину приходит старость, вместо его полной жизни она приносит множество цветных картинок. И если у тебя была одна женщина, даже прекрасная, то и рассматривать до самой смерти ты будешь только одну картинку. Скука!

– Можно подумать, что к тебе старость уже пришла, – засмеялась Вискера. – Или ты только готовишься ее встретить?

– Нет, – скривился Волуптас. – Я могу готовиться только к новой битве. Кстати, тут поговорил с воинами этой бабы, так никто не захотел идти к нам. Они все без ума от своей правительницы. А между тем, не все из них из Ардууса, есть и прибившиеся! И за ними немало подвигов! Я тут послушал…

– Успокойся, – положила руку на плечо Волуптасу Вискера. – Я тоже от тебя никуда!

– А я бы бежал от тебя, куда глаза глядят, – признался Волуптас. – А то ведь, чувствую, и картинки от тебя не дождусь, и на прочие картинки смотреть не захочу.

– А ты не дожидайся! – прошипела с улыбкой Вискера.

– Это ты сейчас мне сказала? – зачастил, устремляясь за красавицей Волуптас. – Мне или еще кому-нибудь?

В ближайшие два дня отряд Волуптаса не встречал ни больших, ни малых отрядов северян. Войско Джофала ушло на юго-восток, к Аббуту. Где-то там же было и войско короля Касаду, а воинам Волуптаса казалось, что королевства у этого короля больше нет. От деревенек остались одни пепелища, от посевов – выжженная земля, и даже если беженцам удалось бы вернуться в свои дома, их ждали неминуемый голод и смерть. Через два дня отряд вышел на окраину столицы нахоритского королевства. Город был мертв. Каменные стены крепости и остовы некоторых зданий стояли закопченными, все остальное представляло собой огромное кострище, от которого несло печеным мясом. Среди дымящихся развалин бродили выжившие из ума старухи и бегали ошалевшие псы.

– Это не свеи, – глухо обронил Волуптас. – А если это свеи, то или они пьяны, или околдованы, или их головы кто-то выпотрошил и набил их гранитной галькой. Чего ты хочешь, мать?

Ободранная старуха, которая едва стояла на ногах, подковыляла к лошади Волуптаса и что-то прохрипела. Игнис присмотрелся к женщине. Вряд ли ей было много больше пятидесяти, но эта война прошлась по ней коваными сапогами, и все-таки она что-то хотела от однорукого.

– Значит, так, – выпрямился Волуптас. – Вчера вечером на север прогнали отряд рабов. Детей. От двенадцати до шестнадцати или чуть больше лет. Детей – более ста человек. За ними двигалась подвода с зерном, чтобы подкармливать. Впереди отряд свеев. Человек пятнадцать.

– О чем ты должен спросить себя, воин? – усмехнулась с какой-то звериной тоской Вискера.

– О том, какого демона мне сдались эти дети, которые все равно подохнут? – проворчал Волуптас.

– А еще? – не унималась Вискера.

– Чем я их буду кормить? – наморщил лоб Волуптас. – Но их гонят кнутом, гонят в дорогу, на которой многие из них погибнут. А уж те, кто не погибнет…

– Придут с войной опять сюда, – прошептал Игнис.

– Значит… – начала Вискера.

– Значит, вперед! – поторопил коня Волуптас. – Нас восемь против пятнадцати! Можно сказать, что мы сильнее!

Охотники Волуптаса догнали пленников на следующий день. Налетели с фланга, порубили охрану, а потом до вечера мазали снадобьями побитые бичами плечи и спины детей, варили похлебку в обнаруженном на подводе котле, кормили несчастных и пытались помочь им починить изодранную одежду. Осень только начиналась, но вечера и ночи уже были холодными. Их осталось восемьдесят – маленьких нахоритов, валов, атеров, иури, самарров, каламов. Ни у кого из них не осталось в живых родителей. Их дома были сожжены. У них уже даже не было слез.

– Что с ними делать? – злился Волуптас. – Куда их вести? Еды всего на неделю, одежды толком нет. На юге – свеи. На юго-востоке – свеи. На севере смерть и голод. На западе горы прайдов, где никогда никому не рады. Куда идти?

– Во-первых, успокоиться, – крикнула, обойдя и переговорив едва ли не с каждым из подростков, Вискера. – Просто ты, приятель, смотришь на этих детей, как на стадо овец.

– А как я на них должен смотреть? – возмутился Волуптас.

– Как на воинов, – отрезала Вискера.

– Ах, как на воинов, – расхохотался Волуптас. – И с кем же они должны сражаться?

– С собственным страхом и немощью, – отчеканила Вискера. – Среди них маленьких от одиннадцати до тринадцати лет – половина. Трети – четырнадцать. Прочим пятнадцать и шестнадцать. Одному даже семнадцать. И они не топчут друг друга, а помогают. Тот парень, кому семнадцать, закрывал мелких собой, когда их били. Нес на руках. Ты посмотри, у него вся спина в кровавых шрамах! И эти дети видели многое. Их вели от городка, где мы сражались с большим отрядом свеев. Вели сто, осталось восемьдесят. Ты понял?

– Ничего я не понял! – повысил голос Волуптас. – Куда их вести?

– В Ардуус, – прошептала Вискера. – Или ты думаешь, что кто-то другой сможет отстоять Анкиду? Или ты думаешь кому-то еще нужны воины? Не воины-рабы, а воины!

– И что делать? – почти простонал Волуптас, глядя, как ливка раздает успевшее остыть варево едва ли не в ладони детям.

– Дать каждому по монете, – отчеканила Вискера. – Хотя бы по медяку. Это их трофей. Пусть несут не себя, а монету. Она легче. И сберечь ее легче. Раздели то оружие, что мы взяли у их охранников, между старшими. Это уже пятнадцать мечей. Если добавить сюда пики, ножи и прочее, мягкий доспех – то почти все старшие будут с оружием. А если мы найдем ножи и для мелких, то это уже будет маленькое войско.

– Беспомощное и слабое, – поморщился Волуптас.

– Но не стадо! – повысила голос Вискера.

– А я вот что скажу, – обрадовался Волуптас, – вот и займись. Заодно проверь себя, готова ли родить и воспитывать хотя бы одного ребенка!

Весь отряд Волуптаса помогал Вискере до темноты. Ночью были выставлены дозоры, а утром Волуптас дал команду подниматься и уходить с дороги на север, потому что ему и одного детского войска хватит, и он нанимался на войну вольным охотником, а не безвольным наставником. Отряд, следуя за детьми, которые и в самом деле построились словно небольшое войско, прошел пять лиг на восток и встал. Потому что навстречу из-за рощи показался уже знакомый отряд вольных охотников во главе с верзилой Стултусом. Воинов с ним было уже не двадцать, а пятнадцать. Зато каждый вел в поводу еще одну лошадь, и на каждой были навьючены большие мешки.

– Смотри-ка, – засмеялась Вискера. – Добыча сама идет к нам в руки. Если мы возьмем этих лошадей, да добавим тех пятнадцать, что удалось собрать, да посадим на каждую лошадь по два ребенка… Мы будем гораздо шустрее. А с учетом этих мешков, то и богаче и сытнее!

– Их пятнадцать, – заметил Волуптас.

– Что нам пятнадцать увальней? – удивилась Вискера. – Ах, пятнадцать уже? Пятеро, наверное, отошли по нужде.

– Рядом с тобой все увальни, – сплюнул Волуптас.

– А рядом с тобой есть воины? – рассмеялась Вискера. – Скажи еще, что я не знаю, где учат сражаться!

– Значит так, – прорычал, придерживая лошадь в тридцати шагах, Стултус. – Вас осталось восемь, к тому же у вас хлопотная добыча. Моих воинов в два раза больше. Но я не разбойник. Я честный человек. Предлагаю за каждых двух мальцов по серебряной монете!

– Конечно! – отозвался Волуптас. – На севере всякий честный человек легко продаст ребенка в два раза дороже. Ты воюешь со свеями или торгуешь за них?

– И десять монет золота за голову вашего придурка с деревяшкой за спиной, – добавил Стултус.

– Если судить по цене за ребенка, за придурка тебе обещали двадцать золотых? – крикнула Вискера.

– А ты кто? – возмутился Стултус. – Почему я должен обсуждать цену с бабой?

– Ну, заказ-то ты принял у бабы? – засмеялась Вискера.

Игнису показалось, что на губах Стултуса закипела пена. Великан взревел, как раненый бык, и его отряд ринулся вперед. Пятнадцать здоровяков со скрежетом выдернули из ножен мечи, чтобы распустить бедолаг Волуптаса на лоскуты. Полетели штормовой волной, ударились, словно о каменный утес, и опали кровавой пеной. Стултус, ощетинившийся тремя стрелами ливки, все-таки добрался до однорукого. Но Волуптас легко выбил из руки здоровяка меч и пронзил ему сердце. Прочие охотники слишком поздно поняли, что ввязались не в ту драку. Когда они решились бежать, их оставалось трое, и ливка не упустила никого. Хотя и Волуптас не обошелся без потерь. Был сражен и второй из братьев хапирру и погибли двое детей. Два шестнадцатилетних парня ринулись в схватку с мечами, которые они держали первый раз в жизни.

– Не послушались, – сокрушенно повторял самый старший из освобожденных, стирая кровь с лица. – Не послушались.

– А сам-то? – с досадой повторял Волуптас.

– Я держал меч в руках, – опустил голову парень.

– Оставь его, старшина, – махнула рукой Вискера. – Он сразил одного. И не вполне случайно. Думаю, что с ним нас станет снова восемь.

– Лучше бы нас стало двенадцать, – проворчал Волуптас. – А не восемьдесят с чем-то. Ну и что делать теперь? Ловите лошадей, я все должен решать за вас?

День был снова заполнен заботами. Распределялись лошади, припасы, оружие. Глаза мальчишек горели, и Игнису пришлось срезать несколько палок и преподать первые уроки. Вечером, когда детское становище угомонилось и Игнис собрался спать, к нему пришла Вискера. Уснуть принц смог значительно позже обычного. А когда проснулся, то подумал, что от такой женщины Тела и в самом деле не отказалась бы и сама. Во всяком случае, чтобы научиться чему-нибудь. Игнис открыл глаза, подтянул к себе деревянный меч, погладил ножны, словно просил прощения у Бетулы, оглянулся, убедился, что утро остается ранним, у костра сидит сонный аккадец, а детское становище безмолвно, улыбнулся прижавшейся к нему сонной воительнице и замер. На обнаженном плече прекрасной Вискеры был отчетливо виден знак Ордена Слуг Святого Пепла – квадрат с вписанным в него крестом, проходящим через середины сторон. Мгновенно покрывшись потом, Игнис потянулся к руке Вискеры. На ее пальце подрагивал слабым пламенем перстень. Принц замер, отдышался и уже привычно спрятал, затянул, затаил собственное нутро. Перстень погас.

– Ты что? – потянулась Вискера. – Половину ночи не давал мне спать! Хочешь то же самое и с утра?

Глава 23

Тимор

Когда предки Валоров пришли в Тимор, который тогда даже названия такого не имел, а звался, как весь правый берег Азу землей Эдин, у них и мысли не возникло о том, как определять границу небольшого королевства. Границу обозначила сама природа. Беспокойная горная речка, скатывающаяся с ледников Хурсану, прорезала известняковое взгорье на сотни локтей, и теперь гремела на дне глубокого ущелья, омывая гранитные валуны. Вместе с тем земли Тимору выпало немало; от западного изгиба пропасти до крепости Тимор плоскогорье раскинулось на добрых две сотни лиг, почти столько же пришлось бы пройти путнику от северной границы королевства до исхода из гор Хурсану реки Азу, а уж если вспомнить об уютных горных долинах, которые прикрывала собой крепость, да о горных берегах самой Азу, да присовокупить к этому знаменитый на всю Анкиду тиморский квач, который всюду называли огненным пойлом, то следовало признать, что лучшего края нет и быть не может. Правда, зимой этот край нещадно вымораживал поселившихся в нем счастливчиков, обрушивал на них снегопады и снежные лавины, летом напускал на них диких зверей, гнус и дожди, но ведь были и более суровые края. По сравнению с той же землей Этуту землю Эдин можно было счесть обителью божьего благодарения. И плодородная земля Тимора была порезана на крохотные лоскутки между известковыми и, повыше в горах, гранитными скалами и щедро усыпана камнями и галькой, спроси любого из тиморских подданных, готовы ли они отправиться жить в более благоприятную страну, да хоть в тот же морской и солнечный Самсум, и с большой долей вероятности получишь ответ, да никогда и ни за что, конечно, если столь доброжелательный вопрошатель не отсыплет в кошель сотню золотых монет, вот тогда и духу не останется в Тиморе от очередного счастливчика.

Король Тимора Вигил Валор был убит разбойниками в первый месяц весны, но траур должен был длиться год. Останься Анкида такой, какая она была в последние сто лет, ее маленький кусочек Тимор короновал бы старшего сына Вигила Валора – Адамаса Валора, а празднества по этому поводу устроил бы по окончании траура и прошествии еще одного месяца. Но Адамас Валор был рукоположен королем Пурусом в герцоги Тимора, и теперь, памятуя о своем недолгом наместничестве в Аббуту, Адамас там и готовился ко встрече с врагом. А обороной Тимора занималась его мать – королева Армилла вместе с двумя сыновьями – младшими братьями Адамаса – близнецами Лупусом и Валпесом. Старшая дочь королевы Ламелла, вышедшая замуж за второго сына князя Араманы – красавчика Каутуса и родившая ему дочь, в Арамане и пребывала, а младшая дочь королевы – неугомонная Бакка была отправлена под присмотром нянек вместе с младшим братом покойного короля в Ардуус. Милитум Валор, которого король Ардууса сделал воеводой стражи столицы, так же как брат короля Обстинара Соллерс, добрый гуляка и бравый покоритель вельможных дам, перевалив за сорок лет, так и не обзавелся семьей и все свои нерастраченные отцовские чувства обратил на шуструю племянницу. Но в эти дни и он, и Ламелла, и сестра покойного короля Валора – королева Фиденты Арома, и все их многочисленные родственники думали только об одном, – что происходит на севере, тем более что соседний, более северный Обстинар был разорен и уничтожен.

Тиморское плоскогорье – от пропасти и до крепости – опустело. Деревеньки не отзывались ни лаем собак, ни мычанием коров. Все, что можно было убрать на полях, было убрано, а что убирать было рано, оставлено на попечение счастливого случая. Крохотные городишки и одинокие дозорные башни были брошены с открытыми дверями и окнами в надежде, что убийцы не будут раздражены крепкими запорами и поленятся обронить искру на деревянный пол или крышу. Все человеческое и животное, все сбереженное для долгой зимы и долгой жизни, все копилось в горных долинах, где в каждом доме вмещалась не одна семья, а три, а рядом рылись землянки и ставились шатры для еще десятка, если не сотни таких же обездоленных и несчастных. Но все или почти все мужчины, способные держать в руках если не мечи, то хотя бы лопаты и кирки, копились в устье горных долин, у крепости Тимор. Небольшой, но хорошо укрепленный замок стоял на низких утесах, возвышаясь над прилегающим плато на сотню локтей. У его подножия раскинулся сам Тимор, не слишком большой город с узкими улицами и каменными домами, отгороженный от оставленного на разграбление королевства широкой стеной высотой в два десятка локтей. Данную стену можно было бы счесть не слишком серьезным препятствием для врага, но она и выстроена была на камне, и сама была из камня, и плато, уходящее от нее на запад, делало это не сразу, а сначала обрывалось крутым склоном на сотню локтей, с которого зимой катались на бересте тиморские мальчишки. Зимой бы Тимор вообще никого не боялся, залей склон льдом, и бейся против любого врага, но сейчас была не зима. И, кроме этой стены, ничто не прикрывало горные долины. Именно поэтому в ущелье между Медвежьей горой, к которой лепилась большая часть города, и замковыми скалами кипела работа. Старики и подростки под управлением седовласых каменщиков поднимали стену, которая должна была защитить долины в случае прорыва врага в город. Длина стены выходила в четверть лиги, а высота должна была оказаться такой, какой она успеет вырасти, и ежедневные гонцы, говорящие о том, что пятьдесят тысяч свеев прорвались через восточный мост и приближаются к Тимору, только усиливали рвение строителей. Стучали кувалды, укладывались камни, месился лучший раствор, летел гравий в проемы для засыпки, блестели стягивающие стержни и балки, звенели кузнечные молоты. Стена росла на глазах, и только взгляды стариков на крыши родных домов под замковыми скалами и Медвежьей горой порой блестели от слез.

У первой городской стены стояли двадцать тысяч тиморского войска, в котором из пяти человек четверо были не слишком умелыми ополченцами и пятнадцать тысяч воинов, пришедших из Обстинара. Вместе с тремя тысячами стариков и подростков на новой стене оборона Тимора выглядела не так уж плохо – больше тридцати пяти тысяч воинов. Незадолго до самых плохих вестей к ним присоединились четыре тысячи воинов Ардууса под рукой Соллерса Кертуса, что вызвало крики ликования в крепости, и, узнав о том, что пятьдесят тысяч северян вошли в пределы королевства, Армилла, дав по тысяче воинов каждому, отправила своих сыновей вдоль русла Азу в тыл врагу. Один из них должен был взять под охрану исход пропасти, чтобы там не прошел враг. Другому следовало вернуть мост и при необходимости сжечь его. Через крепость в долину продолжали заходить беженцы, и до города уже донеслись вести, что Аэс Кертус с пятнадцатью тысячами войска тоже движется к Тимору, а значит, никто из врагов не должен был уйти из-под крепостных стен. Всех следовало оставить на тиморской земле, и оставить мертвыми. И только после этого пришли дозорные и сообщили, что войско, которое преследовало Аэса и не смогло перебраться через уничтоженный северный мост, все-таки проникло в Тимор.

– Как? – только и смогла произнести Армилла.

– Как кошки, – развели руками дозорные. – Они так и перебрались, ползают по стенам, как мы ходим по земле. И у них катапульты. У Холодных скал нашли место. Там пропасть широка, почти четыреста локтей, но та сторона выше. Они поставили катапульты на скалы, перекинули на нашу сторону канаты, по которым и перебрались. А уж там… Под уклон, да на блоках, кого хочешь перетянуть могли. Лошадей у них, правда, мало. Говорят, проредил им лошадок какой-то конный ардуусский отряд… Но все остальное – в достатке.

– Сколько их? – процедила сквозь зубы Армилла. – От Аэса доносили, что их преследовали тысяч тридцать? Да и тех потрепали?

– Тридцать пять, – был ответ. – К ним присоединились тысячи помощников самого Слагсмала-Вермиса. Того, кто брал замок Обстинар.

– Что же получается? – прошептала побелевшими губами Армилла. – Восемьдесят пять тысяч умелых воинов против наших тридцати пяти? Или же пятидесяти, если считать подходящих к нам воинов Аэса? Четверть всей северной орды? Половина разбойников Слагсмала? Не свеи, а венты и анты, более жестокие, более голодные, более злые?

– Ну, так и свеи не добряки, – буркнул за спиной Армиллы один из дружинных ее покойного мужа.

– Посылай нарочного к Адамасу, – обернулась к нему королева. – Распиши все, как есть. И если Ардуус не поможет нам, так пусть хотя бы знает, где находится четверть его врагов.

Конница Лауруса потратила целый день на то, чтобы узкими тропами выйти к тайному, веревочному мосту через пропасть выше в горах, еще день ушел на то, чтобы перевести на южную сторону одну за другой лошадей, которые боялись просветов между дубовыми плашками и раскачивающейся опоры. И еще один день, чтобы вернуться обратно к той же сожженной переправе. Отряд оказался у нее утром четвертого дня. Вылетел из-за скал и порубил около двухсот северян, которые как раз сколачивали из бревен и надвигали на пропасть новый мост.

– Те же самые, – пнул ногой торчавший в земле шест со стягом Йор. – Все-таки перебрались на эту сторону, и ведь где-то недалеко!

– Соллерс говорил, что умельцы всегда найдут, где спуститься вниз к водному потоку, где преодолеть его и где подняться на другую сторону, – напомнил Лаурус.

– Не многовато ли этих умельцев? – окинул взглядом разбросанные тела Йор. – Поверь мне, если они здесь и готовят мост, но на другой стороне нет войска, значит, войско уже здесь.

– Сколько отсюда до Тимора? – посмотрел на уходящую в редкий ельник дорогу Лаурус.

– Близко, – покачал головой Йор. – День неспешного пути. Оттого и мост делали. Взять город, разорить его и гнать пленных и везти добычу на север. Боюсь, что штурм уже начался. Надо оставлять здесь дозорных на быстрых лошадях. Человек пять. И делать то, ради чего ты собрал эту конницу. Не забывая о чем?

– О том, что война – это тяжелая работа, – вспомнил Лаурус слова Йора.

Войско северян появилось на плоскогорье перед Тимором за десять дней до конца лета. Королева Армилла уже знала, что оба больших отряда встретились в пяти лигах от города, но, как все горожане, ждала. Утро еще тянуло через равнину клочки тумана, когда вдалеке заблестели наконечники копий и щиты. Всходящее на востоке солнце било в глаза воинам врага, но вряд ли их это волновало. Они появились на западной дороге, заполнив все плоскогорье, загремели доспехами на южной и на северной. Если северяне хотели добиться того, чтобы их противник задрожал от ужаса, они этого добились. Но дрожь от ужаса совпадала с дрожью от гнева и ненависти. И ужас, который жил в сердцах тиморцев, не был ужасом страха, а был изумлением перед бесчинствами, учиненными врагом на земле Обстинара. Каждый второй воин в Тиморе был выходцем из Обстинара. Каждый второй беженец в горных долинах Тимора был выходцем из Обстинара. И если враг думал, что он напугает своей мощью небольшой атерский город, то он ошибался. Вместо испуга его встретила ненависть.

Штурм начался с ходу. Не останавливаясь, ряды воинов стали перемешиваться. Сначала вперед выдвинулись воины с большими, обтянутыми бычьими шкурами, щитами. За их спинами на расстоянии трехсот шагов от городской стены начали возводиться бревенчатые башни. На лошадиный холм – известковую скалу в виде лошадиной головы, что стояла посередине плоскогорья, поднялись три десятка воинов с мешками на груди. Вряд ли они были готовы стрелять чем-то или бросать что-то, потому что от них до стены были уже не триста, а пятьсот шагов.

– Волынщики, – пробормотал стоявший рядом с Армиллой Аэс Кертус. – Будут мешать, собьем. Катапульта добьет. Ваше Величество, вам бы следовало идти в замок.

– Почему? – резко обернулась к воеводе Обстинара королева.

– Там безопаснее, – твердо сказал Аэс. – Нас много, а королева у нас одна. К тому же со стен замка дальше видно. И уж во всяком случае я просил бы Вас разрешить присутствовать там паре моих самых глазастых дозорных.

– Сообщать мне любые новости, – приказала Армилла и, к облегчению воинов на стене, отправилась вместе с небольшой свитой в замок. Внизу, в городе, появление королевы встретили криками радости.

Тем временем воины с щитами медленно продвигались вперед. За ними, в живой шевелящейся массе, накрытой такими же щитами сверху, проглядывали осадные лестницы. В отдалении, в двух сотнях шагов, за волынщиками поднялась вышка, на которую забрался воевода северян. Аэс Кертус уже знал, что это убийца его родителей, Вермис. Еще чуть дальше погонщики хлестали лошадей и разворачивали диковинное устройство на восьми колесах, внутри которого покачивался подвешенный на канатах массивный таран, собранный из нескольких бревен и стянутый стальными лентами.

– Успели собрать, – мрачно заметил Аэс, оглянулся и подозвал своего дядю – Соллерса. – Известий от Лауруса пока нет?

– Пока нет, – ответил Соллерс. – Но что он сможет сделать с этими силами? Даже если он не потерял ни всадника – у него тысяча. Здесь их восемьдесят с лишним.

– Да уж, – согласился Аэс. – Горная луговина забита народом. Ни один камень не улетит зря.

Соллерс оглянулся. За стеной, на высоких платформах, были готовы к пускам метательные машины. Рядом с каждой лежали горы камней, но сейчас они были заряжены наполненными горячей смолой и перевязанными кожей горшками. Факельщики стояли тут же. У зубцов стены присели лучники. Седобородые ветераны, натянувшие на руки толстые рукавицы, готовились лить со стены смолу. Дымились чаны.

– Не пора? – спросил Соллерс.

Первые ряды воинов были уже в полутора сотнях шагов.

– Нет, – ответил Аэс. – Первая атака самая важная. И для нас. И для них. Начнем, когда они поднимут лестницы. В этот момент нетерпение должно нарушить их ряды. И мы этому поможем. Сначала сделаем залп катапульт, потом пойдут лучники. Не забывай, за тобой ворота. Как там баллиста?

Соллерс оглянулся. На надвратной башне поблескивали шлемы мастеров дальнего боя.

– Нормально, – ответил Соллерс. – Нитенс занимается ею. Поле пристрелено на пятьсот шагов. С чего начнем?

– Вместе с лучниками, – твердо сказал Аэс. – Первая цель – волынщики. Вторая и все последующие – метатели северян. Хотя по метателям будут трудиться и наши машины. Достанешь до Вермиса?

Соллерс прищурился. Воевода северян стоял на вышке в окружении тяжелых щитов. Да и дальше он был, чем можно было обещать попадание.

– Хорошо, – понял Аэс. – И присматривай за тараном.

– Подъем крут, – поморщился Соллерс, – не поможет им таран.

– Присматривай, – повторил Аэс. – Видишь, за устройством тянут бревна? На плечах у северян кирки. Если подпереть таран сзади, то может сработать. Давай, дядя Соллерс, не подведи!

Соллерс, пригибаясь, побежал к воротам. Аэс продолжал осматривать поле, которое с минуты на минуту должно было стать полем боя. И справа, и слева каменное лоно, в котором укрылся город, окружали непреодолимые скалы, на которых, тем не менее тоже были выставлены дозоры. И такие же дозоры в ущерб оставшимся в городе были отправлены на все перевалы, по которым мог пробраться в долину Тимора хоть один человек. Но, кажется, северяне уже привыкли, что враг ложится под них без особых возражений. Вот уже первые ряды нападающих были в ста шагах. В пятидесяти. Вот уже зашевелились лестницы над головами. На расстоянии двухсот шагов, под защитой все тех же щитов, северяне начали собирать катапульты.

– Час пробил, – прошептал Аэс, оглянулся на башни замка, королева до которых еще не успела добраться, но на которых стоял настоятель тиморского храма Энки, который в городе называли просто храмом. Седой старик поклонился воеводе и обхватил плечи. И Аэс согнулся, обхватил плечи и поочередно сложил пальцы в щепоти, сжал в кулаки, спрятал большие пальцы под остальными, растопырил их, сжимая кольчужницу. Да, старик-наставник отпрысков королевских домов Обстинара и Тимора не раз повторял им те слова, за которые в былые годы можно было угодить на дыбу инквизиции. Нет никаких особых жестов, достаточно просто стиснуть плечи и помолиться про себя Энки любыми словами. А то, что восприняли знаками четырех храмов – щепоти, кулаки, ладони, пальцы, – это не божественное откровение, а судороги боли, которые охватывали горящего человека.

– Человека ли? – всякий раз спрашивал Аэс старика, чей прах уже лет пять как упокоился в каменной могиле под стенами Обстинара.

– Человека, – кивал старик, – потому что для того, чтобы спасти людей, Энки стал человеком, ибо только человек способен испытывать боль.

– А что испытывал Лучезарный, когда проваливался сквозь землю? – не унимался Аэс. – Разве не боль?

– Жажду, – шептал старик. – И голод. И досаду. И великую злобу. Ненависть!

– Пусть так, – прошептал сейчас на стене, против вражеского войска Аэс, герцог уже разоренного герцогства, вставший на защиту соседнего, – пусть так.

И продолжал повторять заученные жесты. И все – лучники, мечники, метатели, мастера машин, копейщики, подносчики дров под смоляные котлы – все они одновременно повторяли те же самые жесты. А потом, когда лестницы пошли вверх, заскрежетали по серой стене, когда снизу раздался торжествующий вой, а с известковой скалы полетела заунывная, но пронзительная песня волынок, Аэс махнул рукой:

– Давай!

Фыркнули катапульты. И одновременно открылись задвижки, и из торчащих на половине высоты стен Тимора известковых желобов хлынула жидкая, кипящая смола. Захрустели вражеские кости и машины. Вой победы сменился воем боли и ярости. А смола все еще лилась, покрывая основание стены, скатываясь тягучей пленкой по каменистому откосу вплоть до самых метательных машин северян, что собирались у его начала. Все котлы Тимора пошли в дело. Все мастера лучшего тиморского квача прикатили свои емкости, согласились вымазать их в смоле. И очень много лучшего квача принесли в горшках. Как раз вдобавок к горшкам с земляным маслом, что были доставлены из самой Самарры.

– Ну, – обернулся Аэс к лучникам, нашел взглядом вытаращившего глаза воеводу стрелков – кивнул, и в тот самый миг, когда со стен полетели косым стальным дождем стрелы, посмотрел на седого, чумазого старика, ссутулившегося на табурете за его спиной.

– Давай, мастер шутих. Пора!

Сначала со стены посыпались искры. Затем с нее полетели горшки. А потом, когда несколько человек обратились внизу в факелы и побежали через толпу, вдруг оказалось, что пламенем занимается сама земля под их ногами. Запылали, словно праздничные вертелы, лестницы с успевшими подняться до середины стены штурмующими. Запылали метательные машины. Запылали все, кто не успевал выскочить из стены сплошного пламени. Захлебнулись, прореженные тремя или четырьмя тяжелыми стрелами волынщики на холме. И Аэсу пришлось остановить подручных мастера шутих, что готовы были сбросить со стены все горшки с квачем и земляным маслом.

– Все, хватит пока.

Воинство северян откатилось прочь, оставив за собой сотни умирающих и уже умерших.

– Сколько? – спросил Аэс у подбегающего к нему Соллерса.

– Не менее трех тысяч, – ответил тот. – В Вермиса попасть не удалось, далековато, но вышку его разрушили. Скатился, будто ком снега с горы. Что будет дальше, знаешь?

– Знаю, – кивнул Аэс. – Дальше они будут ломать стену.

Стену попытались ломать уже на следующий день. Укрываясь щитами, северяне принялись суетиться у баллист. Камни, которые они запускали, не могли причинить вреда стене, но, перелетая через нее, калечили защитников, разрушали помосты с котлами. Баллисты Тимора делали то же самое, но их противники не давали пристреляться, то и дело перетаскивали собственные машины с места на место. Зато в состязании лучников, которые с обеих сторон выцеливали друг друга, некоторое преимущество оставалось за Тимором.

– Долгой осады не будет, – покачал головой Соллерс. – Мы не в осажденной крепости, за нами деревни, запасы еды, предостаточно воды, одних горных речек в долине пять штук, все впадают в Азу. Штурм продолжится.

– Как северяне взяли Иевус? – спросил Аэс.

– Говорят, что им помогла магия, – пожал плечами Соллерс. – Никто и никогда не мог взять Иевус. Мурус говорил мне, что ходил справляться к Софусу. Ардуусский маг ответил ему так, колдуны бывают вовсе не колдуны, никчемные, плохие, средние, хорошие, очень хорошие и великие мастера. Последним подвластно многое. Прочие в чем-то сильны, в чем-то нет. Но иногда случается, что не очень сильный колдун вдруг обнаруживает особый талант в чем-то одном. Или в паре умений. Великий мастер может обратить в пыль камень. Даже обрушить башню, если она стоит на одном камне и качается от ветра. Есть такие заклинания, например заклинание каменной дрожи. Но для того, чтобы рушить крепости, нужен именно особый талант. И у северян он есть. Иевус был вскрыт именно так. И Обстинар тоже.

– А Шуманза? – не понял Аэс. – Отчего под Шуманзой северяне проторчали так долго? И зачем им были нужны эти хитрости с запрудой?

– Не знаю, – пожал плечами Соллерс. – Но колдуны говорят, что большое колдовство – как поднятие тяжести. Можно и надорваться. А если не надорваться, то утрудиться так, что приходить в себя с месяц.

– Только на это и надежда, – пробормотал Аэс. – Иначе зачем бы они строили большие машины?

Северяне и в самом деле поднимали за Лошадиной Головой большие машины. Ни Соллерсу, ни Аэсу не приходилось их видеть раньше, но и тот, и другой листали пергаменты в замковых хранилищах. Еще аккадцы рушили такими машинами стены Хатусса. Камень весом со взрослого воина они забрасывали на триста шагов. А стены Тимора были куда как слабее не только древнего Хатусса, но и нынешнего слабого Аббуту.

– Мастеров ко мне! – приказал Аэс. – Мастера машин и мастера шутих!

Посыльный бросился исполнять, а Соллерс мрачно заметил:

– Или венты и анты умнеют, или их кто-то учит. Насколько мне известно, под Шуманзой таких машин не было. Боюсь, что если они будут так страшны, как о них написано в летописях, то нам придется делать вылазки, чтобы уничтожить их.

– Я бы понадеялся на Лауруса, но вряд ли он настолько безумен, чтобы нападать на такого врага, – заметил Аэс. – Меня тоже сейчас беспокоит, кто научил дикарей этому искусству?

– Узнаем, когда на нас нападет их учитель, – предположил Соллерс. – А пока тебе, дорогой Аэс, остается радоваться, что враг стоит в долине ниже Тимора и не имеет речки, чтобы запрудить ее и затопить нас.

– И затопить нас, – пробормотал Аэс и обернулся. Стена, которая перегораживала долину выше города, уже поднялась на три десятка локтей. – А ведь ты молодец, дядя Соллерс. Какой же ты молодец!

– Я? – удивился Соллерс, обернулся, мгновение смотрел на стену, на город, снова на стену, обернулся на долину и прошептал:

– Но ведь для этого нужно будет впустить их в город!

– Чтобы утопить, – процедил сквозь зубы Аэс и закричал: – Через час ко мне мастера каменщиков и мастера кузнечного цеха! А я пока к королеве. Придется ее немного огорчить.

Аэс вышел из замка через два часа. От его мрачности не осталось и следа. Он осмотрел пришедших к нему четырех мастеров, предупредил, чтобы никто из них не болтал ни о чем, что услышит, и начал с плотника:

– Ты видел, что строят северяне?

– Видел, – приосанился седоусый старик. – Сам не строил такое, но устройство известное. Рычаг да противовес. Отношение сторон – одна к шести. С короткой стороны – груз. Очень тяжелый. Длинную – подтягивают канатами. Если большая штука – то человек до сотни надо. Или лошадей. На конце праща с поводом, чтобы раскрылась, когда надо. Если вытянуть большой рычаг локтей на тридцать… То шагов на триста, а с горки и на все четыреста снаряд пойдет. Даже и меня забросит.

– Сколько надо времени? – спросил Аэс. – Хотя бы на две таких штуки?

– Неделю, – выдохнул старик.

– Она у тебя есть, – кивнул Аэс. – Только очень большую не затевай. Поднимайся в замок, на верхней площадке прикинь, как там их поставить, хватит ли места для зарядки. Действуй.

Плотник, почесывая затылок, ушел.

– Теперь ты, – Аэс повернулся к мастеру шутих. – Помнится, мне очень нравились трубочки из бересты, которые ты запускал на празднике равноденствия. Можешь повторить?

– Могу, – растерялся старик. – А зачем? Мы уже победили?

– Пока нет, – ответил Аэс. – Но победим, если запустишь такую же, но побольше. Чтоб долетела до северян и там разлетелась искрами. Может быть, и огнем. А может быть, и не одну штуку. Как думаешь, если взять жестяную трубу, полетит она?

– Трубу? – вытянулось лицо у старика. – Это ж сколько начинки надо? Полетит, чего ж не полететь… Если со стены, так шагов на пятьсот запустить можно…

– Что тебе надо для этого? – спросил Аэс.

– Начинки у меня нет, – пожаловался старик.

– А что надо для начинки? – нахмурился Аэс.

– Да разное, – замялся старик.

– Говори, – потребовал Аэс. – Тут твои секреты никому не нужны. А не скажешь, и передать их будет некому потом.

– Дом мне нужен, чтобы в стороне стоял, – пробурчал старик. – Опасное ведь дело. И три вещества. Во-первых, томленый кузнечный уголь. Лучший. Ведер двадцать.

– Это легко, – прогудел мастер кузнечного цеха. – Ко мне присылай своих подручных, отсыплю.

– Во-вторых, – старик поморщился, – желтый мел. Лекари о нем знают. Ткачи. Храмовники. Кузнецы.

– Это да, – почесал затылок кузнец. – Но что там у нас того мела? Он для чернения применяется, но расход у него небольшой… Ведра два наскребу. А вот ткачи… Лен вроде отбеливают им…

– Собрать весь, что есть, – нашел взглядом посыльного Аэс. – А третье?

– Игольчатая соль, – вздохнул старик. – Я брал у стекольщика, он прикупал у крестьян, да и в разных местах.

– То же самое! – кивнул посыльному Аэс. – А уж жестяными трубами тебя кузнец обеспечит. Занимайся. Не больше недели!

– Только трубы не клепаные! Сварные! – проворчал, уходя, старик.

– Ко мне все? – поднялся кузнец.

– Нет, – вздохнул Аэс. – Теперь самое главное. Ты был в Самсуме, мастер?

– Пришлось, – приосанился кузнец. – Там же главный торг по кузнечному делу. Давно, правда, но был.

– Ты видел водяные ворота в порту? – прищурился Аэс.

– А как же! – улыбнулся кузнец. – У них там на случай осады такая штука. Большой ворот, воротина уходит не в стороны, а вниз. Перегораживают, река начинает наполнять затон, а при надобности стоит поднять эту штуку и волной, значит…

– Ты сделал ворота на верхнюю стену? – оборвал кузнеца Аэс.

– Почти, – насторожился кузнец.

– Сделай их, как в Самсуме, – попросил Аэс. – За неделю. И чтобы их не заклинило, если вдруг появится большая вода. Понял?

Кузнец застыл с вытаращенными глазами.

– Иди, мастер, – сказал ему Аэс и повернулся к каменщику. – Ты уже понял? Стена выдержит?

– Выдержит, – тихо ответил каменщик. – Делали на совесть, на века. Чего б я тогда башни у ворот выкладывал? Каменщики всего Тимора и доброй части Обстинара трудились! Лучшие мастера! Неделя, значит. Ну, фундамент надо бы укрепить. Швы промазать. Кое-где усилить. В двух местах опоры сложить. Вода ведь не волной пойдет, медленно будет набираться?

– Медленно, – сказал Аэс. – Но уже через неделю. Ближняя речка ведь падает в ущелье шириной в два локтя?

– Точно так, – кивнул каменщик.

– Надо начинать засыпать, – приказал Аэс.

– Город смоет, – прошептал каменщик. – Кладка старая, слабая. Много деревянных строений. Перекрытия. Смоет без остатка.

– Послушай, мастер, – так же тихо ответил Аэс. – Главное – люди. Да, город смоет, но люди останутся живы. Или не останутся вовсе. А город придется строить выше второй стены. Это не последняя война, поверь мне.

– Не нужно делать как в Самсуме, – вдруг сказал мастер. – Вода должна хлынуть стеной. Поднимать – медленно. Нужно сделать, чтобы ворота просто упали. Я сделаю. Не сомневайся, воевода.

– А если придется потом оборонять и верхнюю стену? – нахмурился Аэс.

– Буду думать, – вздохнул мастер.

Метательные машины северян заработали через два дня. Но еще до этого дозорные замечали суету в рядах врага. Каждую ночь то тут, то там возникали пожары, слышались звуки схваток. Схватки продолжались и днем, но разглядеть, отчего вдруг тысячи северян снимаются и бегут прочь от крепости, было невозможно. И все-таки едва ощутимо, но их и в самом деле как будто становилось чуть меньше. Впрочем, что восемьдесят тысяч, что семьдесят, для защитников Тимора было едино.

Но через два дня одна из машин врага взметнула к небу кедровое жало, и тяжелый камень, пролетев над стеной, упал на стоящий за ней дом, проломил крышу и, кажется, пронзил его до самого фундамента. Почти сразу же взлетел камень от следующей машины, но не долетел до стены, разбился о склон. Зато следующие три устройства взметнули рычаги почти одновременно, и все их снаряды попали в стену. Аэсу пришлось схватиться за камень, казалось, что вся стена задрожала от ударов. А один из камней снес сразу два зубца за воротами.

– Усилить ворота! – закричал Аэс. – Дозорных на стену! Предупреждать о камнях! Без толку не бродить у стены! И катапульты! Катапульты не упускайте!

Малые машины, что стояли под щитами ближе к стене, тоже продолжили обстрел Тимора. Их наряды радостными воплями отмечали каждое попадание в стену.

– Дней пять, и они разнесут стену в щебень! – забежал на стену Соллерс.

– Нужно продержаться две недели, – отрезал Аэс и прищурился, глядя на дядю. – Послушай, твоя катапульта с трудом добивает до этих устройств, стрела летит на излете, никому не причиняет вреда. Да и меткости так не добьешься. Но большая стрела слишком тяжела! Слишком! Пусть Нитенс попробует метать дротики. Пусть поколдуют твои умельцы, прилепят оперение, что ли, но мне нужно, чтобы смельчаки, которые заряжают эти штуки, нос боялись бы из-за них показать!

К тому времени когда на верхней площадке замка заработали две чуть уменьшенные копии метательных машин северян, прошла неделя. Стену Тимора уже покрывали трещины. Большой помощи от новых машин защитники Тимора не получили. Камням из замка приходилось лететь лишнюю четверть лиги. Они не угрожали собственным стрелкам, но за стеной смогли проредить только малые катапульты врага. Зато враг уже не только крушил городскую стену. Камни, а то и сосуды со смолой летели и в город. На третий день обстрела начался пожар, и Аэс, чтобы сберечь людей, приказал не тушить пожары. Большая часть войска была отведена в долину. Над городом стоял дым. Враг даже забыл о приготовленном таране. Теперь он был не нужен. До прорыва оставалось несколько дней. Сначала катапульта Нитенса и в самом деле проредила наряды больших машин, но вскоре один из камней размолотил ее вместе с мастерами в щепу. Принца Обстинара спасли, но ноги его были переломаны, и для него эта война закончилась. И совсем скоро она могла закончиться для всех прочих. Две сотни каменщиков день и ночь латали стену, порой гибли от стрел врага. Сотня кузнецов пыталась удержать ворота, но что они могли сделать, если едва держались привратные башни?

– Иначе надо строить стены, иначе, – пошатываясь от бессонных ночей, бормотал Аэс, когда на стену выбрался ссохшийся и измученный мастер шутих. – Ну что там у тебя? Я уж думал, не дождусь.

– Три шутихи удалось слепить, – хрипло сказал мастер. – И еще полсотни горшков с сухим пламенем. Если твои мастера катапульт будут аккуратны, можно поджигать паклю и метать их. Но больше сухого пламени нет. Выгреб все. Давайте!

Три десятка таких же старых и скрученных тиморцев, как сам мастер шутих, вытащили на стену длинную жестяную трубу и деревянные козлы. Вслед за ней на стене оказались и еще три трубы – чуть у€же, размером с полтора локтя.

– Это все? – удивился Аэс и поднял глаза на замок. День и ночь на его стенах стояла королева Армилла. Смотрела на горящий город, на трупы защитников, которых оттаскивали за вторую стену, поднимая на веревках. Смотрела на грязную лужу, что копилась за второй стеной. Наверное, она плакала. Но кто это мог видеть снизу?

– Пока все, – закашлялся мастер. – Но сразу хочу сказать, эта большая труба не полетит. Она вроде прицела. И я сорвал голос, прежде чем объяснил кузнецам, что она должна быть гладкой! И все равно пришлось смазать ее маслом. Но первый снаряд пойдет на пристрелку. Если я не попаду, куда лучше не промазать, за машины или до них?

– Лучше дальше, – предложил Аэс и посмотрел на Соллерса. – Тебе не кажется, что среди северян есть кто-то, кто не упустит ничего из того, что придумаем мы?

– Главное, что среди них нет магов, – заметил Соллерс, который и сам был ранен, и потерял на стене уже четверть из своей тысячи, хотя не отбил еще ни одной атаки врукопашную. – А что касается умников… Надо перебить всех, и нечего будет беспокоиться.

– Вот и посмотрим, – кивнул Аэс.

Старик тем временем поставил козлы, заставил помощников водрузить на них трубу, долго смотрел через нее на врага, заставляя то двигать козлы, то поднимать их, подкладывая чурбаки, потом осторожно взял один из снарядов, подозвал помощников и вставил его в основание трубы.

– Отойдите, Ваше Высочество, – обратился он к Аэсу. – Хотя бы шагов на пятьдесят. Я собрал своих друзей стариков, чтобы никто не жалел о них, но вы еще нужны этому городу. Эта очень опасное устройство, хотя магии в нем нет ни на грош. Лучше смотреть издалека.

И он поднял над головой факел на длинной рукояти.

После того как огонь был поднесен к концу трубы, раздалось шипение, затем оттуда ударил сноп огня, а через секунду с противоположного конца трубы вылетел снаряд, напоминающий каменную ступу с бьющим из нее пламенем, и полетел к северянам. Он упал за сто шагов за линией машин и с ужасным треском лопнул, окатив пламенем и превратив в факелы не менее сотни врагов. Еще столько же попадали от страха.

– Сейчас-сейчас! – бодро закричал старик и снова припал к трубе. – А ну-ка, мальчики! Но не подходите пока, не подходите, Ваше Высочество! Эти кузнецы ничего мне не обещали!

Второй снаряд снес одну из пяти машин и обдал пламенем две соседних. Под стенами Тимора воцарилась гнетущая тишина. Только вопли умирающих прорезали ее.

– Сейчас-сейчас! – продолжал кричать старик, но это было последнее, что он сказал. Третий снаряд разорвался в трубе. Разорвался с таким грохотом, что и Аэс, и Соллерс решили, будто лишились слуха. Вся артель стариков обратилась в пылающие факелы, разлетевшиеся в разные стороны, а на стене образовалась выбоина глубиной в два локтя. Не сговариваясь, жмурясь от вспышки и ощупывая обожженные лица, Аэс и Соллерс обернулись на верхнюю стену. Она пока стояла.

– Сражаться, – прохрипел Аэс. – Больше нам ничего не остается.

И они продолжали сражаться, но помощи им ждать было неоткуда. Несмотря на то что странные бои то и дело вспыхивали в тылу северян, а однажды с утра тиморцы обнаружили, что из четырех оставшихся машин, одна была сожжена ночью, стена рушилась, город догорал, воины гибли. В конце концов Тимор лишился всех своих катапульт и половины лучников. Стена уже напомнила изгрызенный ломоть хлеба и грозила упасть целиком. Но еще до того рухнули ворота. Они упали вместе с одной из привратных башен в конце первой недели осени. И вся масса северян, которых все еще было не менее семидесяти тысяч, бросилась на штурм против трех тысяч отборных воинов, которых Аэс и Соллерс оставили в городе. Две тысячи мечников сражались на улицах обреченного города, расходясь к замку и к Медвежьей горе, заманивая северян в ловушку, поднимаясь к подъемному мосту и верхней, укрепленной улице под стеной, превращенной за две недели в крохотную крепость. Еще тысяча воинов-лучников скрывалась в крепостных ходах полурухнувшей стены. Сражение длилось почти час. И когда рядом с Аэсом из той тысячи, что уходила к замку, осталось две сотни воинов, когда их ноги уже скользили по мокрому от крови подъемному мосту, с башен прозвучал сигнал тиморского рога. Это значило, что почти все войско северян вошло в город. И в тот же миг мост медленно пошел вверх, а ворота верхней стены упали, и стремительный поток воды начал наполнять город, обрушивая здания и смешивая с грязью, камнем и деревом тысячи и тысячи только что упивавшихся победой воинов. Вышедшие на стену лучники расстреливали тех, кто пытался спастись. Такие же лучники появились и на верхней стене, и на башнях замка, а потом, когда вода стала уходить, обнажая тысячи и тысячи трупов, к воротам, уничтожая пытавшихся вырваться из ловушки врагов, подошел полуторатысячный отряд испытанных воинов, среди которых утомленные, едва стоявшие на ногах Аэс и Соллерс увидели Лауруса, Йора и двоих сыновей Армиллы – Валпеса и Лупуса.

– Надеюсь, ты не скажешь нашей матери, что мы оставили на восточной и речной переправе по сотне воинов, а сами сражались вместе с Лаурусом? – спросил Валпес у Аэса.

– Мы потеряли по пятьсот воинов каждый, – сказал Лупус. – И от тысячи Лауруса осталось всего четыреста всадников. Но поверь, Аэс, мы живы не потому, что прятались в задних рядах.

– Это точно? – посмотрел на утомленного, израненного Лауруса и стоявшего рядом с ним Йора Аэс.

Йор развел руками, а Лаурус понизил голос и сказал:

– Ваше Высочество, я, конечно, понимаю, что Тимор – не ваше герцогство, но я бы их выпорол.

Глава 24

Эрсетлатари

– Это не вирское название, – неожиданно пробормотал Касасам.

Подвода катилась по каменистой степи, почти не оставляя следов. Скалы гор Митуту, которые здесь были особенно высоки и мрачны, казалось, нависали над головой, хотя до первых из них было не менее лиги. Солнце уходящего лета палило нещадно. Тени от скал казались черными. Впереди угадывались остовы обрушившихся башен.

– Ты о чем? – переспросила кузнеца Эсокса.

– Эрсет, – объяснил Касасам. – Эрсетлатари. Земля, из которой нет возврата. Это каламское слово. Сколько названий ни придумывали для этой равнины, а прижилось то, что ей дали те, кто жил за горами. Так что, девоньки, вы пытаетесь выбраться из земли, из которой нет возврата. А я живу здесь. И умру здесь. И надеюсь, что проживу долго, но детей своих не переживу.

– Помоги тебе Энки, – пробормотала Кама, глотая воду из меха.

– Забудь, – махнул рукой Касасам. – Тот же Хаустус часто говорил, что бесполезно ждать помощи от богов. Все, что нам надо от них, – это сочувствие. Они не помогут, пожалели хотя бы, и то ладно.

– И как ты это себе представляешь? – удивилась Эсокса.

– Поплакали бы над нами, что ли, – натянул посильнее колпак на голову Касасам, – дождик бы не помешал.

Эсокса прыснула, а Кама вскочила на подводу, вгляделась в развалины.

– Это ведь…

– Они самые, – кивнул Касасам. – Башни Фаонтса, или Башни Новых Угодников. Сразу после битвы под Бараггалом Фаонтс был очень силен. Тогда в него входили и Карма, и Гросб, и Лулкис. Его земли простирались вплоть до Донасдогама и Мерифри. Тогда же появились новые угодники. Или старые, которые пережили битву или не успели на нее. К Хаустусу иногда приходил один такой, Син. Знаете, наверное. Он сказал, что угодниками не становятся. Ими просыпаются.

– Это как же? – не поняла Кама.

– А вот так, – щелкнул пальцами Касасам. – Живешь как все, а потом очнешься – и понимаешь, что раньше вроде как в обмороке был. Хотя все помнишь. Но очнулся – и вот ты почти угодник. Хотя долгое это дело, жизни может не хватить. Хаустусу не хватило. Но он и не слишком рвался по этому поводу. Прожить долгую жизнь, стать хорошим стариком – и это мало кому удается.

– Дальше, – попросила Эсокса. – Что сделали новые угодники в Фаонтсе?

– В Фаонтсе ничего, – пожал плечами Касасам, – а здесь построили три башни. В сотом году. Запечатали ворота Донасдогама и построили три башни. Ну, вроде как отворот от мерзости. Чтобы она не выползла из подземелий. Туда же многие пытались проникнуть, но только никто не преуспел. А из тех, что были слишком упорны, никто наружу не выбрался. А если кто и выбирался, то только сойдя с ума. Ну, или я не все знаю. Вот. А через четыреста лет, когда случилась мерзость с той стороны гор, когда началась Сухота, башни рухнули, и ворота Донасдогама тоже. Правда, сначала через щели вышибло кучу всякой дряни, всю равнину отравило, но в Донасдогама с тех пор никто проникнуть не может. Но теперь точно проникнут. Эти уже не отстанут…

– Подожди, – прошептала Кама. – Ты хочешь сказать, что где-то здесь, поблизости, ворота Донасдогама? Вход в мастерскую Лучезарного?

– Ну, ты загнула, – усмехнулся Касасам. – Кто его знает, что у него там было – мастерская или мертвецкая? Судя по запаху, который вышибло из горшочка тысячу лет назад, варево там томилось не на всякий вкус. Отрава! Скверна! А относительно того, что где-то здесь, так не где-то, а как раз здесь!

Сказал и махнул перед собой рукой. В этот миг мерины вытащили подводу на край распадка, не распадка, а впадины в степи, со дна которой гнилыми зубными корнями торчали оскверненные остовы башен, а сразу за ними, под огромной, вырезанной из черного камня аркой, под которой бы целиком поместилась цитадель короля Пуруса Арундо, высилась груда камней. И вокруг этой груды, и на ней, словно живая плесень, шевелились крохотные человеческие существа, оглашая впадину стонами и каменным стуком. И две полосы уходили от ворот к востоку, две дороги. По одной брели и ехали на подводах к воротам люди, а по другой вывозились груды щебня и то ли трупы, то ли обессиленные тела.

– Да, чуть в сторону, и эта арка – вроде как неровность скалы, – пробормотал Касасам, направляя меринов на узкую, петляющую по склону вниз тропу. – А уж отсюда-то… Говорят, что башни Фаонтса, которые были даже выше тех, что небо в Бэдгалдингире царапают, все равно не достигали высоты арки.

– Подожди, – смахнула со лба пот, чувствуя пробивающий ее озноб от холода, накатившего от развалин, Кама, – зачем вниз? Ты хочешь сказать, что мы пересечем эти дороги?

– Иначе нельзя, – обернулся Касасам, и Кама разглядела на его лице боль. – Другой дороги нет. Мне еще тут возвращаться или закладывать крюк через Книлу, а это лишних недели две, если не три. Мои с ума сойдут. Но я возьму на пару лиг восточнее, чтобы интереса к пропавшим спутницам не было… Но вы не дергайтесь, я так уже ходил. Только на рабов… на людей не смотрите. А то прихватывает… Насквозь.

Ярлыки у Касасама проверили дважды; у окончания спуска и перед дорогами. Точно такие же дозорные, как те, что пытались убить спутников два дня назад, только стражей Храма Света среди них не было, придирчиво вглядывались в наряд Касасама на покупку зеленого блеска, едва ли не с ненавистью оглядывали его дочерей, а Кама смотрела на несчастных, бредущих к воротам Донасдогама, и представляла, как один из них нашел в себе силы подняться по крутому склону и пошел на север. Наверное, надеялся на прохладу и воду. И на покой. Хорошо бы, если бы он отыскал его до того, как простился с головой. Или чтоб его смерть была безболезненной. Здесь-то покоя точно не было. Снизу черная арка словно вонзалась в небо. Камни, которые обрушились тысячу лет назад, упали из внутренности сводов, внешняя их сторона осталась неповрежденной, и на ней, начиная от мертвой земли, была вырезана какая-то глухая, замороченная вязь, которая заставляла смотреть на нее и смотреть, до тех пор, пока сердце не разорвется и не выхаркнет кровавым сгустком проникшую в него драгоценность.

– Что с тобой? – сжала ладонь Камы Эсокса. – Ты побелела. Выпей воды.

– Не могу, – прошептала Кама, торопливо скрывая, заплетая, топя, пряча, заглатывая то, что вдруг засияло в ней. – Не могу пить. Оглянись.

Они пересекали дорогу и видели глаза людей. Люди еще шли, наверное, что-то видели и слышали, но на самом деле они были уже мертвы. Они умерли внутри себя. И хотели только одного, чтобы настоящая смерть не слишком задерживалась и не была грубой.

Позади осталась и одна дорога, и другая. Подвода медленно забиралась наверх по противоположному склону. Наверное, надо было бы напоить меринов, но выбраться из провала хотелось как можно быстрее.

– Все постепенно обретает смысл, – прикрыв глаза, бормотала Кама.

– А до этого его не было? – спросила Эсокса.

– Был, но простой, – шептала, словно в бреду, Кама. – С вечера до утра. Или от радости до печали. От зимы к лету. От мечты к мечте. А этот – другой. Хотя, может быть, еще проще. Вот этого, того, что мы видели внизу, – не должно быть!

– Я что-то не пойму, – обернулся Касасам, – ты какую себе тропу выглядываешь? Убийцы или угодника?

– А разве угодники не убивают? – ответила вопросом на вопрос Кама.

– Случается, – мрачно пробормотал кузнец. – Но не упиваются этим. Кстати, насчет упиваться. Если бы я был беглецом, я бы уходил на юг. Тут в двадцати лигах есть питьевая вода. Правда, мало кто знает…

До воды спутники добрались к вечеру. Водой оказалось гнилое и вонючее болото, наполненное затхлой тиной, но Касасам разулся, закатал порты, подхватил пустые мехи и бутыли и ушлепал по тине к скалам. Вернулся он весь обвешанный наполненными холодной водой емкостями.

– Так бывает, – крякнул кузнец, трогая с места лошадей. – Течет вода чистая, а попадает в гнилое место и становится помоями. А было бы ей куда вырваться отсюда, эх…

На стоянку встали уже в темноте. Костра Касасам разводить не стал, предупредил, что вокруг не Сухота, но лучше внимания к себе не привлекать. Тут уже опасно. Спутники поели, а потом еще долго не могли уснуть, глядя в звездное небо, которое, как казалось Каме, ничем не отличалось от такого же неба над Лаписом.

– Слабая была печать угодников, – наконец пробормотала Эсокса, и Кама поняла, что дакитка думала о том же, о чем и она. – И сама не удержалась, и башни обрушились. Если бы не рухнули ворота Донасдогама… Тогда бы тут точно была бы вторая Сухота. Там так просто не полежишь…

– Так думаешь? – подал голос Касасам. – А вот тот же Син думал иначе. С Хаустусом говорил об этом, тот тоже все сомневался, а я слушал. Мне, правда, показалось, что Син говорил так, словно он сам эту печать накладывал, но я тогда еще не очень хорошо каламский понимал, может быть, он за всех угодников крепился, не знаю. Он сказал, что в том печать и состояла, какая бы сила ни пыталась открыть ворота, она не должны были открыться. И они не открылись. Рухнула вся галерея на лигу или на две внутрь! Запечаталась накрепко. И пусть башни не устояли тоже, но они свое дело сделали! Погань была заперта!

– И что же, она не могла найти другого выхода? – спросила Эсокса.

– Нашла, как знаешь, – вздохнул Касасам. – Не вытекла, конечно, но пробилась. Здесь, через щели. В Соболне, на юге, говорят, отыскались прогалы. В Сухоте, за горами, целый провал образовался.

– Так ведь там вроде бы такой провал, что никакие ворота Донасдогама не нужны? – спросила Кама.

– Сложно об этом говорить, – зашевелился Касасам. – Тот же Син рассказывал, правда, вроде как передавал слова другого мудреца из угодников, Бенефециума, есть такой старичок в Бэдгалдингире, что неизвестный колдун, который собирал камни Митуту и набрал аж шесть камней из семи, не был таким уж законченным мерзавцем. Хотя силы имел предостаточно! Но когда они вдруг стали пошаливать, он схватился за голову. Почувствовал, что под его Змеиной башней зашевелился если не сам Лучезарный, то уж великая гадость. Вот тут-то и начал свою ворожбу. Но не успел.

– Как это не успел? – воскликнула Эсокса. – Изгадил всю долину Иккибу, превратил ее в Сухоту – это не успел? Он что, должен был всю Ки изгадить? От океана до океана? Или одной Анкидой ограничился бы?

– Эх, – вздохнул Касасам. – Моими словами говоришь. Тогда и я не удержался, в разговор влез. И ведь Син не погнушался с сопливым собакоголовым спорить, стал разъяснять. Сказал, что и сам все до конца не понимает. Сказал, что колдун тот великой силы был и что, может быть, он и теперь где-то бродит по дорогам Анкиды или Эрсет. И если бы он встал на какую-нибудь сторону, то большой бы перевес той стороне дал.

– А он, выходит, ни на какой стороне не был? – прошипела Эсокса. – И Сухота, и гибель тысяч, десятков, сотен тысяч людей – это шуточки?

– Вот! – засмеялся Касасам. – Ну точно прямо как я. И Син тогда засмеялся так же, как я теперь смеюсь. Он ведь не спорил с тем, что этот провал у Змеиной Башни, эти, как говорят, Врата Бездны, поганая дыра в земле. Тут ведь как, какую бы ты яму ни копал, если докопаешься до дерьма, то и яма будет поганой. Мы же не знаем, что грозило Иккибу? Может быть, Сухота, самая меньшая беда из возможных? Может быть, из нее вырвалась тысячная часть гадости, да и то с превеликим трудом! Син сказал, что та дыра у Змеиной башни вообще не выход, а вход!

– Вход? – не поняла Кама.

– Есть предположение, что колдун тот пытался исправить покатившуюся по его ошибке или вовсе не по его воле ворожбу, – прошептал Касасам. – Хотел затопить подземелья Донасдогама. Водами озера Ааббу. Но не сумел. Или сил не хватило, или помешали ему. Там же колдун был на колдуне вокруг. Великие мастера. Нынешние им и в пояса не годятся. Они против него ворожбу затеяли, не могли понять, что происходит. Он даже отбиваться от них пытался, имел на это дело некий запас, за неделю, что ли, когда почувствовал что-то неладное, выманил к себе шестерых горожан, из тех, что сами колдовством не занимаются. Говорят, таких тогда еще поискать было надо. Да отсыпал каждому по толике силы камней. По искре. Эту искру на шею каждому и прилепил. Так что не камни сияли у них на груди. Камни Митуту – это совсем другое, совсем. Это такое пламя…

Касасам снова вздохнул, а Кама замерла, затаила дыхание.

– Ну, так и случилось. Шестеро потеснили магов, но среди тех нашелся умелец, вроде даже какой-то угодник, что порубил этих шестерых, как хозяйка рубит морковь под печеную птицу. Время колдуна иссякло, заклинание не удалось, рухнуло то, что рухнуло. До озера Ааббу было еще далеко, и уже никто не сможет пустить его воды в подземелье. И началась Сухота…

– А колдун? – спросила Кама.

– Исчез, – проговорил Касасам. – И где он, кто он, никто не знает. И только когда он исчез, все поняли, что никто не видел его лица. О чем это говорит?

– О чем же? – переспросила Эсокса.

– Что даже великая сила и великая мудрость не обещают непременного спасения от великого дерьма, – негромко засмеялся Касасам.

– Вот уж я не смотрела на эту беду с такой стороны, – задумчиво пробормотала Эсокса. – А у меня из головы не выходят эти рабы. И то, что рано или поздно они расчистят проход в Донасдогама…

– Рано или поздно случается все, что может случиться, – согласился Касасам. – Но это еще не самая страшная беда… Самая страшная беда – это когда те же самые люди, которых сейчас гонят умирать у ворот Донасдогама и в Иалпиргахе, побегут туда сами и будут счастливы, что им позволено умереть именно таким образом. И так может случиться… И скоро…

Касасам молчал минут десять. Но и Кама, и Эсокса лежали рядом с кузнецом, затаив дыхание, потому что догадывались – он сказал еще не все.

– Так будет, – наконец произнес он. – Я это чувствую. И не спрашивайте меня, почему я сижу на месте и почему я не бегу куда-то спасаться. Бог даст мне сил, я отвечу за себя и за своих детей там, где мне за них придется ответить. Каждый отвечает так, как может. Тот парень, который… ярлык которого вы принесли… У которого вы нашли ключики. Ну, мертвый из башни угодников в Кагале. Я ведь знал его. Он был… светлым человеком. Очень светлым. В комнате становилось светло, когда он заходил в нее. И он был очень любопытен. Я и сам страдал от этого в юности, даже как-то ходил в Иалпиргах. С паломниками. С нормальными паломниками, тогда еще было можно. Но он пошел посмотреть туда, когда этого уже нельзя было делать. Я не знаю, что ему пришлось там перетерпеть. Не знаю, что он пережил и как так случилось, что тень Лучезарного пала на него. Да, что бы я ни говорил, это не сказки. Есть такое, есть. Закроешься в темной комнате, ляжешь в постель, накроешься толстым одеялом, забьешься своей песьей головой под подушку, и там понимаешь, что есть такое, есть!

Касасам перевел дыхание, глубоко вздохнул:

– Я не знаю, как он попал в Кагал. Может быть, пробрался как-то в подземелья Донасдогама. Или любопытство туда его привело. Провалился в какую-нибудь расщелину в горах Митуту. И летел до самого дна. А потом выбрался из провала у Змеиной башни и по горной тропе, там она одна, пришел в Кагал. Я даже представляю, как он стоял на горе и смотрел на древний город. Смотрел и понимал, что он вестник его гибели. Все всегда всё понимают. Самые последние мерзавцы внутри себя всё про себя понимают. Очень глубоко. Просто в какой-то момент начинают упиваться этим. А он, наверное, ужаснулся. И ответил за себя так, как может ответить не каждый. Вошел в башню угодника, прислонился спиной к священной стене и умер самой страшной смертью, какая только может быть. Сгнил заживо. Все, дорогие мои, спать. Со мной вы будете еще четыре дня.

В последующую неделю разговоров почти не было. Разве только иногда Касасам бормотал что-то вполголоса. Справа тянулись безжизненные скалы гор Митуту, слева раскинулась еще более безжизненная равнина. Ни зверя, ни птицы ни в небе, ни на земле не увидели за всю дорогу путники.

– Ничего, – бормотал кузнец. – У Кривого и вода есть, и тень, и трава. Там уже полегче. Ближе к югу – полегче. Подальше от ворот Донасдогама, так и полегче. Но эта пустыня только здесь пустыня. Эрсетлатари – великая страна. Великая сила. Те же Поганые Печи – искра против пламени, что пылает в горнах Униглага! А какие мастера трудятся в Чилдао? А какие огромные города в Атере? Два дня надо, чтобы пересечь некоторые из них! Села размером с тот же Лулкис! А в деревнях живет людей больше, чем во всей Карме! По просторам Руфы бродят миллионные табуны лошадей! И так до самого далекого восточного океана! Великая земля, великая. Земля, из которой нет возврата.

Только однажды Эсоксе удалось разговорить кузнеца. В последний день пути она спросила его на коротком привале, что такое Мерифри и что такое Иалпиргах? Касасам долго молчал, потом поднял большой камень и несколько камешков и сказал:

– Смотри. Я расскажу тебе так, как рассказывал мне мой отец. Конечно, не с самого начала. С самого начала он не любил, потому что там совсем уж были какие-то выдумки, что-то о прошлой родине, о долгом полете или долгой дороге. С этим нужно к белым храмовникам, хотя к ним лучше вообще не приближаться. Но как рассказывали мне… Смотри.

Касасам двинул ногой, разгладил, очистил от угольков и сора песок, бросил маленький камешек.

– Иногда камни падают с неба. Уж не знаю почему, но такое случается. А иногда с неба падают куски железа. Горячие. Мне не попадались, но отец рассказывал, что даже видел кинжалы, выкованные из такого железа. Не скажу, что они были очень уж хороши, но во всяком случае, не боялись ржавчины, это точно. Будем считать, что четыре тысячи лет назад в небе появились очень большие камни. Наверное, их держала там очень сильная магия. Те, у кого были зоркие глаза, разглядели, что над ними нависает что-то огромное, и назвали его Бледной Звездой. Хотя вначале им казалось, что это не одна большая Бледная Звезда, а семь маленьких, ярких. Потом оказалось, что они словно камни на ее поясе. И когда они стали слишком близки, семь звезд вдруг разлетелись во все стороны, подобно ударам молний. Упали и вызвали пожары и всякие беды. Вот.

Касасам начал бросать маленькие камешки.

– Но упали они не просто так. Они старались уничтожить следы прошлых богов. Стереть память о них. Да, это им не вполне удалось, но, тем не менее, и по сей день следы от этих падений видны. Камни Иевуса. Камни под Шуманзой. Пепелище напротив Самсума. Горелые камни Этуту. Пепел Обстинара. Великие зиккураты и каменный человеколев за рекой Элену. Единственное место, от которого осталось хоть что-то. Те зиккураты так велики, что лишь Бледная Звезда могла бы уничтожить их. Но она упала здесь.

Касасам ударил камнем о песок. От удара тот разлетелся, образовав выемку.

– Так получился провал Мерифри, – сказал Касасам. – И только увидев его, я понял, что все это – не сказки. Его ширина – двести пятьдесят лиг. Высота вала, который окружает эту огромную яму, выше, чем эти скалы, возле которых мы сидим. Мудрецы говорят, что от этого удара вся Земля, вся Ки, сдвинулась и покоробилась. Что там, где теперь горы Митуту, было море. А где были горы, стали моря и равнины. Что солнце стало подниматься с другой стороны, и то, что мы теперь называем востоком, когда-то было севером. И именно из-за этого земля обратилась в лед на долгую тысячу лет. А там, в провале Мерифри, был такой жар, что земля сгорела, а песок расплавился. И когда идешь там, до сих пор кажется, что идешь по стеклу.

Кама и Эсокса затаили дыхание.

– И все же ничто не сравнится с тем, что я почувствовал, когда увидел осколки Бледной Звезды, – продолжил Касасам. – Я замер, словно окаменел. Мне показалось, что сейчас я умру. Я не мог дышать, так был взволнован. На мгновение мне почудилось, будто я что-то помню о прошлом своих предков. До сих пор не могу забыть это ощущение. И, наверное, это тоже держит меня здесь.

– На что она похожа? – спросила в тишине Кама.

– На осколки огромного яйца, – после долгой паузы ответил Касасам. – Черные, толстые, толщиной не менее полусотни локтей каждый. Они так и лежат, опаленные, железные, словно птенец, который был ростом в два или три раза выше ворот Донасдогама, вылупился и ушел. А осколки остались.

– Мы все знаем, что за птенец там был, – проговорила Эсокса.

– Мы и сами там были, – добавил кузнец.

– Но… – задумалась Кама. – Но как мы… наши предки… пережили это падение?

– Может быть, ответ на этот вопрос таится в подземельях? – предположил Касасам. – Говорят разное. Будто сила Лучезарного охраняла нас от великого огня и великого холода. Или будто, прежде чем упасть, это яйцо, или чем бы оно ни было, сбросило с себя нас, подобно семенам. Не знаю. Может быть, ответы скрываются и внутри Храма Света?

– Ты был там? – спросила Эсокса.

– Я даже не смог подойти к нему, – признался Касасам. – Иалпиргах и сам по себе странный город. В его центре огромная пустынная площадь, на которой лежат останки Бледной Звезды. Пять лиг ее ширина. А уже в центре площади, между скорлупой, или, как некоторые говорят, лепестками, – стоит Храм Света. Он черный. И те, кого вы называете белыми, там тоже ходят лишь в черном. А сам Храм… Он, конечно, не так велик, как ворота Донасдогама, но внешне похож на куб, каждая сторона которого те же самые ворота. Еще за четверть лиги до него я почувствовал жжение в горле и боль в груди. Ноги налились свинцом. И я понял, что это развлечение не для меня.

Больше разговоров не случилось. Однажды Касасам привстал на облучке и свернул в ущелье, засыпанное мелкой галькой и песком, напоминавшее след от водяного потока. Через пару лиг ущелье обратилось небольшой долиной, в которой обнаружился и горный поток, а точнее, узкий ручей, наполняющий крохотное озерцо. Путь в ущелье ему преграждала самодельная дамба. Под не слишком раскидистыми деревьями стояли три или четыре дома, к одному из которых и направил подводу Касасам.

– Если бы не равнина, с которой мы завернули сюда, я был бы счастлив прожить здесь годиков так с пятьдесят, – признался Касасам. – А вот если бы на этой равнине жили добрые люди, то и до самой смерти. Привет, Кривой!

Кривым оказался не кривой, а одноглазый и сутулый руф, рыжий, как ночной костер, угрюмый, как пережженный кирпич. Он был одним из четырех братьев, что правили в крохотной долине, и единственным, кто не имел ни жены, ни детей. Прочие подошли к Касасаму, перебросились парой слов, кивнули его спутницам. Утомленные, но стройные руфки выглянули из своих домов и тоже кивнули гостям. Их такие же рыжие дети смотрели на них, высунув головы из воды озерца. Каме мучительно захотелось окунуться в воду. Она даже потянула руку к шнуровке котто, но Эсокса остановила ее.

– Нельзя. Это их озеро. Нельзя. Даже воды нельзя набрать без разрешения. Руфы очень строги. Если руф в Эрсетлатари смотрит на тебя мрачно, считай, что он улыбается. Если морщит нос – хохочет. Ну, а уж если хохочет – беги прочь. Или он сошел с ума, или это вовсе не руф.

– Судя по лицу этого Кривого, он улыбается, – заметила Кама.

– Если он руф, – усомнилась Эсокса.

– А ну-ка, – подозвал девчонок Касасам. – Смотрите!

В жестяном ведре, которое принес Кривой, лежали странные камни, напоминающие графит.

– Точно, – кивнул Касасам. – Похоже. Только это не графит, смотрите, – кузнец натянул на локте сукно и провел полосу. – Видите? Зеленоватая. Почти серая. Так что это зеленый блеск. И вот что я вам скажу, пока он у меня будет, я останусь лучшим кузнецом в Лулкисе. А может быть, и во всей Эрсетлатари. Кроме, – Касасам вздохнул, – конечно, кроме Униглага и Дакки. Но там такие кузнецы!

– Мы шли сюда за одним ведром этого блеска? – вытаращила глаза Эсокса.

– За тремя, – поправил ее Касасам, показывая на Кривого, который тащил еще два ведра. – И если бы вы знали, сколько этот блеск стоит, вы бы уже никогда не относились с пренебрежением ко всем своим знакомым кузнецам.

– Девок зачем притащил? – глухо спросил Кривой, принимая тугой кошель у кузнеца.

– Девки не мои, – ответил Касасам. – Им нужно вырваться из Эрсет. Ты ведь знаешь дорогу в Араману?

– Знаю, – кивнул Кривой. – Больше не присылал никого?

– Нет, – удивился Касасам. – А что?

– Был тут один, – поджал губы Кривой. – С полгода назад. Маленький, худой, испуганный. Дорогу выспрашивал, как в Араману пройти или в Даккиту кружным путем. Я его не повел. Денег у него не было. Но сказал, куда путь держать надо. Предупредил, что сожрут его сэнмурвы. А он сказал, что сам их жрать будет. Ползком будет пробираться. Твои девки из таких?

– Нет, – потемнел Касасам.

– Верить им можно? – проскрипел Кривой.

– Больше, чем мне, – уверил Кривого кузнец.

– Пять золотых, – бросил кузнецу Кривой и ушел в дом.

– Вот, – поторопилась распустить кошель Кама. – С самого Ардууса жду возможности расплатиться хоть с одним проводником.

– Спасибо, – Касасам поднял с телеги меч Сора Сойга и низко поклонился спутницам. – Это величайшая драгоценность для моей семьи.

– Знакомство с тобой, кузнец, – неожиданно для самой себя произнесла Кама, – величайшая драгоценность для моего сердца.

– Что собираешься делать дальше? – спросила покрасневшего от смущения кузнеца, обняв покрасневшую от смущения Каму, Эсокса.

– Что и делал, – буркнул Касасам. – Но уж вас не забуду. Словно солнце прокатилось не по небу, а по моей улице…

– Все, – из дверей дома появился Кривой с копьем в одной руке, ведром в другой руке, мешком за спиной. – Золотые?

– Вот, – протянула монеты Кама.

– Есть, – прихватил золото Кривой, оглянулся, свистнул одного из маленьких руфов, вручил ему десяток заткнутых за пояс пустых мехов. – Быстро наполни чистой водой и хорошенько заткни. Вот.

Кривой наклонился и бросил каждой из своих теперешних подопечных по легкому мешку.

– Сушеные яблоки и сливы. На этом можно продержаться две недели. Если не жрать много, то и четыре. Путь через горы – три недели. Я доведу до начала тропы, покажу. Дальше – сами. Тропа – очень узкая. Проходимая туда, обратно нет, потому что горы лежат складками к Араману, на тропе много плавных подъемов, но есть четыре крутых обрыва. Костыли наверху везде забиты, но спускаться только на веревках. Вот веревка.

Кривой бросил моток Каме.

– Покажу, как набросить, спуститься и сдернуть ее за собой.

– Я умею, – сказала Кама.

– Ты что? – скрипнув зубами, напряг скулы Кривой. – Ты мужчина? Или ты принцесса, что позволяешь себе перебивать мужчину?

Кама прикусила губу.

– Я говорю, – прошипел Кривой, – ты слушаешь. Я молчу – ты слушаешь. Я говорю тебе говорить, но ты все равно спрашиваешь разрешения сказать хоть словцо. Понятно?

– Понятно, – отчеканила Кама.

Только после этого Эсокса ослабила хватку у нее на плече.

– С араманской стороны крепость, – продолжил Кривой. – Бьют каждого, кто появляется. Поэтому, как дойдете до белого камня, поднимете руки и дальше две лиги по гребню увала до крепости идете с поднятыми руками, иначе или магией вас поджарят, или стрелой проткнут. Араманы боятся всякого с этой стороны пуще огня! Хотя путь и считается непроходимым. И никто не ходит по нему. Почти никто.

Кривой наклонился и осторожно достал из мешка четыре небольших, залепленных воском или смолой горшка.

– Держите. Каждый стоит по золотому. Это на тот случай, если сочтете во мне скупердяя. Каждой по два. Только не дай вам ваши боги разбить хоть один! Заверните в тряпье, упрячьте в самую глубину мешков да не прислоняйтесь к каждому камню! Внутри поганая смесь от сэнмурвов. Лучшие колдуны атеры ее правили. Когда пройдете пять лиг с начала тропы, выйдете на плато длиной в две лиги. На нем живут сэнмурвы. Их тысячи. Растерзают любого. На входе – бросаете один горшок, зажмуриваете глаза и открываете рты, чтобы кровь из ушей не потекла. Будет очень громко и очень ярко. Сэнмурвы, которые попа€дают, как мертвые, которые и улетят. Через лигу – бросаете еще один горшок, иначе придут в себя. И еще один горшок в конце плато, перед ущельем, чтобы отстали. Все ясно?

– Еще один горшок на всякий случай, – добавил Касасам, – и напоминание – не бросать его в ущельях и под крутыми склонами.

Кривой неодобрительно покосился на кузнеца, принял от подбежавшего пацаненка, который изогнулся от тяжести, меха с водой, бросил по четыре связанных попарно меха подопечным, развернулся и кинул через плечо:

– Идем.

– Уже? – расширила глаза Кама.

– Идите, – кивнул им Касасам да так и остался в их памяти собакоголовым даку, нисколько не похожим на зверя.

Кривой и в самом деле оказался неразговорчивым. Он шел весь день без остановки, нимало не беспокоясь, что его спутницам нужно остановиться, чтобы попить, поесть, отдохнуть или даже справить нужду. Едва небо над головой темнело, Кривой останавливался, где шел, садился, прислонялся спиной к ближайшему камню, забрасывал в рот полоску вяленого мяса или рыбы и закрывал глаза. А утром открывал их и продолжал путь, как будто отдыхал не несколько ночных часов, а неделю. Эсокса даже шипела, что или он мочится в порты, или вовсе не нуждается в подобных несуразностях, но подсмотреть за проводником ночью не удавалось, сон захватывал девчонок сразу и до самого утра. Дорога была не так чтобы слишком трудна, но шла она то по склонам гор, то ущельями, и никаких признаков для того, чтобы назвать ее дорогой, не предлагала. Порой Каме казалось, что никакой дороги нет и вовсе, а Кривой идет туда, куда смотрит его единственный глаз, чтобы однажды ночью подняться и бросить своих спутниц на произвол судьбы.

На двенадцатый день пути, в конце первой недели осени, Кривой вывел спутниц к поднимающейся над глухим ущельем полуразрушенной крепости. Из нескольких башен целой оставалось только одна, и она гордо торчала над затянутым редкой травой склоном, зияя узкими бойницами.

– Соболн, – обернулся и впервые за двенадцать дней подал голос их проводник. – Когда-то была лаэтской крепостью, охраняла тот самый путь на Араману, но когда началась Сухота и равнина Нуам за нашей спиной, так же как равнина Миам, стала гадкой равниной, часть гадости выплеснулась и через подземелья Соболна. Тогда крепость и обрушилась. И это к счастью, иначе в этих подземельях уже копались бы дети Лучезарного. Но, думаю, белые все равно доберутся и сюда. Просто им пока не нужны отнорки и отдушины… Видите ручей? Мокрые камни по правую руку? Набирайте воду, до Араманы воды больше не увидите. И через полчаса я прощусь с вами. Мне обратно.

Кама и Эсокса наполнили мехи водой, напились, но отдохнуть не успели, потому что Кривой уже стоял на ногах.

– За башней плато на четверть лиги, – проговорил он хмуро, – в его конце ущелье. Я покажу. Там начинается тропа. Дальше сами. Идем.

Он поднялся по склону к башне, прошел мимо пролома в стене и по осыпавшейся кладке взобрался наверх. Кама поняла, что когда-то здесь был проездной тоннель. За тысячу лет ни травинки не выросло на старых камнях. Наверху и в самом деле открылось небольшое плато, обрывающееся крутыми склонами вправо и влево. На полпути к скалам впереди стояла затянутая древним мохом невысокая дозорная башенка, к которой каменным плечом примыкали руины невысокой стены.

– Не нравится мне это, – прошептала Эсокса, обернувшись.

Каме и самой не понравилось это место. Она не могла этого объяснить, и если бы у нее было время или бы Кривой не относился так строго к своим спутницам, она бы потребовала остановиться и поняла бы, что дело в не нависшей угрозе, а в отсутствии всяких чувств. Хитрая, сильная магия отсекала все так, словно впереди таилась бездна без сомнений и страха.

– Что-то мне… – вдруг обернулся к ним Кривой, словно хотел что-то сказать, но в тот самый миг черный, блестящий от крови лепесток стрелы вышел из его груди прямо напротив сердца. Кривой пошатнулся, с удивлением и досадой посмотрел на свою грудь и упал замертво. Из-за башенки появились черные фигуры. Три черных фигуры в белых плащах, все подобные тому воину, с которым сражалась Кама. Они улыбались. И у каждого в руке был самострел.

– Стражи храма, – прошептала Эсокса. – Бежим.

Причину их улыбок Кама поняла, когда почти добежала до башни, мимо которой они проходили с Эсоксой. Они улыбались так, словно загнали нужную им добычу в ловушку.

– Все демоны Эрсет! – поморщилась Эсокса.

Внизу, у склона, где они только что набирали воду, стояли еще пятеро таких же стражей.

– Кажется, это из-за меня, – скрипнула зубами Кама.

– Внутрь, – зарычала дакитка и потащила за собой Каму в пролом в стене башни. Где-то снаружи доносился неторопливый звук шагов.

– Сейчас, – Эсокса стала тереть глаза, пытаясь привыкнуть к полумраку. – Сейчас!

На мгновение Кама застыла, не зная, хвататься ли за меч или за оставленный Касасамом самострел.

– Подожди.

Заклинание всплыло в голове само собой. Кама щелкнула пальцами, прижала ставшие ледяными ладони к своим глазам, а затем и к глазам Эсоксы. Свет, падающий из пролома, стал ослепительным.

– Что это? – спросила Эсокса.

– Заклинание кошачьего взгляда, – прошептала Кама, увлекая подругу в темный угол башни. – Голова будет немного болеть, но зато ты сможешь видеть в темноте. Во всяком случае в ближайший час. Сюда. Тут проход в стене.

Узкая дверь на высоте пяти локтей, на самом деле оказалась вырубленной в скале, к которой примыкала башня. Кама вслед за Эсоксой поднялась по остовам обрушившихся ступеней и замерла в узком коридоре, уходящем наклонно вниз.

У входа в башню показалась одна черная фигура. Снова раздались шаги. А затем и голос:

– Это тупик, – холодно прозвучало под ветхими сводами. – Вам некуда деться. Предстоятель Храма Света почувствовал вашу ношу. Сейчас она спрятана, но она должна быть с вами. Отдайте ее нам, и мы отпустим вас.

– О чем он? – похолодела Кама.

– Ну, уж не про твою девственность, – прошипела Эсокса и крикнула: – Сейчас отдадим.

– Ты что? – не поняла Кама.

– Сколько их там? – прошипела Эсокса.

– Трое, – ответила Кама. – Пятеро снаружи. И мне кажется, что все они или почти все владеют магией.

– Вот и проверим, – швырнула в проход горшок Кривого Эсокса. – Рот открой, глаза наоборот!

Грохот был такой силы, что Кама и в самом деле едва не оглохла, но кроме грохота она вдруг почувствовала удар в грудь такой силы, что вместе с Эсоксой полетела кубарем по спускающемуся в темноту коридору. И когда грохот продолжился, а затем под ногами затряслась и сама скала, и камни покатились к их ногам через коридор, порадовалась, что набила шишек таким способом, а не другим.

– Ты что? – поморщилась Кама в непроглядном даже для магии мраке, который полнился поднявшейся пылью. – Кривой же говорил, что только на открытом месте!

– Чего ж тогда ты не построила в ряд этих восьмерых? – закашлялась Эсокса. – Я бы и на открытом месте тогда их припечатала! Лучше подумай, как нам повезло!

– В чем везение? – не поняла Кама, оглядываясь.

Пыль понемногу начинала опускаться, и она ясно видела, что они с Эсоксой находятся в крохотном – десять на десять шагов – каземате, с дальней стороны которого лежит точно такая же груда камней с темной щелью – едва просунуть голову – сверху.

– Если бы хоть один из трех оставшихся горшков разбился, мы бы уже отмучились, – вздохнула Эсокса. – Хотя, может быть, в том-то везение и было бы. Что ж, продолжим путь.

– Ты о смерти от голода? – спросила дрожащим голосом Кама. – Или думаешь, оставшиеся Стражи Храма нас раскопают раньше?

– Я вот об этой дыре, – показала на щель Эсокса. – Несколько лет назад отец посылал сюда лазутчиков. Они поймали сэнмурва и выпустили его здесь. Во всяком случае, других щелей я не вижу, а до того, как башня рухнула, я чувствовала сквозняк. Через полгода сэнмурв вылетел из провала у Змеиной башни. Живой и невредимый. Но сэнмурвы – очень глупые животные. Надеюсь, нам не придется столько плутать? Или у тебя есть другие предложения?

– Ты что? – ужаснулась Кама. – Я и голову не просуну туда.

– Просунешь, – начала быстро раздеваться Эсокса. – А если все остальное застрянет, хотя я бы не назвала тебя толстушкой, тогда повисишь с недельку, пока похудеешь. А я буду с той стороны поить тебя водой. Давай-давай. Я бы не хотела, чтобы нас щупали поганой магией даже через камни. И вот, на, – она бросила Каме кожаный кисет. – Тут медвежий жир. Он, конечно, больше от болезней, но я бы на твоем месте намазалась. Чтобы не худеть в самом начале пути.

Худая и жилистая Эсокса быстро скрутила одежду в узлы, прихватила ее веревкой, туда же привязала свой мешок, затем мешок Камы, затем ее одежду, перетянула бечевой оружие.

– Кажется, застрять не должно.

Перевязав той же веревкой туловище, Эсокса забралась по осыпи и, проклиная пыль и грязь, нырнула в щель. Сначала оттуда ничего не было слышно, затем веревка шевельнулась. Через минут десять донесся голос Эсоксы.

– Подавай мешки. Осторожно. Чтобы не пошло в распор. Тут нормально. Правда, в одном месте еще чуть-чуть у€же, но ты пролезешь. Локтей пятьдесят, и мы снова в пути.

Кама принялась судорожно натираться медвежьим жиром.

Глава 25

Ирис

Девчонку-ливку, которая выпускала стрелы из лука с такой точностью и такой быстротой, что даже наставник Игниса Сор Сойга раскрыл бы рот от изумления, звали Ирис. Неизвестно почему, но именно она вдруг полюбилась всем освобожденным малолетним пленникам, которых, как посчитал, сокрушенно мотая головой, Волуптас, осталось семьдесят восемь, а если отнять от них семнадцатилетнего рассудительного калама по имени Арденс, так и вовсе семьдесят семь. Хорошее число, чтобы похвастаться им, раскрывая кошель или показывая смазливой девке жемчужное ожерелье, но никуда не годное, если речь идет об измученных детях, потерявших родителей и дом.

– Что я с ними буду делать? – бормотал про себя Волуптас, почесывая правой рукой обрубок левой, который неизменно начинал зудеть у однорукого как раз в минуты крайнего душевного напряжения. Вискера даже прошептала, пережевывая полоску солонины, что у Волуптаса точно мозги были в левой руке, иначе почему бы он расчесывал культю, а не затылок и с чего он ищет проблему там, где ее пока что нет.

– Как это нет? – услышал последние слова воительницы Волуптас и под общие смешки уселся на колоду с другой стороны костра. – Ты только посмотри! Что делать-то с ними?

Игнис не мог сдержать улыбку. Напротив, среди выжженного и вытоптанного конями поля, стояла Ирис и терпеливо объясняла, как держать лук, как прихватывать, чтобы не сорвать кожу с пальцев, тетиву, как натягивать ее, как целиться и как отпускать стрелу в полет к выбранной цели. Объясняла, выпускала стрелу в сделанное из старого мешка, набитого соломой, чучело, передавала лук поочередно обступившим ее подросткам и снова объясняла и показывала, объясняла и показывала. Или лук ливки оказался слишком мощным, или дети были слишком ослаблены, но мало кто из них мог не только натянуть тетиву хотя бы до груди и попасть в чучело, но и даже сделать так, чтобы его стрела долетела до мишени. А те стрелы, что выпустила Ирис, уже торчали колючим пучком почти из одной точки.

– А что? – посмотрела на Игниса Вискера. – Если будет нечем кормить, может быть, отвлекать детишек от голодных мыслей воинскими упражнениями? Не возьмешься, Асаш? Не знаю, как там обучают чекеров, но уж больно проглядывает в твоем фехтовании даккитская школа! А? Меч у тебя деревянный за спиной, наверное, от сутулости сберегаешься? Найди палку да наставь синяков мальчишкам, все будет польза!

– Даккитская школа имеется, несомненно, имеется, – проворчал Волуптас. – Хотя, признаюсь, только проблесками. Ну это всегда так, если мечник опытный, он не следует канону. Он поет. Танцует. Так что танцуй, хотя напрягаться особо тебе не приходилось.

– Подожди, – не понял Ингис. – А когда мы с наколдованным войском спускались с холма и рубились со свеями, мы не напрягались?

– Нет, дорогой мой, – печально усмехнулся Волуптас. – Поймешь со временем. Все напрягались. Все, кроме тебя, меня и Вискеры. И вот кроме этой девчонки, что играет на своем луке, словно пастушок на дудочке. Так что же делать-то, демоны меня раздери?

– На восток надо идти, – вдруг сказала Вискера. – К Обстинару и Тимору. И лучше, к Обстинару. Деток оттуда мало, но по их рассказам – северяне там уже прокатились. Значит, забыть о добыче и двигаться на запад. Пристраивать будущих воинов.

– К кому пристраивать? – вытаращил глаза Волуптас.

– К кому-нибудь, – решительно заявила Вискера. – Ты что, не понимаешь? Это же готовая дружина! Пять лет повозись с ними, и не будет у тебя более верной стражи. Неужели нет на севере Ардууса умных королей или, как их теперь, герцогов?

– Найдешь их теперь, герцогов, – проворчал Волуптас. – Попрятались по щелям, наверное!

Игнис поднялся и пошел к Ирис. Она уже закончила с мальчишками, отпустила их шумной оравой возиться в пыли и теперь осторожно выдергивала из мишени стрелы.

– Тебе ведь немногим больше, чем этим мальцам, – сказал Игнис, подходя.

– Мне двадцать, – ответила она и посмотрела на Игниса темными глазами. – Тебе двадцать или двадцать два. Даже если по глазам кто-то и дает тебе тридцать.

– По твоим глазам тебе все сорок, – усмехнулся Игнис. – А внешне никак не выходит двадцать. Семнадцать, а то и поменьше.

– Порода такая, – пожала плечами Ирис.

– Откуда знаешь атерский? – спросил Игнис.

– Оттуда же, откуда каламский, лигуррский, араманский, – ответила девчонка. – С какими рабами сидела в одной клетке, такой язык и запоминала.

– У тебя хорошая память, – заметил Игнис.

– Не жалуюсь, – ответила она.

– Покажи лук, – попросил Игнис. – Пока не сняла тетиву.

Ирис стояла напротив него хрупкая, тонкая, но почему-то никак не беззащитная. Не казалась она беззащитной, даже когда оплакивала своего друга.

– Зачем тебе? – она смотрела ему в глаза. – У тебя неплохой самострел. Или ты умеешь держать лук?

– Держать или выпускать из него стрелы? – спросил Игнис. – Я, конечно, не смогу состязаться с тобой.

– И не нужно, бесполезно, – быстро сказала она.

– Но я могу поинтересоваться твоим оружием? – спросил Игнис. – Или восхититься тобой?

– Вот, – она кивнула на оставшуюся у костра Вискеру. – Восхищайся ею. Она достойна восхищения. Я никогда не видела таких воинов. Даже с учетом того, что и ты, и Волуптас – очень неплохи.

– И все-таки? – прищурился Игнис.

– Покажи сначала свой меч, – попросила Ирис.

– Вот, – Игнис вытащил из ножен тот меч, которым сражался последние дни.

– Нет, – покачала головой Ирис. – Тот, что за спиной.

– Ах, это, – Игнис улыбнулся и сбросил с плеч лямки, которыми закрепил меч. – Смотри.

Она распустила волосы, прихватила их лентой заново, затянула как следует, засучила рукава и только после этого осторожно взяла из рук Игниса меч Бетулы. Погладила рукоять, ножны, понюхала, лизнула и медленно – медленно потянула меч наружу. И с каждым пальцем, на который она вытягивала меч, ее глаза расширялись.

– Не может быть, – прошептала она так тихо, что Игнису пришлось наклониться. – Этого не может быть.

– Чего не может быть? – переспросил он. – Того, что есть?

– Он не вырезан, – прошептала она. – Он выращен! Это же… это же горный можжевельник. Он не бывает толще полутора пальцев, а тут… И ножны из коры вяза. И эта рукоять! Откуда он у тебя?

– Мне его подарила одна девушка, – после паузы проговорил Игнис. – Чтобы я им сражался.

– Почему же ты не сражаешься им? – сдвинула брови Ирис.

– Берегу, – пожал плечами Игнис. – Жалею. Может быть, жду, когда начнется та война, где ему будет место.

– Так не бывает, – тихо и счастливо засмеялась она и прижалась к деревянному клинку щекой. – Ты даже не знаешь, какой ты счастливчик! Как бы я хотела оказаться на твоем месте!

– На моем? – удивился Игнис. – Вот уж чего не пожелал бы никому. Я все еще не могу объяснить, почему я жив до сих пор.

– Это все ерунда, – вдруг заплакала Ирис. – Ты понимаешь, значит, это правда!

– Что правда? – не понял Игнис.

– Правда о древних богах, – прошептала Ирис. – Я ливка. Нас очень мало, поэтому каждый становится воином едва ли не с рождения. И особым воином. Если ты мечешь ножи, ты мечешь их так, что лучники врага завидуют тебе. Если ты орудуешь мечом или копьем, то мечники и копейщики врага должны умирать, не успев отворить собственное сердце для зависти. А если ты стреляешь из лука, то должен стрелять быстрее и точнее десяти лучников врага.

– Однако тебе это не помогло? – спросил Игнис.

– Нам не помогло, – помрачнела Ирис. – Мне и моему другу. Даже нет, скорее брату. Из нашей деревни осталось двое. Я и он. Мы никогда не разговаривали друг с другом раньше. Но нас взяли спящими, вентские шаманы иногда очень изобретательны. А у меня и у него не было амулетов. Зато остальных перебили, потому что ливы не сдаются.

– И ты попала в рабство? – уточнил Игнис.

– А ты попадал в рабство? – спросила Ирис.

– Да, – развел он руками. – Сначала в пыточную, потом в рабство. Меня выкупил друг. Чуть живого. Но это было недолго. С весны. Хотя мне казалось, что продолжалось несколько лет.

– Мы были в рабстве два года, – сказала Ирис. – Два очень долгих года. Сразу скажу тебе, что рабство женщины это не совсем то же самое, что и рабство мужчины. Ты понимаешь?

Она уперлась в него взглядом так, словно приставила к груди нож.

– Понимаю, – не отвел глаз Игнис.

– Хотя, – Ирис скривила губы, – хотя бывает всякое. Вот мой друг… Ладно. Те, кто должен был заплатить, заплатили. Не все, но.. что уж… Нам было некуда возвращаться. А теперь мне некуда возвращаться одной. Но твой меч – он словно луч солнца в подземелье!

– Разве ты прайдской веры? – удивился Игнис.

– Прайды молятся дереву, порой не видя за ним других деревьев, – вздохнула Ирис. – Мы никому не молились. Мы слушали и разговаривали с деревьями, травой, птицами, зверями, землей, камнями, водой. Слушали и говорили сами. Это очень сложно, но так хорошо…

Она закрыла глаза и замерла, словно и в самом деле слышала что-то такое, чего не мог услышать Игнис. А потом открыла глаза, расширила их и прошептала:

– Древние, самые древние боги – это те дети, что родились от дыхания Абзу и Тиамат, когда те еще не осознавали себя. Они приходят в этот мир как люди и уходят из него как люди. Кому-то они кажутся сумасшедшими, кому-то детьми, но очень редко они одаривают кого-то своим вниманием. В моем народе жила легенда о луке, выросшем на дереве. Луке, равного которому нет. У тебя такой же меч. Это великий дар! Уж не знаю, чем ты заслужил его. Держи его и береги.

Она протянула Игнису меч.

– Надо же, – постарался улыбнуться Игнис, закрепляя оружие за спиной. – Я, конечно, что-то подобное подозревал… Но что меч? Моему другу она подарила целый корабль. Или так… Оживила его.

– Я бы хотела плыть на таком корабле, – прошептала Ирис.

– Все в воле богов, – вздохнул Игнис.

– Вот, – она протянула ему лук. – Смотри. Вообще у меня их два. Один всегда в налучнике, без тетивы. Но тетиву и на второй я надеваю перед боем или вот так. Оба лука я клеила сама. Мы хотели остаться в Ультимусе, там неплохая охота, но когда мы узнали, что венты вместе со свеями начали большую войну на севере, руки у нас зачесались. Я все умею. Делать луки, стрелы, даже ковать простые наконечники, так же как стрелять, меня учили этому раньше, чем говорить. Смотри, только будь осторожен. У тебя длинные руки, не тяни больше чем до груди. Хотя вряд ли и это получится. Не отпускай тетиву резко, не наложив на нее стрелу.

– Меня учили обращаться с таким оружием, – сказал Игнис, хотя лук Ирис был особенным. Он был маленьким, очень маленьким для Игниса. Каждое плечо лука имело длину всего лишь в локоть, но отличалось непривычной формой. Словно было изогнуто на конце в обратную сторону. И оно резко расширялось от тонкого конца к рукояти. А уж рукоять была и вовсе толстой, к тому же имела странную форму, словно уходила в сторону, дабы стрела точно смотрела в цель.

– Не удивляйся, – усмехнулась Ирис. – У данаев, чекеров, да и у атеров сейчас все больше самострелы, а если луки, то прямые. Похожие луки у маннов, потому что они всадники. А всаднику нужен лук мощный, но небольшой. Но этот лук лучше. Мощнее и меньше. Правда, я не использую кольцо, как манны. Мальчишкам показывала, как брать стрелу с накладкой, а сама пользуюсь перчатками.

Она натянула на руки кожаные перчатки. На левую – прикрывающую верхнюю сторону кисти с захватом большого и указательного пальцев, чтобы предохранить руку от пореза оперением стрелы. На правую – с тремя пальцами – указательным, средним и безымянным. На подушечках блестели стальные вставки. На костяшках обеих перчаток вставки были бугорками.

– А это зачем? – спросил Игнис.

– Если враг ближе пары локтей, глупо натягивать лук, – рассмеялась Ирис. – Лучше сломать ему нос или челюсть.

– Ну что же, – Игнис повертел в руках лук, в очередной раз удивился его легкости, потянул на себя тетиву. Одно мгновение ему казалось, что он вообще не сможет согнуть его рога, настолько он не ожидал такой упругости от этой игрушки, потом пошло чуть легче, но все равно усилие требовалось нешуточное. Конечно, при должном навыке он смог бы выпускать стрелы так же часто, как Ирис, но попадал бы ли он в цель? Да и все равно взмок бы через полчаса.

– Надо же, – удивилась Ирис. – Ты смог.

– Во мне кровь этлу и дакитов, – признался Игнис. – И не только… Но как это удается тебе? Ты ведь такая хрупкая…

– Это видимость, – прошептала она, зажимая лук ногой и легко снимая с него тетиву. – Я очень сильная, очень! И мой приятель был силен. Но ему не повезло.

– Кем он был для тебя? – спросил Игнис.

– Он? – она задумалась. – Другом. Но не таким, который снится ночами и без которого тебе не хватает дыхания. У тебя была такая подруга?

Игнис задумался. Была ли у него такая подруга? Да, женщин у него было немало, но кто ему снился? Тела Нимис, которая почему-то хотела убить его? Прекрасная служанка Катта, которая умерла за его сестру Каму и которая приходила к нему в бреду в башне Ордена Воды в Самсуме и шептала ему на ухо – потерпи, мой принц, потерпи? Или Бетула, которая вывернула его наизнанку, оглушила, срослась с ним в одно целое и исчезла? Исчезла ли? Она словно всегда рядом. И днем, и ночью. Всякий раз, когда он думал о ней, ему казалось, что, обернувшись, он увидит ее за спиной. Или Вискера? Только одну ночь он был с нею, с женщиной с клеймом убийцы и перстнем убийцы на пальце, и теперь чувствует себя как путник у родника, вокруг которого мертвая, сухая пустыня на многие лиги. Или Регина Нимис, ровесница этой маленькой кудесницы лука, принцесса Раппу, с которой он не был никогда, с которой он и словом перекинулся всего лишь раза два, да и то самым нелепым и пустым образом, но которая все еще снится ему каждую или почти каждую ночь, но отдаляется при этом и отдаляется?

– Не мучь себя, – ударила его по плечу и в самом деле тяжелой рукой хрупкая девчонка и отправилась к своей лошади.

– Ты задумался, значит, внутри у тебя не полная пустота! – крикнула она через плечо.

– И на том спасибо, – пробормотал Игнис.

– Ты влюбился, что ли? – весело окликнула его Вискера. – Поторопись, уходим.

– На восток? – поинтересовался Игнис.

– На юг, – рассмеялась Вискера. – Волуптас никак не может забыть о том, что он вольный охотник, весьма охочий до добычи. Но обещает, что мы будем очень осторожны!

Игнис смотрел на воительницу и ничего не мог понять. Да, на него и Бетулу напала в Ультимусе женщина из Ордена Слуг Святого Пепла. Второй раз на Игниса напала женщина из Ордена Слуг Святого Пепла. Да, наверное, он сам виноват в этом, не слишком хорошо закрывался, особенно когда давал волю страсти. Но что делала в том же самом городе вольная охотница Вискера с клеймом Ордена Святого Пепла на плече и заговоренным перстнем поиска на пальце? Перстнем, который был у каждой попытавшейся убить Игниса? Да, первый перстень сгинул где-то вместе с несчастным Алиусом, но второй-то вот он! Здесь! У него на пальце! Или таких слуг в каждом городе по выбору? Не может быть. Это совпадение? Случайность? Если случайность, самое время срываться и уходить как можно дальше, прятаться и скрываться. И не потому, что Вискера столь умела, что может одолеть его. Нет. Причина другая. Невозможно спокойно дышать, зная, что рядом твой убийца. И тем более зная, что она прекрасна.

Игнис оглянулся. Сзади, время от времени переругиваясь или заливаясь смехом, держались, неумело управляя лошадьми, дети. Еще несколько дней назад они были мрачны и безутешны. И вот, голодные, усталые, они почти счастливы. А он? А те, кто отправился с Волуптасом за добычей? Те, кто выжил? Пока выжил. Надо было бы спросить у однорукого, много ли охотников возвращается с ним в Ультимус обычно? И много ли их остается с ним на следующую охоту? Или он всякий раз набирает их заново? Хотя Вискера кажется бывалой охотницей. Или убийцей. Кто еще остался? Данаец по имени Хаста, очень неплохой копейщик, очень. Впервые Игнис увидел, что такое короткое копье в близком бою. Гораздо опаснее палки или короткого шеста. Сору Сойга было бы интересно взглянуть на данайского умельца. Да, занесла нелегкая судьба морского смуглого человека на валскую осеннюю равнину. Ничего нельзя о нем сказать, кроме того что в глазах у него то и дело мелькает тоска. Тоска – это лучше, чем ненависть или пустота. А вот в глазах высокого и гибкого ханея Сманада, имя которого Игнис запомнил только-только, то и дело именно пустота сменяется ненавистью. Хорошо хоть, что эта ненависть не направлена на самого Игниса. Сманад довольно ловок в схватках, но Игнису казалось, что ханей еще не показал всего своего умения. Или направлял его на то, чтобы выжить. Кто еще? Аккадец, силач Маллеус? Довольно ловок, но не мастер ни в чем, что прекрасно заменяет силой. Да и огромный фальшион уже сам по себе повергает врага в ужас. Но в глазах у него тоже тоска. Такая же, как и у этого паренька, старшего среди детей. Держится между ними и охотниками, и боится, страшно боится, что о нем забудут, оставят на этой равнине одного. Как его имя? Арденс. Что он умеет? Ничего. Держал ли он когда-нибудь меч в руке до того, как на днях убил первого врага? Может быть. Эфес от острия отличает. Но получится ли из него воин? Скорее всего. Конечно, если его не убьют. А если убьют самого Игниса?

Принц посмотрел на Вискеру, та обернулась, как будто ждала его взгляда, подмигнула. Собирается ли она убить его или нет? Или прошлой ночью он был так хорош, что она отложила занесенный нож и решила поиграть с ним чуть дольше? Не слишком ли он мнителен? Или только тщеславен? Во всяком случае, Тела уличала его в этом не раз. Почему она наняла убийц? Действительно ли из-за своей лжи? Тогда что в ее словах было ложью? Все?

Игнис почувствовал взгляд и обернулся. Ирис смотрела на него. С интересом и как будто с раздражением. И не отвела взгляд, когда он сам посмотрел на нее.

– А ну, поживее! – рявкнул Волуптас, обернувшись на растянувшуюся по безлюдной дороге колонну. – Мы на войне или на состязании на самую медленную лошадь?

…Он так и не спросил у Вискеры о перстне и об отметке ордена. И она не пришла к нему в ближайшие три ночи. За эти три дня им не удалось встретить ни единого человека. Зато попадалось немало изуродованных трупов и сожженных деревень. Потравленные посевы порой раскидывались на многие лиги. Вала никогда не была богатым королевством, но она не была и нищим. Теперь вокруг царило не только запустение, разруха и нищета, но и смерть. А между тем близилась середина первого месяца осени.

На четвертый день пути после того, как всех детей разместили на лошадях, пошел дождь. Волуптас тут же принялся орать, что его подопечные простудятся и умрут, а если дать им глотнуть тиморского пойла, могут умереть от пойла. К тому же детей нельзя поить вином, и не в последнюю очередь потому, что потом никогда не угадаешь, что они выкинут через минуту. А шатра у него нет, да и где взять шатер, чтобы поместить в него семьдесят семь человек! Но дети не жаловались, кутались в одежонку, жались к теплым лошадям и друг к другу. А в полдень, когда дождь лил почти стеной, раскисшая дорога как будто покраснела. Потом начали попадаться трупы. Брошенные, порубленные, свежие. Ночные или вчерашние.

Волуптас дал команду стоять, слез с лошади, прошелся поодаль, вернулся, окинул взглядом своих охотников, с досадой посмотрел на детей.

– Повезло, – сказал глухо. – Мертвые – свеи и воины той бабы, которой мы помогли. Ну, – он повернулся к Игнису, – ты знаешь. Может быть, и она где-то здесь валяется. Разве разыщешь?

– В чем же везение? – хрипло спросил Игнис.

– Во всем, – сплюнул Волуптас. – Ведь и мы могли попасть под войско Джофала. Судя по следам, с неделю назад тут прошло войско короля Касаду. Потом свеи. Да, – он раздраженно повернулся к расплывшейся в улыбке Вискере, – и следы я тоже умею читать! Если бы не дождь… Ладно. Еще видны следы от ободов повозок Касаду. Они уже, чем в других королевствах. Но это самые старые следы. За ними, в сторону Аббуту, прошло войско Джофала. Очень много воинов. Под сотню тысяч, если не больше. Отпечатки свейских сапог всюду. Да что я говорю, вы трупы не видите?

Волуптас кричал все громче, а его охотники молчали. Молчали и дети, которые остановились в полусотне шагов, сгрудились и пугались как будто не смерти, окружающей их, а орущего однорукого воина.

– Сколько оставалось ардуусцев в том отряде? – спросила Вискера. – Ведь тысячи три?

– Если не меньше, – вздохнул, выжал воду из усов и бороды Волуптас. – И, кажется, они не побежали. Бились. Нет, я не скажу, что каждый увел за смертный полог за собой одного свея, но тысячу или полторы Джофал потерял.

– Смотри, – прищурилась Ирис. – Там, впереди, кто-то движется.

Это были подводы. Их оказалось около десятка. На каждой сидело двое. По виду – обычные валы или нахориты. Сапоги из плохой кожи, порты, котто из дешевого сукна. Колпаки над мутными глазами. И руки, разъеденные солью. Они собирали трупы. И как будто выбирали те, что имели меньше ран. Клали их на подводы, пересыпали солью и накрывали рогожей, чтобы сверху положить еще трупы.

– Чем занимаемся?! – рявкнул Волуптас, на что послышался такой же мутный, как глаза, ответ.

– Похоронная команда короля Аббуту.

– А соль зачем? – раздраженно спросил лигурец Маллеус и приподнял рогожу на ближайшей подводе фальшионом. Под рогожей оказался зажатый в руке возчика самострел. Стрела вошла Маллеусу в горло, а стиснутая зубами возчика нахоритская дудка огласила окрестности тоскливым воем, но вой длился недолго. В минуту охотники порубили всех возниц, и у каждого нашли оружие, соль и много серебряных монет с даккскими рунами и рельефом Донасдогама.

– Вот как, – вытер окровавленный меч о рукав на обрубке руки Волуптас. – Конечно. Тут Светлая Пустошь в двух днях пути. Даже и на этом берегу Азу. Кто еще может скупать мертвечину? Только они.

– Что будем делать? – мрачно спросил данаец над телом Маллеуса.

– Скорбеть! – выругался Волуптас и пнул ногой колесо ближайшей подводы. – Сбрасывать мертвечину с телег, вытряхивать рогожи от соли, сажать детей и накрывать их сверху. Пробираемся к Азу, а потом, осторожно, по берегу, к Аббуту. И я буду не я, если не разберусь с этими торговцами тленом!

– Что ты делаешь? – спросил Игнис Ирис, которая выдернула из налучника странно изогнутый лук и ловко набросила на него тетиву. – Дождь же!

– Готовлюсь, – прошептала Ирис. – Поверь моей битой хлыстом спине. Зудит перед схваткой, как кости у стариков к перемене погоды.

Они не успели сбросить с подвод трупы. Сквозь косые струи дождя послышался стук копыт и блеснули клинки. Защищать сборщиков кровавого урожая явились безумные подданные короля Касаду. Их было не менее полусотни.

Глава 26

Земля Эдин

Еще вода шумела на улицах Тимора, а Аэс уже объявил построение, и несколько подвод потащили к восточной и северной переправам заранее подготовленные стволы кедров. Четыреста конников Лауруса пополнились двумя тысячами уцелевших воинов Соллерса, которым тот же Аэс приказал отдать лошадей. Войско Обстинара, сохранившее большую часть своих воинов, и войско Тимора готовились идти на помощь к Аббуту. Но ночь следовало провести в городе. Воины нуждались в отдыхе, поэтому из-за верхней стены старики и женщины вывели подводы, запряженные быками. Десятки тысяч трупов, заполнивших город, следовало убрать. Аэс приказал сбрасывать врагов в Азу, до которой по южной дороге было четыре лиги. Огромную могилу для павших воинов Тимора и Обстинара начали долбить у Лошадиной Головы. Соллерс отправился к королеве Армилле и Нитенсу, который лежал в замке, а Лаурус и дакит занялись конницей.

– Все, – потянул с головы колпак Йор, когда почти две с половиной тысячи воинов были поделены на сотни и размещены на месте недавней стоянки врага, в их же шатрах на отдых. – Как было хорошо ходить с угодником Сином. Он говорил, я делал. Что мог, конечно. Ну ничего. Скоро намолчусь. Война переломилась.

– Переломилась? – не понял Лаурус. – Здесь сгинула четверть войска северян. Но у них еще больше двухсот тысяч! Разве ты не понял за последние дни, что и венты, и анты, и особенно свеи очень хороши в бою в поле? Скольких мы потеряли на наших вылазках?

– Я с этим не спорю, – согласился Йор. – И ни с чем другим. Эта война сделала из меня болтуна. Ничего, думаю, что замолчу на ближайшие лет пять, если, конечно, переживу последующие дни. Война переломилась, но еще не закончена. Но пойми главное, парень. Всякое дело, а война – это дело, хотя и грязное и гадкое, даже когда она ведется за собственную землю, так вот всякое дело определяется его целью. А здесь, в Тиморе, войско северян лишилось цели.

– Подожди, – насторожился Лаурус. – Не хочешь ли ты сказать, что разоренные города и убитые люди – все это было только прогулкой? Кровавой прогулкой без цели и смысла?

– Нет, – покачал головой Йор. – Цель была, хотя нам она неведома. Но теперь ее нет, конечно, если не считать целью затопление Азу северными воинами, смертельно захмелевшими от пролитой ими крови. Но у них нет той цели, которая наполняет войну смыслом. Пусть и ужасным смыслом. Пусть у северян еще двести тысяч воинов. Или даже больше. На что они могут рассчитывать? Взять Аббуту – легко. Я думаю, что, если у Адамаса есть хотя бы немного разума, он оставит город. Аббуту обречен, и он не стоит ни капли крови. Что принесет взятие Аббуту северянам? Добычу? Нет. Рабов? Нет. Радость победы? Какая же это радость, если на высоком берегу напротив стоит непотрепанное войско Ардууса? Какая же эта радость, если идти больше некуда? Это у тех, кто защищается, всегда остается смысл. А у нападающих впереди должна быть вершина! Не яма, понимаешь, а вершина! Даже если предположить, что они перейдут на левый берег Азу и разобьют, пусть и потеряв еще сто тысяч, войско Ардууса, что они будут делать потом? Им никогда не взять Бэдгалдингир и Ардуус. На окраинах Светлой Пустоши добычи нет. Кирум – это тот же Аббуту. Все его жители уйдут за реку. А там и остатки северян будут разбиты. Самсум и Эбаббар для этих воинов неприступны. Они, конечно, могут обойти Самсум и взять Туршу или даже Тир, но это попытки отыскать отмель на середине большой лужи дерьма.

– Так что бы ты посоветовал северянам? – усмехнулся Лаурус.

– Бежать на север, пока есть возможность убраться живыми, – отчеканил Йор. – Особо голодных до добычи отправить в Махру. Самарра не поднимется за него. Но если северянам даже и удастся поживиться чем-то в Махру, бежать им потом придется еще быстрее. Им вообще не следовало сюда приходить.

– А ты думаешь, что это они решали? – спросил Лаурус.

– Вот этот вопрос главный, – кивнул Йор. – Даже с учетом того, что нам придется завтра переходить на ту сторону пропасти через северный мост, его восстановят быстрее, и гнать лошадей к Аббуту. Твоя выдумка насчет кочевых уловок сработала. Но нельзя заткнуть все прорехи смекалкой. Ты знаешь, что у тебя в коннице есть соглядатаи Деменса?

– Как ты узнал? – спросил Лаурус.

– Значит, знаешь, – кивнул Йор. – Я давно их приметил. Рад, что и ты понял.

– Еще бы не понять, – поморщился Лаурус. – Умелый воин, прикидывающийся неумехой, уже подозрительно. А уж умение из любой схватки выходить без царапины, да еще кричать громче всех…

– Радуйся, что Деменс пожалел отправлять к тебе в конницу настоящих умельцев, – проговорил, оглядываясь, Йор. – А может, есть и они. О том, что они соглядатаи, можно узнать тогда, когда это уже будет поздно.

– Ну что же, – потер перетянутую окровавленной тряпицей руку Лаурус. – Выходит, что моему царственному дяде хотя бы интересно, чем я занимаюсь.

– Лаурус! Йор! – послышался топот копыт и крик.

К временному лагерю конницы направлялся Лупус Валор.

– Быстрее! Аэс послал за вами!

Среди балок дома, рухнувшего почти у самых ворот Тимора, лежал труп человека с песьим лицом. Тут же стояли Аэс, Соллерс Кертусы и Валпес Валор.

– Даку, – опустился на колени Йор и осторожно перевернул широкоплечее тело, пригляделся к кожаному, изысканному доспеху, шевельнул сбившийся на переломанную шею платок, дернул ворот котто, кивнул, разглядев под ним кольчужницу тонкой работы. Ни ярлыков, ни оружия, кроме кривого и широкого ножа, при даку не было. Из висевшей на поясе сумы Йор извлек размокшие листы тиренской бумаги, мерную ленту, несколько палочек графита и необычное украшение в виде трех бамбуковых палочек, переплетенных через отверстия шнуром с нанизанными на него бусинами белого и черного цвета.

– Колдун? – предположил Аэс.

– К счастью, нет, – поднялся Йор. – Мастер. Это не колдовское имущество. Мерная лента, бумага и графит для расчетов, бусы для счета. Вот.

Йор вставил в распор третью палочку между двумя другими и встряхнул устройство, сдвинув к одной стороне бусины.

– Видите? Снизу или сверху – единицы, десятки, сотни, тысячи. В Самсуме на рынке считают сверху. В Эрсет – снизу. Хотя как повернешь. Вот, – Йор сдвинул несколько бусин в обратную сторону. – Примерно столько у тебя теперь под началом войска, Аэс. А вот это гораздо интереснее, гораздо.

Дакит осторожно разлепил мокрые листы и один за другим стал передавать их Лаурусу, который протягивал бумагу Аэсу.

– Что это? – не понял герцог Обстинара.

– Наблюдения мастера, который, скорее всего, руководил строительством метательных машин, – пробормотал Йор. – Это древний язык Эрсет, но уверен, в хранилище рукописей Тимора найдется кому прочесть их. Вот подробное описание крепости Тимор. Вот описание метательных машин атеров. Их дальность. А вот и главное! Целых три листа о громадных шутихах, причинивших ужас и жертвы северному войску. Я так и знал.

– Что ты так и знал? – с подозрением посмотрел на Йора, а затем перевел взгляд на Лауруса Аэс.

– Этот даку из Эрсет, – вытер руки о куртку Йор. – И то, что он мертв, это очень хорошо.

– Это была не война, – подал голос Лаурус. – Это была разведка. Может быть, очистка севера от путавшихся под ногами ватаг разбойников. Может быть, еще что-нибудь.

– Подожди! – стиснул зубы Аэс. – Королевство Обстинар разорено! Королевство Аббуту почти разорено! Королевство Касаду, скорее всего, разорено! Королевство Тимор почти разорено! Это не война? Это разведка?

– Ваше Высочество, – поклонился Аэсу Йор. – Я лишь помощник Лауруса Арундо, кончится эта война или разведка, что бы это ни было, и я опять стану обычным дакитом из Ардууса. Но пока я здесь, я скажу. Обстинар, Тимор, Аббуту и часть Касаду – это земля Эдин. Так называлась она с древности. И если кто-то собирается захватить всю Анкиду, то для него это всего лишь клочок земли. И триста тысяч северян – это не огромное войско, испугавшее даже Ардуус, а всего лишь большой отряд разбойников, которые странным образом до сего момента не перегрызли друг друга. А ведь даже в северном море, если воины на ладье вентов, антов или свеев видят чужих воинов на ладье вентов, антов или свеев, они сходятся и бьются до гибели противной стороны. Если же силы их неравны, меньшая мгновенно пускается наутек, чтобы сохранить свою шкуру. Что могло примирить их? Что могло заставить их служить друг другу и действовать сообща даже не в одной битве, а разделившись и разойдясь на многие лиги? Только великая, неизвестная нам магия. Отчего же, имея эту магию, твой враг, Ваше Величество, не применил ее против Тимора?

Наступила тишина. Невдалеке слышался шум, мастеровые раскидывали развалины, собирали оружие, доспехи, грузили на подводы трупы. Тут же бродили женщины в поисках погибших защитников крепости. Капала с сырых камней вода. Прихватывал за плечи все еще теплый осенний ветер.

– И что же нам делать в таком случае? – перевел взгляд на Лауруса Аэс.

– Учиться, – ответил тот. – Заканчивать эту войну, какой бы она ни была, учиться и ждать следующей войны.

– С Эрсет? – спросил Аэс. – Не с кочевниками с юга, а с Эрсет?

– Кочевники с юга – тоже Эрсет, – снова подал голос Йор. – И что-нибудь с севера, другое, еще более страшное, тоже будет Эрсет. И все, что ни случится, будет Эрсет, и в то же время не Эрсет, потому что и ты, герцог Обстинара, и я, и Лаурус, и почти все мы, кроме небольшой толики валов, нахоритов, каламов, иури и, кстати, северных разбойников, мы тоже Эрсет. Откуда бы ни пошли воинства, их источник – Иалпиргах, Донасдогама, Светлая Пустошь. Скверна, посеянная Лучезарным всюду!

За спиной Аэса раздались шаги. Герцог обернулся и склонил голову перед подходившей к воинам королевой Армиллой. Вслед за ним склонили головы и все остальные. Королева была бодра, но бледна. На ней ладно сидел охотничий костюм, но высокие сапоги, прикрывающие ноги до колен, наполовину покрывал ил, мокрый пепел и кровь.

– Скажи, сын Монедулы Арундо, – обратилась она к Лаурусу, – если и в самом деле через два, три, четыре, пять лет начнется действительно страшная война. Если начнется война, подобная той, что ввергла в грязное месиво в центре Светлой Пустоши Лучезарного. Что следует делать теперь? К чему готовиться?

– Готовиться выстоять, – медленно проговорил Лаурус. – Не победить, потому что разве была победа в войне у Бараггала? Было низвержение Лучезарного, исход войск с обеих сторон и относительный покой на полторы тысячи лет. Главное – выстоять. Укрепить замки, стены. Вооружить людей, научить их владению оружием. И подумать о том, как сделать так, чтобы после самой страшной войны остались те, кто бросит в землю зерна, накормит скот, разожжет огонь в горнах, родит и воспитает детей. И уповать на волю богов.

– Полторы тысячи лет назад с нами были боги! – выкрикнул Аэс.

– Нет, – покачал головой Лаурус. – Боги были с каламами, нахоритами, иури, валами, тиренами и другими, а мы были с Лучезарным. Но боги сражались, как люди, и даже спасая эту землю, умирали, как люди. Теперь с нами нет богов, а с нашими врагами пока еще нет Лучезарного.

– Пока еще, – процедил сквозь зубы Аэс, развернулся, поклонился королеве и направился к замку.

– Я благодарю тебя, сын Монедулы Арундо, – кивнула Лаурусу королева Армилла. – Как звали твоего отца?

– Клаус Вадум, – дрогнувшим голосом ответил Лаурус.

– Я благодарю тебя, Лаурус Вадум, – поклонилась ему королева. – Твой отец гордился бы тобой. И я благодарю всех вас, – поклонилась Армилла каждому, стоявшему у поверженного даку, развернулась и пошла прочь.

…На следующий день конница Лауруса миновала восстановленную северную переправу, возле которой усердные тиморские мастера уже начали ладить высокую дозорную башню с проездным двором, и двинулась на запад. Через три дня, за которые отряд не встретил ни единого не сожженного дома, ни единого уцелевшего поля и даже ни единого не подрубленного дерева, впереди заколыхались золотые стяги с зеленым силуэтом орла, и навстречу коннице помчались несколько всадников.

– Неужели войско короля Касаду? – удивился Соллерс. – Зеленый орел на золотом фоне – их. Но что-то уж больно всадники блестят золотом и серебром. Они так и в бой отправляются?

– Да, – мрачно заметил Йор. – Наверное, даже на их дерьмо слетаются только бронзовые навозники. Нет, оттого, что на один из осколков империи Лигурры выпала чуть ли не вся ее позолота, она не становится золотом.

Всадники остановились на расстоянии полета стрелы от конницы, затем один из них подъехал ближе, и воин с искаженным от страха лицом прокричал поочередно на каламском, нахоритском и атерском языках:

– Кто вы?

– Мы из Тимора! – прокричал в ответ Соллерс.

– Нет никого с этой стороны, – был ответ. – Обстинар разрушен, Тимор почти разрушен, может быть, уже взят! Кто вы?

– Передай своему старшему, что перед ним конница Ардууса! – крикнул Лаурус. – И что с ней племянник короля Ардууса – Лаурус и брат короля Обстинара – Соллерс Кертус! И можешь добавить, что войско северян под Тимором разбито! Более восьмидесяти тысяч северян уничтожено!

Всадник замер, кивнул, развернулся и помчался к своим спутникам. Затем вся кавалькада тоже развернулась и ринулась обратно в лагерь Касаду.

– И что же теперь? – спросил Соллерс. – Ждать здесь или двигаться к ним?

– Не стоит, – посоветовал Йор. – Они перепуганы. А перепуганный пес опаснее смелого пса. Он может укусить от испуга. Думаю, что нам следует взять левее. Ведь Аббуту сейчас точно на юге? Будем медленно объезжать сиятельный двор короля Касаду на выезде. Если кто-то из его вельмож заинтересуется нами, он всегда сможет нас догнать. Во всяком случае, в течение ближайшего часа.

Конница сбавила шаг и двинулась в обход обширного лагеря. На небольшом холме сияли золотом и пурпуром большие шатры. Колыхались многочисленные стяги. Вокруг было расставлено войско. Нет, это не было простым лагерем. У основания холма сплошной полосой соединились повозки, за ними засели лучники. Ниже располагались обычные, ветхие походные шатры, а дальше снова стояли воины, щетинясь в сторону незваной конницы длинными копьями.

– Их ведь здесь тысяч сорок, не меньше! – изумился Соллерс.

– Интересно, что они забыли в разоренных землях Аббуту, за три сотни лиг от Касаду? – хмуро спросил Лаурус.

– Маневры, – усмехнулся Йор.

– Пытались найти врага? – не понял Соллерс.

– Пытались не найти его, – ответил Йор. – Но, кажется, нас собираются пригласить в гости! Уж не сам ли король со свитой скачет к нам?

Со стороны лагеря и в самом деле мчался эскорт всадников, которых было никак не менее полутысячи. Впереди держались несколько разодетых вельмож. Поднимающееся на востоке солнце отражалось в их украшениях и богатых доспехах и отраженным светом слепило глаза. Однако то, что сопровождающая их охрана держала стрелы наложенными на тетиву, разглядеть было можно.

– Спокойно! – поднял руку Лаурус. – Луки не трогать!

Эскорт остановился точно так же на расстоянии полета стрелы. Вперед выдвинулись те самые десять всадников в сопровождении полусотни охранников. Они остановились на полпути и замерли на испоганенной земле со всей доступной им важностью.

– Йор, – повернулся к дакиту Лаурус. – Останься. Мы поедем вдвоем с Соллерсом. Тебя они не переживут. Обделаются на месте.

Охрана подняла вверх копья, когда до вельмож Касаду осталось двадцать шагов. Лаурус придержал лошадь и учтиво поклонился касадской знати. Вперед подал коня самый толстый из вельмож и стал говорить на каламском языке:

– Я, брат славного короля Касаду, богоравного Сакхаро Кандита Третьего, сына богоравного Сакхаро Кандита Второго, воевода непобедимого войска великого Касаду, в котором почти пятьдесят тысяч лучших лучников и мечников и копейщиков Касаду, приветствую племянника короля Великого Ардууса Пуруса Арундо и брата короля Обстинара!

– Забыл указать, что его король – внук богоравного Сакхаро Кандита Первого, – прошептал Соллерс Лаурусу. – Да и собственного имени не назвал.

– В Касаду нельзя упоминать собственное имя, поминая в том же разговоре имя богоравного правителя, – прошептал в ответ Лаурус и поклонился воеводе, громко ответив ему: – Надеюсь, здоровье богоравного Сакхаро Кандита Второго не портит ему впечатление от славной военной компании войска Касаду?

– Здоровье правителя в порядке, – приосанился вельможа. – Хотя заботы угнетают его. Наша столица, прекрасный Касаду, пала в отсутствие короля. Поэтому тут у нас весь его двор, что затрудняет военную кампанию. Ведь мы должны, прежде всего, беспокоиться о здравии и безопасности короля и его жен!

– И детей, – добавил Лаурус.

– И детей, – подтвердил вельможа. – Поэтому мы рады тому, что славный Тимор отстоял свои стены, и рады приветствовать конницу Ардууса и надеемся, что и остальное войско Ардууса поблизости.

– Да, – ответил Лаурус. – Оно недалеко. Всего лишь в двух днях пути точно на юг. Мы как раз движемся в ту сторону. За Аббуту. На южный берег Азу. Вы готовы двинуться с нами? Воевода Кастор Арундо, родной брат короля Великого Ардууса и, вероятно, тоже богоравного Пуруса Арундо, был бы очень рад увидеть в союзниках столь славное войско!

Вельможа замешкался, обернулся к стоявшим рядом таким же обвешанным украшениями придворным, затем вновь обратился к Лаурусу:

– Разве расстояния мешают считать друзей ардуусской короны его союзниками? Мы уже выдержали не менее пяти схваток с отрядами свеев, в которых потеряли почти двести отличных воинов. А не далее как вчера уступили дорогу отряду мечников Ардууса под началом сестры славного, хотя и покойного уже несколько лет короля Раппу – Стробилуса Нимиса – Телы Нимис. И это в преддверии битвы с огромным воинством свея Джофала. Во имя спасения богоравного короля Сакхаро Кандита Второго нам пришлось выполнить очень сложный маневр. Уйти сначала на пять лиг на восток, потом подняться на те же пять лиг к северу и обнаружить вот этот холм в десяти лигах к северо-западу. К счастью, теперь войско Джофала на юге от нас и, согласно донесениям наших лазутчиков, идет к Аббуту на соединение с войском Слагсмала.

– Я представляю этих лазутчиков, – прошептал Соллерс.

– Поэтому мы никак не можем соединиться с войском Ардууса, – продолжал вельможа. – Но если вы продолжите ваш путь, я был бы счастлив от имени великого и богоравного короля Касаду Сакхаро Кандита передать славному Кастору Арундо почтение и благодарность за учтивость этой женщины, Телы Нимис, сестры покойного короля Раппу – Стробилуса Нимиса, что она любезно согласилась прикрыть со своими воинами отход нашего войска.

– У нее было пять тысяч мечников, – побелел Лаурус.

– Меньше, – поморщился вельможа, – две или две с половиной. Но стойкость этих воинов, я думаю, была беспредельной, потому что…

Лаурус не дослушал бормотание брата касадского короля. Он развернул лошадь и помчался к коннице. Не прошло и минуты, как все двадцать четыре сотни всадников, огибая становище «доблестного» касадского войска, мчались на юго-запад. А еще через час они остановились посреди раскисшего от дождя поля, заполненного трупами ардуусцев и свеев. В его центре, возле нескольких подвод с сидевшими на них детьми, стояли пять вымазанных с головы до ног в крови воинов. Шестой воин, смуглый, похожий на данайца, сжимающий мертвой рукой короткое копье, лежал головой на коленях девчушки с луком на плече. Тут же лежали в ряд мертвые подростки и один здоровяк с короткой стрелой в горле и с огромным фальшионом, положенном на его тело. И у каждого подростка на груди руки были сложены на рукояти меча. Всего тринадцать тел. И две горы трупов за спинами воинов; одна из разношерстных нахоритов числом в полсотню и одна из тел, пересыпанных солью.

Лаурус спрыгнул с лошади, подошел к пятерке. Или к шестерке, считая лучницу. Внимательно осмотрел крепкого, показавшегося смутно знакомым парня с тугой косой на затылке и какой-то резной деревяшкой за спиной, женщину удивительной красоты, слепящей глаза даже сквозь кровь и грязь на ее лице и одежде, подтянутого высокого жилистого воителя с худым лицом с изогнутым южным мечом за поясом, взъерошенного юношу, однорукого старика с седыми усами и острой бородкой.

– Волуптас, старшина вольных охотников Самарры, – помахал шелковой тряпкой с печатью однорукий. – Вот, в меру сил сражаемся с врагами Ардууса и всей Анкиды.

– Это твой отряд? – посмотрел на сидевших на подводах детей, у каждого из которых был меч и немудрящий доспех, Лаурус.

– Нет, – поморщился Волуптас, но голос подала женщина:

– Да.

– Да, – сказала лучница, отпуская мертвого копейщика и вставая на ноги.

– Да, – обреченно махнул единственной рукой Волуптас. – Так вышло. Нас было двенадцать. Потом стало меньше. Потом мы освободили почти сто мальчишек. Вот он, – старик показал на взъерошенного юношу, – был самым старшим из них. Их гнали на север в рабство. Ну или куда там… Ну вот, несколько дней мы метались с ними по окрестностям, думали уже идти в Аббуту, надо же кому-то оставить детей. Война все-таки. А тут выбрались на побоище, а на нем телеги. Мерзость какая-то собирает трупы, чтобы отвести и продать в Светлую Пустошь. Во всяком случае, платой за трупы были монеты из Иалпиргаха. Вот, держи.

Старик бросил серебряный кругляш Лаурусу.

– Мы стали разбираться, но одного нашего убили сразу, – взгляд упал на здоровяка с фальшионом. – Мы их, конечно, смели, но они успели подуть в свою дудку. Вот, вылетели из дождя еще шестьдесят два разбойника. Наверное, выгодное это дело, собирать трупы?

– И вы их порубили? – нахмурился Лаурус. – Всех до одного? Вшестером?

– Нет, – сглотнул Волуптас и посмотрел на подводы с детьми. – Нас было примерно столько же. Мальчишки ринулись в бой. Многого, конечно, не добились, но вот за этих двенадцать убитых где-то шесть-семь здоровых умелых дядек поплатились жизнью. Ну а остальных уж…

– И потеряли только одного, – остановился у копейщика Лаурус.

– Многих потеряли, – не согласился Волуптас. – А так-то… У нас очень хорошие воины, очень. Ты бы мечтал о таких, воевода.

Рядом с Лаурусом встал Йор. Осмотрел воинов, покачал восхищенно головой, взглянув на Волуптаса, прищурился, рассматривая женщину, поклонился лучнице.

– Да, – засмеялся Волуптас. – Я, старина Йор, еще жив. Я же говорил тебе, что смогу вырваться из грязного ордена?

– Я восхищен тобой, Волуптас, – кивнул Йор. – Но еще больше восхищен твоей лучницей. Я могу ошибаться, но в этой груде трупов каждый четвертый убит стрелой. Лаурус, о таком стрелке можно только мечтать!

– Лучше мечтать о конце войны, – хрипло ответила девчонка.

– Что здесь было до вас? – громко спросил Лаурус.

– Войско Джофала подмяло под себя остатки отряда ардуусцев, – объяснил Волуптас. – Подмяло и прошло к Аббуту. Это было за день до нас. Мы уже встречались с этими воинами. Их уже тогда оставалось где-то тысячи две с половиной. Судя по всему, почти все они полегли здесь. Но и изрядное количество свеев увели за полог за собой.

– Почти все? – переспросил Лаурус.

– Телы Нимис не было среди мертвых, – подал голос воин с деревяшкой за спиной.

– Я знаю тебя? – спросил Лаурус.

– Узнаешь, я думаю, – уклонился от ответа парень.

– Нам нечего скрывать, – рассмеялся Волуптас. – Мы честные вольные охотники, хотя с добычей пока нам не везло. Это чекер Асаш с острова Сепу. Там неплохо натаскивают мечников. Как выяснилось.

– Что собираешься делать? – спросил Лаурус.

– Воевать, – пожал плечами Волуптас. – Вот, похороню своих мальчишек и пойду в сторону Светлой Пустоши. Надо бы проредить торговцев трупами. К тому же серебро Иалпиргаха ничем не хуже серебра Ардууса. Если не торговаться за него, а убивать. Вот только мальчишек своих не знаю, куда деть. Да и захоронить вот этих всех, – он раскинул руки, – не смогу. Уж извини, воевода.

– Мы заберем детей, – подал голос Соллерс. – Под Тимором разбита половина войска Слагсмала, королева Армилла будет счастлива новым подданным. Тем более что у них уже есть мечи.

– Да, – кивнул Лаурус, – я отправлю с детьми сотню всадников. А ты не хочешь вступить в мой отряд? Где ты будешь искать торговцев трупами?

– Зачем их искать? – удивился Волуптас. – У меня их дудка. Они сами прибегут ко мне!

– Что ж, – задумался Лаурус. – Тогда прощайся со своими маленькими воинами, я отправлю их сразу же. И мы уходим к Аббуту. Этих мертвых захоронят позже. У нас будет на это… несколько лет, я думаю.

Сказал и пошел к лошади.

Йор шагнул к чекеру, замер, потом медленно, очень медленно протянул руку и коснулся резной деревянной рукояти у него над плечом.

– Бетула явилась на землю?

– Ты ее знаешь? – потрясенно прошептал чекер.

– Я знаю о ней, – глухо проговорил Йор. – И если она явилась на землю, значит, наши дела очень и очень плохи!

– Почему? – только и вымолвил чекер.

– Потому что она – как крик боли, – ответил Йор. – Когда самой земле больно и она кричит, появляется Бетула.

– Но она исчезла! – в отчаянии повысил голос чекер. – Ее больше нет!

– Она всегда есть, – торжественно произнес Йор, затем наклонился и прошептал на ухо чекеру несколько слов, похлопал его по плечу и ушел к лошади.

Чекер словно окаменел.

Глава 27

Донасдогама

Кама все-таки поранилась. Ободрала до крови грудь, бедро, плечо и спину. Но удержалась от паники даже тогда, когда на мгновение решила, что не пролезет, застрянет. Вытягивалась и извивалась, тянулась и втягивала живот. А когда вылезла, выпала из тесного отверстия, попала в объятия Эсоксы, которая так и ждала ее голой, к собственную удивлению, увидела в глазах дакитки слезы.

– А я ведь думала, что ты не пролезешь, – тихо, чуть слышно заскулила та.

– Я тоже так думала, – заплакала в ответ Кама и почти сразу засмеялась, потому что от нелепости этих объятий прыснула Эсокса, а потом слезы снова накрыли обеих.

Они и в самом деле видели в темноте. Так, словно вышли на улицу перед самым закатом в пасмурный день. Солнце не показывалось, поэтому вечера не случилось вовсе, просто день начал становиться серым, пока не почернел в ночь. Вот за полчаса до почернения они и очутились. Серые, словно собранные из множества тонких слоев, грубо обработанные зубилом стены уходили вперед, где через двадцать-тридцать шагов заполнялись непроглядной тьмой.

– А чего ты хотела? – удивилась Кама, натягивая одежду, в ответ на недоуменный жест Эсоксы. – Мы и здесь на самом деле находимся в полной темноте. А у всякого заклинания есть предел.

– Но до его предела мы видим? – уточнила Эсокса.

– Как-то видим, – согласилась Кама. – Но я уже говорила, если погуляем так денька два-три, головная боль случится непременно. Да и заклинание это… Какая-то пакость летит на огонь, а какая-то на магию…

– Ты считаешь, что здесь есть пакость? – Эсокса невольно положила руку на рукоять меча.

– Где ж ей еще быть? – вздохнула Кама. – И уж во всяком случае, не приходится сомневаться в подлинности той истории про сэнмурва. Кажется, первым делом, оказавшись здесь, он облегчился.

– Это было пять лет назад! – напомнила Эсокса.

– И как долго он пробирался до выхода? – спросила Кама.

– Все лето, – вздохнула Эсокса, – получается, что месяца три…

– Так, – прислонилась к стене Кама, – у нас еды на полтора месяца. Если учесть то, что оставил Касасам, то на два. Воды меньше… Но вода должна быть в подземельях.

– Если ее можно пить, – уточнила Эсокса.

– С этим просто, – махнула рукой Кама. – Что-что, а походные заклинания наставники вдалбливали в меня так, что я и во сне могу наколдовать какую-нибудь дорожную ерунду. Хотя, конечно, помню многое, а умею через шесть раз на шестнадцатый. Ладно, если дорога зависит от ума, то через полтора месяца мы должны будем выбраться обязательно.

– Почему через полтора? – не поняла Эсокса.

– Все просто, – Кама прихватила под грудью мешок, проверила крепление меча. – Сэнмурв летел или полз до выхода в Алу – три месяца. Мы в два раза умнее, значит, доберемся в два раза быстрее!

– Это почему же мы умнее только в два раза? – уперла руки в бока Эсокса.

– Нас двое, – объяснила Кама и двинулась в темноту. – Ну, так ты идешь или нет?

– Иду, – проворчала Эсокса. – А ты сними клыки, хватит подделываться под дакитку. Это, между прочим, великая честь! Ее еще надо заслужить!

В первый день им удалось пройти лиг пять. Во всяком случае, так сказала Эсокса. Кама удивилась, а потом призналась, что считала шаги, и у нее тоже выходило примерно столько же. Не стоит считать, успокоила ее Эсокса, лучше слушай темноту, я чувствую расстояние. И то, что сейчас наверху ночь, тоже. На этих словах обе посмотрели на грубые своды, которые можно было достать рукой, затем переглянулись с улыбкой. Наверное, они могли пройти и больше, но ощущение опасности, которая словно дышала где-то впереди, заставляло сдерживать шаг. Несколько раз то Кама, то Эсокса поднимали руку, и спутницы застывали, но шорох или послышавшиеся шаги впереди, а то и позади всякий раз оказывались эхом.

– Какое расстояние от Соболна до Алу? – спросила Кама.

– Сейчас, – Эсокса нахмурила лоб. – От Соболна до ворот Донасдогама больше пятисот лиг.

– Похоже на то, – согласилась Кама, – добирались, считай, три недели.

– Так, – продолжала морщиться Эсокса. – От Донасдогама до Алу, который с другой стороны гор, лиг триста или триста пятьдесят, все же ущелье Истен-Баба самая широкая часть гор Митуту, южнее они становятся выше, но уже.

– И что получается? – спросила Кама.

– Получается, что по прямой от Соболна до Алу где-то лиг семьсот. Или семьсот пятьдесят.

– Не верю я в прямые дороги под землей, – покачала головой Кама. – И хотя пока наш коридор не петлял и мы не знаем, зачем он продолблен, но дальше может случиться все, что угодно. Но предположим, что путь будет почти прямым и нам не придется выбирать между двумя или тремя коридорами и не придется заходить в тупики и возвращаться. Пусть до Алу будет не тысяча даже, а восемьсот лиг.

– Бедный сэнмурв, – покачала головой Эсокса. – Нелегко ему пришлось. Во всяком случае, первые пять лиг крылья он расправить не мог. Точно полз.

– Если мы будем проходить в день пять лиг и не попадем ни в какие гнусности, тогда мы придем в Алу через сто шестьдесят дней, – посчитала Кама.

– То есть… – подняла брови Эсокса.

– Через пять с половиной месяцев, – проговорила Кама. – В конце зимы. Но ты можешь не беспокоиться, еда у нас кончится раньше.

– И что ты предлагаешь? – воскликнула Эсокса.

– Проходить в день не менее двадцати лиг, – твердо сказала Кама. – Тогда у нас останется надежда выбраться из провала в Алу – через полтора месяца. И у нас еще будет немного еды, чтобы потерпеть, пока мы подстрелим хотя бы калба. Правда, я никогда не слышала, что калба можно есть. Что там еще водится в Сухоте? Куда идти после Алу?

– Некуда, – прислонилась к стене и закрыла глаза Эсокса. – В Даккиту нам путь заказан. А в Араману… Вроде бы есть дорога вдоль той стороны гор, но кто там ходит и ходит ли – неизвестно. Считай, полтыщи лиг на юг. По краю Сухоты и гор Митуту. Правда, вдоль живой речки Искарану… Да и что об этом говорить, считай, что мы еще в Соболне.

– Нет уж, – с дрожью оглянулась в темноту Кама. – Только не это. Как ты думаешь, они будут откапывать нас с той стороны?

– Ради той драгоценности, что ты хранишь в себе, они могут сделать многое, – прошептала Эсокса. – Но откопать нас с той стороны… Хотя это легче, чем вскрыть ворота Донасдогама. Но времени потратить придется немало. В одном я уверена. Они не будут нас встречать в Алу.

– Почему же? – нахмурилась Кама.

– Вряд ли кто-то, имеющий голову на плечах, поверит, что мы можем туда добраться, – призналась Эсокса.

– В таком случае, будем считать, что мы двое безголовых, – стиснула зубы Кама. – И так даже удобнее. Меньше придется нагибаться.

Они добрались до конца узкого коридора на второй день пути, сумев пройти более двадцати лиг. За сотню шагов до конца коридора серый слоистый сланец вокруг спутниц сменился гранитом, а затем стены и потолок вдруг раздались в стороны, и спутницы оказались в огромном зале. Здесь магия уже не требовалась, да и рассеялась она сразу же, потому что иная, другая, удивительно чистая магия наполняла пространство. Стены этого зала едва угадывались, до них было не менее сотни шагов, но видны они были только потому, что откуда-то с высоты падал тонкий луч света. Однако пещера, в которой оказались Кама и Эсокса, была столь высока, что разглядеть ее своды спутницам не удалось. Они несколько минут жадно вглядывались в источник света, пока, наконец, Эсокса разочарованно не покачала головой.

– Не выберемся. Здесь – не выберемся. Очень высоко, к тому же стены гладкие и наклонены внутрь. И посмотри, – она показала на каменные сосульки, начинающиеся на той высоте, где стены пещеры начинали понемногу сходиться, – это мы уж точно не преодолеем.

– Успокойся, – медленно пошла вперед Кама, похрустывая обломками камня и обходя сосульки, которые точно так же росли и из пола пещеры, как спускались с ее сводов, – если сэнмурв не смог выбраться здесь, то и мы не пролезем. Я бы не рассчитывала на легкий выход. Во всяком случае, теперь я понимаю, зачем долбили такой тоннель. Что было в этой крепости?

– Соболн – странная крепость, – сказала, подойдя к Каме, Эсокса. – Она была построена еще до битвы при Бараггале, но вроде тут заправлял не Лучезарный. Хотя тогда на всем лежала его тень. Говорят, что тут правили лаэтские маги. Из тех, что всегда пытаются постичь непостижимое.

– Они потратили много лет, чтобы продолбить этот тоннель, – прошептала Кама. – Магия вела их ради магии, которой они служили. Смотри!

Эсокса шагнула вперед и замерла. Стена, к которой они подошли, не была гладкой. Они искрилась кварцем, но среди этих искр сверкали зеленым кристаллы удивительного камня. Они словно были налеплены, вдавлены в стены, вставлены в них, воткнуты! И хотя взгляд выхватывал пустые гнезда и следы их добычи, камней оставалось множество. Кама оглянулась. Теперь, когда их глаза привыкли к естественному, пусть и тусклому освещению, стало ясно – пещера сверкала зеленью.

– Смарагдусы, – восхищенно прошептала Эсокса. – Не столь дорогие, как сапфиры, алмазы или рубины, но тут такие кристаллы, что и цена у них может быть еще выше!

– Конечно, – медленно пошла вдоль стены Кама. – Тут и откроем лавку. Покупатели набегут. Или налетят, если твой братец вздумает повторить опыт твоего отца, пусть будет память о нем доброй, и запустит сюда еще одного сэнмурва. Хотя вряд ли. Проход засыпан…

– Мать носила на шее смарагдус, – проговорила Эсокса. – Говорила, что он сохраняет зрение и помогает дыханию…

– Пожалуй, надо будет взять несколько камешков, – согласилась Кама. – Не знаю насчет зрения или дыхания, порой камням приписывается то, что они сделать не в силах, но то, в чем я уверена, так это в том, за что ценят такие камни мастера магии из Бабу. Они запасают мум так, как не запасает его никто. Ведь не все имеют способности к магии от рождения? А всякая магия требует мума. Силы, если хочешь. И если у тебя амулет, заряженный мумом, например, из такого камня, ты много сможешь сделать. Хотя…

– Что-то не так? – насторожилась Эсокса.

– Такой камень не только хранит мум, но он и впитывает чужую магию, – прошептала Кама. – И этот камень однажды впитал в себя такую мерзость, что до сего дня не вернулся к полному блеску. Смотри!

Эсокса подошла к Каме и замерла. У стены лежали останки древних старателей. Они давно, столетия назад, истлели, так же как истлели и их сумы, набитые кристаллами смарагдусов, но их смерть не была естественной. Кости были не только разбросаны, они были перекушены и раздроблены.

– Кажется, – заметила Эсокса, – дальше мы идем со взведенными самострелами и с обнаженными мечами. Если следующий проход узкий, вытаскивать мечи будет трудно.

– Я бы предпочла для узкого прохода длинное копье со стальным наконечником, – призналась Кама. – Но его у нас нет, к тому же такое копье придется оставить на первом же крутом повороте. Но важнее то, что у нас нет и следующего прохода.

– Он должен быть, – убежденно возразила Эсокса. – Я чувствую сквозняк. Откуда-то тянет сыростью.

Если бы не сквозняк, они бы искали проход долго. Один из белых наростов, рухнув, рассыпался и привалил отверстие в стене. Полоса мягкой породы когда-то была промыта водным потоком. Провозившись полчаса, спутницы расчистили проход. И теперь из темного отверстия, забраться в которое можно было только согнувшись, тянуло сыростью, затхлостью и еще чем-то непонятным и от этого пугающим.

– Там какая-то мерзость, – пробормотала Кама.

– Кто бы сомневался, – ответила Эсокса. – Во всяком случае, отверстие наружу там точно имеется. Ну, давай, твори заклинание на то, чтобы видеть в темноте.

Заклинание не потребовалось. Хотя понятно это стало только примерно через лигу тяжелого пути. Коридор, в котором оказались спутницы, уж точно не был рукотворным. Пробивший его поток вымывал мягкие породы, обходя твердые, поэтому порой Каме и Эсоксе приходилось не только наклоняться, но и вновь раздеваться догола. Утешало лишь одно, что дно коридора было ровным и мягким от намытого за тысячи лет песка. А пролезая через очередное сужение пути, Эсокса пошутила, что радоваться следует еще и тому, что серьезная и опасная тварь через такое отверстие не пролезет. В ответ Кама предположила, что пролезет, ведь какая-то тварь уже пролезла и убила старателей, да и Кама, и Эсокса преодолевают эти препятствия, а уж они обе, в каком-то смысле, весьма опасные твари. Отсмеявшись, Эсокса заметила, что разговор не имеет смысла, поскольку они-то как раз пробираются туда, откуда опасность и угрожает, и как раз в этот момент Кама заметила свечение впереди.

Коридор постепенно становился шире, под ногами стало чавкать от сырости, а когда от сырости потемнели и своды, обнаружился источник света. Свет исходил от самого потолка и от стен, стекая по ним, подобно густому сиропу.

– Плесень, – определила Эсокса. – Глеба приносила мне пергаменты о пещерах Хурсану. Там встречается светящаяся плесень, но не такой яркости. Правда, непонятно, зачем ей свет. Даже светлячки в ночи светятся, чтобы привлечь других светлячков. А эта плесень привлекает другую плесень?

– Нет, – поморщилась Кама. – Кажется, все куда неприятнее. Смотри.

По скользкой светящейся поверхности ползали белесые крылатые насекомые. В слизи копошились личинки.

– Да, – сглотнула Эсокса. – Пусть светит, но без подробностей. Идем. Наверху вечереет, но мне бы хотелось найти место для отдыха посуше и, может быть, даже потемнее.

Места потемнее найти не удалось, но когда сырость под ногами обратилась в тонкий ручеек, у него образовались берега, на которых порой попадались относительно сухие камни. Зато идти стало легче. В следующие пять дней порой случалось пройти и двадцать, и даже тридцать лиг, хотя сапоги постоянно отсыревали и натирали ноги. В подземелье было не слишком холодно, и Кама давно бы разулась и шла прямо по водному потоку, если бы не пиявки и неприятные безглазые бледные рыбы, которые подрагивали у камней. Живности хватало и на берегу. Плесень начала сплетаться в белесые стебли, но вместо листьев выбрасывала жирные белые побеги, которые завивались кольцами, тянулись под сводами и напоминали червей. По этим побегам ползали огромные, с кулак, слизняки, такие же белесые жуки, многоножки и еще что-то живое и верткое. К счастью, своды пещеры становились все шире, и к ее стенам можно было не приближаться. Затем в стенах стали попадаться промоины, а потом и тоннели, из которых тоже струилась вода, отчего поток под ногами принцесс обретал если не характер, то уж, во всяком случае, некоторую глубину. Но сквозняк продолжал указывать на главную пещеру, отчего Эсокса то и дело беспокойно шутила, что если вода течет, то она течет вниз и они рано или поздно спустятся на такую глубину, откуда выбраться будет непросто, и о том, что те, кто назвал горы Митуту мертвыми, явно решили поиздеваться над подземными жителями.

Первого подземного жителя спутницы встретили утром шестого дня. Пещера в этом месте обратилась огромным залом, настолько высоким, что светящаяся плесень на его сводах была неразличима снизу, и от этого казалось, что над головой мутное и пасмурное небо. В зал выходило сразу несколько пещер, из которых текла вода, отчего поток наконец забурлил и даже вздумал пениться на крохотных порогах. На одном из них, напоминающем водопад высотой по колено, шум воды смешивался с чавканьем и рычаньем. Кама и Эсокса замерли. То, что шевелилось за водяной пленкой, могло быть и облезлой водяной крысой, и еще какой-то тварью, но оказалось ребенком. Он поднял голову и стал грызть живую, извивающуюся в его руке рыбу. В мгновение Кама успела рассмотреть обычную голову обычного, примерно десятилетнего мальчишки и в то же мгновение понять, что существо, завтракающее у них на пути, не было человеком. Голова существа была чуть удлинена, отчего немного напоминала помещенное на толстую, крепкую шею яйцо. И обычные, правда, странно маленькие округлые уши как будто располагались на ней выше и дальше к затылку, чем должны были располагаться. И нос этого существа был слишком маленьким, с проваленной переносицей, хотя и подрагивал, как будто его хозяин мог управлять им. Впрочем, подрагивали и уши. И рот с тонкими белесыми губами, такого же цвета, как все существо, шевелился. И зубы, странные зубы, напоминающие выставленные в ряд заостренные зубцы, мелькали, перетирая рыбью плоть, и синеватый, толстый язык шевелился между ними. И по пять пальцев на каждой руке, схожей по толщине мышц с человеческой, теребили добычу, выжимали в острозубый рот потроха, пронзали ее белесыми, звериными когтями. Только волосы на этой вытянутой голове не шевелились. Они лежали мокрыми прядями, свешиваясь на уши, но как будто росли только по центру головы, подобно лошадиной гриве.

Существо замерло, шевельнуло ухом, затем повело в сторону принцесс носом, повернулось, моргнув небольшими круглыми глазами, соединив совсем не по-человечески нижнее и верхнее веко на середине зрачка, окатило и Эсоксу, и Каму ужасом, но не собственным ужасом, а заставило их самих замереть, сжаться от невыносимого страха.

– Стреляй, – прошептала Эсокса Каме, выставившей перед собой самострел.

– Не могу, – выдавила сквозь сомкнутые губы та. – Это же ребенок!

– Стреляй! – повысила голос Эсокса, но уже в следующее мгновение существо огласило огромный зал истошным визгом, подпрыгнуло и через секунду исчезло в ближайшем тоннеле.

– Бежим! – прошипела Эсокса.

Они успели пробежать с четверть лиги и уже были у гранитного тоннеля, в который, бурля, ускользал поток воды, когда за их спиной послышался вой и топот. Кама оглянулась, успела разглядеть силуэты воинов, каждый из которых, не будучи высокого роста, превышал ее в плечах раза в два, неказистые, но настоящие копья у них в руках, и упала в воду, куда ее сдернула Эсокса.

– Держись! – крикнула принцесса Даккиты и метнула за спину глиняный горшок.

Грохот оглушил Каму, на мгновение ей показалось, что это не хитрая магия Кривого громыхнула у нее за спиной, а ее собственная голова лопнула, но даже едва не лишившись чувств, выбираясь из гудения в голове и груди, она понимала, что не лежит в водном потоке, а летит куда-то вниз.

– Идем! – закричала Эсокса, вытягивая ее за руку из небольшого озерца. – Бежим! Может быть, мы отпугнули их, но вода продолжает течь, значит, проход не закрыт, и сквозняк никуда не делся! Бежим!

В тот день они проделали не менее пятидесяти лиг. Погони не было, после водопада, в котором они пролетели не менее двух десятков локтей, плесень исчезла, поэтому Каме вновь пришлось наводить наговор на зрение. В этом тоннеле было холодно, очень холодно. Иней лежал на стенах, и даже поток воды бурлил первые двадцать лиг по обледенелым камням. Спутницы порой бежали, порой быстро шли, но при этом прислушивались к каждому шороху и присматривались к каждой тени, которых не могло быть в кромешной темноте, но и закоулки пещер, и попадающиеся ниши, куда не достигала сила заклинания, грозили им непроглядными тенями. После второго десятка лиг снова начала попадаться плесень, но и Кама, и Эсокса не останавливались, потому что возвращаться было некуда, и если бы хоть кто-то преградил им дорогу, они бы стали убивать. Но им никто не встретился. В тоннеле постепенно стало теплее, да и, кроме плесени, никакой другой живности больше не попалось. Когда Эсокса нашла сухое место, и спутницы привалились к стене, их ноги дрожали от усталости. Кама полезла к себе в мешок, достала один из двух оставшихся горшков и протянула его Эсоксе.

– Держи. У тебя лучше получается с этим управляться.

Дакитка повертела горшок в руках и, вытащив нож, стала примеряться к смоляной или восковой заливке на его горловине.

– Надо бы подковырнуть да взять с ложку содержимого, – объяснила Каме Эсокса. – Боюсь, что это снадобье будет очень полезным. И не только нам.

– Не вздумай, – предупредила ее Кама.

– Да ладно, – махнула рукой Эсокса. – Как мы ни падали, ничего не случилось. Я же не буду разбивать горшок.

– В этом-то и дело, – остановила ее Кама. – Или сохранять весь горшок, или лучше сразу отбросить его подальше. Если это действенная магия, отыскать состав зелья можно всегда, пусть даже он зашифрован и запутан. Главное, знать, что искать. Ты что, не поняла? Он грохочет и слепит не от удара, а от того, что его содержимое соединяется с тем, чем мы дышим!

– И точно, – осторожно опустила опасный предмет в мешок Эсокса. – Но как же тогда его делают?

– Не знаю, – покачала головой Кама. – Может быть, в воде, хотя смолой в воде его не закупоришь. Или, подобно кузнецам, которые порой работают с особыми металлами над пламенем или в дыму. В конце концов, это же горшок. Вдруг снадобье готовится, как варево? Пока горячее – не действует. Но, как только остынет, должно быть накрепко заклеено. Что сказал Кривой?

– Что это средство от атерских магов, – нахмурилась Эсокса.

– Надо оставить оба горшка, – заявила Кама. – Один, чтобы показать его силу. Второй, чтобы лучшие маги попытались открыть его секрет. Ты еще не поняла? С этими штуками воинства Эрсет пойдут на Анкиду! Или могут пойти.

– Вот уж не знаю, сбережем ли мы их на такой прогулке, – усомнилась Эсокса, вытягивая из мешка полоску вяленого мяса.

– Что это было за существо? – спросила Кама.

– Существо? – засмеялась Эсокса и вдруг тихо пропела дрожащим голосом: – Сонный стекает с небес порошок. Спи, моя радость, мой нежный цветок. В облаке прячется звезд пастушок. Ты – звездное устье, я – твой исток. В темных пещерах тяжел потолок. Плещется в черной воде малышок. Если я – стебель, то ты – лепесток. Если я – стебель, то он – корешок. Вырастет ужас, и вырастет страх. Вырастет в бездне из мальчика гах. Спи, моя радость, до этих времен что-то продлится, но только не сон…

– Что это? – не поняла Кама.

– Колыбельная, – ответила Эсокса. – Ее пела мне мама еще до того, как появилась Глеба. А я еще просила, чтобы и Глеба мне ее пела. Она отказалась. Сказала, что так можно накликать беду. У дакитов много сказок про подземный народец, про гахов.

– Кто они такие, гахи? – спросила Кама.

– То, что ты видела, – поежилась Эсокса. – Кто-то говорит, что они те люди, которые оказались запертыми в Донасдогама, когда Лучезарный сгинул. Кто-то говорит, что это уродцы, которых Лучезарный не довел до ума, как тех же этлу или даку. Кто-то говорит, что в Бледной Звезде, которая принесла на эту землю ривов и Лучезарного, были и иные существа, которым полторы тысячи лет назад не пришел срок, и вот они и есть гахи. Но почти все утверждают, что гахов не бывает. Мы с тобой их видели первыми за многие годы. Может быть, за полторы тысячи лет. Но в Сухоту они вроде бы не выбирались..

– Обычные дикари, – буркнула Кама. – Проживи ты тысячу лет под землей, может быть, и у тебя будут такие волосы, такие зубы, пальцы, нос, уши и глаза.

– Знаешь, – Эсокса закрыла глаза, – может быть. Но я оглянулась, разглядела взрослых существ. Они не похожи на выморочь, как эта белая рыба в воде. Они очень сильны, очень.

– Ну и что? – хмыкнула Кама. – Сколько их там? Тысяча? Даже две тысячи? Десять тысяч? Мы прошли примерно четверть пути, и вот уже нет ничего похожего! Думаю, что на Земле может быть зараза и пострашнее.

– Может быть, – согласилась Эсокса. – Если только все это не одна и та же зараза. Но согласись, что в каждом из этих отнорков могут быть такие же залы. А уж еды там навалом. Для них – еды.

Принцессы проходили в день от десяти до тридцати лиг. Еще несколько раз они натыкались на гахов, но лишь один раз были замечены. Им пришлось сражаться с десятью низкорослыми воинами, которые оказались неожиданно ловкими и быстрыми, к тому же носили на себе некоторое подобие кожаных доспехов. Спутницам удалось победить в той схватке, костяные наконечники и слабое дерево копий не могли противостоять мечам принцесс, к тому же черный клинок Камы наводил на них ужас. Но Эсокса была серьезно ранена в плечо, и Кама две недели выхаживала ее в грязной пещере, которую отыскала в одном из холодных залов, в то время как неподалеку бродили дикари, явно разыскивая обидчиц.

Дважды на спутниц нападали подземные твари, напоминающие калбов, разве только меньших размеров и безголосых, умеющих только рычать. Один раз крупная кошка прыгнула на голову Каме, и Эсокса, убивая ее, едва не воткнула стрелу в затылок спутнице, а потом обнаружила, что клыки кошки сочатся ядом. Через полтора месяца бывшие принцессы вышли на берег подземного озера и даже попали во что-то вроде леса, едва не оставив на его колючках всю одежду. А потом обходили озеро, забравшись по каменным осыпям высоко к стене, в которой, как показалось Каме, поблескивали рубины. На берегу стояли выстроенные из камня дома. Их было так много, что в какой-то момент Кама решила, что это город. По его улицам ходили гахи. В домах, покрытых светящейся плесенью, жили гахи. На лодках, сделанных из костей и обтянутых кожей, в темноту озера уходили на рыбную ловлю гахи. И даже распевали какие-то песни, негромко постукивая по обтянутым рыбьей кожей бубнам – гахи. Однажды, когда город стал таким большим, что уперся в стену и стал забираться по ней подобно осиным гнездам, спутницам пришлось пережидать, когда в городе наступит что-то подобное ночи, когда гахи скроются в домах и даже плесень на их стенах станет тусклой. Тогда они шли две лиги по воде вдоль берега, чувствуя, как с каждым шагом убывают их силы, а потом, едва не крича, срывали присосавшихся сквозь сапоги к их ногам пиявок. Через два месяца после начала пути они оказались примерно на противоположной стороне озера и нашли водяной поток, который катился им навстречу. Плесени над ним не было, и тоннель, в котором он струился, явно был вырублен из гранита. Вырублен и отшлифован. Кое-где под водой даже угадывались ступени. Гахов дальше не было. Стены возле устья этого потока были расписаны какими-то знаками. В тот день у принцесс кончилась пища. По прикидкам Эсоксы стояла середина последнего месяца осени.

– Твой сэнмурв был просто зверем отчаянной храбрости и смекалки, – заметила Кама, пережевывая последнюю горсть сушеных яблок. – Удивляюсь, как он добрался до Алу.

– Зверя ведет чутье, – прошептала Эсокса, которую бил озноб. – К тому же мы не знаем, этим ли тоннелем он двигался. Может быть, проход есть и на другом берегу озера? Или в куполе над ним? Ты могла представить себе, что бывают такие огромные пещеры?

– Нет, – пожала плечами Кама. – Я даже и в малых пещерах не бывала. Но что мы можем сказать о величине этого озера? Вдруг в темноте, в ста шагах от берега, оно кончается и мы шли длинным тоннелем, затопленным с одной стороны? Или там начинаются колонны, которые подпирают невидимый свод? В любом случае воздух тянется в этот тоннель, к тому же гахи, кажется, не ходят сюда, видишь эти рисунки?

Кама поднялась, подошла к намалеванным на стенах линиям, прищурилась. Плесени здесь было уже мало, и разобрать что-то оказалось сложно. Пришлось щелкнуть пальцами и пробормотать заклинание. Под ногами что-то блеснуло. Кама наклонилась, наполнила горсть камешками.

– Кажется, у них тут алтарь, – обернулась она к Эсоксе. – Знаешь, мы еще не вышли наружу, а уже разбогатели. К тем смарагдусам, которые мы взяли в самой первой пещере, можно добавить рубины, сапфиры и даже алмазы. Надеюсь, нас никто не обвинит в воровстве?

Эсокса ничего не ответила. Кама бросилась к ней, но она лишь стучала зубами и дрожала. Кама наклонилась.

– Даже если все озеро Аабба уйдет под землю, оно не наполнит эту пропасть и на десятую часть, – раздавался шепот. – Даже если все озеро…

Эсокса пришла в себя к концу осени. Несколько дней Кама несла ее на руках по гранитному желобу. Когда силы иссякали, сидела рядом. К счастью, в воде иногда мелькала слепая рыба. Конечно, грызть ее, подобно гаху, Кама не могла, но она распластывала ее ножом и ела сырой сама и, порубив в кашицу, вкладывала в рот Эсоксе. Когда та, наконец, открыла глаза и обнаружила не мутный, а бесконечно усталый взгляд, Кама и сама едва сдерживалась, чтобы не упасть и не закрыть глаза навсегда.

– Сколько мы прошли? – прохрипела Эсокса.

– Много, – ответила Кама. – Я, конечно, не могу сказать точно, но, кажется, осень подходит к концу и мы дошли до нужного нам места почти два раза. Во всяком случае, по расстоянию выходит именно так.

– А где мы теперь? – спросила Эсокса.

Кама наложила на нее заклинание и протянула руку перед собой:

– Смотри! Я как раз надеялась, что ты очнешься. Дальше мне тебя не унести.

Эсокса медленно встала. Гранитный тоннель, который длился не менее полусотни лиг, закончился в высоком зале. Но не закончился водяной поток. Теперь он падал из желоба, выходящего из стены, что перегораживала зал почти под самый потолок. Оттуда пробивался странный свет. Не свет от слизи, но и как будто не дневной. Впрочем, какой он, дневной свет? Там, где рукотворная стена касалась стены пещеры, в нее были забиты бронзовые скобы.

– Там магия, – прошептала Эсокса, покачиваясь. – Я не слишком сведуща в ней, но чувствую. Смотри, мурашки бегут по телу.

Рука Эсоксы была тонкой, мурашек Кама на ней не разглядела, но кивнула. Ей и самой казалось, что ее засунули внутрь амулета, накачанного под завязку мумом.

– Сквозняк оттуда, поэтому нам больше некуда идти, – сказала она.

Они забирались наверх с час. Эсокса часто останавливалась, повисала на скобах и как будто засыпала. Кама поднималась снизу и всякий раз боялась, что дакитка упадет, поддерживала ее, рассматривала покрытую пеплом времени кладку, падающий вниз поток воды, каменный желоб, в котором вплоть до самого отверстия в стене, из которого он торчал, были установлены вращающиеся колеса.

«Мельница, – подумала она. – Зачем здесь мельница? Что она мелет? И что же за мастер придумал такую машину, что она работает уже тысячу лет, как его нет на этой земле? Даже полторы тысячи лет!

По самому верху стена была огорожена стальными поручнями. Эсокса тяжело перевалилась через край, Кама поднялась за ней и замерла. Ширина стены была с десяток локтей. Очерченная стальными поручнями с двух сторон, она перегораживала пещеру, из которой выбрались Эсокса и Кама. Но эта пещера была лишь углом огромного зала, и сама стена, изгибаясь, отсекала еще один такой же угол, расположенный по левую руку от спутниц, но все остальное…

Громадный зал или грот уходил в правую сторону от подземных путешественниц и терялся вдали. Ширина его была не менее двухсот локтей, а длину определить было невозможно. На рукотворных, тщательно скругленных и как будто усиленных странными, с металлическим блеском балками сводах сияли мертвенным, странным светом стеклянные или магические ящики с закругленными углами. И они тоже вместе с гротом или залом уходили вдаль. Желоб, выходящий из стены, продолжался и внутри нее, пересекал все двести локтей пространства и уходил в противоположную стену. Внутри желоба на всей его длине медленно вращались колеса. Внутри грота или зала была пустота.

– Что это? – спросила Кама.

– Донасдогама, – прошептала Эсокса. – Мастерская Лучезарного. Смотри на стены! На стены смотри!

Кама пригляделась. Противоположная стена была покрыта резьбой по камню. Прямые и горизонтальные линии делили стену на прямоугольники, и на каждом было тщательно вырезано какое-то изображение и высечены руны.

– Это очень древнее письмо, я не могу его читать, – с досадой произнесла Кама. – К тому же руны мелкие и далеко.

– Не нужно читать, – прошептала Эсокса. – Смотри на изображения. Видишь? Это гахи. Почти одни гахи. С оружием и в доспехах.

Кама замерла. На камне и в самом деле были вырезаны гахи. Не только, иногда глаз выхватывал каких-то чудовищ, некоторые плиты были отшлифованы до черного блеска, некоторые словно выполнены из стекла, но большая часть резьбы изображала гахов. Правда, они отличались от тех, которых Кама и Эсокса встречали в подземельях – скорее напоминали даку, уж во всяком случае выглядели более зловеще, чем дикари у подземного озера.

– Это соты, – прошептала Кама. – Я не знаю, что в каждой из них, но их пятнадцать рядов в высоту, а конца им я не вижу. И, кажется, правее они устроены в обеих стенах. Но откуда тогда взялись гахи в подземелье и нечисть в Сухоте?

– Вон, – протянула руку Эсокса. – Видишь трещины в стене? Беда у Змеиной башни не миновала этих хранилищ. Некоторые соты разрушены.

– Но как же они выбрались оттуда? – не поняла Кама.

– Как-нибудь, – стиснула зубы Эсокса. – Мне нехорошо здесь. Как-нибудь. А гахи могли выбраться. Посмотри, вниз уходят такие же скобы.

Кама шагнула к краю стены, наклонилась, увидела скобы, торчащие из нее, протянула руку, чтобы коснуться верхней, и почувствовала удар, после которого все провалилось в темноту.

Когда она пришла в себя, Эсокса сидела напротив. Лицо и руку саднило. Кама взглянула на кисть, она вздулась от ожога, но блестела от мази.

– Не бойся, – скривилась в мучительной улыбке Эсокса. – Лицо не так сильно. Это магия, девочка. Туда так просто не проникнешь. Оттуда, наверное, можно. А туда нет. Ты лежала без чувств часа два. Меня тошнит, но живот пуст, так что я уже посматривала, не отгрызть ли твою руку? Сыровата, но все ж какая-то еда.

Кама тяжело села.

– Смотри, – Эсокса вытащила из кошеля несколько медных монет и бросила их через плечо. Засверкали искры. Монеты, которые должны были упасть на пол зала, вдруг замерли на уровне стены, задрожали, посветлели, потом раскалились, расплавились и рассеялись дымом.

– Здесь можно забавляться! – заметила Эсокса. – Вот.

Она загребла пыль со стены и так же сыпанула ее через плечо. Пламя вспыхнуло на секунду у нее за спиной.

– Очень сильная магия, – прошептала Эсокса. – Если Лучезарный вернется, даже не знаю, как с ним справиться без Энки.

– Подожди, – Кама не могла поверить. – Ладно, допустим, что гахи, вырвавшиеся из этих склепов тысячу лет назад, а может, и раньше, выбрались оттуда, потому что эта магия пропускает в одну сторону. Во всяком случае, становятся понятными их подношения в начале тоннеля. Кто-то попытался вернуться и сгорел заживо.

– Низкий поклон всеблагому Энки, – засмеялась и закашлялась Эсокса.

– Но как миновал эту магию твой сэнмурв? – воскликнула Кама.

– Он не мой, – покачала головой Эсокса. – Но он оказался или умной, или удачливой тварью. Сквозняком веет оттуда, – она махнула рукой на вторую стену. – И, кстати, за той стеной эти соты продолжаются, но они все разрушены. И их не так много. Сотни по три с каждой стороны. А дальше – такая же магия, только она перегораживает пещеру вертикально. За ней – темнота. Кажется, нам туда.

– И ты думаешь, что нам повезет, как сэнмурву? – спросила Кама.

– Надеюсь, – ответила Эсокса. – Я бросала монеты, они пролетают насквозь. Но с той стороны – вал из тлена и костей. Обгорелых костей. И еще, ты чувствуешь? Очень холодный ветер с той стороны. Очень.

– Если выход близко, то ничего удивительного, – вздохнула Кама. – Зима.

– А у нас нет теплой одежды, – усмехнулась Эсокса. – И там, кстати, нет скоб, чтобы спуститься. Внизу ворота, их не видно отсюда, желоб загораживает, но они закрыты изнутри на засов и замки. Так что нам они не помогут.

– Спустимся по веревке, – с трудом поднялась Кама. – И зачем нам ворота? Ты ведь не собираешься выходить отсюда через ворота Донасдогама?

– А поднимемся из провала в Алу мы тоже по веревке? – спросила Эсокса.

Глава 28

Диафанус

Их осталось шестеро. Волуптас, Вискера, Игнис, ханей Сманад, Ирис и еще не пришедший в себя после последнего боя взъерошенный мальчишка Арденс. Даже дождь, который к вечеру ливанул снова, не пригладил его вихры. Уходить в Тимор с остальными детьми он отказался. Шатаясь от усталости, вместе с Игнисом и Сманадом закапывал могилу погибших мальчишек, аккадца и данайца, потом забрался на лошадь и двинулся за остальными. Волуптас не произнес ни слова. Только отъехав на пять лиг, остановил уменьшившийся отряд у сторожевой аббутской башни, половина которой сползла от ветхости в затянутый ряской пруд, и дал команду разводить внутри нее костер. Дождь и не думал прекращаться, вместе с дождем накатывал вечер, но стена башни прикрывала от ветра, а огонь согревал.

Волуптас разделся до пояса, скинул сапоги и, прижав к себе небрежно зашитой культей куртку и рубаху, потянул из ножен меч.

– Дождь кончится через час, – сказал он. – Мой обрубок никогда еще меня не обманывал. По одному к воде, чтобы ополоснуться. Кто слишком устал, может обождать до утра, но у костра окровавленная одежда спечется в кору, хрустеть будет на ходу.

– Меч зачем взял?! – крикнула ему Вискера.

– Он всегда со мной, – откликнулся Волуптас. – Так спокойнее. Одной руки нет, зато другая с оружием.

Через час все шестеро сидели у костра, исходя паром и слегка подрагивая от холода, который старался уцепиться за их плечи. Кто-то жевал солонину, Сманад медленно потягивал из фляжки, судя по стекленеющим глазам, крепкое пойло, Ирис притащила жердь, повесила на нее котелок с водой, уперла деревяшку в стену башни над костром.

– Горячего хочу, – неизвестно кому сказала она и высыпала в воду горсть сушеных яблок. – Погреться изнутри.

– Не тем ты собралась греться, девочка, – пьяно пробормотал Сманад.

– Кончится война, – протянула Вискера, поглаживая через распущенный ворот котто грудь, – возьмешь свою долю добычи, найдешь тихое место, купишь дом, познакомишься с хорошим парнем, который возьмет тебя в жены, он-то и согреет тебя и снаружи, и внутри. А до тех пор – увы. Ничего не получится.

Игнис посмотрел на воительницу. Она словно ждала его взгляда, улыбнулась, потом повернулась к ханею, но тот продолжал ласкать в ладонях фляжку, посмеиваясь своим мыслям.

– Война уже почти закончилась, – начал говорить Волуптас. – Как я понял, все решится в ближайшие дни. У Аббуту. Слагсмал там, Джофал будет там завтра или послезавтра. Эти бравые конники, скорее всего, попробуют пощипать их с тыла, но вряд ли у них это получится. Там будет двести тысяч, большая сила. Большая и бессмысленная.

– Почему? – спросил Игнис.

– Ты же сам знаешь, – усмехнулся Волуптас. – На той стороне у Ардууса сил столько же, а то и больше. С такой силой можно только обороняться, а нападать надо или с большей силой, или с большим умом. Не заметил за северянами ни того ни другого.

– Будь у них ум, они и по сей день бы пиратствовали и пьянствовали между разбоями, – подала голос Вискера.

– Если ума мало, он легко уносится ветром, – пожал плечами Волуптас. – Но сейчас разговор о другом.

Однорукий подтянул к себе мешок, вытянул оттуда кожаный нагрудник, бросил его на камень, а потом один за другим достал и высыпал на кожу семь кисетов с монетами, называя каждого из погибших.

– Данаец, чтобы я так владел копьем, жаль, что с одной рукой это несподручно. Аккадец – глупая смерть не делает человека глупее, но слезы за него льются горше. Два братца хапирру. Я думал, что они умеют только метать ножи, а они умели сражаться. Лигурр. Не знаю, гордилась бы бывшая империя своим сыном, но он ею гордился и не опозорил ее. Тирсен, который вовсе не умел сражаться, но принес пользы столько, что, потеряв его, я словно второй раз потерял свою руку. И лив, – Волуптас бросил быстрый взгляд на Ирис. – Бывают люди, которые спускаются в пропасть. Бывают те, что идут по равнине. А бывают те, что поднимаются вверх. Жизнь сталкивала этого лива в пропасть, но он поднимался из пропасти. А кто где и кем умер, тот так и тем и останется. Все.

Волуптас пригладил ладонью кучу монет, после чего быстро разделил ее на шесть частей. Подозвал Ирис, с ее помощью наполнил шесть кисетов и бросил каждому. Седьмой кисет, пустой, отправил в огонь. Обхватил на мгновение плечи, пробормотал что-то неслышное для Энки.

– Все, – повторил Волуптас. – Я вас отпускаю. Завтра можете отправляться домой, если он у кого есть.

– Почему же? – удивился Арденс. – Я только-только…

– Все, – повысил голос Волуптас. – Вольных охотников больше нет. Нет войны, нет вольных охотников. Когда я собирал воинов и охотился на работорговцев на юго-восточном берегу моря Тамту, я никогда не терял больше трех человек. Сейчас я уже потерял семерых, хотя никогда у меня не было таких воинов. Война закончена, прощайте.

– Война еще не закончена, – подал голос Игнис. – Завтра или послезавтра будет битва. Уж не знаю, насколько глупы свеи, анты и венты, но не может такое войско просто развернуться и пойти по разоренной земле восвояси. Что они будут есть по дороге? Грабить уже некого. Если же северяне отправятся на Махру, война не закончена.

– Не отправятся, – подал голос ханей. – Дух вышел.

– Дух? – удивился Арденс.

– Дух, – кивнул ханей, который до этого вряд ли сказал три или четыре слова. – Не тот дух, что покидает тело через неделю с небольшим. Другой. Тот, что заставляет сражаться. Это сразу видно, есть дух или нет. Кстати, и из тебя, Волуптас, дух вышел. Или выходит. Как раз теперь. Поэтому ты и прощаешься.

– Нет, Сманад, – покачал головой Волуптас. – У тебя змеиный взгляд, может быть, ты видишь глубже других или смотришь, как змеи, снизу, но ты не прав. Дух из меня не вышел. Просто, – однорукий подбросил серебряный кружок с изображением Донасдогама, – у меня к этим торговцам свой личный счет. И я никого не хочу и не могу просить платить по моему счету.

– Не иначе эти торговцы мертвечиной пытались купить тебя по частям, – захрипел в тихом смехе ханей.

– Ты пьян, – спокойно ответил Волуптас. – Я все сказал.

– Я останусь с тобой, – вдруг проронила Ирис. – Хотя бы до тех пор, пока ты не скажешь, что надо остановиться.

– Почему? – нахмурился однорукий.

– Каждый должен заниматься тем, что он умеет лучше всего, – ответила Ирис. – Я точно знаю, что лучше всего умею убивать.

– Ты детей должна рожать, – тихо засмеялась Вискера.

– Научусь и этому, – прошептала Ирис. – А пока – только убивать. С Волуптасом мое умение принесет пользу. Пользу этой земле.

– Чужой земле, – протянула Вискера. – Хотя если своей земли не осталось, то какая разница… Я тоже никуда не пойду. Разве можно оставить такого бравого рубаку?

– И я, – заторопился Арденс. – Мне некуда идти. Не хочу глупой смерти и глупой жизни. С тобой, мастер, я хотя бы могу не беспокоиться о глупой смерти.

– Волуптас не прикроет тебя щитом от врага, – забулькал пьяным смехом Сманад.

– Нет, – улыбнулся и вытер рукавом вспотевший лоб Арденс. – Я не об этом. Если я погибну, это не будет глупостью. Рядом с Волуптасом. Я никогда еще не чувствовал себя нужным. Как теперь.

Однорукий, Вискера и даже Ирис посмотрели на Игниса.

– Что молчишь, Асаш, – спросил Волуптас Игниса. – Я думал, вы уйдете все, а одного тебя даже неловко отпускать.

– Почему же одного? – удивился Игнис. – Разве ханей остается?

– Не знаю, – буркнул Сманад, закрыл глаза и поправил воротник куртки. – Я пьян. Разве можно принимать такие решения на пьяную голову? Решу утром.

– А я теперь, – проговорил Игнис.

– Что тебе сказал Йор? – спросил Волуптас. – Конечно, если это не секрет. Не то чтобы я хотел знать, хотя знакомство с этим дакитом сделает любому честь, но ты окаменел, когда услышал его слова.

– Я отвечу, – пожал плечами Игнис. – Этого дакита я раньше не знал. Но меня, как выяснилось, знал он. Я считал, что вся моя семья погибла. Он сказал мне, что жива моя сестра. Или была жива. И сказал, куда она отправилась. Тебе приходилось, старшина, узнавать, что жив близкий человек, которого ты считал мертвым?

– Нет, – протянул Волуптас. – У меня все больше случалось наоборот. И, кстати, подобные переживания мне уже не грозят. Мой единственный близкий человек – это я сам. Так что, с тех пор как я простился с собственной рукой, смею надеяться, что я даже в смерти обойдусь без расставаний. Ну и что ты собираешься делать? Искать свою сестру?

– Скорее всего, – кивнул Игнис. – Но если ты пойдешь на юг, на Ардуус, или на край Светлой Пустоши, то нам с тобой будет по пути. Пока я с тобой.

– Тогда спать, – приказал Волуптас. – Дождь стихает, а завтра может случиться тяжелый день.

– А как же дозор? – вскочил с места Арденс.

– Спи, – подала голос Вискера. – Я бросила насторожь. Никто не приблизится незамеченным, а маги в такую погоду сидят в своих башнях.

– Почему я не стал магом? – горестно вздохнул Волуптас.

– Почему ты, красавица, раньше не бросала насторожь, – пьяным голосом пробурчал Сманад. – Сколько бессонных ночей я потратил впустую…

Утро неожиданно встретило шестерку солнцем и чистым небом. После недолгих сборов Волуптас достал поганую дудку и выдул из нее долгий звук.

– Куда теперь? – спросил Игнис, когда Волуптас забрался в седло.

– Пока на юг, чуть забирая к западу, – ответил однорукий. – По тележной колее. До Азу здесь два дня пути, но до Светлой Пустоши чуть меньше. Она выплескивается на этот берег полосой в сотню лиг и глубиной десятка в полтора. Точно между Аббуту и Уманни. Так что блуждать можно долго. Но мы идем по следам. Вряд ли кого догоним, но можем встретить. Для торговцев тленом эта бойня у нас за спиной – завидный удел. Просто так они от нее не откажутся.

Волуптас оказался прав. Когда солнце уже готовилось опуститься за выжженный горизонт аббутских и касадских земель, навстречу отряду показался обоз из десяти подвод. Телеги были пусты, но на каждой лежал мешок, и Волуптас, чуть наклонившись, чиркнул клинком по первому же из них, заставив хмурого бородача выхватить самострел. Нажать на спуск тот не успел, Ирис была быстрее. У прочих возниц такого оружия не оказалось, а с обычными мечами они были не противники спутникам однорукого. Десять трупов были сброшены с повозок тут же, лошади выпряжены и отправлены на свободу, которой им, может быть, не очень-то и хотелось.

– Вот так, – встряхнул кисет, набитый эрсетским серебром, Волуптас. – Считай, что уже не зря задержались на этой войне. Еще день, два, ну пусть неделя, и мы очистим берег от мерзости.

– Зачем им трупы? – с дрожью спросил Арденс.

– Не знаю, – ответил Волуптас, но потом добавил: – За горами Балтуту, за Сухотой и горами Митуту лежит земля Эрсет. Я не буду повторять разные истории или выдумки о ней, но кое-что тебе скажу. То, в чем я сам уверен. То, что я видел своими глазами. Там есть воины, которых кормят человечиной. Только не думай, что ее как-то готовят, запекают на костре или варят в котле. Нет. Ее поставляют свежей. Совсем свежей. То есть живой. И воин, который хочет есть, потому что его не кормят, получает кого-то вроде тебя. Или кого-то вроде Ирис. Или какого-нибудь старика. Или женщину, может быть, похожую на твою соседку, которую, наверное, убили северяне. Вот и вся его пища. Нет. Никто его не заставляет ее душить или пить ее кровь. Есть люди, которых трудно заставить делать такое. Очень трудно. Они скорее готовы умереть сами, чем сделать нечто подобное. Но за высокой оградой этот воин – не один. Там их сотни. И все голодные. И вот, когда все они бросаются на жертву и начинают рвать ее на куски и есть, вдруг оказывается, что то, чего ты никогда бы не сделал один, в толпе как бы делается само собой. Сначала ты морщишься. Потом, когда у тебя от голода кружится голова, ты уговариваешь себя, стыдишь себя. А потом ты вдруг приходишь в себя сытым и пьяным, потому что убийство и великая мерзость пьянят покрепче вина, и понимаешь, что ты переступил через себя и никогда уже не вернешься к себе прежнему.

– Зачем это? – спросил, дрожа, Арденс.

– Чтобы истребить в воине жалость, – глухо бросил Волуптас. – Чтобы ничто не останавливало его. Ни старик, ни женщина, ни ребенок. Чтобы он мог убить любого. Чтобы стал зверем!

– Это хорошо или плохо для войска? – подала голос Ирис.

– Плохо, – ответил Волуптас.

– А мне кажется, что хорошо, – рассмеялся ханей, который с утра без долгих рассуждения занял место в строю. – Армия зверей – это ужас, который надвигается на врага! Это смерть! Божья кара!

– Может быть, – хмыкнул Волуптас. – Но не стоит сажать на стол поющую птицу, она не только поет, но и гадит. Тем более если птица не поет, а каркает. Ничто не остановит зверя – ни старик, ни женщина, ни ребенок. Но иногда именно они должны останавливать даже зверя. Хотя бы если они у него за спиной и он защищает их. Если старик – его отец, женщина – его жена, а ребенок – его сын. Но зверю на это наплевать. В этом его слабость. К тому же даже зверь знает, что такое страх.

– А ты сам-то многих загрыз, когда обучался воинскому мастерству в Иалпиргахе? – спросил со смехом Сманад. – Ты так рассказывал, я будто сам там побывал! Многих загрыз, старшина?

– Не слишком, – холодно улыбнулся Волуптас. – Я как-то обходился собственной рукой.

На следующий день отряд подошел к границе Светлой Пустоши. Ни тропой, ни линией, ни межевым столбом, ничем не была отмечена та граница, но когда Волуптас придержал коня, все поняли; вот это серое поле, и заросли ольхи у болотца, и роща на взгорке, и узкая речка, это уже не аббутская земля, а чужая. И даже колея от подвод, которая вела дальше, здесь была вдавлена в землю, как будто возницы всякий раз собирались с духом, чтобы перейти с разоренной земли на землю, наполненную ужасом.

Волуптас снова дунул в дудку, но никакого отряда не дождался, что немало обрадовало Арденса, но как будто оставило равнодушными всех остальных. Волуптас подал лошадь вперед, отряд пересек границу, лошади вели себя нервно, но Арденс уже через пять минут начал беспокоиться и задавать вопросы, пытаясь выяснить, отчего он не чувствует разницу между простой землей и землей Светлой Пустоши?

– Увидишь еще разницу, не сомневайся, – успокоил его Волуптас. – С этого берега она и в самом деле неразличима почти. Вся мерзость по Светлой Пустоши из середины расползается, а тут река. Считай, что граница. Но только здесь можно пересечь ее на обычной лошади, в любом другом месте скотина взбесится, но не пойдет. Если, конечно, она сама не той же породы. Все прочее, видения там разные, страхи, все это есть, но по-разному схватывает. А вот чем схватывает всех, сейчас ты не почуешь, потому как смерть вокруг. Сейчас в чем-то вся Аббуту, как Светлая Пустошь. Но в лучшие годы – перешагнул границу – и словно отрезало; всякая тварь – другая. Обычная муха кусает, боль будто от укуса осы. Оса кусает – опухоль с два кулака – словно от укуса змеи. Змея укусит – и вздохнуть не успеешь. Так что… всякая гадость – в радость, а всякая радость – в гадость.

…К вечеру отряд вышел на берег реки. По ней плыли вздувшиеся трупы.

– Битва при Аббуту? – напрягся Игнис.

– Нет, – отмахнулся Волуптас. – Эти давно уже плывут. От самого Тимора. Выходит, не обманул меня ардуусский воевода. И вправду разбили там северян.

– Лодок нет, – заметил Сманад. – Судя по следам, телеги разворачивались здесь, сгружали трупы здесь, но лодок нет.

– Подождем, – ответил Волуптас. – Под утро будет туман, подудим. Если выплывут, возьмем. Посмотрим на этих торговцев. Кто первый в дозоре?

– Я, – сказал Игнис.

– Смотри, – предупредил Волуптас. – Мы тут за холмом, в распадке. Кажется, получится горячее приготовить, принесем тебе.

Игнис передал лошадь Арденсу и остался на берегу. Азу несла трупы, которые то и дело покачивались в воде, спокойно и неторопливо. Река раскидывалась на три сотни локтей, противоположный берег рядом – хороший стрелок возьмет, но ни лодок на нем, ни души. Да и что разглядишь, он высокий, только и видно – гребень да какие-то кусты на нем. Желтые, потому что осень. И ночью уже прохладно.

Вискера пришла в сумерках. Бросила в траву пару тонких войлочных одеял, подала котелок похлебки, черствую лепешку. Пир для походной жизни. Дождалась, когда Игнис съест, сходила к воде, сполоснула, засмеялась сама себе.

– Надо же, мою посуду. Да еще в воде, в которой плывут трупы.

– Перстень не обронила? – спросил Игнис.

– Какой перстень? – обернулась Вискера.

– Вот такой, – поднял он руку и дал воли нутру, на секунду выпустил пламя. Перстень на его пальце загорелся огнем и на ее – тоже.

– Неужели не боишься? Даже здесь не боишься? – улыбнулась она, потом развернулась и бросила котелок в траву. – Вот ведь, перемывать придется. Держи!

Перстень полетел к нему. Игнис поймал его, осмотрел. Ни заусеницы, ни иголки. Надел на палец рядом с первым. Вода казалась серой, на ее фоне стояла Вискера. Наверное, бывают женщины красивее, но он их не встречал.

– Не боюсь, – ответил он. – Ты ведь мне клеймо Слуг Святого Пепла нарочно показала? Захотела, давно бы убила.

– Конечно, – кивнула она. – Еще думала, спугну или нет? Только не зарекайся, а вдруг я вела тебя поближе к Ардуусу или к Светлой Пустоши? Вдруг привела уже?

– Ты другая, – заметил он. – Не такая, как все.

Она замерла, прикусила губу, наклонила голову.

– На тебя ведь покушались двое?

– Двое, – согласился Игнис. – И оба раза неудачно. Один раз меня спасла мать. Другой раз – девушка, моя спутница.

– Так и будешь всю жизнь за юбки прятаться? – спросила Вискера.

– Как получится, – ответил Игнис. – Но если юбку скинешь, я спрячусь за нее.

– Я в портах, – рассмеялась Вискера. – Или, думаешь, раздеться не решусь?

– Ты не такая, как все, – повторил Игнис.

– Я другая, – согласилась она, снимая и отбрасывая пояс с оружием. – Но это не потому, что я лучше их. Я хуже. Много хуже.

– Но моложе, – сказал Игнис.

– Я старше их всех, вместе взятых, – сказала она и распустила завязи. На холодную траву упали порты, котто. Полетело нехитрое белье. Обнаженная женщина, которая была, по ее словам, старше их всех, а телом – прекраснее любой из них, кто пытался убить его, и из тех, с кем был Игнис за всю свою жизнь, засмеялась, обернулась, словно хотела показать себя, сделала шаг, другой и вдруг погрузилась в воду. Проплыла с пару десятков локтей по воде, в которой плыли трупы, вернулась к берегу, вышла из воды горячая и живая и пошла к Игнису…

За полночь, когда уже звезды пытались освещать темный берег, Игнис вспомнил про смену.

– Успокойся, – она прижималась к нему, словно пыталась прирасти. – Я твоя смена.

– Расскажи, – попросил он.

– Рассказать? – она задумалась, приподнялась на локте, нависла над ним в темноте. – Как же ты еще молод… Не могу поверить…

– Ну, и ты ненамного меня старше, – засмеялся он.

– На будущее, – прошептала она ему на ухо, – не верь никому. Даже тогда, когда можно верить. Вот, Волуптасу можно верить, Ирис можно верить. Они оба хлебнули такого, что теперь словно в панцире пребывают. В панцире из собственных потрохов… Арденсу верить нельзя. Не по лжи его, а по молодости. Он еще сам не знает, цветок из него вырастет или чертоплох. Сманаду нельзя верить. Он не тот, кем кажется. Совсем не тот… Но не верь никому. И Волуптасу и Ирис – тоже. Не для того, чтобы уберечься. Чтобы не привыкать. Привыкнешь к одному, не убережешься от другого.

– А тебе можно верить? – спросил Игнис.

– Мне можно, – ответила она. – Но только сегодня и завтра. Потом уже нельзя.

– Почему? – не понял Игнис.

– Потому что потом меня не будет.

– Для меня? – напрягся Игнис.

– Вообще не будет, – вздохнула Вискера. – Для тебя в том числе. Нет, я буду, но … но не так. Да и что там, считай что и не буду вовсе. Разве это дело – отголосок аромата… Это почти ничто…

– О чем ты? – не понял Игнис.

– Нас было пятеро, – стала она говорить. – Я последняя. Первая пыталась убить тебя. Вторая убила подобного и мне, и тебе одновременно. Третья пыталась убить подобную тебе на севере. Не смогла. Четвертую убила твоя спутница. Я последняя. Эта твоя спутница… Я знала, что она не даст тебя в обиду, когда посылала четвертую. Поэтому не пошла сама. Не буду говорить много, но тебе повезло. Такой спутницы не было ни у кого много тысячелетий. И ты молодец, что не отпускаешь ее подарок, и сейчас лежишь на нем? – Она засмеялась весело, но с легкой обидой. – Как будто спишь сразу с двумя. И каково это?

Он промолчал.

– Нас было пятеро, – продолжила она. – До этого я была одна. Очень долго. Ты не представляешь, как долго. Орден Слуг Святого Пепла растратил себя много лет назад. И я жила сама по себе, пока не пришел он. Тот, кто имел власть.

– Тот, кто имел власть? – не понял Игнис.

– Их несколько таких, – прошептала Вискера. – Не все они способны накидывать удавку, не все из тех, что способны, делают это, но у них есть власть. И он накинул. На меня. И опять заставил делать то, что я делала очень давно.

– Орден Слуг Святого Пепла, – напомнил Игнис.

– Я об этом и рассказываю, – засмеялась она. – Когда-то, очень давно, он был инквизитором. Я и другие были его орудием. Грязным, но безотказным. Потом многое изменилось, он исчез. Умер, уехал, пропал. Он это может. Я была свободной много лет. Последней из них. Но несколько лет назад он снова появился. И заставил меня. Сделал должницей. Он умеет. Он очень опасен. У меня был маленький домик в Самсуме. Он привел ко мне четырех женщин, велел меня учить их. Поставил всем четверым клеймо. У меня оно уже было. И я научила их многому. Магия помогала мне. Да женщин легче учить, они порой, как глина, подчиняются всякому прикосновению… Пока их не закалишь. А потом пришло время трудиться. Но он был очень недоволен нами. Очень. И теперь он рвет и мечет! И это страшно! Но не мне. Я свободна. Знаешь почему?

– Почему? – спросил Игнис.

– Деревяшка за твоей спиной, – прошептала Вискера. – Он смотрел за мной и повелевал мною на расстоянии, но я стала свободной с того мгновения, как ты скрестил ее с моей палкой в Ультиматусе. Может быть, я свободна лишь до тех пор, пока рядом с тобой. Но это не важно. Теперь не важно. Свобода – это сладость. Как любовь…

Она помолчала, затем продолжила:

– Еще страшнее, что таких, как он, несколько. И они рвут эту землю на части. Хотя и не все…

– Вас было пять, а их…

– Шесть, – ответила она. – Пять Слуг Святого Пепла. Последних слуг. Таких, как я, – не пять. А больше. Хотя и не столько, сколько было на поле под Бараггалом. А ведь я тоже была там…

Он замер. Потом пересилил себя и спросил:

– А эти шестеро…

– Я могу назвать имя одного, – прошептала она. – Того, кто правил мной. Когда я покину это… – она так и произнесла «это» и погладила себя по груди, провела руками по лицу, бедрам, коснулась лона, – он потеряет меня совсем. А потом… потом как повезет. Ты этого уже не узнаешь.

– Кто он? – спросил Игнис.

– Подожди, – она снова прижалась к нему. – Еще раз. Послушай. Ты должен понять. Я должна была убить тебя. Потому что в тебе камень.

– Перстень помогал найти меня? – спросил Игнис.

– Перстень не для этого, – рассмеялась она. – Он для другого. Хотя и помогает немного. Властитель говорит, где искать таких, как ты. Он не всегда может сказать точно, но указывает направление. А потом… Разве ты еще не понял? Да, ничего не получилось. Благодаря твоему мечу, твоей покровительнице… Этого он предусмотреть не мог… Хотя он мудр. Он пустил слух, что камни Митуту надо омывать кровью… А на самом деле он хотел их заполучить для себя.

– Зачем? – нахмурился Игнис.

– Чтобы иметь больший вес, – пожала плечами Вискера. – Когда вернется Лучезарный, каждый из его бывших подручных хочет иметь больший вес. Хотя я не копалась в их мыслях.

– Лучезарный вернется? – спросил Игнис.

– Он никуда не уходил, – прошептала Вискера. – Да, большая его часть сгинула, но его тень… Она и по сей день бродит по Земле, ждет своего часа. И даже я его тень. В малое степени. И ты его тень – в еще более малой степени.

– Для чего перстень? – спросил Игнис.

– Приманка, – вздохнула Вискера. – Приманка для камня. Камней было шесть. Точнее, семь, но седьмой сгинул или затаился полторы тысячи лет назад. Осталось шесть. Колдун, имени которого никто не знает, собрал их, но не сладил с ними. Но он был готов к тому, что не сладит. И отправил их на тысячу лет вперед. А потом еще и сумел подправить их ход. Не знаю, что он планировал и кто он такой, но не только он готовился. Готовились и те, кто жаждал силы камня. Из шести камней четыре попали на тех, кто хотел, чтобы они попали на них. Или на тех, кто был подготовлен для этого.

– И кто же они? – спросил Игнис.

– Мне не докладывали, – пожала она плечами. – Но случайных обладателей – двое. Ты и, думаю, твоя сестра.

– Почему? – не понял Игнис.

– Я видела, как сражалась она на арене в Ардуусе, – ответила Вискера. – Так не сражаются люди. Она больше чем человек.

– Но почему тогда убийца не был послан и к ней? – спросил Игнис.

– Она женщина, – ответила Вискера. – Сумела спрятаться, скрыться. Или ты думаешь, что я сразу побежала докладывать властителю, когда увидела ее на арене? Мой перстень подсказывал мне, что камень близко, но и ты был близко. А потом она скрылась. К тому же, я не знаю, кто мой властитель сегодня. Я видела его только тогда, когда он этого хотел. И только в том облике, в котором он прислуживал Лучезарному. Но если бы я убила тебя, то камень должен был бы перейти ко мне. Именно поэтому я отдала тебе перстень. У тебя два перстня. Теперь, даже если ты будешь убит, никто с перстнем не выманит у тебя камень. Он будет искать носителя по собственной воле. Впрочем, я не знаю, есть ли еще такие перстни у властителя. Думаю, что и эти дались ему немалым трудом. В них великая магия.

– Я буду убит? – удивился Игнис.

– Надеюсь, что нет, – прошептала Вискера. – Но он попытается. Меня он убьет точно, а тебя попытается. Имей в виду, что вся твоя надежда уцелеть, это твой деревянный меч.

– Кто он? – поднялся на руке Игнис. – Твой властитель?

– Нет, – засмеялась Вискера. – Ты все-таки слепец. Ничего, это проходит. Но не спрашивай больше, почему тебя можно найти, а твою сестру нет. Ты мужчина. Властитель не убивает своими руками. Или делает это редко. Он всегда найдет, кого послать с таким поручением. Или не он…

Вискера задумалась.

– Не только он делит в отсутствие Лучезарного власть над миром…

– Кто послан убить тебя? – спросил Игнис.

– Сманад, – ответила Вискера. – Точнее, тот, кто скрыт в его теле. И мне кажется, ты его знаешь. Я тоже его знаю, но не знаю его имени. Он очень силен, очень. И думаю, что его властитель значительно сильнее моего. Он тоже один из шести. Кстати, я думаю, что у него есть камень. Может быть, моим властителем движет зависть?

– Что движет ими обоими? – спросил Игнис. – Только зависть?

– Нет, – ответила она. – Думаю, что великий страх. И им есть чего бояться, поверь мне.

– Значит, так, – Игнис сел. – Каждая из вас должна была стать шкатулкой. На каждую из вас твой властитель надеялся. Каждую он был готов убить, чтобы достать из нее камень.

– Но только я это понимала, – улыбнулась Вискера.

– А этот… Сманад? – спросил Игнис.

– Не волнуйся, – ответила она, – Волуптас пока присматривает за ним. Остановить его он не сможет, но знак даст.

– Почему ты не попробуешь сразиться с ним? – спросил Игнис. – Неужели он так хорош?

– Ты не понимаешь, – она улыбалась, но даже в полумраке Игнису казалось, что в ее глазах блестит боль. – Я не человек. Я сильнее человека, но и слабее его. И у него есть то, от чего меня не защитит даже твой деревянный меч. К тому же все должно свершиться так, как должно. Поверь мне. Нельзя остановить песню, убив певца. Она все равно прозвучит. Так зачем мешать? Хотя у него есть один недостаток. Я не скажу пока. Ты сам увидишь. И еще. Я обещала назвать тебе имя моего властелина. Его зовут Рор. Он не торгует мертвецами, но у него есть воины, которые сильнее мертвых. И он сам очень силен. Он акс. Один из шести.

…Утром, когда туман пополз над рекой, Волуптас приказал отпустить коней, вывел отряд на берег и дунул в ту же дудку. Лодка появилась так, словно не отплыла от другого берега, а вынырнула из тумана посередине реки. В ней сидел один лодочник. Когда киль лодки ткнулся в песок, глухой голос произнес из-под темного капюшона:

– Один мертвый или один живой – одна монета. Разницы нет. Кого привел?

– Твою смерть! – ответил Волуптас, и тут же стрела Ирис пронзила грудь лодочника.

– Один мертвый или один живой – одна монета. Разницы нет. Кого привел? – повторил лодочник.

– Сгинь, нечисть, – шагнул вперед Волуптас и снес мечом голову торговцу. Кровь из раны не хлынула. Вместо этого труп покачнулся и стал осыпаться пеплом.

– Быстро, – бросился к лодке Волуптас. – Вытряхнуть эту мерзость и на тот берег. Я должен разобраться с этой дрянью!

– Да ты прямо император Лигурры! – засмеялся Сманад.

– А лошади? – забеспокоился побелевший от ужаса Арденс.

– Далеко не уйдут, – отрезал Волуптас.

– Куда же теперь стрелять? – задумалась Ирис, подбирая поплывшую по течению стрелу.

– В собственную грудь, – съязвил Сманад, садясь в лодку. – На том берегу это может оказаться лучшим выходом.

Они причалили к противоположному берегу через пять минут. Поднялись по косогору наверх и остановились. Солнце над Светлой Пустошью светило так же, как над обожженными равнинами Аббуту. Но здесь почему-то хотелось спрятаться от его лучей. Вокруг, насколько хватало глаз, не было ничего. Пожухлая трава, кочки, запах тлена, забивающий ноздри.

– Магия, чтоб ее! – выругался, рубанул клинком траву Волуптас. – Где торговцы?

– Кто товар, тот и торговец, – рассмеялся Сманад и посмотрел на Вискеру: – Ты будешь делать свою работу? Спрашиваю в последний раз, хотя и не настаиваю.

– Нет, – твердо сказала она и потянулась к мечу.

– Жаль, – покачал головой Сманад и воткнул в землю свой кривой меч. Тонкий и изогнутый. Черный с красной полосой. И сразу же земля потемнела. И пожухлая трава стала черной. И вокруг стеной встали черные тени, такие же, как лодочник.

– Ну вот, – развел руками Сманад. – Сейчас я все покажу. Как собирается войско для моего правителя. Не для твоего, – он посмотрел на Вискеру, – для моего. Хотя в итоге ведь нами всеми правит губитель! Разве не так?

Игнис окаменел. Он все видел, слышал, чувствовал, но не мог шевельнуться. И Волуптас окаменел, изогнувшись с мечом в руке. И Вискера. И Арденс. И Ирис. Хотя нет. Хрупкая девчонка Ирис сопротивлялась. Рукой, которая дрожала, словно удерживала над пропастью что-то важное, она медленно, очень медленно тянула с плеча лук.

– Вы только посмотрите, – восхищенно пробормотал Сманад, подошел к ливке, которая уже почти сняла с плеча лук, вырвал его и сломал. Затем выдернул из налучника за ее спиной второй лук и тоже сломал. С удивлением развел руками и тут же получил удар кулаком в нос. Удивленно вытаращил глаза и ударил Ирис в подбородок. Та рухнула на землю.

– Она сломала мне нос! – в восхищении воскликнул Сманад. – И ведь никакой магии, только воля и ненависть. Лимлал! Присмотрись к этому телу. Ты могла бы неплохо поработать над ним. Хотя не скоро ты вновь сможешь зариться на чужие тела. Не скоро.

Он обращался к Вискере. Лимлал? Вискера продолжала смотреть на Игниса. Принц медленно, очень медленно, медленнее, чем Ирис, стал тянуться к рукояти меча на поясе. В глазах Вискеры или Лимлал появилась боль. Что он делает не так?

– Да, – вытер рукавом кровь на лице Сманад. – Эти тела такие непрочные… Но ничего. Да, я хотел показать.

Он выхватил из-за пояса нож и вонзил его в сердце Арденса.

– Мерзавец, – прохрипел Волуптас.

– О! – рассмеялся Сманад. – А ты и в самом деле крепок, старик. Кажется, прежние воины Ордена Света были не чета нынешним? Ты хотел увидеть? Смотри!

Сманад присмотрелся к лицу Арденса, дождался, когда тот перестанет хрипеть, и выдернул нож. И Арденс почернел. Стала черной его одежда. Посерела кожа. Взъерошенные волосы обратились черным капюшоном. Из правой руки свесился к земле черный клинок.

– Ерунда! – процедил сквозь сомкнутые зубы Волуптас. – Мертвецы твоего хозяина могут быть полезны только в Светлой Пустоши!

– Скоро вся земля станет Светлой Пустошью! – прошептал Сманад и кивнул черному. – Укороти его обрубок на ладонь, но не убивай пока. Я хочу, чтобы он полюбовался.

Черный шагнул вперед и коротким взмахом клинка отсек половину обрубка Волуптаса. Тот заревел от боли и ненависти и вдруг выпрямился, снес голову черному и пронзил мечом грудь Сманаду. На траву упала голова Арденса, рядом рухнуло тело, и все это стало обращаться в прах. Волуптас стиснул зубы, но из угла его рта уже хлестала кровь. Сманад выдернул нож, который он успел вонзить в грудь Волуптаса, медленно, очень медленно снялся с меча однорукого и прохрипел:

– Нет, я и в самом деле недооценил тебя, воин. Что же, прими мое почтение.

Прижимая рану на груди левой рукой, Сманад взял другой рукой меч однорукого, дождался, когда тот обратится в черного, и снес ему голову, затем обернулся к Игнису.

– О! Старый знакомый! Ты уже ухватился за рукоять меча? Что ж, тогда потанцуем. В прошлый раз мне досталось плохонькое тельце, а в этот лучшее из возможных, кому как не тебе это знать? А знаешь, что это? – Сманад поднял руку, показал тонкий золотой волос на запястье. – Да, бесценное сокровище! Волокно из того самого шнура, на котором Лучезарный носил те самые камни, один из которых сейчас дрожит в твоем тельце. И пожалуйста, знаменитая убийца, прекраснейшая Лимлал – в моей власти. Готовься, щенок.

Он сделал шаг вперед, и вдруг тело Сманада упало, как шелуха, как сгнившая скорлупа, а перед Игнисом оказался тот, кого он видел лишь мельком. Тот, кто скорее показался ему в видении, чем наяву. Но он не мог ошибиться – это был его соперник в Тире, в том бою, в котором он сражался вместе с Аквуилусом, Сином и Пуссилусом. Высокий, стройный воин с тонкими чертами лица, черными глазами, черными волосами, юноша, который не стесняется своей юности, поскольку ей – тысячелетия. Если не больше. Дух призванный и уже не спящий. Диафанус.

– Это моя война, – прохрипел Игнис, пытаясь вытянуть из ножен меч. – Я, Игнис Тотум, принц Лаписа!

– Оставь, – поморщился Диафанус и растворился в мутном воздухе Светлой Пустоши, чтобы через секунду наделить собственными глазами тело Вискеры. – Как тебе это?

Он подошел к торчащему в земле кривому мечу, выдернул его, и в тот же миг Игнис обрел способность дышать и двигаться.

– Давай, – шагнул к давнему врагу Диафанус. – Повторим.

– Повторим, – прошептал Игнис и взмахнул мечом. Раздался скрежет, и обломки его меча упали в траву.

– Вот ведь незадача! – сложил брови углом Диафанус и взмахнул черным клинком.

Рукоять меча над плечом Игниса словно сама оказалась в его руке. И меч вылетел из ножен легко, будто мог огибаться вокруг тела. И медленно, слишком медленно, но так же медленно, как меч Диафануса, пошел навстречу ему, чтобы разлететься в щепу, но прошел сквозь. Игнис еще успел заметить, что черная изогнутая молния осыпается грязным пеплом, а его деревянный меч врезается в плоть Вискеры и разрубает ей плечо до ребер.

– Все, – она закашлялась кровью. – Это уже я. Прощай, парень. Я говорила тебе о главном недостатке Диафануса? Так вот, он слишком болтлив.

Сказала и умерла. Или уплыла куда-то едва различимой дымкой.

– У меня нет лука, – услышал голос Ирис Игнис. – Тебя ведь зовут не Асаш, а Игнис? Это правда, что ты принц? Я думала, они другие… А ты ничего.

Он повернулся. Девчонка ползла по земле, волоча за собой обломки луков.

– Лука нет. Я могу склеить из двух один, но потребуется время. Да и помогут ли стрелы?

Игнис оглянулся. Черные воины медленно сходились со всех сторон.

– Не стоит клеить, – ответил Игнис. – Просто положи лук и стрелы в траву.

– В какую траву? – не поняла Ирис.

– Сейчас.

Он воткнул в землю меч и, уже не глядя на опадающие в тлен силуэты вокруг, поднял на руки девчонку.

– Посидим немного под деревом. Надо отдохнуть перед дорогой.

Глава 29

Стор Стормур

На второй день после встречи с вольными охотниками, когда отряд Лауруса вышел вдоль границы Светлой Пустоши к Азу и пошел вдоль реки, вернулись дозорные. С ними был взмыленный посыльный от Кастора Арундо. Посыльный, смутно знакомый Лаурусу атер из села, в котором он брал жену, улыбнулся и вырвал из-под воротника гарнаша полоску ткани. Лаурус поднес ее к глазам и с трудом разобрал мелкие руны: «Лаурус Арундо. Надеюсь разыскать тебя в окрестностях Аббуту. Велю тебе оставить под началом Соллерса Кертуса твою конницу. Пусть он стоит на берегу Азу в полусотне лиг от Аббуту с выставленными дозорами. Ему на помощь идет с двумя с половиной тысячами конницы Тенакс Кертус. Остатки разбитых под Аббуту свеев не должны пройти на Махру. Гнать их на север. Ты, Лаурус, срочно переправляйся через Азу и скачи в Манус. Кастор Арундо».

Лаурус протянул полоску ткани Соллерсу и спросил гонца:

– Разве свеи уже разбиты?

– Нет, – пожал плечами он. – Стоят на берегу уже который день. Аббуту зажгли, а могли бы ночевать в домах, все-таки не лето уже. Будут разбиты. Но пока еще этого не поняли.

– Где лучше переправляться? – спросил Лаурус гонца.

– Лучше всего прямо здесь, – подал голос Йор. – До середины Азу мелко, а сотню локтей можно и проплыть.

Лаурус посмотрел на реку. Изредка, но по ней еще плыли трупы.

– Долго уплывает враг из Тимора, – заметил Соллерс.

– До зимы река очистится, – уверил его Йор. – Ну, так мы переправляемся?

– Ты со мной? – спросил Лаурус.

– Оглянись минут через десять, увидишь, – засмеялся дакит. – Да, и не спеши сильно, надо бы раздеться и бросить в хороший кожаный мешок одежду, все ж таки не лето!

Лаурус был у Мануса следующим утром. Миновал строгих дозорных, выбрался на усыпанный желтой листвой взгорок и охнул. Деревенька в несколько домов возле неказистой бэдгалдингирской крепостенки обратилась в город. Правда, вместо домов в нем были шатры, но и они образовывали улицы, переулки, тупики, площади, и если бы не многочисленные стяги, выставленные на шестах, в этом городе можно было бы и заблудиться. Во всяком случае, если бы Лаурус уже не проезжал Манус, трактир, в котором, как известили его дозорные, остановился Кастор Арундо, он искал бы долго.

– Иди, – сказал ему Йор, забирая поводья лошади у вытянувшегося близ тяжелой двери трактира дозора. – Здесь тебя подожду. Надеюсь, твой дядя не собирается отрывать тебе голову за наши подвиги?

Дядя отрывать голову Лаурусу не собирался, поскольку был занят отрыванием головы своей дочери Лавы. Но прежде чем увидеть это, Лаурус едва не упал от удара дверью. Из трактира вылетел разъяренный сын короля Пуруса – Болус. Лицо его было вымазано в крови, глаза сверкали слезами, а в воплях можно было разобрать негодующее:

– Софус! Старикашка Софус! Ты посмотри! Эта тварь мне нос сломала! Повесить! Софус!

Вслед за Болусом из трактира выскочили двое стражников, судя по сверкающим доспехам и изукрашенным физиономиям, у одного так же был разбит нос, а у другого наливался синяк под глазом. Стражники принца, прихрамывая и охая, помчались вслед за ним в крепость. Осталось только выяснить, отчего принц так обходится со своей охраной.

Все разъяснилось через минуту. В комнате, где мрачный, словно грозовая туча, сидел Кастор Арундо, Лауруса пустили сразу. Кроме воеводы ардуусского войска там же находилась и Лава, двоюродная сестра Лауруса. Он, конечно, вряд ли перебросился с семнадцатилетней упрямой девчонкой больше чем парой слов за всю жизнь, но всегда помнил слова матери, что если и есть что-то приличное, вышедшее по мужской линии из-под корня Арундо, то это Фламма и Лава. Ну, и в какой-то степени Фосса, если не сдуреет от собственной исключительности и красоты.

– Нет, ты послушай, – показал на дочь Кастор. – Послушай, что говорит эта головная боль.

– Я предупредила его три раза, – кивнула Лаурусу Лава. – Раздельно и четко, с поклоном, как ты меня учил. Сказала, не трогайте, пожалуйста, Ваше Высочество, свою сестру. Меня, демон его раздери! Не щипайте, не хватайте за грудь и за задницу и не пытайтесь прижаться ко мне своим вонючим ртом!

– Так и сказала? – скорбно опустил голову Кастор. – Вонючим ртом?

– Ты учил меня не врать, – гордо выпрямилась Лава.

– Дальше, – вздохнул Кастор.

– Все три раза при свидетелях, – добавила Лава. – Без свидетелей я ему то же самое говорила, но иначе. Старалась, как ты и советовал, убегать. Или держаться людных мест. Но в третий раз я даже назвала его Ваше Величество!

– Вставила между «Ваше» и «Величество» – слово «мерзочайшее»? – спросил Кастор. – Это я так, чтобы не врать Пурусу, когда он потребует объяснений. Врать же нехорошо?

– Не помню, – поморщилась Лава. – Я много слов знаю, могла что-то случайно и употребить. Но ударила я его сегодня впервые!

– А на той неделе? – скривился Кастор.

– На той неделе я его оттолкнула, – прошипела Лава. – Но сначала он меня ущипнул! У меня на заднице до сих пор синяк! Показать?

– Уволь! – попросил Кастор.

– Нет, – испуганно замотал головой Лаурус в ответ на гневный взгляд сестры.

– И я не виновата, что он стоял перед лестницей! И это вранье, что он покатился по ней, потому что она вела не вниз, а вверх! Как это он покатился вверх? – с деланым удивлением посмотрела на собственные кулаки Лава. – Я ведь не этот ваш драгоценный свей? Ну, сломал три ступени, ну так трактир-то старый уже!

– А сегодня? – вовсе опустил голову на руки Кастор. – Сегодня что тебя прорвало?

– Прорвало? – выпучила глаза Лава. – Они зажали меня на втором этаже! Там где умывальня! И не просто зажали, а накинули мешок и затащили на чердак! Нет, ты представь, папочка, что на тебя накинули мешок, занесли на чердак, а когда мешок сняли, ты видишь, что тебя держат за руки два придурка в серебряных доспехах, а напротив стоит вонючий Болус и усмехается!

– С трудом, – закатил глаза Кастор.

– А потом подходит к тебе и сначала рвет пуговицы на котто, трогает твою грудь, а второй рукой распускает шнуровку на твоих портах!

– Просто ужас, – согласился Кастор. – И ты?

– А что я? – расправила плечи Лава. – Я ничего. Сломала коленом ему переносицу, потом, пока он выл и хрюкал, приложила сапогами между ног обоих его придурков. Тут как раз Болус выпрямился и получил по синяку под оба глаза. Ну и полетел по лестнице вниз. Своими ногами.

– А ты в это время подбила глаза охранникам? – спросил Кастор и посмотрел на Лауруса, который кивнул, с трудом сдерживая улыбку.

– Одному, – надула губы Лава. – Второму тоже сломала нос.

– Так вот что я тебе скажу, – встал с места Кастор. – Ты, конечно, рассказываешь не все. Я бы не стал в этом разбираться, но мне же придется говорить с твоим дядей, а тот сначала выслушает Болуса. А дядя твой, если ты забыла, король Пурус, который может стереть меня вместе с тобой в пыль. Так вот, дорогая моя. Даже если все это так, ты не сразу ударила принца. Ты ждала. Вместо того чтобы сразу прибить этих охранников, ты стояла и делала вид, что не можешь сдвинуться с места. Нет, я далек от мысли, что ты получала удовольствие, когда этот… молодой человек щупал твою грудь, а второй рукой шарил у тебя в портах. Нет, ты ждала, когда он наклонится, чтобы посмотреть, что это он там щупает. И только тогда ты ударила его коленом. Ну и все последующее. Так?

Лава мрачно молчала.

– Иди, – еще более мрачно проговорил Кастор. – Я бы отправил тебя обратно к матери в Лапис, но боюсь, что или герцогство будет разрушено, или смертность в нем увеличится. Хотя, свеев там уже нет, так что… Имей в виду, что к тебе будет приставлена охрана. Но охранять она будет не тебя, а от тебя!

– А можно я представлю список стражников, которые… – начала робко говорить Лава.

– Вон! – заорал Кастор, ударив кулаком по столу.

Лава пожала плечами, развернулась и пошла из комнаты. Проходя мимо Лауруса, она подмигнула ему и быстро обозначила два удара кулаками.

– Смеешься? – спросил Кастор племянника, когда дверь за Лавой закрылась. – А ведь надо плакать.

– Почему? – спросил Лаурус, который и в самом деле едва сдерживался от смеха.

– Болус еще мал, – поднялся и подошел к окну Кастор. – Шестнадцать ему исполнится через месяц. Конечно, Пурус не будет рад тому, что его любимчику сломали нос. В детстве случается всякое. Все-таки не глаз выкололи. В конце концов, в наших детских играх Пурус сам дважды ломал мне нос. Что вовсе не означает, будто у Лавы есть еще одна попытка!

Лаурус выдохнул.

– Нет, – вернулся за стол Кастор. – Дело в другом. Твой дядя… особый человек.

– Великий король, – прошептал Лаурус.

– Император, как кричали на площади, – добавил Кастор. – Ну, ты меня понимаешь. Но он был неплохим парнем когда-то. Так вот, мне страшно подумать, что вырастет из его ублюдка.

Он смотрел на Лауруса пристально, и тот не отвел глаз. Оба понимали, о чем идет речь. Монедула говорила, что именно Кастор сделал все, чтобы найти своего пропавшего стражника и отца Лауруса. Вот только он так и не сказал Лаурусу, кто убил Клавуса Вадума. Может быть, теперь? Нет.

– Ладно, – задумался Кастор, потом вышел из-за стола, подошел и крепко обнял племянника. – Спасибо тебе. Аэс уже на левом берегу Азу, я все знаю. Ты не посрамил род Арундо и в Обстинаре, и в Тиморе.

– Соллерс тоже, – проговорил Лаурус. – И если бы не мой помощник, дакит Йор…

– Тот самый, к которому бегала Фламма? – усмехнулся Кастор.

– Да и я к нему бегал лет пять, – кивнул Лаурус.

– Ладно, – стал серьезным Кастор. – Теперь о главном и страшном. Об одном свее.

– О драгоценном? – вспомнил Лаурус.

– Именно, – кивнул Кастор. – Иди сюда.

Лаурус подошел к столу и увидел вычерченный на черной доске мелом рисунок. Изгиб Азу. Стены Аббуту. Высокий берег с каким-то квадратом. Другие знаки и линии.

– Смотри-смотри, – приободрил племянника Кастор. – Здесь у меня только шатры, войска не более десяти тысяч. Все войско там. И я буду там уже сегодня.

– Что это? – показал Лаурус на квадрат на левом берегу Азу.

– Это, мой дорогой, спасение для нашего войска, – вздохнул Кастор. – Половина его спасения. Герцог Тимора, Адамас Валор, я тебе скажу, такой воин… что Пурус Арундо должен был бы молить богов, чтобы у него родился такой сын! Да и все из Валоров и Кертусов – один достойнее другого. Ну ладно. Это острог. Бревенчатый, поставленный по всем правилам, из клеток с земляной засыпкой. Со временем тут поднимется новая крепость Аббуту, а пока это наша опора.

– Берег принадлежит Бэдгалдингиру! – напомнил Лаурус.

– Адамас купил вот это кусок у короля Тигнума, – отчертил выступающую часть берега Кастор. – А теперь смотри. Вот здесь стоит воинство Джофала. Примерно тысяч сто пятьдесят. Западнее крепости Аббуту. Вот здесь, под крепостью – воинство Слагсмала. У него около восьмидесяти тысяч, благодаря тебе и Аэсу. Сейчас они строят плоты и готовятся к переправе. Но до завтра переправы не будет.

– Наше войско? – спросил Лаурус.

– У крепости Адамаса около двадцати пяти тысяч ополченцев, – показал Кастор. – Почти все – валы. Мало того что Адамас сумел собрать их и за две недели возвести острог, он уже и натаскал их. На крутом берегу северян встретят колья, камни, самострелы и прочие неприятности. Но это еще не все.

– Надеюсь, – кивнул Лаурус.

– Здесь, – сдвинул руку вправо Кастор. – К востоку от острога стоит войско Аэса. Он привел сорок тысяч. С ним дружины Фиденты – под рукой Фалко и Джокуса Верти и дружина Кирума с неугомонным Эксилисом Хоспесом. Аэсу помогают Валпес и Лупус Валор.

– Они уже здесь! – обрадовался Лаурус.

– Да, – усмехнулся Кастор. – Прожужжали мне все уши, рассказывая о твоей доблести, о доблести Соллерса и мудрости Йора. Всего на этом фланге, он чуть в стороне, – шестьдесят тысяч.

– С ополчением Адамаса – восемьдесят пять, – прикинул Лаурус. – Мало, даже с учетом высокого берега.

– Не спеши, – поморщился Кастор. – По центру, там, где идет подъем от переправы, чуть западнее острога, стоят дружины Бэдгалдингира и Эбаббара. У них лучшие доспехи, длинные копья и самострелы. Этот путь перекопан рвами. Здесь у нас всего тридцать тысяч воинов.

– Сто пятнадцать, – посчитал Лаурус.

– И наш левый фланг, включая засадные тысячи, но без тех десяти тысяч, что остаются в лагере. Главные силы Ардууса. Сто тридцать тысяч.

– Двести сорок пять, – улыбнулся Лаурус. – И все это на высоком берегу и с линиями обороны.

– Еще тридцать тысяч будут завтра у Мануса, – заметил Кастор. – На юге пока спокойно, эти воины из Утиса и Хонора. Их ведут Фелис Адорири и Урбанус Рудус. И пять тысяч теперь под началом Соллерса, но это уже на потом.

– Двести восемьдесят, – удивленно воскликнул Лаурус. – И Фелис, и Урбанус – слава своих королевств!

– Да, – согласился Кастор. – И когда я показывал наши порядки, конечно, не все, но многие, одному драгоценному свею, тот мрачнел с каждой минутой.

– Что за свей? – спросил Лаурус. – И ты говорил о половине спасения. В чем вторая половина?

– В тебе, мой дорогой, – понизил голос Кастор. – Но боюсь, что я отправлю тебя на смерть.

Ночь Лаурус спал плохо. Раз за разом перебирал в голове все, что сказал ему Кастор. И что повеление отправить со свеем Стором Стормуром и его малой дружиной из десяти человек переговорщиком Лауруса прислал сам Пурус Арундо. И что, по словам Кастора, если все завершится так, как хочется, то Пурусу уже будет сложнее избавиться от нелюбимого племянника. Но и о том, что вряд ли все завершится так, как хочется. И скорее всего, Лаурус погибнет.

Ранним утром, еще затемно, Лаурус поднялся, умылся, взял лист бумаги и написал письмо жене и детям, которое Кастор обещал передать, даже если ему придется перевернуть весь Самсум. Затем нашел хмурую Лаву, за которой неотлучно ходили пять огромных стражников, отдал ей это письмо, встретил Йора и пошел вместе с ним к Софусу.

Ардуусский колдун, который остановился в крепости, последнюю ночь провел в шатре со свеями. Одиннадцать северных здоровяков, одного из которых, великана под шесть локтей ростом, Лаурус смутно помнил по недавней ярмарке, были уже облеплены амулетами с головы до ног. К тому же над их одеждой, прошивая ее изнутри бисером, трудились несколько женщин.

– Еще двое! – раздраженно буркнул Софус, который, по мнению Лауруса, оставался худым и злым стариком уже лет двадцать без каких-либо изменений. – Еще минут тридцать возиться!

– Мне не нужно, ваше многомудрие, – замахал руками Йор. – Я так.

И добавил, заметив плотно сжатые губы Софуса:

– Я отношусь с глубочайшим почтением к великому колдуну великого Ардууса. Но у меня от любых амулетов голова начинает болеть, тем более что чужая магия на меня почти не действует. Во всяком случае, не припомню обратного. Да и должен ведь быть кто-то, кто потом все расскажет в подробностях почтенному мудрецу? Об ощущениях! А какие могут быть ощущения сквозь столь мощные и великолепные амулеты?

Гнев в глазах Софуса чуть ослабел, колдун покосился на свеев, которые посматривали на колдуна с опаской, исключая разве что великана, и проворчал:

– Не нужно, значит, не нужно. Голову снесут – не жаловаться, даже если твою голову, дакит, принесут мне на блюде. Через полчаса выход, в полдень – на тот берег. К правителям Слагсмалу и Джофалу.

– Джофалу и Слагсмалу, – подал голос неподвижный великан.

– Как будет угодно, – поклонился колдун. – Нам скрывать нечего, поэтому повторю главное. Ты, – он показал на Лауруса, – только для сопровождения. Ни говорить, ни объяснять ничего не придется. Оттуда потребовали родственника короля, Пурус выбрал любимого племянника. Единственного, кстати.

– Понятно, – криво улыбнулся Лаурус.

– С тобой твой охранник, – кивнул колдун. – Пусть будет, не жалко. Хотя один охранник и от десяти свеев не поможет, а уж от двухсот тысяч…

– От двухсот тридцати тысяч, – поправил великан. – Из них свеев сто пятьдесят тысяч.

– Как будет угодно, – изогнулся колдун. – У Ардууса примерно столько же.

– Больше, – скрипнул зубами великан.

– Теперь о главном, – кивнул колдун. – На том берегу славное войско, которое…

– Покрыло себя славой, – сказал великан.

– И славой тоже, – вздохнул колдун. – В нем примерно, как ты слышал, сто пятьдесят тысяч свеев, гордость своего народа. Отцы и сыновья. Надежда своих жен. Воины они действительно хорошие, конечно, таких, как Стор Стормур, там больше нет, но и прочие подобны вот этим молодцам.

Лаурус кивнул. И в самом деле, не говоря уж о великане, все свеи были выше него ростом на полголовы.

– Если начнется битва, то все они погибнут, – прошипел колдун. – И часть нашего войска тоже погибнет!

– Почти все войско, – усмехнулся Стор Стормур.

– Кому это надо? – развел руками колдун.

– Даку, – отрезал Стор Стормур. – Тем даку, что держат у северного берега галеры и покупают у свеев рабов! Они хотят, чтобы на севере больше не было великих воинов, которые всегда могут сказать свое слово. И еще они хотят отвести мертвых свеев и ардуусцев в Светлую Пустошь на корм своему губителю. Слагсмал и его девка провели детство в рабстве. Кто-то даже упоминал Иалпиргах. И ходят слухи, что кусок седьмой звезды, что она носит на груди и который она нашла у больших зиккуратов, на самом деле ей дали в Иалпиргахе. Там же ее научили магии. Она кое-что могла и раньше, но теперь у нее два главных дара; обращать камень в пыль, пусть даже после каждого колдовства она по две-три недели валяется без памяти, и дар соблазнения. Не того, которым славятся продажные девки. А того, что заставляет великих воинов идти на бессмысленную смерть.

– А бывает не бессмысленная? – спросил Лаурус.

– Бывает, – кивнул великан. – К примеру, смерть, которая приходит к воину, защищающему свой дом. Смерть воинов Ардууса не будет бессмысленной.

– Странно, – подал голос Йор. – Выходит, что свеи, которые грабят чужие дома и иногда гибнут, гибнут зря?

– Они добывают еду и одежду для своих детей! – оборвал дакита великан.

– И что мы должны делать? – спросил Лаурус, которого колдун начал обматывать амулетами. – Вести переговоры? Убеждать северных воевод, что это магия даку загнала их сюда насильно? Втолковывать, прикрываясь амулетами, чтобы соблазн той девки не подействовал и на нас?

– Ути ее зовут, – подал голос колдун.

– Или предложить им еще что-то? – спросил Лаурус.

– Предлагай, что хочешь, – прикрыл глаза Стор Стормур. – Если тебя спросят. Хотя я бы не надеялся на долгий разговор. Выходим через полчаса. Нас четырнадцать. Ты, твой дакит, моя дружина, я и моя баба. Там как получится, но твоя задача и задача твоего дакита – не дергаться. Выполнять все, что скажут. Главное сделаю я. Ради спасения своего народа все сделаю я.

– И что же ты сделаешь? – спросил Лаурус.

– Убью Ути, – ответил Стор Стормур. – Ты бы привел в порядок свои дела, племянник короля. У тебя еще есть несколько минут.

– Предлагаю оставить меч, – подал голос Йор. – Я вот уже оставил свой у трактирщика. Там же все равно отберут. А так вернусь и возьму.

– Вернись, – ухмыльнулся великан.

Бабой Стора Стормура оказалась Патина Тотум. Лаурус смутно помнил старшую сестру короля Лаписа, в последние годы она не появлялась в Ардуусе ни на ярмарке, ни с другой оказией. Она и в самом деле была велика ростом и казалась девчонкой только рядом со Стором Стормуром, с которого и не сводила влюбленных глаз.

– Смотри, – прошептал Лаурусу, покачиваясь в седле, Йор. – Посмотри на Патину Тотум. Вот что делает с женщиной любовь. Еще полгода назад она считалась почти старухой, еще бы, пятьдесят два года, а теперь это просто крупная девчонка с легкой сединой в волосах. И приглядись, даже по ней видно, что в роду Тотумов почти все – красавцы и красавицы.

«Где они все?» – подумал Лаурус и вспомнил чекера из вольных охотников, к которому подходил Йор, ведь это был принц Игнис собственной персоной. Вот ведь судьба наследника престола Лаписа. А что, судьба племянника короля Пуруса лучше? Еще час-два – и оборвется, как шнурок на гнилом башмаке.

…Порядки войска Ардууса на высоком берегу и в самом деле выглядели устрашающе. Но еще более устрашающе выглядело огромное войско на низком берегу Азу. Сверкали доспехи, щетинились копья, блестели мечи. Поднимался дым над кострами. Под стенами горящего города стучали топоры. Из груд бревен, которые северяне добыли, наверное, где-то в окрестностях Тимора, сколачивались плоты. Почти такой же плот стоял у южного берега. Его размеры позволяли загнать на него полтора десятка лошадей со всадниками, но Стор Стормур дал команду спешиться и оставить лошадей на берегу. Лицо старшего, что заправлял на переправе, показалось Лаурусу знакомым. Он пригляделся и опешил. Стражниками, которые принялись тянуть канаты, отправляя плот на северный берег, командовала Тела Нимис. Одна рука ее была перемотана с деревянными планками, на лице виднелась рана от виска к середине щеки.

– Чтобы высоко прыгнуть, всякий раз нужно отталкиваться, – засмеялась она удивленному взгляду. – Иногда от грязи. Это уж как повезет.

– Повиснуть не на чем, придется падать, – заметил Йор.

– Снова прыгну! – прошипела Тела.

– В грязь падать мягко, – холодно проговорил Йор. – Не расшибешься.

– Мне только осталось спрашивать совета у дакита! – процедила сквозь зубы Тела.

– Эх, – покачал головой дакит. – А ведь я мог бы уберечь тебя советом от беды. Но поздно.

– Сдохни! – повысила голос Тела.

– Однажды непременно, – поклонился ей дакит. – Будь счастлива, женщина. Сколько сможешь.

– Удачи тебе, Тела, – крикнул ей Лаурус.

– Тебе не пожелаю, – донеслось в ответ. – Не поможет.

На другом берегу процессию встречали. Не менее сотни свеев стояли с луками и топорами. Появление Стора Стормура, который был выше всех встречающих на голову, встретили по-разному. Кто-то восторженно гудел, кто-то выкрикивал проклятия. Один из стражников сказал что-то по-свейски, и Стор Стормур снял с пояса меч и бросил его на стоявшую тут же телегу. Вскоре о нее загремело и все остальное оружие. Затем всех воинов, включая Лауруса и Йора, тщательно обыскали, хотя срывать амулеты не стали. Когда подступились ко все еще находящейся в блаженстве Патине, Стор нервно зарычал и выкрикнул что-то злое. Стражники отступились.

– Послушай, – поморщился Йор. – Я, конечно, не знаток, но мне кажется, что этот великан дает молодице из Тотумов какое-то снадобье! Разве можно так долго улыбаться?

– Я так улыбался, – прошептал Лаурус, – когда женился. И когда родились мои дети. Встречусь со своей семьей, буду улыбаться так же. Как ты думаешь, удастся?

Йор огляделся, покачал головой и печально прогудел:

– Пока не думаю никак. Посмотрим.

Над рекой закрутился ветер и начал дуть с севера. Сначала потянуло холодом, а потом дымом. Гарь пожара стала забивать глотку. Лаурус закашлялся, только Стор Стормур стоял неподвижно, словно не чувствовал дыма. Лаурус посмотрел на его воинов. Судя по их лицам, они не собирались ложиться вечером в постель, хотя куда-то определенно ложиться собирались.

– Пока ничего не придумал, – прошептал на ухо Лаурусу Йор.

Раздалась какая-то команда, и Стор Стормур двинулся по образовавшемуся в воинских рядах коридору вперед. Воины стояли слева и справа и подбадривали проходящих криками. Громче всех кричали Стору, Патине Тотум и Йору, который старательно улыбался, сверкал клыками и кланялся.

– Главное, чтобы великан не начал говорить о том, о чем говорил с нами, – прошептал Йор Лаурусу. – Его заткнут тут же. Впрочем, он не производит впечатление дурака. И еще одно: не знаю, как вы, но я словно плыву в магии. Она тут разлита, будто мед. Обожание названых братьев Слагсмала и Джофала просто переполняет меня. Поверь мне, племянник Арунду, это изнеженное войско Ардууса на том берегу – то же самое, что войско Иевуса, которое разбегалось с визгом, когда рухнули его ворота.

– Откуда ты знаешь? – спросил Лаурус.

– Кстати, – удивился Йор. – А я ведь не знаю! И не был в Иевусе!

Дакит скривил губы, скрестил пальцы и принялся что-то бормотать про себя.

Тем временем процессия добралась до помоста, сколоченного из вынесенных из города дверей и досок и примыкающего к городской стене. Он был высотой по плечо Лаурусу. Стор Стормур поднялся по заскрипевшим ступеням, затащил наверх Патину Тотум, что вызвало гром хохота вокруг помоста, и остановился на его середине. У стены стояли два кресла, в которых сидели два воина. Один из них, как понял Лаурус, был Слагсмал. Гладко отполированная то ли брадобреем, то ли капризом человеческой породы голова его блестела, маленькие глаза смотрели строго, пальцы сжимали подлокотники кресла. Второй был плечист, черноволос и весел. Улыбка не сходила с его лица. «Джофал», – понял Лаурус. За спиной Слагсмала стояла женщина, не слишком высокая, да и не слишком красивая, но притягивающая к себе взгляд. Лаурус вдруг поймал себя на мысли, что не может отвести от нее глаз. А ведь надо было бы посчитать стражников, которые стояли справа и слева, но зачем их считать? Вокруг море воинов. По правую руку – бородатые свеи, по левую – с заплетенными косами и длинными усами – анты и венты.

– А ну-ка, – потянул Лауруса за руку Йор. – Отойдем-ка на пару шагов в сторону.

– Зачем? – спросил Лаурус, когда они едва не уперлись в одного из стражников с копьем и здоровенным ножом на поясе.

– Здесь помост громче скрипит, – объяснил Йор. – Люблю, когда доски гнилые. Это внушает надежду. Что-то от страха мутит меня, живот крутит, если оскоромлюсь, скрип заглушит.

– Не бойся, клыкастый, – заржал стражник. – Дай знак, я заглушу твой срам.

– Спасибо, – поклонился стражнику Йор и, повернувшись к Лаурусу, прошептал по-каламски: – А ведь парочка и в самом деле редкая. Долго их, думаю, искали умельцы из Эрсет, долго. Тот случай, когда один без другого ничто. Когда один как горло, а второй как труба. Один дышит, второй поет. Редко такое бывает, зато уж если… Нашел бы себе такую пару тот же Софус, он бы все ардуусские магические башни одним ногтем выковырнул. И ведь они не только околдовывают это войско, они же сами околдованы! Эх, понял бы это Стор…

– Ты о Джофале и Слагсмале? – прошипел Лаурус.

– Что ты? – удивился Йор. – Я о Слагсмале и Ути. Джофал тут как стелька. Одна на два сапога.

– Здравствуй, дорогой брат! – вдруг подал голос вставший на ноги Джофал. – Я уж думал, что ты забыл о нас. Слышал, что ты женился? Познакомишь с женой? Ну, прежде чем говорить о делах?

Хохот поднялся такой, что Лаурус зажал уши. Но великан тоже улыбался. Он поднял руки, поклонился на три стороны и заорал так громко, что заглушил даже хохот:

– А я для чего здесь? Сейчас познакомлю!

Он подхватил Патину Тотум, которую в Лаписе считали за дылду и сравнивали с крепостной башней, на руки, потом вдруг к общему восхищению и к ее веселой улыбке взметнул на вытянутых руках над головой, повернулся к толпе и с разворота метнул ее в Ути.

Та отшатнулась. Всей тушей, всей тяжестью Патина Тотум смяла сидевшего на кресле Слагсмала и впечатала его в стену. Хрустнули позвонки, и потекло по камню кровавое пятно от треснувших голов. И в тишине, во время которой звучал только звон мечей, что вырывали у стражи свеи на помосте, Йор вдруг заорал что было силы что-то на непонятном языке. Заорал так громко, что Лаурус оглох на одно ухо. А потом блеснул ножом, выхваченным из оседающего с распоротым брюхом стражника, метнул его в горло обезумевшего Джофала и прокричал еще что-то, чтобы через секунду вместе с Лаурусом провалиться сквозь пробитую дакитом дыру в помосте в грязь и дерьмо, спрятанное под ним.

На помосте и вокруг него шла битва. На голову Лаурусу сквозь щели в досках текла кровь. Дакит ухватил за свисающую руку мертвого стражника, подтащил его и заткнул телом дыру.

– Магия развеялась! – довольно проорал он на второе ухо Лаурусу, пытаясь заглушить разъяренные вопли воинов. – И вот что я тебе скажу, парень. Это тоже воинское умение!

– Что именно? – спросил Лаурус.

– Спрятаться и переждать, – ответил Йор.

– Что ты им крикнул? – спросил Лаурус дакита.

– Да все просто, – ответил тот. – Сначала по-антски, эти поганые свеи убили нашего Слагсмала. А потом по-свейски, эти поганые венты и анты убили нашего Джофала. А вот и она. Смотри-ка!

Лаурус оглянулся. В полумраке, царившем под трясущимся от ударов помостом, сверкнули глаза. Протиснувшись между стеной и досками, на другом его краю затаилась Ути. Взглянула на Лауруса и Дакита, покачала головой и поползла, скользнула змеей в сторону. Выскочила наружу.

– Вот и все, – прошептал Йор. – Сейчас свеи порубят антов и вентов, потому что их больше. Потом пойдут на север, ограбят короля Касаду, изнасилуют его жен и будут всю зиму слагать песни о великих подвигах.

– Разве Кастор не пошлет войско через реку? – удивился Лаурус.

– Нет, – проговорил Йор. – Войско ему пригодится для другой войны. Более страшной. Боюсь, что там оно поляжет полностью.

Глава 30

Шеннаар

За пять дней до конца первого месяца осени, когда деревья в Ардуусе уже сверкали желтыми прядями, листва еще не начала застилать улицы, а в рыночных рядах разливали мед с последнего сбора, в башне Ордены Тьмы собрались маги королевства, а точнее – Великие Мастера Магических Орденов, звания которых следовало выписывать во всяких пергаментах большими рунами, выделяя по возможности заглавные из них красным цветом. Или же тем цветом, который считали своим те или иные ордена. Орденских башен в Ардуусе имелось семь, но орденов – шесть, потому как Ордену Тьмы в Анкиду, раскинувшуюся от моря Хал на севере и до гор Габри на юге, от моря Апсу и океана Тиамату на западе до гор Балтуту на востоке, был заказан. Поговаривали, что маги Ордена Тьмы, которые управлялись с магией в далекой Эрсет, только тьмой и интересовались и даже подумывали о том, как бы вовсе застелить небо непроглядными облаками, чтобы только тьма и властвовала над землей. Доходило до того, что их обвиняли в оживлении мертвых, но обвинения эти никого особо не волновали. Мертвые в Анкиде лежали там, где их и положили, если, конечно, их не сожгли на погребальных кострах. А Орден Тьмы не интересовался слухами о нем на западе так же, как собственным возможным покушением на яркость светила. Во всяком случае, никак не давал о том знать. Поэтому королевский маг Софус предложил провести совет Магов в башне Ордена Тьмы, как в единственной, которая не принадлежала никому и всего лишь свидетельствовала о магической гармонии великого королевства Ардуус.

– Непотревоженные стены, – восхищенно бормотал Великий Мастер Ордена Солнца – Сол Нубилум, ворочаясь в ивовом кресле и разглядывая ровную, под стать каламской, кладку. – Только здесь всякая магия может обрести точность замысла и прозрачность намерений. В любом другом месте кто-то да колдовал до тебя.

– Вот ведь, едва не испортил девственную чистоту, – скривил губы даку Фера – Великий Мастер Ордена Огня и чуть слышно присвистнул, выдув из тонких губ язычок огня. – Что ж ты, почтенный Софус, не приказал заранее протопить камины? Сейчас, конечно, еще не зима, но старые кости требуют тепла.

– Успокойся, Софус, – махнул рукой старику, к которому орденские маги относились снисходительно, Сол Нубилум и, поднеся пальцы к вискам, взъерошил короткие, но густые черные волосы. – Час-другой можно и померзнуть для важного дела. Но если кому-то очень холодно, я готов поделиться отличным тиморским квачем. Советую от всего сердца. К тому же мы договаривались не колдовать на таких встречах?

Сол Нубилум оглядел собеседников, большая часть из которых все еще не проронили ни слова, и поставил перед собой глиняную фляжку, намекающую пленкой холодной испарины на свое безусловно жаркое содержимое.

– Как всегда, – хрипло прогудел этлу Амплус, Великий Мастер Ордена Земли, сплетая огромные и кривые, словно корни дуба, пальцы. – Сол Нубилум хвастается своим квачем, хотя знает, что у каждого есть такой же кувшинчик. Или мы не договаривались не только об удержании от колдовства, но и от излишнего хмеля в голове? Подождите, сейчас наш многоуважаемый Великий Мастер Ордена Солнца вспомнит, что он еще и глава гильдии магов всей Анкиды!

– Несомненно, – скорчил гримасу Сол Нубилум, – главное, не забыть упомянуть, что гильдия есть, а полномочий у ее главы нет.

– Какие полномочия тебе нужны? – улыбнулась свернувшаяся в кресле дакитка Лакрима, Великий Мастер Ордена Воздуха.

– Я бы сказал, прекрасная Лакрима, – улыбнулся Сол Нубилум, – но боюсь, что мы опять о чем-то договаривались.

– Давайте уже договариваться о том, зачем мы собрались, – покосилась на Софуса Никс Праина, красавица с пышными светлыми локонами, Великий Мастер Ордена Воды.

– Зачем мы собрались? – повернулся к Софусу Сол Нубилум.

– Я имею поручение от великого короля Ардууса Пуруса Арундо… – закашлялся Софус.

– Воды Софусу, – воскликнул Сол Нубилум и толкнул по круглому дубовому столу глиняный кубок.

– Легко, – хлопнула в ладоши Никс Праина.

Софус подхватил кубок, поднес ко рту, затем поморщился и в недоумении вытряхнул на стол ледяной цилиндр.

– Никс! – укоризненно протянул Сол Нубилум. – Ну, что ж ты…

– А кто мне сказал, какая была нужна вода? – огрызнулась Никс Праина. – В башне холодно! Вот она и замерзла! Как хотите.

Она поджала губу, и ледяной цилиндр тут же растекся по столу лужей.

– Вот и все, – грустно произнес Сол Нубилум. – И эта башня потеряла девственность.

– Она не девушка, – пробормотал сидевший в дальнем углу бледный и черноволосый, заросший щетиной по скулы, худой мужчина, Табгес, Великий Мастер Ордена Луны.

– Кто? – повернулся к нему Сол Нубилум. – О чем ты, Табгес? Или ты изменяешь своему правилу слушать, а не говорить?

– Это я для себя, – пробормотал Табгес. – Если башня потеряла девственность, значит, она не девушка. Мне кажется, это любопытно.

– Стоп, – замотал головой, отдышавшись, Софус. – У вас есть свои темы для разговоров?

– Если только еще раз порадоваться за великого Пуруса Арундо, который не просто победил в войне, а победил малой кровью! – воскликнул, прикладываясь к фляжке, Сол Нубилум.

– Малой кровью, но большой мудростью, – согласился Амплус.

– Хватит радоваться, – поморщился Софус. – Уже десять дней радуемся. И на десять дней стали ближе к следующей войне, о которой судачат все, кому не лень. Не смею больше тратить на себя ваше драгоценное время, – поднялся королевский маг, – но хочу напомнить вам, что до конца года каждый из вас будет приглашен к королю Ардууса.

– Зачем же? – снова выпустил изо рта язычок пламени даку.

– По срочной надобности, – поклонился Фере Софус. – Король Пурус нуждается в советах! Так что, прежде чем советовать ему что-то, посоветуйтесь между собой! Хотя бы чтобы не противоречить друг другу. Примите мое почтение!

Софус раскланялся и поспешил удалиться. По витой лестнице простучали его каблуки, стражник внизу гулко щелкнул каблуками сапог.

– Мне показалось или он попытался нас оскорбить? – шевельнулась в кресле Лакрима, заставив окна захлопнуться от сквозняка.

– Нет, – дунул Фера, зажигая лампы вокруг. – Просто он примеряет на нас то, что сам получает от короля.

– А ведь был когда-то многообещающим магом, – пробормотал Амплус, шевеля пальцами корнями.

– Что он от нас хочет? – спросила Никс Праина и скорчила гримасу в ответ на улыбку Сола Нубилума. – Если хочешь позубоскалить, сообщаю, что моя башня в Самсуме наконец-то восстановлена!

– Никакого зубоскальства, – поклонился Сол. – Только восхищение.

– Он хочет узнать о скверне, – проговорил Табгес.

– Зачем ему? – спросил Фера.

– Хочет, – повторил Мастер Ордена Луны.

– Пусть узнает, – пожала плечами Лакрима. – Скверна вокруг нас. Анкида – заражена Светлой Пустошью. Долина Иккибу – все еще Сухота. Что мы можем сказать ему еще?

– Кажется, у него есть другие источники сведений о скверне, – проговорил Табгес.

– А что известно тебе? – повернулся к нему Сол Нубилум. – Ты связывался с Манином?

– Вот так, – вздохнул Амплус. – Эрсет затевает большую войну против Анкиды, а мы связываемся с Великим Мастером Ордена Тьмы, который, кстати, верно служит Храму Света. В отличие от нас!

– Все мы кому-то служим, – пробормотал Сол Нубилум. – Манин понимает, что если все, что затеял настоятель Храма Света Вененум, случится, то никто из нас не найдет уголок для собственного успокоения.

– И что же со скверной? – посмотрела на Табгеса Никс Праина.

– Она все еще на месте, – ответил Табгес. – Да, рабы продолжают разбирать ворота Донасдогама, но велика вероятность, что на это уйдет не пять лет, а не меньше семи. Вдобавок, даже Вененум не уверен, что сможет вскрыть запоры. Или что сможет вскрыть их быстро.

– Но у меня есть известия, что появились новые мурсы! – неожиданно наклонилась вперед и прошипела Лакрима. – Подозрения возникли, когда сразу в нескольких приморских городах начался белый мор. А потом… Потом оказалось, что мурсов больше, чем мы знали.

– К примеру? – нахмурился Табгес.

– Уж прости меня, дорогой, но несколько раз на людях показывался неизвестный мурс с красным платком или шарфом, – улыбнулась Никс Праина. – Были и другие известия. К примеру, когда я искала своего обидчика, то услышала о разборке с белым мором в Тире в начале второго месяца весны.

– И что там? – нахмурился Фера. – Я слышал об этом и о том, что там было сразу три мурса. Но свидетельств нет. От ужаса могло и троиться в глазах!

– Диафанус, – прошептала Никс Праина. – Один из Мурсу перед развоплощением назвал свое имя. Диафанус.

– А вот это интересно, – протянул Сол Нубилум. – Насколько я помню, этот мурс исчез до битвы при Бараггале! И если он появился, значит, он проснулся. А раз он проснулся, он где-то спал.

– Скверна, – покачал головой Амплус. – Нечего и думать. Небольшая часть ее вырвалась наружу тысячу лет назад. Что изменилось?

– Камни, – прошептала Лакрима. – Только не говорите, что вы не чувствуете их. Нет, теперь уже сложно определить, где они, у кого, кому служат. Они сплелись с сущим. Скоро они будут незаметны, даже если ты возьмешь за руку их обладателя. Конечно, если нет другого способа их почувствовать. Но как только они появились, с самой весны, я чувствую это напряжение. Словно кто-то взял в руки ситар и стал натягивать струны. Он еще не играет, а они уже гудят.

– Так что скажем Пурусу? – спросил Табгес. – С учетом того, что Малин и сам в неведении. Что скажем о Скверне?

– Как всегда, – пожала плечами Лакрима. – Правду. Скверна там, где ее оставил Лучезарный. Мизерная часть ее выплеснулась. Остальное выковыривает сейчас Эрсет в лице Вененума. И как это у него выйдет, мы не знаем. А дальше… А дальше пообещать, что мы употребим всю свою силу для защиты королевства. Разве не так?

– Всю свою силу, а также две лопаты, быков и кирку употребим против несущейся на хлипкий шалаш каменной лавины! – торжественно произнес Сол Нубилум. – А дальше?

– А дальше он спросит, почему Лучезарный не использовал Скверну, – произнес Табгес. – Конечно, можно было бы сказать, что не успел. Что она не созрела. Или что-то еще. Но лучше…

– Лучше сказать так, как есть, – проговорил Фера. – Скверна не созревает. Она всегда готова. Но Лучезарный был велик, как бог. А если бог, значит, провидение – его инструмент. Он знал, что будет исторгнут из Ки. А если знал, зачем ему тратить на пустое дело Скверну? Чтобы навести ужас, хватило и того, что имелось. А вот теперь, когда старых богов уже нет…

– Что нам это теперь? – спросила Никс Праина. – Что нам все это, если Лучезарного нет? Чего стоит сила его провидения, если она не спасла его от исторжения?

– Провидение Лучезарного – не есть руль на его корабле, – покачал головой Амплус. – Это его компас.

– Одно знаю точно, – вдруг подал голос Табгес. – Насчет Лучезарного. Это не шутка, то, о чем я говорил уже, они стали появляться.

– Кто они? – не поняла Лакрима.

– Ты знаешь, – изогнул синеватые губы Табгес. – Люди, на которых пала тень Лучезарного. Люди, которые вдруг сгнивают заживо. Он близко. Он уже за тонкой стеной!

– Смешно, – вдруг забился в хохоте, затем захихикал Сол Нубилум, пока, успокоившись, наконец, не стер слезы и не произнес с нескрываемой тревогой: – Так ведь можно подумать, что мы его слуги. А ведь мы не хотим ничего этого! И мы будем сражаться за Пуруса Арундо!

– Наверное, – медленно произнесла Лакрима. – Но итог будет тем же.

…Днем позже в зиккурате Храма Энки встретились предстоятели всех четырех Храмов: Храма Праха Божественного, Храма Энки, Храма Святого Пламени и Храма Последнего Выбора. Павус, Кадус, дакит Пеллес и Веррес спорили два часа, но так и не пришли к выводу, что делать в случае большой войны, какие устраивать шествия и службы и стоит ли все-таки строить единый храм или нет? Наконец ругань надоела, и настоятели выбрали настоятелем Единого Храма – инквизитора Энимала. Действительно, работы у него никакой не было, разве можно считать работой вывешенные угрозы у главных стен Ардууса? Там уже мальчишки играют на помостах. Нет, следовало возложить серьезные заботы на тех, кто занят меньше всех. Пусть идет и разговаривает с Пурусом Арундо. Нужно место для Единого Храма, нужно золото, люди. Да и об инквизиции тоже следовало поговорить. Мага на улице легче встретить, чем лекаря! А магия всегда служила расшатыванию благости. Кому как не Энималу заниматься этим? Ему, только ему…

…В тот же день король Ардууса Пурус принимал воеводу Ардууса Милитума Валора и верного Деменса. Милитум ерзал в кресле, желая, наверное, как можно быстрее исчезнуть, а Деменс сидел напротив Пуруса и ждал, когда тот отправит прочь брата покойного короля Тимора и обозначит, чем Деменсу следует заняться в ближайшее время. Поглаживая лежащий на коленях клинок Великого Императора, Пурус думал вслух:

– Аббуту уже наш. Но ставить на него кого-то из Тимора или Обстинара мне кажется неразумным. Зачем нам усиливать северных вельмож? Герцогства должны заниматься собой, а не соседями. А что, если мы сделаем хитрый ход? Представь себе, любезный Милитум, что мы предложим Аббуту второму сыну Тигнума, короля Бэдгалдингира? При одном условии, он станет нашим герцогом! Пометь себе, пригласить в Ардуус для почтительной беседы и благородного предложения второго сына Тигнума – Церритуса. Вот это будет интересно. Что там у нас еще?

– Необходимость крепкого дозора для обследования Светлой Пустоши, назначение Лауруса Арундо, а также прошения Пустулы Адорири-Тотум и Телы Нимис-Тотум.

– Вот ведь, – взмахнул руками Пурус. – Все им неймется. Что они просят?

– Думаю, хотят чинов, – почесал затылок Милитум. – Но просят именно службы.

– Службы, – проворчал Пурус. – Дать бабе службу… Хотя Пустуле Адорири мы серьезно обязаны. Да и Тела Нимис была на высоте. Зачем им служба? Им мужья нужны. Кто у нас вдовый или неженатый?

– Так… – замялся Милитум.

– Вот с тебя и начнем, – сдвинул брови Пурус. – Хочешь, чтобы твой сын был герцогом Лаписа?

– У меня нет сына, – выдавил через стиснутые зубы Милитум Валор.

– У Пустулы есть, – парировал Пурус. – И он уже герцог. А ведь тебе сорок четыре года, Милитум. Семьи все еще нет. Зато есть Пустула, которая лишь на год тебя старше и вполне может родить тебе ребенка. Я не могу на тебя давить, но настоятельно прошу тебя, встреться и поговори с нею. Только поговори. Поверь мне, она не столь невыносима, как о ней говорят. К тому же она и в самом деле очень помогла нам.

– Слушаюсь, Ваше Величество, – пробормотал Милитум.

– Кто там у нас еще не женат? – подмигнул Деменсу Пурус. – Соллерс Кертус? Сорок один год? Прекрасный воин? Может быть, ему предложить Телу Нимис? Все еще красива, тоже будет старше его на год, всех недостатков – небольшой шрам на щеке. Как ты думаешь, Милитум?

– Я не могу решать за Соллерса, – негромко ответил Милитум.

– Это только я могу решать за всех, – буркнул король. – Ладно, с Телой еще подумаем, дозор в Светлую Пустошь отправлять не станем, сначала посоветуемся с Флавусом Белуа, может быть, герцог Эбаббарский нам что-то подскажет. А вот что делать с Лаурусом… Он ведь тоже герой! Сумел выжить, когда этого свея, как его… Стора Стормура резали на куски! Что у нас в Пете, Деменс?

– Ничего, – пожал плечами Деменс.

– Отправь туда Лауруса, – повернулся к Милитуму Пурус. – Приготовь ему верительные грамоты, дай денег. Пусть поболтается при дворе короля Петы в качестве вестника великого Ардууса. Записал? А теперь, дорогой Милитум, иди. Увидимся завтра.

Пурус дождался, когда шаги Милитума затихнут, и повернулся к Деменсу.

– У нас ничего нет в Пете, – прошептал ему Деменс. – Там и короля толком нет. Разброд.

– А и не надо, – улыбнулся Пурус. – Все, мой друг. Хватит. Мне надоел этот выродок. Возьми лучших воинов и сделай так, чтобы он не добрался никуда. Чтобы сгинул. И его семья заодно. И займись этим лично. Хорошо?

В первый день второго месяца осени, которая в Бэдгалдингире всегда запаздывала, не в силах преодолеть высокие стены и неприступные горы с наскока, а только сочась понемногу через распадки и створы ворот, в двери большой башни угодника постучали. Служка побежал вниз, открыл и едва не распластался от страха. В дверях стоял король Тигнум. Стража осталась внизу, а король стал подниматься по узкой лестнице, пока на третьем ярусе не обнаружил худого и поджарого старателя, который, кутаясь в серый балахон, просматривал ветхий свиток. Старатель, что было удивительно, не встал с места, а просто кивнул королю, показывая на место через стол, впрочем, поднялся через секунду и обнял короля, а потом поспешил к медному сосуду с изогнутым носиком, который попыхивал на жаровне. Тонкая, желтоватая с искрами травяной пыльцы струя душистого напитка ударила в дно округлой чаши, едва не выскользнув из нее, но забурлила в умелых руках и наполнила не только ее, но и всю келью ароматом осенних медоносов. Вторая чаша уже была наготове, и через минуту и король, и его добрый знакомый уже потягивали чуть кисловатый напиток, присвистывая, чтобы не обжечься.

– Что скажешь, мой добрый друг, Бенефециум? – наконец хрипло засмеялся король. – А ведь грозился, что мне опять придется подниматься на самый верх? Знал, что приду?

– Я не провидец, – покачал головой угодник. – Если только провидец в прошлое. Нет, мне хотелось посмотреть те пергаменты, которые лежат здесь. А жаровню за мной таскает мальчишка.

– Будет из него толк? – спросил Тигнум. – Мнится мне, угодников становится меньше с каждым годом.

– Их никогда не было много, – пожал плечами Бенефециум. – И набрать их нельзя, потому что они как золотой песок. Их надо намывать. Намывать, помня, что не каждая золотая песчинка – самородок. Не каждая.

– Давно Сина не видел, – вспомнил Тигнум. – Пусиллуса тоже не встречал уже лет пятнадцать… Прочих и не помню. Да, был еще белобрысый паренек, лаэт… Хвостом вместе с одним дакитом цеплялся за Сином. Это все? И где они?

– Чужие дороги становятся известны по возвращении путников, – отставил чашу Бенефециум. – Но уж во всяком случае, и Син, и Пусиллус появятся еще, никуда не денутся. Пока никуда не делся этот мир, никуда не денутся и они.

– Этот мир… – король поднялся, подошел к узкому, застекленному кусками стекла окну. – Мир никуда не девается. Деваемся мы. Мне уже шестьдесят девять. Шестьдесят лет назад я вбегал по этой лестнице на самый верх! Ты так же заваривал горные травы, рассказывал что-то. Уже не упомню что… Сверху видно больше, башни ведь выше ворот Бэдгалдингира. И вот ты почти не изменился, а я уже старик.

– Тот, кто занимается вечностью, пропитывается ею, – засмеялся Бенефециум, показывая на свиток.

– Брось, – усмехнулся король. – Я уже не ребенок. Нет, я, конечно же, не считаю тебя богом, хотя и если взглянуть на меня, кто скажет, что этот старикашка в потертом гарнаше и стоптанных сапогах, в которых так хорошо моим больным ногам, кто скажет, что я король? Да никто. Но если посмотреть за мной… То можно заподозрить.

– Мы ведь говорили уже с тобой об этом? – нахмурился Бенефециум. – Долгая жизнь не награда, а бремя. Она как твои сапоги, которые хороши для твоих ног, но завтра они пропустят воду, а послезавтра подметки отвалятся у них, но других сапог не будет!

– То-то я гляжу на тебя, – рассмеялся король, – гляжу и пытаюсь угадать, где ты пропускаешь воду, а где у тебя отваливаются подметки.

– Я другое, – вздохнул Бенефециум.

– Но скажи мне, – попросил Тигнум. – Скажи мне, ты один из шести? Или мурс? Или еще кто?

Бенефециум промолчал. Король развел руками, вздохнул, снова сел на табурет, допил отвар, потом крякнул, пошел к жаровне и сам наполнил кубок еще раз.

– Ладно, – наконец сказал он угоднику. – Забудь о моей слабости. Я все знаю. И о себе. И о тебе. Во всяком случае, то, что мне нужно знать. Сейчас мне нужен твой совет. Нет, я, конечно же, был бы рад услышать что-то новое о том, что творится в Эрсет, в Сухоте, на юге и на севере. Да еще было бы неплохо не только услышать, но и понять, откуда что берется и чьим замыслам подчиняется. И кто источник этих замыслов.

– Источник прежний, – скучным голосом произнес Бенефециум и посмотрел в окно, в которое только что смотрел Тигнум и за которым высились ворота Бэдгалдингира, а за ними, через триста лиг, начиналась Светлая Пустошь с проклятым Пиром в ее центре.

– Да, Шеннаар, – пробормотал Тигнум. – Испоганенная, но по прежнему святая земля. Земля моих предков.

– Нет, – засмеялся Бенефециум. – И ты прекрасно это знаешь, я, во всяком случае, говорил тебе об этом. И земля Шеннаар в междуречье Азу и Му, и земля Бэдтибира – в междуречье Му и Утукагавы, и земля Амурру, ныне занятая королевством или герцогством Фидента, – все это больная каламская память. Все эти земли до падения Бледной Звезды были в других местах, и, по сути, их уже нет. Остались только имена.

– Плевать, – хмыкнул Тигнум. – Моя жизнь коротка, поэтому в ней есть эта земля и это имя. И она, и оно для меня святы. И они испоганены.

– Так в чем нужен совет? – спросил Бенефециум. – Я с радостью помогу тебе, король. И может быть, расскажу что-то об Эрсет или Сухоте. И о Скверне, что зашевелилась между одним и вторым. В чем совет?

– Зашевелилась? – побледнел Тигнум. – Как скоро она…

– Пять-семь лет, – отчеканил Бенефециум.

– И новая битва у Бараггала? – нахмурился король.

– Бараггала нет, – вздохнул угодник. – Поэтому новой битвы не обещаю. Но все может оказаться страшнее, чем было.

– Лучезарного же нет! – воскликнул король.

– Его тень не рассеялась, – ответил угодник. – А тени зачастую страшнее воинов, которые их отбрасывают. В чем совет? – повторил он.

– Король Пурус предложил моему младшему сыну герцогство в Аббуту, – сказал король. – Соглашаться мне или нет? Или он так пытается заползти за шиворот моему королевству?

– За шиворотом у твоего королевства Сухота, – улыбнулся Бенефециум. – Да, пытается. Но это не имеет никакого значения. Когда молодой воин идет по улице, каждая встречная девка улыбается ему. Каждая пытается заполучить толику его бодрости. Что с того? Соглашайся, но соглашайся хитро. Отправляй туда старшего сына. Согласись, но с условием, что герцогом будет Тутус. Ему тридцать два года, пора уже пробовать себя в серьезных делах. Да и не мешало бы показать себя среди молодых ардуусских герцогинь. А когда тебе придет срок, – угодник твердо посмотрел в глаза короля, – его место должен будет занять твой младший, Церритус. А Тутус вернется на твое место.

– Это все, что ты хочешь сказать именно об этом? – спросил король Тигнум.

– Именно об этом, – снова улыбнулся угодник, – я могу добавить только одно. Тот, кто пытается залезть к тебе за шиворот, становится уязвим. Его руки заняты…

…В тот же день, когда король Тигнум поднялся для беседы с угодником Бенефециумом в самую древнюю и самую высокую башню угодников в Анкиде, Лаурус и Йор подплывали на тиренской галере к Самсуму. Лаурус собирался плыть до Петы, куда его назначил послом дядя Пурус, а Йор должен был сойти в Самсуме, разыскать своего приятеля, молодого угодника, и через него семью Лауруса, чтобы, наконец, соединить их с ним самим. На верхней палубе галеры по случаю осеннего дождя и резкого ветра почти никого не было. Только какой-то бородатый ардуусский торговец с двумя приказчиками пропивал еще не полученный на торговле в Самсуме барыш. Галера чуть покачивалась, тиренские рабы гребли не слишком усердно, но весла опускали в и так несущую их реку мерно, а Лаурус ежился и все никак не мог понять, зачем Йор вытащил его на этакий холод, лучше зима с морозом, чем осень с сыростью и ветром.

– Надо, – отчего-то скучно отвечал ему Йор. – Иногда надо постоять и на ветру. Вон, видишь же, люди пьют и не чувствуют холода!

– Ерунда, – отмахнулся Лаурус. – У них легкое самаррское в мехах, я в юности год простоял мытарем на ардуусском рынке, по запаху отличаю. Чтобы согреться таким вином, нужно выпить его по два меха на глотку. Правда, у этого бородача было четыре помощника, так что, возможно, они пьянеют и от такого пойла.

– Вот, – кивнул Йор. – О том и речь. Учись, нелюбимый племянник короля. Нужно не только видеть, но и понимать, что ты видишь. Хотя видишь ты неплохо.

– А что я вижу? – не понял Лаурус. – И почему у тебя под курткой самострел? Послушай, я уже не мальчишка. И мы не в Ардуусе. Но ты опекаешь меня так, словно я гуляю по свейской деревне!

– Идем, – кивнул ему Йор и добавил: – Кроме того, что нужно видеть и понимать, что видишь, нужно еще и делать из этого выводы.

– Какие же? – спросил Лаурус, направляясь за дакитом.

– Если ты уверен, что тебя хотят убить в спину, не чурайся самому сделать то же самое, – ответил Йор и метнул нож в одного из приказчиков. – И что ты скажешь?

Неизвестный ардуусец выгнулся от боли и повалился со стула навзничь. Сверкающей сталью взведенный самострел, который он сжимал в руках, покатился по палубе. Его собутыльники – бородач и второй приказчик – вскочили с мест, выхватывая мечи.

– Держи лестницу! – выкрикнул Йор. – Сейчас еще двое выскочат оттуда!

Мнимые торговцы сражались отчаянно и беззвучно, как будто хотели, чтобы их смерть пришла к ним в тишине и в тайне. Или то убийство, которое намечали они сами. Йор сразил сначала бородача, потом его напарника и успел выпустить стрелу из самострела в того из двух соперников Лауруса, который и сам собирался воспользоваться стрелой.

– Молодец, – кивнул дакит тяжело дышавшему Лаурусу.

– Он был неплох, – вытер меч Лаурус. – Что это такое? Или в Самсуме еще опаснее, чем в Ардуусе?

– Отвечу тебе по частям, – проговорил Йор, смахивая с лица дождевые капли и опускаясь на колени, чтобы обыскать трупы. – Первое: твой соперник был так себе. Единственный из этой компании, кто заслуживал внимания, это бородач. Но и он никуда не годился по сравнению со мной, так что эта победа не прибавила мне славы. Просто ты еще плох, парень. Надо трудиться над собой.

– Если ты будешь учить меня, – скривил губы Лаурус.

– Вряд ли, – покачал головой Йор. – Боюсь, что я буду занят. Но ты или найдешь себе учителя, или будешь учиться сам. Главное ты знаешь, остальное придет. При должном усердии.

– Второе? – спросил Лаурус.

– Второе заключается в том, что опасно везде, и забывать об этом не следует, тем более тому, кто ходит в любимчиках у Пуруса Арундо, – вздохнул Йор. – А вот и третье.

Йор сорвал фальшивую бороду с трупа.

– Деменс… – пораженно прошептал Лаурус.

– Да, – кивнул дакит. – Кстати, убийца твоего отца.

– Почему ты не сказал мне раньше? – вскипел, скорчив гримасу, Лаурус.

– Именно поэтому, – ответил Йор. – Чтобы сохранить тебе жизнь. Или ты забыл? Ты нужен Ардуусу!

– Кажется, он любит меня смертной любовью, – прошептал Лаурус.

– Отчасти, – согласился Йор. – Ну, так дай ему опомниться, отдышаться, соскучиться. Побывай в Пете, убедись в том, что никто и не собирался тебя делать послом в никчемном запущенном королевстве. И возвращайся к своей семье. Я думаю, что у тебя будет время отдохнуть перед тяжелой работой.

Через десять дней после того, как Йор сошел в речном порту Самсума, почти уже в середине второго месяца осени, кутаясь от холодного морского ветра в воротник суконного гарнаша, торговец древностями, оружием, амулетами и прочей колдовской мелочовкой – Литус Тацит, которого за последние полгода узнали в городе как доброго человека по имени Филиус, возвращался домой. Настроение у него было одновременно и приподнятое, и настороженное. Слишком многое навалилось на него в последние дни. Слишком многое случилось. Хотя случилось, наверное, раньше. Еще с начала осени он стал замечать, что за ним кто-то следит. Кто-то очень опасный, поскольку определить источник слежки Литусу так и не удалось. Все, что он мог – это не расставаться с оружием, поставить на дом прочные решетки и дорогие кованые двери, прикрыть все это самыми лучшими наговорами, да на то время, когда он уходил в лавку, вручать его ненаглядной, любимой и единственной жене Планте два отличных самострела. Та, конечно, отнекивалась, уверяла, что никто ее не сможет выколупнуть из-под таких заклинаний и из-за таких крепких стен, но Литус был непреклонен. Поставил у дверей колоду и не успокоился, пока его жена не научилась попадать в самый ее центр. А потом погладил ее живот, в котором шевелилось его продолжение, и с тяжелым сердцем ушел в лавку. И вот дней шесть назад в его лавке появился старый знакомый Аллидус, который частенько покупал у Литуса амулеты, а то и приносил какие-то старые мечи или кинжалы. Кажется, он был ныряльщиком или же мытарем в порту, или лекарем, Литус не спрашивал. Обменивался новостями, шутил, радовался всегда доброму и приятному лицу невысокого на первый взгляд вроде бы увальня, а на второй – очень даже ловкого самсумца. В тот день он появился не один, а с дакитом. Литус удивился. Не то, что он не встречал на улице Самсума дакитов, в кузнечных рядах даже один даку чеканил медные чаши, но этот дакит не интересовался товаром. Он дождался, когда в лавке останутся только Литус и Аллидус, и сказал следующее:

– Здравствуй, Литус Тацит. Можешь, конечно, называться Филиусом, хорошее имя, почему нет, но я знаю, что ты – Литус Тацит.

– Не скажу, что ты меня удивил, – признался Литус, который сразу ощутил предвестие какой-то беды. – Но я тебя не помню.

– Мы незнакомы, – согласился дакит, – хотя я наслышан о твоих победах на ардуусской ярмарке и покорен твоим великодушием, которое ты проявил в отношении принца Лаписа – Игниса.

– Он хороший парень, – кивнул Литус. – С кем не бывает. Я слышал о беде, которая постигла его семью. Что случилось с ним самим?

– Я видел его с месяц назад, – прищурился дакит. – Ему пришлось хлебнуть всякого, но он в порядке. Конечно, если считать порядком кочевую жизнь под чужим именем. Но время такое. Да и ты сменил имя.

– Чего хочешь от меня? – спросил Литус.

– Я пришел к тебе по двум причинам, – ответил Йор. – Во-первых, мой приятель Син через моего приятеля Аллидуса, – дакит хлопнул по плечу коротышку мытаря, – передавал о тебе самые добрые слова.

– Хотел бы я снова встретиться с угодником Сином, – не смог сдержать улыбку Литус. – Я был рядом с ним всего один день, но не могу забыть его. Он особенный… человек.

– Несомненно, – улыбнулся в ответ Йор. – Но иногда он уходит куда-то далеко, и мы ждем его месяцами, а то и годами. Как было и в этот раз. Ничего, увидимся еще. Но второе не столь радостно. За тобой следят, Литус. Ведь ты уже почувствовал это?

– Да, – скрипнул зубами Литус. – Но я не могу определить кто.

– Я тоже, – с тревогой прошептал Йор. – И это значит, что следят издалека и следят с помощью магии, которая неподвластна простым колдунам.

– Зачем? – развел руками Литус. – Кому я нужен?

– Сложный вопрос, – задумался Йор. – Только ты можешь ответить на него. Но я могу подсказать тебе. Причин может быть всего две.

– Этот дакит вообще молчун, – хихикнул Аллидус. – Но если он начинает говорить, то все старается разложить по полочкам. И все нумерует! Умора!

– А ты как хотел? – удивился Йор. – Когда человек не любит болтать, он вынужден говорить много и подробно, чтобы не повторяться.

– Я слушаю, – кивнул, не сдержав улыбку, Литус.

– Первое, – загнул палец Йор. – Твой отец. Не думаю, что он ищет тебя, хотя Флавус Белуа едва ли не одна из самых темных загадок Анкиды. Нет. У него теперь появился внук, и все его помыслы направлены на внука. Враги твоего отца. А они непременно есть. Как бы ты ни чувствовал себя изгоем в Эбаббаре, ты продолжение своего отца. А значит, ты его сила. Поэтому тот, кто хочет ударить по твоему отцу, должен ударить по тебе.

– А второе? – спросил Литус.

– Камень в твоей груди, – прошептал Йор.

– Но ведь я… – удивился Литус.

– Ты хорошо его прячешь, – кивнул Йор. – Ни я, ни Аллидус…

– Нет! – выпятил губы Аллидус.

– …сами не разглядели его. Но Син научил Аллидуса искать, а ты был не всегда безупречен. Счастье дает человеку крылья, но в небе трудно укрыться. Это великая удача, что такая сила не попала в грудь какого-то мерзавца, – заметил Аллидус.

– Хотя с учетом, что камней шесть, и мерзавцы не оказались обделены, – продолжил Йор. – Но обделенные, может быть, хотят взять свое силой.

Йор сделал паузу, взглянул на залившегося бледностью Литуса и добавил:

– А уж если обделен камнем враг твоего отца…

– И что же мне делать? – спросил Литус.

– Город Самсум очень большой, – задумался Йор. – Можно прожить в нем сто лет и ни разу не встретить большую часть его жителей. Беглецы со всего мира, со всей Ки стараются бросить здесь якорь. Тому, у кого семья, тем более беременная жена, не стоит испытывать удачу. Но испытывать неудачу – тоже не стоит. Я предлагаю тебе обмен.

– Обмен? – не понял Литус.

– Послушай, – Йор снова похлопал по плечу Аллидуса. – Вот этот парень, который на первый взгляд похож на портового придурка, а на второй на добрейшего человека большого ума, да-да, не корчи рожи и не надувай щеки, – бросил Аллидусу Йор, – он на самом деле самсумский угодник и лекарь. Да, угодник обычно бродит по всей земле, но Самсум столь велик, что Аллидус до сих пор не обошел и его.

– Пару раз даже заблудился, – подал голос Аллидус.

– Он приглядывает тут за одной семьей, за женщиной с двумя детьми, – продолжил Йор. – Скоро к ней присоединится ее муж. У них схожая беда, за нею следят. Правда, в отличие от твоих врагов ее соглядатаев мы нашли и …

– Того самого, – выпустил воздух из надутых щек Аллидус. – Но сразу скажу, они были мерзавцами.

– Да, я неплохой воин, – печально кивнул Йор. – Да и Аллидус неплох.

– Я половина неплохого воина, – снова надул щеки Аллидус.

– К счастью, во врагах у этой семьи не великий маг или еще кто, а один злопамятный сумасшедший правитель, – добавил Йор. – Поэтому ее нужно перепрятать. А тебе нужно перепрятаться особо. Тебе нужен дом на берегу моря, близко от воды. Если поставить хорошие наговоры, даже те, что ты уже навесил на свое жилище, тебя не смогут сыскать. Море размывает взгляд мага. И лавка тебе нужна другая, прямо в порту. Торговать можно чем угодно, конечно, у моряков имеются пристрастия, но у тебя и здесь дела шли неплохо. В этом и обмен. Я даю тебе денег, ты покупаешь дом и лавку, я пока охраняю твою жену. Поверь мне, от пяти-шести отличных воинов я оборонюсь. Потом мы переводим тебя в новый дом, ты сменишь имя, я подскажу, как на первое время сменить облик. Иногда достаточно поменять цвет волос. Потом… Хорошие амулеты прикроют тебя до тех пор, пока ты не научишься прятаться еще лучше.

– И так всю жизнь? – помрачнел Литус.

– Нет, – стал печальным Йор. – Не всю жизнь. Есть ощущение, что лет через пять, шесть или семь вся эта земля перевернется и умоется кровью. Или ты не чувствуешь?

– Может быть, – выдохнул тогда Литус. – Есть что-то гнетущее в воздухе… Но я не знаю…

– Когда будешь искать дом, – Йор выложил на прилавок связку гранатовых ожерелий, – надевай это под куртку. Но снимай, когда идешь в прежний дом. Ты должен исчезнуть внезапно. Да, и старайся быть незаметным на улице.

…Дом Лаурус нашел через пару дней. На мысе, далеко от рыночной площади, среди домов шкиперов Самсума, среди каменных оград, пропахших рыбой и солью, но зато с маленьким двориком и шумом волн в трех десятках локтей под утесом. Лавку обещал найти Аллидус. Йор выбор одобрил, хотя и пожалел, что его благостное существование под одной крышей с прекраснейшей Плантой, которая оказалась исключительной стряпухой, оборвется. Планта, которая и сама была очарована дакитом, рассмеялась и сказала, что в новом доме она будет счастлива встречать таких гостей, как Аллидус, Йор или Син, о котором Литус прожужжал ей все уши. И уж тем более когда родится ребенок. Как раз сегодня Литус уладил формальности, выправил ярлык на предъявителя и петлял у портовых помоек, чтобы сбить с толку возможных преследователей. Увидев одного из нищих, которые перебирали гнилые сети, он замер. Этого не могло быть, но ошибиться было невозможно. Старик, который ковырялся в сетях, выбирая из них ракушки, был неотличим от Сина. Разве только из-под его разодранной рубахи виднелся изуродованный страшными шрамами живот, но разве Литус видел живот настоящего Сина? Хотя…

Он подошел и коснулся плеча старика.

– Син?

Тот медленно обернулся, но не узнал Литуса. По глазам было видно, что не узнал. Прищурился, с надеждой улыбнулся.

– Это мое имя? Ты знаешь меня? Я – Син?

– Да, – стиснул зубы Литус, настолько было странно увидеть угодника в таком месте и в таком виде.

– Я ничего не помню, – признался старик. – Ты расскажешь мне?

– Я был с тобой один день, – прошептал Литус. – Идем ко мне домой. Тебе нужно переодеться, помыться, поесть. Идем. Я твой должник.

Еще приближаясь к дому, Литус почувствовал беду. Нет, выставленные им заклинания были на месте, словно никто и не подходил к дому или сумел преодолеть их, не нарушая плетение, но дверь была открыта и прочные стальные цепи рассечены.

– Там беда, – прошептал старик, но Литус уже бежал к дому.

Планта была мертва.

Планта мертва.

Планта…

Небольшой домик полнили трупы. Их было восемь или десять в той комнате, где обычно проводил время Йор. Последний, пронзенный из самострела, лежал в комнате Планты. Она сидела, прижавшись к стене и сжимая самострелы в обеих руках. Меч, который держал в вытянутой руке враг, пригвоздил ее через живот к стене. Литус сполз рядом на пол. Все было кончено.

Старик, которого он привел, плакал, сидя у стены напротив. Потом поднялся, пошел в первую комнату и стал поднимать трупы. Литус, ничего не понимая и не чувствуя, смотрел через дверной проем. На полу под телами убийц обнаружился дакит.

– Йор, – глухо произнес Син. – Я помню. Йор. Я помню тебя. Прощай, старый друг. Врагов было слишком много. Не уверен, что даже я справился бы.

Утирая слезы, Син вернулся в комнату, где рядом с мертвой Плантой сидел Литус, осторожно снял серые пальцы убийцы с меча и рванул его за плечо. Две стрелы, вышедшие из спины, торчали из груди незнакомца. У него была бледная, почти серая кожа. Из-под куртки виднелся странный, напоминающий чешую, доспех. Син взял его за уши, сдавил голову, прошептал какие-то слова и дунул. Мертвый или почти мертвый незнакомец задергался, захрипел, открыл глаза, неожиданно сверкнул красными огнями в глазницах и в ответ на короткий вопрос Сина «Кто?» прохрипел:

– Рор.

И умер.

Эпилог

Анкида

Лаурус вернулся в Самсум точно в середине второго месяца осени. Сойдя с тиренского парусника в порту и прокляв осенние волны и морскую болезнь, он пошел, почти побежал вверх по улице, расспрашивая каждого второго, где найти лекаря Аллидуса. К счастью, его знали почти все. Через десять минут Лаурус уже стучал в низкую дверь, на которой было написано тиренскими рунами, что лекарь Аллидус принимает всех, даже если у них нет денег, а имеются только благие намерения и что-нибудь полезное в хозяйстве, пусть даже доброе слово, хотя…

Дверь открыл невысокий и чем-то недовольный крепыш.

– На что жалуемся? – окинул он взглядом Лауруса.

– Я… – начал говорить тот, но Аллидус уже понял и затащил Лауруса за рукав внутрь.

– Значит, так, – вздохнул лекарь, когда Лаурус понял, что его семья в порядке и он скоро ее увидит. – Все хорошо. Сейчас мы пойдем к тебе домой. Он, правда, на самом берегу моря, но твоей жене там понравилось. А детишки просто в восторге. Твоя дочь устроила домик для кукол во дворе, а сын ловит рыбу прямо из окна дома. Потом я тебе покажу лавку в порту, там пока только старое оружие, амулеты, всякая дребедень, но монеты есть, постепенно расторгуешься по своему вкусу. Для начала натяни колпак потуже, надо будет отрастить волосы и поменять их цвет, а усы и бородку убрать. Или, наоборот, удлинить. Вот твой ярлык, запомни свое имя, теперь тебя зовут Нетос. Остальное расскажу по дороге. Да, и сбрось свой ардуусский гарнаш, накинь вот эту куртку.

– Что случилось? – остановил за плечо лекаря Лаурус. – У тебя слезы стоят в глазах. Где Йор?

– Меньше недели назад… – всхлипнул Аллидус. – Йора больше нет…

В тот же день, когда Лаурус сходил на берег в Самсуме, в стальные ворота, вделанные в стену, окружающую Светлую Пустошь со стороны Эбаббара, постучали. Дозорный не поверил своим ушам, поскольку эбаббарские колдуны не ходили в поганое место в последние дни, но в ворота постучали еще раз. Выглянув с дозорной башни, он увидел странную парочку – оборванного молодого человека с волосами, затянутыми в хвост, и какой-то деревяшкой за спиной, и тонкую девчушку с двумя луками и тулом, плотно заполненным стрелами.

– Открывай! – крикнул человек. – Я чекер Асаш из Ультимуса. Есть такой город в Самарре. Со мной жена, под именем Ирис. Открывай, деньги на проход имеются, ярлыки в порядке!

– Чего вы там делали?! – заорал в ответ дозорный.

– Были в свадебном путешествии, да заблудились, – пошутил человек.

Его жена не смеялась. Она казалось очень уставшей, хотя ее глаза смотрели твердо.

– Что дальше? – спросила Ирис Игниса, когда, миновав примыкающие к Эбаббару села, они вошли в город.

– Снимем или купим жилье, осмотримся, – ответил он ей. – Может быть, пока не будем ничего делать. Йор не только сказал, что моя сестра жива. Он еще предупредил, что мне не стоит показываться в Ардуусе. С одной стороны, королю Пурусу не нужен наследник трона королевства, которое он превратил в герцогство. С другой – он жаждет моей смерти.

– Из-за камня в твоей груди? – недоверчиво спросила она.

– Из-за него, – кивнул Игнис. – К тому же Эбаббар древний город, некоторым домам в нем более двух тысяч лет, и в нем имеются сильные колдуны, которые порой занимаются запретным колдовством. Или не только колдовством. Я хочу с твоей помощью через них узнать что-нибудь о моей сестре. А потом… Потом мы можем остаться здесь, можем отправиться в Самсум. Тебе чего больше хочется?

– Пока я хочу быть рядом с тобой, – прижалась она к нему.

Через полтора месяца, почти в начале зимы, когда улицы Эбаббара порой начинало заметать сухим снегом, Ирис заглянула в дом на краю площади с шестью башнями магических орденов. Поговаривали, что в магазинчике, над которым висела вывеска с изображением змеи, проглатывающей калба, служили маги, чем-то не угодившие орденским мастерам. Во всяком случае, магазинчик торговал всякой, в том числе и магической ерундой, а за вывеской таилась большая голубятня. Ирис подошла к прилавку, высыпала на него десять золотых монет, взяла пакет с изюмом, приготовленный для всякого любопытного взора, и листок бумаги, сложенный в крохотный квадрат. Игнис, потягивая из кубка разогретое с травами и медом вино, ждал Ирис в трактирчике через дорогу. Развернув листок, он прочитал его и отодвинул кубок в сторону.

– Что случилось? – спросила Ирис.

– Не могу понять, – ответил Игнис. – Всей моей родни в Дакките оказалось два человека: Авункулус Этли – дядя моей матери и совсем дальняя родня – Скурра Сойга. Она сестра моего наставника. Оба убиты. И в убийстве обвинена Камаена Тотум, моя сестра.

– Как так? – замерла Ирис.

– Ерунда, – скомкал и убрал листок Игнис. – Этого не может быть. Я не сомневаюсь в том, что эти двое могут быть убиты, но Кама не могла сотворить подобное. К тому же здесь говорится и о других странностях. Она обвинена еще и в смерти короля и королевы Даккиты. И в смерти принцессы Эсоксы. Сейчас на троне наследник, Фамес Гиббер. Я его почти не знаю, но на вид он всегда был отталкивающим типом.

– Потому что дакит? – спросила Ирис.

– Нет, – покачал головой Игнис. – Мой наставник, Сор Сойга, дакит, был обаятельным человеком. И имей в виду, что у меня не только какой-то там камень в груди, но и даккитская кровь, и даже кровь этлу в жилах.

– Хорошо, – вздохнула Ирис. – У нашего ребенка будет кровь дакита и кровь этлу.

– Уже? – обеспокоенно спросил Игнис.

– Нет, – надула губы Ирис. – Мы же решили, чуть позже.

– Ладно, – разочарованно вздохнул Игнис и продолжил: – Теперь о главном. Сестра до сих пор не поймана. И, кроме того, разыскивается якобы мертвая принцесса Эсокса. По приметам – она. И вот за последнюю новость, я думаю, нам и пришлось выложить столько золотых.

– И что это значит? – спросила Ирис.

– Кажется, что две девочки с даккитской кровью пустились во все тяжкие, – ответил Игнис. – Конечно же, не по своей воле. И вряд ли я смогу их отыскать…

…В тот же день, когда Ирис несла Игнису известие о судьбе его сестры, Камаена Тотум и Эсокса Гиббер, пошатываясь от изнеможения, пробирались через заполненную тленом, костями и мусором пещеру к солнечному свету.

– Что над нами? – жмурилась Кама.

– Судя по холоду, зима, – отвечала ей Эсокса. – А так-то увидим. Должен быть мертвый город Алу и берег озера Аббуту. Но я уже ни в чем не уверена. Кроме того, что очень хочу есть.

– Это точно, – вздохнула Кама. – Еще немного, и мы начнем есть друг друга.

– Тогда я протяну дольше, – усмехнулась Эсокса. – Или наемся больше тебя.

– Все, – вышла из пролома в стене Кама. – Это Алу.

Они стояли на дне огромной ямы, диаметр которой был не менее четверти лиги. Под ногами лежали обломки породы, а где-то высоко вверху в почти идеальном круге плыли холодные облака.

– Смотри, – протянула руку Эсокса.

Дно ямы было заполнено костями и высохшими трупами. Блестели мечи, отсвечивали амулеты.

– Ничего съедобного, – вздохнула Кама. – Я, во всяком случае, копаться в сумках покойников, которым лет по сто или больше, не собираюсь. Сколько тут высоты?

– Двести двадцать локтей, – ответила Эсокса. – Дозорные Даккиты замеряли. Правда, веревку приходилось выдвигать на шесте. Груз цеплялся за стены.

– А насколько Змеиная башня выше озера? – спросила Кама.

– Берег крутой, – наморщила лоб Эсокса. – Я, конечно, не была в Алу, но видела рисунки и карту. Мне кажется, высота берега локтей в четыреста.

– Значит, затопить через эту дыру подземелья Донасдогама невозможно, – кивнула Кама. – Мы спускались сюда, да и там стена высокая.

– Ты меня обрадовала, – скривилась Эсокса. – Я уж думала, что сейчас придется долбить канал к озеру.

– А я вот могу думать только о еде, – призналась Кама. – И о том, почему вон тот обрывок доспеха прилип к стене? Что ты говорила о веревке? Приходилось выдвигать ее на шесте?

– Подожди, – Эсокса прищурилась.

На высоте в полсотни локтей действительно висело что-то вроде кожаного наруча. Можно было предположить, что несчастный, летя вниз, зацепился за острое, и сорвал доспех, но стена на вид была гладкой.

– Не вижу, – прошептала Эсокса. – Все плывет, и голова кружится.

– Ты боишься высоты? – спросила ее Кама.

– Сейчас уже не важно, – пошатнулась Эсокса. – Веревку я все равно не докину. Да и коротка она.

– Интересно, как же отсюда выбралась вся та нечисть, что заполонила Сухоту? – задумалась Кама и с трудом подняла тяжелый камень.

– Зачем он тебе? – удивилась Эсокса.

– Так легче думается, – ответила Кама и, подойдя к стене, прижала к ней камень. Тот упал и едва не отдавил принцессе ноги.

– Лестницу хочешь строить? – поняла Эсокса.

– Подожди, – отмахнулась Кама, прижалась к стене, потом оттолкнулась от нее, присвистнула и, оглянувшись, взяла камень еще тяжелее, но плоский.

– Точно лестницу, – махнула рукой Эсокса.

– Почти, – просипела натужно Кама и прижала камень к стене. Тот не упал. Кама отошла и торжествующе оглянулась на подругу. – Держится!

– Будем так лепить до самого верха? – удрученно предположила Эсокса.

– Нет, – сказала Кама. – Иди сюда. Стена – как будто земля. Тут магия. Почувствуй. Древняя магия, которая рассеялась еще не до конца. Думаю, что тысячу лет назад по этой стене можно было идти вверх, как по ровной земле. Ну, может быть, кроме самого верха. А теперь она осталась у самой стены.

– И что мы должны делать? – спросила Эсокса.

– Ползти по ней, – уверенно ответила Кама.

– Какой смысл? – прошептала Эсокса. – Еды наверху все равно нет.

Они доползли почти до самого верха за час. Когда им осталось два десятка локтей, Кама почувствовала, что любое ее движение может оторвать ее от стены и сбросить назад. Собравшись с силами, она отползла немного вниз, сняла с плеча обессилевшей Эсоксы веревку и с третьей попытки забросила ее вверх.

– И ты думаешь, что она там за что-то зацепилась? – пробормотала Эсокса.

– Сейчас, – Кама подергала веревку, почувствовала упругость и тут же поймала упавший сверху второй конец.

– Там кто-то есть, – вздохнула Эсокса. – Впрочем, мне уже все равно. Даже если это сухотные людоеды. Я им пожелаю приятного аппетита и сломать зубы о мои кости. Что ж я раньше не догадалась, явилась бы в таком виде перед Фамесом, и он навсегда бы отстал от меня.

– Обвязывайся, – сказала Эсоксе Кама. – Под руками, на двойной узел. Да осторожнее, не отстраняйся от стены. А теперь поползли дальше.

Им помогали. Неизвестный, ухвативший веревку наверху, тянул ее. Кама даже встала на ноги, опираясь о камень, а Эсокса вовсе лишилась чувств и просто болталась в петле. Выбравшись наверх, Кама тут же схватила веревку Эсоксы и помогла ее вытянуть. Только после этого она оглянулась, увидела присыпанную первым снегом равнину, развалины мертвого города, странную, похожую на обвитый змеей столб башню, черное озеро до горизонта и женщину. Та стояла в двух десятках шагов. Чем-то она напомнила Каме ее собственную мать. Только волосы у нее были черные и в лице было больше спокойствия, чем беспокойства. И, конечно же, она была красива. Той самой красотой, которая ни на что не претендует, потому что уверена в самой себе.

– Уже и не надеялась, – проговорила женщина. – Хотя по времени угадала довольно точно. Добрый день. Есть повод выпить по кубку горячего вина и перекусить. Как-никак завтра первый день зимы.

– Хорошо бы, – просипела, садясь, Эсокса.

– Кто ты? – спросила женщину Кама.

– Виз Вини, – ответила та. – Мастер Ордена Смирения Великого Творца. Или, как пишут в древних трактатах несведущие летописцы, ордена убийц. Наш дом тут недалеко. Сотня лиг по северному берегу озера. В городе Эссуту. Приглашаю в гости. Да что там, вам все равно некуда больше идти. Я нужна вам, а вы нужны мне.

– Ты хочешь сделать из нас убийц? – спросила Кама.

– Я согласна на все, – подала голос Эсокса.

– Я сказала «несведущие», – улыбнулась женщина. – Да, мне приходилось убивать. В том числе и за деньги. За очень большие деньги. Но не это задача моего ордена.

– А какая его задача? – спросила Кама.

– Спасти все, что видят твои глаза, – ответила женщина. – И чтобы вопросов не осталось совсем, ну, хотя бы на первое время. Я не человек. Я акс.

– Ты служила Лучезарному? – спросила, с трудом поднимаясь, Эсокса.

– Это твои предки служили Лучезарному, – улыбнулась женщина. – И твои, – посмотрела она на Каму. – А я единственная из шести, что остались здесь после исторжения губителя, которая не была на поле у Бараггала.

– Проспала, что ли? – удивилась Эсокса.

– Не захотела, – рассмеялась Виз Вини…

…Зима была долгой и холодной. В проливе под горой штормы бушевали каждый день. Казалось, что и древняя валская башня не выдержит порывов холодного ветра, но камень держался прочно, хотя и потрескивал в морозы. Или же это потрескивали дрова в печи. Старик Эту Этемму все чаще закрывался в своей комнате и впадал в спячку на день или на два. «Старость, моя дорогая, – объяснял он сонливость Фламме, которая ковыляла по коридорам, опираясь на палку. – Сон – это как смерть понарошку. Я привыкаю». «Молодость», – подмигивала Фламма Алиусу и гладила выросший живот. Ребенок должен был родиться со дня на день. Дошло уже до того, что Алиус постоянно держал наготове котел горячей воды, чистую ткань и все, что могло понадобиться в первое время. Ему приходилось непросто. Надо было поднять в башню дрова, сходить в сарай, накормить и подоить коз, приготовить еду, стереть с ниш и полок пыль, которая в башне словно бралась неведомо откуда. Да еще и принять соседей, вызнавших, что Эту Этемму приютил хорошего лекаря, который не только залечил старику боли в костях, но и сумел вернуть ему некоторую часть зрения. Но в тот день Алиус никого не ждал. Хотя надобность, даже при малом числе людей, могла случиться в любое время.

Прошел первый месяц весны, но земля еще не оттаяла. Внезапно ударила вьюга, задул ветер, и Алиус уже собирался заварить молочной каши для старика и Фламмы, когда раздал стук в дверь. Он даже подумал, что ослабла колотушка и ветер играется с нею, но Фламма выглянула в коридор и подтвердила, что стучат.

– Кого это принесло в такую вьюгу? – поморщился Алиус и пошел к двери, надеясь, что больной пришел сам и лекарю не придется ковылять в холод и ветер неведомо куда.

За дверью стояла Ути. Она была усталой, одежда на ней изодрана, но щеки ее румянились, а глаза горели. В мгновение она узнала Алиуса, подняла руку, сплела заклинание и выкрикнула:

– Отец! Кто у нас в доме?

Алиус успел скрестить руки. Пожалуй, при всей своей дикости Ути могла сравниться и с Никс Праиной. Но за ее спиной не было долгого обучения и бесчисленных повторений. Пальцы Алиуса ныли от боли, в глазах темнело, но он сдерживал эту стену ненависти, которая пыталась переломать ему кости, пока не нашел выбоину в ней и не развернул всю силу Ути против нее самой. Она обмякла сразу, захлебнулась кровью и упала замертво. Алиус оглянулся. Фламма стояла за его спиной в десяти шагах. Под ней блестела вода. За ней стоял старик Эту Этемму. В руке у Фламмы был ее обнаженный меч. Клинок уходил за спину. Не поворачиваясь, она выдернула меч, и старик Эту упал за ее спиной мертвым.

– Быстрее, – процедила сквозь сомкнутые, посиневшие губы Фламма. – Быстрее. Я рожаю.

Она родила тут же, опираясь спиной о мертвого Эту. Родила, повторяя одно и то же:

– Назови ее Ува. Не забудь. Ува, и никак иначе. Так звали мою бабку, Ува Валор. Ува! Только не забудь!

– Да, да! – повторял Алиус, гладил руку жены, принимал ребенка, радовался звонкому плачу маленькой дочери и слабой улыбке на губах Фламмы, перехватывал и отрезал пуповину, закутывал ребенка в чистое, опять гладил руку жены и…

Он не мог поверить своим глазам. Она смотрела не на него, а в потолок. Взгляд ее остановился. Алиус поднялся на дрожащих ногах, положил ребенка в приготовленную корзину, подошел к Фламме и осторожно поднял. В ее спине на уровне сердца торчал кривой нож старика Эту Этемму. Алиус захотел закричать, но не смог, голос у него пропал, и из глотки раздался только хрип. Он медленно сполз по стене и разглядел сквозь слезы сияющий перстень на пальце Фламмы. Оглянулся. Такой же огонь горел и на пальце Ути. В корзине заплакала Ува.

Силентиума в деревне считали придурком. И для этого были основания. Он всегда все делал так, как хотел, а не так, как делали все. И то сказать, старику уже за семьдесят, зубы – один через восемь, на голове козья опушка, а он все пытается куда выползти и чего-то добиться. В прошлый год, когда началась война и большую часть Касаду выжгли и разграбили свеи, даже короля не пожалели, раздели догола, жен всех угнали, вельмож перерезали, да и самого потом проткнули мечом, что делал нахорит Силентиум? Собирал урожай на своем огородике. Вся деревня снялась и ушла в Махру, а Силентиум начал новить изгородь вокруг огорода, крышу перестилать соломой. Нет, понятно, что деревенька-то на отшибе, вон, за околицей поганая река Азу, а за поганой рекой Азу поганый город Уманни на краю поганой Светлой Пустоши, но ведь нельзя же так долго испытывать судьбу? А за каким демоном он после войны стал собирать по дорогам детишек, которые шли, куда глаза глядят? Набрал целую дюжину! И ладно бы одних нахоритов, а то ведь всех подряд! И валы там у него, и атеры, и каламы, и еще кто-то! Сосед как-то прослышал, что с севера Светлой Пустоши кое-кто монету зашибал, возил то ли мертвяков, то ли немощных и сдавал лодочникам. По серебряному кругляшу за каждого! А тут такая выгода, двенадцать душ, да еще какой-то немощный в хлеву уже почти год валяется. Предложил Силениуму заработок. Пообещал половину, но старик едва его не прибил! Так отходил жердиной, что тот на неделю слег. Хотели жалобу на придурка старосте села писать, что за пять лиг, да нет села, сожгли. И старосту убили. И детей его. Один из них, кажется, тоже у Силентиума. Нет, лучше не трогать придурка. Пусть уж как хочет. Кормит своих поскребышей, так пусть и кормит. А голод придет, их же и есть будет. Вон в соседней деревне, что ближе к Эбаббару, лет двадцать назад был случай, в голод семья собственного ребенка съела. А может быть, Силентиум и в самом деле поджирает своих найденышей. Кто их считал-то? Хотя у него ж целый погреб клубней, брюквы, моркови. Связки лука висят под крышей. Рыбы насолили. На всю ораву хватит. А еще говорили, что рыбу из Азу нельзя есть. Вот Силентиум ловит и ест. И ничего. И немощного так же поймал. Уже с год у него в хлеву живет. Ну, как в хлеву, пристройка, внутри-то овцы и козы, но там выгородка еще теплая, для ягнят, там он его и положил. Вытащил вроде сетью из воды – кусок мяса и кусок мяса. Ни рук тебе, ни ног, так, кости спеченные в огне, жаркое. Верно, поймала какая-то мерзость в Светлой Пустоши паломника и жарить начала. Прожарила до корочки, ни ушей, ни глаз, ничего не осталось, так, спекшийся ломоть – два локтя на полтора. Силентиум хотел было этот кусок обратно в воду бросить, а он вроде как сопит. Ну, или стонет. Хотя, чем там стонать-то? Привез он его в тележке к дому и бросил в этом закутке. Тогда его и приметили. Ну, что взять-то с придурка? Говорят, кормит он этого, который только сопит, стонет и гадит неизвестно откуда. Интересно только, куда он его кормит. Прокалывает, что ли, как мясо, и чесноком шпигует?

…Весна была холодной, но снег уже сошел и огород следовало копать. Мальчишка, конопатый сирота, сын убитого старосты, прибежал к Силентиуму в полдень. Поставил на землю полведра надоенного козьего молока и вытер рукавом сопливый нос.

– Силентиум, – проговорил он испуганно. – Там этот. Как его. Горелый. Зовет тебя.

Силентиум воткнул в землю лопату и пошел к хлеву. Вошел внутрь, погладил козу, улыбнулся козлятам, открыл вторую дверь и оказался не в отгородке, а в отдельной комнате. Теплые стены, маленькая печь, глиняный пол, окошко с настоящим, пусть и склеенным желчью стеклом. На топчане – горелый. Человек не человек, шрам сплошной. Вместо рук и ног – культи до локтей и до колен. Еще кости горелые торчали, но отпали. И вместо головы – бугор. Словно вспаханный ножом, да заживший кое-как. Ни носа, ни ушей, ни глаз, только дырка рта, куда молоко Силентиум вливал. Ну, так было-то и еще хуже. Одни кости до плеч и до задницы, ребра горелые наружу. Кости переломанные. Страшно посмотреть. Хоть разогреть да на стол с укропом и солью. А теперь-то, другое дело. Обрастать стал. Если так дело пойдет, то и голос появится, и руки ноги вытянутся. И пусть так не бывает. У кого-то не бывает, а у Силентиума бывает. У него и урожай на огородике в любой год случается. И ни засуха, ни лень этому не помеха.

– Кто ты? – вдруг послышалось хриплое из дырки рта. Демоны превеликие! Еще две дырки прорезались! Никак глаза вылупились? Ну, не глаза, точки со слезой, но сверкают все-таки.

– Силентиум я, – ответил старик. – А ты кто?

– Я-то? – прохрипел кусок мяса и вдруг задергался, забился, затрясся.

– Больно тебе? – участливо спросил старик.

– Больно, – согласился кусок мяса. – Даже не думал, что будет так больно. И теперь больно. Привык, конечно. Но больно.

– Ну, ты не плачь, – успокоил его старик. – Я тебе молочка дам. Ты у меня тут давно уже. Летом год будет. Выздоравливаешь ты. Медленно, но выздоравливаешь. Не плачь.

– Я не плачу, – ответил кусок мяса. – Я смеюсь.

– Чего смешного-то? – не понял старик.

– Представил, что Энки, когда сгорел на поле под Бараггалом, не в небесные чертоги отправился, а очнулся потом, вроде как я теперь, – забулькал, затрясся кусок мяса. – Ну, разве не смешно?

Глоссарий

Аабба – озеро в долине Иккибу.

Абанаскуппату – горы на северо-западе Анкиды.

Аббуту – королевство и одноименный город в земле Эдин.

Абзу – древнее божество.

Абуллу – крепость на западном выходе из ущелья Истен-Баба.

Авункулус Этли – мастер оружейной башни крепости Баб.

Аггер Кертус – король Обстинара.

Адамас Валор — принц Тимора.

Азу – река, северный приток Му.

Аквуилус – один из угодников.

Аккада, Аккад – древнее царство в земле Саквиут.

Аккады, аккадцы – народы, населявшие землю Саквиут.

Аксилла – дочь Декрепитуса, второе имя Фламмы.

Аксы – полудемоны.

Алдон – предстоятель Храма Последнего Выбора.

Алиус Алитер – обедневший, безземельный лаэт, ученик угодника.

Алка – крепость у восточного выхода ущелья Себет-Баби.

Аллидус – лекарь из Самсума.

Алу – город в долине Иккубу, бывшая столица государства Таламу.

Амгедфа – страж Храма Света.

Амма – столица королевства Северная Лаэта.

Амплус – глава Ордена Земли, Великий Мастер, этлу.

Амурру – земли с запада от гор Балтуту.

Анкида – земля, ограниченная горами Абанаскуппату, Габри, Сахату, Хурсану и Митуту (ранее – Балтуту).

Анты – народы, населяющие землю Эзеру и северо-восток Иштану.

Апсу – море, омывающее Анкиду с северо-запада.

Арамана – государство араманов в долине Иккибу.

Араманы – древний народ, происходящий из долины Иккибу.

Арденс – освобожденный пленник.

Ардуус – атерское королевство и одноименный город в предгорьях Балтуту.

Армилла Валор (Кертус) – королева Тимора.

Арома Верти (Валор) – королева Фиденты.

Асаш – имя для Игниса.

Асбу – свейские острова.

Асер Фортитер – король Кирума.

Астарта – город на юге земли Силлу.

Атеры — один из народов под общим названием – виры.

Ашамшу – чекерский город на берегу моря Тамту.

Аштарак – араманское княжество и одноименная крепость южнее течения реки Утукагавы.

Ахарру – северо-запад.

Аэс Кертус – принц Обстинара.

Баб – даккитский город-крепость у восточного устья ущелья Истен-Баба.

Бабалон – перевал в горах Хургас, одноименный город и крепость.

Бабу – королевство и одноименный город-крепость у западного входа в ущелье Сана-Баба.

Бакка Валор – принцесса Тимора.

Балзарг – король Атеры.

Балтуту – горный хребет, отделяющий Анкиду от долины Иккубу.

Бараггал – холм в Шеннааре, священные руины.

Бастард – внебрачный сын венценосной особы.

Бенефециум – угодник.

Бетула – освобожденная пленница, магиня.

Бланс – королевство этлу в горных долинах Хурсану.

Бледная Звезда – сущность, падение которой послужило причиной глобального катаклизма.

Блиар Чирлан – прадед Касасама.

Болус Арундо – принц Ардууса.

Бонум — внук Флавуса Белуа.

Бэдгалдингир – королевство в ущелье Себет-Баби, одноименная крепость и город.

Вала – королевство на севере земли Эдин и земли Карму.

Валпес Валор – принц Тимора.

Валы — земледельческие племена из земли Эдин.

Вененум – предстоятель Храма Света.

Вентер – второй мастер лаписской стражи.

Венты – народы, населяющие северо-запад Иштану.

Вермис – мастер в войске Слагсмала.

Веррес – помощник предстоятеля Храма Последнего Выбора Алдона.

Веселый Свей – см. Джофал.

Вигил Валор – король Тимора.

Виз Вини – глава Ордена Смерти.

Виры – самоназвание бледных народов из земли.

Вискера – воительница из вольных охотников.

Волуптас – лигурр, однорукий воин, вольный охотник.

Врата Бездны – провал в земле в городе Алу, ставший причиной появления Сухоты.

Габри – горы, южная граница Анкиды.

Галата – королевство на севере земли Силлу.

Гарнаш – верхняя одежда с широкими рукавами и капюшоном.

Гахи – подземные жители, мутанты.

Гиппофой – город на острове Хааки.

Глеба – домохозяйка Эсоксы.

Гросб – королевство в Эрсет.

Дакит (дакитка) – метис даку и человека, даку и дакита.

Дакка – королевство даку в Эрсет.

Даккита – государство, расположенное в ущелье Истен-Баба.

Даку – люди с чертами и умениями зверей (волков).

Данаи – морской народ.

Деменс – мастер тайной стражи Ардууса.

Джокус Верти – принц Фиденты.

Джофал (Веселый Свей) – один из свейских вождей.

Диафанус – мурс.

Дивинус – сын Латуса Тотума и Пустулы Адорири.

Дина – королевство динов в предгорьях Сахату.

Дины – некогда кочевой народ, пришедший с юга, теперь обитающий в предгорьях Сахату.

Долиум – старший мастер лаписской стражи.

Донасдогама – подземелье Лучезарного в горах Митуту.

Дуггае – земли за морем Хал.

Зеру – город кочевников в земле Саквиут.

Зиккурат – многоступенчатое сооружение.

Змеиная башня – колдовская башня в городе Алу у врат бездны.

Зумви – озеро в Эрсет.

Иалпиргах – город, расположенный в центре Мерифри.

Игару – лигуррский город.

Игнис Тотум – принц Лаписа.

Иевус – столица королевства иури.

Иккибу – долина между горами Митуту, Хурсану, Балтуту и Сахату.

Импиус Хоспес – герцог Алки.

Ирис – ливка, лучница, вольная охотница.

Истен-Баба – ущелье в горах Митуту.

Иури – народ из земли Карму.

Иштану – все, что севернее Анкиды, исключая Рукву и Маган.

Йор – дакит, проводник, друг Сина.

Кагал – крепость на западном выходе из ущелья Истен-Баба.

Кадус – предстоятель Храма Энки.

Касасам – кузнец из Лулкиса.

Кахак – город на берегу озера Аабба, бывшая столица Араманы.

Каламы – черноголовые, исконные обитатели Шеннаара.

Калбы – вирские псы, особая порода собак, отличная от обычных собак и волков.

Камаена Тотум (Кама) – принцесса Лаписа.

Кария – чекерское королевство в стране Маган, одноименный город.

Карма – королевство в Эрсет.

Карму – земля на севере Анкиды.

Касаду – королевство и одноименный город в земле Сабтум.

Кастор Арундо – брат короля Ардууса Пуруса Арундо.

Каутус Скутум – принц Араманы.

Квач – крепкий спиртной напиток на зерновой основе.

Кема – государство, расположенное южнее гор Гарби.

Ки — вся Земля.

Киккула – город в земле Этуту.

Кирум – королевство и одноименный город в земле Шеннаан.

Клавус Вадум – отец Лауруса Арундо.

Книла – столица Атеры.

Котто – верхняя шерстяная одежда с узкими рукавами, доходящая до середины икр.

Кракс – мастер тайной стражи Ардууса, личный вестник короля.

Кунук – королевство дахов в западных предгорьях Сахату и одноименный город.

Кура Арундо (Тотум) – младшая сестра короля Лаписа, жена младшего брата короля Ардууса.

Лава Арундо – дочь Кастора Арундо (младшего брата короля Пуруса) и Куры Тотум (младшей сестры короля Тотуса).

Лакрима — глава Ордена Воздуха, Великий Мастер, дакитка.

Ламелла Скутум (Валор) – принцесса Тимора.

Лапис – королевство и одноименный город в предгорьях Балтуту.

Ларисса – данайский город в стране Маган.

Лас — королевство в Эрсет.

Латус Тотум – средний брат, старший советник и казначей короля Лаписа.

Лаус Тотум – принц Лаписа.

Лаурус Арундо (Вадум) – племянник короля Пуруса Арундо.

Лахму – древнее божество.

Лахаму – древнее божество.

Лаэта – королевство в Эрсет.

Лаэты – один из народов под общим названием – виры.

Ливы — народы, населяющие восток страны Рукву.

Лигурра – империя, которая зарождалась на юге земли Силлу и владела почти всей Анкидой.

Лигуры – народы, населяющие южную часть земли Силлу.

Лимлал – настоятельница Ордена Слуг Святого Пепла.

Литус Тацит – бастард, сын Флавуса Белуа, короля Эбаббара, и Венефики Тацит.

Лорика Кертус (Хоспес) – королева Обстинара.

Лулкис – королевство в Эрсет.

Лупус Валор – принц Тимора.

Лусидус – (см. Лучезарный).

Лучезарный (Одиум, Лусидус, Экзимиус) – древний правитель аксов, этлу, даку и виров.

Малиту – река, приток Му.

Маллеус – силач, аккадец, вольный охотник.

Малум Тотум – младший брат и мастер дружины короля Лаписа.

Манны – (манн, маннка) – народ, образовавшийся в южной Анкиде прежде всего из аккадов, а также из лигурров, нахоритов, атеров, дахов, динов, дзоргаев и прочих. Скуластые, стремительные. Основной язык – каламский.

Манус – крепость на дороге на Аббуту.

Махру – королевство и город на северо-востоке земли Сабтум.

Мелухха – государство, расположенное южнее гор Алме.

Мерифри – место падения Бледной Звезды, каньон, провал вокруг города Иалпиргах – размер более 250 лиг.

Миам – равнина в Эрсет, примыкающая к руинам Донасдогама.

Милитум Валор – брат короля Тимора.

Мина – город в земле Этуту.

Миноа – крепость-порт на острове Сепу.

Миту – долина между горами Габри и горами Сахату.

Митуту – горный хребет, отделяющий долину Иккибу (Сухоту) от земли Эрсетлатари (Эрсет).

Миртия – кустарник.

Могилец – (см. мурс).

Моллис – капитан пиратского судна.

Мом – рабовладельческий город в устье реки Нану.

Монедула Арундо – сестра короля Пуруса Арундо.

Монтанус – прайдское королевство в горах Абанаскуппату.

Му – великая река Анкиды.

Мум – божественная сила, энергия, магическая субстанция.

Мурс (могилец) – призванный дух, нечисть, нападающая на жилища людей.

Мурус – мастер стражи Ардууса.

Нанба – королевство в Эрсет.

Нану – река в стране антов.

Нахориты – земледельческие племена из земли Шуруппак.

Неф – парусный корабль.

Нигелла Тотум – принцесса Лаписа.

Никс Праина – глава Ордена Воды, Великий Мастер.

Нилотта – государство в стране Рукву.

Нилоты – чернокожий народ из страны Рукву.

Нитенс Кертус – принц Обстинара.

Ниху – река в Галате.

Нуам – равнина в Эрсет, расположенная между цитаделью Соболн и провалом Мерифри с севера и озером Зумви с юга.

Нукс Тотум – принц Лаписа.

Обстинар – атерское королевство в земле Эдин близ гор Хурсану, одноименный город-крепость.

Одиум – (см. Лучезарный).

Окка Тотум – королева-мать Лаписа.

Окулус – королевский маг Лаписа.

Орден Воды – один из магических орденов.

Орден Воздуха – один из магических орденов.

Орден Воинов Света – орден убийц.

Орден Земли – один из магических орденов.

Орден Луны – один из магических орденов.

Орден Огня – один из магических орденов.

Орден Слуг Святого Пепла – орден убийц.

Орден Смерти – орден убийц.

Орден Солнца – один из магических орденов.

Орден Тьмы – один из магических орденов.

Ос – крепость в устье Холодного ущелья.

Павус – предстоятель Храма Праха Божественного.

Палус Тотум – сын Малума Тотума и Телы Нимис.

Пасба – имя, под которым скрывалась Камаена Тотум.

Патина Тотум – старшая сестра короля Лаписа.

Пеллис – предстоятель Храма Святого Пламени.

Пилей – данайский город.

Пир – место провала Лучезарного.

Планта – дочь архивариуса Хортуса.

Прайды – племена, проживающие в горах Абанаскуппату.

Процелла Тотум – дочь Латуса Тотума и Пустулы Адорири.

Пурус Арундо – король Ардууса.

Пусиллус – один из угодников.

Пустула Тотум (Адорири) – жена брата короля Лаписа – сестра короля Утиса.

Раппу – королевство и одноименный город-крепость у восточного входа в ущелье Сана-Баба.

Рапес – прайдское королевство на северо-западе гор Абанаскуппату.

Регина Нимис – принцесса Раппу.

Рест – сын кузнеца Касасама.

Рестел – сын кузнеца Касасама.

Рефа – королевство рефаимов на севере Анкиды.

Рефаимы – народ великанов с северных отрогов гор Абанаскуппату.

Рима Нимис (Радере) – королева Раппу.

Рубидус Фортитер – принц Кирума.

Руфа — королевство в Эрсет.

Руфы – один из народов под общим названием – виры.

Сабтум – северо-западная часть Анкиды.

Сагкал — рудные горы в Эрсет.

Саквиут – южная часть Анкиды.

Салму – холодное море на северо-западе.

Салубер Адорири – король Утиса.

Самарра – королевство в земле Сабтум.

Самарры – скотоводческие племена из земли Сабтум.

Самсум – город в устье реки Му.

Саму – столица королевства Дина.

Санду – столица степных народов в верхнем течении реки Брату в земле Саквиут.

Свеи — северный народ, промышляющий рыбной ловлей, боем морского зверя, наемничеством и грабежом.

Светлая Пустошь – обширная часть земле Шеннаар, отравленная после битвы при Бараггале.

Себет-Баби – ущелье в горах.

Северная Лаэта – королевство в Эрсет.

Семь Звезд – явление, предшествующее падению Бледной Звезды.

Сепу – остров в море Тамту.

Сигнум Белуа – сын Грависа Белуа (брата короля Эбаббара) и Лакуны Магнус.

Силентиум – крестьянин-нахорит.

Силлу – западная часть Анкиды.

Син – угодник.

Ситара Адорири (Кортекст) – королева Утиса.

Ситту – королевство дзоргаев в юго-западных отрогах гор Сахату и одноименный город.

Ситула Рениссус (Керусса) – королева Бэдгалдингира.

Скурра Сойга – младшая сестра Сора Сойга.

Слагсмал – вожак свеев, вентов и антов.

Сланец – слоистая горная порода.

Сманад – ханей, вольный охотник.

Соболн – древняя лаэтская цитадель в горах Митуту.

Сол Нубилум – Великий Мастер, Глава Ордена Солнца.

Соллерс Кертус – брат короля Обстинара.

Сор Сойга – мастер меча, наставник детей короля Лаписа – дакит.

Софус – королевский маг Ардууса.

Стор Стормур – великан-свей.

Стултус – громила охотник.

Сухота – бывшая долина Иккибу, ее часть между горами Митуту, Хурсану, Балтуту и Сахату.

Сэнмурв – летающий пес.

Таллуту – город в Галате.

Талхо – королевство в Эрсет.

Тамту – внутреннее анкидское море.

Тела Тотум (Нимис) – младшая сестра покойного короля Раппу.

Тенакс Кертус – средний принц Обстинара.

Тиамат – древнее божество.

Тиамату – западный океан.

Тигнум Ренисус – король Бэдгалдингира.

Тимор – атерское королевство в земле Эдин близ гор Хурсану, одноименный город-крепость.

Тир – тиренский город.

Тирена – государство, находящееся в земле Бэдтибира.

Тирсены – народы, проживающие в земле Бэдтибира (междуречье Му и Утукагавы).

Тотус Тотум – король Лаписа.

Тричилла Арундо (Кертус) – королева Ардууса.

Турша – тиренский город.

Тутус Ренисус – принц Бэдгалдингара.

Угодник – странствующий воин, колдун, целитель, который помогает людям и живет от их щедрости.

Ультимус – город на севере Галаты.

Уманни – город в Шеннааре.

Униглаг – королевство и рудные горы в земле Эрсет.

Ути – сестра Слагсмала.

Утис – королевство и крепость-город в междуречье Му и Утукагавы.

Утукагава – левый приток Му.

Фалко Верти – принц Фиденты.

Фальшион — меч с расширяющимся к острию клинком с односторонней заточкой.

Фамес Гиббер – принц Даккиты.

Фаонтс – прежнее именование Даккиты.

Фелис Адорири – принц Утиса.

Фера – глава Ордена Огня, Великий Мастер, даку.

Фидента – королевство и одноименная крепость-город в земле Амурру (междуречье Му и Малиту).

Фидеса Хоспес – мать Эксилиса Хоспеса.

Фидусия – жена кузнеца Касасама.

Фискелла Этли – королева Лаписа.

Флавус Белуа – король Эбаббара.

Флагрум Краниум – король Бабу.

Фламма – принцесса Ардууса.

Флустра Фортитер (Албенс) – королева Кирума.

Фосса Арундо – принцесса Ардууса.

Хааки – остров в океане Тиамату.

Хабу – город в Галате.

Хал – северное море.

Халибс Гиббер – король Даккиты.

Халку – большой остров в море Хал.

Ханеи – морской, торговый народ.

Хапирру – кочевые племена с севера земли Силлу.

Хаста – данаец, копейщик, вольный охотник.

Хатусс – прежняя столица валов в земле Эдин, одноименный город и крепость в королевстве Этуту.

Хаустус – угодник из Даккиты.

Холодное ущелье – ущелье близ Лаписа.

Хонор – королевство и крепость-город в междуречье Му и Утукагавы.

Храм Последнего Выбора – один из культов Энки сгорающего.

Храм Праха Божественного – один из культов Энки сгорающего.

Храм Света – культ Лучезарного.

Храм Святого Пламени – один из культов Энки сгорающего.

Храм Энки – один из культов Энки сгорающего.

Хургас – горы на юге Эрсета.

Хурсану – горы на северо-востоке Анкиды.

Церритус Ренисус – принц Бэдгалдингира.

Чаккаль – государство чекеров на южном берегу моря Тамту.

Чекеры — морской народ.

Чилдао – даккский город-крепость в горах Сагкал.

Шадаллу – столица чекерского королевства Чаккаль на южном берегу моря Тамту.

Шиару – моряк Моллиса.

Шкиана – город на северном берегу моря Апсу.

Шуманза – столица королевства Вала.

Шупа – мальчишка, парусный мастер.

Шуту – земли южнее Анкиды.

Эбаббар – королевство и одноименный город-крепость, бывшая столица древнего каламского царства.

Эдин – земля севернее Азу.

Эдин-на-зу – пустыня южнее гор Габри.

Эдуку – самая высокая вершина Хурсану.

Экзимиус – (см. Лучезарный).

Эксилис Хоспес – бастард, сын Стробилуса Нимиса, короля Раппу, и Фидесы Хоспес.

Экрон – королевство и одноименный город, образовавшиеся после распада империи Лигурры и на месте нее.

Элену – река в стране Рукву.

Энимал – мастер верховной инквизиции Единого Храма.

Энки – верховное божество.

Эрсетлатари, Эрсет – крайний восток, земля за горами Митуту.

Эсокса Гиббер – принцесса Даккиты.

Эссуту – город на берегу озера Аабба.

Этеллиш – лигурский город.

Этлу – воины великаны.

Эту Этемму – старик вал.

Этуту – северное валское королевство и одноименный полуостров.

Эшмун – ханейский город-крепость на южном берегу моря Тамту.

Эшшу – аккадский город в устье реки Барту.

Content

Сергей Малицкий
Скверна

Пролог Уманни

Часть первая ПРЕДВЕСТИЯ

Глава 1 Эсокса

Глава 2 Моллис

Глава 3 Вермис

Глава 4 Кагал

Глава 5 Бетула

Глава 6 Ути

Глава 7 Истен-Баба

Глава 8 Ашамшу

Глава 9 Море Хал

Глава 10 Ардуус

Часть вторая ВЕСТИ

Глава 11 Баб

Глава 12 Абанаскуппату

Глава 13 Лаурус

Глава 14 Хаустус

Глава 15 Галата

Глава 16 Обстинар

Глава 17 Касасам

Глава 18 Волуптас

Глава 19 Йор

Глава 20 Аббуту

Часть третья ВЕСТНИКИ

Глава 21 Миам

Глава 22 Вискера

Глава 23 Тимор

Глава 24 Эрсетлатари

Глава 25 Ирис

Глава 26 Земля Эдин

Глава 27 Донасдогама

Глава 28 Диафанус

Глава 29 Стор Стормур

Глава 30 Шеннаар

Эпилог Анкида

Глоссарий